Хуан Габриэль Васкес

Оглянуться назад

The copyright notice is the following:

© Fotografías interiores: Archivo personal de Sergio Cabrera, Marianella Cabrera y Carl Crook

© Juan Gabriel Vásquez, 2020

© Синицына Д. И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing LTD, 2024

* * *

Посвящается Серхио Кабрере

и Сильвии Жардим Суареш

А также Марианелле Кабрере

По нашему мнению, любой роман должен представлять собой биографию человека или историю случая, а любая биография человека или история случая должна представлять собой роман.

ФОРД МЭДОКС ФОРД

Часть первая

Встреча в Барселоне

I

Серхио Кабрера, как он сам мне рассказал, узнал про происшествие с отцом на третий день в Лиссабоне, по телефону. Звонок застал его на площади Империи, в сквере с широкими мощеными дорожками, где его дочь Амалия, которой тогда было пять лет, училась управлять только что подаренным непослушным велосипедом. Серхио сидел рядом с Сильвией на каменной скамейке, но отошел поговорить к выходу из сквера, как будто близость другого человека мешала ему сосредоточиться на подробностях услышанного. Насколько он понял, Фаусто Кабрера сидел на диване в гостиной своей боготинской квартиры и читал газету, но вдруг подумал, что цепочка на входной двери не накинута. Он резко встал и потерял сознание. Найибе, его вторая жена, как раз вошла в гостиную сказать, мол, не утруждайся, сиди, с цепочкой все в порядке, и успела поймать его, чтобы он не рухнул на пол. Она немедленно позвонила их дочери Лине, которая в тот момент была в Мадриде, а Лина позвонила Серхио.

– Скорая уже едет, – сказала она. – Что будем делать?

– Ждать, – ответил Серхио. – Все обойдется.

Но сам он в это не верил. У Фаусто было отменное здоровье и сил, как у человека на двадцать лет моложе, но все же ему исполнилось девяносто два, а в этом возрасте все сложнее: болезни рискованнее, происшествия опаснее. Каждый день он вставал в пять утра и упражнялся в тайцзицюань, но энергии становилось все меньше; утомленное годами тело требовало все новых и новых уступок. Мозг Фаусто работал кристально ясно, и физические немощи его страшно раздражали. Жить с ним, насколько знал Серхио, стало трудно, дома царило постоянное напряжение, поэтому никто не возразил, когда Фаусто объявил, что собирается съездить в Шанхай и Пекин. Трехмесячная поездка по местам, где он был счастлив и где бывшие ученики из Школы иностранных языков собираются всячески его чествовать. Что может пойти не так? Да, возможно, такое протяженное путешествие в столь почтенном возрасте – не самый благоразумный поступок, но ни одному живому человеку еще не удавалось отговорить Фаусто Кабреру, если уж он что-то решил. Так что он поехал в Китай, насладился чествованием и вернулся как раз ко дню рождения. А несколько недель спустя после возвращения с другого края мира не дошел от дивана до входной двери и теперь отчаянно цеплялся за жизнь.

Жизнь, нужно сказать, весьма примечательную. Фаусто Кабрера был выдающимся деятелем, о котором в театральных (а также телевизионных и кинематографических) кругах говорили с благоговением, как говорят о первооткрывателях, хотя путь его не отличался безупречностью и врагов – впрочем, и друзей тоже – у него хватало. Он первым придумал использовать метод Станиславского в декламации стихов, а не только в актерской игре, основал школы экспериментального театра в Медельине и Боготе и однажды осмелился поставить Мольера прямо на арене для боя быков Сантамария. В конце сороковых он вел на радио передачи, которые изменили представление о поэзии, а когда в Колумбию пришло телевидение, стал одним из первых режиссеров и самых знаменитых актеров телетеатра. Позже, в менее спокойные времена, он пользовался репутацией, заработанной на ниве сценических искусств, чтобы прикрывать свою деятельность в рядах колумбийских коммунистов, – многие ненавидели его за это, пока смутные годы не канули в забвение. Молодым поколениям он запомнился в первую очередь по одной роли в кино – в «Стратегии улитки», самом известном и, пожалуй, самом удачном, на собственный взгляд режиссера, фильме Серхио. Фаусто играл там анархиста-испанца по имени Хасинто, устраивающего в сердце Боготы маленькую народную революцию. Играл так естественно, так уютно вживаясь в шкуру персонажа, что Серхио, когда у него спрашивали про фильм, любил говорить:

– Просто он сыграл самого себя.

Теперь, выйдя из сквера и шагая рядом с Сильвией между монастырем Жеронимуш и набережной Тежу, пока Амалия впереди боролась с велосипедным рулем, Серхио спрашивал себя: не следовало ли ему в последние годы видеться с отцом почаще? В любом случае это было бы нелегко, потому что в его собственной жизни две вещи занимали все время и внимание, так что ни на что другое сил не оставалось. Во-первых, телесериал, во-вторых, попытка спасти свой брак. Сериал рассказывал историю журналиста Хайме Гарсона, друга и единомышленника Серхио, чьи блестящие сатирико-политические программы так насолили крайне правым, что те подослали к нему наемных убийц: в 1999 году Гарсона застрелили, пока он в своей машине ждал зеленого света на перекрестке. Что касается брака, то причины, по которым он рушился, ускользали и от Серхио, и от его жены. Португалка Сильвия была на двадцать шесть лет младше; они познакомились в 2007 году в Мадриде и несколько лет счастливо прожили в Боготе, но потом что-то сломалось. Они решили – хоть и сомневались в своем решении, – что лучше всего или по крайней мере спокойнее будет временно разъехаться, и Сильвия отправилась в Лиссабон, но не так, как возвращаются в свою страну, к своему языку, а так, как прячутся переждать бурю.

Серхио как-то жил без них, но чувствовал, что расставание нанесло ему гораздо более сильный удар, чем он осмелился бы признаться. И тогда подоспела возможность, которой он, сам того не осознавая, давно ждал: Фильмотека Каталонии устраивает ретроспективу его фильмов, и Серхио приглашают в Барселону на длинный уикенд, с четверга, 13 октября, по воскресенье. Сначала открытие – обычное мероприятие с шампанским и живой музыкой, где все жмут ему руки и нахваливают. Такие приемы Серхио переносил плохо вследствие природной застенчивости, но никогда не отказывался участвовать, поскольку в глубине души считал, что никакая застенчивость не может оправдать поступков, выглядящих неблагодарностью. А в следующие три дня Серхио будет присутствовать на показах своих фильмов и обсуждать их с заинтересованной эрудированной публикой. Все складывалось наилучшим образом. Он сразу же решил, что примет приглашение в Барселону и заодно заедет в Лиссабон, проведет несколько дней с женой и дочерью, починит то, что сломалось в его семье, или по крайней мере глубже поймет причину поломки. Организаторы купили ему билеты с учетом этих пожеланий.

Так что, когда 6 октября Серхио приехал в аэропорт в Боготе, он знал, что из Барселоны сразу улетит в Лиссабон. От выхода на посадку позвонил отцу: за всю жизнь ни разу не улетел из страны, не попрощавшись с ним по телефону. «Когда вернешься?» – спросил Фаусто. «Через две недели, пап». – «Ладно, хорошо, тогда и увидимся». – «Да, тогда и увидимся», – ответил Серхио, думая, что они тысячу раз обменивались этими самыми фразами в тысячах звонков, и простые слова перестали быть словами, утратили ценность, как вышедшие из употребления монеты. В аэропорту Эль-Прат его встречал сотрудник фильмотеки, чтобы перехватить ручную кладь. Серхио вызвался привезти в ней все необходимое для ретроспективы: в первую очередь, жесткие диски с фильмами, но и кое-какие фотографии со съемок, и даже пару рукописей сценариев, чтобы можно было показать на выставке. Сотрудник, худощавый молодой бородач в толстых очках с черной оправой и футболке, которая, очевидно, должна была иронично изображать тюремную робу, крайне серьезно взял у Серхио чемодан и спросил, будет ли с ним еще кто-то. «Мы тогда двухместный номер закажем», – пояснил он.

– Приедет мой сын, – сказал Серхио. – Его зовут Рауль. Но в фильмотеке должны быть в курсе.

Это решилось несколько дней назад. Сильвия не смогла бы приехать, даже будь между ними все в порядке: во-первых, ее работа совершенно не терпела отлучек, во-вторых, Амалия должна была вот-вот пойти в новый садик. А раз так, то Серхио просто не мог не пригласить Рауля, единственного сына от предыдущего брака. Мальчик только что начал последний класс школы и в каждом мейле спрашивал, когда они увидятся. С их последней встречи прошло два года, потому что Рауль жил с матерью в Марбелье, лежавшей за пределами обычных перемещений Серхио. Он должен был прилететь в Барселону в четверг после уроков: как раз успеет на открытие, а потом проведет почти полных три дня с отцом, посмотрит те фильмы, которых раньше не видел, и пересмотрит те, что видел, с хорошим звуком и изображением, в нормальном кинозале. К тому же Рауль никогда не бывал в Барселоне, и идея показать ему город одновременно со своими фильмами представилась Серхио странно привлекательной. Как раз об этом он думал, когда самолет сел в Лиссабоне. У выхода его ждала Сильвия, и от ее лучезарной улыбки у него возникло чувство, будто он не прилетел в гости, а вернулся домой. Только потом он увидел, что Амалия тоже приехала его встречать, несмотря на поздний час. Вид у нее был совсем не усталый. Она бросилась к нему на шею, и Серхио сказал себе, что не зря сделал этот крюк.

Ему было так хорошо, что он даже не расстроился, узнав, что авиакомпания потеряла чемоданы. Из трех сданных в багаж в Боготе до Лиссабона добрался только один. Женщина за желтой стойкой развела руками: ничего не поделаешь, придется приехать еще раз в понедельник утром. Но никакие неприятности и утраты не могли отвлечь Серхио от счастья видеть семью. В субботу, гораздо раньше, чем диктовал джетлаг, он пошел гулять с Амалией: она взяла его за руку и повела показывать район Бенфика, сводившийся в ее представлении к улице Мануэла Феррейры ди Андради и любимой кондитерской «Калифа». Серхио купил дочке ее обожаемые крокеты, отвел на день рождения к подружке, слушал, как она поет португальские песни, и сам пытался петь, а в воскресенье события дня повторились, только в компании Сильвии. Вечером он сказал жене: «Я рад, что приехал». И в целом, это была правда.

Когда позвонила его единокровная сестра Лина, Серхио почувствовал себя так, будто реальность двинула его наотмашь по лицу. Утром они с Сильвией съездили в аэропорт забрать чемоданы, а на обратном пути купили Амалии невыносимо розовый велосипед с подсветкой руля и люлькой для куклы на багажнике, а также шлем в тон. Вот почему звонок застал его в сквере на площади Империи, напротив монастыря Жеронимуш. Небо было чистое, вода в Тежу слепила белой рябью, а тротуары так блестели, что у Серхио заболели глаза и по дороге к машине ему пришлось надеть черные очки. Легкость шага улетучилась, беззаботное счастье от нового велосипеда и удовольствие видеть, как Амалия, сосредоточенно сжав губы, пытается ехать прямо, пошли ко всем чертям.

К дому № 19 по улице Мануэла Феррейры ди Андради они подъехали в семь часов вечера. Серхио вынул из багажника тяжелые чемоданы и покатил к подъезду, а Сильвия отправилась кружить по кварталу в поисках места для парковки. И тут телефон в кармане снова завибрировал, и на экране высветился недавний номер. Нажимая на зеленую трубочку, Серхио уже знал, что сейчас скажет Лина, знал каждое слово, потому что для этого существует очень мало слов. Когда пришли жена с дочкой, он все еще стоял у подъезда, в галерее с мраморным полом и зелеными изразцовыми колоннами, стоял, окаменев, с телефоном в руке – в лицо дул ветерок, рядом, словно два верных пса, притулились чемоданы, – и думал, что, несмотря ни на что, судьба оказалась к нему благосклонна: лучше всего было услышать такую новость именно в этом месте и в этой компании. Он взял Сильвию за руку, подождал, пока Амалия отъедет на велосипеде подальше, и сказал:

– Он только что умер.

В квартире он первым делом закрылся в комнате Сильвии и позвонил своей сестре Марианелле. Несколько долгих секунд они просто молча плакали в трубку, не нуждаясь в словах: их объединяло пугающее ощущение, что жизнь – не Фаусто Кабреры, а вообще вся – закончилась. Марианелла была на два года младше Серхио, но по каким-то причинам, которых они не понимали, да и не хотели понимать, разница в возрасте совершенно не имела значения – просто случайное число. Возможно, она стиралась из-за личных черт одного и второго: младшая сестра всегда была более дерзкой, более строптивой, более своенравной, а старший брат, напротив, уродился неуверенным и чересчур задумчивым. Но вместе они пережили слишком много всего, причем, казалось бы, совершенно им не предназначенного, и между ними с юности возникла особая связь – связь двух людей, которым ясно, что всем остальным их никогда не понять, и единственный путь к счастью – смиренно признать это. Серхио попытался издалека унять печаль сестры и ничего лучшего не придумал, чем рассказать все известные ему подробности смерти отца. Про диван, на котором тот читал газету, про упрямство, подвигнувшее его встать и пойти накидывать уже накинутую цепочку, про обморок в объятиях жены. Фаусто не дождался скорой. Когда подоспели врачи, признаков жизни уже не было. Свидетельство о смерти выдали сразу, в той же гостиной, и теперь Найибе ждала похоронного агента. Все это рассказала ему Лина, напоследок выдав одновременно загадочную и напыщенную фразу:

– Он умер стоя, Серхио. Так же, как жил.

Был понедельник, 10 октября 2016 года. Открытие ретроспективы назначили на 13-е, четверг, половину восьмого вечера. Поговорив с Марианеллой, Серхио пустился в расчет времени полетов и пересадок, засел за компьютер сравнивать возможные маршруты от Испании до Колумбии. Разница во времени играла против него, но, если поторопиться, он успеет слетать в Боготу, в последний раз увидеть отца, обнять Найибе и Марианеллу, приехать в Барселону с опозданием всего на день, поучаствовать в ретроспективе, пересмотреть свои фильмы и ответить на вопросы зрителей. Однако вечером, после ужина втроем, Серхио лег на серый диван, и вдруг на него навалилось чувство, которого он раньше не знал. Здесь, в чужой квартире с деревянными полами, – его семья, семья, которая однажды уже от него сбежала. А в Барселоне еще и Рауль ждет. Получается, вся эта поездка – возвращение к родным. И он принял решение, которое тогда не показалось ему таким странным, как потом.

– Я не поеду, – сказал он Сильвии.

Не полетит в Боготу, не пойдет на похороны отца. Ответственность перед фильмотекой – так он скажет тем, кто захочет объяснений, – не оставляет ему времени: нельзя же позволить, чтобы столько труда и столько финансов, вложенных организаторами в его ретроспективу, пошло псу под хвост. Да, это единственно верное решение. «Мне очень жаль», – скажет он жене отца и не слукавит. У них были довольно теплые отношения, но за долгие годы жизни бок о бок они по большому счету так и не сблизились. Она наверняка не нуждается в присутствии Серхио, а сам он по каким-то причинам, не облекаемым в слова, чувствует, что в Боготе его не ждут.

– Уверен? – спросила Сильвия.

– Уверен. Я долго думал. Мое место с живыми, а не с мертвыми.

О кончине Фаусто Кабреры сообщили все СМИ страны. К тому времени, как поздним пасмурным утром Серхио приземлился в Барселоне, колумбийская пресса пестрела некрологами. Судя по газетам, в Колумбии не было ни единого актера, который не брал бы вместе с покойным уроки мастерства у маэстро Секи Сано, ни единого театрала, который не видел бы на арене для боя быков «Мнимого больного», ни единого телевизионщика, который не поздравил бы Фаусто с премией «Жизнь и творчество», присуждаемой Министерством культуры. Радиостанции откопали старые записи, где Фаусто читал стихи Хосе Асунсьона Сильвы и Леона де Грейффа, а в интернете всплыла статья, несколько лет назад опубликованная Серхио в мадридской ABC. «Истинный гражданин, – писал он, – не тот, кто всю жизнь с пеной у рта доказывает, что его первая – по рождению – родина лучше всех, а тот, кто пытается сделать лучше принявшую его страну, потому что это самый верный способ прославить землю, где он родился». Социальные сети тоже не остались в стороне: из их недр выползли анонимы, скрывающиеся за высокопарными никнеймами – Патриот, Знаменосец, Настоящий Колумбиец, – припомнили Фаусто его боевое прошлое, участие в маоистской герилье[1] и высказались в том духе, что хороший коммунист – мертвый коммунист. Серхио непрестанно звонили со скрытых или просто незнакомых номеров, ватсап разрывался от просьб, которые он отклонял вежливо, как только мог. Он знал, что вечно скрываться не получится, но хотел как можно дольше оставаться наедине с воспоминаниями об отце – хорошими и не очень, – которые уже начали вытеснять из головы все остальное.

Фильмотека Каталонии забронировала ему номер в роскошном отеле на Рамбла-дель-Раваль с окнами во всю стену и цветными лампами, но насладиться комфортом он не успел: организаторы немедленно утянули его на приветственный обед в ресторане неподалеку. Впрямую никто не говорил, но Серхио понял, что все уже знают о случившемся: люди, сидевшие с ним за столом, смотрели напряженно и явно прощупывали почву, стараясь понять, сколько именно симпатии им позволено проявить, где проходит граница, за которой улыбка станет неуместной. Еще до десерта директор фильмотеки, приятный большеглазый человек в очках без оправы, густые брови которого ползли вверх почти с нежностью всякий раз, когда речь заходила о кино, взял слово, поблагодарил Серхио за приезд и без обиняков сказал, что они очень рады видеть его в Барселоне, но совершенно не будут возражать, если он решит вернуться в Колумбию: ретроспектива полностью готова, фильмы в фильмотеке, выставка смонтирована, и Серхио вполне может отказаться от участия, чтобы побыть с семьей и проводить отца, они всё понимают. Серхио уже успел присмотреться к директору: Октави Марти сам снял несколько кино- и телефильмов и говорил о великих режиссерах так, как говорят только люди, по-настоящему их понимающие. Иногда казалось, что он видел все фильмы на свете, иногда – что на все фильмы на свете написал по рецензии. Серхио он сразу понравился, но не только поэтому он ответил:

– Нет, я останусь.

– Можешь съездить и вернуться к закрытию, если хочешь. Устроим небольшой фуршет, ты со всеми поговоришь и все.

– Спасибо, но обязательства есть обязательства.

Под конец обеда на стуле справа, пустовавшем до самого кофе, возникла молодая девушка, достала из папки стопку аккуратно сложенных листов и терпеливо, тоном учительницы рассказала, что Серхио нужно будет делать. Расписала все предстоящие интервью газетам, радио и телевидению, сливавшиеся на бумаге в полноводную реку, которую Серхио придется переплыть, как в прежние времена в военных лагерях. Из папки же выпала программа ретроспективы.

13 октября. «Все уезжают» (2015). Обсуждение со зрителями.

14 октября. «Стадионный переворот» 1998). Обсуждение со зрителями.

15 октября. «Стратегия улитки» (1992). Обсуждение со зрителями.

16–19 октября. «Проигрыш – дело техники» 2004), «Илона приходит с дождем» 1996), «Техника дуэли» (1989), «Орлы не охотятся на мух» (1994). Показы без участия Серхио Кабреры.

Серхио подумал, что можно было бы добавить: Показы в мире, где больше нет моего отца. Эта мысль его потрясла, потому что призрак Фаусто Кабреры присутствовал в каждом его фильме, а иногда не призрак, а сам Фаусто во плоти: испанец-анархист, швейцар в матросской ночлежке, священник, служащий панихиду. Ни разу в жизни, с самой первой короткометражки – про эпизод из жизни Александра фон Гумбольдта в Колумбии, – Серхио не выпустил в свет фильма, не спросив себя, что подумает об этом фильме отец. И никогда не задавался вопросом: каково будет смотреть фильмы в этом новом, сиротском мире? Меняются ли вообще фильмы, когда внешний мир, не на пленке, так резко преображается? Смотрятся ли по-другому кадры, звучат ли по-другому диалоги, когда уходит человек, благодаря которому они – во многих смыслах – стали возможны? Пока он разговаривал с девушкой, подошел Октави Марти: он заметил, что первые три фильма, те, что будут показаны в присутствии Серхио, идут в порядке, обратном хронологическому, – от самого недавнего к самому старому. Это так нарочно задумано?

– Нет, но пусть так остается, – сказал Серхио с улыбкой. – Взгляд назад – это же и есть настоящая ретроспектива.

Из ресторана он сразу вернулся в отель. Барселонский вечер соответствовал колумбийскому утру – утру похорон. Серхио хотел поговорить с Марианеллой, которой тоже было непросто. В последнее время у них с отцом накопилось много неразрешимых споров, отношения испортились и в конце концов вовсе сошли на нет. Поэтому, когда она ответила на звонок, ее плач отдавал яростью: теперь, после долгого отчуждения, ей хотелось быть ближе к покойному отцу. Но ей ни о чем не сообщили в момент падения, не признали за ней право на беспокойство, и потом тоже не позвали поучаствовать в ритуалах смерти. «Мне никто ничего не сказал, – жаловалась Марианелла. – Говорят, я папу забросила, оставила его одного в старости… Они же не понимают, Серхио, ничего не знают и не понимают». Скрытые, невысказанные обиды, каких хватает в любой семье, недоразумения, не вовремя произнесенные или вовсе не произнесенные слова, ложное, выдуманное представление о том, что у другого в голове или в душе, – вся эта хитросплетенная сеть умолчаний работала теперь против покоя, и Марианелла с горечью призналась брату, что тоже не пойдет на похороны.

– Нет, нет, – сказал Серхио. – Ты же там, ты должна пойти.

– А ты? – парировала она. – Ты почему не здесь?

Он не знал, что ответить. Но в конце концов с помощью неясных аргументов ему удалось убедить сестру: мама умерла девять лет назад, сам он за границей, единственный представитель семьи – Марианелла, и она должна пойти.

Тем же вечером он дал первое интервью, прямо в холле отеля. Журналистка сказала, что репортаж будет большим, на последней полосе «Вангуардии», а этот формат требует краткого перечисления биографических данных в начале, поэтому Серхио вдруг обнаружил, что его допрашивают, как в полиции: 66 лет, три брака, четверо детей, родился в Медельине, долго жил в Китае, работал в Испании, атеист. Его не удивило, что после допроса последовали соболезнования: «Мне очень жаль, что вашего отца больше нет». А вот собственный ответ застал врасплох: он не ожидал от себя и таких слов, и неприятного ощущения, что проболтался, наговорил лишнего, словно кого-то выдал.

– Спасибо, – сказал он. – Он умер сегодня, и я не смогу поехать на похороны.

Разумеется, он солгал, одним махом убрав двое суток, но в скрипучем кресле отельного холла это не имело значения: маловероятно, что журналистка заметит нестыковку, а если и заметит, то отнесет на счет скорби, состояния дезориентации, в которое мы впадаем, потеряв близкого человека. Но зачем он солгал? Неужели начал стыдиться своего решения не ездить на похороны, как будто стыд – это попутчик, который догоняет нас в путешествии, после того как задержался с отъездом? Журналистка стала расспрашивать про отца, испанского политэмигранта в Колумбии, происходившего из семьи военных, которые не поддержали переворот Франко, и Серхио подробно отвечал, но предательские слова о похоронах не переставали его мучить.

– А, так он, значит, жил здесь, – обрадовалась журналистка. – Здесь, в Барселоне?

– Да, но недолго.

– А где именно?

– Не знаю. Он не рассказывал. Думаю, сам не помнил.

Он дал еще два интервью, но от ужина с представителями фильмотеки, извинившись, отказался: он очень устал и хочет побыстрее лечь. «Конечно, конечно, – ответили ему, – завтра начинается самая работа». Поднялся в номер. Толстые оконные стекла не пропускали гвалта компаний, выпивавших внизу под пальмами. Лег, закрыл глаза, надеясь отдохнуть, но не смог. Думал о заданных вопросах и об ответах, которые честно постарался дать, хоть и считал, что говорить о кино необычайно трудно: слова только все запутывают и вызывают непонимание. С другой стороны, сейчас он был очень рад своим обязанностям, потому что они отвлекали от боли и не давали печали подобраться ближе. В интервью он хвалил роман Венди Герры, по которому снял «Все уезжают», много говорил про «Стадионный переворот» – комедию, где герильеро и солдаты заключают перемирие, чтобы спокойно посмотреть футбольный матч, рассказывал про «Проигрыш – дело техники» и дружбу с романистом Сантьяго Гамбоа и в тысячный раз, отвечая на вопросы про «Стратегию улитки», упоминал отца, который пережил Гражданскую войну именно здесь, в Барселоне, еще до многолетних блужданий в эмиграции, окончившихся Колумбией. Но где, в какой части города он жил? То ли отец не говорил, то ли Серхио забыл.

Уснуть не получилось; усталость, если и была, теперь улетучилась окончательно. Виной тому то ли отголоски джетлага – все-таки он перелетел океан каких-то пять дней назад, – то ли странные волны электричества, проходившие по бессонному телу. Так или иначе, Серхио не мог больше лежать в постели. Он надел пиджак, потому что резко похолодало, посмотрел отельные брошюры и минуту спустя, следуя за посулами рекламных фотографий, уже поднимался на крышу. Там нашел свободный стул и сел любоваться ранней ночью над старым городом, простиравшимся до моря. Облака разошлись, ветерок шевелил салфетки. С высокого стула перед стеклянным столиком, казалось, легко было сорваться прямо на улицу. Серхио не понял, что появилось раньше – бокал красного вина в руках официантки или прежний неловкий вопрос: если от него потребуют объяснений, почему он решил не ездить в Боготу в последний раз увидеть лицо отца, что он скажет? Разумеется, потому что хотел побыть с Сильвией и Амалией и встретиться здесь, в Барселоне, с Раулем. Отлично, но разве это все? Нет ли других причин?

Внизу одно за другим загорались окна Эль-Раваля, слева светилась линия Рамблы[2], приковывала взгляд и вела за собой до порта и невидимого памятника Колумбу. В небе видны были огни самолетов, подлетавших к Эль-Прату. Серхио вынул телефон – яркий дисплей нарушил уютные сумерки бара, соседи оглянулись – и проверил ватсап. Двадцать семь сообщений с соболезнованиями, а потом строчка от Сильвии: «Ты как?» Он ответил: «Хорошо. Не буду скрывать, я все время думаю о тебе. Я хочу, чтобы у нас получилось». Пришел ответ: «Сейчас важнее всего думать о папе. Ты думаешь о нем?» Серхио написал: «Да, вспоминаю». Но воспоминания были бесформенные, неясные, они сопротивлялись взгляду, неприятно врывались и все никак не могли окончательно ворваться в спокойный вечер, в это одиночество, которое завтра с приездом Рауля безвозвратно уйдет. «Столько ссор, – написал Серхио. – Мы так много всего делали вместе, и в Китае, и в герилье, и в кино, и на телевидении, но все эти воспоминания, как я ни стараюсь их подсластить, хорошими не назовешь». Он поднял лицо; над городом пролетал очередной самолет, на этот раз ниже, поэтому слышался его далекий гул. «И все-таки я точно знаю и всегда говорю, что я ученик отца. Я никогда бы не сделал того, что сделал, если бы не вырос в его мире». Он отложил телефон и снова посмотрел в небо: самолет летел в глубокой выси, на юг, к аэропорту – по крайней мере, Серхио казалось, что аэропорт в той стороне. Телефон завибрировал (наверное, Сильвия ответила), но Серхио не обратил внимания, потому что его взгляд, следивший за крошечными огнями самолета над низкими зданиями, натолкнулся на нечто новое: силуэт горы, лежавшей на горизонте, словно спящее животное, а над ним – тускло подсвеченный замок. В груди что-то запнулось; Серхио был уверен, что никогда в жизни не сидел на этой террасе, да и ни на какой другой в Барселоне, а потому совершенно не понимал, откуда на него навалилось внезапное чувство при виде горы, называвшейся, догадался он, Монтжуик.

II

С террасы виднелся Монтжуик. Фаусто, которому тогда было лет тринадцать, любил взбираться на гору вместе с братом, Мауро, и смотреть на далекое море, на небо, а в небе на самолеты франкистов, облетающие мятежный город. Гражданская война имела множество обличий: иногда она выглядела как священник, стреляющий с колокольни приходской церкви по безоружной толпе, иногда – как бомба, перед падением издающая свистящий звук, похожий на крик мартовской кошки, иногда – как толчок от взрыва, от которого в животе становилось так же, как при несварении. Для братьев война означала, что нужно прятаться под обеденный стол, когда в голубом небе появлялся силуэт вражеского юнкерса. Потом они научились укрываться по сигналу воздушной тревоги, но очень скоро сирены стали обычным делом, и привычка канула в прошлое – только домашний любимец, волкодав Пилон, по-прежнему пугался и старался куда-нибудь забиться. Фаусто слышал, как где-то – далеко или близко – падают бомбы, расспрашивал взрослых и узнавал, что самолеты летят с Балеарских островов, уже сдавшихся Франко, но Барселона, успокаивали его, никогда не попадет в лапы фашистов. Почему? Да потому что отец так сказал.

Отца звали Доминго Кабрера. Когда началась война, он был сущим красавцем: тело атлета, лицо актера, поэт-любитель, неплохой гитарист и певец. Приключения его не страшили: в шестнадцать лет он, устав от провинциальной жизни на Канарах, собрал немногие пожитки и сел на первый пароход до Америки. Денег едва хватило, чтобы его пустили на борт, а на паек во время плавания ему предстояло зарабатывать в поте лица своего – буквально: к возмущению и изумлению многих пассажиров, он договорился с одним товарищем и стал устраивать представления – сеансы свободной борьбы прямо на палубе. За время путешествия он успел побывать на Кубе, поработать батраком в Аргентине и управляющим асьенды в Гватемале, недалеко от города Антигуа. Там познакомился с полковником испанской армии Антонио Диасом Бенсо, которого король лично направил открывать за океаном военное училище. Это знакомство перевернуло всю жизнь Доминго.

Он стал героем войны на Кубе – медали было некуда вешать. Но случилось непредвиденное. Доминго, юный авантюрист, влюбился в Хулию, дочь высокопоставленного военного, а дочь высокопоставленного военного – что еще хуже – влюбилась в юного авантюриста. Хулия Диас Сандино была мадридской аристократкой и монархисткой до мозга костей. В их союз никто не мог поверить – пока не узнавал, что монархистка обожает испанскую поэзию, прекрасно декламирует Лопе де Вегу (если только стихи не непристойные) и рассказывает гватемальцам про Рубена Дарио так, будто он ее сосед. Молодой муж увез Хулию на родные Канарские острова. Они поселились в Лас-Пальмасе, в доме у моря, на улице Триана. Там, в комнате с вечно выцветающими от морской соли ставнями, родились их дети – Ольга, Мауро и Фаусто, – и там они прожили бы всю жизнь, если бы жизнь не пошла наперекосяк.

Однажды вечером, уложив маленького Фаусто, Хулия пожаловалась на боль в горле. Сначала подумали, что это просто осенняя простуда – чего только не подцепишь осенью, – но боль усиливалась и скоро стала почти невыносимой. Через несколько недель врач поставил диагноз: агрессивный рак гортани, и честно сказал, что лучше не ждать, а сразу ехать в столицу, потому что там открыли новый метод лечения.

– Какой? – спросил Доминго.

Врач ответил уклончиво.

– Связанный с тройничным нервом. Даже звучит красиво.

В Мадрид они попали в трудные времена. Вокруг трона Альфонсо XIII уже несколько месяцев кружили призраки республики, и хотя до сих пор их удавалось сдерживать, все понимали, что Испанию ждут скорые перемены. Донья Хулия страдала не меньше короля, поскольку в семье имелся героический полковник, защищавший на Кубе территории Короны. К тому же она очень переживала из-за своего брата. Фелипе Диас Сандино был одним из лучших летчиков страны. Команданте авиации Диас Сандино, служивший в ВВС Каталонии, принадлежал к людям, у которых семейный герб будто вытатуирован на груди, а зловещий девиз на гербе Диасов гласил: «Живи так, чтобы не умереть после смерти». Хулия очень гордилась бы братом и научила бы детей тоже им гордиться, если бы у дядюшки Фелипе, который заглядывал в гости через день, не имелось трех существенных недостатков: во-первых, он был убежденный республиканец, во-вторых, участвовал в сговоре с целью свержения короля и, в-третьих, убедил Доминго присоединиться к заговорщикам.

Однажды вечером – шел 1930 год – Доминго, обычно возвращавшийся довольно рано, чтобы ухаживать за больной женой, не появился дома. Никто ничего не знал, никто не видел его в течение дня, никто не заметил никаких странных происшествий. В мадридском воздухе носился запах бунта; в большом городе вообще много плохого может случиться совсем незаметно. Так что они легли спать – и Фаусто впоследствии вспоминал, что ему было совершенно ясно: родители врут, говоря, что все в порядке, обычные взрослые дела, – но через пару часов их разбудили удары прикладами в дверь. Три агента безопасности вошли, точнее, ворвались, как врываются в дом к преступнику, не снимая шляп и не пряча пистолетов, поинтересовались, где находится Фелипе Диас Сандино, распахнули с ноги все двери, залезли подо все кровати. Убедившись, что дяди Фелипе нет, спросили про главу семьи. Хулия смерила взглядом всех троих.

– Его тоже нет дома, – ответила она, – и я не знаю, где он. Но если бы и знала, вам бы не сказала.

– Как только его увидите, передайте ему, сеньора, – попросил один из агентов, – что мы его ждем в управлении.

– А если не увижу?

– Разумеется, увидите, – возразил агент. – Разумеется, увидите.

Она увидела его той же ночью. Доминго пришел так тихо, что Фаусто заметил его присутствие, только когда мать заплакала. Дела были плохи: полиция шла по следу Доминго и дяди Фелипе много часов подряд, пока они перебегали с квартиры на квартиру и из бара в бар, пытаясь дезориентировать преследователей, и наконец догнала. Доминго удалось вырваться, а дядю Фелипе арестовали, обвинили в заговоре против Альфонсо XIII и посадили в военную тюрьму.

– Поедем к нему, – сказала Хулия.

– О чем ты говоришь? Ты же больна, – воспротивился Доминго.

– Сегодня здорова. Поехали сейчас же. Все вместе.

Так что Фаусто впервые побывал в тюрьме в возрасте шести лет. Ольга и Мауро увидели просто темную и безобразную дыру, а Фаусто ощутил всю мрачность и опасность этого места, где дядю Фелипе мучали за то, что он беззаветно боролся против несправедливости. На самом деле, там не было зловещих, вызывающих клаустрофобию коридоров, а дядю Фелипе никто не пытал и не обижал. Тюрьмы для военных, в особенности знатных, увешанных наградами, отличались скорее удобством. Но Фаусто это не интересовало: дни в заключении сделали дядю Фелипе его личным героем. Они навещали его каждую неделю, и всякий раз Фаусто обнимал дядю так, будто тот вернулся с войны. Хулия умоляла брата: «Пожалуйста, скажи ему, что все будет хорошо. Он глаз не смыкает. Скажи, что тебя не пытают, обращаются хорошо и ты скоро выйдешь». Дядя Фелипе не стал этим ограничиваться: «Я скоро выйду, Фаусто. И когда я выйду, Испания будет республикой».

Фаусто вспомнил этот разговор потом, когда люди высыпали на улицы праздновать. Дядя Фелипе посадил его на плечи и пошел по Мадриду. Одной рукой он держал Фаусто за ногу, а в другой нес трехцветный флаг, распевая во все горло гимн Риего[3], пока донья Хулия плакала у себя в спальне и твердила, что наступил конец света. На долгие месяцы обеды дома превратились в сущий кошмар: Хулия питала непоколебимую уверенность, что их семейство обречено на преисподнюю, и так часто, как только могла, приглашала священника, который эту гипотезу подтверждал. Доминго и дядя Фелипе образовали почти мафиозный союз: дядя Фелипе выхлопотал шурину должность с неполным рабочим днем в правительстве, но по вечерам Доминго вел иную жизнь – он превращался в тайного агента Управления безопасности. Фаусто, Ольге и Мауро дали четкие инструкции: не заикаться об этой работе отца, потому что у стен есть уши.

В тот день, когда отец сообщил ему новость, Фаусто оставался дома один. Все утро он бродил по комнатам и в какой-то момент оказался перед шкафом, где Доминго хранил свои вещи. Шкаф оказался не заперт – настоящее чудо. Фаусто, конечно же, не упустил такую возможность: нашел удостоверение детектива, нашел незаряженный пистолет, вынул из кобуры и поглаживал ствол, воображая невероятно опасные и жестокие эпизоды, как вдруг в дверях возник отец. На лице его разом отражалось столько чувств, что его было почти не видно, словно Доминго стоял в зарослях. Голосом, какого Фаусто никогда у него слышал, он скорее взмолился, чем велел: «Иди попрощайся». Он отвел сына в соседнюю комнату. Фаусто увидел тело на кровати и лицо, накрытое белой тканью, так что видны были только закрытые глаза. Он поцеловал эту ткань, и много позже ему пришло в голову, что не коснуться губами холодного лица матери было ошибкой. Он упустил возможность и всю жизнь потом раскаивался.

За смертью матери последовало множество новых бед. Несколько лет спустя, когда началась война, Фаусто не знал, можно ли думать: «Хорошо, что мама не дожила», зато точно знал, что для него война была бы другой, он не испытывал бы такого ужаса и одиночества, если бы мама оставалась рядом, и от этого ему становилось неловко. К тому времени он уже научился искать утешение в книгах, которые она ему оставила. Некоторые были так зачитаны, что распадались на части, другие оказались не разрезаны. Так он открыл для себя Беккера (зачитан до дыр) и Педро Салинаса (не разрезан), Лорку (не разрезан) и Мануэля Рейну (зачитан до дыр). Доминго не возражал и даже время от времени дарил сыну новые книги – все средства годились, лишь бы избавить ребенка от боли утраты. Так Фаусто попались «Приглашенные острова», сборник, в котором Мануэль Альтолагирре посвящает стихотворение покойной матери. В этих стихах, на первый взгляд тревожных, он обрел что-то похожее на утешение.

Я предпочел бы

осиротеть по ту сторону смерти,

чтоб тосковать по тебе

там, в непознанном мире,

а не здесь, в знакомом.

Все члены семьи Кабрера тем временем стали persona non grata. Дядя Фелипе, который знал Франко лично, воевал с ним в Африке, получал награды и прославился тем, что не боялся выскочить из траншеи назло вражеским пулям, сохранил верность республике, за которую так долго боролся. Во дни, когда большинство военных взяло сторону мятежников, эта верность была подобна самоубийству. «Твой дядя – храбрец, – говорил Фаусто отец. – Для такого нужна смелость: не совершать поступков, которые со временем тебе все равно простят». Жить в Мадриде становилось все тяжелее. После смерти Хулии, одного присутствия которой хватало, чтобы унимать враждебность монархистов, дом Кабрера стал логовом неблагонадежных. Преданные королю военные, поддержавшие мятеж Франко, подвергали республиканцев беззастенчивым нападкам. Кабрера оказались в безвыходном положении. Однажды вечером, пока Доминго ужинал с детьми, нагрянул дядя Фелипе и сказал:

– Мы уезжаем. Ради всеобщей безопасности.

– Куда? – спросил Доминго.

– В Барселону, у меня там друзья. А потом посмотрим.

Неделю спустя Фаусто впервые совершил полет. На «Юнкерсе G.24» республиканской авиации, за штурвалом которого находился полковник Фелипе Диас Сандино – любимый дядюшка, смельчак, спаситель, – а на девяти местах свободно расположилась вся семья. Дядя Фелипе понимал, что обречен: военных, отвернувшихся от Франко, вносили в черные списки и преследовали еще более остервенело, чем коммунистов. Он решил отвезти родных в безопасное место прежде, чем продолжать свою личную борьбу. Доминго стал начальником его охраны: безопасность дяди Фелипе, представлявшего собой цель особой важности для франкистов, оказалась в надежных руках. Ольга однажды спросила, кем работает отец, а дядя Фелипе ответил: «Он не позволяет меня убить».

– А если его убьют? – поинтересовалась Ольга.

На это у дяди ответа не нашлось. Кабрера поселились в квартире с видом на море и окнами от пола до потолка. С террасы виднелся Монтжуик. Барселону непрерывно обстреливали, но они вели обычную жизнь: Фаусто ходил в школу, постепенно осознавал, что учиться ему нравится, а еще осознавал, как трудно помалкивать и не хвастаться, что ты племянник Фелипе Диаса Сандино, героя, отдавшего приказ о бомбардировке казарм франкистов в Сарагосе. Гораздо позже Фаусто узнал подобности того, что происходило тогда: дядя Фелипе ослушался своих политических начальников, разойдясь с ними в некоторых вопросах войны (войны гнусной, где худшими врагами республиканцев подчас оказывались другие республиканцы); обстановка так накалилась, что остудить ее можно было только хитроумным политическим ходом, и дядя Фелипе принял дипломатический пост в Париже, полагая, что сможет заручиться поддержкой других европейских стран в деле победы. По случаю назначения рабочие профсоюзы Барселоны преподнесли ему неожиданный подарок: произведенную в Ла-Сагрере шестиместную «Испано-Сюизу T56» мощностью в 46 лошадиных сил. Приехав на новой машине к родственникам, дядя заявил, что столько лошадей ему ни к чему – добраться до Парижа хватит и трех.

