Чон Хиран

Похороны К

Copyright © 2023 천희란 (Cheon Hee-rahn)

Originally published by Hyundae Munhak Publishing Co., Ltd.

Russian Translation Copyright © 2025 by EKSMO

Russian edition is published by arrangement with Hyundae Munhak Publishing Co., Ltd. through BC Agency, Seoul.

Перевод с корейского Ксении Мухортовой

Иллюстрация на обложке Светланы Морозовой

Художественное оформление Анастасии Зининой

© Мухортова К., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Комната Носферату

Моя история начинается и заканчивается смертью К. Хотя это совершенно невозможно. Ведь никто не может умереть дважды.

К. умер. Даже когда К. спал, он часто походил на мертвеца. В тот день утром дождь, не кончающийся уже несколько суток, прекратился и сквозь тучи пробивался солнечный свет. А К. был мертв, хотя казалось, что он просто спит. Обычно он заходил в спальню и выходил из нее в одно и то же время. Когда ночью он уходил в комнату, то не покидал ее до утра. Он никогда не читал там книг и тем более не включал свет. Он всегда неторопливо ступал в темноту, снимал одежду и ложился под одеяло. А когда наступало утро, при слабом, проникающем сквозь шторы свете он одевался и покидал спальню. К. не выходил оттуда раньше, чем планировал, даже если я стучала в дверь. Один раз я тихонько приоткрыла ее и увидела, что он спит, словно вампир средь бела дня. Он совсем не шевелился, поэтому, даже понаблюдав за ним какое-то время, я не могла понять, жив он или мертв, пока не проверяла его дыхание у кончика носа.

Около девяти часов утра из комнаты слышался скрип старого деревянного шкафа. Вскоре после этого К. выходил из спальни, потирал заспанное лицо загорелыми руками, испещренными морщинами, и садился за двухместный стол в углу небольшой кухни. На меня К. обычно никогда не обращал внимания, только иногда мог попросить воды или чашку свежесваренного кофе, пока не находил других причин для просьб. Но в целом, пока я находилась там с ним, я должна была считать себя все равно что призраком, иначе было нельзя. Без особого на то принуждения я часто осознавала, что дышу, существую. Чем больше времени мы проводили вместе с К., тем больше казалось, что даже пространство, которое мы делили, старело быстрее, чем я или сам К. И чем больше я привыкала ко всему этому, тем больше я привыкала и к тому, насколько стала сама себе незнакома. Поначалу я задумывалась, возможно ли это? Удивительно, но да. Всякий раз перед тем, как навестить К., я стояла у наглухо закрытых дверей и поправляла одежду, выравнивалась по струнке, будто совершая какой-то ритуал. Когда я входила в этот дом, мне казалось, что я оставляю позади себя свою душу, а может, даже и саму себя. Для меня это было привычное чувство. Конечно, я жила в ожидании того, когда это странное ощущение исчезнет, смутно осознавая, что это произойдет в какой-то неожиданный момент. Однако, когда этот момент все же наступил, оказалось, что я была к этому совершенно не готова.

В то утро, стоило мне только войти в логово К., я тут же столкнулась с незнакомым мне видом. На столе я увидела кружку, к стенкам которой от испарившейся влаги уже присохла темная кофейная гуща. У раковины включенную кофеварку с функцией поддержания тепла, а вот сам кофейник стоял в сухой раковине. Я поставила сумку на стул и посмотрела на наручные часы. К. еще не выходил из спальни. Он нередко пьет кофе или чай перед сном, но никогда не оставляет после себя беспорядок. Наоборот, он был одержим порядком, организацией, очень не любил, а потому и всегда легко злился, если вдруг что-то происходило не по его плану. Ему было непросто вступать в споры с другими, так что не в силах побороть мой сложный характер, если ему что-то сильно не нравилось, он без колебаний решал все вопросы самостоятельно. Какое-то время я просто стояла в тишине, оцепенев, растерявшись, будто я полицейский, впервые попавший на место какого-то страшного преступления. А затем я начала прислушиваться к тишине. Не было слышно ничего, кроме гудения старого холодильника. Это был дом, в котором не чувствовалось признаков жизни. Это были долгие пятнадцать лет. Насколько я знаю, К. никогда не покидал своего темного убежища, ни на одну ночь. Если он и выходил куда-то, то это занимало всего полдня. Он сам себя заключил в эту темницу, надеясь, что это исцелит его, освободит. Я же могла лишь принять это как должное.

Часы показывали уже девять часов, а К. так и не вышел из спальни. Но я, затаив дыхание, сидела на кухне в ожидании того, что вот-вот что-то произойдет. Хотя я могла бы заглянуть в его спальню, как и делала это изредка, врываясь в его пространство. Могла и просто постучать. Тогда я хотя бы поняла, внутри ли он вообще. Если бы у меня спросили, почему я просто не постучалась, я бы не нашлась с ответом, сказав, что мне просто не хватило смелости. На самом же деле, пока я ждала появления К., я хоть и представляла, что его мог кто-то убить, но всячески отрицала эти предположения. Вероятнее всего, я действительно допускала мысль, что он может быть уже мертв. Но надеялась на то, что он не повесился в своей комнате, что это была не передозировка и что не застану его с ножом в руках. Не знаю, насколько уместно говорить это, но для меня было бы даже выгоднее, если бы К. действительно умер в спальне, чем если бы его, к примеру, где-то сбила машина или если бы его убили во время ограбления на улице. Выгодно это было во всех отношениях. Судя по моим словам и мыслям, можно сделать вывод, будто я только и ждала смерти К., но это не так. Я и правда не хотела, чтобы это произошло. Что я получу, если он умрет? Ничего. Совсем.

В конце концов, я просто встала и начала нарочно шуметь. Надеясь, что К. проснется, я небрежно вымыла посуду, опустошила холодильник, начала сортировать мусор, перекладывая банки и пластик из пакета в пакет[1]. Но К. по-прежнему не было видно. Закончив на кухне, я пошла прибираться в ванную. Я натерла все вокруг чистящим средством, смыла его, разбрызгивая воду, вытерла мокрые стены, и все это не закрывая крана. Сложно объяснить, что именно я чувствовала в тот момент. Да мне и самой нелегко было это понять. Будто бы в знак протеста моя душа была где-то вне тела, уже за входной дверью. Я была похожа на марионетку, что висит на нитях кукловода, двигающуюся так, словно должна завершить какую-то часть истории. Такой меня сделал этот дом, это логово. После уборки я пошла в его кабинет. Возможно, все эти действия вели к тому, чтобы в конце концов я все же вошла в спальню К. Как только я зашла в кабинет, мое внимание привлекла книжная полка – она была совершенно пуста. Наступила тишина, короткая и такая тяжелая, затмившая весь тот шум, что издавался до сих пор. Темнота пустой книжной полки, достаточно широкой, чтобы в нее вместилась человеческая голова, притягивала меня к себе с такой силой, которая, казалось, могла обрушить весь дом. Отступить меня заставило воспоминание из моего детства, внезапно всплывшее в памяти.

Мой дедушка умер в конце зимы, когда мне было семь лет. Мои родители были постоянно заняты работой, так что с пяти лет бо`льшую часть времени я проводила у бабушки с дедом. В детский сад мама и папа водили меня по очереди, а после со мной сидела мама одного из детей, что были со мной в одной группе. Они жили в одном доме с моими бабушкой и дедушкой. Родители либо забирали меня уже поздно вечером, либо же отправляли на несколько дней к бабушке. Мне всегда говорили, что я очень вежливый ребенок, отчасти потому, что мои родители никак не хотели поощрять мою детскую ребячливость. Дедушка же очень дорожил мной как единственной внучкой. И это была настолько переполняющая любовь, что я даже не замечала пустоты, которую чувствовала рядом с родителями. На первый взгляд дедушка производил не очень приятное впечатление: смуглая кожа, колкий взгляд, а еще у него был акцент Хамгёндо[2], который ему так и не удалось исправить. Он был строгим отцом для своих детей, но при этом был заботливым мужем, что было просто несравнимо со среднестатистическими мужчинами того поколения. Вспоминая его, я понимаю, что со мной он был настоящим озорником. Ему нравилось катать меня на своем такси, подключать микрофон к проигрывателю и петь вместе и даже готовить для меня начинку для пельменей[3] так, как это делают в Северной Корее. И эта, казалось бы, грубая привязанность, которую дарил мне дедушка, была даже теплее, чем отношения с бабушкой. Я плохо помню момент внезапной разлуки с дедушкой, это произошло из-за кровоизлияния в мозг. Он потерял сознание, и его сразу же доставили в больницу, но там ему отказали в операции, и спустя два дня он умер. Мне не дали возможность побыть с дедушкой в его последние дни. Наверное, именно поэтому я плохо помню все, что связано с его смертью. Родители не отвозили меня к нему в больницу и не разрешали надолго остаться в похоронном бюро. Я даже не уверена, осознавала ли тогда, насколько это печально. После похорон бабушка на какое-то время оставила черно-белое фото дедушки у проигрывателя в гостиной, и я помню, как каждый день поглаживала рамку фото, скучая по деду. Это происходило ровно до того момента, пока мы с бабушкой не почувствовали какую-то необъяснимую леденящую дрожь и не убрали то фото с глаз долой.

Это был солнечный день. Бабушка открывала окна на террасе, сворачивала одеяла и потому даже не заметила, как я вернулась из детского сада. Еще на входе, разуваясь, я ощутила, что атмосфера в доме изменилась. Дверь в главную спальню, которая находилась рядом со входом, была плотно закрыта. Бабушка и дедушка всегда чувствовали себя тесно в закрытых помещениях, так что двери в их доме постоянно были открыты настежь. Даже когда к ним приходили гости, спальня оставалась полуоткрытой. Когда кто-то из родственников ночевал у них и закрывал двери спальни, дедушка с бабушкой всегда приоткрывали их снова. То же самое было и после смерти дедушки. Не снимая сумки с плеч, я направилась прямо к двери спальни и медленно повернула ручку медного цвета. Я уловила запах нагретого солнечным светом воздуха. И тут я встретилась взглядом с дедушкой на той самой портретной фотографии, которая вдруг стала мне такой незнакомой, хотя не прошло и суток с тех пор, как бабушка убрала ее.

На лице деда я увидела гнев, которого мне всегда не хватало. Это было мгновение. Я была так сильно напугана, будто столкнулась со зверем, который собирался меня укусить, и выбежала, захлопнув дверь. Бабушка, услышав грохот, подлетела ко мне и тут же обняла. Мне было страшно, и я просто разрыдалась. И только успокоившись, пока бабушка поглаживала меня по спине, я поняла, что она тоже молча плакала.

Мы даже близко не подходили к спальне, пока вечером за мной не приехал папа и не убрал тот портрет. Дожидаясь отца, я сидела в гостиной, прижавшись спиной к дивану, и смотрела на дверь спальни, будто бы стоя на страже. Бабушка объясняла мне, что мертвецы теряют привязанность к живым людям. Она говорила, что дедушка проявляет заботу таким образом, потому что живые должны жить дальше. Возможно, она всего лишь старалась убедить и себя, и меня в том, что страх, который мы испытываем, это забота деда. Но этот страх не утихал, он только рос с наступлением темноты. Мы не оставляли друг друга, даже когда просто передвигались по дому, словно оберегая. Странно, что мы ощущали это одновременно, но бабушка объясняла все тем, что подобные чувства точно не воля мертвого человека. Живые люди обязаны отпускать тех, кто умер, на нас лежит ответственность пережить страх перед тем, чего не существует в этом мире, чтобы не чувствовать боли и тоски.

Я подошла к спальне К. Что касается его самого… Я не могла с уверенностью сказать, что среди бессчетного количества эмоций, что я пережила за те пятнадцать лет, находясь рядом с ним, не было и намека на привязанность. Но нельзя и утверждать, что тот яростный страх, с которым мне пришлось столкнуться, когда я почувствовала, что К. мертв, был сродни тому, что я испытывала, когда уходил дедушка. Темнота пустой книжной полки, которая в тот миг будто заменяла портрет деда, была куда более жестокой и агрессивной. Этот темный квадрат был похож на К., на то, что творилось внутри него, на то, что я отчаянно пыталась разглядеть, пока была с ним.

Я знала, что нельзя ничего ожидать, но произошло то, чего я никак не могла себе даже представить. Когда я открыла дверь, спальня, которая обычно была погружена во тьму из-за плотных штор, была залита светом. Одна из штор, что закрывала небольшое окно, была широко распахнута. Солнечный свет, что лился из узкого окна, проникал в каждую щель спальни, грозя лишить К. даже тени в его карманах. В комнате размером чуть больше шести квадратных метров были только кровать, достаточно большая для одного человека, небольшой шкаф и старый трехъярусный комод. Мое сердце забилось чаще. К., как обычно, спал, прикрывшись одеялом, аккуратно сложив руки на груди. Свет из окна, залитого дождем, был достаточно ярким, а в воздухе плавали пылинки. Пыль слетала с моих губ, но у носа К. она тихонько оседала. Его выражение лица было таким, будто он одновременно и улыбался, и плакал, злился, но оставался при этом спокоен. Конечно, правильнее было бы сказать, что его лицо не выражало ничего. Всегда естественно румяная кожа теперь выглядела бледной. Может, дело было в солнечном свете, но в глубоких морщинах около его носа не было и тени. И в этот момент я представила его лицо, которое, казалось, уже и забыла, и оно вновь исчезло из моих воспоминаний так же мягко, как и появилось.

Он лежал там, поглощая всевозможные тайны, словно только что найденная реликвия, которая долго хранилась, не тлея. Внезапно я подумала о том, что он, вероятно, чего-то ждал. Я начала размышлять о том, что не могу оставаться там надолго. Потому что нужно было признать – я слишком многого не знала. Чем больше я представляла себе его, наши общие секреты, тем больше понимала, что не могу быть уверена ни в чем. И мысли все еще не покидала та пустая книжная полка.

Вот так и умер К.

О смерти К. я узнала пятнадцать лет назад из новостей по ТВ. Он был писателем. Если быть точнее, то он был шестидесятилетним писателем, который безостановочно писал достаточно выдающиеся произведения на протяжении более тридцати лет. Погиб он в результате пожара внутри контейнера на пустыре в заводи рыбацкой деревни. Хотя огонь распространялся не сильно, но К. узнал о пожаре слишком поздно и по этой причине пострадал. После того как пожар был потушен, его тело, обгоревшее до неузнаваемости, было обнаружено внутри контейнера. Дверь была заперта изнутри, и были заметны следы того, что поджог был устроен намеренно. Рядом с контейнером был найден арендованный на его имя автомобиль, и единственное, что К. оставил внутри, были пачка рукописей, завещание и стакан с недопитым кофе. Судя по показаниям жены и дочери К. о его психологическом состоянии и передвижениях за последнее время, не оставалось никаких сомнений в том, что это было тщательно спланированное самоубийство пожилого писателя. При обычных обстоятельствах я бы не обратила внимания на эту новость, но мое внимание привлек показанный по ТВ фрагмент интервью с К., снятый еще при жизни. Я листала старый журнал мод, а потом, услышав знакомый смех, подняла глаза и сразу узнала его. Во мне не было ни капли сомнений. Даже когда К. смотрел в сторону интервьюера за кадром, он не мог скрыть беспокойства, ему будто было некомфортно под прицелом камеры. Я мгновенно схватила пульт и сделала громче.

– Я родился в семье со средним достатком, писал романы, не испытывая особых трудностей, и было время, когда моя жизнь казалась мне нескончаемо унылой. Но теперь, в зрелом возрасте, я понимаю, что мне повезло, ведь благодаря своим романам я смог мечтать о лучшей жизни.

Ведущий завершил программу речью о том, что роман, написанный К., был создан им с целью обрести бо`льшую значимость и сделал его обычную жизнь более сияющей. Я немедленно направилась в свою комнату, включила компьютер и начала искать информацию о К. Мужчина, которого я встретила, когда решила совершить путешествие к морю в одиночку три месяца назад, – это определенно был К.

В будние дни по утрам в поездах обычно немноголюдно. Вагон, в котором я ехала, был практически пуст: включая меня, в нем было всего четверо пассажиров, и все мы сидели далеко друг от друга. В это путешествие я отправилась, решив отдохнуть от постоянной заботы о больной матери. Я сидела в наушниках, прислонившись головой к окну и равнодушно наблюдая за пейзажем. Для меня это было время, когда я абсолютно ни в чем не находила вдохновения, что бы я ни делала. Мне было двадцать девять лет, я нигде не работала и тратила время впустую. Я специализировалась на визуальном дизайне и после окончания университета устроилась на работу, но не смогла продержаться и года, так что мне приходилось часто переходить с места на место. Отказавшись от идеи открыть магазин по продаже одежды, я начала работать фрилансером неполный рабочий день, но и это желание не приносило удовлетворения. По правде говоря, в то время моя жизнь была похожа на путешествие без билета, мне ничего не хотелось делать. К тому моменту я заработала не так уж много денег, жила с родителями и, опираясь на их помощь, не могла избавиться от постоянного безделья.