Так Фаусто узнал, что дядя берет с собой его и Мауро, а Ольга с отцом остается в Барселоне. Он не понял, кто это решил, участвовал ли отец в организации поездки или просто дал согласие. Когда они на «испано-сюизе» переваливали через Пиренеи, он увидел, как почтительно жандарм принимает документы из рук дипломата-республиканца, и весь остаток пути наслаждался неведомым прежде чувством безопасности. Дядя Фелипе будто владел ключами от мира. В первые дни в Париже он водил племянников по лучшим ресторанам, чтобы попробовали все то, чего лишила их война, а потом добился, чтобы их приняли в лицей Потье, интернат для богатых в Орлеане. Фаусто был уже подростком. Целыми днями он дрался с французами, которые без видимых причин смотрели на него косо, и познавал секс, точнее, фантазии о сексе с пятнадцатилетними девчонками, которые по вечерам приходили к нему на уроки испанского. Они читали ему стихи Поля Жеральди, а он взамен – стихотворения Беккера из материнской библиотеки. Он сам не замечал, как их выучивал, эти стихи с привязчивым ритмом, в которых все зрачки были непременно голубые, а все влюбленные задавались вопросом, на что они готовы ради одного поцелуя. Тем временем Фелипе Диас Сандино, давая интервью французским газетам, признавал, да, их сторона тоже, случалось, перегибала палку, но было бы серьезной этической ошибкой сравнивать республиканцев с мятежниками: те, в частности, бомбили со своих нацистских самолетов целые беззащитные города, пока так называемые демократические страны старательно отводили взгляд, не понимая, что поражение Республики приведет в конечном итоге к их собственному поражению.

Дипломатическая миссия продлилась недолго. Из Испании приходили неутешительные новости, а французское правительство, вынужденное справляться с тяжелым экономическим кризисом и контролировать кагуляров[4], которые убивали профсоюзных вожаков и норовили устроить государственный переворот, не располагало, по-видимому, временем и терпением выслушивать воззвания Фелипе Диаса Сандино. Пора было возвращаться на войну. Вернувшись с племянниками в Барселону, дядя Фелипе обнаружил, что франкисты запустили слух о его бегстве и поимке. Он пережил то, что выпадает пережить очень немногим: увидел в газете фото собственного трупа и прочел заметку о собственном расстреле. Глядя, как его расстреливают на площади Каталонии и клянут предателем и красным, дядя Фелипе впервые заподозрил, что республиканцы проигрывают войну.

Фаусто и Мауро тоже ждал сюрприз: отец познакомился с женщиной. Однажды вечером он собрал детей и объявил, что женится. Жозефина Бош, каталонка намного младше отца, всегда слишком придвигалась, когда говорила с детьми мужа, будто думала, что они не способны понять ее плотный выговор с упрямыми «л», и, казалось, лучше всего чувствовала себя в компании собак. Характер у нее был настолько сложный, что Фаусто пожалел о прежней жизни во Франции и впервые испытал к любимому дяде подобие обиды: нехорошо так поступать с мальчиком на пороге жизни, нехорошо возвращать его в раздираемую войной страну, в постоянно обстреливаемый – и даже не с испанских самолетов! – город, в семью, склеенную, как разбитая чашка.

После свадьбы Доминго и Жозефины семья Кабрера переехала в большой дом неподалеку от площади Каталонии. Сирены включались по нескольку раз в день, но теперь уже было не подняться на террасу посмотреть на самолеты. Город сковало страхом: Фаусто видел это по лицу Жозефины, разговаривал об этом с братом и сестрой, чуял в воздухе всякий раз, как отец брал их в гости к тете Тересе. Не прошло и недели с переезда, как в очередной раз завыли сирены, но семья, сидевшая за обедом, не успела укрыться. Взрыв сотряс здание, разбилось окно, суп вылетел из тарелок, Фаусто упал со стула. «Под стол!» – прокричал Доминго. Бесполезная предосторожность, но все послушались. Ольга вцепилась в локоть отца, а Жозефина, дожевывая кусок хлеба, обняла громко плакавших Фаусто и Мауро. «Проверь – их не ранило?» – велел Доминго, она задрала им рубашки, пощупала живот, грудь и спину, а Доминго осмотрел Ольгу. «Все хорошо, все хорошо, – пробормотал он. – Сидите здесь, я сейчас вернусь». Через несколько минут он пришел с новостями: Барселону ожесточенно обстреливали с итальянских самолетов, и один случайно попал в грузовик с динамитом, стоявший за углом. Жозефина терпеливо выслушала, вылезла из-под стола и отряхнула платье.

– Хорошо, будем знать, – сказала она. – Давайте есть, суп, кажется, еще остался.

Несколько дней спустя состоялся семейный совет. Республиканцы проигрывали войну, а Барселона оставалась любимой мишенью фашистов. Итальянцы на бомбардировщиках «Савойя» не собирались успокаиваться, пока не сотрут город с лица земли. Дядя Фелипе принял решение за всех: «Вам пора уезжать из Испании. Здесь я не смогу вас защитить». Они нагрузили «испано-сюизу» и тронулись в сторону французской границы. Фаусто, зажатый между братом и сестрой в машине, не рассчитанной на такое количество пассажиров, думал по дороге о многом: о покойной матери, о стихах Беккера и Жеральди, о пятнадцатилетних француженках, а еще об отце, который, будучи телохранителем дяди Фелипе, ехал вместе с ним, несколько позади. Но больше всего – о последнем: полковнике Фелипе Диасе Сандино, республиканце, заговорщике, герое войны. Начиная с той поездки Фаусто смотрел на дядю с непременной мыслью: и я таким буду. Таким хочу стать, когда вырасту. Живи так, чтобы не умереть после смерти.

Пейзаж походил на задник в плохой театральной постановке: шоссе, пара деревьев, белый солнечный свет. В этих посредственных декорациях, в чистом поле, в пяти километрах от французской границы Жозефина и юные Кабрера сгрудились на тесных сидениях «испано-сюизы». Впрочем, не они одни: множество людей в автомобилях и множество людей, пришедших пешком, с узлами на плечах, тоже ждали. Они бежали от войны, покинув свои дома, а главное, своих покойников, бежали, исполнившись той доблести или того отчаяния, что заставляет любого, даже самого трусливого, очертя голову бросаться в изгнание. Граница была закрыта, и оставалось только ждать, но вот они прождали один медлительный день, потом второй, еда заканчивалась, а женщины нервничали все сильнее и сильнее, как будто знали что-то неизвестное их детям. Бывает такое ужасное ожидание, когда конца ему не видно, когда невозможно вообразить силы, способные его прекратить и снова запустить мир в движение, когда, к примеру, нельзя просто попросить власть имущих – каких таких имущих? какую власть? – открыть границу. Фаусто и Мауро задавались этими вопросами: кто может отдать такой приказ и почему до сих пор не отдал? – когда послышался гул, затем рев, и над ними, строча из пулемета, пролетел истребитель.

– В укрытие! – крикнул кто-то.

Но никакого укрытия не было. Фаусто скорчился за «испано-сюизой», но подумал, что улетевший самолет еще вернется, и тогда безопасная сторона машины окажется опасной. Так и случилось: истребитель развернулся и двинулся к дороге с противоположной стороны. Фаусто нырнул под машину и, прижавшись лицом к земле, чувствуя телом булыжник, снова услышал рев пулемета, а поверх него одновременно яростный и испуганный крик Жозефины: «Сволочи!» Потом наступила тишина. Жертв не было. Искаженные страхом лица, плачущие женщины, дети, жмущиеся к колесам, отверстия от пуль в кузовах, словно открывшиеся темные глаза. Но ни одного убитого. Или раненого. Невероятно.

– Мы же ничего не сделали! – возмущался Фаусто. – Почему они в нас стреляют?

– Потому что они фашисты, – сказала Жозефина.

Уснули, со страхом ожидая нового нападения. Фаусто, во всяком случае, боялся – и страх под открытым небом был не такой, как дома. На следующий день они подумали, что худшее решение – не принимать никаких решений, и двинулись вперед. Медленно оцепили границу, пост за постом, и стояли, пока не заметили перемещений в толпе – легко узнаваемых перемещений, означающих нечто противоположное отчаянию или поражению: есть в них что-то, что мы всегда определяем как желание жить дальше. Они спросили, что происходит, и получили долгожданный ответ:

– Границу только что открыли.

– Открыли? – переспросил Фаусто.

– Да, открыли, – откликнулась Жозефина.

И тут возникла новая трудность. Жандармы дали проход, но отделяли мужчин от женщин и детей.

– Что такое? Куда их уводят? – удивился Фаусто.

– В концентрационные лагеря, – сказала Жозефина. – Чертовы лягушатники.

Она попросила Фаусто подойти поближе. Заговорила, закатив глаза и подняв брови. Фаусто понял, что смотреть нужно не на лицо, а на руки: они протягивали ему бумажник, словно тайное оружие.

– Поговори с ними, – процедила сквозь зубы Жозефина.

– С кем?

– С жандармами. Ты же говоришь по-французски? Вот и давай.

Фаусто и Мауро протолкались сквозь толпу и нашли какое-то здание. Попытались войти, не без основания полагая, что за дверью выдают нужные им разрешения, но жандармы грубо их выпроводили. «Обращаются с нами, как с прокаженными, – сказал Мауро. – Сволочи». И тут Фаусто увидел мужчину в элегантном костюме: тот шел, держа в руке шляпу, и в том, как именно он ее держал, почему-то чувствовалась власть. Фаусто схватил брата за локоть, и они пристроились шагать следом за мужчиной, так близко, что могли бы подставить ему подножку. Два жандарма заметили их и хотели остановить. «Вы куда?» – пролаял один. Фаусто ответил на безупречном французском:

– Как это куда? За моим дядей.

Сбитый с толку жандарм взглянул на товарища.

– Ну, если они с месье… – протянул тот.

Фаусто снова припустил за мужчиной в шляпе, но потерял его из виду. Хотя это было уже неважно: они преодолели препятствие. «А теперь что?» – спросил Мауро. «А теперь найдем контору», – сказал Фаусто. Найти контору оказалось несложно: в глубине здания стоял шум и гам, виднелись скученные силуэты. Там сидел грузный седой офицер с седыми же, но желтоватыми усами. Фаусто обратился к нему. «Нам сказали, – произнес он, вложив в свой подростковый голос весь возможный апломб, – чтобы мы переговорили с вами». И выложил всю историю.

Поведал про своего дядю, героя антифранкистского сопротивления. Про своих родных, республиканцев, отчаянно стремящихся выехать из страны, где фашисты бомбят женщин и детей. Сказал, что учился в Париже и дорожит ценностями Французской Республики. «Мы не можем делать исключений», – ответил офицер. После этих слов, поняв, что краткая аудиенция у пограничника не принесла результатов, Фаусто вынул бумажник Жозефины, а из бумажника пачку купюр, и вложил в открытую ладонь офицера. Тот взглянул на сидевшего рядом гражданского служащего. И сказал:

– Давайте сделаем исключение.

В обмен на купюры Фаусто получил разрешение проследовать на вокзал. Через несколько минут все семейство уже стояло у кассы. Жозефина с улыбкой осведомилась, куда направляется следующий поезд, и купила билеты.

– Куда мы едем? – спросил Фаусто, вскочив в вагон.

– Считай, что в Сибирь, – ответила Жозефина.

Но приехали они не в Сибирь, а в Перпиньян. Фаусто совершенно не запомнился этот город: они все время сидели в захудалом отеле и тосковали, ничегошеньки не зная о судьбе Доминго и дяди Фелипе. Единственное, что они могли, – сообщить о своем местонахождении и ждать вестей. В качестве адреса переписки еще до отъезда выбрали дом орлеанских знакомых времен учебы Фаусто в лицее Потье. Через несколько дней пришло письмо: Доминго и Фелипе выбрались во Францию, но их отправили в концентрационный лагерь в Аржель-сюр-Мер. Дядя Фелипе, пустив в ход связи, заведенные в бытность военным атташе в Париже, добился освобождения. В письме он назначал родственникам встречу в Бордо. Там все вместе они решат, что делать дальше.

И они поступили так, как поступили все, кто мог себе это позволить: бежали из Европы. В кои веки раз окончательное решение принял не дядя Фелипе – он-то был убежден, что Гитлер проиграет войну, и надеялся, что Франко вскоре падет. Все остальные с ним не соглашались – то ли из пессимизма, то ли вследствие более реалистического взгляда на вещи, то ли попросту из страха. Так или иначе, их мнение перевесило. Фаусто после месяцев расставания – месяцев, показавшихся ему годами, – снова был с отцом, и семья красных прокаженных начала обивать пороги в Бордо в поисках того, кто принял бы их. Латиноамериканские консульства одно за другим отвечали отказом, но вот маленькая страна, про которую они почти ничего не знали, открыла им двери, и через несколько дней они уже стояли в порту и позировали в компании незнакомых пассажиров корабельному фотографу, низенькому усатому человечку, который обещался изготовить снимки еще до конца плавания. Впереди, ближе к камере, стоят женщины и дети, а также улыбающийся священник и человек в форме. В последних рядах, положив руку на поручень, стоит Фаусто Кабрера в застегнутом суконном пиджаке. Он доволен, что его место среди мужчин; многие из них – тоже испанцы и надеются скоро вернуться на родину. Они обсуждают новости Европы, пылающей на пороге очередной войны, поднимают тосты за то, что им удалось избежать гибели, и ежедневно и еженощно, в каютах и на палубе, задаются вопросом: какой будет их новая жизнь в новой стране – Доминиканской Республике?

III

В Сьюдад-Трухильо – так теперь назывался старинный город Санто-Доминго – все было очень странно. Фаусто, белокожего испанца в суконных штанах, портовые рабочие встретили на трапе криками: «Еврей! Еврей!» Никто не понимал, почему красных, преследуемых режимом Франко, сбежавших из концентрационных лагерей в коллаборационистской Франции, приняла страна, где царила военная диктатура. Эмигранты этого пока не знали, но об услуге – принять беженцев, которых очередная европейская война штамповала пачками, – Рафаэля Леонидаса Трухильо попросил президент Франклин Делано Рузвельт. Трухильо послушался: при его режиме (по крайней мере, в те годы) желания Соединенных Штатов были законом. Доминго радовался, поскольку считал, что лучше переехать в страну, где еще многое предстоит сделать. Дядя Фелипе внимательно осмотрелся в городе, познакомился с рыбаком-галисийцем, предложил объединиться, и несколько недель спустя они уже налаживали дело.

Рыбную лавку назвали «Карибское море». Парусное суденышко, белоснежные поначалу, но быстро задубевшие от соли сети, грузовичок, в открытом кузове которого сверкала рыба, и помещение в старом городе – с помощью этого дядя Фелипе собрался кормить семью. Фаусто вставал каждый день на рассвете, и голый по пояс паренек вез его на грузовичке в рыбацкую деревню; там у причала уже ждала семейная лодка, Фаусто брал тележку и загружал улов в кузов. На обратном пути останавливались в каждом селении и выкликали свежую рыбу. В Сьюдад-Трухильо он возвращался с ноющими от усталости руками, с прилипшей к коже серебристой чешуей, но потом он шел купаться в море и, глядя из воды на набережную, представляя себе за набережной парк Рамфиса и большой дом, где поселилась их семья, радовался, что вносит вклад в общее дело. Какое-то время им казалось, что у них получилось: изгнанники нашли свое место в мире.

Однажды утром в рыбную лавку пришел человек в светлом костюме, шелковом галстуке и с шелковым платком в нагрудном кармане и спросил, нельзя ли поговорить с Фелипе Диасом Сандино. Он явился передать предложение от генерала Арисменди Трухильо – брата диктатора, – который хотел бы вести дело совместно с испанцами: при поддержке человека с такой фамилией, сказал эмиссар, успех «Карибскому морю» обеспечен. Дядя Фелипе очень учтиво ответил, что их бизнес не нуждается в новых партнерах. Но, прощаясь с гостем, он уже знал, что дело на этом не кончится, и так и сказал остальным. Через несколько дней элегантный мужчина снова пришел со свежими аргументами и соблазнительными перспективами, он красноречиво расписывал, какие блага принесет их союз и рыбной лавке, и стране в целом, и перечислял преимущества отношений с правящим семейством Доминиканской Республики – преимущества, вовсе не лишние для иностранцев. Дядя Фелипе опять отказался. Тогда его вызвали к генералу Трухильо.

– Насколько я понимаю, вы были полковником, – сказал генерал.

– Так точно, – сказал дядя Фелипе. – У меня была военная карьера.

– От карьеры, полковник, – улыбнулся генерал Трухильо, – недалеко и до карьера.

Он желает помочь испанцам, пояснил он. Он отлично ладит с военными, с ними приятно иметь дело, рыболовство – немаловажная для будущего страны отрасль, а лавка «Карибское море» – самое многообещающее ее предприятие. С этот момента, объявил генерал Трухильо, он их деловой партнер. Он сказал это с улыбкой, слегка наклонившись над массивным письменным столом, и дядя Фелипе понял, что дальше отнекиваться не просто бесполезно, а опасно. Подробностей сотрудничества на совещании не обговаривали, это было излишне. Проще простого: рыбная лавка ежемесячно платит генералу Трухильо кругленькую сумму, а генерал Трухильо, со своей стороны, не дает ничего. За пару месяцев семья диктатора присвоила себе «Карибское море». Дядя Фелипе подытожил ситуацию тремя словами, которые Фаусто запомнил на всю жизнь: «Спасайся кто может».

Через несколько дней дядя Фелипе сообщил, что уезжает в Венесуэлу. Ольга, так и не нашедшая работы в Сьюдад-Трухильо, решила ехать с ним. Фаусто предпочел остаться с Мауро и отцом: дядя, с его точки зрения, потерпел поражение. Да, раньше он был героем, но жизнь проехалась по нему самым немилосердным образом. Он покидал остров налегке – ни денег в достаточном количестве, ни проектов, ни надежд. Фелипе Диас Сандино, человек, сломленный изгнанием, точнее, участью изгнанника. И как ни крути, Фаусто, который так восхищался дядюшкой в детстве, чувствовал, что теряет его навсегда. Но он не успел соскучиться, потому что семья Кабрера затеяла еще одну попытку выжить в эмиграции. Как только дядя уехал, Доминго поделился с сыновьями новым планом:

– Мы будем выращивать арахис.

Их участок находился близ границы с Гаити и представлял собой кусок непролазной сырой сельвы, где никогда не спадала жара, а над каждой лужей вилась туча москитов. Двадцать семей испанских беженцев обрабатывали наделы, на которых доминиканское правительство планировало производить арахисовое масло. Каждая семья получила от щедрот Министерства сельского хозяйства плуг, пару волов, повозку, мула и двухкомнатный дом, если, конечно, дощатые ящики, норовившие рухнуть от первого же порыва ветра, можно было назвать комнатами. Кабрера сами построили себе уборную. Фаусто позже часто говорил о том, какое удовольствие доставляет человеку спуск собственного дерьма в канализацию.

Жить в окружении испанцев оказалось утешительно. Один из соседей, астуриец по имени Пабло, всегда ходил в берете, в котором прибыл из Испании, и клялся, что берета не снимет, пока не падет этот гаденыш Франко. Отец и сыновья Кабрера вместе с Пабло созывали народ на службу по утрам в воскресенье и при этом часто распевали «Кармелу»[5]. Только тогда Пабло и обнажал голову. Он подбрасывал берет в воздух и кричал:

– Долой Франко!

И все – Фаусто громче всех – отвечали:

– Долой!

Благодаря Пабло, по его просьбе, Фаусто начал декламировать стихи. Он любил поэзию с детства, она звучала в материнских книгах и в отцовском голосе, и по воле случая хобби стало призванием. На пароходе, который привез их из Испании, в каюте первого класса, плыл Альберто Пас-и-Матеос, выдающийся актер, который ввел в испанских театральных академиях обучение принципам Станиславского и полностью перевернул господствовавшее представление об актерской игре. Фаусто не отходил от него все плавание. Они говорили о Лорке, чьи стихи Фаусто знал наизусть, и о Чехове, про которого он никогда не слышал. В Сьюдад-Трухильо тоже время от времени встречались. По совету Паса-и-Матеоса Фаусто начал экспериментировать с голосом и жестами, пытаясь поставить метод Станиславского на службу декламации. Эмигрантская колония в сельве, где малярия была самым обычным делом, казалось бы, не очень подходила для таких экзерсисов, но Фаусто не отступился. По вечерам, когда негры из соседних деревень собирались петь песни, он пользовался короткими перерывами и перед скучающей местной публикой у костра, над которым вились москиты, выдавал целое стихотворение Антонио Мачадо или Мигеля Эрнандеса. К примеру, «Песню женатого солдата»:

Для нашего сына добуду я мир на поле сраженья.

И пусть по закону жизни однажды накатит час,

когда в неизбежной пучине потерпят

кораблекрушенье

два сердца – мужчина и женщина, обессилевшие

от ласк[6].

Астуриец Пабло больше всего любил «Мать-Испанию»:

«Мать» – слово земли, меня породившей,

слово, обращенное к мертвым: вставайте,

братья!

Именно эти строки Фаусто повторял в тот день, когда произошел несчастный случай. Он выработал привычку декламировать, собирая арахис, чтобы создавалось ощущение, будто он не зря теряет время, и в тот вечер, пока он бродил по полю, а солнце давило на затылок, он упрямо повторял: Земля: земля во рту, и в душе, и повсюду. Позже, рассказывая взрослым, что с ним приключилось, он обнаружил, что трагическая, с его точки зрения, история вызывает у них веселый смех: вряд ли можно было подобрать более подходящие к случаю слова. Только какой-нибудь жестокий насмешливый божок мог подстроить так, что Фаусто в момент произнесения этой строки и следующей – Землю ем, ту, что однажды меня проглотит, – нечаянно наступил на муравейник. Муравьи, как выяснилось потом, были огненные, и все сошлись на том, что Фаусто повезло: от силы яды и количества укусов он потерял сознание, но местные помнили случаи, когда люди не выживали. Поздно вечером, проснувшись от лихорадочного сна, он первым делом заявил отцу и брату, что хочет убраться отсюда.

– Нужно подождать, – сказал отец.

– А долго? Долго еще ждать? Так и вся жизнь пройдет в этой сельве. Или ты думаешь, что я хочу тут вечно жить?

– А чего же ты хочешь?

Тонким от жара голосом Фаусто проговорил:

– Я хочу стать актером. А здесь я будущего не вижу.

Он впервые произнес это вслух. Отец не посмеялся над ним, не стал разубеждать, просто протянул смоченное в воде полотенце и сказал:

– Еще два урожая. Потом уедем.

Но уехали, не дождавшись второго урожая. Зима – или то, что доминиканцы называют зимой, – пришла внезапно, с ливнями и резкими перепадами температур, и однажды Мауро проснулся в совершенно мокрой от пота постели, и все лицо у него горело. Хинина, который они начали принимать за несколько недель до этого, оказалось недостаточно: жар настолько усилился, что Мауро перестал узнавать родных. Когда Доминго вернулся домой и обнаружил, что сын принимает его за Мэдрейка Волшебника, стало ясно, что пора возвращаться в Сьюдад-Трухильо. Они за бесценок продали последний собранный арахис и сели на первый попутный грузовик. Фаусто ехал в полностью деревянном кузове расхлябанного драндулета, привалившись спиной к тюкам с пожитками, и смотрел, как на фоне белых облаков носятся тучи малярийных комаров.

* * *

За несколько месяцев в Сьюдад-Трухильо Фаусто сменил множество работ – был верстальщиком, лифтером, помощником провизора, – но везде едва сводил концы с концами. Как только представлялась возможность, он шел в Испанский республиканский центр. Подобные центры открывались тогда по всей Латинской Америке, от Мехико до Буэнос-Айреса. Получалось, что истинными победителями в Гражданской войне в Испании вышли латиноамериканцы: сотни беженцев – художников, журналистов, актеров, издателей, писателей – привезли сюда свой труд и свой талант, навсегда изменив облик континента. В Республиканском центре в Сьюдад-Трухильо царил Пас-и-Матеос, и там во время лекций и концертов, обсуждений возможной реставрации республики и чтений «Человечьих стихов» некоего Сесара Вальехо Фаусто начал свое актерское образование – или продолжил самостоятельно начатое. Под покровительством соотечественников он открыл новых для себя поэтов и научился читать их стихи так, что слушателям казалось, будто они тоже заново открывают их. Никто не декламировал Лорку лучше, чем Фаусто, хотя «декламировал» – слабо сказано, учитывая, как именно он это делал: Пас-и-Матеос скоро понял, что Фаусто с его баритоном, его мускулистым телом и парой приемов, выученных на субботних мастерских, способен самую миролюбивую строчку превратить в призыв к восстанию. Имя Фаусто Кабреры стало часто появляться на афишах Центра, и однажды после концерта Доминго услышал, как Пас-и-Матеос говорит про его сына:

– Этот парень такое в один прекрасный день устроит!

Мысль об актерской карьере занимала Фаусто полностью. Долгая ежедневная работа в аптеке начала надоедать. Мыть и приводить в порядок зал ему, в общем, нравилось, чего не нельзя было сказать о витрине: в рабочем халате, с ведром мыльной воды в одной руке и тряпкой в другой он казался посмешищем сам себе, особенно на глазах у проходивших мимо девочек из соседней школы. К тому же его недолюбливал администратор, кислого вида преждевременно облысевший пузатый доминиканец, для которого молодой испанец представлял серьезную угрозу. Сам Фаусто понял это довольно поздно, когда администратор уже нашел необходимый предлог, чтобы вышвырнуть его на улицу.

Оступился он вот на чем: в глубине аптеки стояла стеклянная банка, доверху заполненная полупрозрачными капсулами масла из тресковой печени, и Фаусто взял за привычку проглатывать по штучке всякий раз, как оказывался рядом. Капсулы действовали мгновенно: он чувствовал себя бодрее и сосредоточеннее. Тогда он подумал, что неплохо бы подлечить ими всю семью, ведь Кабрера после долгих месяцев лишений и каторжного труда на уборке арахиса вернулись в Сьюдад-Трухильо отощавшими, да и в столице тоже недоедали. И вот после нескольких безнаказанных случаев похищения одной капсулы Фаусто зачерпнул щедрую горсть и ссыпал в карман брюк.

– Мне их в аптеке выдали, – сказал он отцу.

– Здо́рово! – ответил отец, держа янтарную капсулу двумя пальцами. – Нам не помешают. Бери еще, если дадут.

– Конечно. Если дадут, возьму.

Но больше случая не представилось. Он загружал капсулы в карман, даже не беспокоясь о той, что скатилась под стол, и вдруг понял, что администратор видел всю операцию от начала до конца: с другого края прилавка, где клиентка ждала свою упаковку лезвий «Жиллетт», он ладонью показал Фаусто, что перережет ему горло, а после ухода клиентки уволил его. Фаусто от стыда даже не осмелился попрощаться с провизором. За ужином он объявил:

– Я больше не работаю в аптеке.

– Ах вот как. И что собираешься делать? – спросил отец.

– Не знаю. Но я тут больше не могу, папа. Я хочу другого.

Лицо его вдруг озарилось.

– Я хочу уехать в Венесуэлу. Как Матеос. Дела у него вроде бы идут полным ходом.

Пас-и-Матеос недавно перебрался в Каракас, оставив Республиканский центр на другого актера, при котором очарование этого места отчасти улетучилось.

– А там чем ты будешь заниматься?

– Тем, что мне по душе. Актерством. Серьезно. Здесь я только теряю время. Другие же испанцы уехали, почему тогда я не могу уехать?

– Потому что у тебя нет денег, – сказал отец. – Если достанешь, валяй. Не знаю, как у тебя получится без работы, но это уже дело твое.

Фаусто нашел работу в приемной врача-доминиканца, но на любую другую тоже бы согласился. Решение было принято, и никому не удалось бы его отговорить. Раз в неделю он ходил на радиостанцию Сьюдад-Трухильо и записывал программу о поэзии. Денег он за это не получал, но звук собственного голоса, до неузнаваемости преображенного эфиром, и комплименты немногих людей, узнававших в нем ведущего, доставляли ему странное наслаждение, непонятное, как он полагал, остальным. Мауро, работавший на побегушках в лавке одного испанца, таскал для него молоко и чечевицу, а сам Фаусто, пользуясь своей зарождающейся популярностью, начал записываться на прием к богатым эмигрантам в поисках покровительства. Иногда его узнавали, чаще – нет, ни имя, ни голос. Все же за несколько месяцев он собрал нужную сумму, но, когда пошел за билетом, выяснилось, что прямых рейсов из Сьюдад-Трухильо в Каракас больше не бывает, нужно делать пересадку на Кюрасао, и поэтому билеты подорожали. Фаусто не хватило.

Вечером, рассказав об этом отцу, он заплакал так, как не плакал с детства. «Я никогда отсюда не уеду, – всхлипывал он. – Мы все тут сгнием». Тогда отец расстегнул ремень: ко внутренней стороне был пришит на манер кармана пояс, а в поясе оказались потемневшие сыроватые банкноты.

– Сбережения от арахиса, – сказал Доминго. – Сколько тебе нужно на билет?

– Это деньги на черный день, – возразил Фаусто.

– Это деньги на что я скажу. А теперь они нужнее тебе.

Много лет назад с ним случилось нечто похожее. Когда он, шестнадцатилетний, хотел уехать с Канар, один добрый друг одолжил ему недостающие песеты.

– И теперь, – сказал Фаусто отец, – я хочу стать таким другом для тебя.

Гораздо позже, с высоты опыта, Фаусто понял, что Венесуэла была не конечным пунктом назначения, а так – пересадкой, да и то недолгой. В следующие месяцы, пока он делил свое время между дурацкой работой – сворачиванием тканей в магазине «Золотой петух» – и безуспешными попытками напасть на след культурной жизни в Каракасе, отец с братом перебрались в Колумбию, куда еще раньше переехал дядя Фелипе. Когда Ольга решила к ним присоединиться, Фаусто остался в Венесуэле один. Он посещал теософские кружки, читал Халиля Джебрана и получал письма, вызывавшие ностальгию и зависть. «Мы все работаем, – писал отец. – Ольга – секретарша в конторе у одного испанского беженца. Мауро – агент по продажам (красиво сказано, а?) на парфюмерной фабрике. И хочу тебя обрадовать новостью: твой дядя Фелипе тоже здесь. Правда, не в Боготе, а в Медельине. Это второй по величине город в стране. Один эквадорец устроил там фармацевтическое производство, а Фелипе у него управляющий. Я администратором в отеле в центре Боготы. Эта страна к нам благосклонна. Ждем только тебя».

«Ждут только меня», – про себя повторил Фаусто. Но потом подумал, о чем на самом деле шла речь в этом письме: о людях, потерявших родину, о людях, чье нехитрое счастье теперь составляла плата за работу, на которую в своей стране они бы не согласились. И сказал себе, что с ним такого не случится: он будет заниматься любимым делом, чего бы это ни стоило. В следующие месяцы он бесконечно читал стихи на публике и заработал себе репутацию голосом и талантом – и другими средствами. В арт-салоне «Пегас» он в одиночку организовал поэтические чтения Гарсиа Лорки, прекрасно сознавая, что успехом обязан небольшому мифу собственного сочинения: он всем дал понять, что был учеником поэта. Надо сказать, Лорка действительно заходил один раз в гости, когда Кабрера жили в Мадриде, только Фаусто был тогда совсем маленьким. Кузен Анхель, который привел Лорку, представил их: «Федерико, это мой двоюродный брат Фаусто. Он любит декламировать стихи». Лорка похвалил его, положил ему на голову тяжелую ладонь и поцеловал. На этом все и закончилось, но теперь, несколько лет спустя после убийства поэта, Фаусто не видел ничего дурного в том, чтобы проложить себе путь наверх, преувеличивая давний эпизод. Он не просто ученик Лорки, а нечто большее. Он ощущает с ним глубокую связь. И этой связью грех не воспользоваться.

* * *

Фаусто было двадцать, когда он приехал в Боготу. Он перешел венесуэльскую границу, после чего пятнадцать часов добирался до столицы по шоссе и чувствовал, что за это время прожил не одну жизнь. Стоял июнь 1945 года; несколько недель назад Гитлер покончил с собой в бункере, двумя днями ранее итальянцы повесили Муссолини, но Франко был жив-живехонек, и ничто не указывало на то, что Испания может вновь стать республикой. Семейство Кабрера жило на Семнадцатой улице, совсем рядом с парком Сантандер. Дом был немаленький, но остальные успели позанимать все комнаты, и чтобы разместить Фаусто, пришлось найти несуществующий свободный уголок в кладовке: убрать коробки с продуктами, сдвинуть деревянные табуреты и поставить армейского вида койку, на которой человек чуть более высокий или корпулентный, чем Фаусто, не поместился бы. Климат в кладовке был свой, шизофренический: днем, когда работала плита в кухне, там становилось жарче, чем в остальном доме, но ночью жар плиты спадал, через патио проникали сквозняки, облицованные плиткой стены выстывали, и Фаусто всегда казалось, что какой-то шутник облил его простыни холодной водой. После Каракаса и Сьюдад-Трухильо он не мог поверить, что его соотечественники некогда решили основать город под этими серыми небесами, где не кончалась зима, каждый божий день шел дождь, где хмурые мужчины ходили по улицам в перчатках и под зонтиками, а женщины вообще почти не выбирались из дому – разве только купить еды да погреться на редком солнышке, словно кошки.

Он начал бродить по городу со своим альбомом и показывать его всем, кто попадался на пути. В альбоме содержались венесуэльские и доминиканские газетные вырезки о молодом актере, чаще всего микроскопические, иногда сопровождаемые плохого качества снимком. Фаусто стоял в нарочито театральной позе перед микрофоном или позировал в экстравагантных одеяниях на черном фоне. Подписи под фотографиями попадались самые нелепые, заметки были написаны в отечески-снисходительном тоне, но значение имел сам факт их существования: в Боготу Фаусто явился уже не отпрыском беженцев, возделывателем арахиса в приграничной сельве, сворачивателем тканей в магазине, балующимся декламацией в свободное время, а выжившим в европейской мясорубке молодым испанским талантом, который решил осенить собой культурную жизнь столицы. Может, здесь, думал он, ему выпадет шанс стать другим, оставить позади прежнюю жизнь; сюда он прибыл налегке, не обремененный докучливым грузом недавнего прошлого. Он сбежал от себя старого и теперь изобретал себя нового, и когда ему наконец выпала удача, почти не удивился: фортуна благосклонна к смельчакам.

Однажды, гуляя по центру без определенной цели, он увидел каменную табличку: Министерство образования. И несказанно удивился, когда некий Дарио Ачури Валенсуэла, директор чего-то под названием отдел культурного расширения, принял его без записи. Фаусто подумал было, что его спутали с кем-то другим, но потом ситуация прояснилась: просто Ачури отличался невероятной любознательностью, был в тот день не особенно занят, а говорить о поэзии любил больше всего на свете. Дикцией и жестами сорокалетний директор напоминал старика; он был одет в костюм-тройку, а на вешалке, стоявшей позади письменного стола, висели шляпа и зонтик. Фаусто никогда не встречал таких людей: словно зашел поболтать осенним утром с Ортегой-и-Гассетом. Ачури цитировал Шиллера на немецком, наизусть рассказывал целые страницы из «Дон Кихота» и четверть часа поносил критиков, назвавших Сервантеса «невежественным гением». Он, не дрогнув, разметал в пух и прах Унамуно и Асорина, обвинил Ганивета в некомпетентности, а Варелу – в недальновидности.

– Сами они невежественные, – заключил он.

Беседа продолжалась больше двух часов. Говорили об испанских и латиноамериканских поэтах. Ачури упомянул Эрнандо де Бенгоэчеа, колумбийского поэта, погибшего за Францию во время Первой мировой, после чего перешли к Гражданской войне в Испании и смерти Мачадо. Когда естественным образом в разговоре всплыл Лорка, Фаусто не упустил шанса.

– Ах, да, Федерико, – сказал он. – А я ведь был с ним знаком. До сих пор помню, как он поцеловал меня в макушку.

Из министерства он вышел с договором на концерт в театре имени Колумба. Ему, двадцатилетнему незнакомцу, предоставили самую значительную площадку страны. Лучшего начала и представить себе было нельзя. Аншлага не случилось, но вся публика перебралась в первые ряды, а пустующие места скрыл мрак. Фаусто никогда не выступал в залах с привинченными к полу креслами, а здешние вдобавок были обиты красным бархатом, в свете хрустальной люстры напоминавшим цветом кровь на песке. Он начал с простого – безобидного размышления с увлекательным ритмом, чтобы публика разогрелась:

Никогда не жаждал славы,

чтобы оставить свои главы

в вечной памяти людской…

Это были «Притчи и песни» Антонио Мачадо, и на сцене Фаусто перевоплощался в Мачадо, в человека, который любил только миры златые, легкие и неземные, и изгнанника, умершего на французской границе, недалеко от места, где сам он, Фаусто, мог бы погибнуть под бомбами фашистов.

Целиной ты торишь дорогу,

тропку тянешь ты за собой.

Оглянись! Никогда еще раз

не пройти тебе той тропой[7].

Публика в партере зааплодировала, а немногочисленные зрители в ложах, все – в нижем ярусе, подвинулись вперед, круглые лица выплыли из темноты. В президентской ложе вроде бы никого не было, и это внезапно разочаровало Фаусто. Нельзя, конечно, ожидать, что явится сам глава государства, но уж родственникам или друзьям одолжить на вечер ложу мог бы. Лица застыли, полные внимания; после рассеянных, как начинающийся дождь, аплодисментов, Фаусто перешел к другому мертвому поэту:

Этот луковый иней,

студеный и скудный,

убелил мои ночи

и ваши будни.

Черный лед и холод,

крупной россыпью иней,

луковый голод.

И публика в красных бархатных креслах поняла, что это стихи не про лук, а про ребенка, голодного ребенка, сына смуглой женщины, питаемого луковой кровью:

Груди, молочные луны,

горьким светом сочатся.

С ними в обнимку

век бы тебе качаться

на небосводе,

не зная, что здесь творится,

что происходит[8].

Теперь Фаусто стал поэтом Мигелем и писал из тюрьмы стихи своему сыну. Стал поэтом Мигелем, крестьянином, как некогда он сам, узником фашистов, как его дядя Фелипе. Фаусто был разом дядей Фелипе, и грустным, напуганным шестилетним мальчиком, который навещал его в тюрьме, и голодным юношей, который украл капсулы с рыбьим жиром из аптеки в Сьюдад-Трухильо. Из первого ряда донесся негромкий звук, и, дочитав (руки прижаты к телу, голос мощно вибрирует), Фаусто понял, что кто-то плачет. Не одна женщина, несколько: две, четыре, десять; бархатные кресла всхлипывали. А потом началась овация.

IV

Триумф в театре имени Колумба, необычайный, но в то же время скромный, прославил Фаусто в театральных кругах Боготы. Все заговорили о недавно приехавшем испанском актере – да, тот, что ученик Лорки, из семьи героев-республиканцев, – и молодые труппы стали им интересоваться. Вернувшись с коротких гастролей, полных севильских двориков, колыбельных и луковиц, Фаусто получил приглашение выступать в Муниципальном театре. Этот театр был не похож на другие. Либеральный политик Хорхе Элиесер Гайтан, человек скромного происхождения, сумевший завоевать симпатии народных масс и представлявшийся консервативным элитам настоящей угрозой, еженедельно (во время «Культурных пятниц», как он сам это называл) произносил там речи, каждая из которых являла собой шедевр ораторского искусства, собирала больше народу, чем Фаусто когда-либо видел разом, и передавалась по радио на всю страну, прельщенную левыми идеями и муссолиниевской риторикой этого человека с индейскими чертами лица и густо напомаженными волосами. Фаусто начал репетировать в Муниципальном театре свой обычный репертуар – Мачадо, Лорку, Эрнандеса. В очередную пятницу Гайтан остался послушать его после своего выступления, Фаусто подошел к нему, и они разговорились. Гайтан хорошо знал колумбийскую поэзию, цитировал Сильву и Хулио Флореса и советовал Фаусто включить в свои концерты Неруду. Когда они прощались, Фаусто услышал чуть в стороне:

– Конечно, они сразу же снюхались, оба ведь коммунисты. Через таких людей у нас страна и погибнет.

Говоривший грешил против истины: Гайтан не был коммунистом, а уж Фаусто тем более. К тому периоду он еще даже не успел задаться вопросами своей идеологии, поскольку хотел разобраться с куда более важными темами – например, с Богом. Во время недолгого пребывания в Каракасе он, желая что-то для себя понять, сблизился с оккультистами, потом заинтересовался теософией мадам Блаватской, потом розенкрейцерством, потом масонством. Его даже ввели во храм, то есть он прошел первую стадию масонского посвящения, но постепенно во всех разочаровался – и в масонах, и в розенкрейцерах, и в теософах. Но не в поиске как таковом: поиск продолжился, потому что никто не мог дать Фаусто ответов на мучившие его вопросы. Что-то в тоне Гайтана подсказывало: возможно, этому народному вожаку известны вещи, неизвестные до сих пор Фаусто. Гайтан спросил, не пробовал ли Фаусто туго перевязывать талию, как делал он сам, чтобы давление на диафрагму усиливало голос. Фаусто знал, что этот некрупный, в общем, мужчина мог говорить без микрофона на всю площадь Боливара, и не стал пренебрегать его советами. Его поразило, что́ именно понравилось Гайтану в его чтении. Не уровень самих стихов и не эмоции, а сила убеждения.

– Вы ненавидите тиранов, – говорил он Фаусто. – В этом мы с вами похожи. В часе или двух часах езды отсюда убивают крестьян, а мы читаем стихи. Поверьте, молодой человек: если эти стихи не годятся для борьбы, скорее всего, они вообще ни на что не годятся.

Гайтан говорил про какую-то очень далекую реальность. Из сельской местности и с гор в Боготу долетали обрывки известий о всяких ужасах: мужчин рубили мачете, женщин насиловали на глазах у детей. Фаусто Кабрера, чтец мертвых поэтов с противоположного берега Атлантики, беспокоился раньше о другом, но разговоры с Гайтаном заставили его шире смотреть на мир. Возможно, неслучайно именно в этот период он начал посещать Испанский республиканский Атеней, где собирались художники и писатели, где желали смерти Франко, где помогали нуждающимся эмигрантам, а шепотом говорили про Коммунистическую партию и герилью на восточных равнинах. В Атенее не было места теософии и оккультизму; там, как выяснил Фаусто, царствовала реальность, реальнее некуда. Споры вращались вокруг Советского Союза и необходимости революции, хотя люди, только что стучавшие кулаком по столу, не добившись никакого решения, вдруг начинали декламировать стихи. Один из завсегдатаев, колумбиец с певучим выговором по имени Педро Леон Арболеда, рассказывал Фаусто про поэтов, которых раньше никто не упоминал – от Порфирио Барбы Хакоба до Леона де Грейффа, – и обязательно подчеркивал, что все эти великие поэты были родом из департамента Антиокия.

– Здесь вы только теряете время, Кабрера, – говорил он. – Все поэты живут в Медельине.

Вскоре Фаусто отправился на несколько дней в этот город, и, возможно, подтолкнули его слова Арболеды, а не только желание повидать семью. Фаусто хотел познакомиться с новым местом, дать пару концертов и провести некоторое время с дядей Фелипе, управляющим в «Эквадорских фармацевтических лабораториях». В Медельине, зажатом между умопомрачительной красоты горами, воздух словно ласкал кожу – дядю Фелипе, решившего поселиться здесь навсегда, можно было понять. Когда они наконец встретились, Фаусто предстал человек, вознамерившийся оставаться самим собой во что бы то ни стало. Он ни на йоту не утратил испанского акцента, тешился надеждами на республиканское будущее родины и наотрез отказывался от материальной помощи, которую запоздало предлагало ему из Мексики республиканское правительство в изгнании. Память об Испании и своем прошлом отзывалась в нем такой же болью, как если бы его выгнали из страны вчера. Все связывалось с утраченной родиной. Как-то после ужина он показал Фаусто свежий номер журнала «Семана», открытый на странице с тремя колонками под заголовком «Нация». «Читай», – сказал он. И Фаусто прочел:

Захлестнула ли страну, как следует из газет, волна насилия? Кто-нибудь давал себе труд сравнить статистику этих кровавых преступлений со статистикой кровавых преступлений в обычное время? Нет. Однако, несомненно, иностранец, пожелавший узнать о ситуации в Колумбии и сделавший для этого обзор отечественной прессы, сочтет, что страна на грани катастрофы или революции. А нас, колумбийцев, ничто не тревожит. Почему же? Разве нам безразлично, что каждые сутки отмечается новый акт насилия вследствие политической борьбы? Нет. Не может быть, чтобы мы были столь бесчувственны. И все же по какой-то причине мы, христиане старой закалки, не придаем должного значения подобной ситуации. Просто мы не принимаем ее в том виде, в котором нам хотят ее преподнести. Ни консерваторы, убиенные либералами, ни либералы, убиенные консерваторами, не вызывают у нас тревоги или возмущения, потому что все сообщения о них нужно с самого начала делить на два. Давайте подождем, говорят люди, узнаем поподробнее, как все произошло. А как все произошло, никогда не выясняется.

– Ты этого не можешь помнить, – сказал дядя Фелипе, – но все было точно так же.

– Что было?

– В Испании. В Испании в те годы.

– Перед войной?

– Слишком похоже, понимаешь. Как будто в воздухе носится. И скоро случится что-то серьезное.

Фаусто дал в Медельине пять концертов и на один, самый важный, попал в качестве зрителя. Дело происходило в Институте филологии, какой-то поэт читал свои нескончаемые сонеты, и когда наступил наконец финал, которого никто уже не чаял, к Фаусто подошла светловолосая большеглазая девушка с лебединой шеей, элегантно выглядывающей из платья в цветочек, и обеими руками протянула тонкую тетрадку: «Я ходила вас слушать пару дней назад, сеньор Кабрера. Можно попросить у вас автограф?» За спиной у нее маячили мать и сестра. Фаусто хватило присутствия духа сообразить, что он никогда больше не увидит ее, если даст автограф немедленно; он ответил, что ему нужно подумать, не станет же он писать ей абы что, лучше позвонит в ближайшее время и зайдет, когда кругом будет не так суетно. Так он и поступил: зашел раз, и два, и три в ее дом на проспекте Ла-Плайя. Встречались они всегда в присутствии одной из сестер или других поэтов. Обещанной подписанной книги Фаусто так и не принес, но все же чем-то приглянулся больше остальных. Через несколько месяцев она уже приглашала его одного.

Ее звали Лус Элена. Она была одной из четырех дочерей дона Эмилио Карденаса, уроженца Антиокии из зажиточной семьи, который без помощи родственников сделал состояние, основав фармацевтическую лабораторию ECAR – это был основной конкурент лаборатории дяди Фелипе. Лус Элена, которой едва исполнилось семнадцать лет, обладала куда большим безрассудством, чем можно было судить по ее платьям в цветочек, вездесущим бдительным родственницам и буржуазному происхождению. Фаусто не понимал, когда она успела столько всего прочесть: эта девчонка нахально рассуждала о Хуане Инес де ла Крус и Рубене Дарио, а родственники утверждали, что ей дали аттестат зрелости досрочно, потому что своими познаниями она ставила учителей в неловкое положение. Инес Амелия, младшая из четырех сестер, вспоминала, как однажды учительница испанского заболела перед самым уроком, замены не нашлось, и Лус Элена провела занятие по испанским романсам XIV–XV веков, ни разу не заглянув ни в какую бумажку. Дон Эмилио так ею гордился, что рисковал навлечь на себя гнев дочери – лишь бы похвастать ее талантами. Фаусто стал свидетелем такой сцены однажды в воскресенье, во время продолжительной послеобеденной беседы, когда его усадили на стул, на котором разве что не написано было: Претендент на руку и сердце. Над столом повисла недолгая тишина, и дон Эмилио ни с того ни с сего решил нарушить ее таким образом:

– Вот вы в этом разбираетесь, юный Кабрера. Скажите, вы слышали, как моя дочь читает стихи? Доченька, прочти нашему гостю стихи про солдатика.

– Не сейчас, папа.

– Это мои любимые, – сказал дон Эмилио, обращаясь к Фаусто. – А ты, Лус Элена, не заставляй себя упрашивать, это невежливо.

Она согласилась – не чтобы угодить отцу, а чтобы почувствовать на себе взгляд этого испанца, который и вправду разбирался в поэзии и прекрасно декламировал. Она встала, оправила платье и с хорошей дикцией прочла:

– Ах, солдатик, ах, солдатик, вы откуда к нам пришли?

– Сеньорита, сеньорита, возвращаюсь я с войны.

– Может статься, вам встречался мой супруг на той войне?

– Нет, сеньора, не припомню, да и как его узнать?

– Он высокий, белокурый арагонец-молодец,

и на шпаге неизменно носит вышитый платок.

Тот платок я вышивала, когда девочкой была;

шью теперь второй, управлюсь и – за третий я примусь.

– Тот, кого вы мне, сеньора, описали, пал в бою.

Его нынче в Сарагосу, в дом к полковнику везут.

– Я семь лет его прождала и еще семь лет прожду,

Приму постриг, коль не встречу на четырнадцатый год.

– Тише, тише, Исабелита, тише, тише, Исабель,

я ведь муж твой долгожданный, ты любимая моя.

Все за столом зааплодировали, и Лус Элена под внимательным взглядом Фаусто села.

– Обожаю этот народный романс, – сказал дон Эмилио. – Он притворяется другим мужчиной, чтобы испытать любовь своей жены. Прекрасно, верно?

– Прекрасные стихи, – тихо заметила Лус Элена, – только, по-моему, так с женами поступать нельзя.

Несколько месяцев спустя они объявили о помолвке, а еще через пару месяцев назначили дату свадьбы – как будто имели некую неблаговидную срочную необходимость. Оба не хотели пышной церемонии с кучей незнакомых людей и фотографами из газет, так что Лус Элена выбрала церковь Святого Сердца, обладавшую неочевидным преимуществом: в Медельине было две церкви с таким названием. Одна – в хорошем районе с чистыми улицами, где жили обеспеченные горожане, и любопытствующие посчитали, что свадьба состоится именно там, в то время как парочка конспираторов решила обвенчаться в другой, более темной и скромной, в самом неприглядном квартале. Когда Фаусто расписался под свидетельством, Лус Элена посмотрела на него язвительно и сказала:

– Наконец-то! Чего только не сделаешь ради автографа.

Был декабрь 1947-го. Следующие два года, пока Колумбия захлебывалась в крови враждующих партий, молодожены путешествовали по Латинской Америке с концертами. Эти гастроли стали медовым месяцем, который иначе они не могли бы себе позволить. Новости из Колумбии шли долго и доходили не все, но Фаусто навсегда запомнил, где его застало известие об убийстве Гайтана. Девятого апреля 1948 года он был в Кито и только что прочел со сцены стихотворение Лорки. Сообщалось, что Хуан Роа Сьерра, молодой розенкрейцер, безработный, параноик, подстерег Хорхе Элиесера Гайтана у выхода из конторы на углу Седьмой карреры и проспекта Хименеса и выстрелил в него три раза в упор. Эти выстрелы не только лишили жизни будущего президента Колумбии, но и дали старт войне, очень скоро поглотившей страну. Фаусто сказал Лус Элене:

– Дядя знал, что это случится.

Фаусто не видел, как в Боготе бушевали народные протесты, как на крышах Седьмой карреры стояли снайперы, как с террасы школы Сан-Бартоломе отстреливались священники, как мародеры били витрины и уносили лампы, холодильники и кассовые аппараты, как напротив собора горели перевернутые трамваи, как в арочных галереях у домов скопились за следующие три дня тысячи трупов, а близкие даже не могли выйти на улицу, чтобы опознать своих. Центр Боготы был разрушен, и только ливень погасил пожар, успевший пожрать целые здания. Языки этого пожара словно воспламенили остальную страну, запалили фитиль насилия. Пока Фаусто и Лус Элена путешествовали по Перу и Боливии, подчинявшиеся консерваторам полицейские ворвались в имение «Цейлон» в Валье-дель-Каука и убили сто пятьдесят человек, причем большинство сожгли. Пока Фаусто и Лус Элена путешествовали по Чили и Аргентине, двадцать два человека, слушавших политическую лекцию в Либеральном доме в Кали, были убиты консерваторами в штатском, и в отдаленных частях страны стали появляться первые комитеты сопротивления – поначалу это были просто вооруженные чем попало крестьяне. Подавлялось сопротивление жестко – в Антиокии, как Фаусто и Лус Элена узнавали из писем, тоже. Поэтому Фаусто страшно удивился, когда в Буэнос-Айресе Лус Элена вдруг сказала, что пора возвращаться в Колумбию. Но у нее оказался неопровержимый довод: она была беременна.

* * *

Серхио Фаусто родился 20 апреля 1950 года, на переломе века, в больнице Сан-Висенте-де-Пауль. Через два года родилась Марианелла. Фаусто впервые в жизни обрел что-то вроде финансовой устойчивости: он вел на радио «Голос Антиокии» невероятно популярную передачу «Гармония и грезы», и у него еще оставалось время сколачивать труппы экспериментального театра – в Медельине раньше о таком даже не слышали. У него были друзья, точнее даже закадычные приятели: врач Эктор Абад Гомес, журналист Альберто Агирре, художник Фернандо Ботеро и поэт Гонсало Аранго. Всем не исполнилось еще и тридцати, все стремились к большим свершениям. Каждый зарабатывал как мог, а собираясь, они пили самогон, спорили о политике и читали стихи. Тесть Фаусто, дон Эмилио Карденас, благодаря кулинарным талантам своей жены основал небольшое домашнее производство пасты, полубизнес, полухобби, и Фаусто подрабатывал тем, что на дребезжащем фургончике развозил по всему Медельину лапшу и собирал с клиентов оплату. Так ему удалось накопить на один из первых портативных магнитофонов, появившихся в Колумбии. Гонсало торжественно окрестил его тремя каплями самогона: «Нарекаю тебя „Голосом богов“, магнитофон!» Друзья души не чаяли в этом устройстве. «Это же мой голос, мой голос! – изумлялся Альберто, слушая запись. – Эта хреновина изменит мир!» Первым, что записали на магнитофон, стали стихи Мигеля Эрнандеса: Франко подверг их абсолютной цензуре, Эрнандеса не читали нигде в мире, и одного этого хватило, чтобы кружок Фаусто Кабреры сделал его своим идолом.

В свободное от развозки лапши время Фаусто выступал в небольших залах перед восторженной публикой, а Лус Элена неизменно сидела в первом ряду и шевелила губами в такт мужу, утверждавшему, что целиной торится дорога, тропка тянется за путником и никогда еще раз не пройти ему той тропой. Кроме того, он начал собирать актеров и ставить малоизвестные в Колумбии, но классические пьесы. Постановки вызывали интерес, обретали преданных поклонников. Массовых убийств, между тем, стало так много, что про них уже не писали в газетах. Фаусто вспоминал статью, которую ему когда-то показал дядя Фелипе, узнавал себя в упомянутом там иностранце, смотрящем на колумбийскую реальность, и задавался вопросом, почему все так равнодушно относятся к происходящему? Может, насилие касалось только деревенских, и потому городские воспринимали его как нечто слишком далекое? Положение так долго не улучшалось, что в конце концов произошло то, чего многие ожидали: в 1953 году подполковник Густаво Рохас Пинилья совершил государственный переворот, якобы намереваясь прекратить кровопролитие.

– Я же говорил, – сетовал дядя Фелипе. – Так, от диктатуры до диктатуры, и вся жизнь пройдет.

Через несколько недель он объявил родным, что переезжает в Чили. Никто его не понял: в Медельине он женился, у него была стабильная работа, он любил город – зачем куда-то ехать? Привязавшиеся к нему родители Лус Элены тоже недоумевали: что он забыл в Чили? Только Фаусто смутно догадывался, в чем дело: дядя Фелипе носил в себе вирус изгнания, вечно влекший его вперед, раз уж остаться на родине не суждено было. Из Сьюдад-Трухильо он переметнулся в Боготу, из Боготы – в Медельин, а теперь из Медельина, где жил с любящей заботливой женщиной, собирался переметнуться в Чили. «Понравится – останусь, – сказал он, – не понравится – вернусь. Как говорит моя жена: „Нет хуже поворота, чем тот, который ты пропустил“». К следующему году, когда правительство усилило пропаганду, дядя уже был в Чили.

Пропаганда касалась пышных празднований первой годовщины нынешней власти. Никто не знал, в чем именно они будут состоять, но у Фаусто они все равно вызывали опасения. «Все диктатуры в мире одинаковы, – говорил он. – Если они начинают праздновать дни рождения, значит, дело затянется надолго». Но случилось то, чего никто не предполагал: Рохас Пинилья объявил, что в Колумбии появится телевидение. В долгих выступлениях на радио он рассказывал, что познакомился с этим изобретением в Берлине в конце 30-х и с тех пор мечтал перенести его в родную страну. Это оказалось нелегко, потому что в гористой Колумбии сигнал то и дело натыкался на препятствия, но лидер приказал воплотить проект, какие бы расходы он ни повлек. Огромная комиссия отправилась в США изучать вопрос, закупать оборудование и импортировать технологии. Рохас распорядился установить тридцатиметровую антенну на здании Военного госпиталя, в одной из самых высоких точек Боготы, еще одну – на вулкане Невадо-дель-Руис, а третью – на плоскогорье Русия в департаменте Бояка́. Таким образом, вся территория страны оказывалась под покрытием. Благополучие родины было обеспечено. Правда, когда антенны водрузили на положенные им места с сопутствующим оборудованием, оказалось, что ни один человек в Колумбии знать не знает, как сделать так, чтобы антенны эти заработали. Что передавать и куда – тоже никто не понимал: у колумбийцев в домах не было телевизоров, потому что телевизор стоил больше минимальной трехмесячной зарплаты. Но правительство сориентировалось и через пару недель привезло с Кубы двадцать пять технических специалистов (сотрудников недавно обанкротившегося телеканала), выдало населению щедрые кредиты на покупку полутора тысяч телевизоров «Сименс» и такие же поставило в витринах магазинов, чтобы граждане, не сумевшие приобрести новинку, не остались в стороне от радостного события.

Тринадцатого июня 1954 года, в годовщину прихода к власти, диктатор появился на голубых экранах, посмотрел зрителям в глаза, сообщил, что обращается к ним из дворца Сан-Карлос в сердце Боготы, и произнес проникновенную речь о начале телевизионной эры в Колумбии. Грянул гимн, пораженные колумбийцы узрели Национальный симфонический оркестр в момент исполнения и сами себе не поверили: они видели музыкантов, находясь в совсем другом месте. Первый эфир продлился три часа сорок пять минут, и Фаусто неотрывно следил за ним из Медельина, постепенно осознавая, что на сей раз мир и вправду изменился навсегда и, возможно, в новом мире ему найдется место. Чуть позже он узнал, что человек по имени Фернандо Гомес Агудело, тот самый, что привез оборудование из Штатов и нашел технических специалистов на Кубе, набирает по всей стране талантливых театральных деятелей, чтобы разработать новую обширную телепрограмму. Фаусто подумал: дядя Фелипе уехал в Чили, один из лучших друзей, художник Фернандо Ботеро, перебрался в Боготу. К тому же в столице жил отец Фаусто: Доминго по-прежнему работал в отеле «Рока» в центре города и давно вполне сроднился с новой страной.

– Может, нам тоже переехать? – спросил Фаусто у жены.

– Почему бы и нет? – сказала она. – А то скоро останемся в Медельине последними.

Семейство Кабрера Карденас поселилось в двухэтажной квартире на 45-й улице с узкими, но удобными комнатами. Сияющий экран занимал центральное место в гостиной, черно-белые люди передвигались по нему и исчезали во вспышке света, если нажать кнопку. В гости к Кабрера часто заходил низенький, подволакивавший ногу человек. Фаусто сказал детям, что его зовут Секи Сано, он японец и приехал из Мексики по приглашению колумбийского правительства учить актеров и режиссеров, как нужно делать телевидение. Широколобый Секи Сано ходил в очках с толстой оправой, за которыми было почти не видно глаз, всегда носил с собой трубку и часто держал ее в зубах, даже если не курил. Левая нога у него плохо работала вследствие перенесенного в детстве туберкулезного артрита – ему рассказывали, что это как-то связано с войной; впрочем, он никогда не интересовался – как именно. От преследований в Японии он сбежал в Советский Союз, но оттуда его, как и Троцкого, выжили сталинисты. В Колумбии он собирался применять метод Станиславского к телеспектаклям. Из всех боготинских театральных режиссеров Фаусто лучше всех понимал, о чем он говорит; их вкусы и политические симпатии тоже совпадали, так что ничего удивительного не было в том, что Фаусто стал любимым учеником Секи Сано.

Открытия сменялись открытиями. Пока операторы учились иначе использовать камеры (строить кадр, определять угол), а власть исследовала возможности нового средства информации для распространения посылов диктатуры и вооруженных сил, Секи Сано взращивал целое поколение театральных деятелей. Он был непреклонен с посредственностями, строг до жестокости и не принимал в учениках недостатка преданности делу или энтузиазма, какими обладал сам. Легко приходил в бешенство, если не видел отдачи, не раз запускал в головы отлынивавшим трубку или зажигалку, а однажды уволок бездарного актера со сцены за шиворот, выкрикивая обидные ругательства. Их с Фаусто отношения становились все теснее. Он каждые выходные обедал у Кабрера и позволял Серхио с Марианеллой забираться на его неработающую ногу, как на лошадку. Время от времени звал Серхио в театр, но чаще всего начинал фыркать после первых сцен и к середине спектакля терял терпение.

– Пойдемте, юный Кабрера, – говорил он, не заботясь о том, что его слышат даже актеры. – Я больше не могу выдерживать это свинство.

Под внимательным взором Сано Фаусто пробивал себе путь сквозь сельву телевизионных пространств, словно первооткрыватель с мачете на поясе: адаптировал старые романы и пьесы для прямых эфиров, несмотря на жалобы актеров, которые были не в силах представить себе невидимую публику. Телекомпания хотела не меньше спектакля в неделю, но на каждый у режиссера уходило минимум две, так что пришлось придумать систему, при которой Фаусто делил обязанности с коллегами куда более опытными, чем он сам, значительными в культурной жизни города фигурами, совершенно, казалось бы, непробиваемыми и никого не боявшимися. Однако в присутствии Секи Сано им становилось неуютно: то ли вследствие репутации японца, то ли из-за критических, а иногда и саркастических суждений, которые он мог отпускать насчет колумбийских священных коров, они видели в нем проблему, настоящую угрозу, способную пошатнуть их устойчивые авторитетные позиции.

Поэтому в очень скором времени до режима дошли слухи, что японский режиссер занимается прозелитизмом. Секи Сано был беженцем в СССР, а потом в Мексике, считавшейся рассадником леваков. Такое не очень приветствовалось в стране, которая отправила батальон на Корейскую войну, стремясь присоединиться к международной борьбе против коммунизма. Сано придерживался марксистских убеждений, и в его методах, к возмущению многих, прочитывалось материалистическое видение мира, но он никогда не принимал участия в политике. Маленький Серхио не понял, почему Сано перестал у них обедать, но хорошо запомнил, как отец старался объяснить ему: Секи Сано уехал из страны не по своей воле, его выгнал диктатор Рохас Пинилья, выгнал по доносу группы коллег – так, по крайней мере, считал Фаусто. «Во всем виноваты сговорившиеся против него завистники», – так он сказал. В официальной ноте Сано предписывалось покинуть территорию Колумбии в течение сорока шести часов, и больше всего он расстроился, что пришлось бросить в самом разгаре постановку «Отелло» в переводе испанского поэта Леона Фелипе.

Что-то происходило: словно сам воздух в стране изменился. Ветераны войны в Корее привезли страшные рассказы о коммунистах и их методах, о том, как они зверски пытают врагов в глубоких пещерах и бросают в снегу, чтобы те умирали от переохлаждения или в лучшем случае отделывались ампутацией пальцев ног. Из США приходили истории о человеке по фамилии Маккарти, который в одиночку противостоял красной угрозе. Выдворение Секи Сано, несомненно, было со всем этим связано, но Фаусто не мог оценить целостную картину, поскольку не располагал широкой перспективой. Да, подобные события случались, но у него лично все шло неплохо. Его судьба словно развивалась в противоположных направлениях с судьбой страны. Насилие стихало, и представители враждующих партий, десять лет убивавшие друг друга, казалось, готовы были сесть за стол переговоров, как будто их лидеры в Боготе устали играть в военные игры чужими солдатиками. В театральном же мире температура накалялась, и давно затаенные обиды начали всплывать на поверхность. Фаусто стал их выразителем. У театральных деятелей, заявлял он, нет в Колумбии никаких прав. С точки зрения закона, театр – просто место для праздного, богемного времяпрепровождения. По совету Лус Элены он включил в список требований заявление от актрис: до сих пор женщина, которая хотела играть на сцене, должна была брать разрешение у отца или мужа. Всего за несколько недель под бдительным взором властей родился Колумбийский союз деятелей культуры, а еще через пару недель последовала первая забастовка.

Актеры захватили здание телекомпании, и на неделю вещание прекратилось. Люди включали телевизоры и сталкивались с черной картинкой. Колумбийцы познали новое чувство: страх перед телевизионным вакуумом. Но власть отреагировала и послала к зданию телекомпании полицию, приказав вывести оттуда грузовик для передвижных съемок и записать любую передачу где угодно – лишь бы заполнить экраны и таким образом опровергнуть стачку. Фаусто собрал актеров-забастовщиков, они пришли к гаражу и образовали у дверей живую цепь. Лус Элена, с самого начала присоединившаяся к боровшимся, стояла в первых рядах и лучше всех расслышала слова капитана армии – армейские части тоже привлекли к наведению порядка. Он громко приказал шоферу подавать назад, не обращая внимания на актеров.

– Если не разойдетесь, – обратился он к живой цепи, – проедемся прямо по вам!

В первом ряду стояли одни женщины. Лус Элена потом рассказывала, как ее обожгло воздухом из выхлопной трубы ровно в тот момент, когда Фаусто и остальные опустили руки. Но не сдались: при попытке ареста актеры оказали бешеное сопротивление, и в пылу рукопашной Фаусто и Лус Элене удалось вырваться и спрятаться в одном из соседних подъездов. Он навсегда запомнил, как лицо взволнованной жены словно бы сияло внутренним светом в полумраке их убежища.

Фаусто стал пользоваться на телевидении большим авторитетом. Никто не понимал, как ему удавалось проворачивать столь рискованные проекты. Например, программу «Образ и стих», в которой Фаусто в прямом эфире декламировал какое-нибудь стихотворение из своего необозримого репертуара, а Фернандо Ботеро в это время на глазах у телезрителей делал набросок по мотивам того, что слышал. Или передачу, где любители сражались в шахматы с гроссмейстерами, – предложил это, вообще-то, лично Рохас Пинилья, талантливый шахматист, и ему не смогли отказать, только вот никто не думал, что зрелище будет иметь бешеный успех. Примерно в это время дядя Фелипе вернулся из Чили. Возвращение было печальным: он тяжело болел. Ему прооперировали раковую опухоль, и все вроде бы указывало на постепенное выздоровление, но болезнь подорвала его дух. Он поселился в отеле в центре Боготы с женой и пекинесом и целыми днями в компании желавших его выслушать вспоминал свои лучшие годы, жаловался на боготинский холод и клялся при первой же возможности уехать в Медельин. Но даже располагай он средствами, график лечения не позволял. Фаусто без всяких просьб со стороны дяди взял за правило навещать его раз в неделю и находил его все более сгорбленным и менее красноречивым, но взгляд Фелипе оставался неизменно горделивым, как будто он точно знал, что остальные по-прежнему видят в нем героя войны.

– Ну что, парнишка? – спрашивал он. – Как там этот твой театр?

– Все хорошо, дядя, – всегда отвечал Фаусто. – Лучше не бывает.

В очередной приход Фаусто усталый и грустный дядя Фелипе сидел в плетеном кресле-качалке и просматривал газетные вырезки. Беседа не клеилась, хотя дядя попросил рассказать, как обстоят дела в Колумбии теперь, когда наконец установился хотя бы хрупкий мир. Перед Фаусто сидел человек, до краев наполненный болью – не только телесной. Меланхолия, почти физическая, омрачала его лицо. Позже Фаусто узнал, что дядя в тот вечер попросил принести ужин ему в комнату, потому что никого не хотел видеть, и съел порцию говяжьего фарша с рисом и жареными бананами. Потом, когда унесли поднос, достал из папок вырезки и разложил на покрывале. Там была новость о его аресте и заключении по обвинению в заговоре против короля и утка о его смерти, которую фашисты распространяли во время войны, – четкая фотография, ясно читающееся имя. Одна вырезка, желтее прочих, показывала его отца, Антонио Диаса Бенсо, в парадной форме, во время службы в Гватемале. Потом у дяди Фелипе начались боли. Его на скорой отвезли в больницу и не прооперировали – эта операция стала бы третьей или четвертой и в очередной раз принесла бы напрасные надежды, – потому что врачи сразу поняли: спасение его уже за пределами возможностей медицины.

Фелипе Диас Сандино, одурманенный медикаментами, умер глубокой ночью. Его сонную руку держала в своих жена-колумбийка. Фаусто и его брат Мауро сопровождали катафалк с телом дяди по дороге из больницы и оставались на Центральном кладбище, пока те немногие, кто был на похоронах, не разошлись. Потом Фаусто сразу поехал домой. Серхио услышал, как он завел машину в гараж, как дверь гаража закрылась. Он, по собственным воспоминаниям, выждал, спустился и впервые увидел, как отец не просто плачет – падает от горя.

V

Мир, казалось, стал другим за одну ночь. Серхио запомнилось, как отец старался пораньше прийти домой, чтобы послушать новости по радио – это было странно, потому что радио в доме Кабрера (громоздкий аппарат, сочетавший приемник и проигрыватель и представлявший собой отдельный, довольно крупный предмет мебели) обычно включали только ради музыки. Фаусто пылал энтузиазмом и старался заразить им детей. «Жаль только, дядя Фелипе не дожил», – говорил он. Лус Элена соглашалась. Фаусто ходил по дому легкой походкой, говорил о барбудос[9] так, будто знал их лично, и предсказывал, что скоро подобное станет происходить по всему континенту. С первого января, когда Фидель Кастро вошел в Сантьяго-де-Куба, а Второй национальный фронт Эскамбрая – в Гавану, история словно началась заново.

Фаусто не мог поверить в случившееся. Восемьдесят два кубинских революционера, изгнанных с острова диктаторским режимом, вернулись на яхте «Гранма», движимые яростным антиимпериализмом; они потеряли две трети людей, но прорвались через горы Сьерра-Маэстра и развернули войну против восьмидесятитысячной армии под началом кровавого тирана Батисты. Теперь они стояли у власти, и эту власть признавали во всем мире – даже в «Нью-Йорк Таймс». Они убедили целое поколение латиноамериканцев, что новый человек пришел надолго. У Кубинской революции были верные сторонники и в Колумбии: крестьянские движения середины века, даже те, что превратились в жестокую герилью, стали после победы Кастро выглядеть положительнее, а в среде студенчества повсеместно организовывались подпольные кружки, где читали Маркса и Ленина и обсуждали, как бы перенести сюда то, что произошло там. О таком-то и мечтал Фаусто для своей республиканской Испании, Испании пораженцев, Испании, не способной проделать с Франко то, что Кастро и Гевара проделали с Батистой. Впервые с тех пор, как его обозвали евреем в порту Сьюдад-Трухильо, Фаусто почувствовал, что его эмигрантская жизнь имеет смысл, а история имеет цель или даже миссию. «Ветром народа сорван, – процитировал он про себя, – ветром народа взвеян…[10]» Фаусто очень хотелось, чтобы его тоже взвеяло ветром.

Однажды вечером Лус Элена попросила детей зайти в родительскую спальню и без обиняков сказала, что у тети Инес Амелии рак желудка. Серхио смутно помнил смерть дяди Фелипе, и ему не потребовалось объяснений, а вот Марианелла спросила, что такое рак, почему он случился у тети и что теперь будет. Инес Амелии только что исполнилось двадцать два, она была не замужем, отличалась веселым нравом, живым умом и способностью распространять вокруг себя волны любви. Серхио и Марианелла тоже очень ее любили, часто ездили к ней в Медельин как ко второй маме, и никому не могло прийти в голову, что она заболеет той же болезнью для стариков, от которой умер дядя Фелипе. На Лус Элене, свидетельнице постепенного угасания сестры, лица не было – по крайней мере, так показалось Серхио, который всем сердцем желал хоть как-то утешить маму. Как и в случае с дядей Фелипе, медицина оказалась бессильна.

Лус Элена уехала в Медельин провести с сестрой последние дни, а когда вернулась, сама полумертвая от горя, то привезла детям по подарку. «Это вам в наследство», – сказала она. Серхио досталась не просто памятная вещь, а дверь, за которой открывался целый мир: «кодак брауни фиеста», с которым тетя не расставалась до самой смерти. Фотоаппаратов детям не давали: они дорого стоили, пленки дорого стоили, проявка дорого стоила, и компания «Кодак» даже опубликовала инструкции, чтобы клиенты не тратили кучу денег на неудачные снимки. В пленке было двенадцать кадров; поход в фотолабораторию представлял собой приключение, потому что никто не знал, что́ получится напечатать и сколько фотографий окажутся испорчены неумелыми руками. Так что брошюры с инструкциями, а также реклама по радио и в журналах с газетами предельно ясно гласили: «Отходим на два-три шага от любимого человека, солнце у нас за спиной – и щелк!»

Но Серхио это не устраивало: никто – ни какие-то там брошюры, ни реклама в журнале «Кромос» – не смел учить его, как фотографировать. Он снимал, когда солнце светило слева, справа, в лицо или вообще ночью. Лус Элена с любопытством следила за его экспериментами и не только не ругала за смазанные, засвеченные или слишком темные снимки, но и подсказывала, как еще можно обойти правила. То ли просто из любви, то ли в память о покойной сестре она воспринимала искания сына с поистине педагогическим стоицизмом, и иногда казалось, ей больше, чем самому Серхио, не терпится узнать, что вышло из очередной пленки: с момента сдачи в лабораторию до получения фотографий проходила изнурительно долгая неделя. «Неделя! – возмущалась она. – Разве ребенок может так долго ждать?» В томительные дни Серхио молился, чтобы фотографии вышли такими, как он себе представлял, а результаты записывал в ту же тетрадку, где до сих пор вел строгий учет всего прочитанного и излагал свое взвешенное мнение о Дюма, Жюле Верне и Эмилио Сальгари: «Марианелла у окна не получилась. Альваро и Глория получились. Соседняя дверь не получилась. Черный кот получился черным».

Однажды вечером он от скуки включил телевизор, хотя ему не позволялось делать это самому, и увидел собственных родителей, игравших вместе в телеспектакле. Он сфотографировал их, испытывая неприятное чувство, будто подсматривает в глазок, и понадеялся, что мама не заметит этого снимка, когда заберет пленку из проявки. Надеялся он зря: Лус Элена вернулась из лаборатории и позвала его вместе смотреть фотографии. Сама она, видимо, еще не успела этого сделать, потому что, добравшись до снимка с экраном, вдруг расплакалась.

– Что такое, мама? – испугался Серхио.

– Ничего, ничего, – пробормотала она.

– Ну я же вижу.

– Ничего, ничего, просто отличная фотография. Правда, все хорошо, не переживай.

Так Серхио впервые заподозрил, что в мире взрослых что-то разладилось. Но потом он много раз бывал с родителями на съемках, и все, казалось, шло как обычно. Ставили тогда «Окассена и Николетту», своего рода комедию о куртуазной любви в свободном авторском прочтении Фаусто, и Серхио, глядя во время репетиций на родителей, одетых в костюмы средневековых французских влюбленных и обменивавшихся взглядами, какие только у влюбленных и бывают, решил, что он ошибся: все и вправду было хорошо.

Страна тем временем полным ходом вступала в холодную войну. В воздухе чувствовался страх перед красной угрозой; в моду вошел синий цвет Консервативной партии, воспринимавшийся как противоядие от бед похуже нее самой. В этот период произошло нечто важное: Серхио начал по-настоящему играть на сцене. Игра представляла собой ощутимое, осязаемое счастье: слушая указания отца, он обретал новую сущность, материальность, которой не существовало вне сцены. И к тому же безраздельно владел вниманием Фаусто. Перед камерами в подвалах Национальной библиотеки, где устроили первые студии, а потом в новом здании телекомпании Серхио получил начальное представление о достоинствах метода Станиславского и научился пользоваться им в важных ролях. Лус Элена предпочла бы, чтобы сына не так активно занимали в постановках, потому что он и прежде не отличался успеваемостью в школе, а теперь бесконечные репетиции только ухудшали дело. Дисциплина царила строжайшая: телеспектакли играли в прямом эфире, и любая ошибка перед камерой была чревата катастрофой. Первые репетиции проводились в пустой студии, где на черном полу расчерчивали мизансцену, чтобы актеры ориентировались, а за день до эфира – уже перед камерами и с декорациями – проходила генеральная: в наэлектризованном воздухе каждая реплика звучала так, будто актер рисковал жизнью. У Серхио получалось на удивление хорошо, и вскоре ему досталась первая крупная роль: мальчика в «Шпионе» Бертольда Брехта.

Ставил эту пьесу Сантьяго Гарсиа, бывший архитектор. Как и Фаусто, он прошел школу Секи Сано и, как и Фаусто, был одним из немногих, на кого учитель смотрел с уважением. Этот великодушный человек жил, казалось, одним театром, как будто ничто больше не существовало, и обладал редким даром истинной скромности: умудрялся, к примеру, так рассказать о только что увиденной в Париже премьере «В ожидании Годо» в присутствии самого Беккета, чтобы это не звучало пафосно и не вызвало зависти. Он любил выпить, хорошо поесть и расспрашивать людей, как их жизнь – не только та, которой обычно со всеми делятся, но и тайная. Фаусто сразу же с ним поладил, и вскоре они уже вместе ставили телеспектакли. После нескольких месяцев работы, за которые они успели выяснить, что любят одних и тех же драматургов и похоже представляют себе телевизионный театр, замахнуться на Брехта виделось самым логичным шагом. Лус Элена согласилась только после долгого, затянувшегося на целый ужин разговора про Гитлера, нацизм и свастику, которую Серхио должен был носить на плече. По пьесе, родители Серхио, супружеская пара с проблемами, впадали в панику, узнав, что сын их исчез – возможно, отправился доносить на них. В конце концов мальчик появлялся с кульком конфет, но Серхио, в отличие от своих драматургических родителей, на этом не успокоился – он задал родителям настоящий вопрос: зачем ребенку совершать подобное – выдавать маму с папой властям? Лус Элена ответила:

– Бывают такие места.

А вот чего никто не ожидал – так это реакции прессы. «Колумбийское телевидение оказалось в лапах бунтарей, – писал под псевдонимом некий колумнист в „Тьемпо“. – Брехт – коммунист и везде останется коммунистом, в какие бы одежды он ни рядил свой оголтелый марксизм. Можем ли мы, колумбийцы, позволить, чтобы наивные народные умы оказались отравлены революционными тезисами, которые уже рушат христианскую мораль по всему миру? Кто несет ответственность за эту вредную пропаганду и почему власти позволяют виновным гнуть свою линию за счет распоряжения средствами, которые принадлежат всем?» Страна, радушно встретившая семейство Кабрера семнадцать лет назад, вдруг ощетинилась. Фаусто уже получил гражданство – удостоверение личности с водяными знаками, подписанное собственноручно президентом, растрогало его до слез, – но теперь Колумбия словно закрыла прежде распахнутые перед ним двери. В Национальной телевизионной компании, где Фаусто некогда возглавил первую победоносную стачку, а Лус Элена не побоялась, что ее переедет грузовик, теперь готовилась вторая стачка в защиту того, что Фаусто называл «культурной программой». В последнее время рекламные агентства активно убеждали министерство предоставить им больше эфирного времени, но они не собирались вкладывать деньги в никому не интересные передачи. Кому охота смотреть, как поэт читает стихи, которых никто не понимает, пока художник рисует картину, которая ни на что не похожа? Или как два каких-то неизвестных типа, к тому же иностранца, час играют в шахматы? Нет, нет, колумбийское телевидение нуждается в модернизации и коммерциализации, а не в сборище интеллектуалов, которые исключительно к интеллектуалам же и обращаются. Колумбийское телевидение должно жить в мире настоящих людей, людей с улицы.

Давление рекламщиков подействовало очень скоро, и из эфира начали одна за другой пропадать, словно сраженным снайперскими выстрелами, передачи, которые Фаусто придумал и защищал как верный ученик Секи Сано. Однажды он проснулся и понял, что у него ничего не осталось: труд всей жизни испарился без следа. Телекомпания предложила ему взяться за коммерческие программы, рассчитанные на более широкую публику, – например, мелодрамы. «Почему бы вам не экранизировать что-нибудь из Корин Тельядо? – сказали ему. – Сейчас все этим занимаются. А знаете почему? Очень просто: потому что всем это нравится». Фаусто никогда прежде не чувствовал себя в Колумбии чужаком, но теперь его настигло это ощущение. Позже он рассказывал, что в момент принятия решения думал только об одном человеке – дяде Фелипе. Разве дядя Фелипе пошел бы на уступки? Конечно, конфликт в сфере культуры – не гражданская война, но принципы есть принципы. И Фаусто отверг предложение телекомпании, произнеся при этом фразу, запомнившуюся всей семье:

– Значит так: держаться будем до последнего. Но в розовых соплях я участвовать не стану.

Весной 1961 года Серхио исполнилось одиннадцать, он был совершенно захвачен и сбит с толку своим ранним отрочеством, не интересовался политикой и только краем уха слышал, что какого-то американского астронавта впервые запустили на орбиту. Кабрера переехали на угол 85-й улицы и 15-й карреры, в закрытый кондоминиум для обеспеченных семей, и их соседями были теперь образованные буржуа, разбиравшиеся в итальянском вине и истории Средних веков. Их дети вместе с Серхио и Марианеллой пешком ходили во Французский лицей в паре кварталов от дома. Позже Серхио понял, что на довольно неоднозначный выбор школы для них с сестрой сильно повлияли воспоминания отца о лицее Потье, где тот учился в 30-е, пока дядя Фелипе занимал дипломатический пост в Париже. Призрак дяди, живой как никогда, по-прежнему многое определял в судьбе их семьи.

Серхио был не по душе мир, в котором они оказались. Он пристрастился перелезать через стену, окружавшую лицей, и сбегать с уроков, а иногда и вовсе отделялся от стайки идущих в школу детей и пропадал в квартале по своим хулиганским делам. Он познал, как волнительно бывает причинять вред: в животе словно резвился какой-то зверь всякий раз перед тем и после того, как запустить камнем в окно соседнего частного дома или квартиры на нижнем этаже в новом здании. Одноклассники научили его курить. Он покупал сигареты, заливая лоточнику, будто это для родителей, возвращался на школьный двор и щедро делился с желающими. Популярность доставалась дешево. Пацаны выходили на угол, и никого не интересовало, что Серхио ниже остальных на голову и голос у него последнего еще не сломался. С пачкой «Лаки Страйк» он был одним из них, крутых. Но в один прекрасный вечер, пока он покуривал на углу и протягивал пачку приятелю, его застукали родители. Лус Элена обрушила на его голову самую страшную угрозу из всех возможных:

– Если дальше так пойдет, никакого больше телевизора.

Для Серхио эти слова, столь часто звучавшие по всему миру в последующие годы, значили не то же, что для остальных детей: мама грозилась запретить ему играть в телетеатре. Он не мог вообразить худшего наказания. Отчаявшиеся родители были вынуждены прибегнуть к этой крайней мере, потому что вне телевидения, где он постоянно оставался на виду, Серхио полностью выходил из-под контроля. Он похитил у отца отвертку, носил ее в кармане и свинчивал значки с капотов и багажников дорогих машин по району. Пока он добывал себе пятый по счету значок от «мерседеса» (эта марка в тогдашней Боготе попадалась редко и высоко ценилась у начинающих коллекционеров), появился хозяин машины. «Садитесь, молодой человек, – сказал он. – Поедем спросим вашего отца, что он об этом думает». И отвез его домой. Фаусто согласился, что это форменное безобразие, поругал Серхио, чтобы владелец «мерседеса» отправился домой с чувством, будто справедливость восторжествовала, но на самом деле Серхио знал, что отцу, в общем-то, безразличны его выходки, даже вандализм: он был занят проблемами посерьезнее. После ухода возмущенного хозяина Фаусто потребовал показать награбленное. Он не ожидал столкнуться с целым кладом: больше тридцати значков от «фольксвагенов», «рено», «БМВ», малоценных «шевроле», высокоценных «мерседесов». Разочарование явственно читалось в его взгляде, но вот пощечины наотмашь Серхио не ожидал. Ничего не видя от слез и ощущая жжение удара на щеке, он услышал:

– Заплатишь из своих денег.