Мне нужен был предлог для того, чтобы стать независимой, будучи взрослым человеком, и отказаться от финансовой поддержки родителей. Отцу было сложно терпеть меня и мое поведение, так что у нас случился серьезный конфликт. Он понял, что я всегда искала повод не работать, и каждый раз он критиковал мою леность, которая, по его словам, была за пределами моих возможностей. Примерно в то же время у моей матери началась депрессия на фоне менопаузы. Неконтролируемый нервный срыв, большой конфликт в семье, я была единственной дочерью… И я променяла свою свободу на то, чтобы поддержать мать, ее боль на фоне сложного психологического состояния. Я неудачно выразилась, сказав, что отправилась в путешествие, устав заботиться о матери. Ведь я была тем человеком, которого раздражала защита собственной свободы.

К. появился в вагоне спустя несколько остановок после отправления поезда. Он был опрятно одет, на нем был тренчкот, который выглядел довольно дорого. Хотя по мере движения поезда количество пассажиров постепенно увеличивалось, свободных мест все еще оставалось много. К., глядя на их номера, которые были указаны у окон, подошел ко мне и, посмотрев на номер кресла, где я сидела, остановил взгляд на мне. Я быстро сняла наушники и сунула руку в карман, чтобы проверить билет.

– Нет, нет. Мое место вон там. – К. указал на место у окна, что было напротив, и сел у прохода, поправляя плащ.

Мне показалось, что он отсел в сторону, чтобы мне было удобнее. Для меня, как для девушки немного за двадцать, было удивительным видеть мужчину средних лет таким вежливым, это была редкость[4]. Я взглянула на незнакомца краем глаза, забыв надеть наушники, пока он какое-то время осматривал поезд. Как я узнала позже, он выглядел старше своих лет, но, как бы это ни было странно, его зарумянившееся лицо имело задорную живость, которую чаще можно было заметить у молодых ребят.

– Как давно я не путешествовал на поезде.

Я удивилась разговору К. с самим собой и повернула голову в его сторону. Обычно люди в возрасте, которые говорят что-то вслух, не говорят это просто так. Они готовы говорить с каждым, кто проявит хотя бы малейший интерес. Я почувствовала на себе его взгляд и попыталась было снова надеть наушники, но он был быстрее.

– Вы студентка?

Я не ответила, но и игнорировать его не могла, поэтому лишь смущенно кивнула. Поезд качнуло из стороны в сторону.

– Поезда – это действительно весело. Ведь он двигается исключительно по рельсам, не имея возможности выйти за их пределы ни на дюйм. Но в этом и есть все очарование.

Его мягкий тон и четкое произношение впечатляли. Возможно, почувствовав мою неловкость, написанную на лице, он быстро замолчал и посмотрел в окно. После этого внезапного молчания, мне казалось, будет невежливым вновь надеть наушники. Не снижая скорости, поезд проехал еще одну станцию без остановки. Цветущие ветви деревьев и сама платформа быстро пронеслись перед моим взором. Я заметила, как станционный смотритель, стоящий у пустой платформы, бросил окурок в сторону путей. Трава вдоль железной дороги была пожелтевшей и жухлой. Я чувствовала, что К. будто следит за мной, и поэтому старалась не смотреть на него.

– Извините, не могли бы вы одолжить мне телефон? Я очень спешил, поэтому оставил свой дома. Мне нужно кое-куда позвонить…

– Секунду.

Прежде чем он закончил говорить, я уже полезла в сумку и достала смартфон. Он тут же набрал на нем какой-то номер и поднес к уху. Похоже, собеседник не торопился брать трубку. Возвращая мне телефон, К. сказал, что, если вдруг кто-то будет перезванивать, я могу не отвечать на звонок. Я едва слышно ответила и положила телефон в карман. Мы обменялись несколькими неловкими взглядами. А за окном по мере того, как солнце поднималось все выше, вид приближающейся весны становился все ярче. К. казался мне мудрым мужчиной, он выглядел немного одиноким, но в то же время и не был грустен. Однако же это не значит, что он как-то отличался от других мужчин средних лет, которых я часто видела. Я вышла из поезда раньше, чем К., и пошла к кассе в противоположную от поезда сторону. Солнце пусть и пригревало, но воздух оставался холодным и сухим. Пассажиры, покидавшие поезд, поправляли воротники и расходились в разные стороны быстрым шагом.

О смерти К. я узнала в начале лета. Это был тот день, когда я уже совершенно забыла о нем. Когда мне перезвонил тот человек, с которым К. пытался связаться с моего телефона, лето уже было в полном разгаре.

Как бы аккуратно ни лежал труп, он все равно остается трупом. Я обняла дрожащие плечи и направилась обратно в кабинет. В прохладе, в которую была погружена комната, я начала искать что-нибудь, что могло бы послужить разгадкой, и вскоре поняла, почему темная книжная полка заставила меня отступиться. Ее черная пасть намекала на смерть К. И в этой глубокой темноте книжной полки лежал старый бумажный конверт.

Не то чтобы я не представляла себе наше расставание. И не сказать, что я не думала о том, как к К. придет старость. Я задумывалась как раз о том, что, когда настанет момент нашей с ним разлуки, причиной ее, скорее всего, будет именно смерть. Но все же у меня всегда было обнадеживающее предчувствие, что он отпустит меня перед смертью или я просто смогу уйти от него. По крайней мере, я тешила себя надеждой об этом. Но такая внезапная смерть не была в списке моих надежд. Было ли это из-за того, что К. всегда все тщательно планировал? Возможно, я не хотела сталкиваться с подобной дилеммой и поэтому не признавала происходящего. Но нет, смерть К. явно была им спланирована. Это я поняла, глядя на то, что он оставил на пустующей полке.

Запечатанный конверт был пожелтевшим, потертым по краям как старая бумага, и имел какой-то зловещий запах. Когда я открыла его, обнаружила внутри номер телефона, написанный толстой ручкой, но почувствовала, что записан он был в большой задумчивости. Больше внутри ничего не было. Номер был на плотной белой бумаге, и, казалось, от нее исходил такой же запах, как от К.

– Тебе не о чем беспокоиться. Если вдруг что-то произойдет, ты непременно узнаешь, как поступить.

Я вспомнила, что порой бывало так, что К. говорил о чем-то, будто для него не существовало будущего, которое он не мог бы себе представить. И наконец я поняла, что значили его слова.

Код города, указанный в номере, был мне незнаком. Я находилась в растерянности, не знала, стоит ли мне звонить по нему и как затем объяснить то, что произошло. Не знала, кого мне искать и должна ли я раскрывать свою личность или личность К. Прежде всего сомнений добавляло то, что предыдущий владелец ни разу так и не открыл этот конверт, хотя он казался довольно старым, а значит, и не пытался позвонить по этому номеру. Если я решусь позвонить, но мне так и не ответят, то гарантии К. растворятся в воздухе, а это означает, что я не смогу сдержать обещание, данное мной К. Это очень усложняло ситуацию. За пределами нашего дома К. и так больше не существовало, и я была обязана хранить в тайне то, что он жив. Даже если меня никто не заставлял это делать. Просто моя жизнь после встречи с К. вынуждала к этому обязательству.

Держа записку в руке, я откинулась на спинку кожаного офисного кресла К. в кабинете. И только тогда я почувствовала тепло света, струящегося через матовое стекло окна. Пока я смотрела на номер телефона, в тишине я напрягала слух, как будто бы пытаясь услышать, как К. встает с постели в своей комнате, но все, что я слышала, – лишь свое медленно успокаивающееся дыхание.

Дрожащими руками я достала из кармана телефон и начала искать код города, указанный в записке. Это был город L, до которого нужно добираться более трех часов на машине. Затем я полностью ввела номер телефона в поисковик, но никакой полезной информации не обнаружила. Я искала и по коду, и по последним четырем цифрам номера, объединив в запрос слова «похоронное бюро» и «гробовщик», но все было напрасно.

Оставалось просто набрать номер. Я услышала гудки, это был обнадеживающий знак. Приподнявшись было с кресла, я вновь присела, а потом окончательно решилась встать и начала ходить по кабинету, окруженному книжными полками. Я думала о том, с чего мне стоит начать разговор, когда человек на том конце телефона ответит на звонок.

– Вы довольно поздно.

Мужчина, поднявший трубку, заговорил первым. Его голос был тонким, высоким и звучал как-то саркастично. Этот человек казался таким беззаботным, будто уже все знал, но все же я задавалась вопросом, действительно ли он догадывается, по какой причине я звоню?

– Я скоро буду.

– Не…

Но он быстро положил трубку, что было очень эгоистично. Откуда он знает, где я нахожусь? Что он собирается делать, когда приедет? Я сразу же стала перезванивать ему, но он больше не отвечал. Сколько бы раз я ни пыталась дозвониться, исход был один.

Я не сразу догадалась, что человек, которого я встретила в поезде, и тот, кто потом внезапно позвонил мне, – один и тот же человек. Тогда я думала, что звонивший мужчина просто ошибся номером в поисках кого-то другого.

– Вы ошиблись номером.

– Погодите. Пару месяцев назад у вас одалживали телефон, чтобы позвонить. Помните?

Какое-то время я просто молчала не в состоянии дать ответ из-за несоответствия информации, которая имелась у меня. Если бы я не узнала о смерти К. ранее, то, вероятнее всего, я бы просто повесила трубку от разочарования. Но я знала о его смерти, уже знала, кто он такой, хотя он и не представился должным образом. Телефонный звонок от умершего человека… В этом было нечто зловещее. Однако меня какое-то время одолевали сомнения, ведь после смерти К. с моей стороны было слишком наивно думать, что мужчина, которого я тогда встретила, и звонивший мне – один человек.

– Вы случайно не писатель К.?

В ответ он молчал. Вскоре послышался тихий смех, мужчина как будто нарочно убрал телефон, чтобы его не было слышно, а затем он разразился громким кашлем.

– Прошу прощения. У меня к вам есть просьба.

– Вы ведь писатель К.?

– Как вы смотрите на то, чтобы встретиться и поговорить?..

Я, сама не понимая того, как это произошло, записала адрес, который он мне продиктовал. Я допускала мысль о том, что это могла быть чья-то злая шутка или кто-то просто ошибся номером. Но даже если это было так, я была готова обмануться. Возможно, это звучит безумно, но ощущение, когда тебя зовет тот, кто, казалось бы, уже мертв, – это нечто ошеломляющее. Может, безделие, которое так затянулось, сыграло свою роль, не знаю. На самом деле я вообще не могу объяснить это. Но уверена я только в одном – К. знал, что мое любопытство будет выше настороженности, учитывая положение дел.

Я не была человеком, совершившим какой-то страшный проступок, но, как и у всех, у меня был секрет, который я хранила. Однако, как и большинство всех секретов, он мог быть разгадан в любой момент. Нет такой тайны, которую невозможно было бы раскрыть ни при каких обстоятельствах. Для начала нужно учитывать, что все, что делается ради сохранения какой бы то ни было тайны, само по себе дается большой ценой, что довольно опасно. Тайна не является ложью, но для ее защиты требуется ложное алиби. Как только все тайное становится явным, правда ослепляет. Табу, о котором следует молчать, задевает свободу, о которой можно говорить, и так люди попадают в ловушку секрета. Я познала истинную природу безысходной тайны только после того, как исчез единственный заговорщик, причастный к ней.

Неизвестный мужчина сообщил мне, что найдет меня сам, но я понятия не имела, когда он приедет. В доме не стояло трупного запаха, но то, что я находилась в одном помещении с мертвым человеком, делало это привычное пространство невыносимым. Я открыла все окна, какие только могла. Когда я добралась до небольшого окна в спальне, где находился К., первое, на что я обратила внимание, была черная пыль, скопившаяся на оконной раме. Двустворчатое раздвижное окно открылось почему-то всего на десять сантиметров, не больше. Когда я попыталась раздвинуть створки шире, у меня лишь защемило локти – было неудобно вытягивать руки. Стена соседнего дома из красного кирпича заполняла весь вид, открывающийся из узкой оконной рамы. Цемент между кирпичной кладкой уже давно почернел. Равномерно сложенные блоки, казалось, слегка перемещались, смешиваясь с формами пятен, появившихся от воды и масла, стекавших с крыши. Эти формы имели неясные очертания, выглядели неприятно, но от них сложно было отвести взгляд. Мне казалось, что, если я продолжу сосредотачивать на них все внимание, что-то вот-вот вырвется из этих невнятных форм и набросится на меня, накрыв с головой.

Я часто задумывалась о том, что спальня К. была создана для того, чтобы вселять уверенность в том, что никто и ничто не сможет туда вторгнуться, никому не удастся разглядеть его истинную суть. Потому что я тоже не могла знать правду о его смерти. Он был человеком, который однажды уже «умер». Не потому ли я вспомнила судьбу Джульетты, которая от безысходности приняла яд и уснула, словно мертвая? Когда я выходила из комнаты, мне казалось, что взгляд К. направлен прямо на меня. Мне даже чудилось, что я слышу, как он открывает глаза. И даже когда я убедилась, что его глаза закрыты, я выбежала из комнаты, плененная тем ощущением, что за мной наблюдают, наблюдают за каждым моим движением, несмотря на опущенные веки.

Сидя за маленьким обеденным столом, рассчитанным на двоих, я всегда чувствовала, что лицо К. находилось слишком близко к моему. Обычно выражение его лица напоминало главных героев фильмов в стиле нуар, которые предлагают стать соучастниками преступления. Ситуации прибавлял драматичности яркий свет от вывесок в развлекательном районе позади, напоминающий калейдоскоп. К. был странным человеком, одновременно старым и будто бы все равно молодым, мертвым и все еще живым. Однако, когда он открыл мне дверь, я с каким-то удивительным облегчением осознала, что человек, которого я встретила в поезде, все же был К., о смерти которого я не так давно узнала. Сложно выразить, что я тогда испытала. Я была невероятно взволнованна. Можно даже сказать, что моя монотонная повседневность, от которой я старалась сбежать, превращалась в кино. И словно какое-то разрушительное чувство, жажда приключений, которая томилась во мне, вспыхнула. Разумеется, внешний вид и поведение К. тоже сыграли свою роль. Его стильная одежда и интеллигентный юмор не соответствовали тому тесному и сырому помещению, в котором он жил. В поезде он показался мне вежливым взрослым человеком, ничем не отличающимся от других мужчин его возраста, но загадочное пространство и его имидж в целом заставляли меня ощущать некую таинственность, с которой прежде я никогда не сталкивалась при встречах с другими людьми.

– Разве это не будет считаться справедливой сделкой, если мы украдем жизни друг друга?

К. сказал, что все, что ему требуется от меня, – мое имя и лицо. Он сказал, что подарит мне новую, совершенно другую жизнь. Сказал, что все почести и экономическая выгода от этого также будут принадлежать мне. Сказал, что я буду вольна уйти в любой момент, если то, что он пообещал мне, не будет исполнено, что я вольна жить своей жизнью, если буду довольна тем, что он мне даст, что вольна буду уйти, если мне все наскучит.

Но, несмотря на то что я была опьянена атмосферой, которую создавал К., и окружающей его аурой, я не подходила на место человека, который мог бы сыграть необходимую ему роль. Причина, по которой предложение К. привлекло меня, хотя у любого другого вызвало бы лишь насмешки, заключалась не в том, как мы могли быть связаны между собой, а в том, что он предложил мне деньги. В то время это была действительно большая сумма, которой у меня никогда не было.

– Когда ты покинешь это место, нашей сделке придет конец. – Он сообщил, что, если я считаю, что он пытается меня обмануть, я могу просто взять деньги и уйти. – Но даже если ты просто уйдешь, то мне хотелось бы, чтобы ты сохранила всё в секрете. Я не способен тебя удержать. Но, как я и сказал, сделке конец, как только ты покинешь это место.

То, что меня зацепило, – деньги. Я хотела быть свободной, ничего при этом не делая, продолжая жить бесцельной жизнью. Если бы К. не отвернулся от меня с серьезным лицом, сказав, что даст мне время на раздумья, а просто продолжал следить взглядом, словно я его добыча, я бы все равно не отказалась от такого предложения.

Все прошедшие пятнадцать лет он и правда давал мне полную свободу выбора. Первые пять лет мне выплачивалась определенная сумма, помимо того дохода, который К. сам получал, «продвигая» меня, а после он делился со мной его частью. То, что он получал, ненамного превышало траты на обеспечение нас едой, одеждой и крышей над головой. Но удивительно то, что, пытаясь жить в тех условиях, которые он мне предоставил, я начала мечтать о лучшей жизни, раздумывая над его предложением.

– Мы должны дать нашей новой жизни имя, ведь мы оба не знаем, когда нам захочется сбежать от нее.

Я сказала, что приму предложение К., когда он протянул мне рукопись романа, которая была отобрана для конкурса в номинации «Лучший дебют».

Чжон Хичжон.

Это было имя, которое он выбрал для меня. Ощущения были странные. Тот факт, что хотя я и не имела желания жить активной социальной жизнью, я верила, что сила выбора, которую он мне и предоставил, подарит мне свободу. Но на самом деле выбор всегда делала я сама. Я сама решилась на эту сделку с ним, я решила жить той жизнью, которую он мне дал. И в какой-то момент я начала желать этой жизни, начала осознавать, как брать на себя ответственность за подобные желания. Но при всем при этом меня все больше одолевало чувство, что меня обманули. Можно ли смело сказать, что выбор, ограниченный определенными условиями, дает какую-либо свободу? Я даже не думала, что К. обманул меня. Я обманулась сама. Концепция такой свободы не имела для меня никакого смысла. На ум мне постоянно приходил вопрос, на который не было ответа: может ли такое обширное, даже экстравагантное понятие свободы вообще существовать? Я не знала этого. Даже если К. и дал мне свободу покинуть его в любой момент, эта свобода была подарена не только мне. К. также имел право предать меня. И я считала, что кто-то третий, нечто, кем бы или чем бы оно ни было, может разрушить нашу с К. сделку в любой миг. Это нельзя было просто назвать смертью. И это нечто, что могло без каких-либо на то ограничений управлять нашей с ним жизнью, возможно, и есть судьба. Истинное имя этой судьбы – свобода. Но ей не владела ни я, ни К.