Дальше объяснять отец не стал: он просто провел Серхио по окрестностям, спасибо хоть не за ухо, и нашел всех жертв юного вандала. Серхио у каждого попросил прощения, пообещал, что такое больше не повторится, и выплатил стоимость значка с учетом нанесенного морального вреда – из гонорара за роль мальчика-стукача у Брехта. Зарабатывал он, к слову, неплохо, клал деньги на счет в сберкассе и тратил обычно на проявку своих экспериментальных фотографий. Но к тому времени, как все свинченные значки были компенсированы, счет практически опустел. Когда Лус Элена узнала об этом происшествии, то так разволновалась, что однажды после школы отвела Серхио на встречу с психологом.

В те времена мало кто так поступал, но Лус Элена понимала, что сыну нужна помощь, а они с мужем не в состоянии ее обеспечить. Так что трижды в неделю Серхио усаживался в удобное кресло перед женщиной в очках с толстой оправой, юбке из шотландки и туфлях на каблуках и рассказывал про разнесенные камнями окна, сигареты и краденые зрачки. На очередной сессии ему вручили коробку восковых мелков и лист бумаги. «Нарисуй мне птицу», – попросила психолог. Серхио интуитивно понял, что она ожидает увидеть воронов или стервятников, поэтому изобразил безобидных воробьев, голубей и ласточек и ушел домой раньше времени. Наконец-то он понял, кого психолог ему напоминает. «С ней разговаривать – все равно что со священником», – сказал он матери. И действительно: больше всего она была похожа на падре Федерико, который отвечал за катехизацию их класса пару лет назад, когда Серхио полагалось принять первое причастие. Им объявили, что они должны будут пройти некую «подготовку», ряд предварительных процедур перед церемонией, и прежде всего велели написать как можно более подробный список всех грехов, которые они успеют совершить к моменту исповеди. «Начиная с какого момента?» – поинтересовался Серхио. «С тех пор, как себя помнишь, сынок», – ответил священник. И предупредил: список должен быть исчерпывающий, включать самые страшные, но и самые мелкие грехи, потому что Бог вранья не любит.

– Знаешь, что случится, если скрыть грехи от Господа? – стращал его падре Федерико. – Облатка, как только ее поднесут к твоим губам, превратится в кровь. На глазах у всех. Хочешь ты этого?

Серхио к тому времени уже ощущал себя неисправимым грешником, обладателем бесконечного и постыдного списка ошибок, и теперь понял, что оказался в ловушке. Он воображал, как на воскресной мессе, одетый в нарядный костюмчик, дисциплинированно стоит в очереди к причастию, и вот падре Федерико кладет ему в рот облатку, а она становится жидкой, во рту появляется металлический вкус, и по уголку губ сбегает струйка крови. Одноклассники в ужасе, а падре Федерико страшно доволен: теперь все будут знать, что бывает, когда Господу врут. Серхио пришел домой и сказал:

– Я не буду.

– Чего не будешь? – не понял Фаусто.

– Не буду принимать первое причастие. Не хочу. Разве только заставят.

Но заставлять никто не стал, как и наказывать или ругать. Ему довольно смутно пояснили, почему он не обязан причащаться, – словно на самом деле говорили о чем-то другом. Отец высказался так: греческое слово атеист обозначает не того, кто не верит в бога, а того, кто был покинут богами. Может, нечто подобное как раз и произошло с Серхио? Мало-помалу Серхио согласился, что других причин не было: его бог, бог, которому он молился, чтобы фотографии хорошо получались (а они почти никогда хорошо не получались), его покинул. Серхио Ему, видимо, надоел, и Он нашел себе более важные и срочные дела.

Семья переживала трудные дни. Возможно, корень неприятностей крылся в проблемах Фаусто на работе, в захлопнувшихся перед ним в последние годы дверях, но и в его отношениях с Лус Эленой явно наступил разлад. По крайней мере, Серхио это чувствовал, хотя никто не давал себе труда подтвердить его догадки: родители слишком часто увязали в ожесточенных ссорах, длившихся допоздна. Серхио как будто снова попал в «Шпиона». Марианелла была еще слишком мала и ничего не подозревала, но он видел, что что-то идет не так. Первые тревожные мысли захлестнули его после долгого репетиционного дня, когда они с отцом подвозили до дома какую-то актрису. Ему показалось, что отец как-то уж слишком нежно с ней прощается. Еще он обратил внимание, как она затушила сигарету в пепельнице их машины. В этом окурке, выпачканном чужой, не маминой помадой, Серхио уловил угрозу. И приобрел привычку спускаться в гараж, пока никто не проснулся, чтобы высыпать из пепельницы их «плимута» вонючие окурки. Эти неустанные утомительные труды по сокрытию отцовской неверности стали как бы новой домашней обязанностью Серхио, и он довольно долго ими занимался, но потом понял, что они напрасны, потому что склонность отца к изменам мог переплюнуть только талант матери эти измены обнаруживать. Однажды утром то ли Серхио припозднился, то ли Лус Элена встала раньше обычного, и к тому времени, как он спустился в гараж, уже разразилась катастрофа. Но даже в худших кошмарах он не ожидал, что вернется из школы, а мамы дома не будет.

– Она уехала в Медельин, – сказал Фаусто. – Поживет с дедушкой и бабушкой. Но ты не переживай, будешь ее навещать. Время от времени.

– Часто?

– Ну, допустим, раз в полгода. Медельин – дорогое удовольствие.

– А где Марианелла?

– Марианелла тоже уехала. Так лучше для всех.

Серхио не предвидел, что семейный разрыв повлечет еще более серьезную перемену в его жизни. Фаусто поразмыслил, ни разу не посвятив в свои размышления сына, и принял решение: он переводит Серхио из Французского лицея в интернат Германа Пеньи, где тот и будет жить. Интернат находился всего в пяти кварталах от дома, но легче от этого не было – скорее наоборот, тревожнее. Серхио постоянно изводился вопросом: почему отец не захотел, чтобы он остался жить с ним? Почему родители, разойдясь, предпочли расколотить на кусочки и остальную семью тоже, вместо того чтобы дать сыну возможность быть под крылом у одного из них? Что, если Серхио превратился в помеху? Что, если родители покинули его, как прежде покинул бог? На остальных родственников тоже надеяться не приходилось. Дядя Мауро, коммивояжер в фармацевтической компании «Шеринг», все время был в разъездах, дедушка Доминго распрощался с отелем «Рока» и перебрался в Кали, тетя Ольга вышла замуж за владельца небольшого кофейного предприятия и редко бывала в Боготе. Клан распался.

Все, кто жил в интернате, были старше Серхио. Они приезжали в Боготу – в основном, с Карибского побережья: Монтерия, Саагун, Вальедупар – оканчивать старшие классы. Серхио вызывал у них живое любопытство, и не только потому, что был сыном знаменитого актера. По вечерам, перед сном, товарищи по комнате задавали ему тот же вопрос, которым он сам задавался с первого дня: почему его отправили в интернат, если родной дом – в пяти улицах отсюда? Может, он сделал что-то ужасное и теперь ему заказан ход назад? Серхио пришлось пригласить их в гости и представить отцу, потому что иначе они не верили. Постепенно вылазки домой вошли в привычку: пару раз в неделю, во время обеда, Серхио с компанией сбегал из интерната, они выкуривали на углу парочку «Лаки Страйк», проникали к нему в квартиру через кухню и совершали набег на холодильник. В такие минуты, пока приятели сметали все съестное на своем пути, Серхио поднимался к себе в спальню – пустую без Марианеллы – и ложился на кровать, листал книжки или просто зарывался головой в подушку, чтобы почувствовать прежний запах и вспомнить, как радостно было жить нормальной жизнью.

Прошло несколько месяцев. Потом, так же внезапно, как уехали, мать с сестрой вернулись в Боготу. Серхио пришел домой на очередные выходные и обнаружил их в гостиной: они сидели перед телевизором, словно никаких размолвок и расставаний не было. Его удивило, с какой скрытностью и ловкостью родители разобрались с кризисом. С другой стороны, хоть мама и вернулась, понять, какие тайные монстры прячутся под поверхностью этой истории, было невозможно; никто не мог гарантировать Серхио, что в любой момент все снова не пойдет прахом и, придя из интерната, он не наткнется на запертую дверь, потому что на сей раз из дома исчезнут все. В такие мгновения ему хотелось бы иметь возможность опереться на бога; он не понимал, что происходит, но был совершенно убежден, что его мир опять сползает в пропасть, а он ничего не может с этим сделать.

В те дни за ужином замелькала новая тема: Китай. Постепенно все семейные разговоры стали вращаться вокруг буддизма, Великой Китайской стены, Мао Цзэдуна и тайцзицюань. Серхио и Марианелла узнали, что «Китай» означает «срединное государство», а Пекин – «северная столица». Узнали, что в стране, где шестьдесят разных языков, все понимают друг друга, потому что идеограммы работают так же, как у нас цифры. Правда ведь, дети, вы можете прочесть цифры в «Монд», хоть по-французски ни слова не знаете? Да, папа. Интересно, верно? Да, папа. Серхио еще этого не понимал, но у китайских восторгов была конкретная причина. Из Пекина пришло письмо, и жизнь сделала крутой кувырок.

Человека, отправившего письмо, звали Марио Арансибия. Фаусто и Лус Элена познакомились с ним в Сантьяго-де-Чили, во время медового месяца – или поэтического тура по Южной Америке. В 1956 году Арансибия, оперный баритон и приверженец левых взглядов, приехал с женой, Марухой Оррекией, в Колумбию давать концерты, но с концертами не сложилось, и в результате он стал писать либретто для музыкальных спектаклей Фаусто Кабреры. Телевидение не было для него естественной средой, но талант к писательству открыл перед ним многие двери в этом мире. Он быстро подружился с техническими специалистами, которых Рохас Пинилья привез запускать колумбийское телевещание, и несколько месяцев спустя Арансибия и Маруха Оррекия улетели в Гавану. Он начал работать на радио, она стала актрисой и дикторшей. В Гаване они и встретили триумфальное шествие барбудос, после чего решили остаться на Кубе и своими глазами наблюдать за Революцией, прекраснее которой им не приходилось видеть ничего, но посмотреть успели не много, потому что через несколько недель к ним пришел атташе по культуре посольства Китайской Народной Республики.

Миссия у него была довольно экзотическая: он набирал преподавателей испанского в Пекинский институт иностранных языков. Китай всячески стремился понимать остальную планету – или доносить до остальной планеты свою пропаганду, свое послание. До сих пор испанский там преподавали беженцы времен Гражданской войны, переехавшие в Советский Союз, который и посылал их в Китай в рамках усилий по построению нового социализма. Но на этом фронте начались проблемы: в последнее время отношения между СССР и Китаем охладели, и одним из последствий стал медленный отток преподавателей испанского. Обеспокоенные власти обратили взор на Латинскую Америку – но не на все ее страны. Совершенно не стесняясь, атташе по культуре пояснил, что кубинцы их не интересуют, потому что, как всякому известно, кубинский акцент понимать нелегко и для дела он не годится. Свою задачу он решал именно в Гаване по одной простой причине: из всех испаноязычных стран только у Кубы были дипломатические отношения с коммунистическим Китаем. Вот зачем он разыскал в студиях Гаванского радио чилийского оперного певца, и Марио, узнав, какие роскошные условия ему предлагают, легко согласился переквалифицироваться в учителя испанского. Спустя год китайское начальство попросило его порекомендовать кого-нибудь еще (желательно колумбийца, ведь в Колумбии, по слухам, самый лучший испанский), и ему пришло в голову только одно имя: Фаусто Кабрера. Он был испанец, но не зараженный советскими предрассудками, а самое главное – говорил на божественном кастильском, в совершенстве знал великую литературу своего времени и умел увлечь за собой. Идеальный кандидат.

Марио Арансибия подробно писал обо всем этом, и Фаусто припомнилось его предыдущее письмо, где он упоминал китайские дела, но только вскользь, в паре строк. То письмо пришло в Боготу до второй телевизионной стачки, когда казалось, что профессиональная жизнь в Колумбии еще может наладиться, и Фаусто в тот момент не обратил на него должного внимания. Теперь же все изменилось. Он немедленно ответил: да, конечно, он крайне заинтересован. Естественно, ему нужно сначала обсудить все с семьей, но он уверен, что они тоже согласятся. Арансибия может даже не ждать и запускать соответствующую процедуру. Через несколько месяцев в квартиру на 85-й улице пришел обклеенный марками и исписанный разноцветными идеограммами конверт.

Официальное приглашение стало не просто спасательным кругом – едва ли не признанием в любви для Фаусто Кабреры, переживавшего черную полосу. Китайское правительство предлагало великолепные условия: щедрую зарплату в валюте, билеты и роскошное проживание для всей семьи, а также готово было оплачивать Фаусто и Лус Элене (но не детям) поездку в Колумбию каждые два года. Кроме всего прочего, Фаусто привлекала возможность вытащить семью из затянувшегося кризиса и в новой обстановке освежить отношения с Лус Эленой, не говоря уже о шансе поближе познакомиться с китайским театром и непосредственно лицезреть революцию, свершаемую Мао Цзэдуном. Дядя Фелипе еще во время Гражданской войны рассказывал ему про Мао с восхищением, а что касается театра, то тут не обошлось без Бертольда Брехта: именно у него в статье Фаусто вычитал, что китайская традиционная драма таит в себе бесконечные уроки и понять ее – значит открыть неизведанный (по крайней мере, в Латинской Америке, думал Фаусто) политический потенциал сценического искусства.

Так что одним июньским вечером Фаусто собрал семью в гостиной и торжественно объявил о новой странице в их жизни. Пришло письмо, сказал он, их приглашают в Китай, на другой край земли, в пленительную экзотическую страну, о которой они столько разговаривали в последнее время. Он представил дело так, будто его оно совершенно не интересовало, а сам постарался увлечь детей обещаниями всяческих приключений: это же все равно что совершить кругосветное путешествие, все равно что попасть в команду капитана Немо. Соглашаться, разумеется, никто не обязан; они могут отвергнуть эту потрясающую возможность, которую во всей Колумбии предоставили только им одним. Серхио с Марианеллой имеют полное право отказаться сделать то, о чем их одноклассники и мечтать не смеют в их-то возрасте. Всякий волен прошляпить уникальный шанс, и он, Фаусто, заставлять никого не собирается. К концу ужина Серхио и Марианелла умоляли, чтобы отец согласился на предложение, чтобы не упускал такую возможность и они все отправились на другой край земли. Фаусто сделал вид, что поддался на их просьбы исключительно из желания побаловать отпрысков, взял Лус Элену за руку и церемонно, словно даровал помилование вору, объявил:

– Хорошо. Мы едем в Китай.

Перед отъездом Кабрера заглянули в Медельин попрощаться с дедушкой и бабушкой. Все родственники сходились во мнении, что Фаусто и Лус Элена спятили: чего они забыли в этом Китае? Фаусто предупредил: ни в коем случае, ни одной живой душе нельзя говорить, что они уехали в коммунистическую страну. «А если спросят?» – поинтересовалась бабушка. «Скажите, что мы в Европе, – предложил Фаусто. – Точно! Можно говорить, что меня позвали преподавать во Франции». С этими словами он вытащил из портфеля новенький паспорт и с гордостью предъявил тестю с тещей. Посреди страницы красовалась не допускающая возражений печать, четко гласившая, что документ является действительным во всех государствах мира, кроме социалистических. «Тут кое-чего не хватает, – сказал Фаусто. – Догадываетесь – чего? Китайской визы! А знаете, почему ее нет? Потому что у Колумбии нет с Китаем дипломатических отношений. Это я и пытаюсь вам втолковать. Мы не просто едем за тридевять земель, мы едем в запретный мир. Китай, как ни посмотри, – вражеская страна».

VI

Семейство Кабрера вылетело из Боготы в Санто-Доминго, из Санто-Доминго – в Лиссабон, из Лиссабона – в Париж. Для Серхио с Марианеллой все было в новинку, каждая пересадка превращалась в необычайное приключение. Раньше они никогда не выезжали из Колумбии, а теперь им за пару дней предстояло пересечь океан и побывать в трех разных странах. По дороге они увлеченно рисовали карту маршрута. Фаусто получил точные указания: в Париже он должен явиться в китайское новостное агентство «Синьхуа», и там ему сообщат детали дальнейшего пути до Пекина. Два дня они гуляли по Парижу, изображая туристов. Серхио словно попал в мир из книг, читанных во Французском лицее, но атмосфера конспирации придавала встрече с Парижем дополнительную остроту. Семья обрела новую жизнь. Лус Элена совершенно преобразилась вдали от Боготы и от всего, что в Боготе угрожало ее браку. Фаусто свободно говорил по-французски, все время рассказывал истории из своей здешней жизни в 30-е годы, и Серхио тоже вдруг обнаружил, что может непринужденно общаться с людьми, и недавнее прошлое никак не мешает ему. Здесь ему не обязательно быть сбитым с толку подростком, двоечником, трудным ребенком, разочарованием родителей. Здесь можно стать кем-то новым.

Агентство «Синьхуа» занимало тесную контору недалеко от Елисейских Полей. Принявший их корреспондент, человек с безупречными манерами и безупречным французским, усадил их за низкий столик и угостил зеленым чаем. Неспешно провел полную церемонию: промыл заварку в чайнике, нагрел чашки горячей водой, которую затем вылил, подал каждому его порцию обеими руками, и все это в абсолютном молчании. Серхио тем временем фотографировал процесс. Отец забыл фотоаппарат в Боготе, и теперь Серхио своим пластиковым кодаком запечатлевал их путешествие. Он уже успел снять Эйфелеву башню и Триумфальную арку, а внутри арки, по заданию матери, – выбитое имя Франсиско де Миранды, венесуэльца, который сражался сначала за независимость США, потом за независимость Венесуэлы и в промежутке между двумя войнами еще успел послужить делу Французской революции. Серхио документировал все на их пути, в том числе чайную церемонию. Корреспондент принадлежал к типу людей, которых Серхио со временем научился распознавать: получивший образование в Париже китайский буржуа, ставший коммунистом, но так и не утративший буржуазных повадок, некоторой чувствительности и превосходного умения вести беседу.

– Как будто «В поисках утраченного времени», – сказала Лус Элена, – только на китайском.

Корреспондент пояснил, что им нужно будет поехать в Женеву, где находится ближайшее посольство Китая, и там, на отдельных бумагах, чтобы не «портить» паспорта, им выдадут визы. В Пекин Кабрера полетят через Москву. Но у «Аэрофлота» рейсы только дважды в неделю, так что придется там задержаться на три дня. Он выразил надежду, что эта проблема не слишком их обременит.

До Москвы, в свою очередь, добирались через Прагу: самолет «Аэрофлота», словно космический корабль, нес их в иной, практический марсианский мир. Марианелла всю дорогу сидела, прижавшись носом к иллюминатору, потому что слышала от родителей, что они пересекут железный занавес, а такое зрелище пропускать не годилось («Да нет же, – сказала Лус Элена, – его не существует. Это просто так говорят». – «Еще как существует, – возразил Серхио. – Есть же Берлинская стена и Великая Китайская стена. Я сам видел на фотографиях. Не понимаю, почему тогда не может быть железного занавеса? Чистая логика!» – «Серхио, не забивай сестре голову всякими фантазиями». – «Это не фантазии, мама, – отозвалась Марианелла. – Я думаю, Серхио прав»). Пилот что-то сказал по-русски в громкоговоритель, и вдруг все пассажиры расстегнули ремни безопасности и поднялись на ноги. Некоторые высоко поднимали руку, некоторые прижимали к сердцу, и все как один пели под искаженную помехами мелодию. Фаусто глянул на детей.

– Это «Интернационал», – сказал он. – Все встаем!

– Ох, Фаусто, не говори глупостей, – ответила Лус Элена. – Дети, не обращайте внимания. Папа иногда чудит.

Фаусто заметно разволновался, хоть и не присоединился к хору пассажиров. Советские люди были его героями со времен Гражданской войны, и он всегда считал, что вмешательство сталинистов в ход конфликта, интриги против соперников-марксистов из ПОУМ, убийство Андреу Нина агентами НКВД – не более чем слухи, наветы в рамках хорошо организованных пропагандистских кампаний врага. В Колумбийскую коммунистическую партию он не вступал, но был знаком с некоторыми ее членами и всегда завидовал их преданности делу и чувству товарищества. А теперь он увидит Красную площадь и Кремль – корреспондент «Синьхуа» сказал, что всей семье выдадут транзитное разрешение, чтобы они могли посмотреть Москву, и Фаусто не собирался упускать такую возможность.

На деле все оказалось по-другому. Отношения Советского Союза и Китая переживали не лучший момент, да и в целом международное коммунистическое движение к тому времени, как Кабрера прибыли в Москву, было уже расколото. Мао с соратниками выступали за чистоту марксистко-ленинского учения, а советские власти несколько ослабили хватку и стремились к так называемому мирному сосуществованию, в чем Фаусто усматривал завуалированное приближение к капиталистическому миру. За короткое время слово «ревизионист» превратилось в самое страшное оскорбление. Фаусто знал об этой напряженности и успел стать на сторону Мао, но он и представить себе не мог, насколько накалилась обстановка к моменту их приезда в Москву. Из аэропорта их сразу же отвезли в отель неподалеку, больше похожий на лагерь для военнопленных, и сообщили, что три дня до перелета в Пекин они проведут запертыми в отвратительного вида номере – на двери висел буквально амбарный замок. Все просто: советской визы у них нет, а без нее из гостиницы выходить нельзя.

– Почему они так с нами? – недоумевал Серхио.

– Потому что мы едем в Китай, – отвечал Фаусто, – и им это не нравится.

– Но они же тоже коммунисты?

– Да. Но другие.

Три дня в заключении тянулись бесконечно. Единственные доступные развлечения состояли в ожидании тележки с едой, толкаемой товарищами в военной форме, и любовании советскими зданиями с балкона. К концу второго дня запас колумбийских сигарет «Краснокожий» подошел к концу, и Фаусто вынужден был просить своих тюремщиков раздобыть табака. В последнюю ночь, когда все уснули, Серхио тайком вытащил штучку из советской пачки и вышел покурить на общий балкон, под шум взлетающих самолетов. Московская ночь дрожала перед слезящимися от табака глазами. Это было самое отвратительное курево, которое Серхио доводилось пробовать в своей короткой жизни.

– Ревизионисты, – буркнул он.

Погасил окурок, швырнул вниз и пошел спать.

* * *

В Пекин прилетели ранним вечером; от влажной жары одежда липла к телу. Серхио едва держался на ногах. Из Москвы добирались с двумя пересадками, в Омске и Иркутске. В Иркутске из-за какой-то поломки, которую никто не потрудился объяснить, им пришлось задержаться на долгую холодную ночь. Всем велели выйти из самолета: каждому пассажиру выдавали пальто и какую-то казачью шапку, после чего он мог сойти по трапу и следом за остальными отправиться в барак, где ветер свободно гулял между походными койками, числом около сотни. Уборные у ста пассажиров адского рейса были общие. Серхио заперся в одной такой – не покурить, а спокойно поразмыслить, в чем же состоят преимущества советского социализма, особенно если сопоставить разговоры о них с омерзительным табаком, безобразным отелем в Москве и ледяным сараем, где ему предстояло ночевать.

Весь полет до Пекина он проспал. Он не знал, что эта отягощающая веки несвоевременная сонливость имеет название – джетлаг, – и ему казалось, будто его одурманили какими-то лекарствами. Проснувшись, он увидел в иллюминатор пшеничное поле, простирающееся до самого горизонта. Их самолет оказался единственным во всем пекинском аэропорту. В здании, не превосходившем по размерам интернат Германа Пеньи, все смотрели на них как на инопланетян. Но у трапа семью Кабрера встречала вполне улыбчивая и учтивая группа людей. Одна женщина выступила вперед и заговорила по-испански: ее зовут Чу Лан, она переводчица и будет сопровождать их в ближайшие дни. Остальные – чиновники из Института иностранных языков, они приехали горячо поприветствовать нового специалиста и его семью (специалист – так официально называлась должность Фаусто; именно это волшебное слово фигурировало во всех договорах и открывало все двери). И тут они увидели, что Арансибия тоже их встречают. Мир вокруг словно озарился.

Маруха подошла первой, вручила Лус Элене букет душистых цветов в полупрозрачной обертке и попросила Чу Лан снять их всех вместе на фотоаппарат Серхио. Не дожидаясь, пока все со всеми переобнимаются, сказала:

– Так, ну ладно, поехали в отель. Вы упадете, когда его увидите. Хочу, чтобы вы успели до темноты.

Она была права. После получаса езды по прямому, как стрела, шоссе без единого перекрестка, обрамленному монотонными пшеничными полями, город обрушился на них без предупреждения, а когда показались зеленые, словно фарфоровые, крыши отеля «Дружба», Серхио подумал, что попал в сказку. В отель вело два входа; на обоих стояла вооруженная охрана, что, как потом выяснил Серхио, не имело особенного практического смысла. Кроме громадного главного здания было еще пятнадцать маленьких, незаметных с улицы; на территории, величиной с небольшой город-крепость, проживало всего семьсот иностранцев.

В лучшие времена постояльцев было куда больше, потому что строили отель в 50-е годы в расчете на советских архитекторов и инженеров, которые ехали помогать в обустройстве страны маоистской революции. После охлаждений отношений между Мао и Хрущевым две с половиной тысячи советских специалистов вернулись на родину так же стремительно, как появились в Китае, оставив неоконченную работу и замершие фабрики. Клиентура отеля «Дружба» полностью сменилась, но по-прежнему состояла из одних иностранцев.

Объяснялось это очень просто: китайское правительство не разрешало иностранцам иметь собственное жилье, так что все прибывавшие в Пекин официальные работники отправлялись прямиком в «Дружбу». Вне этих стен жили только дипломаты и те, кто, приехав еще во времена революции, успел вступить в брак с китайским гражданином или гражданкой. Они обитали в более бедном и более трудном мире, без олимпийского бассейна, без теннисных кортов, без вездесущих любезных коридорных и такси у входа, готовых отвезти гостей куда те пожелают. Все это создавало ощущение нереальности, которое Лус Элена, как случалось почти всегда, подметила раньше остальных.

– Тут как в гетто, только наоборот, – сказала она. – Все хотят сюда попасть, и никто не хочет выходить.

И действительно, настоящая пекинская жизнь была гораздо тяжелее. Большой скачок, грандиозная экономическая кампания, с помощью которой Мао Цзэдун намеревался перейти от старой аграрной системы к хозяйству, основанному на народных коммунах, обернулся такими непомерными требованиями для крестьян и обрек их на такие бессмысленные усилия ради несбыточных результатов, что миллионы людей погибли от голода, в то время как партийные начальники винили в неурожае плохую погоду. Мао провел принудительную коллективизацию пахотных земель, запретил любую частную инициативу и подвергал несогласных преследованию за самое страшное из всех преступлений – контрреволюционерство. Китай постигла настоящая катастрофа. Тысячи землевладельцев, взбунтовавшихся против абсурдных начинаний, были казнены без суда и следствия, сотни тысяч китайцев умерли в трудовых лагерях. Когда Кабрера приземлились в Пекине, страна еще ощущала отголоски самого страшного голода в своей истории, и Марианелле незамедлительно дали это понять. На второй день за завтраком она осмелилась заикнуться, что ей не нравится яичница, и отец прямо-таки проревел ей в лицо:

– Какую яичницу Китай тебе дает, такую и будешь есть, нравится или нет! И все остальное, что положат в тарелку. Радуйся, что живешь тут на всем готовом!

Марианелла не понимала, почему отец считает этот мир тошнотворной еды и непроницаемых людей раем. Что касается Серхио, то он очень быстро учился новым правилам. Например, что на все покупки нужны талоны: на крупу, хлопок, постное масло, топливо. Деньги без талонов мало на что годились: рубашка, к примеру, стоила пять юаней и четыре талона на хлопок. На пять юаней можно было три дня питаться в их гостинице, и, ориентируясь таким образом, Серхио составил представление о масштабах зарплаты родителей: шестьсот восемьдесят юаней в месяц – выходило более чем неплохо. «Вы зарабатываете столько же, сколько председатель Мао», – сказал как-то Фаусто партийный начальник, с которым они встретились на приветственном банкете, и Фаусто, не имевший причин сомневаться в его словах, предпочел умолчать, что в его семье зарплату получают двое: познакомившись с Лус Эленой, товарищ из Института иностранных языков немедленно решил устроить ей собеседование, а после собеседования тут же взял на работу, предложив триста пятьдесят юаней. Фаусто преподавал студентам, а Лус Элена – старшим школьникам, детям высокопоставленных партийных работников. Они вместе приходили в институт, комплекс уродливых зданий с неуютными аудиториями, прощались, не прикасаясь друг к другу, посреди двора и после занятий встречались на том же месте под любопытными взглядами сотен глаз.

Жизнь их теперь была полна роскоши, какой они не знали в Колумбии. Институт выделил им два номера люкс: в одном жили родители и Марианелла, а во втором Серхио. По вечерам все собирались в гостиной и рассказывали, как у кого прошел день. В родительском люксе имелась и небольшая кухня, но пользовались ею очень редко, поскольку в отеле было три ресторана – восточной кухни, западной кухни и мусульманский, который по каким-то причинам не попадал в категории Востока или Запада, – и готовить не приходилось. Первые дни, пока не началась школа, Серхио провел прекрасно: играл с Марианеллой в пинг-понг в клубе отеля, самостоятельно постигал основы пула за бильярдными столами, заводил новых друзей – в основном это были дети преподавателей аргентинцев или боливийцев, уругвайских поэтов, вечно ходивших с книжкой под мышкой, перуанских интеллектуалов, которые приехали чисто случайно, а теперь ни за что не хотели уезжать, – и сражался с ними в шахматы и вэйци или гонял мяч на футбольном поле. Плавать скоро стало негде, потому что лето официально закончилось, и отельный бассейн закрылся. Но Серхио не расстроился. Иногда под конец очередного насыщенного дня он жалел, что в сутках слишком мало времени, чтобы насладиться всеми развлечениями этого чудесного дворца.

Вскоре после приезда они вчетвером впервые выехали в центр. Старый польский автомобиль привез их на оживленнейшую столичную улицу Ванфуцзин; там поджидал коллега Фаусто по Институту иностранных языков. Он заранее извинился за неудобства, которые им придется испытать. «Вы о чем?» – не понял Фаусто. «Там очень много людей». Он тщательно подбирал слова по-испански, но смысл все равно ускользал от семейства Кабрера. «Пожалуйста, не останавливайтесь. Не надо ни на что смотреть в витринах. Если мы будем останавливаться у витрин, будут скопления. Идем и идем, не останавливаемся». Но не преодолели они и двух кварталов, как Серхио, то ли не поняв указаний, то ли не желая их слушаться, отвлекся на уличный спектакль. Точнее, на цирковое выступление, довольно скромное и примитивное: мускулистый мужчина гнул зубами стальные дуги, а женщина рядом выводила гнусавую песню. Серхио подошел поближе и увидел, что зубы у мужчины тоже металлические. Он позвал родителей, и те, несмотря на предостережения переводчика, несколько секунд не могли оторвать взгляд от артистов. Потом Фаусто сказал:

– Ладно, хватит. Пойдемте.

Однако уйти им не удалось. Вокруг молниеносно образовалась толпа. Пара сотен человек, не обращавших никакого внимания на акробатов, собралась посмотреть на иностранцев. Они стояли очень близко, но Серхио не мог понять выражений их лиц; некоторые робко протягивали руки и дотрагивались до чужаков, а один человек положил бы ладонь Серхио на лицо, если бы тот не успел резко отшатнуться. «Чего это они, мама?» – боязливо спрашивала Марианелла. Переводчик что-то втолковывал любопытным, делал жесты, призывая – вероятно – к спокойствию, и, видимо, преуспел, потому что мало-помалу толпа расступилась, и Кабрера выбрались из нее. Стайка детей показывала на Серхио пальцами и кричала непонятные слова. Маленькая девочка плакала у матери на руках. Это было последнее, что увидел Серхио перед тем, как им удалось освободиться.

– Что они говорили? – спросил он у переводчика.

– Кто?

– Мальчишки. Мне интересно, что они кричали.

Переводчик помолчал.

– Иностранный демон, – наконец сказал он. – Извините. Их так учат.

Позже, когда они возвращались к машине, им попалась длинная очередь, заворачивающая за угол. Со временем Серхио привык к жизни, где в очереди приходилось стоять всегда и за всем, но в тот вечер его поразила причина всеобщего ожидания. Каждый человек держал в руке бамбуковую дощечку. Серхио спросил, что это, и переводчик пояснил: «Зубные щетки. Это очередь на ремонт. Из-за эмбарго многие товары не поступают в страну. Например, зубные щетки». Со временем щетки облезали, и люди выстраивались в очереди за новой щетиной. Серхио шагал так близко, что улавливал запах влажной одежды. Вдруг он заметил, что на него все смотрят. С любопытством, но и как-то недовольно. Кто-то что-то сказал по-китайски, кто-то другой ответил. Серхио опустил свои большие зеленые глаза, как будто понял, что они тут не к месту, и молча удалился, коря себя за воображаемую невольную бестактность. Когда они вернулись в отель «Дружба», показали удостоверения на входе и оказались в безопасном уютном мире, Марианелла сказала Серхио:

– Теперь я понимаю, почему никто не хочет никуда ходить. В Китае ужасно.

– Это тоже Китай, – ответил Серхио, имея в виду отель.

– Ну значит, в наружном Китае. Не понимаю, почему он не может быть, как наш.

После их вылазки Марианелла потребовала от сына Марио Арансибии научить ее всем китайским ругательствам, которые он только знал. Через несколько дней она уже бойко поносила ничего не подозревающего отца. С Фаусто они постоянно спорили, потому что он, казалось, жил в совсем ином измерении: для него именно наружный Китай представлял собой идеал, «рай» (он прямо так и говорил), а вот Китай отельный был суррогатом, эрзацем, хуже того – верхом лицемерия. С некоторыми его аргументами нельзя было не соглашаться. В отеле жили люди всех национальностей, рас, верований, возрастов, а самое главное – самых разных убеждений. Некоторых прислали власти их стран, и они не слишком интересовались Китаем и его культурой, но большинство придерживались той или иной разновидности коммунизма. Маоисты обитали бок о бок с просоветски настроенными, прокубински настроенные – с проалбански настроенными, югославы – с европейскими коммунистами, и все они вместе уживалась с антикитайски настроенными иностранцами – так называли всякого, кто осмеливался критиковать правительство Народной Республики. Хватало, разумеется, и антикоммунистов, а также худшей породы из всех: зловещей помеси антикитайцев и антикоммунистов. Этим дело не ограничивалось. Были еще испанские анархисты, итальянские троцкисты, парочка откровенно сумасшедших и немалое количество оппортунистов, приехавших исключительно ради денег. Китайские власти нанимали их всех в качестве преподавателей, но некоторые, оказавшись на месте, предпочитали заниматься переводом книг и журналов, дублированием фильмов, радиовещанием на иностранных языках. Каждый работал на своем языке. Никто или почти никто не говорил по-китайски. Никто или почти никто не собирался китайский учить. И поэтому Фаусто говорил:

– Это не Китай.

* * *

В середине сентября начались частные уроки. Класс устроили в одном из залов отеля «Дружба»: там поставили доску, и двое специально нанятых учителей, мужчина и женщина, поочередно являлись преподавать двум колумбийским детям интенсивный курс китайского языка и культуры. Зал был неуютный, свет слишком яркий, пространство слишком огромное. Серхио и Марианелла чувствовали себя как никогда маленькими и одинокими, но потом потихоньку стали подтягиваться новые ученики, и наконец образовался небольшой класс, примерно дюжина человек. На уроки уходил весь день: они длились с девяти до двенадцати и с двух до пяти; шесть неуклонных часов, во время которых Серхио с сестрой не понимали ни слова. Шесть часов пустых звуков, шесть часов безуспешных попыток произнести хоть что-то так, чтобы оно совпало с рисунками, изображаемыми учителем на доске. Очень часто день заканчивался головной болью, протестами, зачатками бунта.

– Не знаю, зачем мы сюда приехали, – сказала как-то Марианелла. – Я вообще не понимаю, что они говорят. А они нас не понимают.

– Со временем разберетесь, – ответила Лус Элена.

– Я хочу обратно в Колумбию, – заявила Марианелла.

– Я тоже, – сказал Серхио.

Отец взглянул на него, не на сестру, и внезапно лицо его исказилось яростью.

– Никто никуда не поедет, – сказал он. – Мы здесь на долгие годы, чтоб ты знал. Так что все очень просто: либо учишься, либо так и будешь мыкаться.

Фаусто считал, что с переездом в Китай он не прогадал. Отношения с Лус Эленой словно начались с чистого листа; по крайней мере, балласт ссор, угрожавший их браку в Колумбии, оказался сброшен. Проведя день порознь в Институте иностранных языков, они встречались вечером и рассказывали друг другу, что успели повидать, как будто обменивались партийными отчетами, а видели они доблестный народ, достойно переносивший лишения и не позволявший бедности превратиться в нищету. Видели Революцию, которая удовлетворяла самые насущные потребности народа. Здесь у всех была еда, у всех была крыша над головой, всем было во что одеться. Разве это не оправдывало каждый революционный шаг, не являлось доказательством того, что поиски социализма стоили любых жертв? Достаточно посмотреть, какой долгий путь преодолела страна с первых лет борьбы, когда люди умирали от голода и никто не мог ничего с этим поделать. Да, во время Большого скачка допускались ошибки, возникали непредвиденные трудности, и правая оппозиция, которая присутствует во всех революционных процессах мира, занималась саботажем, но Китай не отрывал взора от самых высоких целей. Фаусто и Лус Элена сходились на том, что у китайцев много чему следовало поучиться. Им самим, разумеется, но и детям.

Разговоры в ресторанах, в полдень и вечером, когда отельный оркестр вдруг принимался за обожаемые Лус Эленой болеро, начали обретать отчетливо педагогический тон. Фаусто рассказывал, как недавно ходил смотреть занятия по пантомиме в Институте современной драмы; рассказывал, как был на репетиции и пытался определить, кто из присутствовавших – режиссер, но не смог, потому что все работали одинаково, и только под конец понял, что режиссер, маленький человечек в таком же, как у рабочих сцены, синем комбинезоне, все время, пока длилась репетиция, чинил прожектор. Каждое семейное собрание полнилось такими притчами. У возвращавшегося на родину специалиста Фаусто купил чехословацкий мотоцикл, и однажды, когда он ехал с окраины Пекина, мотоцикл сломался. Несколько секунд спустя его уже окружали десятки китайцев, решительно настроенных починить мотоцикл, а когда не получилось, они остановили грузовик, погрузили мотоцикл и отправили вместе с владельцем в отель. На следующий день Фаусто исправили поломку в ближайшей мастерской. Он тщетно пытался заплатить, но получил категорический отказ: с иностранца, тем более если он приехал строить социализм, денег не берут.

– Вот что значит сплоченное общество, – говорил Фаусто. – Разве плохо?

Все, чем он занимался в Китае, открывало ему новый взгляд на собственное призвание. В Институте драмы он как будто впервые прочел Брехта и убедился, что раньше его не понимал; мало-помалу он отказывался от прежнего увлечения камерным театром: когда вернется в Колумбию, думал он, театр будет делом рук народа и служить будет тоже народу. Теперь он представлял себе, что почувствовал Брехт, когда открыл Мэй Ланьфана. Они познакомились в середине 30-х годов в Москве, и Брехта поразило то, как китайский актер понимал сцену. Все было для Брехта в новинку: вскрытие внутренних, секретных механизмов театра, персонажи, которые сами представляются и даже переодеваются на глазах у публики, старания актера, чтобы зритель, как бы ни отождествлял себя с героем, все же оставался на расстоянии от него. Каждый жест, наблюдаемый Фаусто, напоминал о брехтовском отчуждении, и теперь Фаусто понимал, откуда оно взялось. Он ощущал себя звеном в цепочке театральной традиции: Чаплин рассказал про Мэй Ланьфана Сергею Эйзенштейну, Эйзенштейн рассказал про Мэй Ланьфана Брехту, а теперь Брехт рассказывал про Мэй Ланьфана ему, Фаусто Кабрере.

Фаусто не хватало времени в сутках. Помимо работы преподавателем испанского, помимо визитов в мир китайского театра, где он познавал больше, чем давал, Фаусто начал руководить дублированием в Пекинском институте кино. Он долгие часы проводил в студии записи, слушая, как за стеклом, у микрофона, актеры вкладывали испанские слова в уста играющих на экране китайцев. Раньше он дублированием не занимался, но ничего нового для себя в этом деле не обнаружил: он умел направлять актера, учить его дикции, красноречию и секретам ремесла – например, как не остаться без воздуха в середине фразы. Не раз ему доставалась посредственность, а он лепил из нее новый голос, способный произнести духоподъемную речь в военное время.

Один раз им дали задание дублировать фильм под названием «Колокольчик», где главным героем был мальчик. Фаусто сразу же решил, что Серхио идеально подойдет на его роль. Двенадцать дней они вместе работали в студии, вместе уходили из отеля и возвращались домой, и Серхио снова чувствовал на себе гордый взгляд отца и жил в этом взгляде, как некогда на телестудии в Боготе. Работа длилась долго, случались простои, репетиции изматывали, но Серхио сразу же понял, как действует колдовство дубляжа: нужно было играть в полную силу, даже если тебя нет на экране. Нечто в этом процессе даже импонировало его застенчивости; иногда он думал, что это идеальный вариант: роль, в которой тебя никто не видит.