Не зная, когда конкретно приедет и приедет ли вообще мужчина, ответивший на звонок, я не могла ни есть, ни пить. Солнечные лучи, бьющие в окно на кухне, будто бы боролись с темнотой дома, вырисовывая на обеденном столе четкую линию света. Я как зачарованная наблюдала за тем, как меняется наклон этой линии. Вместе с заходом солнца темнота дома смешивалась со светом улицы, и стол постепенно начинали заслонять тени от предметов, стоявших на нем. На улицах, что прилегали к развлекательному району, постепенно становилось шумно. Эта суматоха была похожа на сбитый плотно ком, так что она почти не привлекала моего внимания. Пару раз я поразилась тому, насколько громкие звуки издает мой голодный желудок, только и всего. И когда я уже практически обессилела от напряжения из-за всей сложившейся ситуации, я услышала звонкий стук в дверь, который привел меня в чувство.

– Это я, тот человек, которому вы звонили.

Я быстро подбежала к двери. Стоило мне только приоткрыть ее, как внутрь влетел крупный мужчина в рубашке с коротким рукавом, поверх которой был надет красный жилет.

– Вы мне звонили?

Но он шел напролом, даже не услышав моего ответа. Мужчина пробежался глазами по стене в поисках выключателя у прохода в узкий коридор, а затем указал на него, вздернув подбородок. Даже когда я начала протягивать руку к выключателю, я не могла оторвать взгляд от большой черной сумки, которую мужчина крепко держал обеими руками. Резко включившиеся флуоресцентные лампы быстро осветили все вокруг.

– Так, ну и где он?

Я развернулась и пошла в сторону комнаты, где находился К., а мужчина разулся и последовал за мной, не говоря ни слова. Дверь я открыла, но заглянуть внутрь не смогла. Протянув руку, я пыталась нащупать выключатель. Но мужчина прошел мимо меня, без малейшего колебания сразу заходя в комнату еще до того, как я успела включить свет, и сделал это первым. Лампы, которые долгое время не включались, начали мерцать сразу после включения и только после пришли в норму, освещая комнату. Я услышала из комнаты тяжелый вздох.

– Вы пока можете прогуляться. Я обо всем позабочусь.

Я никак не могла понять происходящего, не находила этому никакого объяснения и не знала, какое это окажет влияние на меня. Но я задумалась о том, что должна как-то объяснить мужчине, личность которого не могла опознать, почему я настолько растерянна.

– Я и сама не могу понять, что же произошло… – Остановившись в дверях, я заговорила с мужчиной, пока он стоял спиной ко мне. В комнате и без того было не так уж светло, но и гость загораживал собой весь свет, поэтому я не могла видеть лицо К.

– Думаю, вы можете вернуться сюда к утру.

– Ну… А что вы планируете делать? И могу ли я как-то связаться с вами снова? Я уже пыталась перезванивать…

Мужчина, склонившийся у кровати, услышал мой вопрос, слегка повернулся и посмотрел прямо на меня.

– Я не знаю ни вас, ни этого человека. Я лишь когда-то пообещал, что, если мне позвонят на тот номер, я буду обязан прийти и убрать тело, вот и все. Никаких вопросов задавать вам я не собираюсь.

У меня вдруг резко закружилась голова. То, что он не будет задавать вопросов, относилось не только к нему, это также означало и то, что я не должна ни о чем спрашивать. Все то, что обещал мне К., все то, что он мне дал за эти пятнадцать лет вместе. Никто не будет интересоваться ни моей «второй» жизнью, ни моей реальной жизнью, никто даже не будет пытаться представить себе ничего, что касается моей жизни. Это означало, что отныне мне придется решать самой – как я буду жить без К. С самого начала я верила в то, что смогу уйти, отказавшись от этой жизни, в любой момент, потому что это не было тем, чего мне действительно хотелось, но я и не могла спрашивать К. о том, какое будущее меня ждет. Возможно, эта тема никак меня не беспокоила лишь потому что К. всегда был здоров и крепок вдобавок к тому, что он был амбициозен. А может и потому, что чувствовала, что все то, что получила от К., – моя личная заслуга. Внезапно я вспомнила о «честной сделке», про которую мне рассказывал К. в день нашей первой встречи. Мы украли жизни друг друга, но в отличие от него я совершенно не понимала, что мне делать с этой украденной жизнью, как ее использовать. Я согласилась на эту сделку, не зная о том, чего мне будет это стоить.

Я ушла из дома К., оставив пришедшего мужчину одного. Звук шагов, раздающийся эхом по старой темной лестнице, преследовал меня. Когда я вышла из узкого переулка, я оказалась в самом центре шумного района. У входа в каждое из зданий висели колонки, из которых гремела музыка, смешиваясь в единый шум. Кричали люди, которые были уже изрядно выпившими. Но молодежи было не так уж много, поэтому улица не казалась оживленной. К. тешил себя надеждой о том, что это место грубое и утомительное, так что тут его никто не узнает, и эти ожидания не подвели его.

Перейдя дорогу, я направилась к припаркованной машине, села в нее и отправилась домой. Стоило мне проехать всего лишь два квартала, как я обратила внимание на то, что пейзажи за окном полностью изменились с тех пор, как я впервые приехала в этот город для встречи с К. Сейчас здесь очень много многоквартирных домов и торговых центров, но в то время тут были пустыри, которые заполняли лишь заброшенные здания с торчащими из них стальными каркасами черного цвета. У обочины стояло множество разных автомобилей, покрытых пылью, и в этом беспорядке автобусы высаживали и принимали пассажиров. Трудно было предположить, куда могут направляться все те люди, что выходили у этого места. А свет, исходящий от временных построек, лишь подчеркивал темноту улицы вместо того, чтобы освещать ее ночью. В тот миг я поймала свой взгляд в отражении стекла, он выражал смесь волнения и ожидания. Ведь тогда я не имела никакого представления о том, что эта дорога будет значить для моего будущего.

К концу этого пути я стала автором романа, который написал сам К., обрела статус и смогла заработать. Я боялась возвращаться к той жизни, которую променяла на смерть К. Теперь же по обеим сторонам дороги мне в глаза бросались здания жилых комплексов и торговых центров, настолько высокие, что, казалось, они вот-вот могут рухнуть. Я посмотрела на указатель, но все равно не понимала, в каком направлении мне двигаться, я знала лишь привычный для себя путь. Пока я жала на педаль газа, я начала чувствовать, что ноги ослабевают, поэтому подумала о том, что мне стоит остановиться. И только в тот момент осознала, что не проронила ни единой слезинки с того момента, как К. умер. Даже когда я задумывалась об этом, я не плакала, а продолжала вести машину вперед.

Находящийся под влиянием

Смерть разрушает жизнь. Не в том смысле, что навсегда обрывается чья-то жизнедеятельность, а в том, что смерть будто бы конфискует у всех людей, так или иначе связанных с прерванной жизнью, всю суть живого. Большинство представляют себя стоящими на судилище в аду, а я иногда начинаю размышлять о том, насколько идеальным может быть настоящий ад. Жизнь, в которой определенно можно спастись, имея в качестве опоры лишь веру в то, что не существует сострадания, сроков исковой давности, в которой не нужно никому доказывать, что ты ни в чем не виноват, когда жизнь и есть само доказательство, когда существует закон, способный наказать даже душу человека, точно имеет место быть. За всю свою жизнь я ни разу не задумалась о том, что отец должен отправиться в ад. Но в тот день все мысли были лишь о нем.

Незадолго до начала осеннего семестра я обнаружила плотный конверт с документами, который лежал прямо у двери профессорской лаборатории. Мои руки были и без того забиты корреспонденцией, которую я несла из офиса нашего факультета. Мне было сложно даже достать ключи из сумки, что уж говорить о лежащем на полу конверте. Я попробовала взять всю почту в одну руку, но сумка была слишком тяжелой, так что мне казалось, что удержать баланс будет нелегко. Если бы я попыталась прислониться к стене, опершись на нее коленом, все конверты бы просто повалились в разные стороны, так что я решила сначала отложить все, что держала в руках. Я уже начинала жалеть о том, что отказалась от помощи ассистента, чувствуя себя жалкой, когда представляла, как выгляжу со стороны в этой суматохе у профессорского кабинета, на табличке которого было написано мое имя. Достав ключи из сумки, я открыла дверь. Воздух внутри был спертым, влажным и достаточно тяжелым. Кабинет и так находился на нижнем этаже, но из-за близлежащего здания, которое находилось менее чем в десяти метрах, света в помещении было очень мало. Положив сумку на диван, я открыла окно. Влажность была относительно высокой, но в комнату стал проникать прохладный воздух, и я почувствовала, как испарина начала исчезать с лица. Я обернулась, прислонилась спиной к подоконнику и наконец перевела дыхание. Осматривая старый диван и большие книжные шкафы, которые по большей степени все еще пустовали, я бросила взгляд на коридор, залитый светом, он будто бы образовывал четкую границу с кабинетом, и тогда я внезапно ощутила, что попала в какое-то очень изолированное пространство. Пусть это место и не казалось мне совершенно чужим, я понимала, что мне предстоит пройти долгий путь, прежде чем я смогу окончательно к нему привыкнуть. Затем я снова обратила внимание на большой конверт, лежащий на полу в коридоре.

Студенты часто могли оставлять у двери личные записки или свои домашние задания, выполненные с опозданием, но это был первый раз, когда кто-то оставил там почтовый конверт. Большими шагами я направилась к коридору и подняла конверт.

«Учителю Кан Чжэин»

На конверте не было указано ни имени, ни адреса отправителя, но данных получателя или информации, что конверт должен быть доставлен в лабораторию, также не было. Я взяла конверт под руку и забрала с пола всю остальную почту, что отложила ранее, а затем посмотрела на табличку с именем. Профессор Кан Чжэин – это определенно было то, что я видела, но за исключением каких-то официальных документов или уведомлений, это имя использовалось редко. Все мои коллеги-преподаватели и студенты звали меня иначе. Я выбрала для себя имя Сон Сынми, и вся моя жизнь крутилась именно вокруг него, все, кто общался со мной, звали меня Сынми. Не то чтобы я ненавидела имя Чжэин, меня просто смущало и вызывало недоумение, что именно оно написано на конверте, содержание которого оставалось загадкой. Я положила всю почту, кроме странного конверта, на подлокотник дивана и села рядом. Поскольку на конверте не был написан адрес, я подумала, что кто-то воспользовался услугами курьера или принес конверт к двери лично. Даже если этот человек не знал, что во время каникул я находилась в США, участвуя в резидентской программе, курьер, доставлявший почту, должен был мне позвонить или хотя бы отправить сообщение. Но никаких уведомлений я не получала. Без малейших колебаний я вскрыла конверт.

Когда Чжэин появилась на свет, вся моя любовь была отдана лишь ей. Прежде чем она научилась говорить, я часто шептал ей на ухо о своей любви. А когда она начала понимать смысл слов, я стал подходить к ее изголовью каждый раз, стоило ей только заснуть, и говорил, что люблю. Мне не хотелось, чтобы Чжэин жила под чьим-то влиянием. Я радовался, когда она отрекалась от меня, в чем-то упрекала, даже когда заявила, что будет жить так, как ей заблагорассудится. Потому что верил, что могу дать ей свободу хотя бы таким образом. Пусть это и было искаженной родительской жадностью, я лишь изо всех сил старался любить ее по-своему.

Как только я достала из конверта достаточно толстую стопку бумаги формата А4 и прочитала текст на первой странице, у меня задрожали руки. Сейчас у меня не было никаких оснований для того, чтобы быть уверенной в том, что этот текст обо мне, а человек, написавший его, – мой отец. А даже если и так, то какова цель появления этого конверта спустя пятнадцать лет? Первая мысль, которая у меня возникла, была о том, что меня кто-то преследует. Я положила стопку из конверта на стол и пристально всмотрелась в нее. Где-то в глубине души я начала чувствовать небывалую злость.

«Ты сама придумала свое имя?»

«Твое настоящее имя больше подходит для писателя».

«Твой отец наверняка будет расстроен, если узнает, что ты сменила даже фамилию».

Когда люди, которые точно не помнили моего настоящего имени, говорили такие вещи, я часто не могла понять, шутят они или говорят об этом серьезно. Я отвечала, что мой отец не из тех, кого беспокоят подобного рода вопросы, либо просто молча уходила. Поначалу это все казалось мне вмешательством в личную жизнь, но позже, поняв, что это ровным счетом ничего не значит, я смогла без особого на то сопротивления отшучиваться, слыша подобные вопросы. Большинство людей, которых интересовали эти вещи, были теми, кто знал моего отца гораздо лучше, чем я сама. Это были люди в возрасте. Когда они хотели пообщаться с молодой писательницей, ничего толком не зная ни о ней, ни и о том, что она вообще пишет, тот факт, что я дочь своего отца, служил неплохим предлогом.

Писатели моего возраста никогда не упоминали при мне о писателе К., даже если знали, что он мой отец. Время от времени до меня долетали различные сплетни, но, находясь среди творческих людей, я не придавала большого значения таким вещам. На первый взгляд может показаться, что писатели делятся на самовлюбленных безумцев и благородных гениев, но я с юных лет знала, что многие из них ничем не отличаются от других людей, не имеющих к писательству никакого отношения. Скорее даже наоборот, они говорили больше обычного и больше обычного стремились к успеху. Оговорки в речи были для них привычным явлением, но они творчески принижали чужие достижения, что выставляло их не в самом лучшем свете. Это все, конечно, может быть преувеличением из-за моей предвзятости. Но было ясно, что эта часть общества не так уж отличается от всех остальных. Узнала я об этом тогда, когда задумалась о жизни отца.

Так или иначе, у меня не было возможности избежать того, что люди осознавали, что я отказалась от имени отца, пыталась уйти от участи всегда быть чьей-то дочерью по имени Кан Чжэин в угоду тех, кто гордится тем, что будто бы знает, что творится в душе у других. Именно поэтому я считала, что имя Сон Сынми сможет стать своеобразным посланием, чтобы люди понимали, что не стоит произносить при мне имя отца. Не могу сказать, что это не возымело ожидаемого мной эффекта. Роль играло и развитие моей карьеры как писателя, и то, что молодые писатели постепенно переставали читать книги моего отца. Но порой мне сложно было повлиять на то, чтобы отцовское имя не бросало тень на мою жизнь. Я отказалась от унаследованной фамилии отца, выбрала себе новое имя, чтобы создать мир, который не был бы разрушен чужими достижениями, но это все не помогло, так как имя отца, наоборот, чаще всплывало на поверхность. Окружающие знали, от чего конкретно я хотела сбежать, поэтому говорили со мной с осторожностью, делая вид, что не понимают, чего я хочу. Например, всех интересовало, почему я отказалась от написания статьи, посвященной десятилетней годовщине смерти отца.

– Все кругом только об этом и говорят, что ты отказалась писать. Я, конечно, понимаю, что тебе хочется независимости, чтобы никто не думал, что это влияние твоего отца, но стала бы ты вообще писателем, если бы не он?

Женщина, которая решила упрекнуть меня в этом, говоря с особой снисходительностью, проделала путь до самой Америки и была всего на восемь лет старше меня. Но что такой человек вообще мог сказать мне, даже если не знал моего отца? В тот момент мне хотелось выплеснуть ей в лицо то вино, что было в пластиковом стаканчике у меня в руках. Однако пока я колебалась, зная, что не смогу сделать этого, она легонько похлопала меня по плечу и, демонстрируя остальным беглый английский, смешалась в толпе собравшихся на крыше писателей всех национальностей. Всякий раз, когда я ловила на себе ее взгляд, пока она общалась с другими авторами, у меня возникало неприятное ощущение, что она может рассказывать им какие-то нелепые истории обо мне и моем отце. И я никак не могла смириться с тем, что ничего не могу с этим сделать.

– Твой отец действительно был известным писателем? Другая девушка, что пришла вместе с тобой, сказала, что тебе не особо нравится, когда об этом упоминают. Она действительно сплетничала о тебе. Наверняка она воспользуется тем, что ты не слишком уж общаешься с другими авторами, будь осторожна с ней.

Мужчина из Индии, на вид лет двадцати пяти, был очень энергичен и дружелюбен ко всем, но ко мне проявлял особый интерес, так как я мало общалась с остальными. Он говорил со мной на английском медленно, предлагал обедать вместе и, бывало, стучался ко мне со свежесваренным кофе, который приготовил сам. В тот день он поделился со мной обжаренной лапшой, которую принес из какого-то азиатского ресторана неподалеку. Наша программа длилась два месяца, и расписание подходило к концу.

– У меня никогда не получится сбежать.

– От отца?

– Нет.

– От той писательницы?

– И это тоже нет.

– Тогда от чего же?

– Вероятнее всего, от самой себя.

Какое-то время он смотрел на меня, словно ожидая, что я продолжу, а потом ярко улыбнулся, накрутил лапшу на вилку и стал есть. Затем он, прожевывая еду, молча кивнул, будто бы догадываясь, что именно я испытываю.

– Это сложно объяснить. Моих знаний английского не хватит.

– Ничего страшного, всё в порядке. Но все же, Сынми, будь осторожна с той женщиной.

Если дети рождаются в доме, полном книг, и растут с родителями, которые все время заняты чтением и пишут книги, то велика вероятность того, что большинство таких детей неизбежно станут книголюбами. Несмотря на то что верхняя полка была прогнута под весом сложенных в два ряда книг, не в силах его выдержать, по всему дому и без того было раскидано большое количество разнообразной литературы, до которой можно было легко достать, лишь протянув руку. У изголовья кровати, на журнальном столике в гостиной, на подлокотниках дивана и где-то на углу обеденного стола – в этих местах всегда лежало по несколько книг. Кроме этого, книги были сложены и у пустых стен, а обувной шкаф был забит еще не распакованными книгами, которые приносили с почтой. Мои родители, как мне казалось, установили собственные стандарты для организации вещей в доме, хоть для меня эти стандарты и были непонятны. Я раскидывала деревянные бруски от игрушечных пирамид, что стояли на книжных полках, разворачивала сами книги так, чтобы из них получалось что-то в форме крыши или тоннеля. А когда мама говорила мне убрать все игрушки, я как попало сметала все, с чем играла в тот момент, и просто бросала в ящик для игрушек. Так родители порой находили недостающие на полках книги в моем ящике или совсем забывали про них, а я, обнаруживая их у себя среди игрушек, открывала и начинала рисовать на страницах восковыми мелками принцесс или маленьких животных, отправляющихся на пикник. Разумеется, я научилась читать быстрее, чем мои сверстники, и, как большинство детей, только начинающих изучать язык, часто читала буквы наугад. Наверняка я думала о том, что запоминаю слова, значения которых на тот момент я просто не знала. Я была особенным ребенком. И могла бы вырасти такой. Часто я насмехалась над тем, чему меня пытались научить взрослые.

Мне было двенадцать или тринадцать лет, именно с того момента я стала гораздо реже читать детские книги. Пока я была ребенком, одержимым чтением, родители всегда старались дать мне как можно больше, снабжали меня всевозможными книжными сборниками, замечательными книжками с картинками. Но как только я дочитывала и закрывала очередную книгу, я больше не заглядывала в нее никогда. Быстро я читала и ту литературу, что считалась классикой для подростков, а затем злилась, требуя вернуть деньги или просто обменять книги. Я часто захаживала и в родительскую библиотеку по своему собственному желанию, доставала с полки те книги, которые казались мне довольно неплохими, а иногда и с большим энтузиазмом носила их с собой в школу. Родители привыкли к тому, что я везде ношу с собой книги, не понимая, что, пока я читаю их под светом фонарей, дома за меня переживают, а я порой даже не замечала, как спотыкалась, разбивая коленки в кровь и пачкая белые колготки. Одно время они очень гордились тем, что я не избалована, что мне достаточно того, что у меня в руках есть книга. Ситуация изменилась, когда я принесла в школу роман и была поймана, пока украдкой читала его во время урока.

Когда мама открыла входную дверь, в гостиной было чисто и опрятно. Я увидела пустую комнату, в которой некогда находились книги, более того, теперь в ней не было места, куда можно было бы их положить. У меня появилось ощущение, будто меня бросили мои же родители, и я присела на корточки, оперевшись спиной о стену. Сквозь настежь открытое окно в гостиной в комнату проникал солнечный свет, дул ветер и были слышны крики детей. Вид просторного и светлого помещения, на которое я смотрела с отчаянием, настолько сильно отложился в памяти, что я вряд ли смогу его забыть даже сейчас, будучи уже взрослой. Мама, взяв меня под руки, подняла на ноги.

– Чжэин, мне нужно тебе кое-что сказать.

На столе стоял торт, который обычно мы покупали только в дни рождения. Я оставила школьный рюкзак в руках у матери и села к столу. Я пыталась сосредоточить внимание на разделенном на шесть кусков торте со взбитыми сливками в виде розочек, с фруктами и шоколадом, но часто поворачивала голову в сторону пустой гостиной. Меня так сильно смутила вся эта ситуация, что я даже не подумала спросить, почему сегодня мы едим торт и почему в нем нет свечей. Мама поставила передо мной тарелку с большим куском угощения, а затем с дружелюбным взглядом и улыбкой на лице напомнила взять в руки вилку. Я перестала вертеть головой только после того, как опустошила тарелку.

– Тебе нужно пообещать мне, что больше ты не будешь брать книги из кабинета отца.

Книга, которую вырвала из моих рук классная руководительница во время урока, была романом автора, продажи книг которого были в то время запрещены из-за непристойности. Маме позвонили из школы и сказали, что хоть моя тяга к чтению и заслуживает похвалы, родителям стоит уделять больше внимания тому, что читает их ребенок. Я считала, что это несправедливо. Ведь учительница даже толком не знала содержания книги, за исключением ее самой первой части, она ее не читала. А поступок моей матери был равносилен для меня лишению свободы, которая до сих пор предоставлялась мне без каких-либо проблем. Я выражала протест, но надежды на то, что мы, как обычно бывало, всё обсудим и я смогу убедить родителей в своей правоте, не были оправданы. Зайдя в свою комнату, я скинула все книги с книжных полок на пол. Мама решила не трогать меня, пока я сама не успокоюсь. Но я была упряма и проплакала весь вечер до тех пор, пока отец не вернулся домой пьяным. Он не стал утешать меня, но его глубокий голос, когда он уговаривал маму позволить мне еще несколько книг, на самом деле был теплее любых объятий.

Каждый раз, когда кто-то говорил о своей любви к отцу, в моей памяти всплывал именно тот день. По правде говоря, в детстве я очень любила папу. Желтоватый свет, льющийся из его кабинета, который я видела каждое утро, просыпаясь на рассвете, глаза взрослого человека, сидящего, сгорбившись над книгой, которую он читал часами, неузнаваемый взрослый почерк, случайные каракули и зачеркнутые строчки. Как ребенок, жадно поглощающий книги для взрослых, искренне верящий, что может обладать подобными книгами, мог не любить такого отца? В его очках, которые он надевал только во время чтения, отражался свет, пальцы пахли сигаретами, из его уст всегда слетали какие-то незнакомые волшебные слова, стоило ему только начать говорить. Он был щедр в том, чтобы дать мне как можно больше свободы, и я просто не имела другого выбора, кроме как слепо любить его.

– Даже если это было у кого-то, кто знал тестя, имело ли смысл хранить это так долго?

– Наверное, этот человек пообещал что-то отцу, если вдруг когда-нибудь я стану писателем и попытаюсь его как-то опозорить.

Мой муж жестикулировал с помощью палочек для еды в воздухе, но остановился, громко рассмеявшись. Я с укором посмотрела на него, а затем быстро опустила голову. Стоило мне замолчать, как он снова начал шевелить палочками. Суши с брюшком камбалы и креветками вынесли и поставили прямо на контейнер для выноса еды, стоящий передо мной, а суши с лососем и морскими гребешками, которые я не очень люблю, принесли мужу. Палочки для еды, аккуратно положенные для того, чтобы рис не разваливался, выглядели очень мило.

– У меня внезапно возникла мысль, не кажется ли мое желание поесть морепродуктов просто предлогом?

– Это и так понятно. Тебе ведь нравится все самое дорогое.

Это не казалось мне упреком.

Как люди могут понимать и принимать друг друга, до какой степени? Я всю жизнь прожила, стараясь не стать таким человеком, который ищет какого-либо понимания у окружающих. Я твердо решила для себя, что не буду жертвовать жизнями других людей ради своего дела жизни или важных мне ценностей.

Также я никогда не думала о том, что моя мать отказывается от чего-либо ради отца. Посвятить свою жизнь бедному, но талантливому молодому писателю было ее добровольным решением. Она действительно любила отца и именно поэтому принимала его страсть к литературе и искусству, но не терпела его человеческих недостатков. При этом для моей матери таланты и недостатки отца были практически неразделимы. Я никогда не задумывалась и о том, что знакомство моих родителей дает основание полагать, что мама могла бы стать лучшим творцом, нежели отец. Пусть она никогда не мечтала стать художницей и не проецировала желания на отца, чтобы суметь добиться чего-то. Просто она осознала, что в отце действительно кроется огромный потенциал творца, она была им очарована и хотела быть рядом, чтобы он мог осуществить мечты. Я прекрасно знала, как мать гордится некоторыми достижениями отца. Это было ее счастьем.

Не знаю, изменял ли он маме, может, он пользовался тем, что является перспективным автором, и приставал к молоденьким женщинам. Но мама всегда защищала его передо мной, даже если сама больше не выдерживала того, каким стал его характер и какой образ жизни он ведет. Когда я достигла подросткового возраста, она уверяла меня, что никаких проблем у них нет, особенно тех, что касаются других женщин. Но, чтобы она ни говорила, в моих глазах отец был типичным творцом, эгоистичным и не умеющим трезво оценивать реальность.

Только когда я выросла, я начала понимать, что он практически всегда был пьян, за исключением тех случаев, когда писал. А позже узнала и то, что он материально зависел от мамы и денег ее семьи, ровно до тех пор, пока не достиг определенного уровня известности и не стал профессором, только тогда он смог начать обеспечивать нашу семью. Наверняка мама была удивлена тому, что отец наконец-то взял на себя роль главы семьи в финансовом плане. Для меня же это было лишь еще одним неплохим предлогом для оправдания ее снисходительности к нему. Если мы уезжали в путешествие или подолгу отсутствовали дома, то, вернувшись, заставали его пьяные посиделки с друзьями. Мама же, не говоря ни слова, будто бы понимала его чувства, накрывала на стол и удалялась. Я понимала, что щедрый, свободолюбивый, такой серьезный и деликатный образ отца, которого я так любила в детстве, сохранился в памяти, и это помогало мне не относиться к нему с пренебрежением. В итоге я дошла до той точки, когда не могла больше жалеть маму и то, какой жизнью она живет, но и критиковать ее тоже была не способна. Удовлетворенность моей матери заключалась в укрощении самой себя, других мыслей у меня не возникало. Хотя я была близка к тому, чтобы просто отказываться верить в это.

Меня невероятно раздражали все писатели. Это касалось и отношения к людям возраста моего отца. Но по мере того, как социальный статус отца рос, молодые люди, что постепенно начали окружать его, вели себя крайне комично. Они были заняты тем, что говорили друг другу лестные слова, будто они тесно дружили. Удивительным было то, что они были невероятно утонченными в выражениях, в них чувствовался ум, они не звучали как пустые слова. Часто я открывала окна, чтобы проветрить помещение, или просто уходила из дома, пытаясь избежать едкого сигаретного дыма и выпивших людей. Но бывали и дни, когда я притворялась спящей, лежа в углу своей комнаты и внимательно вслушиваясь в то, что эти люди говорят. Больно было это осознавать, но порой их речи были настолько прекрасны, что мне хотелось стать их частью, было даже в какой-то степени отвратительным понимать, что иногда я тоскую по этой боли.

Отец всегда старался не обобщать персонажей, которых он ваял словами в своих романах, поэтому я думала, что мне не стоит обобщать мнение о его книгах. Пусть он и не был выдающимся писателем, неоспоримым фактом является то, что он писал романы, акцентируя внимание на особенных темах. Он остро воспринимал абсурдность жизни, но при этом никогда не относился к людям цинично. Стиль его письма скорее был созерцательным, в нем скрывался слабый, но все же оптимизм, иногда в нем мелькала благочестивость, тексты казались философскими, а порой и религиозными. Даже когда дела шли не так гладко, и никто, осторожничая, не осмеливался протянуть ему руку, его решительность, как автора, в моменты проблескивающих впереди даже малейших возможностей вызывала восхищение. Отец был плодотворным писателем, но я знаю, что создавать истории, не испытывая при этом сложностей, было бы нелегко. Его романы были такими. Человек, сущность, само существование, противоречие, сомнение и надежда. Красота пронзительной печали. Чрезвычайно обыденный мир, видимый словно сквозь ткань, настолько тонкую, прозрачную, что можно рассмотреть практически все. Для того чтобы написать такое, человек должен терзаться, быть разочарованным, находиться в глубокой депрессии. Но что полезного в таком литературном достижении? Оптимизм и надежда для прожженного пессимиста.

Литература обманывает людей. Как и все другие виды искусства, возможно, даже более других, литература ослепляет. Она тревожит умы читателей, доминирует над нашими эмоциями при помощи слов, языка. Смысловое пространство, которое редко когда можно как-то контролировать, которое невозможно подавить логикой, это некая сферическая сущность. Зачастую выдающиеся произведения описывают такими словами, как «искренность», «умиротворение», но все это лишь риторика. Правда в этом случае не является необходимым условием хорошей работы. Отлично проработанное произведение сильнее овладевает читательским разумом, и тогда книга способна ослепить его иллюзией истины. Для меня несоответствие между той жизнью отца и его коллег, которую я помнила, и той жизнью, которую они изображали в своих романах, было ярким свидетельством подобного обмана.

«Я понимаю, что мне повезло, ведь благодаря своим романам я смог мечтать о лучшей жизни».

Отец произносил подобные слова не единожды. Он также часто заявлял, что страдал из-за незрелости. А потом садился и снова начинал писать с грустью на лице, и я не могла его не жалеть. Я любила этот его образ больше, чем кто-либо другой, и понимала значение сказанного им иначе, но яснее, чем кто бы то ни было. Вместо того чтобы пытаться понять жизнь, сочиняя романы, он был одержим мечтами о мире, в котором ему не приходилось бы брать на себя ответственность. Его боль была продуманной отговоркой, чтобы он мог обманывать самого себя. Когда отец чувствовал, что не может больше писать романы, которыми он сам бы был доволен, хоть он был уже стар, он решил свести счеты с жизнью. Для него это было как нечто само собой разумеющееся, а я даже вообразить не могла, что это действительно так. Но реальная жизнь не представляла для него никакой ценности. Возможно, он просто не ощущал этой реальности, ее для него могло не существовать. И я не обижаюсь на это. Просто отец стал жертвой собственных произведений.

– Ты сомневаешься?

Я пришла в себя, услышав голос мужа. Именно в тот момент я поняла, что уже какое-то время постукивала палочками по пустому контейнеру в руке.

– О чем ты?

– Текст к годовщине… Ты же сказала, что собираешься выложить всю правду.

– А ты что об этом думаешь?

– Так или иначе, для людей, которые попросили написать это, наверняка важно запомнить хорошее. Поэтому, возможно, какие-то детали могут быть для них неудобными. Но ведь ты писатель. Так что если ты думаешь, что сама история – часть твоей работы, то найдутся люди, которые придадут ей смысл. Пиши то, что решила, и так, как ты хочешь это преподнести.

– Я не об этом. Каково это быть женатым на писательнице? – Я почувствовала, что задала неловкий вопрос, поэтому схватила его за руку в тот момент, когда он торопливо пытался убрать контейнер, вставая из-за стола.

– Разве у этого вопроса уже нет ответа?

– Возможно…

– Я ведь даже не понимаю красоты литературы. Я женился на тебе по той простой причине, что ты интересный человек.

Он взял пластиковый контейнер и пошел к раковине. Пока он мыл и ополаскивал посуду, я залила в чайник воду из бутылки и вскипятила ее, чтобы налить кофе. Велика была вероятность того, что ни один из нас не заснет до поздней ночи. Муж, сидя в гостиной, изучал формулы и прочие вещи, которые я никогда не смогу понять. А я у себя в кабинете тратила чистые страницы, записывая в них литературные образы, которые никогда не сможет понять он. В такие моменты я радовалась мыслям о том, что у меня есть реальная жизнь. Но не могла не думать о том, что именно какая-то сломанная часть меня заставляла писать. Я старалась не дать себя обмануть, но это был лабиринт, в котором я могла легко заблудиться.

Люди – те же животные, только сочувствующие. Доходя до конца, мы не можем вынести жизни, не думая о любви, не тоскуя. Смерть, разлука и исчезновение чего-либо для нас перерождаются в воспоминаниях. То, что нас терзает изнутри, гнев, который мы испытываем, – пронизывают собой печаль и молитвы утешения. Грусть и душевные терзания обретают голос в скорби. Наиболее убедительное повествование дано порокам, которые ушедшие из жизни накапливают перед смертью, но вместе с ними исчезают и все их грехи. А те, кто остался после них, вынуждены заглушать собственную боль. Мы не можем взять на себя ответственность за них, мы не можем бороться за них, мы не можем обратить вспять то, что исчезло, так что мы обязаны жить с болью, которую невозможно облегчить, она становится нашим сокровищем, которое мы должны оберегать. И таким образом мир живых продолжает существовать.