Однажды он заметил, что в студии все как-то переполошились. Пока он пытался понять, в чем дело, отец поманил его рукой из-за стекла, взял за плечи и сказал по-французски стоявшему рядом человеку: «Это мой сын». Человек представился: Франко Дзефирелли. Он был итальянец, но свободно владел французским. В Пекине он оказался, совершая китайское турне по приглашению компартии. С Фаусто они сразу же друг другу понравились, поскольку были ровесниками, происходили из стран, затронутых фашизмом, и, самое главное, оба принадлежали театральному миру. Дзефирелли заинтересовался испанцем, который жил в Латинской Америке, но дублировал фильмы в маоистском Китае; он позвал Фаусто с сыном на ужин и развлекал их историями про то, как переводил английских солдат во время войны, а Серхио с удовольствием рассказал, что играл мальчика в «Шпионе» Брехта, и ему страшно понравилось, что Дзефирелли всерьез спросил, не собирается ли он стать киноактером, когда вырастет. Возможно, ответил он, но еще ему хотелось бы стать режиссером, как папа. Дзефирелли расхохотался, но Серхио вдруг понял, что только что облек в слова свое давнее смутное желание. В мире кино все было ему знакомо: он словно родился в этом доме и никуда из него не выходил. Стать режиссером – отцу это точно понравится. Это ли не лучший довод?

Серхио не мог сказать, в какой именно момент начал понимать китайцев, но чувствовал себя так, будто поднялся на поверхность со дна бассейна. Это было волшебство: он говорил, и люди вокруг его слушали. Он перестал тыкать пальцем в фото блюд из ресторанных меню; когда в отеле «Дружба» показывали кино, мог прочесть афишу по-китайски, а в день убийства Кеннеди пересказал родителям, жаждавшим узнать, что случилось в Далласе, все статьи из газет, да и потом продолжал сообщать, что известно об убийце и его связях с Советским Союзом. Новости доходили поздно, но все же доходили, и Серхио теперь умел извлечь их из «Жэньминь жибао». Так, например, Кабрера узнали, что новый президент Линдон Джонсон принял решение защищать Южный Вьетнам. Каждое слово Джонсона представляло для китайской прессы агрессию или угрозу.

Марианелла совершала такие же открытия, как брат. Она настолько сроднилась с новым языком, ей так хорошо удавались невозможные согласные и певучие гласные, что, сама того не замечая, она стала увереннее говорить по-китайски, чем на своем неуклюжем испанском. За ужином ей нравилось доставать свое отельное удостоверение и зачитывать вслух, просто из удовольствия покатать звуки во рту (кириллицу, напоминание о былых политических эпохах, она, разумеется, не понимала).

Вскоре она перестала отзываться на собственное имя, потому что китайцы не могли справиться с произнесением такого сложного и длинного слова и окрестили ее на свой манер: Лили. Новое имя ей понравилось, и она начала подписывать им письма колумбийским дедушке и бабушке, а также представляться новым подругам по отелю и их родителям: «Лили Кабрера, очень приятно». Серхио тем временем подружился с сыновьями еще одного сеньора Кабреры, уругвайского поэта. Они стали его верными сообщниками и товарищами по играм. Фаусто поэта уважал, но определить почему – то ли за похожие идеологические убеждения, то ли просто как однофамильца – не получалось. Оба мальчика, Дамиан и Яндуй, были на полголовы выше Серхио, но по-китайски так хорошо, как он, не говорили – и не заговорили никогда. Четверо юных Кабрера отпраздновали с одноклассниками Рождество, а потом и Новый год, отчетливо понимая, что все это имеет смысл только там, в отдельном мире, в параллельной реальности отеля «Дружба».

К началу 1964 года ситуация стала раздражать Фаусто. Учителя одобрили переход Серхио и Марианеллы в школу для детей специалистов, но Фаусто все равно не мог избавиться от ощущения, что жизнь в отеле, ненастоящая, искусственная, превращает его сына и дочь в буржуев. Ее удобства могли пагубно повлиять на их идеологическую чистоту, а уж этого допускать не следовало ни под каким видом. И он начал просвещать детей насчет грозившей им опасности: в леденящих душу выражениях живописал, как похож отель «Дружба» на капиталистический мир, и однажды вечером спросил, не предпочли бы они, учитывая подстерегающие их здесь ужасы, поступить в интернат Чунвэнь. Там они получат настоящее китайское образование, а не искаженную картинку, в которой живут те, кто посещает учебные заведения для западных детей. Серхио уже знал, что такое интернат, знал, каково это – быть помехой в собственном доме, и собрался было взбунтоваться, но передумал: Фаусто успел перетянуть на свою сторону Лус Элену, а когда эти двое в чем-то соглашались, сопротивляться не имело смысла. Марианелла же все равно попыталась возражать, и это переросло в такую крупную размолвку, что через несколько дней, после снегопада, когда семейство Кабрера решило выйтии посмотреть на первый снег в своей жизни, Фаусто сказал дочери:

– А ты останешься. Иди прибирайся у себя в комнате. Мы приехали не за тем, чтобы жить, как свиньи.

В такие минуты Марианелле хотелось, чтобы отец ударил ее, как иногда поступал с Серхио, а не наказывал таким вот способом. Пощечина, аккуратная, меткая, – и вперед, смотреть на снег! Она тысячу раз предпочла бы пощечину.

* * *

Как-то раз, незадолго до начала школы, к Серхио зашел Яндуй и позвал охотиться на воробьев. В каждой руке он держал по пневматической винтовке. На улице было минус три, но Серхио знал, что с воробьями нужно бороться в любую погоду: они съедали народную пшеницу и народный рис. Рассказывали, что несколько лет назад, примерно в 1959-м, от воробьев не было никакого спасения, и тогда крестьяне договорились каждый день, ровно в двенадцать, выходить на поля с единственной целью производить как можно больше шума. Они взрывали петарды, гремели трещотками, били в гонги и колокола и шумели так оглушительно и так долго, что воробьи начали дохнуть от инфаркта вследствие переутомления. В тот год урожай был спасен от воробьев, зато гусеницы (которыми воробьи тоже питались) расплодились и уничтожили его, после чего крестьяне вернулись к старой системе огородных пугал. Теперь же Серхио метко стрелял по воробьям в бамбуковой роще, подступавшей к полям народных коммун. Чтобы было сподручнее, он снял перчатки, и у него болели руки, но он чувствовал, что выполняет миссию, назначенную ему революцией. Там, возле заледенелых борозд, он тренировался встретить нелегкое будущее и по дороге домой, когда незнакомый англичанин принялся швырять в него камнями и орать, чтобы не смел трогать несчастных птиц, чувствовал, что грудь его полнится чем-то похожим на гордость.

VII

– Посмотрим, – сказал Серхио, листая книгу, – где же она, эта страница?

Они сидели в ресторане фильмотеки, и людей – многие из которых наверняка пришли на открытие ретроспективы, начинавшееся через несколько минут, – за соседними столиками собралось столько, что разговаривать было трудно. Над суетливым, но вполне милым заведением витал дух Мэрилин Монро – ее стилизованный портрет смотрел со страниц меню. Под низким потолком проходило пять труб, раскрашенных в цветные кольца и оттого похожих, подумал Серхио со знанием дела, на коралловых змей. Серхио с сыном сидели на алюминиевых стульях перед длинной деревянной доской, больше напоминавшей стойку, чем стол, но вместо бара перед ними высилось панорамное окно, выходящее на вечерний Эль-Раваль, где только-только начинал утихать ливень и редкие прохожие шагали осторожно, стараясь не поскользнуться. Рауль увлеченно листал другую книгу, которую Серхио купил ему тут же, в фильмотеке. «Выбирай любую», – сказал он, и Рауль пренебрег книгами по искусству, хотя интересовался им, и книгами по истории кино, хотя вырос в доме, где о кино говорили непрерывно, и выбрал графический роман – «Бойцовский клуб» Чака Паланика. Обложка вызывала тревожные чувства: широко открытые глаза смотрели с нее поверх зажмуренных. Для себя же Серхио нашел на полках «Мифологии» Ролана Барта, которые с восторгом проглотил в юности, и тут же, словно из-за дымовой завесы, выплыла памятная цитата. Идея Барта, насколько он помнил, состояла в том, что коммунистический мир – не столько враждебный, сколько в буквальном смысле иной: совершенно непохожий на капиталистический и не поддающийся пониманию. Этим он и захотел поделиться с Раулем.

– Где-то она здесь была, – повторял он, переворачивая страницы.

Он посмотрел на сына, пытаясь определить по лицу замкнутого подростка, нравится ему книга или нет. Но Рауль в свои восемнадцать уже перестал быть подростком, и Серхио, просидев рядом с ним полчаса на жестких стульях во владениях Мэрилин Монро, чувствовал себя таким счастливым, что самому себе изумлялся: он был счастлив, что они вместе, в Барселоне, после почти двух лет разлуки, и что Рауль теперь красавец выше его на голову, с твердым голосом, пристальным взглядом и собственным мнением относительно всего на свете. Правда, мнение это было немного правее, чем хотелось бы Серхио, но он понимал: желать, чтобы твой сын думал так же, как ты, – верх консерватизма.

Рейс Рауля приземлился в 16:40, под проливным дождем, омрачившим небо Барселоны и устроившим пробку у въезда на Гран-Виа. Сотрудники фильмотеки встретили мальчика и довезли до отеля, пока Серхио давал интервью на телевидении. Когда отец в почерневшем от дождя пиджаке и с мокрой, словно только из-под душа, седой шевелюрой вернулся, Рауль сидел в лобби и пил кока-колу. Серхио едва успевал принять настоящий душ и переодеться в сухое до начала ретроспективы, так что он предложил Раулю подождать его тут же. Он ответил, да, конечно, без проблем, он поиграет пока в телефон, но прежде сказал:

– Мне очень жаль, папа. Жаль, что так получилось с дедушкой.

Фаусто не очень много общался с Раулем, поскольку они редко виделись, но обожал внука и радовался, что тот может жить в Испании такой жизнью, в которой самому ему было отказано. Когда они встречались, Фаусто любил рассказывать любому, кто оказывался рядом – родственникам, друзьям, совершенно незнакомым людям, – как Серхио с Раулем ездили в Долину Павших. «Дайте-ка я вам поведаю, что там произошло с этими двоими», – говорил он; Рауль закатывал глаза, а Серхио старался дополнить или опровергнуть отдельные подробности истории, которую отец рассказывал так, будто присутствовал при событиях лично. В ней действовало три персонажа: Лили – старшая из трех дочерей Серхио, сам Серхио и Рауль, которому должно было скоро исполниться девять. Серхио уже разошелся с матерью Рауля, но еще жил в Испании, так что сын часто приезжал к нему на выходные: нет ничего проще, чем на поезде добраться из Малаги до Мадрида. В те выходные они решили уехать за город и покататься на лодке – на одном из тех водохранилищ, которые мадридцы почему-то называют «болотами». С шоссе Рауль увидел исполинский крест над Долиной Павших, спросил, что это за место и можно ли им туда съездить.

– Нет, – ответил Серхио, – там похоронен Франко.

– И что с того? – не понял Рауль.

– Что с того? А то, что вся наша семья из-за него настрадалась. Франко виноват, что нам пришлось уехать из Испании. Все, что пришлось пережить дедушке, все, что пришлось пережить дяде Фелипе, – все это по вине Франко. Из-за Франко наша семья развалилась. И поэтому, Рауль, мы туда не поедем.

За целый день на водохранилище Рауль ни разу не заикнулся о Долине Павших – видимо, по голосу отца понял, что лучше этого не делать. Но на обратном пути, когда вдалеке показался крест, снова попросил туда свернуть. Серхио уже открыл рот, чтобы прочесть новую нотацию о разрушенной семье и гражданской войне, но Лили сказала:

– Папа, ну что тебе стоит? Заскочим на две минуты, Рауль успокоится, и мы вернемся в Мадрид. Ничего плохого в этом нет. Наоборот, заодно расскажешь ему еще про войну.

Сказано – сделано: через несколько минут семья Кабрера впервые подошла к могиле Франко. Место было впечатляющее, и Серхио пришлось все время держать в памяти историю семьи – команданте Фелипе Диаса Сандино, дедушки Доминго, отца, – чтобы случайно не растрогаться; с другой стороны, его никак не покидало ощущение, что он предает своих. Могила диктатора представляла собой белый прямоугольник, вмонтированный в серый каменный пол. В центре ее стояли три букета и лежала лента в цветах национального флага. Серхио обошел могилу сбоку, поднялся на две или три ступеньки к алтарю и всмотрелся в статую Христа, пытаясь вспомнить, когда в последний раз был в церкви. За спиной послышался шум, точнее звонкий стук каблуков; он обернулся, готовый смерить невоспитанного посетителя укоризненным взглядом, и обнаружил, что Рауль с силой топчет белую поверхность и смачно на нее плюет.

Серхио схватил его под локоть и отвел в сторону.

– Ты что это делаешь?

– Он гад! – закричал Рауль. – Это все он виноват! Что нам пришлось уехать из Испании! И вся наша семья распалась!

Эту историю и любил рассказывать Фаусто, и, в зависимости от компании, Рауль у него то плевал на могилу, то изрыгал проклятья, которых трудно было ожидать от девятилетнего ребенка – скорее уж от девяностолетнего эмигранта: именно такие проклятья Фаусто обрушил бы на голову Франко, если бы тот попался ему во времена далекого детства.

Серхио, со своей стороны, мог добавить только довольно пресный отчет о том, что было потом. Как сгреб Рауля в охапку и вытащил на улицу, пока никто не заметил, как всю дорогу до Мадрида они молчали, как позже он узнал, что Рауль рассказывал о своем подвиге испанским родственникам по материнской линии, потому что реакция отца его позабавила. Серхио даже пару раз позвонили тетушки, обеспокоенные тем, какие дурные манеры он прививает сыну: никакого уважения к святыням! И что за нетерпимость к идеям других! Франкизм у Серхио не слишком-то вязался со святынями. Но он промолчал.

Пока они шли к фильмотеке под ливнем, хлеставшим бульвар Рамбла-дель-Раваль, он подумал, не спросить ли Рауля, вспоминает ли он этот эпизод, столь любимый дедушкой, и возвращался ли в Долину Павших, но почему-то догадался, что забавная история из детства давно перестала быть забавной для сына. Потом они отвлеклись на книги в магазинчике при фильмотеке и на поиски столика в забитом баре «Монро», и Серхио забыл, что хотел поговорить об этом. Они собирались перекусить перед открытием; организаторы звали их в офис, но Рауль предпочел остаться внизу, среди людей, а Серхио предпочел остаться с ним. Теперь он отыскивал нужный фрагмент в «Мифологиях» и уже начинал подозревать, что сам его придумал.

– Ах вот, – сказал он, – наконец-то. Послушай:

МАРСИАНЕ

Тайна «летающих тарелок» была изначально вполне земной: как полагали, тарелки прилетают из неведомой советской сферы, чьи намерения столь же темны, как и намерения инопланетян. Однако уже в такой форме мифа содержалась возможность его космической разработки; летающая тарелка потому столь легко превратилась из советского летательного аппарата в марсианский, что в западной мифологии мир коммунизма фактически считается столь же чуждым, как мир инопланетный, СССР – это нечто среднее между Землей и Марсом[11].

– Китай тоже был другой планетой, – добавил Серхио. – Я имею в виду, для нас. В западной мифологии мир коммунизма фактически считается столь же чуждым, как мир инопланетный… Здорово сказано, да? Мне было лет двадцать, когда я это прочел. И подумал, да, так оно и есть. В Китае мы так себя чувствовали.

– Как будто все кругом марсиане?

– Да, вроде того.

– А у меня было другое впечатление, – сказал Рауль. – Ты по-другому рассказывал.

– По-другому?

– Ну, не знаю. Ты рассказывал про Китай, как будто это твоя родная страна.

– Поначалу – совсем не родная. Но уже неважно.

– Но уж прямо чтобы Марс… Да нет, папа, еще как важно. Марс, папа! Надо же такое придумать.

Серхио, как обычно, сидел в последнем ряду. Он всегда там садился – не только чтобы незаметно выйти в случае чего, но и чтобы следить за реакцией публики и даже считать, сколько народу ушло с фильма. Фильм, открывавший ретроспективу – «Все уезжают», – катился по экрану своим чередом, со свойственной кино странной самостоятельностью, с безразличием к наблюдателям и свидетелям. Пока Серхио краем глаза смотрел на Рауля – смешно ему, интересно или скучно? – с ним произошло то, что всегда происходило на смотрах: картинка на экране Фильмотеки Каталонии перестала быть его фильмом, где он поставил каждое движение, написал или одобрил каждый диалог, и превратилась в непроницаемую тайну. Сменялись образы, звучали слова – одни и те же для всех, и все же Серхио был уверен, что в зале не найдется двух человек, увидевших один и тот же фильм. Даже он сам смотрел каждый раз новую картину: то про метафору страны, то про семейную трагедию, то про каток истории, тщательно и немилосердно плющащий людские судьбы, то про историю Кубы, хотя история Кубы никогда не была историей одной только Кубы, а была одновременно и историей Соединенных Штатов, и историей Советского Союза, и историей войны, которую принято называть холодной, даром что ее пожары бушевали по всему континенту: на Кубе, в Никарагуа, в Гватемале, в Чили и в Колумбии. И в определенном смысле продолжали бушевать до сих пор. Нет, история в Латинской Америке вела себя не как каток, а как огнемет, и континент по-прежнему полыхал, как будто тот, кто управлял огнеметом, сошел с ума и ни у кого не хватало духу его остановить.

«Все уезжают» представляет собой неполную вольную экранизацию грустной и красивой книги Венди Герры. Действие происходит в 80-е, когда Кубинскую революцию настигает очередной кризис. Родители девочки по имени Ньеве развелись: отец, убежденный революционер, мог бы стать хорошим актером, но превратился в банального «разоблачителя», а скептически настроенная мать живет со шведом и тоскует по временам, когда в революции было больше свободы и меньше авторитаризма. На фоне Кубы, не вполне понимающей, кем она хочет быть, родители Ньеве сражаются за опеку, но скоро становится очевидно, что конфликт у них не столько семейный, сколько идеологический, и в конце остается только кучка разрушенных жизней и душераздирающий образ: лицо отца, теряющееся среди сотен лиц кубинцев, отплывающих в Штаты из порта Мариель.

Вокруг фильма с самого начала не утихала полемика. Серхио хорошо помнил премьеру в Гаване, в декабре 2014 года. Имел ли выбор места для премьеры особое значение? Серхио осознавал, что принял решение, поскольку ему любопытно было видеть реакцию революционной публики (или, по крайней мере, публики, среди которой найдется хотя бы несколько убежденных социалистов) на эту неоднозначную историю. Он и снимать хотел на Кубе, но кубинские власти – то ли потому что фильм был по книге не слишком лояльной режиму писательницы, то ли потому что революция в этом романе выведена не самым благоприятным образом – ничего не ответили, когда Серхио запросил необходимые разрешения, так что съемочной группе пришлось пустить в ход всю магию кино, чтобы убедить зрителя, что сцены, снятые в Санта-Марте, на карибском побережье Колумбии, или где-то в Андах, на самом деле происходят в Гаване или кубинских горах.

История о поломанных судьбах понравилась на гаванской премьере не всем. Со своего места в партере – как обычно, в последнем ряду – Серхио слышал, как реагирует публика. По какой-то причине кубинские кинозрители традиционно ведут себя, как театралы в позапрошлом веке: подбадривают персонажей, оскорбляют, предупреждают, что злодей с кинжалом притаился за углом. До Серхио долетали похвалы, смех, но и отдельные возмущенные возгласы и бессовестный свист, перекрывавший диалоги, а время от времени в полумраке, пронизанным белым светом экрана, поднимался силуэт и, гневно размахивая шляпой или свернутой газетой, топая ногами и сердито бормоча, выходил из зала. Свет бил им в спину, четко вырисовывая очертания. Один из таких силуэтов воскликнул на весь зал:

– Засранцы! Это пропаганда империализма!

Когда фильм закончился и включили свет, Сильвия испуганно посмотрела на Серхио большими глазами и робко улыбнулась: «Какая трудная публика, да?» Серхио долго говорил с людьми, которые к нему подходили. Ставил автографы для поклонников (на пластиковой коробке для DVD или самом диске, блестевшем под люстрами), застенчиво улыбался комплиментам, пожимал каждую протянутую из толпы руку – и все это так вежливо, словно извинялся, что его фильмы не существуют сами по себе, отдельно от режиссера. И вспомнил, почему еще ему запомнилась кубинская премьера – не только из-за странных отношений между фильмом и городом, в котором они находились. Тогда, в 2014-м, на показе «Все уезжают», в разных местах зала сидели мужчины и женщины, которые вот уже два года пытались найти в Гаване, при поддержке кубинских властей и под внимательными взглядами всех стран, мирный выход из полувековой колумбийской войны. Сидели лидеры герильи – по крайней мере, некоторые, – и сидели представители колумбийского правительства. Под одной крышей они выслушали рассказанную на языке вымысла историю о человеческой действительности, которая косвенно соприкасалась с действительностью их переговоров, их противостояния, их непримиримых разногласий. Герильеро тоже подошли к Серхио, и было забавно наблюдать, как они подбирают слова, чтобы похвалить фильм, когда он, очевидно, им совершенно не понравился: показался несправедливым, лживым, контрреволюционным.

Накануне они встретились впервые: командиры герильи узнали, что Серхио в городе, и захотели с ним познакомиться. За непринужденной беседой выяснилось, что они обожают его фильмы и смотрят их в партизанских лагерях, правда, только в пиратских копиях. Поговорили про «Стадионный переворот» – комедию про то, как военные и герильеро заключают перемирие, чтобы спокойно посмотреть матч колумбийской сборной, – и один командир заявил шутливый протест в связи с образом герильи в картине. «Она там игрушечная», – сказал он. И встреча закончилась бы так же легко, как началась, если бы у Серхио не спросили, что он думает про мирный диалог. Серхио решил, что будет безответственно с его стороны упустить шанс высказать в лицо командирам герильи все, что у него на уме, – и высказал. Они ошиблись, заявил он, и у того самого народа, ради которого они якобы боролись все это время, о них самое отрицательное представление; они обязаны сделать все, чтобы обычные колумбийцы и дальше не расплачивались страданиями за эту войну.

– Вы причинили много вреда, – сказал он. – Народ хочет только одного: видеть вас за решеткой.

– Значит, отправимся за решетку, – ответили ему. – Но тогда уж все вместе. Потому что в войне не бывает только одной стороны.

Серхио, разумеется, это понимал и знал, как трудно объяснить это человеку, который подвергся насилию только одной из конфликтующих сторон. Так или иначе, странно было представлять фильм о провале социализма в Гаване, где шли мирные переговоры. Над городом витали призраки холодной войны, и в зале кинотеатра, где проходила премьера, роились обиды, злость, боль и памятные страхи целой страны, потому что герильеро, сидевшие за несколько кресел от правительственных переговорщиков, не оказались бы в Гаване, если бы история в свое время приняла иной оборот (если бы Фидель Кастро не победил первого января 1959 года), да и сам он, Серхио Кабрера, чью жизнь тоже осенила карибская революция, там не оказался бы. Призраки, сплошные призраки. Колумбийцы, которые полвека жили на войне, росли среди ее ужасов, отдавали на ее алтарь своих мертвецов, обнимали тех, кто отдавал своих, подчас желали смерти ближнему, убивавшему или смеявшемуся над убиенными, колумбийцы, которым не удалось уйти невредимыми от миномета истории, видели призраков повсюду; от них было не спрятаться. Вот куда привела их история: в кинотеатр на острове в Карибском море, в 2014 году. История – дама своенравная, подумал Серхио, является, когда ей вздумается, будто играет с нами.

Официальная же премьера «Все уезжают» состоялась в следующем году в Боготе, дождливым вечером. Фильм показали одновременно в четырех залах торгового центра на проспекте Чили, и из всех четырех после окончания разом повалили возбужденные зрители, а Серхио стоял в холле, где продавали хот-доги и газировку, и пожимал руки, обменивался поцелуями в щеку, отвечал на вопросы под слепящим светом телекамер. Ни один поклонник, ни один журналист и представить себе не мог, каких усилий стоило Серхио находиться там. Голову его занимало совсем иное. С гаванской премьеры прошло всего полгода, но казалось, она состоялась в какой-то другой жизни – той, где Серхио был счастлив. В какой момент счастье ушло?

Текли недели, и «Все уезжают» постепенно отступал с афиш страны, как отступает похмелье, а Серхио тем временем отступал из собственной жизни. Сильвия сначала думала, что на него навалилась обычная меланхолия, как всегда после завершения важного проекта, только на сей раз усугубленная тем, как колумбийская публика приняла фильм. Но это была не обычная меланхолия. Когда Сильвия спрашивала, что происходит и может ли она чем-то помочь, Серхио с горечью отвечал, нет, не может, потому что он сам не знает, что с ним происходит, какие призраки или демоны пожирают его изнутри.

В таком состоянии он решил навестить отца. Тот плохо выглядел и держался враждебно – то ли обижался, что Серхио не приехал на его девяностолетие, которое пришлось на разгар подготовки к премьере в Гаване, то ли считал, что сын вообще не уделяет ему должного внимания. Все время, пока Серхио у него пробыл, он жаловался: Марианелла вот уже много лет к нему не заглядывает. «Она стала отдаляться с тех пор, как умерла твоя мать, – сказал Фаусто. – Можно подумать, я не горевал. Марианелла будто меня винит в ее смерти. Черт. Я не знаю, что я ей такого сделал». Серхио всегда восхищал талант отца не замечать того, что он не хотел замечать, и, как правило, он сдерживался, наблюдая этот механизм в действии, но на сей раз не смолчал.

– А ты подумай, – сказал он. – Наверняка додумаешься.

Под конец, видя, что Фаусто не собирается прекращать ламентаций – мол, собственные дети судят его, как врага, – Серхио в отчаянной надежде сменить тему и спасти остатки вечера рассказал, как обстоят дела с «Все уезжают». Прокат оказался разочаровывающе недолгим, но очень многим людям фильм понравился, еще на предпоказе в Гаване его чудесно приняли. «Прекрасно! – сказал Фаусто. – Это, наверное, потому что я там не играю». Он пошутил, но Серхио уловил в голосе обиду, скрытое обвинение. Фаусто всегда казалось, что сын в недостаточной степени отдает ему должное в своих фильмах. «И в интервью про меня никогда не говоришь», – упрекал он его. Серхио терпеливо оправдывался: он говорит, только вот журналисты выбирают другое. «Я же не редактирую интервью, папа». Фаусто посмотрел на него совершенно спокойно – Серхио предпочел бы открытую враждебность – и старческим голосом, который больше не декламировал стихов (потому что подводила память), сказал:

– Что ж, я тебя поздравляю, но ты ведь понимаешь.

– Что понимаю, папа?

– Что этот твой фильм предает все, во что мы верили. Это пощечина, Серхио Фаусто. Пощечина всему, что мы с тобой сделали в жизни.

Пытаясь донести этот эпизод Сильвии, Серхио только и смог сказать: «Папа так постарел!» Возможно, печаль Серхио происходила как раз из осознания того факта, что человек, которым он так сильно и так долго восхищался, человек, благодаря которому он пережил столько необычайного, медленно угасает. Фаусто емко выразил то, о чем Серхио предупреждали многие еще на этапе, когда сценарий начал ходить по рукам – рукам друзей, сторонников, продюсеров; иногда эти три ипостаси соединялись в одном человеке. Например, Хуан, старый боевой товарищ, врач, после очередной консультации сказал, что в эту битву за ним не пойдет: «Мне кажется, этот фильм не следует снимать». «Все уезжают» сыграет на руку врагам Кубы, империалистам, очернит образ острова и не предложит ничего взамен. У Кубы и так навалом хулителей, годами критикующих проблемы социализма. «Ты ничего не добьешься, – продолжал Хуан. – Друзья тебя не поймут, скажут, что фильм слишком критиканский, враги тоже не поймут, скажут, что он слишком соглашательский. Так и так ты сядешь в лужу». И напоследок припечатал: «Грязное белье стирают дома». Серхио не раз слышал это выражение и сам его употреблял. Но тут у него в груди что-то перевернулось, и он парировал:

– А если в доме негде стирать?

Таких разговоров было много. Серхио безуспешно пытался объяснить людям, что его фильм – не обвинение, он никому не предлагает ни в чем усомниться, просто история девочки Ньеве, чья судьба сходит с рельсов из-за вмешательства вездесущего государства в частную жизнь своих граждан, слишком похожа на его собственную историю, и он не может пройти мимо нее. Ньеве на Кубе – это он сам в Китае: ребенок, брошенный на волю… На волю чего? Этого он не мог объяснить; отчасти потому, что единственный способ разобраться с китайскими воспоминаниями состоял как раз в том, чтобы снять фильм, отчасти потому, что единственный способ понять фильм состоял в том, чтобы прочувствовать его жизнь, познать ее глубоко, как не знал никто – ни друзья, ни дети, ни жена.

Разговор с Хуаном его зацепил. Серхио понял, что эти разногласия не имели бы такого значения или, по крайней мере, не ранили бы так сильно, если бы у него появился другой проект. Но даже на работе, всегда приносившей Серхио удовлетворение от чувства, что он главный, все как будто ополчилось против него. После съемок «Все уезжают» в начале 2014 года он взялся за то, за что обычно брался между фильмами, – за сериал. Это была история печально знаменитого доктора Маты, адвоката, который в 40-х годах совершил двадцать восемь безнаказанных убийств и одно, за которое его все-таки осудили. Серийный убийца – казалось бы, успех гарантирован. Но сериал обошелся дороже, чем планировалось, и телеканал обвинил режиссера в растратах, а режиссер обвинил телеканал еще в чем-то, и спор, иногда на весьма повышенных тонах, привел к охлаждению отношений. Серхио перестали предлагать проекты, а сам он из гордости не просил и не спрашивал. Он как будто превратился в живого мертвеца.

Дни утратили всякий порядок. Вместо того чтобы, как прежде, вставать в семь утра и заниматься Амалией, Серхио спал допоздна, потому что всю ночь напролет смотрел фильмы в маленькой гостиной, подальше от жилых комнат. Он говорил себе, что, к примеру, пересмотреть всего Бертолуччи – хороший способ избавиться от творческого застоя, но в глубине души понимал, что у него нет никаких идей. Сильвия отвозила в садик улыбающуюся Амалию, ехала на работу в португальское посольство и иногда к тому времени, когда она, забрав по-прежнему улыбающуюся, необъяснимо жизнерадостную Амалию, возвращалась, Серхио еще даже не раздвигал шторы в спальне. Они почти перестали видеться: он бодрствовал, пока она спала, и наоборот; бессонными ночами он смотрел фильмы, читал книги, доставшиеся ему от матери, или заходил к Амалии, садился на пестрый стульчик у кроватки с бортиками, смотрел, как Амалия спит, и думал, что может вот так просидеть до конца жизни. В этом странном одиночестве часовых несовпадений, в охватившем дом джетлаге, они прожили несколько месяцев, а потом Сильвия сказала:

– Я думаю, нам нужно с кем-нибудь поговорить.

Переехав в Колумбию, Сильвия, социолог по образованию, начала изучать психологию. Интерес у нее был не совсем дилетантский: теорией гештальта она увлеклась задолго до знакомства с Серхио, но только в Боготе у нее появилось время на серьезные занятия. Ее наставник, психотерапевт Хорхе Льяно, быстро стал другом семьи, и теперь Сильвия предлагала Серхио с ним встретиться. Серхио не понял зачем, но Сильвия не сдалась: не обязательно с Льяно, можно с любым другим терапевтом. Тут и к Вертгеймеру не ходи – понятно, что у Серхио классическая депрессия, как по учебнику.

– Давай кого-нибудь найдем. Ты сам выберешь. Но нужно что-то делать, дорогой. Тебе же плохо.

– Я знаю, что мне плохо. Не хватало еще платить кому-то, чтобы он это подтверждал.

– Да, знаешь. Но не знаешь почему. Или знаешь? Скажи мне: ты сам понимаешь, отчего тебе плохо?

– Нет, – сказал Серхио.

– Ну вот видишь. И я думаю, кто-нибудь нам поможет разобраться.

Но дни шли, а Серхио никому не звонил, никуда не записывался и вообще не делал никаких шагов в направлении, о котором они договорились. Они по-прежнему жили каждый по своему расписанию. Изредка эти расписания совпадали в районе полудня, и тогда Серхио с Сильвией вместе обедали, и она любила слушать, как Серхио рассказывает про китайские фильмы, которые посмотрел за ночь, – «когда я там жил, такого не снимали», – но моменты этих дневных встреч были очень нечастыми и краткими. Сильвия возвращалась к напряженной работе, учебе, воспитанию трехлетней дочери, и иногда ей казалось, что она живет на родине, а не в Колумбии, что она мать-одиночка, а не замужняя женщина. Дни стали долгими и, что хуже всего, одинаковыми. Сильвия мало-помалу соскальзывала в пучину собственной печали и в какой-то момент перестала понимать, где кончается ее грусть и где начинается грусть Серхио. Так она сказала ему после ужина с друзьями у них дома. Гости разошлись, и Серхио отрешенно мыл посуду: его словно полностью захватили игривые переливы пены на мыльных руках. Сильвия вошла в кухню с подносом пустых бутылок и грязных тарелок, посмотрела на него, и у нее возникло странное чувство, что на самом деле его здесь нет. Позже, когда они лежали на кровати, которую в тот день никто так и не застелил, Сильвия сказала: она долго думала, и, возможно, ей стоит переехать в Лиссабон.

– Так лучше всего для ребенка, милый. Но и для нас тоже.

Серхио этот довод показался таким справедливым, а ее молчаливая печаль – такой красноречивой, что он даже не пытался возражать.

– Надолго? – спросил он.

Она посмотрела на него с бесконечной нежностью, но во взгляде – и в движении губ, которое можно было бы истолковать как издевку, если бы в нем не было столько боли – читалось: ты ничего не понимаешь.

– Это не вопрос времени, – сказала она. – Я возвращаюсь в Лиссабон, а потом мы подумаем, как тебе лучше будет видеться с дочкой. Я люблю тебя, Серхио, и знаю, что ты меня тоже любишь, но я так больше не могу. От этого всем только хуже.

Они заключили своего рода мирное соглашение, больше напоминающее дипломатический ход, чем разрыв пары. Следующие несколько недель они жили так, будто не приняли решение расстаться. Ходили на прощальные вечеринки у друзей, готовили Амалию к переезду, и Серхио даже стал робко надеяться, что в течение этого ожидания случится чудо. Но чуда не случилось: наступил день разлуки. Серхио помог Сильвии упаковаться, перебрал вещи Амалии и в который раз удивился, как это брючки могут быть такими маленькими, а целое человеческое тело помещается в микроскопическую футболку с розовым бантиком на груди. Он отвез их в аэропорт и не терял из виду, пока они сдавали в багаж многочисленные чемоданы, а потом они час просидели на неудобных стульях в кофейне «Хуан Вальдес», Амалия измазалась слишком большим маффином, и Серхио ни на минуту не отпускал рук жены и дочери, как будто только так, касаясь этих двух тел, которые вот-вот должны были переместиться на огромное расстояние, мог поверить, что они уезжают не навсегда.

* * *

Утро пятницы выдалось в Барселоне солнечным. Ветер разнес тучи и очистил воздух, но дул так сильно, что привлеченные ослепительным солнцем Серхио и Рауль, выйдя из отеля, тут же спрятались за пальму на Рамбла-дель-Раваль и натянули пиджаки. Серхио вдруг понял, как рассеян был в последнее время: только сейчас он заметил, что посреди бульвара, словно тотем, стоит скульптура Фернандо Ботеро – огромный бронзовый кот, умудряющийся, несмотря на пустые глаза, смотреть лукаво. Серхио кивнул на него:

– Твой дедушка с ним дружил.

– С котом?

Серхио улыбнулся.

– В молодости они много чего вместе проворачивали.

Он рассказал Раулю про передачу «Образ и стих», в которой Фаусто Кабрера декламировал стихотворение, а молодой Ботеро одновременно воплощал его в рисунке углем. Рисунки оставались у Фаусто – Ботеро просто забывал их на телевидении и никогда не интересовался их судьбой. Как-то раз, уже в XXI веке, Серхио спросил, где лежат юношеские работы самого дорогого из ныне живущих художников. Фаусто ответил, что продал их много лет назад, когда Колумбийская коммунистическая партия нуждалась в средствах. За такими воспоминаниями Серхио с Раулем добрели до метро. Во время завтрака Серхио спросил сына, что ему хотелось бы посмотреть в Барселоне. Он понимал, что сам по себе вопрос есть свидетельство его растерянности: Рауль был уже не тот, что два года назад, когда они виделись в последний раз, и следовало предугадать его желания и отнестись к ним с уважением, чтобы не превратиться в папашу, который испортил все выходные.

– Ты о чем? – спросил Рауль.

– Ты же здесь впервые. У тебя два полных дня, ты можешь познакомиться с городом. Наверняка тебе что-то советовали.

– Я хочу провести время с тобой. Я же за этим и приехал. Лучше покажи мне свою Барселону.

– Мою? Не знаю, есть ли такая.

Серхио много раз приезжал, но всегда по работе, а это означало, что перемещался он исключительно из отеля в кинотеатр и из кинотеатра в ресторан. Туристом в Барселоне ему довелось побывать лишь однажды, летом 1975 года. Он тогда возвращался в Колумбию после тяжелых времен, о которых не хотел даже вспоминать, после того как бежал из родной страны, словно преступник. Корабль, на котором путешествовал Серхио, зашел перед трансатлантическим плаванием в барселонский порт, и у Серхио возникла моральная дилемма: с одной стороны, ему хотелось посмотреть город, с другой, в память о старших родственниках он поклялся, что не ступит на землю Испании, пока не умрет Франко. В конце концов он решил сойти с корабля и взглянуть хотя бы на знаменитый собор Саграда Фамилия. С тех пор он ни разу не возвращался.

– Отлично, – сказал Рауль. – Вот с него и начнем.

Часть вторая

Революция в отелях

VIII

В Пекине они вели двойную жизнь: в школе был ад, в отеле – рай. Мылись в интернате только раз в неделю, по средам, а в остальные дни Серхио и Марианелла кое-как управлялись смоченными в тазу полотенчиками. Лус Элена добилась, чтобы им выдавали по стакану молока в сутки, и им приходилось сносить насмешки одноклассников, которые не скрывали отвращения и спрашивали: «Ты хоть знаешь, откуда эта гадость берется?» Поначалу Серхио пребывал в постоянном ужасе, как будто вся его жизнь превратилась в непрекращающееся происшествие на улице Ванфуцзин. Товарищи по школе взирали на него с удивлением и некоторой брезгливостью (партийная пропаганда учила, что все западные люди – враги) и упоенно над ними насмехались. «Жабоглаз!» – вопили они при виде него. Серхио садился на заднюю парту, прятался в собственном одиночестве и читал романы. Он увлекся Жоржем Сименоном и однажды, не в силах оторваться от «Мегрэ и человека на скамейке», стал читать прямо на уроке, подложив книгу под тетрадь. Через некоторое время вокруг повисла странная тишина. Серхио поднял голову и увидел, что весь класс смотрит на него осуждающе, а учитель вышел и не закрыл дверь. Сосед по парте сообщил: «Он сказал, как надумаешь все-таки слушать урок вместе с нами, можешь сам за ним сходить». Учитель потребовал письменных извинений – в частности, за урон, нанесенный товарищам, чье образование Серхио поставил под угрозу своим эгоизмом.

Чунвэнь был своего рода элитной школой для детей отсутствующих родителей: высокопоставленных партийных кадров, например, или ассимилировавшихся иностранцев, занятых на ответственной работе. Человек двадцать приходило на учебу из того же отеля «Дружба», но только Серхио и Марианелла жили в интернате; остальные вечерами возвращались наслаждаться тремя ресторанами, роскошными номерами и обществом родителей. Марианелла не скрывала зависти. «Что мы такого сделали? – допытывалась она у Серхио. – Почему мы не можем жить с мамой и папой? За что они нас наказывают?» Серхио же мало-помалу строил с одноклассниками отношения крепкого товарищества, основанного на общих обидах и политическом жаргоне: они – истинные пролетарии, а те, кто уходит на ночь домой, – презренные мелкобуржуазные элементы. Чудесным образом Серхио превратился в мостик между двумя мирами и очень скоро понял, какие преимущества таит в себе его положение. Если кому-то из китайцев требовались хорошие ботинки, Серхио мог достать их в магазинах при отеле; один раз на перемене к нему подошел старшеклассник и тихонько поинтересовался, вправду ли он может раздобыть «Маотай». Это была самая ценная марка китайского крепкого спиртного; производили «Маотая» мало или во всяком случае недостаточно для такой огромной страны, и он никогда не поступал на рынок (говорили, все выпивают партийные лидеры), но жабоглаз имел к нему доступ. Серхио как будто снова оказался в школе Германа Пеньи и угощал товарищей «Лаки Страйком».

По выходным Серхио и Марианеллу отпускали домой, и Лус Элена гуляла с ними по городу. Они любили бывать в антикварных лавках на улице Люличан, куда сносили свои сокровища, память о былой роскоши, представители старых буржуазных семейств, разметанных революцией. В каждой лавке перед колумбийцами представала россыпь иных времен, напоминание о безмерных богатствах, меланхоличное свидетельство навязанного революцией равенства. Лус Элена смотрела на витрины печально, потому что у нее доставало воображения задуматься о семьях, которым эти вещи когда-то принадлежали, но не хотела противоречить Фаусто, который при всяком удобном случае задавал жене и детям риторический вопрос: разве не прекрасно жить в мире, где все равны? Разве не чудесно идти по улице и не знать, богач перед тобой или бедняк, ведь одеты все одинаково?

– Одинаково уродски, – заметила однажды Марианелла, убедившись, что отец ее не слышит. – Тоже мне счастье!