Люди, которые были знакомы с моим отцом еще до того, как я появилась на свет, много рассказывали мне о нем, о той его стороне, которая была мне незнакома. В отношениях детей и родителей это частое явление. Когда ты взрослеешь, наступает момент, когда ты начинаешь понимать своих родителей. Просто до сих пор ты не знал, какими людьми они были. Я не хотела думать, что воспоминания, которые они сохранили об отце или о той жизни, которую сами хотели помнить, были неверными. За моими благими намерениями лучше понять что-то на деле скрывалось безразличие, потому как я считала, что нет необходимости в том, чтобы вникать во все сложности жизни отца. Для тех людей, что говорили о нем, важнее были их собственные воспоминания и убеждения, им было важно не повредить их. И это была та грань, за которую я не могла ступить. Я не имела права возражать против того, как кто-то другой рассказывал или интерпретировал важные вехи жизни моего отца. Только вот когда я стерла пятна с картины его жизни и решила сохранить его как черно-белую фотографию того времени, по которому я ностальгирую, моя жизнь тоже стала будто бы пригвожденной к двумерному миру. Если бы мне постоянно не говорили о том, что я неправильно все воспринимаю, я, возможно, все дальше пыталась лучше понять отца. Если бы мне не твердили о том, что я должна простить его, я бы не думала о нем как о человеке, которого не могу простить. Я полагала, что смогу убежать, если буду молчать. Думала, что про меня все забудут. Но сила чувств, сохраненных в одной маленькой открытке, которые кричали о том, что нужно помнить об этом вечно, была невероятно сильна.

С другой стороны, мне все равно хотелось избавиться от досадных чувств по отношению к отцу. Моя ненависть и тревога были патологическими. Была ли я единственной дочерью, чью любовь предал отец? Живут ли другие с теми же эмоциями, что и я? Восхваляют ли они себя так же, как я? Вдруг я сама, а не кто-то другой, соединила себя с тенью отца? По этой причине я не стала отказываться от написания статьи к пятнадцатой годовщине со дня его смерти. Человек, являющийся учеником моего отца и литературным критиком, связался со мной за год до мероприятия, чтобы суметь меня убедить. Он лучше, чем кто-либо, знал, что я отклоняла эту просьбу несколько раз, и, наверное, именно поэтому решил приложить больше усилий к тому, чтобы я согласилась. Игнорируя мои отказы, он не отставал от меня более трех месяцев. Те воспоминания, которые я сохранила об отце, были неважны для этого человека. Для него было важно, чтобы отец мог оценить его старания. Это говорило об уровне уважения и привязанности к нему.

– Зачем вам все это? Вы ведь даже не знаете, о чем я могу написать.

– Что бы ты ни написала, твоему отцу это понравилось бы.

Я считала, что нужно разорвать это общение, прервать все связи, чтобы этот человек не подумал просить меня второй или третий раз. Но я также хотела абстрагироваться от эмоций, которые прожигали меня изнутри, когда я думала об отце. Это может показаться забавным, но решение это требовало определенной смелости. Только потом до меня донесся отцовский голос, возможно, это было нечто, что было похоже на него. Как будто он собирался сделать так, чтобы я никогда не смогла сбежать…

На моем столе лежал конверт, в котором была рукопись. Находясь в лаборатории, я прочла первые пару страниц, затем пробежалась по всему тексту и положила обратно в конверт. Рукопись начиналась с признания в любви ко мне, за этим следовали рассказы о проведенном мною времени с отцом, о том, чего я не помню. То, о чем помнил только он, – небольшая история, в которой описывались весенний день, пейзажи с цветущей вишней или история, где я увидела облака, похожие на родителей, указывая на них ввысь.

– А где же облако, похожее на тебя?

– Я его уже съела!

Свет лампы падал прямо на написанное черным толстым маркером имя «Кан Чжэин» на конверте. Вся рукопись состояла из коротких абзацев, в которых были записаны какие-то мысли или памятные отрывки. Написанное отличалось по стилю от того, что обычно писал отец, но, учитывая объем текста, пережитое мной и мамой было описано в нем довольно подробно. Я даже заметила пару историй, которые когда-то рассказывала мне мама, но о которых я не помнила сама, так что мне сложно было представить, что эту рукопись мог написать кто-то кроме отца. Но почему она все это время была в чужих руках? Может, отец не хотел, чтобы этот текст попал ко мне? Он ведь даже не упомянул ни меня, ни маму в своем завещании. Даже в нем не было ничего, кроме литературы. Вместе с романом, в котором он отрицал все то, чего добился до сих пор. Когда я читала последнюю написанную отцом книгу, я подумала, что он просто погибает от нарциссизма, потому что он никогда не сможет избавиться от него. Я предположила, что кто-то случайно наткнулся на его рукопись. Но как и почему? Если бы отправителем этого конверта был близкий друг или один из учеников отца, сложно представить, что он был бы доставлен мне таким образом. Как минимум этот человек тот, кто не хочет, чтобы я знала о его существовании. Я никак не могла понять, кто это может быть. И чем дольше я размышляла об этом, тем больше моя цель не только сужалась, но и, наоборот, расширялась до каких-то невероятных масштабов, которых мне не постичь. Больше всего я сомневалась в том, стоит ли мне вообще читать эту рукопись, я была обеспокоена этими мыслями. И они заключали в себе всю суть, из которой рос гнев на отца, на самом деле он никуда и не исчезал, но в то же время появлялся словно из ниоткуда. Тем не менее во мне еще теплилась капля любви. Порой такие моменты, когда вам хочется пойти на компромисс с подобной привязанностью, накрывают вас как большая волна. Это чувство, которое мы можем испытывать часто, но каждый раз проживаем его по-новому.

– Профессор, я думаю, что для начала нам следует убедиться в том, что правила ведения видеонаблюдения позволяют нам проверить допустимость ситуации, о которой вы говорите. Вы ведь не получили никаких особо опасных вещей или того, что могло бы нанести вред вам и вашей репутации, верно?

Человек, ответственный за систему безопасности, несколько раз подчеркнул, что их стандарты проверки видеокамер достаточно строги, так как она и без того была установлена с трудом, ведь многие студенты были против этого. Он также сказал, что не хотел бы оставлять без внимания случай, произошедший со мной, поэтому любезно попросил меня дать более подробное объяснение. Мужчина заметил, как я трижды останавливала человека, пытавшегося увернуться, он видел, что я нахожусь в отчаянии, так что он был ко мне очень дружелюбен, а я тем временем не могла как следует изъясниться. Я долго подбирала слова и в итоге ответила, что хоть это и не было реальной угрозой, я получила текст, содержание которого рассказывает о моей личной жизни. Если бы я сказала, что мне кажется, что этот текст написан моим отцом, который скончался пятнадцать лет назад, возможно, мужчина более позитивно отнесся к моей просьбе и всячески попытался бы помочь, но эти слова так и не покинули моих уст. Но охранник все равно пообещал разобраться в этой ситуации, добавив, что даже если ему удастся получить разрешение, то вероятность того, что я смогу увидеть записи, мала, так как все данные удаляются по истечении трех месяцев. Пока я разговаривала с ним, я вся покрылась потом и была близка к тому, чтобы просто сдаться. Я сказала, что буду ждать звонка, и вышла из кабинета охраны.

О камерах видеонаблюдения первым подумал мой муж. Должно быть, он забеспокоился, когда заметил, что я, не в силах что-либо предпринять, сидела до утра, не притронувшись к работе. Когда с утра он встал и собирался уже уходить, он предложил проверить камеры. В первом семестре после моего назначения на место профессора среди студентов бушевали жаркие дебаты по вопросу о расширении системы видеонаблюдения, так что муж тоже был в курсе того, что по университету установлены камеры. Я, будучи новым сотрудником, не могла открыто высказаться по этому поводу, но также считала, что необходимо ограничить установку. Весьма иронично, что теперь мне требовалась вся мощь этих записывающих устройств в личных целях.

На вторую половину дня у меня была договоренность о консультации с одним из студентов, и до нее мне нужно было успеть пообедать, но я просто прогуливалась по территории кампуса, где было очень тихо. За исключением здания аспирантуры и дороги перед общежитием, людей было немного. Но местность казалась скорее пустой, нежели просто свободной. Весь кампус выглядел запущенным, и это казалось странным – от просторной площадки, засеянной газоном между зданиями до фонтана, из которого шумно хлестала вода, до каждого из зданий, что излучали разную атмосферу, в зависимости от времени постройки. Только когда я стала преподавать, я поняла, что университет заставляют жить его студенты. В разгар семестра и во время каникул ощущения от нахождения в лаборатории сильно отличались. И не имело значения, что задорное настроение было вызвано не любовью к учебе, а детским восторгом, что возникает у студентов во время начала учебы в университете. Я зарабатывала на жизнь чтением лекций, а затем этот опыт помог стать мне профессором. Раньше я считала, что носить звание профессора еще не значит быть настоящим наставником, но прыткость студентов, наполняющих кампус, давала мне энергию. Солнце светило так ярко, что у меня на спине и подмышках проступил пот. Когда я подумала о том, что пора укрыться от этой жары, мой взгляд упал на здание библиотеки из серого бетона с огромными окнами.

Родители не знали о том, что я начала писать романы еще в старшей школе. Писала я их в библиотеке. А еще я любила библиотеки потому, что это было место, где я могла читать в свое удовольствие, не пробираясь в кабинет отца подобно воришке, не спрашивая ни у кого, могу ли я прочесть книгу, на которую пал мой выбор. Мама пыталась удержать меня, чтобы я не разгуливала вне дома, но ей недоставало упорства и жесткости, чтобы суметь сломить мой бунтарский дух во время пубертатного периода. Отец же называл это свободой. Одно время у меня действительно было желание жить как попало, назло родителям, чтобы это ранило их. Но мне даже не нужно было быть частью какой-нибудь школьной банды, что издевается над другими учениками и радуется тому беспределу, что творит. Большинство родителей начинают беспокоиться только потому, что их воспитанные чада пренебрегают школьными занятиями, когда они часто ходят по кафе или караоке[5], внезапно начинают фанатеть по знаменитостям или сами мечтают стать звездами, именно в такие моменты родители начинают тревожиться. Конечно, со временем мне пришлось признать, что я не могу слишком долго быть зациклена на подобных вещах, что не смогу причинить вред родителям, даже имея для этого все возможности. Поэтому вместо этого я просто решила стать человеком, у которого нет мечты. Я вела себя так, будто моя любовь к книгам исчерпала себя. Не знаю, как отец, но я была уверена в том, что маму это напугает. Исчезла ли эта любовь в действительности хоть на миг? Совершенно точно нет. Я не знала, каким образом смогу утолить желание стать тем человеком, который постоянно читает и пишет.

Каждый день, сидя в библиотеке, я доставала с полок интересные книги, складывала их стопкой подле себя и читала. Чаще всего мои догадки о том, насколько книга интересная, оказывались ошибочными, но за редким исключением попадалось и то, что было способно покорить мое сердце. Я открывала записную книжку и выписывала в нее все отрывки, что меня впечатляли, запоминала их. В библиотеке мне впервые попалась книга Сильвии Плат. Ее резкие, но такие честные строки обладали невероятной силой, порой мне казалось, что некоторыми предложениями она способна вырвать мое сердце, чтобы заглянуть глубже. «Красота в глазах смотрящего». – Разве это не утешает? Но почему красота, которую я вижу, искажается или вовсе исчезает, стоит лишь второй раз направить на нее взор? Контекст тут не имел значения. Связано это было с тем, что многочисленные предложения из разных книг, записанные в моем блокноте, приобретали совершенно иное значение, отличное от оригинала. И даже несмотря на это, для меня не было необходимости брать книги из библиотеки домой или покупать их. Я читала до определенного места, возвращала на полку, а когда приходила в библиотеку снова, просто дочитывала. Мир, что я создавала в блокноте, пожалуй, и был моей единственной свободой. Своеобразное заявление о том, что я собираюсь писать, я сделала уже после смерти отца. Мама, не имевшая понятия о том, что я долгое время углублялась в изучение литературы, вела себя так, будто бы я обладала природным талантом, который унаследовала от отца, словно я вновь обрела смысл жизни, могу радоваться ей после того, как отец нас покинул. Также было и со всеми другими людьми, которые знали меня исключительно как дочь писателя К.

Ноги привели меня ко входу в библиотеку, а я даже не успела этого осознать. О Сильвии Плат я давно позабыла. После того как отец свел счеты с жизнью, я не могла не сопоставлять их смерти, одно накладывалось на другое. Вовсе не потому, что я стала сомневаться в ее литературных качествах, просто я не могла вынести мысли о столь странном способе самоубийства с головой в газовой духовке и о том, какой сильный, яркий свет боли эта смерть дала ее жизни. Я чувствовала иронию в том, что впредь мне придется жить, оглядываясь на те слова, что я записала для себя, еще когда училась в старшей школе. Правда была в том, что я не могла противиться судьбе – я не могла любить человека, который заставил меня в него влюбиться.

Войдя в библиотеку, я думала о том, чтобы слегка охладиться от жары, почитать Сильвию Плат, но тут завибрировал телефон. Я получила сообщение от одного из своих студентов, который написал, что придет немного позже назначенного времени встречи. Я начала писать ему ответ, вытирая пот, пока стояла у кондиционера. Сразу после того, как я отправила сообщение, мне позвонили. Это был звонок от охраны университета.

Похороны К

Сынми пару раз еле заметно одернула наряд. Опустив голову, она поправила жакет, что держала на предплечье. Продавец, внимательно следивший за настроением покупателей, даже не оглянулся после того, как у него забрали заказ. На столике высотой до колен стоял стакан с водой и лежал телефон. При мысли о том, что, будь это драма, в ней Сынми играла бы роль вредного родителя, она рассмеялась. Выбирая место встречи, она посчитала, что кафе в фойе отеля – идеальный вариант. Ни одно другое место не накладывает такой же груз ответственности. Связываясь с этой женщиной, Сынми была непоколебима.

– Даже если у вас нет желания встречаться со мной, мне все равно. Я разберусь с тем, что происходит, чего бы мне это ни стоило.

Хичжон выслушала ее и повесила трубку, попросив при этом дать ей время, чтобы подумать. А затем примерно через два часа отправила сообщение с просьбой назначить место и время встречи.

Чжон Хичжон. Сынми встречала ее несколько раз. О ее работах невозможно было не знать. Она была тем автором, который приобрел широкую популярность спустя примерно пять лет после писательского дебюта, написав роман, что вызывал большой интерес у читателей. В ее романах раскрывались желания женщин и экзистенциальные проблемы, но они были переоценены критиками и другими авторами, и в то же время ее начали приглашать на различные писательские мероприятия, где она и появлялась. Помимо прочего она также славилась тем, что писала свои работы беспрерывно. Где бы она ни появлялась, она не оставалась там надолго, быстро исчезала и, похоже, особо ни с кем близко не общалась. Бывало такое, что романы Хичжон и Сынми упоминались вместе. Хотя в то время, когда на встречи приглашалось достаточно большое количество писателей, Хичжон практически ни с кем не заводила разговор, чего уж говорить о Сынми. Среди других авторов у Хичжон не было хорошей репутации, потому как ее высказывания всегда были достаточно смелыми, если она начинала говорить. Ходили слухи, что даже если ей удавалось сблизиться с кем-то, она впоследствии легко отдалялась и не пользовалась социальными сетями, что было редким явлением. Многие авторы шептались о том, что она порой была высокомерна, игнорировала других, не стеснялась говорить о себе, что она кажется достаточно невежественной в сравнении с ее же работами. Сынми не думала соглашаться с тем, что она высокомерна только потому, что ее книги неплохо продаются. Если бы Хичжон не была популярным автором, никто бы и не заметил ни ее саму, ни ее человеческие качества, ведь она ни с кем не общалась. Хичжон и впрямь была молчаливой, выглядела довольно холодной, но точно не казалась грубой. Возможно, она просто не хотела обращать внимания на уничижительные слова людей, что говорили о том, что способны заглянуть в бездну человеческой души. У Сынми сложилось впечатление, что она просто не хочет погружаться в этот мир. Ее имя часто упоминалось, поэтому Сынми какое-то время интересовалась Хичжон и присматривалась к ней и ее произведениям. Но это длилось недолго.

Даже после неожиданного звонка и просмотра видео с камеры наблюдения в офисе службы безопасности, где она побывала, Сынми не могла поверить в то, что лицо, которое она увидела, было лицом Хичжон. Мужчина, отвечающий за безопасность, отметил качество изображения, расхваливая его, будто бы сам являлся сотрудником компании, поставляющей камеры, а также спросил, узнает ли Сынми человека, которого увидела. И, хоть она действительно узнала Хичжон, она ответила, что не уверена. Когда Сынми уточнила, может ли она получить копию записи или хотя бы сделать фото с нее, ей сказали, что для этого нужно будет подать официальный запрос. Детали всей этой ситуации подробно не обсуждались, но охраннику было действительно жаль Сынми, находившуюся в таком затруднительном положении, ведь он относился к ней как к дочери. Он сказал, что случайно просматривал записи с камер и решил показать ей, пока все были заняты обедом. Также мужчина отметил, пусть это и было очевидным, что, отследив то, по какому маршруту двигалась девушка с видео, он мог сделать вывод, что она была посторонней в кампусе, поскольку ждала у входа, пока кто-то выйдет, ведь без пропуска она сама не могла попасть внутрь. Мужчина выглядел взволнованным, потому что, вероятно, ощущал себя детективом. Не в силах отвести взгляд от экрана, Сынми пришла в себя только после того, как ее спросили, не стоит ли обратиться в полицию. Но она ответила, что свяжется с ними позже, если все же решит это сделать. Охранник сказал, что до удаления записей остается еще четыре недели, так что Сынми следует поспешить с запросом на получение видео, если она хочет успеть.