И действительно, по улице, где торговали антиквариатом, все – мужчины, женщины, дети, старики – ходили в совершенно одинаковых костюмах совершенно одинакового темно-синего цвета. По одежде не получалось определить, были ли эти люди богаты в прежние времена или так же бедны, как теперь; сохранялись лишь косвенные признаки, выдававшие былых аристократов: неуничтожаемая элегантность походки, интонация в вопросах и просьбах, беспечно брошенное замечание, в котором чувствовался предосудительный космополитизм. Однажды семье Кабрера довелось соприкоснуться с этим исчезнувшим миром, и Серхио запомнил тот день навсегда. Каждое воскресенье Бюро специалистов, организация, отвечавшая за проживание постояльцев в отеле «Дружба», устраивало экскурсию по городу. Для Серхио и Марианеллы, проводивших всю неделю в спартанских условиях интерната Чунвэнь, эти экскурсии, где они ненадолго превращались в западных туристов, были как бальзам на душу. Серхио, конечно, понимал, что от них попахивает буржуазной заразой и они рискованны для ума молодого революционера, но все равно накидывал на плечи шерстяной свитер, садился с другими экскурсантами в автобус на тридцать мест и отправлялся смотреть Великую Китайскую стену, Запретный город, Летний дворец, и там, обнимая маму, позируя для фотографии рядом с отцом, видя, как им, отпугнувшим призрак расставания, хорошо вместе, не мог не испытывать отвратительного чувства счастья.

В одно такое постыдное буржуазное воскресенье они поехали в Ботанический сад. Утром Лус Элена пообещала детям: «Сегодня вы познакомитесь с кем-то особенным». И рассказала про Пу И, последнего китайского императора. Серхио было страшно интересно встретиться с человеком, некогда превосходившим могуществом короля, и в Ботаническом саду он смотрел в оба. В главном зале их принял ничем не отличавшийся от остальных служащий в таком же, как у всех, синем костюме, такой же, как все, радушный. Вот только, передвигаясь по саду, он держал спину очень прямо, а голову очень высоко, словно высматривал что-то на горизонте. На нем были круглые очки, и он плотно сжимал губы, отчего выражение лица становилось горделивым, но при этом его отличала невероятная неуклюжесть (за время короткой экскурсии он несколько раз успел обо что-то споткнуться, а однажды, махнув рукой, задел очки, и они слетели у него с носа). Он интересно рассказывал про чудеса сада, и Серхио сделал вывод, что это не обычный служащий, а кто-то вроде директора. А потом понял: несмотря на костюм и должность, перед ними не просто садовник. Это сам Пу И.

Бывший император и словом не обмолвился о своем императорстве, и ни один человек на экскурсии не задал ему ни одного соответствующего вопроса, хотя все знали, кто он такой и как раньше жил: туристы и садовник будто сговорились молчать о неудобном прошлом. Когда экскурсия закончилась, Серхио вдруг почувствовал, что ему необходимо еще раз увидеть этого человека. Он отделился от группы и бросился туда, где они распрощались. Пу И склонился над цветами; в правой руке он держал садовые ножницы, в левой очки, и Серхио понял, что он снял их, чтобы вытереть лицо. Он видел его в профиль и издалека, не очень ясно, но вообразил, что бывший император плачет. На следующий день он рассказал об этой встрече учителю. Учитель скривился.

– Предатель, – сказал он. – Но он исправился. Революция его перевоспитала. Он признал свои преступления, признал, что старая жизнь была порочна, и раскаялся. И Мао принял его, ибо Мао великодушен.

Марианелле приходилось в школе несладко – она все время дерзила учительнице, получала неустанные отповеди и так же неустанно отказывалась учить зубодробительную математику, – а вот Серхио стал примерным учеником. К экзаменам в конце года он знал биографии героев так, будто прожил жизнь рядом с ними, и мог повторить все революционные лозунги, что с гордостью и делал, хотя на экзаменах это вряд ли бы помогло, поскольку их было всего два – по математике и китайскому. Математику он преодолел с относительным успехом, но никто не ожидал от него уровня китайского, сравнимого с уровнем одноклассников. Он узнал, что статус иностранца предполагает некоторые поблажки – например, возможность пользоваться словарем. Экзамен состоял всего из одного испытания: за два часа требовалось написать сочинение на тему, выведенную учителем на доске. Он проходил по всей стране, миллионы китайцев рассуждали об одном и том же. Учитель подошел к доске с мелом в руке, спросил, все ли готовы, и начал писать. Серхио поднял голову и прочел:

Я рожден под красным знаменем с пятью золотыми звездами.

Первым делом он подумал: это нечестно. Я-то родился не здесь, а в другом месте, от меня не могут требовать сочинения на такую тему. Собрался возмутиться, пожаловаться, попросить пощады. А потом понял, что это его шанс.

Он подправил название: Я НЕ рожден под красным знаменем с пятью золотыми звездами. И написал: «Нет, мне не выпало родиться под красным пятизвездным знаменем, но оно меня укрывает, и потому я люблю его, как свое собственное…» Он появился на свет под другим флагом – желто-сине-красным флагом далекой-далекой страны, называемой Колумбия. Серхио рассказал, как попал в Китай, как Китай ласково принял его и дал возможность получить образование в потрясающей школе Чунвэнь.

Сочинение, которое сам Серхио определял как молодежную версию «пролетарского интернационализма», получило высшую оценку. Учитель вслух зачитал его перед классом. «Жэньминь жибао» опубликовала его вместе с другими выдающимися сочинениями со всего Китая; его слово в слово передали по национальному радио. Серхио, и так уже пользовавшийся популярностью в качестве поставщика дефицита, официально стал гордостью интерната Чунвэнь. И ученики, и учителя смотрели на него по-новому. Он больше не был жабоглазом, он был юным дарованием, прибывшим строить социализм. Никто не дергал его за волосы и не спрашивал – он что, на бигуди их накручивает на ночь, что они так вьются. Никто не интересовался, в каком цвете видят мир его зеленые глаза; всем и так было ясно, что главным цветом для Серхио стал цвет Революции.

После августовского инцидента, когда два американских корабля подверглись атаке в Тонкинском заливе, президент Джонсон объявил, что вооруженные силы США вступают во Вьетнамскую войну. Бомбардировки начались после нападения на Кэмп-Холлоуэй, американскую вертолетную базу близ Плейку; цели преследовалось две: добиться, чтобы Северный Вьетнам перестал поддерживать вьетконговцев[12], и поднять боевой дух деморализованного Южного Вьетнама. Начался новый этап войны. Бомбардировки горячо обсуждались в школе Чунвэнь; в поддержку Северного Вьетнама устраивались митинги и манифестации; все стены были увешаны плакатами, осуждавшими империалистическую агрессию и призывавшими к солидарности с товарищами, жертвами капиталистических орд. Серхио возмущался так же сильно, как его одноклассники. Как только в школе учредили Молодежный батальон в поддержку Вьетнама, он записался в его ряды и вскоре уже участвовал в первой миссии: пешем походе до Ханоя. Не в буквальном, разумеется, а в символическом смысле: они договорились покрыть расстояние от Пекина до Ханоя на беговой дорожке школьного стадиона; рассчитали, что, если ежедневно преодолевать шесть километров, путь займет примерно тринадцать месяцев. И они прошли этот путь.

В течение года повседневная жизнь в Чунвэне полностью изменилась. Класс Серхио – дети лет пятнадцати – начал получать военную подготовку. Дважды в неделю проходили тяжелые тренировки; Серхио учили обращению с огнестрельным оружием и гранатами, рукопашному и штыковому бою. На соседнем полигоне устраивались стрельбы, и в зависимости от политических настроений в городе и школе мишенями служили нелепые карикатуры либо увеличенные фото Линдона Джонсона, Брежнева или Чан Кайши. В течение года, пока они шли до Ханоя, Серхио начал испытывать новый, прежде ему незнакомый пыл. Неужели он стал одним из них? Теперь он едва ли не первый ученик и проводит долгие часы за грамматикой и каллиграфией иного языка, постигает его тайны, исследует его историю, а значит, и принявшую его, Серхио, культуру, и культура эта постепенно перестает быть непроницаемой. Да, все так и было, но Серхио понимал, что учеба и военная подготовка, грамматика и полигон – не более чем средства для достижения чего-то большего. В те дни он записал в дневнике: Будущее осязаемо. Мы им дышим, оно нам снится, мы ищем название для него. Будущее принадлежит всем, мы строим его вместе. Будущее начинается сейчас.

В конце весны, когда путь до Ханоя остался позади, Фаусто и Лус Элена отправились в Колумбию. Такая привилегия полагалась по договору преподавателя: каждый специалист имел право раз в два года ездить на родину и брать с собой супругу, но не детей. Так что Серхио с Марианеллой сдали в летний лагерь в Бэйдайхэ – раньше на этой территории располагались буржуазные курорты, а теперь летняя штаб-квартира Центрального комитета Коммунистической партии. Родители отсутствовали недолго, всего три недели. Но прошли эти недели так бурно, что наложили отпечаток на всю будущую жизнь семьи.

В Колумбии Фаусто первым делом связался с основателями партии. Партия, разумеется, имела более длинное официальное название: Коммунистическая партия Колумбии (марксистско-ленинская). В число основателей входили двое знакомых Фаусто: Педро Леон Арболеда, тот самый, что превозносил поэтические таланты медельинцев (и в какой-то степени нес ответственность за четыре счастливых года, что Фаусто прожил в этом городе) и некий Педро Васкес, который присоединился к диссидентам, когда идеологические расхождения между Москвой и Пекином раскололи колумбийских коммунистов. Между промосковской и прокитайской линиями (невольным эмиссаром которой стал Фаусто) образовалась непреодолимая пропасть. Фаусто прожил два года внутри Революции, хорошо знал ее успехи и был готов молчать о провалах, а кроме того, привез два важных послания: во-первых, приглашение для священника Камило Торреса, идеолога «теологии освобождения», сторонника герильи геваристского толка, – пусть увидит коммунистический Китай своими глазами; во-вторых, документальный фильм про Китай, дублированный лично Фаусто Кабрерой. В частности, Фаусто глубоким голосом зачитывал цитаты товарища Мао, например знаменитое письмо 1934 года – «От одной искры может разгореться степной пожар», – и так же взволнованно цитировал стихи Председателя, как некогда Антонио Мачадо и Мигеля Эрнандеса:

Уж скоро на востоке зари займется пламя,

Мы жаждем отправленья, мы выступим в поход;

Марш средь холмов зеленых нас вовсе не состарил,

Лишь напоил своей невиданной красой.

Или из «Люпаньшаня», написанного, когда Красная армия Китая завершила Великий поход:

Двадцать тысяч ли пройдено нами,

Но лишь тех назовут смельчаками,

Кто дойдет до Стены Великой!

Пик вознесся над Люпаньшанем,

Ветер западный треплет знамена…[13]

После нескольких встреч с лидерами партии на Фаусто возложили особую миссию: разработать дидактические, артистические и литературные материалы в рамках идеологии (марксизма-ленинизма-маоизма) с тем, чтобы применить их к колумбийской действительности. Так началась его деятельная партийная жизнь. Он связался с Камило Торресом, рассказал о планах китайцев на его счет и добился, чтобы Торрес принял его у себя, в доме на юге Национального парка. Фаусто привел с собой корреспондента одной китайской газеты в Колумбии, поскольку намеревался записать с Торресом интервью и увезти запись в Китай. Они долго говорили про марксизм, про христианство, про Фиделя Кастро и Мао Цзэдуна, и Торрес неизменно оставался на высоте, придерживаясь просьбы Фаусто – говорить без сутаны. «Да, я знал, что вы в Китае, – сказал Торрес после интервью. – Вы должны мне рассказать, как там все работает». Но от приглашения с большим сожалением отказался: его удерживают настоятельные и неотменяемые обязательства как перед верующими, так и перед Революцией. «Предлагаю вам другой вариант: будьте моим связным. Мне бы не помешал контакт в Китае. Поблагодарите их за меня и передайте, что я с удовольствием приехал бы к ним, если бы мог. Может, чуть позже, когда здесь дела сдвинутся с места. Да, вот так и скажите: как только получится, сразу же приеду».

Но у него не получилось. Фаусто и Лус Элена вернулись в Пекин, снова зажили в отеле «Дружба», Фаусто с головой ушел в миссии, порученные ему партией в Колумбии, и тут им передали новость: Торрес входил в состав партизанского отряда, напавшего на военный патруль в Сан-Висенте-де-Чукури, и погиб в бою. Это случилось 15 февраля 1966 года – Серхио хорошо запомнил, потому что едва слышал про священника-герильеро и никак не ожидал, что отец станет так безутешно горевать. Он не видел его таким печальным со дня смерти дяди Фелипе и начал догадываться, что нечто неуловимое, но очень важное произошло с ним в Колумбии.

* * *

Фаусто вернулся с небывало сильным революционным настроем. Он записался на военно-политические курсы, как это называлось у китайских партийных лидеров, и целыми днями изучал историю революции и учение Мао. В субботу вечером он встречал Серхио с открытой книгой. «Ну-ка, переведи мне тут», – просил он, и глаза его светились прежде невиданным огнем. Ни одного субботнего ужина, ни одного воскресного обеда не проходило без разговоров о событиях в Колумбии, о герилье Революционных вооруженных сил Колумбии (ФАРК[14]), о герилье Армии национального освобождения (АНО), о Камило Торресе и о разногласиях, которые у этих герилий возникали с Коммунистической партией Колумбии (марксистско-ленинской). Да, отец по-прежнему поднимался в пять утра и занимался тайцзицюань, по-прежнему встречался с друзьями по отелю «Дружба» – семьей Арансибия, поэтом Кабрерой и старым Кастело, ворчливым испанцем, у которого в жизни, казалось, осталось только одно дело: размышлять, когда падет Франко, – но ясно было, что голова у него занята другим. Когда он объявил детям, какое решение они с Лус Эленой приняли, Серхио подумал, что этого нельзя было не предвидеть.

Это случилось в одно мартовское воскресенье. К Лус Элене пришли люди из руководства Школы иностранных языков при Пекинском университете. Серхио с Марианеллой, как обычно по выходным, были дома, в отеле. Лус Элена предложила гостям кофе, но они довольно резко отказались, пояснив, что кофе обладает стимулирующим воздействием и, следовательно, является наркотиком; истинный же коммунист не одурманивает себя наркотиками. Самый молодой из пришедших, юноша с литературными устремлениями, вспомнил писателя Лу Синя, великолепного прозаика, а также истинного социалиста, революционера, намного опередившего эпоху Революции как таковой, но при этом любителя кофе.

– Это ли не доказательство, – сказал молодой человек, – что буржуазное влияние настигает самых истовых?

Серхио присутствовал при встрече, слушал, иногда участвовал в беседе, а когда пришло время, попрощался с гостями на безупречном китайском. Потом он сказал маме, что собирается поиграть в пинг-понг с друзьями. «Это подождет, – ответила Лус Элена. – Отец хотел с вами поговорить». Вызвали Марианеллу, которая слушала музыку у себя в комнате, и спустились в один из многочисленных садов, разбитых при отеле. Фаусто ждал их с какими-то бумагами в руках. Он сказал, что пришла пора принять решение: в последние месяцы многое изменилось и в Китае, и в Колумбии, и они с Лус Эленой сделали вывод, что нужно возвращаться.

– Но вы не волнуйтесь, – продолжал Фаусто. – Возвращаться нужно нам, а не вам. Вы остаетесь в Китае.

– Так лучше, – сказала Лус Элена. – Здесь у вас отличная школа и возможности, которых там не будет. Кроме того, здесь безопаснее. В общем, лучше для всех и по всем статьям.

– Если вы согласны, – добавил Фаусто, – я могу попросить для вас стипендию. В еще более прекрасном месте, чем ваша школа.

– Где? – спросил Серхио.

– Ну, чтобы не прерывать полученное образование, вы останетесь здесь, в Китае. Но, разумеется, грядут перемены.

– Перемены? Какие перемены? – спросила Марианелла.

– Вы в очень выгодном положении, – загадочно произнес Фаусто. – Далеко не все ведь могут выбирать, что изучать, правда?

Он посмотрел на Серхио.

– Если ты хочешь заниматься кино, если тебе действительно это интересно, тебя ждет место в Пекинской киношколе. Мне обещали. Не каждому так везет, верно?

– Не каждому, – сказал Серхио. – Так какие перемены грядут?

Это выяснилось через несколько недель, когда Фаусто с улыбкой объявил, что после долгих усилий добился обещанной стипендии. Серхио и Марианелла завершат образование в Китае, как они и просили, сказал он. Серхио подумал, что неблагодарно с его стороны будет напоминать: они ничего не просили, все это от начала и до конца придумал отец. Но Фаусто поворачивал дело так, будто это подарок детям. Союз китайско-латиноамериканской дружбы выделил им стипендию, которую можно смело назвать уникальной. «Везучие вы! – говорил Фаусто. – Хотел бы я такую!» Стипендия включала учебу в школе Чунвэнь, еженедельные визиты специального наставника, приставленного следить, чтобы все шло хорошо, содержание в размере ста юаней в месяц на продукты и мелкие расходы, а также отдельный номер для каждого в отеле «Дружба». Но не успели Серхио с Марианеллой обрадоваться, как Фаусто сказал:

– Номера эти мы принять не можем. Здесь много всего хорошего, но и отрицательных влияний хватает. Жизнь – она не такая. Нельзя идти по ней и просто подписывать бумажку всякий раз, когда тебе чего-то хочется, как будто денег не существует. Так что я горы свернул, пустил в ход все свои связи и добился, чтобы вас взяли в гораздо лучшее место. Правда, там намного лучше.

Через пару дней они отправились посмотреть отель «Мир». Это было внушительное семнадцатиэтажное здание на улице Ванфуцзин, в самом центре, совсем недалеко от площади Тяньаньмэнь. Компартия построила его после победы Революции, к Международному мирному конгрессу в 1950 году. Но, видимо, администрация чем-то провинилась, потому что партия в результате закрыла отель. С тех пор он стоял пустой – но именно в нем предстояло поселиться Серхио и Марианелле после возвращения родителей в Колумбию. Серхио не знал, с кого отец списал старые долги, за какие ниточки потянул, но факт оставался фактом: именно такую жилплощадь предоставили китайские власти его детям на время его отсутствия. «До переезда еще далеко, – сказал Фаусто. – Мы с мамой улетаем в конце мая. Но нужно много всего подготовить. Мы хотели, чтобы вы узнали как можно раньше».

– Я не понял, – сказал Серхио, – кроме нас, здесь никто жить не будет?

– Никто, – подтвердил Фаусто. – Вы будете единственные постояльцы. Целый отель для вас двоих.

Марианелла никак не могла поверить:

– Но кто-то же при нас будет?

– Никого не будет. Ну, кроме работников отеля. Вы уже не дети, вы молодые люди. Если что-то понадобится, если появится неразрешимая проблема, можете обратиться к наставнику. Да и мы с мамой будем держать руку на пульсе.

И он напомнил им, как нужно писать письма в Колумбию. Они пользовались этой схемой с первого дня: по легенде, они жили в Европе (паспорта не позволяли им находиться там, где они на самом деле находились), и Фаусто заручился расположением одного итальянца, гитариста по имени Джорджо Цукетти, который как раз возвращался на родину. Джорджо согласился получать на свой адрес в Риме письма Кабрера из Пекина, запечатывать их в новые конверты и пересылать в Колумбию. Так они и продолжат делать, сказал Фаусто: теперь это вдвойне важно, потому что он вступил в компартию и его сообщениям уж точно нельзя попадать не в те руки.

– Пишите Джорджо и выбирайте слова осторожнее. Все будет хорошо.

– А вы что собираетесь делать? – спросил Серхио.

Лус Элена отошла на несколько шагов и посмотрела вглубь сада так, словно уже знала ответ и ей было больно от того, что вот-вот собирался произнести ее муж. Серхио показалось, что она плачет, только не хочет, чтобы они заметили.

– Мы вольемся в народные ряды, – торжественно объявил Фаусто. – Мы станем вершить революцию!

Он сделал паузу и добавил:

– Живи так, чтобы…

Но умолк, не договорив.

Бассейн в отеле «Дружба» начал работать в тот год рано, и Марианелла, как обычно, одной из первых явилась открыть сезон. Ей было четырнадцать, ее бунтарский дух успокаивался только физической активностью, и бассейн с семиметровой вышкой стал ее любимым местом. Когда пришли Круки, она как раз находилась в воде – правда, не плавала, а кувыркалась в углу дорожки. Появления Круков тоже следовало ожидать, поскольку отец семейства, Дэвид, был превосходным пловцом. Фаусто, так просто похвал не раздававший, утверждал, что тот мог бы переплыть реку Харама, привязав одну руку за спину. Жена Дэвида, улыбчивая канадка, родившаяся в Китае, не уступала ему, и вдвоем они привили любовь к плаванию своим трем сыновьям. Поэтому они часто бывали в отеле «Дружба»: несмотря на китайское гражданство матери и всех детей, западная внешность позволяла им пользоваться местными удобствами, лучшими в городе. В ту субботу они подошли к бассейну, словно утиная семья: первым Дэвид, за ним Изабель, а потом дети, по росту: Карл, Майкл и Пол. Они всегда так делали: появлялись, отмахивали свои сто бассейнов и исчезали, явно стараясь не слишком смешиваться с обитателями этого буржуазного оазиса для иностранцев, где все покупалось и продавалось, – они были родом из другого, более достойного, более чистого мира. Про Дэвида ходили разные легенды, но даже Фаусто не удалось подтвердить хоть одну за эпизодическими разговорами. Точно было известно только, что Дэвид участвовал в Гражданской войне в Испании, и это поднимало его престиж на недосягаемую высоту. Но сам он о своей жизни не распространялся, а Кабрера не решались спросить.

Так или иначе, теплым весенним вечером Круки пришли поплавать. Марианелла заметила их, как замечала каждые выходные в прошлом году, пока бассейн работал, но на сей раз уловила какую-то перемену, что-то новое. И явно не связанное с Круками-старшими. Что же такого произошло? Карл, которому вот-вот должно было исполниться восемнадцать, превратился в неприлично красивого юношу – а может, он и раньше блистал красотой, только Марианелла этого не замечала. Теперь же, когда он поднялся на вышку, подпрыгнул, совершил несколько виртуозных переворотов и вошел в воду, в груди у нее внезапно защемило. Позже, когда он прилег отдохнуть на бортике, она попробовала с ним заговорить, но у нее осталось впечатление, что он ее практически не заметил. Вечер закончился раньше намеченного.

Шли дни, и Марианелла поняла, что никак не может перестать думать о Карле. Он был на три года старше и на две головы выше, да к тому же четко дал понять, что она ему не интересна, но все это ее не остановило. Марианелла видела, как он за выходные проглатывает целую книгу, бегая глазами по страницам так, словно не читает, а смотрит фотографии в альбоме, и по-английски болтает с ровесниками в отеле, пока те, посрамленные его эрудицией, не сбегают играть в пинг-понг. Незадолго до встречи в бассейне Фаусто пытался заставить дочь прочесть «Манифест коммунистической партии» в аргентинском переводе, потому что у него в голове не укладывалось, как его дети могут жить, не разобравшись в Марксе и Энгельсе; Марианелла взялась за манифест с обычным упорством, но ее испанский словно остался в Боготе. А точнее (и хуже), в Боготе, где ей было одиннадцать лет. В свете новых обстоятельств она решила, что манифест может оказаться ей полезен, снова подступилась к нему и снова потерпела неудачу. И тогда ее осенило: ее родной язык не испанский, а китайский. Так что она целую неделю читала по вечерам Мао, скрывая ото всех сам факт чтения и тем более его причину, и в следующую субботу уверенно подошла к Карлу, отдыхавшему после ста бассейнов, со словами:

– Не мог бы ты объяснить мне кое-какие моменты?

Так они начали проводить время вместе. Пока Дэвид бороздил кролем воды бассейна, Карл рассказывал Марианелле, в чем разница между революцией руками крестьянства и революцией руками пролетариата, между идеологической теорией и революционной практикой, между линией масс и большевистской моделью народного участия в партии. Мало-помалу он начал понимать, что эта четырнадцатилетняя колумбийка, младшая сестренка не слишком ему симпатичного парня, – на самом деле природная стихия, живущая в нескончаемом противостоянии с миром: с отцом, который ревностно оберегал ее, будто свою собственность, с матерью, которая явно сильнее любила ее брата, с отелем «Дружба», жильцы которого с недавних пор представлялись ей просто-напросто капиталистами, впавшими в непростительное противоречие. Подружились ли они? Марианелле казалось, что да: расстояние сократилось, и Карл больше не думал, что семья Кабрера – такие же буржуи, как прочие иностранцы. Он приглашал Марианеллу в свою компанию. Рекомендовал ей книги, которые она прочитывала наспех, по верхам, запоминая ровно столько, чтобы произвести на него впечатление, пока однажды с изумлением не обнаружила, что Мао стал ей интересен сам по себе, а не только ради возможности урвать пару часов разговоров с Карлом.

Фаусто новое увлечение дочери не понравилось. «Ты отвлекаешься, – говорил он. – Мы не за этим приехали в Китай». Марианелла всячески старалась, чтобы ее мятежный дух не оставался незамеченным. Однажды на выходных Карл пригласил ее покататься на лодке возле Летнего дворца – только вдвоем, потому что их дружба медленно начинала переходить в иное качество. И там, посреди озера, в другой лодке, побольше, они вдруг увидели Фаусто с тремя ученицами из Школы иностранных языков.

– А ты что здесь делаешь? – поинтересовался Фаусто у дочери.

– То же, что и ты, – ответила она. – Гребу, папа.

Фаусто не стал устраивать ей выволочку, и Марианелла так и не поняла почему – то ли из-за присутствия учениц, то ли из уважения к Дэвиду Круку. Но за ужином в «западном» ресторане, пока в глубине зала оркестр играл болеро, Фаусто, пользуясь тем, что жена и сын еще не спустились, высказал дочери свое мнение:

– Ты еще слишком мала для такого.

– Для какого? – нахально уточнила Марианелла. – Для какого такого я не гожусь?

– В твоем возрасте можно иметь друзей, но не более. А у вас там явно происходит еще что-то. Мне это не нравится.

– А тебе и не должно нравиться. Главное, чтобы нравилось мне.

– Не дерзи мне. Женихов заводят в восемнадцать. Так что хватит встречаться с этим мальчиком.

Марианелла понизила голос:

– А ты понимаешь, что у него я учусь больше, чем у тебя?

– В каком это смысле?

– С ним я не теряю времени, папа. Он – единственное интересное, что случилось тут со мной за три года. Вы уезжаете в Колумбию. Почему я должна жить по твоим правилам, если ты на другом конце мира? Ты же сам решил, что мы остаемся. Сам решил, что китайская революция даст нам лучшее образование, чем вы с мамой. И знаешь что? Я с тобой согласна. На сто процентов согласна! Все, что мне нужно, – здесь. Всему необходимому меня научит Китай.

И она выругалась. По-китайски. Отец не понял.

Очень далеко оттуда, далеко от отеля «Дружба» и бассейна, где Марианелла познакомилась с Карлом Круком, далеко от Фаусто Кабреры и его споров с дочерью-подростком страна сотрясалась в конвульсиях. Провал Большого скачка, унесшего миллионы жизней, стоил Мао Цзэдуну лидерства в партии. Преимущество перешло к его политическим противникам: председателю Лю Шаоци и генеральному секретарю партии Дэн Сяопину. Но Мао при поддержке верных ему военных Народно-освободительной армии Китая, в частности Линь Бяо, сместил тех, кто его критиковал, и разработал стратегию для удержания власти. Идеалы Революции, заявил он, в опасности: предатели и ревизионисты угрожают им, и нужно их защитить. В 1963 году Линь Бяо собрал важнейшие речи Мао в маленькую красную книжку, и она оказалась в руках у каждого сторонника революции. Но этого было недостаточно. Летом 1965 года, пока Серхио и Марианелла отдыхали на пляжах Бэйдайхэ, Мао решил переехать в Шанхай, потому что враждебность к нему в Пекине становилась слишком заметна. Из Шанхая он призвал к сопротивлению: буржуи и реакционеры норовят разделаться с Революцией. Нужно ответить. Лучшая защита – нападение.

Стратегия сработала. В апреле, с первым цветами, «Цзефан Цзюньбао», газета Народно-освободительной армии, призвала защитить учение Мао и принять участие в Великой пролетарской культурной революции – так назвали новое движение. В середине мая на заседании Политбюро вернувшийся в Пекин Мао получил всемерную поддержку и были высказаны обвинения против затесавшихся в партию классовых врагов. Их заклеймили ревизионистами и контрреволюционерами, а народу сообщили о скрытой угрозе диктатуры буржуазии. Народу предстояло защищаться, и для этого требовалось установить личности предателей, вывести их на чистую воду и подвергнуть безжалостному наказанию.

IX

Серхио понял, что происходит что-то серьезное, когда одноклассники поделились с ним принятым сообща решением: сегодня, когда в класс войдет учитель, они не станут подниматься на ноги. Они намеревались нарушить свято соблюдаемый обычай: как только учитель появлялся в дверях, староста громко выкрикивал приказ, все вскакивали с мест, как ужаленные, и, глядя прямо перед собой, выпаливали приветствие. Учитель проверял опрятность формы, аккуратность причесок, умытость лиц и одобрял готовность класса к занятиям. В день непослушания Серхио удивило два факта: во-первых, ритуал почтения удивительно легко послали к черту; во-вторых, учитель не отважился даже поднятой бровью выразить недовольство или возражение. Примерно в те же дни мальчик из класса сказал Серхио:

– Дело пахнет жареным. Скоро что-то случится.

Он не ошибался. Об этом говорили в Пекине все и везде: на улицах, в отеле «Дружба», в Институте иностранных языков. Через несколько дней после встречи Марианеллы и Фаусто на озере у Летнего дворца, Кабрера прибыли в отель «Мир». Серхио с Марианеллой вселились в свои номера и в очередной раз с изумлением осознали, что будут жить одни в семнадцатиэтажном здании: и как только отцу удалось этого добиться? Фаусто представил им Ли, их будущую наставницу, молодую активистку, твердо убежденную в добродетелях партии и гарантированно способную уберечь юные умы от любого буржуазного влияния. Когда Серхио и Марианелла спросили, что она думает о последних событиях, лицо ее озарилось.

– Это большой шаг вперед! – сказала она.

Несколько дней спустя они распрощались с родителями. Поехали в отель «Дружба», обнялись с отцом, посмотрели на плачущую маму, выслушали советы и указания. Лус Элена вручила Марианелле мешочек с остававшимися юанями – которых оказалось немало, – а Фаусто достал из кармана пиджака конверт. Внутри лежала стопка листов очень тонкой, почти прозрачной бумаги, и Серхио принял их двумя руками, словно подношение.

– Прямо сейчас не читайте, – сказал Фаусто. – Подождите немного, но потом прочтите обязательно. Обещаете?

– Обещаем, – ответил Серхио.

– Я хочу, чтобы вы знали: я вами горжусь.

С лестницы отеля «Дружба», из-под зеленого козырька кровли брат с сестрой наблюдали, как родители садятся в такси до пекинского аэропорта. Совсем недавно они узнали, что самолет унесет их не в Колумбию, а в Гуанчжоу; оттуда они железной дорогой доберутся до Гонконга, где сядут на итальянский трансатлантический лайнер. Серхио и Марианелла не отрывали взгляда от машины, пока она ехала по мощенной большими белыми плитами дороге мимо огромных кипарисов, редких вишен и обожаемых Лус Эленой магнолий по направлению к проспекту. Потом они вернулись в отель «Мир», где в столовой гуляло эхо, а в коридорах было пусто и стояла призрачная тишина. К тому времени они уже давно говорили друг с другом по-китайски, и Марианелла по-китайски спросила:

– Тебе тоже все это странно?

После ужина Серхио достал тонкие листики из конверта. «Мы обещали папе», – сказал Серхио Марианелле. «Это ты обещал, – ответила она. – Я тут ни при чем». Открыли балкон, чтобы в комнате стало попрохладнее, и Серхио начал читать:

Я пишу вам эти строки со следующей целью: когда у вас возникнут проблемы, трудности или неприятности, когда на пути появятся естественные препятствия, которые не могут не появиться, когда вы не будете знать, какой точно линии придерживаться по отношению к тому или иному событию, как отнестись к свершившемуся факту, когда вы окажетесь в нерешительности или сомнениях и подумаете, а что сказал бы папа, что посоветовал бы нам папа в этом случае, что папа думает по такому-то поводу, какова его позиция по такому-то вопросу, – обратитесь к этому письму, найдите строки, имеющие отношение к конкретной проблеме, и прочтите. Они помогут вам, станут добрым советом, но не более того. Это не волшебная палочка, здесь нет ответов на все вопросы, решения всех возможных задач, ибо все предвидеть невозможно. Нет, нет и еще раз нет. Слушайте внимательно: ВЫ ДОЛЖНЫ ОПИРАТЬСЯ НА СОБСТВЕННЫЕ СИЛЫ. Вы получите необходимую помощь, советы, ориентиры. Но все это останется только ПОМОЩЬЮ. Вы самостоятельно будете справляться со своими проблемами, со своими делами, со своими решениями, в соответствии с вашими моральными и политическими убеждениями.

В Серхио я вижу революционную решительность, революционные идеалы, словом, некоторую революционную сознательность, хотя до зрелости ей, конечно, еще очень далеко. Я также вижу огромное желание идти вперед и изучать жизнь. Чувство справедливости, признаки взросления. И все это в сочетании с огромной добротой. Он доказал свои качества делами. У него есть и недостатки, с которыми следует активно бороться. Они, в основном, вызваны буржуазным воспитанием: это время от времени проявляющееся стремление уйти от борьбы, приступы пессимизма, тенденция к единоличности, определенный классовый эгоцентризм и – изредка – излишнее самомнение. Кроме того, целый ряд глубоко въевшихся мелкобуржуазных привычек.

Марианелла: чувствительна и решительно настроена отвергать зло, несправедливость, эксплуатацию и жестокость. Эти природные качества, в общем, делают ее революционеркой – при условии должной политической и классовой ориентации. У нее живой беспокойный ум, она добра и – если сама захочет – настойчива. Она не склоняет голову перед неправосудием. Я всегда – и особенно в последнее время – думал, что Марианелла нас удивит. Она должна преодолеть неуверенность в себе; впрочем, она уже начала и делает это в довольно очевидной форме. Преодоления требуют и другие проблемы, для чего понадобится вся ее воля. Они – логический результат мелкобуржуазного воспитания и мышления: излишний идеализм, индивидуализм и субъективность. Буржуазная, декадентская, вырожденческая тяга к романтике (здесь я должен посоветовать тебе отказаться от тех книг и журналов, что так тебе нравятся, ведь они – просто ядовитое зелье, уже нанесшее и по-прежнему наносящее непоправимый урон. На забывай этот совет: пока ты от них не откажешься, тебе будет очень трудно продвигаться вперед и идеологически расти). С другой стороны, за последний месяц и в этом направлении у Марианеллы наметился прогресс.

Если посмотреть на положительные и отрицательные качества обоих, то и у Серхио, и у Марианеллы положительных больше, и они перевешивают. Нужно учитывать вашу биографию и всецело мелкобуржуазное воспитание. Однако при виде вашего развития и перемен, которые вы претерпели с момента переезда в Китай, плюс все вышеперечисленное, я могу прийти к выводу, что вам можно доверять и вы способны опереться на собственные силы.

А сейчас, как и обещал, я расскажу вам о кое-каких моментах, которые могут послужить в качестве помощи.

Дальше шло двенадцать листов формата А4, по сорок пять строк на каждом. Серхио зачитал их Марианелле и унес к себе в номер. Сестре они совершенно не понравились: «Можешь мне не оставлять. Перечитывать я их не собираюсь». Фаусто действительно затронул многое: как справляться с семейными проблемами, как решать финансовые вопросы, как правильно писать деловые письма и так далее. Содержалось там и пространное размышление о целях их пребывания в Китае. Всего двадцать исчерпывающих пунктов, которые Серхио взял за основу для действий и все время прибегал к ним тем странным летом, пока город вокруг начинал закипать.

Зачем вы остались в Китае? Целей может быть две: а) учиться и интеллектуально готовиться к тому, чтобы однажды превратиться в так называемых «приличных людей». То есть в людей, которые пытаются выделиться, заработать деньги, славу и т. п. Все это, разумеется, за счет нищеты и страданий других, за счет эксплуатации человека человеком; б) пережить идеологическое и сентиментальное пролетарское перевоспитание и таким образом подготовиться к службе обществу, народу, революции. Отказаться от этого перевоспитания – значит остановиться на полпути. Быть «революционером» с буржуазным сознанием – значит быть ревизионистом на практике. Я думаю, что, если вы вернетесь в Колумбию, не пережив в полной мере этой трансформации, получится, что в Китае вы только зря потратили время и не достигли целей. Но как только она окончательно свершится и пустит в вас корни, вы будете готовы к возвращению.

Первыми на призыв Мао откликнулись учащиеся. Однажды после уроков по классам прошлась группа людей с листами бумаги и тушью. Дацзыбао – написанные крупными иероглифами агрессивно пропагандистские стенгазеты – начали появляться в городе несколькими месяцами ранее, когда студенты Пекинского университета заявили, что их учебное заведение попало под контроль контрреволюционной буржуазии. Мао уже успел понять, какую пользу приносит ему поддержка со стороны студенчества, похвалил их начинание в прессе и сам создал стенгазету с завуалированной критикой Лю Шаоци и Дэн Сяопина. После этого дацзыбао заполонили все вокруг и вот теперь добрались до школы Чунвэнь. Школьники слушали призывы лидеров и передавали их широкими мазками – иногда излагали суть дела в дюжине строк, иногда обходились парой идеограмм. Серхио собственноручно изготовил несколько дацзыбао и наклеил на стены. Позже он узнал, что и Марианелла сделала свои. Атмосфера в школе наэлектризовалась. Но самое страшное случилось на следующий день.

Учитель черчения, худощавый человек в очках, которого любили все ученики, начал рассказывать на уроке про аэродинамику. Поясняя природу этого явления, он походя сравнил советский МиГ, военный самолет, разработанный в 1939 году и после войны выпускавшийся в малых количествах, с истребителем F-4 Phantom II, который компания «МакДоннел Эйркрафт» ввела в эксплуатацию в 1960 году. И советский, и американский самолеты были задействованы в войне во Вьетнаме, но учитель совершенно не подумал об этом: он просто похвалил форму Phantom II и осмелился заметить, что она лучше. В классе повисла неловкая тишина. «Но это же вражеский самолет», – сказал кто-то наконец. Серхио внимательно слушал. Учитель, по-видимому, не понял своей ошибки и продолжал: «Ну да. Но форма у него лучше. Например, он быстрее. Почему он быстрее?» Ему никто и не подумал отвечать. Класс кипел возмущением. Неодобрительный гул все нарастал и нарастал. И другой ученик сказал: «Если вы предпочитаете оружие врагов, то вы сам, получается, враг».

«Да, он враг», – поддакнули другие. «Предатель!» – прокричал кто-то. «Контрреволюционер!» – раздался еще один голос. Серхио огляделся: все вокруг встали и с угрожающим видом пошли на учителя. Тот кое-как схватил свои вещи и выбежал из класса. Но дети догнали его в коридоре и приперли к стенке. «Вы презираете нашу армию», – сказали ему. «Нет, дело не в этом, это неправда…» – пролепетал учитель. «Еще какая правда! – загомонили ученики. – Вы презираете наших героев!» Серхио, который вышел следом за остальными, увидел, как лицо учителя исказила гримаса страха, когда в него полетели первые плевки. «Ревизионист! – вопили кругом. – Буржуй!» Учитель закрывался руками, пытался что-то сказать, но за ревом толпы его не было слышно. Кто-то нанес первый удар, очки учителя взлетели в воздух. «Нет, нет!» – кричал он. Посыпались удары по ногам, рукам, туловищу, лицу. И тогда, к ужасу Серхио, учитель рухнул на пол. Серхио хотел вмешаться, сказать, хватит уже, вы зашли слишком далеко, но сила толпы не давала ему раскрыть рта, мысли не складывались в слова. Он не мог поверить своим глазам: его одноклассники и одноклассницы, с которыми он проводил долгие часы, даже дни, с которыми столько разговаривал, вдруг превратились в многоногое бешеное чудовище, пинавшее беззащитное тело учителя черчения. Тело издавало прерывистые вскрики, стоны, завывания, но пинки не прекращались. Внезапно Серхио, который до сих пор держался позади, как бы со стороны увидел, как проталкивается вперед и тоже пинает. Довольно робко, не по ребрам, а по ногам, и всего один раз. Он сразу же отпрянул и вскоре увидел, что остальные тоже начинают отходить от учителя, который неподвижно лежал на полу, укрыв голову руками.

Он чувствовал себя таким виноватым, что на следующий день вывесил в школе собственную дацзыбао с протестом: Так делать нельзя. Его спасло то, что к нему проявили терпимость как к иностранцу – иначе сочли бы диссидентом, предателем, оплевали и избили бы даже сильнее, чем учителя. Да, так делать было нельзя, но он сделал. На его стенгазету никто не откликнулся. Однако вина осталась, и воспоминание о совершенной подлости жгло так сильно и чувство беспомощности перед несправедливостью так мешало дышать, что Серхио никому ничего не сказал – ни родителям, которые, по счастью, были далеко, ни сестре, которая, возможно, и сама все видела издалека. Позже Серхио получил этому подтверждение. Марианелла, как и вся школа, была в курсе случившегося с учителем черчения, и когда Серхио при ней пожалел его – «Бедняга!» – лицо ее словно окаменело.

– Бедняга? – переспросила она едва ли не с отвращением. – Тоже мне бедняга! Он был враг и получил по заслугам.

Марианелла начала бывать по выходным у Круков. Утром она выводила велосипед на запруженные сторонниками Мао улицы и ехала к общежитию Института иностранных языков, словно возвращалась домой. Там ее знали как дочку специалиста, который раньше здесь работал, но все помнили, что Фаусто Кабрера жил в отеле «Дружба», и некоторые не стеснялись высказывать в связи с этим пренебрежение. Круки, к счастью, не осуждали Марианеллу. Они приняли ее не как подружку старшего сына, а как дочь, которой у них никогда не было, и даже выделили ей спальное место, чтобы она могла оставаться на все выходные и чувствовать себя как дома. Квартира располагалась на первом этаже четырехэтажного квадратного здания, где жили преподаватели, темного и уродливого. Она, пожалуй, была маловата для семьи из пяти человек или производила такое впечатление из-за того, что вдоль всех стен стояли стеллажи с книгами. Марианелла никогда не видела столько книг в одном месте и на стольких языках. Первым делом она подумала, что ее брат с ума бы сошел от счастья, окажись он здесь. Ее же книги интересовали только как средство заставить Карла воспринимать ее всерьез.