Сынми считала странным, что ей принесли тот конверт. Она злилась из-за этого. Но теперь вся эта ситуация казалась ей возмутительной. Выйдя из кабинета охраны, она шла вдоль коридора и чувствовала, как сердце билось так сильно, что его стук отдавался где-то у горла. Связаться с Хичжон было несложно. Даже если Сынми удастся уловить Хичжон или если женщина с видео окажется вовсе не ею, разобраться с недоразумением не составит труда. Вот только для начала стоит прочесть полученную рукопись до конца. И тут Сынми вспомнила, о чем она размышляла все утро – она решила, что рукопись нужно немедленно сжечь.

Отправив своему студенту сообщение о том, что у нее появились срочные дела и поэтому им нужно перенести их встречу, Сынми поспешила домой. Она прочитала рукопись, лежащую на ее рабочем столе, не останавливаясь. Сынми старалась сохранять хладнокровие, но ее эмоции давали о себе знать, когда в памяти всплывали давно забытые детали. Чем больше она думала об этом, тем сильнее росла ее решимость узнать, почему эта рукопись попала к ней именно сейчас. Как только она перелистнула последнюю страницу, Сынми нашла контакт Хичжон. Сердце бешено колотилось от ярости, так что она уже не испытывала ни малейшего колебания. Несмотря на то что Сынми понимала, что уже довольно позднее время, она немедленно позвонила Хичжон.

– Это Кан Чжэин.

– Простите, кто? – осторожно спросила Хичжон после продолжительного молчания.

И в этот миг Сынми окончательно убедилась в том, что человеком, которого она видела на записях камеры видеонаблюдения, была именно Хичжон.

Ей следовало бы спросить, откуда Сынми узнала ее номер, или вообще повесить трубку, сказав, что та ошиблась номером. Но Хичжон и сама понимала, что, задав такой нелепый вопрос, она допустила большую ошибку. Звонок от Кан Чжэин внезапно будто лишил ее дара речи, из головы вылетели все мысли. Хичжон вспомнила, как оставила конверт у ее кабинета примерно два месяца назад. И делала она это, думая, что никто не узнает, кто конкретно его принес, прошло уже немало времени, так что Хичжон не чувствовала никаких опасений касательно этого.

– Я автор романов Сон Сынми. Можете не говорить, что не знаете, кто я такая. Я хотела бы узнать подробности о том конверте, что вы оставили у двери моего кабинета.

Сынми была прямолинейна. В ее тихом голосе чувствовалось напряжение, несмотря на то что тон ее был вежливым. Хичжон же была охвачена смятением, которое вызвало в ней имя Кан Чжэин, и не могла понять, как стоит ответить в данный момент. Она достаточно тепло отреагировала на упоминание Сынми о том, что она является писателем, но, не скрывая смущения, сказала, что не понимает, о каком конверте идет речь. Сынми затаив дыхание выслушала длинные, но простые ответы Хичжон, а затем, не в силах больше этого выносить, прервала ее. Дрожащим голосом Сынми сообщила, что у нее есть записи с камер видеонаблюдения. В ответ на это Хичжон долго молчала, дольше, чем когда Сынми представилась настоящим именем. Хичжон прикрыла микрофон телефона, чтобы Сынми не услышала, как она нервно сглатывает слюну. Но Сынми не стала дожидаться ответа и выступила с угрозами.

Хичжон узнала, что Сынми дочь К. только после того, как та опубликовала свою третью книгу. Ее произведения были частью списка, который К. запросил у Хичжон, большинство из них были написаны молодыми писательницами. Когда Хичжон слышала имя Сон Сынми, она не могла не думать о К. Она узнала, что Сынми его дочь, когда впервые встретила ее на одном из вечеров в честь окончания года в издательской компании. Та сидела с немного неуверенным выражением лица в окружении известных авторов и критиков. Один из писателей, мужчина средних лет, вел банальные разговоры рядом с Хичжон. Указывая на компанию, в которой сидела Сынми, он показательно цокнул языком.

– Вот поэтому потом и приходится выслушивать подобного рода претензии. Нет, ну, в конце-то концов, она добилась всего сама, а не благодаря своему отцу. Кто вообще в последнее время читает книги К.?

Затем все, кто окружал Хичжон, также начали обсуждать отношения К. и Сынми. Кто-то утверждал, что произведения К. до сих пор значимы и нельзя игнорировать их влияние на всех коллег К., как старших, так и младших, так как его романы занимают важное место в мире литературы. И что если бы Сынми не была дочерью К., то ее книги не читались бы мужчинами среднего возраста, она бы попросту не смогла бы получить от них читательской поддержки. Кто-то также заявил, что из-за подобных предубеждений ее работы не могут оцениваться справедливо и что именно из-за этого, к сожалению, ей не остается иного выбора, кроме как писать под псевдонимом. В тот день Хичжон впервые услышала, как другие люди обсуждают К. Когда она впервые встретила его, она искала информацию о нем, но узнала лишь то, что у него есть жена и дочь. Прошлая жизнь К. никогда не была одной из тем для их разговоров, тем более если это касалось подробностей о его семье, и в то время Хичжон не проявляла интереса к другим писателям, если на то не было какой-то особой причины. После того случая Хичжон рассказала К., что узнала о его связи с Сон Сынми, и несколько раз задавала вопросы о том, как его дочь решила пойти по стопам отца и стать писателем. Но К. ни разу не попался на ее уловки. Он делал вид, что тщательно обдумывает, что ей ответить, а затем незаметно переключал внимание на саму Хичжон. Например, из любопытства спрашивал, была ли она счастлива в отношениях со своей семьей. Он задавал вопросы так, чтобы иметь возможность изложить точку зрения Сынми через Хичжон, которая также была единственным ребенком в семье, а после, когда Хичжон начинала делиться своей историей, он что-то добавлял от себя или давал советы. Хичжон задавала вопросы без особых ожиданий на то, что К. ответит. Как бы настойчива она ни была, она знала, что он никогда не станет рассказывать подробностей своей жизни до того момента, пока не инсценировал собственную смерть.

– Что ты думаешь, Хичжон?

В те моменты, когда К. смотрел собеседнику прямо в глаза, он никогда не отводил взгляда первым. Хичжон, раз за разом поддаваясь этому взору, вызывающе глядела в ответ прямо ему в глаза, но каждый раз ощущала укол унижения. Она больше не спрашивала К. о его дочери. А он после этого спокойно продолжил читать романы Сынми. Но теперь и Хичжон начала читать их, пытаясь найти там отголоски К. Однако по сравнению с отцом в них чаще встречались упоминания о матери, за исключением этого никаких следов К. в романах Сынми не было. Хотя Хичжон чувствовала, что все мужские персонажи были созданы по образу К., одновременно с этим она понимала, что никто из них не был на него похож. Хичжон думала, что совсем не понимает К. Иногда она размышляла о том, что может быть для него просто надежным инструментом, но углубляться в эти мысли ей не хотелось. Она решила, что К. практически ничем не отличается от нее. Их отношения, грубо говоря, были всего лишь сделкой, которая имела длительный срок. Это было своего рода безысходностью. Чем больше Хичжон принимала такое положение дел, тем более парадоксальным образом ей приходилось бороться с чувством зависимости и с ожиданиями, которые накапливались внутри ее. Не то чтобы она надеялась на какие-либо нежные чувства, близкие к отцовской любви от К., просто она хотела, чтобы он воспринимал ее как компаньона. Она хотела понять то чувство изолированности, которое росло по мере того, как ее существование открывалось миру извне. Но нельзя было требовать объяснений этого чувства у того, кто добровольно выбрал одиночество, дистанцировавшись от всего мира.

Когда Хичжон вернулась в дом К., кровать, на которой некогда лежало его тело, была аккуратно застелена. Небольшой шкаф с одеждой был пуст. В ванной осталось минимальное количество туалетных принадлежностей. Не только сам К., но и любые возможные следы его присутствия в этом доме были полностью стерты. Проверив все вокруг, Хичжон убедилась и в том, что ноутбук в кабинете был разблокирован, а бо`льшая часть файлов удалена. В этот момент Хичжон абсолютно удостоверилась в том, что и эта смерть К. была полностью спланирована. На рабочем столе ноутбука была папка под названием «Чжон Хичжон», где хранились рукописи, написанные и опубликованные под ее именем, они были аккуратно сгруппированы по разным периодам времени. Кроме этого на компьютере не осталось ничего. Ни единого документа или информации, на которую К. обычно опирался при написании работ. Хичжон, в замешательстве просматривая все документы, которые он оставил для нее в папке, наткнулась на файл с названием «Для Хичжон». Первые строки этого файла начинались так:

Хичжон, не думаешь ли ты, что мы сможем изменить судьбы друг друга еще раз?

В нем хранились все записи за прошедшие пятнадцать лет. Какие-то заметки о жизни К. также были там. Было записано все то, о чем Хичжон так сильно расспрашивала К., ответы на те вопросы, которых Хичжон так и не добилась. Какие-то из записей были настолько сложно сформулированы, будто должны были быть частью какого-то романа, а некоторые из них были краткими и расплывчатыми, словно их записывали в полудреме, едва улавливая саму идею. Моменты из жизни К., множество его мыслей с тех пор, как он встретил Хичжон, а также что-то о его дочери Кан Чжэин. Многие отрывки из этого файла представляли собой смесь тоски и привязанности к ней, еще чувствовалась горечь сожаления, ведь он мог встречать ее лишь благодаря ее же романам, которые она начала писать после его смерти. К. оставил лишь эти заметки и судьбу Хичжон. И, как он и говорил, она, казалось, интуитивно понимала, что ей делать.

– Вы же понимаете, что это похоже на личный дневник отца? В нем полно историй, касающихся меня и моей матери. Мне нужно знать, почему этот дневник был у вас и, собственно, почему вы решили тайно передать его мне спустя пятнадцать лет, с тех пор как отец умер? В каких вы с ним были отношениях? Хичжон, вы, кажется, совершенно внезапно стали писателем. Вы не изучали литературу, более того, вы никак не связаны ни с одним заведением, где преподавал или работал отец. Но тогда почему? Почему именно вы? С каких пор вы вообще храните это? Мы же встречались с вами не единожды, хоть мы и не были близки, мы все же здоровались при встрече. Эта рукопись все это время была у вас?

– Нет, это не так. Тогда я и сама не знала о ней, – наконец ответила Хичжон, долгое время молча слушая бесконечный поток слов Сынми.

Было ощущение, что она, в конце концов, нашла ответ на хотя бы один из опрометчиво заданных Сынми вопросов. Однако вопреки ожиданиям Сынми Хичжон больше не знала, что еще добавить. Тогда Сынми настойчиво посмотрела ей прямо в глаза, но та, лишь моргнув пару раз, опустила взгляд на чашку кофе, к которой до сих пор не притронулась, и глубоко вздохнула.

Муж Сынми говорил, что ей следовало задать все интересующие ее вопросы по телефону, а не идти на встречу с Хичжон. На самом деле он выразил опасения о том, что за это время она может придумать, что солгать, чтобы оправдаться. Однако Сынми посчитала, что даже если это и так, то ей определенно стоит встретиться с Хичжон. Разве писатель не способен выдумать правдоподобную историю даже во время короткого молчания в телефонном разговоре? В целом искренность намерений Хичжон не была так уж важна для Сынми, которая пыталась разобраться во всей сложившейся ситуации. Она хотела видеть выражение лица Хичжон, когда задавала ей вопросы, когда говорила, Сынми наблюдала не только за ней, но и за тем, какое настроение приобретет этот разговор. Потому что было кое-что, о чем Сынми не могла поделиться даже с мужем, который был в курсе происходящего. С тех пор как она убедилась в том, что на камерах видеонаблюдения была именно Хичжон, Сынми не покидала одна единственная мысль – она подозревала, что Хичжон может быть дочерью К., которую он ото всех скрывал.

Смотрясь в зеркало, Сынми часто видела в отражении отца. От многих людей она слышала, что похожа на мать, но сама Сынми замечала больше сходства с отцом. Продолговатое лицо с широким подбородком, вытянутые глаза, аккуратный нос, переносица которого была едва заметна, да и то во время разговора. За исключением рта, все черты лица были отцовскими. Но Сынми находила его черты и в лице Хичжон. Так же, как те, кто знает о том, что связывает К. и Сынми, начинают находить то, в чем они похожи, так и Сынми подумала, что теперь лицо Хичжон выглядит для нее иначе.

– То есть вы хотите сказать, что эта рукопись внезапно появилась из ниоткуда? Если она изначально хранилась не у вас, зачем вообще тайно приносить ее мне? Почему решили скрываться? Я не собираюсь ни в чем вас обвинять, так что просто скажите мне правду.

Слегка качнув головой, Хичжон тяжело вздохнула, а затем опустила взгляд, как бы проверяя, не рассердит ли это Сынми. Между К. и Хичжон не было никакого сходства. Но быть уверенной в том, что К. не был ее отцом, было невозможно. Ведь так много детей больше похожи на бабушек, дедушек или братьев и сестер родителей, чем на самих родителей. Но даже если и так, не могло же быть такого, чтобы между ними не было совершенно никакого сходства? Или, может быть, К. решил играть роль отца для дочери одной из его женщин? Сынми так и распирало желание спросить напрямую: «К. твой отец?» Но она не хотела чувствовать себя еще более расстроенной, так что этот вопрос лишь громким эхом отозвался где-то внутри. Она заметила, как официант, ловко лавирующий между столиками, рассчитывая посетителей, взглянул на нее. Этот взгляд, скорее близкий к какой-то иллюзорности, мог означать лишь тот факт, что желание выразить обычные заблуждения так, как есть, и, наоборот, намерение постоянно держать их под контролем, постоянно подвергают сомнению друг друга.

– Сынми, я правда не хотела доставлять вам неприятности. Скорее я тот человек, который попал в беду. Вы ведь и без того понимаете, что это не дневник со старыми заметками, и очевидно, что все они были написаны не так давно. Я никогда вас не обманывала. С самого начала я даже не знала, кто ваш отец. Так уж вышло, что я случайно оказалась тем человеком, который должен был передать это. Кроме этого, мне больше нечего добавить. Вы сказали, что не будете винить меня ни в чем, поэтому так ли важно, что именно связывает меня с вашим отцом? Я ведь не стала прятаться от вас, так что прошу вас, моя роль на этом заканчивается. – Сказав это, Хичжон сложила руки у головы, словно умоляла о просьбе, а затем подняла взгляд, посмотрев Сынми прямо в глаза.

– И это всё?

– Да, всё. Я просто хотела отдать вам эту рукопись, в которой собраны все самые глубокие чувства по отношению к дочери.

…

«Ты сама выбрала себе имя?»

«Твой отец был бы разочарован, узнай он, что ты изменила все вплоть до фамилии».

«Детям никогда до конца не понять чувства родителей».

«Придет день, когда и ты все поймешь».

…

Сынми задумалась. Если бы ее отец не был писателем, то никого бы и не волновало, как она к нему относится. Как долго она не могла избавиться от навязчивых мыслей о том, что нет нужды подвергать контролю или пытаться переубеждать людей, что так судили о ней? К. выбрал смерть. И она лишила Сынми возможности противостоять или избежать той реальности, в которой она могла бы бросить вызов авторитету отца, просто потому что была его дочерью.

– Он сам попросил вас передать это? Вы имеете в виду, что хотите помочь мне осознать, что отец на самом деле любил меня? То есть вы хотите, чтобы я постаралась создать драматичную историю отца и дочери, чтобы никто не мог написать ничего плохого о моем отце?

Как только Сынми начала говорить, эмоции, которые она сдерживала, вырвались наружу, и она начала дрожать всем телом.

– С чего вы вообще решили, что он этого заслуживает? Кто вы такая? Его любовница?

Хичжон удивилась, широко открыв глаза. Это заявление звучало крайне по-детски. Сынми и сама не предполагала, что ее воображение достигнет апогея. Внезапное разочарование в самой себе отключило в ней способность трезво мыслить.

– Мне искренне жаль, что мой поступок заставил вас неправильно понять ситуацию. Не важно, что именно я скрываю, но это определенно не то, что вы себе представляете.

Лучше, чем кто-либо другой, Хичжон понимала, что она не сможет написать роман. Ей приходилось жить как автору книг самого К., и она не могла не прочесть все его произведения. Пусть он и написал все, что публиковалось под именем Чжон Хичжон, полностью прекратить контактировать с другими людьми было сложно. Прежде всего сама Хичжон не хотела продолжать постоянно прятаться. Она не считала, что только потому, что у нее нет собственной мечты, она не заслуживает того, чтобы наслаждаться подвернувшейся ей удачей. Нет, скорее это была компенсация за совершенную между ней и К. сделку, так что Хичжон действительно это заслужила. Она читала то, что писал К., задавала ему вопросы, а иногда, во время публичных выступлений, говорила так, будто это были ее собственные мысли. Вербальные навыки, которые Хичжон удалось развить, убеждая родителей о финансовой помощи, пока она находилась в сложной ситуации, сыграли свою роль, но она также быстро поняла, что писатели могут использовать сдержанность или осторожность как черту своей личности или как свою позицию. Хоть у нее и не было особой любви или даже интереса к литературе, Хичжон повезло, что для нее чтение было не в тягость. С приобретением литературного и читательского багажа она неизбежно улучшала и речевые навыки. Хичжон могла понимать контекст некоторых произведений, которые она считала своими. Когда она научилась глубже вникать в читаемые ею истории и извлекать из них смысл, чтение начало доставлять ей удовольствие. При всем при этом К. был учителем Хичжон. Именно благодаря ему ей хотелось рассказать какую-нибудь историю своим голосом.

Это удивительно, но Хичжон начала лелеять надежды о том, что действительно сможет сама написать роман. Значительное влияние на это оказали тот финансовый комфорт и признание от других людей, которые принесли ей произведения, написанные К. Вместо того чтобы посвятить всю себя чему-то желаемому, Хичжон осознала, что это может быть как раз тем, что она уже держит в руках, пусть это нечто пока и является чем-то неопределенным. Если уж говорить об известности, то Хичжон смогла опередить по популярности К. в сравнении с тем, что было у него при жизни. Она также поняла, что дело было не только в выдающемся литературном таланте К. Хоть он и был опытным писателем, которому доверяли читатели, она, конечно же, понимала, что без его имени, надеясь только на успех литературных работ, получить такую возможность очень сложно. То есть к ней пришло понимание того, что добиться успеха только благодаря собственной работе, но без его имени, она не сможет. Да и в мире без того слишком много людей, желающих писать, больше, чем Хичжон подозревала, и многие таланты, казавшиеся особенными, в литературной среде были обычным явлением. Социальная среда, в которую попадает написанная книга, вероятнее всего, оказывает на ее продвижение и дальнейшую судьбу гораздо большее влияние благодаря тому, кто конкретно читает эту книгу, нежели то, насколько в принципе книга хороша сама по себе. После того как Хичжон узнала о том, что писателям не так-то легко дается слава, ее желание писать возросло еще больше.

Но стоило ей только сесть за стол, положив перед собой чистый лист бумаги с намерением что-либо написать, как она начинала чувствовать, что зашла слишком далеко. Возможно, ей следовало покинуть К. еще в тот момент, когда она поняла, что то, что она от него получала, не являлось для нее предопределенным будущим. Разумеется, если бы Хичжон могла повернуть время вспять, она бы не узнала того, что может с ней произойти и по большей части вряд ли бы смогла отказаться от собственных успехов. К. становился все старше, и если не брать в расчет какие-то иные обстоятельства, то Хичжон понимала, с чем ей придется столкнуться, в каком положении она может оказаться. Она неоднократно обещала самой себе, что совсем скоро наступит тот момент, когда она оборвет связи с К. Совсем скоро… Вот только еще немного… Совсем чуть-чуть…

Ей пришлось разбираться со всем самой. Одна из ее знакомых, с которой Хичжон общалась какое-то время, но впоследствии отдалилась из-за собственного беспокойства, как-то сказала ей важную вещь. О том, что многие люди исчезают из нашей жизни бесследно. И не всех мы способны запомнить. Да и необязательно всех помнить. Жизнь не заканчивается только потому, что мы перестаем использовать все данные нам ею ресурсы. Некоторые из нас решают исчезнуть по собственной воле, просто так. Она сказала Хичжон, что писательство – не судьба, а своеобразный акт прощания с теми вещами, в которые мы до сих пор верили, но в то же время не сомневались в том, что они для нас судьбоносны. Пока Хичжон играла роль писательницы и встречала разных людей, она поняла, что это все же было своего рода серьезным решением. Как и все прочее в этом мире, есть то, чего люди попросту не смогут преодолеть без определенного на то уровня решимости.

История, которую К. оставил в рукописи, была тайной, что должна была умереть вместе с Хичжон в будущем, если бы только она не почувствовала вину и не была в таком замешательстве. Даже если бы у нее хватило смелости рассказать об этом кому-либо, ей бы все равно не поверили. Для Хичжон это казалось чем-то далеким. Именно поэтому она просто отдала рукопись Сынми. Хичжон удалила все файлы, которые, как можно было предположить, были написаны после смерти К., и создала единый документ, содержащий в себе сотни, нет, миллионы воспоминаний о его жене и дочери. С того дня, как Хичжон решилась оставить эту рукопись перед дверью лаборатории Сынми, она уже приготовилась распрощаться со всем.

Лицо Сынми, казалось, горело огнем. Она побежала в уборную, так и не вернувшись на свое место. Через некоторое время и сама Хичжон поняла, что та больше не придет, и когда она уже собиралась уходить, Хичжон увидела счет за два кофе, который был заказан, но который она даже не успела отпить. Среди всех отрывков текста, что удалила Хичжон, не было ни единого упоминания о Сынми или ее матери, а также их отношениях. Ей было крайне любопытно, на чем основывались догадки Сынми касательно ее отношений с К. Возможно, он не был хорошим отцом или супругом. Но, даже если и так, Хичжон никогда не смогла бы понять то яростное желание отречься от любви собственного отца, который уже покинул этот свет. Это казалось ей неправильным, особенно в те моменты, когда она начинала задумываться о собственной жизни, где она всецело зависела от родителей, ровно до того момента пока не встретила К. Но, с другой стороны, ей всегда невероятно хотелось получить их одобрение.

К счастью или нет, Сынми больше не пыталась связаться с Хичжон. А она, в свою очередь, даже не решалась написать ей, чтобы хотя бы поинтересоваться, как Сынми поживает. Тем временем Хичжон один за другим разрывала контракты, отказываясь писать. Она стирала само существование Чжон Хичжон. И это была единственная задача, с которой она должна была справиться.

Если вы примете решение перестать думать о чем-либо, то вам не удастся избежать мыслей об этом. Если забыть о каком-то происшествии, которое мне не хотелось бы вспоминать, то нет нужды в том, чтобы доказывать, будто это происшествие не имеет для меня значения. Если суметь простить себя за то, что такие воспоминания внезапно приходят на ум, как бы ни хотелось от них отгородиться, то ты просто начинаешь понимать, что идешь с подобными вещами рука об руку по жизни. Как бы сильно мне ни хотелось перестать думать об определенных вещах, в конце концов мысли о них все равно меня настигали. К., мой отец, имеет власть надо мной, и я не могу оставить мысли о нем.

Впервые с прошлого лета, с тех пор как я стала писателем, я решила написать о К. Это было то, чего я избегала, как только могла, в течение довольно долгого времени. Я признаю его вклад в литературу и значимость его произведений, но не уважаю его ни как писателя, ни как человека. К. позволил себе, как истинному творцу, затмить все остальное, что только присутствовало в его жизни, а я не могла смириться с этим. Именно поэтому нельзя проводить четкую границу между писателем К. и К., который был моим отцом, нельзя все время говорить только о его блестящих достижениях. Всякий раз я чувствовала несправедливость, если меня просили рассказать про К., отмечая мои творческие достижения лишь потому, что я была его дочерью и пошла по его стопам, выбрав ту же стезю. Да, я родилась его дочерью, и, конечно же, с самого детства была окружена различными литературными произведениями, но К. не учил меня литературе. Хотя некоторые продолжают говорить о том, что мой отказ от фамилии, унаследованной от отца, а также отрицание его существования – тоже своеобразное литературное достижение, унаследованное именно от него. Но я хочу внести ясность. Я жила в постоянном сопротивлении с тем образом жизни, который он вел. Его литература не могла пошатнуть мою. Я пишу эту статью по одной причине, чтобы раскрыть правду. Да, К. мой биологический отец, но он никогда не был моим литературным отцом.

* * *

Незадолго до того, как я написала этот текст, я получила рукопись, написанную К. когда-то очень давно. Я не знала о существовании этой рукописи, так же как и понятия не имела, когда и как он мог передать ее кому-то, где и как она хранилась все это время и почему попала ко мне в руки именно в этот момент, спустя почти пятнадцать лет после смерти К. Он был тем человеком, который никогда не писал о себе как о чьем-то сыне, муже или отце. И только благодаря этой рукописи я впервые смогла со стороны взглянуть на то, каким меня видел и помнил К. До сих пор никому не удавалось переубедить меня в том, что я чувствовала по отношению к нему, хотя многие пытались бесчисленное количество раз. Но, читая рукопись, я слышала голос К., он обладал силой, которая несравнима ни с чем другим. Как только я получила рукопись, меня охватил гнев, я была в растерянности. Однако я все равно рада, что она оказалась у меня. Потому что, прочитав все написанное К. такое количество раз, что могу пересказать это наизусть, я все еще хорошо помню настоящего К., как саму себя. Я выбрала для себя имя Сон Сынми, эта девушка никогда не находилась под влиянием К. Я не закрываю глаза в попытках вычеркнуть его из головы. К. сидит на своем месте, а я просто иногда равнодушно прохожу мимо него.

Было уже заполночь. Сынми не отходила от рабочего стола до тех пор, пока на улице не рассвело, хотя работать было не над чем. В комнате из-за полуоткрытого окна витал легкий аромат сирени. Несмотря на то что ночью воздух становился прохладнее, окно было невозможно закрыть именно из-за этого свежего запаха цветов. Переживая о том, не потревожит ли холодный воздух сон мужа, Сынми сидела за столом, закрыв дверь в кабинет и укрывшись одеялом. После полудня до самой ночи шел дождь, ветер был холоднее обычного, но осознав, что цветы скоро совсем опадут, Сынми без малейшего колебания захотела насладиться ими. Даже небольшой озноб, который она испытывала каждую ночь из-за резких перепадов температуры в течение дня, вызывал у нее странный трепет. Сынми налила чай в кружку и сделала глоток. Чай, который она заварила пару часов назад, давно уже остыл, и Сынми отчетливо ощущала, как он приятно разливается по горлу. Пусть она и становилась взрослее с каждым годом, ей казалось, что день, когда она перестанет быть погруженной в загадочность весны, никогда так и не наступит. Сынми утешали мысли о том, что какая бы печаль и боль ни настигали ее, ночи будут бессонными только из-за поникших под тяжестью цветений ветвей или от теней, которые отбрасывают нежно трепещущие на ветру листья.

Пока Сынми вдыхала наполненный ароматом сирени холодный воздух, ей казалось, что ее разум безгранично опьянен. И тут в левом верхнем углу монитора ее компьютера всплыло уведомление о том, что ей пришло письмо. Нажав на это уведомление, Сынми открыла веб-браузер, автоматически авторизовавшись на страничке.

Это Чжон Хичжон

Примерно в начале года Сынми отправила Хичжон, которая находилась на Филиппинах, книгу. Она представляла собой сборник работ, посвященный пятнадцатой годовщине смерти К. Менее чем через два месяца после их встречи в отеле Сынми услышала новость о том, что Хичжон отправилась на Боракай, где купила себе виллу. Поговаривали также о том, что она расторгает контракты с издательствами, где у нее был запланирован выпуск новых работ. Как показывала практика, график публикаций новых произведений редко когда прописывался в контракте, и если у автора не было четкого намерения писать что-то, то в спешке никто не требовал его расторжения. Поэтому разбирающиеся в подобных вопросах люди утверждали, что, вероятнее всего, Хичжон больше не будет или не сможет писать. Точная причина была неизвестна, просто было ясно, что новых произведений под ее авторством можно не ждать, по крайней мере пока. Сынми задумалась о том, что послать книгу Хичжон – не такая уж и плохая идея. В глубине души она переживала, что их встреча слишком оскорбила Хичжон, и боялась, что именно это могло повлиять на ее решение. Сынми следовало извиниться за те слова, что она сказала Хичжон при встрече, но побороть собственные эмоции, а также избавиться от потрясения, что она действительно все это выпалила тогда, было довольно сложно. Сынми не могла связаться с Хичжон, потому что ей было стыдно.

Время шло, Сынми начала замечать в себе изменения, вновь и вновь просматривая рукопись К., присланную Хичжон, прежде всего в те моменты, когда она начинала что-то всерьез писать о К. Она снова почувствовала, что, сколько бы мыслей ни было в ее голове, личность объекта, о котором она думала, раскрывалась лишь после того, как предложение о нем было полностью записано, окончено. Это и было одной из причин, по которым она решила быть писателем. Некий беспорядок может возникать даже на новом месте, такое случается и с каждым новым предложением.

Сынми желала извиниться перед Хичжон, но ей не хотелось просить у нее прощения. Вместо этого она просто отправила ей книгу в качестве извинений. Ответа Сынми не ждала. Она считала, что не заслужила этого. Глубоко вздохнув, она открыла письмо, полученное от Хичжон.

Мне понравилось то, что вы прислали. В прикрепленных файлах неотредактированная версия той рукописи. Мне кажется, что она по праву принадлежит вам. Вам решать, как с ней поступить, я уважаю любое ваше решение. Я уже многое пережила, поэтому хочу извиниться перед вами за то, что вам придется пережить в будущем. С добрыми пожеланиями, Хичжон.

Прикрепленный к письму файл назывался «Чжон Хичжон».

Хичжон стояла посреди песчаного пляжа одна. Песок был горячим, хотя не было еще и полудня, но она уже давно привыкла к здешнему климату, так что спокойно ходила по горячему песку босиком. Над морем не было ни облачка, сезон был достаточно засушливым, но в это время море имело более изумрудный и глубокий оттенок, нежели обычно. Наблюдая за небольшими волнами, она замечала, как вода постепенно меняет цвет на темно-синий, особенно у домашнего рифа[6]. Пока Хичжон, отпустив все мысли, шла вперед, окидывая взглядом красивые кораллы и рассматривая разноцветных рыб, она увидела утес, где море было совсем темным. Это была граница, обозначающая то, где можно было безопасно плавать, за ней следовала опасная глубина. Хичжон не могла забыть то ощущение страха, когда впервые столкнулась с темнотой воды. Это было чувство, близкое скорее к отчаянию. Ей казалось, что если она пройдет еще немного вперед, то навсегда потеряет нужное ей направление, ее унесет течением, и она уже больше не сможет вернуться на пляж. Но вскоре после этого Хичжон поняла, что именно вдоль этой опасной границы расстилался красивейший коралловый риф. Она плавала, завороженная морскими жителями, что ловко передвигались среди разноцветных кораллов, и даже забывала выглянуть из воды, чтобы понять, где находится. Когда следуешь вдоль рифа прямо в воде, невозможно уйти от берега слишком далеко, нельзя заблудиться, даже если вы плаваете слишком долго. Осознав, что она не утонет, Хичжон постепенно начала ощущать себя комфортно даже в темноте морской глубины. Этот факт не успокаивал ее, когда она задумывалась о том, что ей приходится начинать новую жизнь, когда ей уже за сорок, но, подумав о том, что ей в голову приходят подобные сравнения, она решила, что это довольно поэтично, и засмеялась. Крайне редко, но она все же вспоминала о последнем письме, которое ей прислала Сынми.

Я долго размышляла над тем, стоит ли мне вам ответить. Но только так я смогу целиком понять то, что произошло и что так сильно меня интересовало. Мне по-прежнему сложно в это поверить, до такой степени, что я ощущаю себя скованной, но я решила вам верить. Однако эту историю я не считаю своей. Более того, это и не ваша история. Она принадлежит призраку того, кого больше нет в этом мире. Я уверена, что ваш истинный голос совершенно отличается от того, что я прежде чувствовала, читая ваши произведения. Файл, который вы мне прислали, я удалила, от него ничего не осталось. Мой отец скончался пятнадцать лет назад, и это единственная правда, известная мне. И с вами меня больше ничего не связывает.

Письмо Сынми вызвало бурю чувств в душе Хичжон. Пусть Сынми и не могла понять всего того, с чем Хичжон пришлось столкнуться, в сообщении чувствовалось спокойствие. Сынми не отрицала правду, но и не собиралась быть захваченной ею. Гонорары за книги, которые написал К., все еще получала Хичжон, кто-то даже оставлял рецензии на те произведения, что вышли довольно давно, иногда кто-то из писателей, действительно считавших себя коллегами Хичжон, отправлял ей книги даже через океан. Конечно, со временем гонорары стали приходить всё реже, как и выход новых рецензий на книги, письма и посылки от коллег также стали редким явлением. Хичжон каждый раз задумывалась о том, что совсем скоро ее все забудут, это уже происходит. Но вопреки сказанному Сынми Хичжон было нелегко отречься от времени, которое она провела вместе с К. Она сделала этот выбор осознанно в надежде на то, что ее забудут. Но даже если Хичжон исчезнет из памяти всех остальных, сама Хичжон будет всегда помнить о себе. Полностью избавиться от отголосков этого имени было невозможно. Хичжон больше не мечтала о свободе, но, сидя на пляже, когда на берег накатывали нежные волны, она ощущала, как ей в голову будто бы приходили разгадки жизни, называемые свободой. Всякий раз, когда это происходило, Хичжон смеялась над тем фактом, что она думала о свободе тогда, когда смотрела на море, потому что это было огромное неизведанное пространство. Человек, размышляющий о понятии свободы перед лицом устрашающего будущего, наверное, поистине беззаботное существо.

– Ты уже поела?

Хичжон повернула голову, услышав фразу на ломаном корейском. К ней направлялся худой невысокий мальчишка. Его звали Джек, и именно он научил ее той радости, которую можно испытать, глядя на темное море. Этот филиппинский мальчик бесстрашно бороздил глубины, даже если терял один из ласт, а еще он часто пел, сидя на носу движущейся лодки. Он, как обычно это бывало, широко улыбался и энергично махал рукой.

– Ёнчжу!

Хан Ёнчжу, это было ее настоящее имя.