В квартире было всего одно маленькое окошко, но Дэвиду хватало. Он рассказывал, что раньше, в первые годы его работы в институте, из окошка открывался умиротворяющий загородный пейзаж, но потом напротив выстроили высокое здание, за которым виднелся только клочок неба. Окошко выходило на запад, и летними вечерами в него попадали лучи предзакатного солнца, будто нарочно стремились к Дэвиду. «А мне ничего больше и не нужно», – говорил он. Сидя у окна на стуле советского производства, он приветствовал Марианеллу: «А, дочка республиканца!» Иногда он отпускал ее к Изабель (та обучала Марианеллу вышиванию), иногда, особенно по воскресеньям, усаживал на свободный стул и расспрашивал про семью и про Гражданскую войну в Испании. Марианелла рассказывала про дядю Фелипе, о котором знала только то, что Фаусто в послеобеденных беседах передавал Серхио, а не ей. Дэвид слушал, казалось, с совсем не притворным и не снисходительным интересом. В очередное воскресенье, в середине того жестокого лета, он тоже едва не рассказал ей про свои годы на Гражданской войне. Хотя речь сначала шла не об Испании. Дэвид задал Марианелле вопрос, который тогда задавали все иностранцам в Пекине:

– А вас что привело в Китай?

Марианелла, как могла, изложила официальную версию, осознавая, что ей самой не все известно. Рассказала про работу отца в Боготе, его жизнь в театре и на телевидение, его столкновение с рынком (или тем, что Марианелла считала рынком: силами, которые хотели превратить артистическое сообщество в машину по продаже стирального порошка). Рассказала про его протест, про отказ клепать дешевые сериалы, про то, как его заклеймили коммунистом в пропитанной реакционным духом стране, страдающей от американского империализма. Рассказала, наконец, про чету Арансибия, которую послал им случай, и про то, чем занимался ее отец до возвращения в Колумбию. И тут вмешалась Изабель.

– Погоди-ка. Они вас оставили? Твои родители неизвестно когда вернутся, а вас оставили здесь?

Марианелла раньше даже не подозревала, что решение родителей можно поставить под вопрос и уж тем более осудить. Ну да, они вернулись на родину делать революцию: кому как не убежденным коммунистам Крукам это должно быть близко? Но молчаливое осуждение Изабель словно заполонило собой квартиру, и неловкий момент затянулся. Марианелла постаралась половчее сменить тему. Проще всего было задать встречный вопрос.

– А вы, Дэвид? Почему вы здесь? Почему вы приехали в Китай?

– Ну, это вам понравится, вы же дочь республиканца, – сказал Дэвид. – Я попал сюда по вине Испании.

– Из-за войны?

– Папа, ей это не интересно, – встрял Карл.

– Почему же? Очень даже интересно, – возразила Марианелла.

– В любом случае все это быльем поросло, – сказал Дэвид.

– Как и рассказы моего отца. А я их слушаю с детства.

– Что ж, может, однажды мы и об этом поговорим. Времени у нас достаточно. Мне кажется, вы часто будете заходить к нам в гости.

В тот вечер разговор переместился из квартиры с советскими стульями в ресторан института. Марианелла интуитивно поняла, что заинтересованно слушать Дэвида в присутствии Карла – все равно что цитировать Мао или козырять знанием «Манифеста коммунистической партии». Она заметила, что Карл смотрит на нее по-новому, как будто у его взгляда изменилась температура. Она думала об этом взгляде, когда после поездки на велосипеде по ночным пекинским улицам, где спали хунвейбины, столкнулась в холле с Серхио, который дожидался ее, словно тревожный отец, и сразу же заявил ей, чтобы впредь она не смела так делать.

– Захочу и посмею, – ответила Марианелла.

– Но это опасно! – сказал Серхио. – Они отрезают женщинам косы. А с иностранцев снимают ботинки, если они им не нравятся.

Он имел в виду хунвейбинов, членов обширной студенческой организации, которые признавали Мао своим верховным командующим и взяли на себя задачу защищать Культурную революцию, строго следя за исполнением ее принципов. Несколько недель назад Мао приветствовал их на площади Тяньаньмэнь – вышел к ним в форме цвета хаки, в которой не появлялся много лет. Говорили, что в тот день он лично поздоровался с тысячей хунвейбинов, не меньше, и даже позволил надеть себе на рукав красную повязку, ставшую символом движения. В Пекине хунвейбины представляли собой многоголового змея, все они были молоды, импульсивны, неопытны и плохо понимали, кого слушать. Поэтому слушали Мао: всегда носили в кармане сборник его речей, который для простоты начали называть «Красной книжицей». Они легко шли на жестокость, если нужно было наказать инакомыслящего или любого, кого обвиняли в ревизионизме и контрреволюционном поведении, а самое главное – их насчитывалось очень много и они прибывали в столицу со всех уголков Китая, чтобы своими глазами, пусть издалека, увидеть Мао. Когда они собирались на площади Тяньаньмэнь, их революционное пение и чеканные шаги разносились так далеко, что Серхио, открывая окно, слышал их из отеля «Мир».

– Мне они ничего не сделают, – сказала Марианелла.

– С чего ты так уверена?

– Потому что я такая же, как они. У меня короткие волосы, никаких кос, потому что я такая же, как они. У меня нет буржуйской обуви, потому что я такая же, как они. Я отсюда, хоть по лицу и не видно. Как, кстати, и мой парень, и его братья, и его отец.

– Что ты сказала? Твой парень?

– Ну да. Карл скоро будет моим парнем. У нас с ним один мир, понимаешь. Мир, в котором он живет, – он и мой тоже.

В капиталистическом мире для людей вашего возраста совершенно привычно и даже естественно вступать в романтические связи. Почему? Да потому что у молодежи нет никаких идеалов, никаких настоящих устремлений, и живет она лишь мыслью об отношениях. На них сосредоточены ее интересы. Это порочное общество, жаждущее только страсти и секса. Результаты нам прекрасно известны: несчастье, одиночество, тоска, страх и так далее. Каков следующий шаг? Либо совершить ошибку и вступить в незрелый брак, связав себя обязательствами, которые помешают человеку воплотить свои идеалы в действительность, не говоря уже о всем известных печальных последствиях, либо погрузиться в глубины инстинктов и понемногу опуститься до скотского состояния, при котором главное в жизни – секс.

* * *

Шли дни, а школа Чунвэнь все не могла вернуться в прежнее русло. За учителем черчения последовали другие жертвы Революции, новые контрреволюционеры понесли заслуженное наказание. Сначала кара пала на главного врача школьной амбулатории, которую ученики обвинили в том, что она приторговывает лекарствами, причем продает их исключительно буржуям. Потом настал черед директора, пожилого человека, чью верность партии никто прежде не подвергал сомнениям. Однако некто – так и не выяснилось, кто именно – нашел в его бумагах несколько свидетельств о собственности. Это были старые, давно утратившие силу документы на землю, которая много лет назад перешла государству. Директор заявил, что хранил их на память, но школьники сошлись во мнении, что на самом деле он дожидается восстановления феодально-капиталистического строя, и директора уволили. Уйти просто так ему не дали: сделали бумажный колпак с надписью «Я люблю феодализм», водрузили на голову директора и прошли с ним несколько кварталов, чтобы другие хунвейбины тыкали в него пальцами, смеялись в лицо сдавленным, злобным смехом и всячески оскорбляли.

К этому времени Серхио сам стал хунвейбином. В начале Культурной революции в школе Чунвэнь насчитывалось три группировки, слегка расходившихся в идеологии, но первая из них, самая многочисленная и возглавляемая самыми уважаемыми учениками, которых все побаивались, поглотила вторую, и соперничество между первой и третьей обострилось. Серхио понял, что не может оставаться в стороне во время борьбы за власть: он написал длинное пламенное письмо с просьбой принять его в самую могущественную группировку, через неделю получил положительный ответ, и его вызвали на короткую церемонию в класс, стены которого были сплошь покрыты дацзыбао. Ему вручили красную нарукавную повязку с шестью цифрами, написанными под названием организации, – его личным номером. Серхио надел ее (оказалась великовата, пришлось потом укорачивать) и ощутил какое-то волшебное могущество, как будто невидимая, но вездесущая сила окутала его.

В июне занятия прекратились. Серхио ходил в школу только затем, чтобы писать дацзыбао, сочинять воззвания и участвовать в манифестациях протеста против чего бы то ни было. Центр Пекина словно превратился в другой город, более шумный и беспокойный, где то и дело проходили маршами хунвейбины. Они конвоировали обвиняемых, печальных мужчин и женщин, которые брели, глядя в землю, в бумажных колпаках, а с шей у них свисали плакаты. Я классовый враг. Я внедренный капиталист. На мне этот плакат, потому что я служу делу буржуазии. Хунвейбины проникали в музеи, а также храмы и библиотеки, и разоряли их, стремясь уничтожить то, что они называли «четырьмя пережитками»: старые обычаи, старую культуру, старые привычки, старое мышление. На улицах, по которым Серхио добирался до школы Чунвэнь (почти всегда на велосипеде, почти всегда одетый в форму цвета хаки), становилось все больше портретов Мао и цитат из «Красной книжицы». Названия улиц тоже заменяли на новые, революционные, да так стремительно, что Серхио приходилось глядеть в оба, чтобы не сбиться с дороги.

Однажды по пути в школу он ясно услышал выстрелы, доносившиеся с ее стороны. Слез с велосипеда, вслушался, стараясь понять, опасно ли продвигаться дальше. Да, это точно были выстрелы и раздавались они на улице, где стояла школа, но Серхио все равно поехал вперед, желая оценить ситуацию вблизи. За углом он попался на глаза солдатскому патрулю: его грубо задержали и велели идти за ними. Серхио в таких случаях обычно с трудом вспоминал, что он не китаец, и теперь тоже не сразу сообразил, что солдатам вполне мог показаться подозрительным спокойно разгуливающий по улице иностранец, да еще и одетый как хунвейбин. «Вы учитесь в школе Чунвэнь? – спросили у него. – Почему? Как давно?» Посмотрели документы, поинтересовались, где он живет и с кем, что делает в Китае. Серхио, как мог, отвечал.

– В отеле «Мир»? – с сомнением сказал один солдат. – Там же никто не живет.

– Живет. Мы живем.

– Он закрыт.

– Открыт. Там два постояльца: я и моя сестра. Хотите, пойдемте со мной, и вы сами убедитесь.

Но ему не верили. А сам Серхио никак не мог понять, что происходит в школе, что там за беспорядки. Только позже другие хунвейбины помогли ему восстановить картину. Утром его товарищи по организации попытались захватить власть: устроить переворот против членов третьей группировки, которых они считали марионетками на службе у старой элиты. Дело ограничилось бы простой потасовкой между подростками, если бы обе группировки не напали на штаб народных ополченцев и не похитили больше ста винтовок и боеприпасов на несколько дней. Вооружившись таким образом, они вступили в ожесточенный бой на футбольном поле. Пули летели во все стороны. Вот почему на окрестных улицах собралось столько военных: их прислали «замирить» школу. Серхио, разумеется, показался им подозрительным элементом. Он твердил, что он никакой не шпион и ниоткуда не заслан, он такой же хунвейбин, как все остальные, но солдаты твердо вознамерились не понимать ни слова из его речей. Его задержали на несколько часов, он не знал, где Марианелла, и не мог с ней связаться. Только после того, как столкновение завершилось и распоясавшиеся хунвейбины сдали оружие, кто-то из товарищей заметил Серхио, узнал его и подтвердил солдатам, что он не врет. Революционер-интернационалист, как и его родители. Позвонили начальству, и лишь тогда Серхио отпустили.

Вернуться в школу ему больше не пришлось. Вечером, когда он на велосипеде вернулся в отель «Мир», его поджидала наставница, товарищ Ли. Она сообщила, что с сегодняшнего дня в связи с иностранным происхождением Серхио запрещен вход на территорию школы Чунвэнь. То же, естественно, касалось и Марианеллы. Серхио возразил от имени их обоих, поинтересовался, что сталось с пролетарским интернационализмом и какой тогда смысл ему носить форму хунвейбинов, и посетовал, что власти не принимают во внимание то, как глубоко он влился в китайское общество, как владеет культурой и знает язык.

– Вот именно, – сказал наставница Ли. – Как раз твое знание языка и закрывает тебе двери.

– Я не понимаю, – сказал Серхио.

– Ты иностранец, говорящий по-китайски. То есть живая утечка информации. А здесь всем известно, как важно не передавать информацию врагу.

Конечно же, она была права. Серхио задумался, перестанет ли он когда-нибудь вызывать подозрения, станет ли своим в этом чужом месте. Он ушел в себя, заодно прячась от враждебности взбаламученного города. Сидел, запершись в номере, и читал книги, оставленные отцом. Проглотил две тысячи двести страниц полного собрания сочинений Шекспира в переводе Луиса Астраны Марина, от «Бесплодных усилий любви» до «Бури», а потом «Венеру и Адониса», «Обесчещенную Лукрецию» и все сонеты, после чего вернулся к началу, чтобы прочесть «Пролог для испаноязычного мира». Дни тянулись долго. В августе ЦК компартии утвердил знаменитые «Шестнадцать пунктов», и маоисты мгновенно распространили их по стране всеми возможными способами: через «Цзефан Цзюньбао», «Жэньминь жибао», радиопередачи, народные картинки и листовки, передаваемые из рук в руки. Буржуазия проиграла войну, но все еще стремилась заразить народ своими привычками и идеями. Необходимо было изменить мышление и раздавить вкравшегося в наши ряды идеологического врага; необходимо было преобразовать литературу и искусство, оплоты буржуазной этики; необходимо было изгнать реакционные университетские власти и не на жизнь, а на смерть бороться против старых интеллектуальных моделей. Но все это происходило на улице, а внутри Серхио наслаждался произведениями англичанина, умершего три с половиной века назад. Школа была закрыта, дни в отеле «Мир» проходили в праздности, и Серхио постепенно начал жалеть, что теряет драгоценное время вместо того, чтобы продолжать свое революционное образование.

Изо дня в день повторялось единственное событие: Серхио и Марианелла садились за стол в огромной пустой столовой, и маленькая армия официантов подавала им ужин. Перед сном Серхио перечитывал какой-нибудь кусочек письма Фаусто; с помощью этого личного ритуала он пытался придать какую-то форму своей жизни, найти ответы в сложившейся ситуации. Он мало куда ходил. Бывал в магазине «Дружба» (не имевшем отношения к отелю – просто идея дружбы была очень важна для Революции), который располагался в дипломатическом квартале и служил местом встречи иностранцев: они приходили туда покупать то, чего в других местах не достанешь. Приглашал Марианеллу совершить вылазку в их бывшие владения, отель «Дружба», в коридорах которого еще можно было встретить друзей-латиноамериканцев, живших в параллельной реальности и чуждых суровой действительности Культурной революции. Они несказанно удивлялись, когда Серхио показывал им газеты хунвейбинов, где рассказывалось, что на самом деле происходит в стране, и переводил им статьи слово в слово.

– Неужели это все по правде? – не верили они.

– Это и еще много всего, про что вы не знаете, – отвечал Серхио.

Он хорошо понимал, почему военные хотели держать происходившее в секрете: то, что он зачитывал друзьям, представляло собой прямые нападки на самых выдающихся деятелей компартии и свидетельствовало о глубоких противоречиях, раздиравших ее изнутри. Настоящий подарок для антикоммунистической пропаганды в любой части мира, а в отеле «Дружба», казалось, даже у стен были уши. Марианелла в те дни начала осуждающе смотреть на жизнь в нереальном мире, где были олимпийские бассейны, и магазины с алкоголем, и оркестры, которые играли болеро для ностальгирующих латиноамериканцев. Она повторяла слова отца: отель оказывает плохое влияние, настоящие люди так не живут. Отелем «Мир» она тоже осталась недовольна – роскоши там не наблюдалось, но все равно они с Серхио были единственными клиентами целой кучи народу. «Это как иметь прислугу», – ворчала она. Однажды Серхио услышал, что она откуда-то вернулась – с некоторых пор Марианелла стала чаще уходить одна, – выглянул встретить и обнаружил, что на ней форма хунвейбинов. Когда она успела вступить в ряды организации? Какая группировка ее приняла? Получила ли она одобрение товарища Ли? На повязке стояла дата: 15 июня. Название группировки? Момент ее создания? Глядя на Марианеллу, Серхио вспоминал любимое отцом стихотворение Мао, которое называлось «Ополченки»:

Высоки устремления дочерей Китая!

Они презирают мишуру, но ценят форму.

Вот так, непринужденно, Марианелла влилась в Культурную революцию, а Культурная революция влилась в Марианеллу. Она все чаще критиковала их с Серхио образ жизни и то и дело приводила в пример Карла. «Он живет сообразно идеологии. Он и вся его семья. Они могли бы наслаждаться комфортом отеля „Дружба“, институт делал Дэвиду такое предложение, но предпочли жить, как остальные китайцы. Мы многому можем у них научиться. В нашем распоряжении целый отель, только для нас двоих. Нам должно быть стыдно». На это Серхио мог бы ответить: «В таком случае почему они уезжают в самый ответственный момент, вместо того чтобы остаться и бороться, как все мы?»

Так оно и было. В начале лета Карл сообщил Марианелле новости: вся семья уезжает в путешествие по Англии и Канаде. С 1947 года, когда после долгих военных перипетий они поселились в Китае, Дэвид и Изабель бывали за границей лишь однажды. Теперь же Институт иностранных языков предложил Дэвиду оплаченный отпуск, и трое его сыновей, достаточно взрослые, чтобы заинтересоваться далеким путешествием на историческую родину, так воодушевились этой возможностью, что отказаться было совершенно невозможно. Для Марианеллы это стало ударом.

– На сколько ты уезжаешь? – спросила она у Карла.

– Не знаю, – ответил он. – Месяца на четыре, может, пять. В такую даль не отправляются на пару дней.

– А как же Китай? Мы здесь меняем мир. Тебе все равно?

– Конечно, мне не все равно. Но ехать нужно сейчас.

Марианелла некоторое время поплакала, как всякая влюбленная девочка, но потом сказала себе, что отвлекаться на любовь – верх контрреволюционности.

Х

В начале сентября, после двух аморфных месяцев в отеле «Мир», Серхио связался с Ассоциацией китайско-латиноамериканской дружбы. Пожаловался на свою излишне спокойную жизнь, на то, что Культурная революция проходит без него. Просил, чтобы его с сестрой отправили работать в коммуну, пока не решится вопрос со школой, но получил лишь уклончивый отказ; просил, чтобы ему позволили участвовать в великих шествиях хунвейбинов, но начальство ответило, что и это, по соображениям «личной безопасности», невозможно. Поведение Ассоциации, откровенно говоря, попахивало саботажем, но у Серхио не было инструментов, чтобы с ней бороться. Признав поражение, он начал искать, чем бы занимать долгие дни. И ему пришло в голову подтянуть забытый французский.

«Альянс франсез» находился недалеко от отеля «Мир». В отличие от многих других организаций, он не закрылся из страха перед хунвейбинами, и Серхио записался на недорогие курсы, начинавшиеся в четыре часа дня. С ним учились дети дипломатов, но также и китайцы, долгое время прожившие за границей, – обычно это были молодые люди из привилегированных прослоек, знакомые с западным образом жизни, и их не удивляли предложения, которые в коммунистическом Китае звучали нелепо или невероятно, типа: Les enfants regardent la télé или J’achète des surgelés avec maman[15]. Серхио сам не мог разобраться: то ли он пошел в «Альянс» ради языка – все-таки у него уровень был повыше, – то ли чтобы еженедельно смотреть фильмы. Он с нетерпением дожидался каждого сеанса. В кинозале «Альянса» он увидел «На последнем дыхании», «Стреляйте в пианиста», «В прошлом году в Мариенбаде» – все эти картины время от времени появлялись в репертуаре заново, – а также «Лифт на эшафот» Луи Маля, несколько раз. После одного такого сеанса он заметил в вестибюле девушку, которую вроде уже видел раньше, всего пару мгновений, но и их хватило, чтобы поразиться ее красоте.

Ее звали Смилка. Ей было пятнадцать лет, она приехала из Югославии, и с Серхио они познакомились первого июня, когда в Китае праздновали День детей и повсюду устраивали разные мероприятия и развлечения. Главной площадкой в Пекине стал Дворец спорта, на массовое празднество пригласили весь город и иностранцам – постояльцам отеля «Дружба» и детям дипломатов – выделили особую зону. Серхио, в общем-то, был уже не ребенок, и Смилка тоже, но они все равно пришли поучаствовать и вели себя одновременно робко и дерзко, как настоящие подростки. Смилка пришла с сестрой, Миленой, а Серхио – с друзьями-латиноамериканцами из отеля «Дружба». Он не отважился с ней заговорить, только целый день бросал взгляды издалека, а под конец даже не подошел попрощаться. Потом наступили трудные времена – отъезд родителей, политический накал в школе, – и ему стало не до воспоминаний о югославской красавице. И вот теперь они случайно встретились на фильме Луи Маля.

Серхио набрался смелости, подошел и, превозмогая участившееся сердцебиение, спросил, как ей показался фильм. Завязался разговор, полный неловких пауз и застенчивых улыбок. Все шло прекрасно: Смилка держалась очень дружелюбно, отвечала на безупречном французском, ей нравились те же режиссеры, которыми восхищался Серхио, и, кажется, она была бы не против встретиться снова. Но в ту минуту, когда флирт предполагал расспросы о жизни, Серхио поинтересовался, как Смилка оказалась в Китае, и она, не подозревая дурного, ответила, что ее отец – корреспондент югославского новостного агентства. Серхио насторожился.

– «Танюг»? – спросил он.

– Точно. Знаешь такое?

Серхио, считавший себя частью пролетарской молодежи, составил себе подробное представление об уловках пропаганды и о том, как опасно делиться информацией с тем, кто может использовать ее во вред. У больших информационных агентств, таких как «Франс Пресс» или «Ассошиэйтед Пресс», корреспондентов в Китае не было, и подавляющее большинство новостей происходило из двух источников: советского ТАСС или югославского «Танюга». Между Советским Союзом и Китаем отношения были напряженные, и все, что публиковало ТАСС, автоматически считалось пропагандой, в то время как «Танюг» сохранял определенный нейтралитет, поэтому Серхио не слишком обеспокоился. Но Смилка сразу же добавила: ее отец – не только журналист, он еще и входит в дипломатический корпус.

Это было совсем другое дело. Югославия первой из стран соцблока порвала со Сталиным, предприняла попытку строить социализм самостоятельно, отчасти в этом преуспела, даже получала экономическую помощь от США, а кроме того, была одной из стран-основательниц Движения неприсоединения. Серхио не знал всех геополитических подробностей, интриг и нелепиц, но понимал главное: югославы – плохие социалисты, союзники капиталистов. Словом, опасные враги.

На следующей неделе Серхио сел на курсах подальше от Смилки и поздоровался с ней довольно прохладно. Даже если она удивилась или огорчилась, то виду не подала. Вскоре, когда обстановка с хунвейбинами накалилась, Серхио сообщили, что «Альянс» все-таки закрывается и занятия отменяются. Смилку ему предстояло увидеть только через несколько недель, в весьма необычных обстоятельствах.

Очень важно, жизненно важно правильно выбирать друзей. Мудрое выражение: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Дружба оказывает решающее воздействие. Нужно брать в друзья людей позитивных – с политической, моральной и интеллектуальной точки зрения. Это не означает, что они должны быть идеальны, но необходимо, чтобы у них был приемлемый политический уровень, здоровая мораль и пролетарское мышление. У каждого человека естественным образом есть недостатки, но вы можете помочь своим друзьям исправить их, так же, как и они вам. Если у кого-то из вас двоих появится друг, не похожий на описанного мною выше, другой должен раскритиковать его и открыть ему глаза на то, как вредна и опасна может быть такая дружба. А если это не поможет, найти иные способы отговорить брата или сестру от дурной компании.

По улице Ванфуцзин, на которой стоял отель «Мир», стало трудно передвигаться. Пешеходов было столько, что у Серхио и Марианеллы уходило по часу на каждый квартал. Причина заключалась в том, что хунвейбины со всей страны, миллионы одетых в форму цвета хаки молодых людей, прибывали в Пекин увидеть своего лидера, а если не получалось – просто выйти на площадь Тяньаньмэнь или попасть в квартал Чжуннаньхай, где заседал ЦК партии. Ночевать им было негде. Летом они спали на улице, но сейчас заканчивалась осень, и ночами становилось холодно. Хунвейбины начинали волноваться, и уже поговаривали, что они захватили пустующее здание. Позже слухи подтвердились. Потом очередь дошла до школ и больниц – их тоже заняли желающие засвидетельствовать преданность Мао. Однажды вечером Серхио с Марианеллой возвращались из своего западного мира, натянув толстые балаклавы, чтобы не было видно лиц, и столкнулись с толпой у дверей отеля «Мир». Стоявший поблизости хунвейбин сказал, что отель стоит пустой и надо бы и его занять. Удерживало их, видимо, то, что отель принадлежал партии, а такие вещи еще имели значение. Но Серхио все равно стало страшно; он знал, что произойти может все что угодно. Он переговорил с сестрой, и вдвоем они пришли к твердому решению: им больше не место в отеле «Мир».

На руководство Ассоциации, которая больше заботилась о безопасности вверенных ей молодых людей, чем об их революционном пути, рассчитывать не приходилось, и Серхио с Марианеллой взяли инициативу на себя. Их усилия увенчались успехом. Они выяснили, что Бюро специалистов, которое до Культурной революции занималось экскурсиями для иностранцев, теперь организовало поездку в народную коммуну. Решили добиться, чтобы их взяли, и целыми днями упрашивали, названивали, надоедали, говорили противными гнусавыми голосами, словом, брали измором. Коммуны составляли сердцевину Большого скачка, а значит, и вершину представлений Мао о коммунистическом Китае. Это были огромные коллективные фермы, подобные маленьким странам, только вместо провинций в них были кооперативы. Серхио проявил такой энтузиазм, такую убежденность в том, что они с сестрой должны своими глазами увидеть место, где на самом деле вершилась пролетарская революция, что в конце концов сломил сопротивление Ассоциации. В середине ноября они прибыли в Народную коммуну имени Китайско-румынской дружбы. Серхио поселили с другими мужчинами, а Марианеллу в крестьянском доме. На огромной территории коммуны они оказались так далеко друг от друга, что не виделись до конца пребывания там.

Работа состояла в сборе урожая капусты. Начиналась она в семь утра, на таком холоде, что капуста покрывалась инеем. Кочаны нужно было осторожно срезать, а потом указательным и средним пальцами снимать верхние листья, поврежденные непогодой и насекомыми. Получался аккуратный красивый шар, который полагалось бросить в тележку и отвезти в огромное хранилище, где лежали миллионы кочанов. Да, пальцы мерзли, да, приходилось мыть руки теплой водой в специальной лохани, чтобы от холода не потрескалась кожа и суставы не задубели до полной неподвижности, но Серхио никогда не чувствовал себя таким полезным.

Перед лицом этой реальности, которую можно было перестрадать и потрогать голыми руками, мир кино представал искусственным. Вечерами, когда Серхио сидел в теплой комнатке с другими сборщиками, говорил с латиноамериканцами из отеля «Дружба», тоже приехавшими в коммуну, или, когда наступала его очередь, вслух зачитывал цитаты из «Красной книжицы», он испытывал неведомое ему прежде чувство товарищества и забывал, что еда ужасная, а с рук слезает кожа.

Для Марианеллы же коммуна обернулась не просто удовлетворением от выполненного долга, а настоящим преображением. Новый опыт так впечатлил ее, что, вернувшись в отель «Мир», она первым делом написала письмо в Ассоциацию китайско-латиноамериканской дружбы. Десять страниц зелеными чернилами на полупрозрачной бумаге описывали жизнь в коммуне, и каждая запятая дышала волнением, и каждая орфографическая ошибка дрожала от энтузиазма. «Нет слов, чтобы выразить, – начиналось письмо, – мое счастье, а также благодарность большой народной коммуне, которая приняла нас, как родных». С еще пятью девушками она жила у довольно немолодой женщины и ее десятилетнего сына – муж и старший сын ушли в народную армию. Коммунарки поднимались в шесть утра и полчаса спустя уже выходили на пронзительный предрассветный мороз. Марианелла с первого дня поняла, что не взяла с собой подходящей одежды, но ей и в голову не пришло пожаловаться или попросить помощи: она видела, как «охотно исполняют лаодун[16] ее товарищи, не боясь устать или испачкаться, и с каким невероятным энтузиазмом они переживают самые трудные утренние часы». В такие моменты она искала утешения в мудрых словах Мао: «Не страшась жертв и трудностей, стараться ради окончательной победы».

В восемь они возвращались с поля на завтрак («мы едва не дрались за честь готовить лапшу или резать цветную капусту, и пришлось установить систему дежурств: кто-то подметал пол, кто-то писал на доске цитаты Мао»), в двенадцать обедали и в час снова приступали к работе; пели революционные песни, собирались с прочими коммунарами, во время отдыха от изнурительного труда штудировали «Маленькую красную книжицу». После ужина Марианелла и пять ее соседок навещали свекровь их хозяйки. Сгорбленная, почти слепая старушка, которую все называли бабулей, садилась возле дома и рассказывала, как жилось до Революции. Истории ее были так печальны, что Марианелла, хоть и старалась не плакать, ощущала «великую ненависть к классу эксплуататоров, которые питаются болью и кровью людей». Дважды в неделю, по вторникам и четвергам, в коммуне устраивались кинопросмотры на свежем воздухе. Марианелла не запомнила ни единого сюжета, ни единого персонажа, но знала, что всегда будет помнить, как садилась на постеленные прямо на земле «циновки, которые раньше показались бы мне неудобными», но теперь, когда она делила их с товарищами, были мягче, чем «пуховые подушки».

Закончился месяц в коммуне, и прощание вышло на поверку тяжелее самой выматывающей работы. Когда бабуля взяла руки Марианеллы в свои (маленькие, выцветшие, бугристые, словно не до конца засохшая глина), обе тихо заплакали. Из окна автобуса, увозившего ее обратно в Пекин, Марианелла увидела, как старушка достала грязный платок и промокнула слезы. «Я поняла, что самый искренний, самый чистый класс – это крестьянство». В автобусе она попыталась объяснить, что именно чувствует, брату, но не нашла слов – зато теперь они приходили так быстро, что она едва успевала записывать. Благодаря труду она стала другим человеком. «Каким человеком? Таким, который готовится верно служить народу. Как учит нас Мао: „Плохое, если не расшатать его, само не упадет. Это все равно что подметать пол: обычно там, куда не дотягивается метла, пыль не исчезает сама по себе“». Она подписалась по-китайски, а чуть ниже, тоже по-китайски, добавила: «Народ и только народ способен создать движение, которому суждено будет преобразить будущее человечества».

В начале «Моих университетов», третьей части автобиографии, Максим Горький едет в Казанский университет, оставив за плечами полные трудов и лишений детство и отрочество. Позвал Николай Евреинов, студент, некоторое время снимавший комнату на чердаке у бабушки Горького и в конце концов с ним подружившийся. Убежденный в исключительных умственных способностях Горького, он уговаривает его поехать в свою родную Казань и держать в университете вступительные экзамены. Два дня спустя Горький оказывается в одноэтажном доме Евреиновых на бедной улице. Семья состоит их трех человек: матери, живущей на скудную вдовью пенсию, и двоих сыновей. «В первые же дни, – пишет Горький, – я увидал, с какой трагической печалью маленькая серая вдова, придя с базара и разложив покупки на столе кухни, решала трудную задачу: как сделать из небольших кусочков плохого мяса достаточное количество хорошей пищи для трех здоровых парней, не считая себя самоё?»

Однажды, вскоре после приезда, Горький приходит в кухню и помогает матери своего приятеля чистить овощи. Они говорят о его планах на будущее; она случайно режет себе палец ножом. Появляется Николай и говорит матери, мол, хорошо бы сделать пельменей. Горький, желая впечатлить своих хозяев тем, как он разбирается в готовке, замечает: мяса на пельмени им не хватит. Этот нетактичный комментарий так задевает госпожу Евреинову, что она даже позволяет себе выругаться, бросает пучок моркови на стол и выходит из кухни. «Не в духе…» – говорит Николай, и тут раскаявшийся в своих словах Горький понимает, что сыновья даже не представляют себе, каких трудов матери стоит обеспечить им еду. Они живут в действительности, где голод царит изо дня в день. «А мне уже давно и тонко были известны сложные фокусы химии и экономии кухни, – пишет Горький, – я хорошо видел изворотливость женщины, принужденной ежедневно обманывать желудки своих детей и кормить приблудного парня неприятной наружности, дурных манер». И далее: «Естественно, что каждый кусок хлеба, падавший на мою долю, ложился камнем на душу мне». Он начинает как можно раньше уходить из дома, просто чтобы не обедать у Евреиновых, и столуется у волжских пристаней, где можно есть на двадцать копеек в день.

Лежа на кровати в отеле «Мир» и погружаясь в «Мои университеты» так же увлеченно, как перед этим в «Детство», «В людях», «На дне» и «Мать», Серхио вдруг понял, что за шестнадцать лет жизни никогда не знал голода. Каков он, этот мир, представленный Горьким столь реально? Разве не нужно досконально знать эти ощущения, чтобы стать истинным революционером? Точнее, возможно ли стать истинным революционером, не испытав их? «В часы голода, злости и тоски я чувствовал себя вполне способным на преступление, – читал Серхио, – не только против „священного института собственности“». Отец, к примеру, голодал и даже крал из аптеки капсулы с маслом печени трески. А у него, Серхио, всегда была роскошная жизнь. Хорошо ли это?

На следующее утро он не спустился к завтраку. Не предупредил сестру, не сообщил в ресторан, просто остался в номере с книгой. Обедать тоже не пошел. Вечером раздался звонок: администратор интересовался, хорошо ли себя чувствует товарищ Кабрера. «Превосходно», – ответил Серхио и лег спать без ужина. Марианелла удивилась, попыталась его расспрашивать, но он отвечал уклончиво. Все же она, видимо, что-то поняла, потому что настаивать не стала – ни вечером, ни на следующее утро, когда Серхио снова отказался покидать номер. В те бессвязные затворнические дни без школы, обязанностей и расписаний он нередко читал всю ночь, а потом жертвовал завтраком ради сна, но когда он во второй раз пренебрег обедом, сотрудники отеля забили тревогу. Часа в два пополудни один из них явился к Серхио в сопровождении врача, и в глазах его сквозило столь сильное беспокойство, что Серхио решил сказать правду: он читает книгу, где описывается голод в капиталистическом мире, и ему срочно понадобилось на собственном опыте пережить неведомое прежде ощущение. Врач и служащий отеля спокойно его выслушали, и Серхио подумал, что преуспел в ясных и прямолинейных объяснениях. Но через час в дверь снова постучали.

Это оказалась наставница Ли, да не одна – с ней пришел товарищ Чоу, генеральный секретарь Ассоциации китайско-латиноамериканской дружбы.

– Мы хотели попросить вас отказаться от голодовки, – сказал он.

– Я не понимаю, – ответил Серхио. – Я просто читал книжку и захотел понять…

– Прекратите вашу голодовку протеста, – повторил товарищ Чоу. – Ассоциация со всем уважением просит вас об этом.

– Но я не устраивал голодовку, – недоумевающе сказал Серхио.

Вмешалась наставница Ли:

– Мы знаем, что вы подавали прошения. И не раз. Но для нас это нелегко. Ты должен проявить терпение. Все наладится.

– Мы понимаем ваши обстоятельства, – добавил товарищ Чоу. – Пожалуйста, имейте терпение.

С этими словами они ушли и на следующий день явились снова. Рассказали, что провели срочное совещание, и комитет согласился признать: Серхио и Марианелла живут в крайне тяжелых условиях.

– Каких таких тяжелых условиях? – не понял Серхио.

– Мы понимаем, что проживание в отеле «Мир» из-за политической обстановки изменилось, – сказал товарищ Чоу. – И знаем, что вам трудно выходить на улицу.

– Мы знаем, что хунвейбины ведут себя враждебно, – продолжала наставница Ли. – Они видят, что в отеле почти никого нет и, конечно, желают вселиться. Все это мы понимаем.

– И мы приняли решение, – подхватил товарищ Чоу. – Точнее, комитет принял решение.

– Вам лучше не оставаться здесь. Вы возвращаетесь в отель «Дружба».

До Серхио суть произошедшего доходила довольно долго: он выиграл с помощью голодовки, даже не осознавая, что ее устраивал. Но потом ему пришла в голову та же мысль, что и сестре: что подумают родители о возвращении в отель «Дружба», очаг дурного влияния?

– Ассоциация несет за вас ответственность, и вашим родителям это известно, – сказала наставница Ли. – Ассоциация не может рисковать.

– Это вопрос безопасности, – подытожил Чоу.

Вот так Серхио и Марианелла вернулись в отель «Дружба». Работники «Мира», для которых они без малого четыре месяца были единственными клиентами, устроили трогательное прощание, и только тогда Серхио с удивлением понял, как сильно их успели полюбить. Товарищ Лю, директор, пообещал, что их номера навсегда останутся за ними. «Будут в вашем распоряжении, как только захотите вернуться, – сказал он. – Надеюсь, это случится очень скоро». Но через несколько дней он сам пришел к ним в отель «Дружба». Принес коробку книг, забытых Серхио (в том числе избранные произведения Горького, виновные во всем этом недоразумении), а также новость: хунвейбины захватили отель «Мир», так что номера Серхио и Марианеллы больше не свободны.

– Но захват был мирным, что правда, то правда, – заметил он. – Пусть никто не обольщается.

Что касается отеля «Дружба», то его следует избегать любыми способами. Если идете – то только по крайней необходимости и с конкретной целью. Ни в коем случае нельзя контактировать с живущими там людьми и заводить среди них друзей. Исключение могут составлять элементы, про которых точно известно, что они позитивные, да и в этом случае встречаться с ними следует в других местах. Если вы на деле докажете, что не заражаетесь нездоровой обстановкой отеля, то можете посещать определенные выступления или ходить в бассейн летом, но не на повседневной основе.

В конце декабря Серхио во второй раз поговорил со Смилкой – по телефону и совсем не случайно. Он помнил, что в июне, когда они встретились на Дне детей, Смилка перекинулась парой слов с Иваном Ченом, французом по матери, жившим в отеле «Дружба», и через Ивана он легко раздобыл ее номер. Голос у него дрожал: он не ожидал, что Смилка ответит так радостно и уж тем более пригласит его в гости. Но одно дело было сблизиться со Смилкой и совсем другое – войти в дом, где жил ее отец, дипломат из страны, предавшей социализм. Серхио придумывал отговорки и оправдания, пока Смилка не предложила кое-что другое. В следующую субботу она собиралась встретиться с друзьями в Международном клубе. «Приходи тоже!» – сказала она. Серхио не мог поверить своему невезению. В Международный клуб ходили только самые обеспеченные китайцы и дипломаты, и в связи с этим возникало две проблемы: во-первых, Серхио не числился членом клуба, а во-вторых, это было очень скверное место, рассадник буржуазных ценностей, где иностранцы беззастенчиво вели себя так, будто находились в Лондоне или Париже. Фаусто, к примеру, всегда отзывался о клубе еще пренебрежительнее и резче, чем об отеле «Дружба». Словом, клуб, куда Серхио пригласила Смилка, представлял собой все, что он научился ненавидеть.

Но он все равно принял приглашение.

В назначенный день он страшно долго выбирал, во что одеться. Не то чтобы он располагал обширным гардеробом, но кое-какие привезенные еще из Колумбии вещи оставались, так что он принарядился и отправился в Международный клуб. Сгорая от любопытства, увидел свое имя в списке приглашенных и чувствовал себя вдвойне чудно́ оттого, что попал в запретное место – все равно что оказаться в опиумном притоне. Но все опасения – из-за одежды, из-за идеологии, из-за социалистической правильности – отправились к черту, когда он увидел Смилку, сногсшибательно красивую. У нее была прозрачная улыбка и гладкое средиземноморское лицо; с ней рядом он чувствовал себя легко, и одновременно эта близость будоражила, и Серхио счел, что они окончательно подружились – необоримая застенчивость не допускала других, далеко идущих мыслей. Смилка пришла с сестрой, Миленой, и англичанкой по имени Эллен, которая неплохо говорила по-испански, поскольку ее отец раньше служил в Аргентине. Серхио поинтересовался, что она делает в Китае. Ее отец – посол Великобритании, непринужденно ответила Эллен. Даже бровью не повела.

Разговор за обедом крутился вокруг «Битлз». Серхио мало что понимал и почти ничего не мог сказать – остальные вскоре это заметили. «Нет, я знаю, что такая группа есть, – оправдывался он. – Просто я их никогда не слышал». За столом воцарилась тишина. Серхио подумал о Марианелле, ее друзьях-англичанах и пластинках, которые они ей дарили: из ее номера часто долетали песни «Битлз», и теперь он раскаивался, что не обращал на них внимания. Родители оставили им с Марианеллой пластинки тех музыкантов, которые им самим нравились – Чавелы Варгас, Атауальпы Юпанки, Мерседес Сосы, – но никто из сидевших за столом такое не любил. Смилка не верила, что человек может идти по жизни, не прослушав хоть раз какой-то из альбомов «Битлз». Она посмотрела на часы и пригласила всю компанию к себе в гости, чтобы Серхио смог заполнить пробелы в своем культурном образовании.

Смилка жила недалеко, дошли пешком. К этому времени все уже знали, что выходец с Запада не может просто так разгуливать по запруженным хунвейбинами улицам, а если выбора не остается, нужно следовать определенным правилам. Два самых важных: шагать быстро и не привлекать внимания. Серхио пожалел, что нарукавная повязка не при нем; в то же время мысль о форме вызвала стыд. Но он уже смирился: после Международного клуба дом югославского дипломата представлялся просто очередным кругом ада. Так он познакомился с жилищем Смилки, с ее отцом и с ее матерью, с «Битлз» – Please Please Me и A Hard Day’s Night – и «Роллинг Стоунз», все песни которых Эллен знала наизусть и упоенно распевала. И только когда Смилка торжественно водрузила на проигрыватель новую пластинку и все замолчали и прислушались к этой угловатой жесткой музыке, Серхио узнал, что главная цель встречи, начавшейся в Международном клубе, состояла в том, чтобы отправиться в британское посольство и посмотреть фильм, поставленный по этому новому альбому.