Послесловие

Книга, которая одаривает читателя грустью, похожей на самоубийство.

Пак Минчжон

Прошло немало времени с тех пор, как я впервые услышала эти слова: «Мне в голову внезапно пришла мысль о названии “Похороны К.”». Не помню точно, было ли это в то время, когда она писала магистерскую диссертацию или же когда работала на Тегеран-ро[7], а может, еще в то время, когда она начинала учиться в университете. Так или иначе, это случилось довольно давно, и я точно знаю, как долго она держала это название у себя в голове. В тот момент, когда нам на ум приходит какой-то заголовок, кажется, он способен заставить нас бежать вперед до конца. Лично я склонна к тому, чтобы вообще не начинать писать, если у меня нет названия для книги. И я знаю много случаев, когда Чон Хиран заканчивала рукопись, не имея названия. Но «Похороны К.» было абсолютным исключением.

В студенческие годы мы в основном занимались изучением малой прозы. Я знаю, что объем произведения не определяет его глубину, но для ребят, что специализировались на литературном творчестве, формат длинного рассказа имел особую ценность. Особенно с учетом того, что в то время постепенно было много рассуждений о том, что по-настоящему великие нарративы исчезают из корейской литературной среды. В том университетском прошлом даже статьи из литературных журналов, которые мы часто читали в библиотеке на кафедре, говорили об этом. В наши дни, когда нечасто можно встретить по-настоящему мощное повествование в произведениях, будущее после нашего дебюта в качестве женщин-писательниц короткой прозы с учетом подобных заявлений не отмечалось с особым оптимизмом, но вряд ли мы могли бы мечтать о большем. Кто-то говорил об этом открыто, кто-то наоборот, но не было никого, кто не знал бы, что такие выражения, как «великие нарративы», «мощное повествование» подразумевают под собой мужественность. Хотя тридцать из сорока человек в одной группе были женщинами, тогда мы не знали, что слово «писательница» может использоваться как уничижительный термин (что удивительно – даже спустя двадцать лет практически ничего не поменялось). Тогда мы не питали каких-то иллюзий касательно нашего будущего, мы просто смотрели вперед, достигали тех целей, которые были нам под силу, искренне мечтая и упорно работая, мы старались писать в меру своих возможностей даже с учетом сложных обстоятельств, что нас окружали. Во многих отношениях заявление о том, что человек собирается написать роман прямо во время учебы в университете или даже сразу после его окончания, требовало большого мужества, и «Похороны К.» Чон Хиран начались именно с подобного заявления. Я вспоминаю тот самый момент, когда она заявила, что напишет роман. Вместе с ней мы прошли сквозь огонь и воду, так что я точно не помню, когда именно это случилось, в какое время. И сейчас мне жаль, что это не отложилось в памяти. Роман будет опубликован лишь в 2023 году, но я хочу записать все, что связано с «Похоронами К.» уже сейчас. Название этого романа мелькнуло в голове автора, словно молния, задолго до ее дебюта, и она переписывала черновик несколько раз. Она не сдавалась и, в конце концов, была близка к изданию своего произведения. Это был тот труд, что воплощал в себе настойчивость творца, независимо от того, сколько времени это занимает.

Это напоминает мне о Сильвии Плат, которая упоминалась в книге. На занятиях мы изучали стихи Теда Хьюза. Анализировали его писательскую технику и смысл, вложенный в его поэзию, однако по окончании занятий все наши разговоры были лишь о Сильвии Плат. Она была для нас человеком, которого мы ставили выше Теда Хьюза, потому что мы жили в том мире, где люди знали Альфреда Стиглица[8], но не Джорджию О’Кифф[9], все знали, кто такой Роден, но не знали о Камилле Клодель[10]. Слишком много женщин оставалось в тени мужчин, их все называли лишь чьими-то женами, студентками или даже плагиаторами, хотя они творили вместе с этими мужчинами. Чжи Харён[11] и Имхва[12], Чхве Чжонхи[13] и Ким Дон Хван[14], да и многие другие писатели. Однажды кто-то оставил комментарий к портрету Джорджии О’Кифф, в котором было написано вот что: «Она тоже была великой художницей». Но в студенческие годы подобные разговоры не вызывали в нас чувство грусти. Тогда это было как само собой разумеющееся. Мы любили поэзию и прозу Сильвии Плат, но, говоря о ней, никогда не могли не упомянуть и ее смерть. Иными словами: «…Просто я не могла вынести мысли о столь странном способе самоубийства с головой в газовой духовке, и о том, какой сильный, яркий свет боли эта смерть дала ее жизни». Это были те истории, которые мы слышали время от времени на протяжении многих лет, но на которые нам так сильно не хотелось обращать внимание. Размышляя об этом сейчас, я вспоминаю друзей из студенческого городка, которые решили свести счеты с жизнью, будучи еще очень молодыми, в их завещаниях фигурировало имя Сильвии Плат.

Я знаю, что имя Сильвии Плат часто используется для обозначения писательниц, которые подвержены психическим расстройствам. Хотя «депрессия не всегда была прерогативой левых»[15], когда мы оглядываемся назад, на то, как мы бродили у входа в литературный мир, как были одержимы страхом, что у нас, может быть, и не будет иного выхода, кроме как погрузиться в психическое расстройство. Что касается меня, то я долго была обременена этими словами. «Конец депрессии – в конечном счете самоубийство». И всё. Говорят, что от смерти не убежать. Даже не являясь писателем или сторонником левых взглядов, каждый из нас наверняка должен был знать, что в нынешнее время люди не застрахованы от психических расстройств и что постоянно разрабатываются всё новые методы лечения подобных болезней. Но мы все равно испытывали страх. Равно так же, как и Сильвия Плат, память о которой мы хранили в наших сердцах, мы страшились того, что женщина, которая пишет, может стать известна не благодаря своим работам, а благодаря историям о том, что у нее имеются какие-то расстройства. Потому так называемый эффект Сильвии Плат иногда считался своего рода клеймом.

Я старалась избегать мыслей о смерти. Один из поэтов, с которым мы вместе учились, однажды сказал мне: «Современные романы, кажется, находятся на грани между желанием умереть и желанием убивать». Я активно старалась выбирать второе. С другой стороны, я всегда старалась разделять творца и его творение, не раскрывая каких-либо личных подробностей жизни автора и не проецируя его личность в произведениях. Потому что я сама содрогаюсь от отвращения, когда кто-то пытается таким образом интерпретировать мои работы. Это был старый инстинкт самосохранения. Прежде всего я изо всех сил старалась избавиться от погружения в тему смерти (или же от меланхолии, что сопровождает феномен смерти). Я давно осознала, что печаль – это то, что необходимо изучать, анализировать. А вот Чон Хиран сильно отличалась от меня. В этом произведении можно заметить, что она постепенно проявляла интерес к смерти, самоубийству, иногда даже к духу загробного мира, не игнорировала эту тему, а раскрывала ее в своем творчестве. В реальной же жизни Чон Хиран – тот человек, который боится смерти, самоубийства больше, чем кто-либо другой. Она внимательно следит за здоровьем, терпеть не может находиться среди людей, которые используют риторику смерти только для того, чтобы создать необходимую им атмосферу, но в своем творчестве она готова посвятить себя смерти. Каждый из нас может быть предельно честен в какой-то своей тематике, и они могут отличаться, но Чон Хиран самый честный человек, которого я когда-либо встречала. Я уверена, что больше никогда в жизни не встречу никого, подобного ей.

Поэтому название этой книги имело для меня особое значение достаточно долгое время, еще до того, как роман был написан, и я искренне верила, что автор обязательно закончит это произведение. Мы окунаемся в историю рассказчика, который, будучи ребенком, читал много книг. Не знаю, как сейчас, но раньше, когда мы были маленькими, детей, которые читали много, взрослые всегда хвалили. Наверное, эти взрослые не подозревали, что такие дети впоследствии могут стать бедными писателями. В этом произведении, когда взрослые замечают, какие книги читает ребенок, они делают предупреждение: «Тяга к чтению заслуживает похвалы, но родителям стоит уделять больше внимания тому, что читает их ребенок». И ему приходится перестать читать книги, которые находились в кабинете отца. Автор выражает свой гнев, скидывая на пол все книги со своих полок. А родители смиряются с этим гневом и предлагают взамен утешение, равносильное объятиям. Вся эта ситуация кажется репрезентацией о том, какую значительную роль в процессе формирования жизненных ценностей играл отец героини в этом романе. Похожий опыт был и у самой Чон Хиран. Поскольку она была ребенком, развитым не по годам, она рано перестала читать детские книги, которые ей подсовывали, и перешла к так называемому странному чтению. А взрослые называли ее «ребенком, читающим тревожную литературу». Узнав о том, какие книги она читала, я пришла к выводу, что она уже тогда была очарована темой смерти и ее последствиями. На самом деле такие ситуации были довольно популярны в конце двадцатого века, когда мы были еще детьми, но Чон Хиран, похоже, была особенным человеком. Даже сейчас я замечаю то, как она наслаждается ужасами, иногда глубоко погружается в тему оккультизма. Мне нравится физика, хотя я также увлекаюсь оккультными культурами. Вместе с ней мы ходили в кино об экзорцизме. И то, что мы увидели, сильно отличалось в нашем восприятии, она видела один смысл, а я, которую наказывали за то, что я пропускаю походы в церковь, другой. Хиран серьезно подходит ко всему тому, что связано со смертью и какими-либо тайнами. Однако стоит еще раз отметить то, что она человек, который больше всего на свете ценит собственное здоровье, научный подход к лечению и физику (именно благодаря этим аспектам ее любят многие люди и она легко становится лидером среди сверстников).

Я, читая «Похороны К.», считала, что это история об искреннем уважении. Потому что это чувство идет рука об руку с другим – чувством предательства. «Если вы примете решение перестать думать о чем-либо, то вам не удастся избежать мыслей об этом» – после этих слов в романе следуют сложные утверждения о различных объектах, человеческих и литературных, к которым когда-то относились с глубоким уважением. Это состояние души того, кто не может с чем-то согласиться, хочет сопротивляться, сказать «нет», но также не может отрицать факт того, что само это высказывание уже означает то, что мысли заняты этим объектом. Теперь, когда первая половина моей жизни позади (это немного пугает, но ведь это предположение исходит от разговоров о том, что человек живет до ста лет), я наконец поняла, что в тот момент, когда вы пересилите все сомнения по поводу тех, к кому всегда относились с безграничной любовью и уважением, близким к поклонению, не отрицая и не отвергая их, вы сможете стать от них свободными.

Наряду с упоминаниями о смерти и трауре в этой книге также часто встречается слово «свобода». Я являюсь свидетелем того, скольких людей писательница Чон Хиран искренне любила и уважала на протяжении всей своей жизни, она всегда старалась взять на себя ответственность за эти чувства и делала для этого все возможное. Я не использовала псевдоним, потому что считала, что это пустая трата, учитывая огромную сумму в триста тысяч вон, уплаченную за мое имя в 1985 году. Она же снова выбрала другое имя сама, когда дебютировала писателем. И я знаю, какая решительность заключена в этом имени, которое отличается от настоящего. Так же, как и имя главного рассказчика этого произведения. Некоторые люди, выбирая имена для своих профессий, называют их «альтернативными именами», «сценическими псевдонимами», мы же просто используем термин «псевдоним». Были времена, когда такое серьезное отношение к этому вопросу было мне незнакомым. Однако, глядя на эту работу, я серьезно размышляю над значением того псевдонима, который взяла автор. Если бы не этот самый момент, я бы вряд ли задумалась об этом. Во мне есть надежда на то, что автор, который всегда честен и пишет такие емкие предложения, будет свободен и что ей хватит смелости сесть за стол и встретиться лицом к лицу со смертью, чтобы написать произведение о близости смерти, не умирая на самом деле, как ей всегда и хотелось.

От автора

«Похороны К.» – книга, начало которой дало именно название, промелькнувшее в моих мыслях когда-то давно. Я хотела переписать работу, хоть мне и не всегда это удавалось, и даже сейчас, когда книга закончена, я не могу найти ответа на вопрос, почему я не могу избавиться от сожалений. Все, о чем я могу рассказать, пожалуй, лишь те мысли, с которыми я писала, которые позволили мне закончить роман. Я осознала, что деликатные определения того «Я», что, как я верила, составляли мою личность, могут быть для меня чем-то гораздо более уникальным, чем что-либо еще. Сопротивление иллюзии самоидентичности, что постоянно пытается меня оттолкнуть.

В этом романе неоднократно упоминается слово «свобода», но я ни на секунду не задумывалась о том, что литература являет собой свободу или хотя бы ведет к ней. Однако же только литература помогла мне осознать, что процесс понимания тех условий, которыми я связана, может стать для меня освобождением. Свобода как ощущение вовлеченности, что можно вообразить только через парадокс. Жизнь, которая никогда не сможет стать безмятежной.

Это уже вторая книга, над которой я работала с руководителем нашей группы Юн Хиён. Я искренне хотела бы поблагодарить ее за то, что произведение создавалось в любви и понимании, за то, что оно увидело свет. Также Пак Минчжон, так как она для меня является особенным другом, мне потребовалось немало мужества, чтобы попросить ее оставить послесловие-комментарий к книге. Я многим обязана Минчжон не только как человеку, но и как писателю. Я надеюсь, что она сможет разглядеть это признание, оставленное мною здесь, как долговую расписку о сделке, заключенной между нами.

Похороны – процесс прощания с умершими. А расставание не всегда о том, чтобы полностью отпустить человека, иногда оно оставляет после себя след. Но прежде всего я думаю, что похороны – это подготовка места для смерти, что является не просто понятием, а настоящей гибелью. Я ощущаю то, что теперь смогу пережить ту разлуку, которую испытываю каждый раз, когда мои романы издаются, но уже без поспешных ожиданий или какого-то чрезмерного страха.

Февраль 2023 года, Чон Хиран

Примечания

1

В Корее довольно серьезно относятся к сортировке мусора. Это целая система утилизации, а за неправильный выброс отходов можно получить даже штраф. Мусор сортируется и собирается в специальные пакеты, для обычного или пищевого мусора. Но существует и отдельная классификация пищевых и непищевых отходов, на которую следует обязательно обращать внимание при выбросе мусора.

2

Хамгён, или Хамгён-Намдоо́ (кор. 함경남도), – провинция в КНДР. Была сформирована в 1896 году из южной части бывшей провинции Хамгёндо, после раздела Кореи в 1945 году оказалась в составе КНДР.

3

В Корее пельменей как таковых нет. Как и во многих других странах, они представляют собой лишь разновидность подобного нашему блюда с начинкой, завернутой в тесто. Такое блюдо в Корее называется манду (кор. 만두), тесто у них заметно тоньше, чем у пельменей, размер больше, а в начинку добавляется не только мясо, но и большое количество зелени и овощей.

4

Обычно в Корее старшие требуют к себе вежливого обращения, учтивости, так устроены правила корейского этикета. Важнейшей частью является правильный выбор формы обращения к собеседнику. Именно поэтому один из первых вопросов при знакомстве задают о возрасте, чтобы понимать, насколько вежливым будет общение между собеседниками. В корейском языке существует несколько степеней вежливости, которые обязательно нужно учитывать при общении со старшими, но часто также учитываются и степень близости, социальное положение и даже обстановка, в которой происходит общение.

5

В Корее очень популярны как караоке-бары, так и небольшие караоке-комнаты, караоке-автоматы, которые по сути отличаются только форматом, и, соответственно, каждый формат пользуется популярностью у определенного контингента.

6

Домашний риф – внешняя сторона рифа, окружающего остров, где лагуна резко обрывается в глубину, а кораллы собираются в сады, изобилующие морской жизнью.

7

Тегеран-ро (кор. 테헤란로) – улица в районе Каннам в Сеуле. В народе известна как «Тегеранская долина» из-за количества работающих там IT-компаний.

8

Альфред Стиглиц (англ. Alfred Stieglitz) – американский фотограф, галерист и меценат, один из крупнейших мастеров пикториализма.

9

Джорджия Тотто О’Кифф (англ. Georgia Totto O’Keeffe) – американская художница.

10

Камилла Клодель (фр. Camille Claudel) – французский скульптор и художница-график; старшая сестра поэта и дипломата Поля Клоделя, ученица и возлюбленная скульптора Огюста Родена.

11

Чжи Харён (кор. 지하련, настоящее имя Ли Хёнук, кор. 이현욱) – выдающаяся писательница Кореи XX века, проявившая свою уникальность в личных и психологических романах. Супруга поэта Имхва.

12

Имхва (кор. 임화) – поэт, литературный критик и политик. Также известен как писатель, кинокритик, актер кино и театра. Настоящее имя – Лим Иншик (кор. 임인식).

13

Чхве Чжонхи (кор. 최정희) – писательница, вторая жена поэта Ким Донхвана.

14

Ким Дон Хван (кор. 김동환) – поэт и эссеист времен японской оккупации в Корее. Благодаря некоторым своим произведениям завоевал любовь читателей в двадцатые годы.

15

Цитата из сборника эссе Michel Feher «Le temps des investis: Essai sur la nouvelle question sociale», на русский переведена не была.

Content

Чон Хиран
Похороны К

Комната Носферату

Находящийся под влиянием

«Учителю Кан Чжэин»

Похороны К

Это Чжон Хичжон

Послесловие

От автора

Примечания