– Давай с нами, – сказала Эллен. – Это у меня дома. Пойдешь?

Более компрометирующего положения и представить себе было нельзя: каждый день китайская пресса писала про агрессию английской полиции в Гонконге. У посольства часто проходили шумные манифестации хунвейбинов. Как Серхио мог ступить под своды этого оплота поработителей и капиталистов, да еще и по приглашению дочери посла? Можно ли пасть ниже? С другой стороны, нельзя ли принять приглашение, не теряя сознательности, просто чтобы провести еще несколько часов со Смилкой?

Серхио принял приглашение.

За ними приехал шофер из британского посольства. Вскоре Серхио с облегчением понял, что показ состоится не в самом здание посольства, а в резиденции посла, так что хотя бы манифестаций можно было не опасаться. Они приехали в большой дом, полный такой роскоши, какой Серхио никогда не видел. Кинозал, снабженный 35-миллиметровым проектором и удобными стульями человек на тридцать, был ничем не хуже зала в отеле «Дружба». Серхио попал на самый настоящий светский раут. Все мужчины были в смокингах, все женщины в шляпах и жемчужных колье, посол с супругой по очереди приветствовали гостей, которые пожимали руку ему и целовали ей. В эту минуту Серхио понял, что заключил сделку с дьяволом. Но все равно прошел в зал, стараясь занять место поближе к Смилке, и посмотрел фильм с таким чувством, будто делает нечто глубоко тайное, а оно вот-вот станет явным. Позже он осознал, что фильм с «битлами» ему понравился – понравились цвета и смех, столь непохожие на французское кино, и работа Ричарда Лестера, хотя он еще не знал, кто такой Ричард Лестер. Только вот присутствие Смилки и неуемное желание взять ее за руку отвлекало.

Он не решился. А потом, во дворике, когда остальные выпивали, Серхио согласился на предложенную сигаретку китайской марки «555» и признался Смилке в своей нерешительности.

– Ну и дурачок, – сказала она. – Тогда я сама возьму тебя за руку.

И у них начался невинный роман, состоящий исключительно из поцелуев украдкой и соприкосновения рук, когда никто не видит. Встречались они всегда в больших компаниях, куда входили и Милена с Марианеллой, или в магазине «Дружба», самом близком подобии нейтральной территории из всех имевшихся у них вариантов. Смилка, как и все дети дипломатов, сгорала от любопытства при упоминании отеля «Дружба», легендарного заповедного места, где жили только иностранцы, а для входа требовалась заключенное в пластмассовые корочки удостоверение. Серхио стоило заговорить о предстоящем когда-нибудь визите – например, чтобы поиграть в пинг-понг, или посмотреть кино, или просто постричься в модной парикмахерской, – и лицо Смилки тут же озарялось, как будто ее пригласили в парк аттракционов. Свидания случались только по выходным – во-первых, Смилке было всего пятнадцать и ее блюли родители, а во-вторых, после долгих ходатайств Серхио наконец получил настоящую пролетарскую социалистическую работу – на Инструментальном заводе № 2 города Пекина.

Проработал он там недолго, чуть больше месяца, но научиться успел очень и очень многому. Заводы и фабрики представляли собой жизненные университеты, утверждал Горький, и Серхио повезло оказаться в таком университете. Он освоил фрезерный станок, а потом и токарный, и обнаружил, что токарный дается ему лучше: это был монстр глубокого зеленого цвета, словно у бортов потерпевшего крушение и долго пролежавшего на дне корабля, и Серхио так хорошо изучил все его уголки, и рукоятки, и резцы, и рычажки (все его подвижные части и все скрытые опасности), что мог бы работать на нем с закрытыми глазами. Он поладил с рабочими, как до этого с коммунарами. В отличие от коммуны, здесь руки не заледеневали на рассвете, а еда не оставляла желать лучшего – обеды и ужины готовились прямо на заводе № 2, из лучших ингредиентов. Стояли последние дни зимы, и у станка было довольно холодно; Серхио работал в шапке, а если отключали отопление – в дни Культурной революции все время что-то отключали, – приходилось спать в перчатках, хотя присутствие других людей несколько прогревало воздух в бараке. По выходным он возвращался к западной жизни, к свиданиям со Смилкой, к невинным поцелуям и простодушным шуткам. Как-то в субботу он наконец привел ее в отель «Дружба». Они поднялись в номер, вышли на теннисные корты, прогулялись по саду, болтая о всяких пустяках, а потом заглянули в клуб отеля, который теперь казался Серхио довольно вульгарным по сравнению с Международным. Но день все равно получился запоминающимся, потому что они провели его вместе, и Смилка – с ее детской улыбкой, с ее веселыми руками – восторженно впитывала заповедный мир, о котором столько мечтала.

Таким образом, учитывая обстоятельства и проанализированные нами аспекты, мы видим, что романтические отношения крайне нежелательны. Если вы не хотите попусту тратить драгоценное время, отпущенное вам в Китае, не следует влезать в эти дела. Пока вы не достигнете зрелости сознания, любовь только вредна. Повторяю: можно иметь приятелей, хороших друзей, но осложнять себе жизнь нельзя. Да и в друзьях не следует растворяться – как и позволять, чтобы они растворялись в вас. Дружбе не нужно страстно отдаваться, она должна быть естественной.

На следующий день, в понедельник, Серхио стоял у станка на Инструментальном заводе № 2, и тут один товарищ передал, что у проходной его дожидается какая-то женщина. Он нафантазировал себе, что это Смилка, но, выйдя, обнаружил наставницу Ли. «Мне нужно с тобой поговорить», – сказала она, взяла его за рукав и отвела в маленькую, неудобную комнатку для собраний, такую же, как на всех китайских фабриках того времени. «Садись, – велела наставница Ли. – Ничего не хочешь мне рассказать?» Серхио мгновенно понял, о чем она, но не собирался выдавать лишнего. Решил выждать. Он впервые на собственной шкуре почувствовал то, о чем столько раз рассказывали соседи по отелю, а он не верил: паранойя, постоянное желание оглянуться через плечо, убежденность, что звонки прослушиваются. Да нет же, говорил Серхио, когда об этом заходила речь, это невозможно: никто не в состоянии следить за полутора тысячами иностранцев, изъяснявшихся на самых разных языках. Об этом он и размышлял, пока наставница Ли говорила о Смилке, упоминала ее фамилию и должность отца и запрещала Серхио снова приводить ее в отель.

– Тебе бы постыдиться, – вещала она почти материнским тоном. – Ее отец злопыхатель. Он поносил Революцию в прессе. Клеветал на Председателя.

Серхио попытался сбавить напряжение:

– Да она просто подруга. И в отеле была всего один раз.

– Это не повторится, – сказала наставница. – Подожди здесь.

Она вышла. Серхио не знал, сколько времени просидел в комнате для собраний, разглядывая щедрый второй подбородок председателя Мао, и тут Ли наконец вернулась, едва ли не силком таща за собой Марианеллу. Серхио понял, что она съездила за ней в отель, рассказала, в чем дело, но хотела, чтобы Серхио присутствовал, пока она будет распекать ее за нерадивость, за то, что не уследила за братом и позволила ему связаться с неподходящими людьми. Серхио она приказала больше не видеться со Смилкой; Марианеллу обвинила в пренебрежении революционным долгом. Марианелла спросила, в чем именно состояла ее ошибка, и наставница Ли ответила:

– Ты обязана была сообщить о поведении брата куда следует и не сделала этого. Партия не знает, можно ли по-прежнему доверять тебе.

XI

Они шли от собора Саграда Фамилия по улице Майорка, и Серхио застенчиво признался, что собор его разочаровал. Представшее им сооружение совершенно не походило на то, что он хранил в памяти, и он готов был поспорить, что если бы Гауди вернулся к жизни, если бы восстал из могилы, весь в ссадинах и шрамах от задавившего его насмерть трамвая, то с ужасом воззрился бы на свой главный проект и воскликнул: «Что вы сделали с моей церковью?!» Серхио осознавал, что на его мнение влияет, в первую очередь, ностальгия по 1975 году, когда он впервые ступил на землю страны, вышвырнувшей некогда его отца. Теперь он видел прудик, словно на рождественском вертепе, коробейников, улицы Эшампле[17] и бесконечные ряды раскидистых платанов, видел толпы туристов, скопившихся у входа и мешавших прохожим, туристов, одинаковых, как овцы в стаде, и их гигантские автобусы, отбрасывавшие на тротуар квадратные тени. Он сказал Раулю:

– Просто у меня были другие воспоминания.

Он помнил, как в 1975-м брел по узким улицам, свернул за угол и вдруг столкнулся с собором, не похожим ни на что виденное Серхио за двадцать пять лет жизни. Помнил, что небо в тот день было чистое, такое же, как сорок один год спустя: им с Раулем не хотелось снова спускаться в метро и даже брать такси. Нужно бы вернуться в отель, найти ресторан – не абы какой, а достойный празднования того факта, что отец и сын встретились в Барселоне и болтают разом обо всем и ни о чем, – и отдохнуть пару часов перед вечерним сеансом в фильмотеке. Но на улице Майорка стоял запах недавнего дождя, точнее, запах мокрых деревьев, и Рауль не переставая расспрашивал о дедушке, а Серхио, отвечая, удивлялся про себя, как странно рассказывать про отца теперь, когда его больше нет, особенно если вспомнить, сколько раз он говорил о нем в течение жизни, сколько раз описывал его совершенно необычайную судьбу. И так, за историями о Доминго, отце Фаусто и телохранителе дяди Фелипе, о Жозефине Бош, каталанской жене Доминго, о псе Пилоне, который пугался бомбежек, они дошли до бульвара Пасео-де-Грасиа и побрели по нему в сторону площади Каталонии. Уже у самой площади Рауль спросил: «А где дедушка жил? Где жила его семья в Барселоне?» Серхио не знал; вероятно, в каком-то из районов, которые бомбили итальянцы, но Фаусто никогда не рассказывал, где именно находилась их барселонская квартира.

«Он говорил, что оттуда открывался вид на Монтжуик, но больше ничего не помнил. Это нормально: он был совсем мальчишка, всего-то четырнадцать лет. Бомбили их, кажется, в тридцать восьмом». Внезапно память пробудилась: «Но я знал и человека, который попал в самую заваруху. Правда, довольно поверхностно – твоя тетя была гораздо ближе с ним знакома, потому что встречалась с его сыном, когда мы жили в Китае. Ему выпала такая же жизнь. Я имею в виду, как у дедушки. Жизнь, которая рассказывает тебе более важную историю, чем прочие; понимаешь, что я пытаюсь сказать? Точнее, не они рассказывают историю, а история утаскивает их за собой. Может, потому твоя тетя и сошлась с его сыном: если ты ребенок такого человека, это накладывает отпечаток. Правда, не уверен, что в четырнадцать лет это понимаешь. Твоей тете было четырнадцать, когда она познакомилась с Карлом Круком, ему семнадцать, а мне шестнадцать: что мы могли знать о жизни? Да, мы жили в отеле сами по себе, ходили куда хотели и думали, что все понимаем. Но ничего мы не понимали».

Да, Дэвид Крук бывал здесь. В неспокойные дни 1938 года в Барселоне видели его длинный нескладный силуэт. Серхио легко мог вообразить, как он идет по этим улицам, спускается по Пасео-де-Грасиа, останавливается на площади: один из сотен англичан на Гражданской войне в Испании. Целое поколение людей увидело франкистское восстание, сопоставило его с событиями в остальной Европе и пришло к выводу, что победа над фашизмом будет зависеть от судьбы Испанской республики. Дэвиду Круку было двадцать шесть в начале войны, и он счел, что обязан помочь. Он не мог предугадать, что это перевернет всю его жизнь. Странно, думал Серхио, сколько всего он знает о Дэвиде Круке теперь и сколько всего не знал тогда. В Китае он видел Круков каждую неделю, видел Карла, Майкла и Пола, слышал, как они говорят про своего отца, любителя приключений, и мать, отважную женщину, дочь миссионеров, а с годами многое понял из разговоров с Марианеллой и Карлом и прочел мемуары, опубликованные Дэвидом под старость, – немало можно узнать за полвека. Странно, что все это всплыло именно теперь. Неужели само присутствие Серхио в Барселоне, простое географическое совпадение тела и города, заставляет его вернуться в прошлое? Нет, наверняка дело не так просто. «Это будет настоящая ретроспектива», – сказал Серхио директору фильмотеки. Но он и представить не мог, как настойчиво его память будет обращаться к канувшим в вечность людям, их историям, их словам. Если бы отец услышал его размышления, то непременно процитировал бы Мачадо: «…тропку тянешь ты за собой. Оглянись! Никогда еще раз не пройти тебе той тропой», и Серхио действительно казалось – никогда не пройти еще раз. Если ты сын Фаусто Кабреры, поэзия настигает тебя в самые неожиданные моменты. И ничего с этим не поделаешь.

Летом 1936 года Дэвид Крук слушал в Оксфорде лекцию: некий испанец страстно осуждал франкистский мятеж. В октябре работал в левом студенческом журнале и познакомился с поэтом-коммунистом, который пришел в редакцию с перевязанной головой – он только что получил ранение в Испании и приехал набирать добровольцев. Примерно в те же дни сэр Освальд Мосли, аристократ, основатель Британского союза фашистов, заключавший торговые сделки с Гитлером и фотографировавшийся с Муссолини, устроил со своими чернорубашечниками антисемитское шествие по Ист-Энду. Дэвид был евреем, и отец его жил в Ист-Энде до того, как накопил денег, чтобы перевезти семью в более престижный район. Так что Дэвид присоединился к выступившим против фашистов и скандировал лозунг испанских республиканцев, и звуки этого лозунга несказанно ему нравились, хотя слов он не понимал: «Но пасаран!»

Бабушка и дедушка Дэвида по отцовской линии бежали в Британию из царской России. Отец сколотил небольшое состояние на торговле мехом для солдат, отправлявшихся на русский фронт во время Первой мировой, но послевоенная депрессия покончила с его бизнесом. Однако Дэвид успел вырасти в достатке, в богатом районе Хампстед-Хит, у него была гувернантка, а в доме вдобавок три служанки, в каждом парке имелся теннисный корт, и парки эти еще помнили Карла Маркса, устраивавшего по воскресеньям семейные пикники. В 1929 году британский аристократ Дэвид прибыл в Нью-Йорк для учебы в университете, но через семь месяцев, после обвала биржи, его мир перевернулся. Несколько лет он смотрел на голодные лица, на очереди за хлебом, на несчастных, торговавших на каждом углу яблоками, а сам чистил меха и толкал тележку меж скорняжными лавками еврейских кварталов. В нем исподволь назревали изменения, они подпитывались определенными книгами, определенными встречами, и вступление в Коммунистическую лигу молодежи стало очередным естественным шагом. По возвращении в Лондон Дэвид начал участвовать в антифашистских демонстрациях, и в конце 1936 года явился в штаб-квартиру Коммунистической партии в Ковент-Гарден, чтобы записаться в Интербригады.

Это оказалось не так просто. Для ответственного за набор, молодого человека пролетарского происхождения, Дэвид был просто буржуа-авантюристом, в то время как партия старалась отправлять в Испанию людей подготовленных: там шла настоящая война, и многие понимали это слишком поздно. Узнав, что интербригадовцы будут отбывать из Парижа, Дэвид заложил запонки со своей бар-мицвы в ломбарде на Риджент-стрит и второго января 1937 года уже въезжал в Испанию через Перпиньян. Он провел несколько недель в Барселоне, а потом отправился в штаб Интербригад в Альбасете, где обучался управлению ручным пулеметом Льюиса, видавшим лучшие дни во времена Первой мировой и Октябрьской революции. В начале февраля, примерно когда республиканское правительство провозгласило равенство прав мужчин и женщин, с Дэвидом кое-то случилось.

Разведка донесла, что фашисты попытаются перекрыть дорогу из Мадрида в Валенсию. Они намеревались добраться до шоссе на Барселону, а это обернулось бы катастрофой для республиканцев, поэтому интербригадовцы выступили в долину реки Харама и присоединились к противонаступательной операции. Авианалет не застал врасплох никого, кроме Дэвида, который как раз справлял нужду в кустах. Он было подумал, что сейчас-то и кончится его жизнь – посреди Испании, со спущенными штанами, – а он так и не успел сделать ничего, чтобы изменить мир. Но ему повезло. Вместе с Сэмом Уайлдом, товарищем пролетарского происхождения, куда более умелым, чем он сам, Дэвид вызвался держать оборону одного из холмов – ему показалось, что от этого зависел исход всей битвы. Врага не было видно, только кто-то кричал по-английски: «Мавры[18] идут!» После многочасового боя, в котором пало несколько бригадовцев и гораздо больше мятежников, Дэвид и Сэм получили приказ отступать и поползли на другую сторону холма, подбирая по пути брошенные винтовки и боеприпасы. Вдруг им показалось, что неподалеку что-то движется. Не успели они укрыться, как застрекотали выстрелы: одна пуля ранила Сэма, две вошли Дэвиду в ногу, четвертая пробила его фляжку.

Его спасла темнота. Тридцать лет спустя, когда в пекинской квартире он рассказывал Марианелле про этот эпизод, у Дэвида дрожал голос при воспоминании о луне – он описывал ее так, словно видел в окно: серп, висевший в чистом небе и робко освещавший мертвые тела. Всю ночь он лежал в полубессознательном состоянии, а на рассвете услышал, как к нему бегут санитары с носилками – Сэм добрался до ставки и сообщил о раненом товарище. Скорая помощь доставила его в Мадрид, и пока он ехал и гадал, ампутируют ли ему раздробленную свинцом ногу, началась битва при Хараме и продлилась двадцать дней. В ней участвовало семьдесят тысяч человек и погибло две с половиной тысячи интербригадовцев. Ранение на холме – позже стяжавшем известность как Холм самоубийц – спасло Дэвиду жизнь. Две трети его однополчан погибло при Хараме, а ведь многие из них были куда лучше него подготовлены для войны. Дэвид ни мгновения не сомневался, что не выжил бы в этой битве.

Выздоравливая в Мадриде, он не терял времени даром. Читал Диккенса и Джека Лондона, а также «Воспоминания о Ленине» Крупской, чье благожелательное мнение о Троцком сильно его удивило. Кто-то рассказал ему про отель «Гран Виа», где обедали англоязычные журналисты, и, как только смог ковылять на костылях, он отправился туда, потому что тосковал по разговорам на родном языке. В полуподвальном ресторане он познакомился с Мартой Геллхорн и Эрнестом Хемингуэем и однажды провел вечер у них в номере на одном из последних этажей за вином и философствованием, пока снаружи свистели снаряды. Познакомился со Стивеном Спендером – тот показался ему образцово невыносимым оксфордским интеллектуалом – и с канадской журналисткой, в которую влюбился с первого взгляда. Она вместе с соотечественниками жила при Центре переливания крови, которым руководил Норман Бетьюн, врач, придумавший способ доставлять кровь, сданную в Мадриде, на линию фронта. В самый разгар войны к влюбленному Дэвиду подошел некий француз, услышавший, как тот честит Троцкого, и тихо спросил, не согласится ли он взять на себя особую миссию. «В интересах движения», – уточнил он.

– Ради движения, – ответил Дэвид, – я на все согласен.

В отеле «Палас» у него состоялась встреча с двумя товарищами из СССР. Потом еще одна в «Гейлордсе», потом снова в «Паласе», пока они не убедились, что Дэвиду можно доверять. Он же, со своей стороны, советским людям доверял безоговорочно, считая, что Франция и Великобритания предали Испанию, когда прикрылись трусливым аргументом невмешательства, а Москва, напротив, сумела распознать важность момента. При Хараме сражались советскими винтовками, и на республиканском фронте управлять советскими танками испанцев учили советские специалисты. Так что Дэвид согласился бы выполнить любое их поручение. Но скрытные русские быстро и коротко с ним распрощались:

– Мы вас вызовем, когда будет необходимо.

По возвращении в батальон он узнал о смерти Сэма Уайлда, у которого в раненой ноге развилась гангрена, и увидел свою судьбу в его судьбе, словно в зеркале. Пока он выздоравливал, у него нашлось время поразмыслить: он много думал о канадской журналистке, в которую был влюблен, прикидывал, а не уехать ли с войны и не зажить ли с любимой, но потом стыдился своего эгоизма. В масштабах поражения фашизма и триумфа социалистической революции гибель индивида виделась не как трагедия, а как обязательное условие для победы. В апреле его отправили в Альбасете на обучение: он постигал тактику пехоты, чтение топографических карт и уборку нужников, – а потом в Валенсию, где его принял советский консул и за тарелкой паэльи дал указания. На него возложили миссию, которой он так дожидался: он получил все инструкции, деньги и 27 апреля отправился в Барселону. В городе было неспокойно.

* * *

«Его приняли в каком-то отеле на Пасео-де-Грасиа», – сказал Серхио. Они стояли у кафе «Цюрих»; вокруг грелись на солнышке туристы. Серхио неопределенно махнул рукой в другой конец площади. «Между барселонскими республиканцами не было единства, так что перед ним сидели шесть человек и на трех языках рассказывали ему, что от него потребуется. Ему объяснили, что приказ исходит непосредственно от НКВД».

– А что ему нужно было делать? – спросил Рауль.

– Шпионить за ПОУМ.

Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ[19]) слыла гнездом троцкизма, а за время войны превратилась в мощную антисталинскую силу. Дэвид понимал (по крайней мере, соглашался), что, принимая во внимание союз ПОУМ с анархистами, она может поставить под угрозу победу республиканцев. На стороне ПОУМ стояла и британская Независимая рабочая партия, представители которой собирались в отеле «Континенталь» на Рамбле. «Вот туда-то вы и отправитесь», – сказали Дэвиду. Он поселился в «Континентале». Задача состояла в том, чтобы выдавать себя за корреспондента британской еженедельной газеты, втираться в доверие к троцкистам и лейбористам и докладывать об их деятельности и контактах.

– Пойдем, покажу тебе отель, – сказал Серхио.

Они перешли улицу, обогнули вход в метро и оставили позади фонтан Каналетес. Серхио ускорил шаг, и не прошло и минуты, как он остановился у «Континенталя». Узкая дверь, навес из железа и стекла, скромные балконы – в отличие от украшенных золотой подсветкой соседних зданий с магазинами дизайнерских сумок, отель «Континенталь» словно принадлежал другому городу, более искреннему, менее вычурному, исчезнувшему. Они вошли в лобби, где висела чересчур большая хрустальная люстра – как будто дом вокруг нее таинственным образом съежился.

– Вот здесь жил Дэвид Крук, – сказал Серхио.

– Ну, не прямо здесь, – протянул Рауль.

– Конечно, не в самом лобби. Но ты представь себе. Вообрази, как он входит с Рамблы. В городе военное положение. Он попадает в своего рода штаб-квартиру англичан. Куча народу, товарищи здороваются друг с другом, сообщают хорошие и плохие новости.

Среди постояльцев был высокий неуклюжий человек, писатель, который всем казался подозрительным, поскольку все знали, что его имя, Джордж Оруэлл, – не настоящее. Дэвид наблюдал за его перемещениями в обществе жены, Эйлин Блэр, а вскоре стал вхож в кабинеты лейбористов. Не прошло и нескольких дней, как ему удалось, воспользовавшись сиестой, выкрасть документы, сфотографировать и незаметно вернуть в папки. В середине мая полиция задержала группу членов ПОУМ, в том числе бельгийского военного Жоржа Коппа и супругу Оруэлла. Начальники Дэвида увидели в этом отличную возможность: они устроили ему фальшивый арест, с тем чтобы в тюрьме он вытянул из задержанных информацию.

– Он целыми днями пытался выудить что-нибудь интересное, но от Коппа ничего не добился. После бесед с Эйлин он не переставал удивляться, как настолько заблудший человек может быть ему так симпатичен. Через девять дней его выпустили, и он вернулся в отель издалека наблюдать за Оруэллом, пока в городе начиналось смертоубийство. Прямо здесь, на площади Каталонии. Очень скоро Дэвид снова оказался в центре событий.

Анархисты захватили здание телефонной компании и начали прослушивать, прерывать или искажать переговоры между коммунистами и республиканскими властями; когда республиканцы попытались отвоевать здание, на площади разразилось настоящее сражение, и в считанные часы по всему городу вспыхнули потасовки, которые можно было принять за пьяный дебош, если бы не баррикады и не трупы на улицах. В сумятице тех жестоких дней из Барселоны, по всей видимости, сбежал австриец по фамилии Ландау, крупный деятель международного анархизма. Дэвид знал его: это был белокурый, симпатичный, образованный человек, который в иных обстоятельствах превратился бы скорее в доброго друга, чем в мишень или добычу. Для русских он стал целью номер один. Дэвид так и не понял, что такого важного они в нем усматривали, но послушно пытался выведать у прочих анархистов, чье доверие успел завоевать в тюрьме, номер пропавшего Ландау.

Дальнейшее оказалось нетрудно. При помощи телефонной компании советские агенты легко вычислили адрес: жертва не уехала из города, а жила на роскошной вилле в том же районе, где находилось их консульство. Оставалось только опознать врага. Дэвид выяснил, что Ландау каждый вечер выходит в сад и пару часов читает – на виду у любого прохожего. Прохожим он и притворился: взял еще одну шпионку, вместе они изобразили гуляющую парочку, прошли мимо виллы Ландау, и Дэвид, всмотревшись, опознал его совершенно однозначно. Несколько дней спустя Ландау исчез. Когда Дэвид поинтересовался, что с ним случилось, непосредственный начальник предсказуемо ответил: его похитили и заключили на одном из советских судов, привозивших продукты республиканцам. Больше про него никто не слышал.

– В ту пору Дэвид был уверен, что антисталинисты – враги, – сказал Серхио. – Очень долго он не понимал, что на деле все обстоит не так, как на первый взгляд.

Весь следующий год Дэвид наблюдал медленный провал Республики. Иногда этот провал был едва заметен – как вода, чуть отхлынувшая от берега, – а иногда являл себя во всем ужасе, например когда Дэвид узнавал, что фалангисты вошли в Бильбао или что испанские епископы в открытом письме заявили о своей преданности Франко и призвали к крестовому походу в поддержку мятежа. ПОУМ была повержена, ее лидер, Андреу Нин, схвачен и брошен в тюрьму, в Барселоне начали преследовать членов партии. Дэвид тем временем продолжал заниматься своей шпионской работой, как правило малозначительной, и его сталинистские убеждения все крепли и крепли: ему казалось, что поддержка со стороны Советского Союза – единственный способ избежать поражения. Примерно тогда же ему попалась книга некоего Эдгара Сноу «Красная звезда над Китаем», в которой рассказывалось о революции, вершившейся в этой стране. Книга стала настоящим откровением: днем, передвигаясь по Барселоне, Дэвид только и думал, что о человеке по имени Мао Цзэдун, о Великом походе китайских коммунистов, о двадцати трех героях, что доблестно отразили врага на железном мосту. Там, рассуждал он, делается что-то важное, а здесь надеяться практически не на что: Сарагосу удержать не удалось, север также пал. Однажды, гуляя по Рамбле, он увидел Сэма Уайлда, своего товарища по стычке накануне битвы при Хараме, и решил, что у него галлюцинации, и тут Сэм тоже его узнал. Известие о его смерти оказалось недоразумением. Дэвид обрадовался, но прежним отношениям не суждено было возродиться: шпион к тому времени сменил столько масок, что не мог нормально разговаривать.

Прошло еще несколько месяцев. В марте 1938 года, пока Барселону бомбили итальянские самолеты, Дэвида вызвали на конспиративную квартиру на улице Мунтанер, где находился штаб советской разведки. Был дождливый вечер. Не успел Дэвид присесть, как его препроводили в лимузин, стоявший на другой стороне улицы, и они долго без всякой цели кружили по опустевшему городу, причем два толстых русских поздравляли его с проделанной к настоящему моменту работой. На перекрестке с улицей Майорка один из них спросил:

– Вы не хотели бы продолжить свои труды в Шанхае?

Эти люди, разумеется, не могли знать, что он прочел «Красную звезду над Китаем» и мечтает побывать в коммунистической столице – Яньане. Не успели они доехать до следующего перекрестка, как он согласился. В мае он приехал в Париж и несколько недель учил русский в школе Берлица, поскольку добираться до Китая предстояло через Москву. Но увидеть своими глазами столицу его идеологических грез не получилось: по непонятной для него причине планы изменились, и Дэвид отправился в путь на пару месяцев позже и не через Советский Союз, а на корабле из Марселя. Он успел съездить в Англию попрощаться с семьей, не открывая им истинных причин своего путешествия на край света. Позже он радовался, что этот визит состоялся, потому что мать он тогда видел в последний раз. Вскоре она скончалась в возрасте пятидесяти шести лет и полной уверенности, что сын преподает литературу в миссионерском университете Святого Иоанна.

Вот так, в качестве советского шпиона, Дэвид попал в Шанхай. Первым делом ему приказали следить за Фрэнком Глассом, умным, симпатичным и очень начитанным журналистом, поклонником Троцкого и убежденным противником Сталина. Гласс встречался с приятелями в пабе для иностранцев, более известном под названием улицы, на которой он стоял: Blood Alley, «Кровавый переулок». Со временем Дэвид приучился воспринимать ту пору, когда он жил в общежитии YMCA[20], занимался шпионажем и выдавал себя за профессора литературы, как случайность, которая позволила ему прорваться к истинной жизни. Чтения Мальро и Перл Бак явно было недостаточно, чтобы хотя бы поверхностно постичь страну, развивающуюся у него на глазах, и Гласс воспользовался случаем, чтобы просветить новичка. Он подсказал Дэвиду написать статью о сходстве между Испанией и Китаем; Дэвид согласился – прежде всего, чтобы сохранить легенду, – и в процессе обнаружил, что Китай, воевавший в те времена с Японией, имеет много общего с Испанской республикой: обе страны терпели жестокое поражение от фашистских агрессоров, а мир не хотел этого замечать. По рекомендации склонного к дидактике Гласса он прочел антисталинские произведения Артура Кёстлера и свидетельства разочаровавшихся советских шпионов. В повседневной жизни он все плотнее сближался с Китаем и все дальше уходил от Советского Союза, и его начальство, видимо, это заметило: однажды, придя к дому в квартале Французской концессии, куда он передавал отчеты, Дэвид обнаружил его пустым. Русские ушли. Покинули его. Причину никто не объяснил.

Лишившись шпионской зарплаты, Дэвид оказался на грани нищеты. Он попросил прибавки в университете, и ректор ответил, что это возможно, только если он присоединится к миссии. «Боюсь, у меня не получится, – ответил Дэвид. – Я, видите ли, атеист». Он начал вертеться: поступил на работу в еще один университет, Сучжоу, в квартале, который по ночам превращался в один большой бордель. Через несколько месяцев подвернулась, однако, долгожданная возможность: место в Нанкинском университете, во внутренних областях страны, что позволяло распрощаться с хитроумно устроенным искусственным Шанхаем и наконец-то увидеть настоящий Китай. Тем временем университет Святого Иоанна предложил ему прочесть курс в летней школе – он подумал, что будет неплохо подзаработать перед поездкой в Нанкин, и быстро набросал план лекций по сатирической литературе. Он рассказывал ученикам про Аристофана, Рабле и «Дон Кихота», причем некоторые, самые благонравные, обиженно спрашивали во время занятия по «Гаргантюа и Пантагрюэлю», обязательно ли читать эту вульгарщину.

В конце лета Дэвид переехал в Нанкин. Дни стояли странные: каждое утро, ровно в одиннадцать тридцать, японцы пунктуально бомбили окрестности, и расписание это было настолько нерушимым, что в университете приноровились включать сирену воздушной тревоги за полтора часа до налета. Расписание лекций тоже переверсталось в связи с бомбежками, но свято соблюдалось в новом виде. Дэвид начал ходить на собрания группы, помогающей вникнуть в китайскую действительность, и постепенно узнал, что многие из присутствовавших – члены компартии. Узнал он и о том, что Норман Бетьюн, врач-республиканец, с которым он познакомился в Мадриде, приехал в провинцию Шаньси в начале 1938 года и присоединился к коммунистам под началом Мао, но в конце 1939-го порезал мизинец, пока оперировал солдата, и умер в Яньане от сепсиса. Дэвид думал добраться до Яньаня и посмотреть, что там происходит, но друзья в один голос отговаривали его: блокаду, установленную Гоминьданом (Китайской национальной партией), обойти бы не получилось. Путешествие в Яньань было равносильно самоубийству.

Так что он остался преподавать в университете. Как-то раз, пока он проверял работы, в кабинет вошла Джулия Браун, его коллега с кафедры английского языка, дочь канадских миссионеров. «Джулия, ты сменила прическу!» – заметил Дэвид. Но это оказалась не Джулия, а ее сестра Изабель, красавица, вечно окруженная поклонниками, которые неизменно сдавались вследствие ее крутого характера. Дэвид купил подержанный велосипед с единственной целью кататься в обществе Изабель, и летом 1941 года с еще четырьмя друзьями они проехались по горам до провинции Сикан. Несколько километров маршрута совпадали с путем Великого похода Мао. Путешествие продлилось шесть дней. Дэвид и Изабель говорили об иудаизме, от которого отказался он, и о христианстве, в котором начинала сомневаться она. Изабель родилась в Сычуани у родителей-канадцев и за шесть дней на горных дорогах лучше провела Дэвида по лабиринтам китайского менталитета, чем любой другой человек из тех, с кем он успел познакомиться за три года. Когда они вернулись, Дэвид побрился и отправился просить руки Изабель. Он всю жизнь считал невероятным везением, что она согласилась.

Рауль сказал, что прогуляется по Рамбле до памятника Колумбу: он хотел посмотреть, как Барселона встречается с морем. Серхио поднялся в номер отдохнуть; через полчаса за ним должны были зайти и отвезти на радио для интервью, но, вместо того чтобы закрыть глаза и постараться уснуть – потому что тело явно в этом нуждалось, – он воспользовался наличием интернета и позвонил сестре. В Боготе было около девяти утра, и Марианелла уже три часа работала. Недавно она начала обдумывать новый проект – учебник китайского языка. Серхио горячо приветствовал эту инициативу, и они довольно долго проговорили об учебнике, а потом Марианелла спросила, как дела в Барселоне, как проходит воссоединение с Раулем и ретроспектива.

– Мы сейчас с ним разговаривали про Круков, – сказал Серхио. – Как-то все странно, понимаешь? Я, конечно, в последнее время много думаю о папе, но Раулю рассказываю про Дэвида Крука. Я не думал, что со мной здесь такое случится. Точнее, я приехал не за этим. Я приехал показать свои фильмы, повидаться с сыном, а не вспоминать, что там происходило восемьдесят лет назад с человеком, с которым мы познакомились пятьдесят лет назад. И не проговаривать всякие неудобные темы – ну, сама знаешь, те, про которые ты предпочитаешь молчать. Но вот мы здесь, папа только что умер, Рауль задает вопросы – и как мне не ответить? Сегодня вечером, к примеру, у нас показ «Стадионного переворота». И он совершенно точно задаст еще много вопросов. Я никогда этого не боялся, ты знаешь. Но кое-что все же хочется забыть, правда?

– Нашел кому рассказывать, – сказала Марианелла напоследок. – Я всю жизнь только и делаю, что пытаюсь забыть.

Потом он открыл ватсап и нашел диалог с Сильвией.

Написал:

Мне неловко от того, как я стараюсь снова заполучить твою любовь. Это не мой стиль, и ты лучше всех это знаешь. Я понимаю, что заставляю тебя идти против своих чувств, а это неправильно, и хотя я знаю, что ты, как в тот раз, могла бы сказать мне, чтобы я перестал думать о всякой романтике, я чувствую, что брожу в темноте. К счастью, ты так не сказала, а я, честное слово, способен ждать сколько угодно, но мне нужно полагаться и на твое терпение, потому что каждый день, каждая ночь, каждая секунда – в мою пользу.

Написал:

Надеюсь, тебе не неприятно. Я хочу, чтобы ты знала: во все, что я делаю, я вкладываю все оставшиеся у меня чувства, чтобы не мучиться потом, если мои попытки вновь завоевать тебя провалятся, угрызениями, что я был недостаточно убедителен, решителен, драматичен. Что не испробовал все средства, прежде чем сдаться. Если я не буду настаивать, то кто?

Написал:

Иногда я теряю всякую надежду и думаю, что мне никогда не испытать больше твоей любви, твоих ласк, твоей заботы… А иногда бешусь и думаю, что все это нечестно и мое наказание несоразмерно моим грехам, и тогда мне хочется сбить цену. Как будто мы на рынке Палокемао в Боготе или на Великом шелковом пути.

И нажал «отправить».

XII

Круки вернулись с Запада в конце ноября – все, кроме Дэвида, который из Канады отправился в США и проехался от побережья до побережья, рассказывая капиталистическому миру о чудесах, творившихся в Китае. За последние годы он своими глазами успел увидеть коллективизацию, гибель феодализма и рождение Народной Республики и теперь хотел донести эту благую весть во все концы столь могущественной и столь нуждающейся в преобразованиях, столь богатой и столь несправедливой, столь цивилизованной и столь варварской страны. Карл говорил Марианелле: «Никто ведь даже близко не понимает, что здесь происходит. Часть нашей миссии – объяснить людям по всему миру, что такое Великая пролетарская культурная революция». Марианелла была полностью согласна. Все выходные она металась между отелем «Дружба» и квартирой Круков и безостановочно вела разговоры о Мао Цзэдуне и «Маленькой красной книжице». Позже, когда Дэвид вернулся из своего пропагандистского турне, она стала общаться с ним еще больше и восхищаться еще сильнее.

Дэвид сразу же снова включился в борьбу, но происходившее в институте ему не нравилось. Преподаватели и ученики разделились на соперничающие фракции; Дэвиду и Изабель пришлось выбирать, к какой революционной ячейке примкнуть. Все намеревались защищать учение Мао, только вот враги у них были разные. «Враги определяют нас в большей степени, чем друзья, – говорил Дэвид. – Скажи мне, кто на тебя нападает, и я скажу, кто ты». Одна из ячеек ополчилась на Батальон Красного Знамени, членов которого Дэвид прекрасно знал: это были честные, преданные Революции товарищи, за каждого из которых они с Изабель могли бы поручиться головой, так что Дэвид просто из чувства справедливости обратился именно к Батальону с просьбой о вступлении. Но принимать его не спешили, потому что во время Культурной революции настороженность по отношению к иностранцам невероятно обострилась. Дэвид не мог поверить, что это слово применяют к нему – «иностранец», надо же! Он двадцать лет прожил в Китае, его дети и жена имели китайское гражданство по рождению, он всегда был предан делу революции, и четыре года назад, когда коммунистическая вселенная пережила конфликт, настоящий раскол между китайцами и русскими, не сомневаясь, стал на сторону Мао. Как можно было считать его иностранцем?

В конце концов его все же приняли, и он начал активно участвовать в деятельности Батальона Красного Знамени. Он осуждал советскую доктрину, за которую в прежние дни положил бы жизнь, выкрикивал лозунги на улицах, цитировал «Маленькую красную книжицу», сочинял дацзыбао в защиту Вьетнама и против Лю Шаоци. Участвовал в порицании бывшего сотрудника, а позже министра, и хоть не знал, почему на того указали и в чем обвиняли, дисциплинированно слился с хором обвинителей из рядов ячейки. Его самого удивляло такое поведение, за долгие годы он привык сомневаться, не принимать голословных утверждений и искать информацию, прежде чем принимать решения, и уж конечно, был далек от активизма; слепая вера времен юности давно осталась позади. Но теперь, захваченный эмоциями коллективного действия, он думал, что недостойно и нечестно выискивать недостатки в событии мирового масштаба. На свет рождалась новая культура – стоило ли жаловаться, что молодые люди по неопытности иногда перегибали палку? Да, ему не вполне симпатичны были ораторы, вечер напролет изрыгавшие последние указания Мао, но все равно он предпочитал их какому-нибудь богатому старику, жалующемуся на Революцию. А себя он в свои пятьдесят семь таким стариком и вовсе не считал. И ему предстояла еще не одна битва.

Тем временем Серхио закончил работать на заводе. Они с Марианеллой снова оказались в зазеркалье отеля «Дружба» и размышляли, существует ли пролетарский путь, по которому они могут пойти вдвоем, – Марианелла тоже не желала сидеть без дела. Их ждало огромное разочарование. Ассоциация ничего не могла им предложить, и у Серхио складывалось впечатление, что не особенно-то и старалась. В конце-то концов, ей было о ком позаботиться и помимо двух молодых иностранцев, детей отсутствующего специалиста, обитателей пятизвездочных номеров. Серхио и Марианелле ответили только, чтобы они старались не выходить на улицу, потому что иностранцы в Пекине все еще подвергались преследованию и травле со стороны хунвейбинов, и напрасно Серхио напоминал, что они с сестрой – тоже хунвейбины и никто открыто не запрещал им ратовать за дело Культурной революции.

– Все это прекрасно, но вам же придется объяснять, кто вы такие, – сказал товарищ из Ассоциации. – А хунвейбины не из тех, кто терпеливо выслушивает объяснения.

Он был прав. Так что у Серхио с Марианеллой началась очередная полоса вынужденной праздности, но теперь, в отличие от дней в отеле «Мир», они были не одни: школы из-за бесчинств Культурной революции закрылись, все дети в отеле «Дружба» остались без дела, и родителям пришлось устроить импровизированное учебное заведение в одном из конференц-залов. Отельную школу назвали «Бетьюн-Яньань». Среди учителей оказались филологи, историки, философы и даже один математик: их работа во время Культурной революции тоже приостановилась, и они были только рады направить силы на образование своих же детей – все это напоминало чрезвычайные меры при какой-нибудь пандемии. Один учитель, колумбиец Густаво Варгас, организовал выставку об Армии национального освобождения, в ряды которой входил павший в бою падре Камило Торрес. Марианелла осмотрела выставку с любопытством – но и только: АНО выбрала свою сторону революции, и сторона эта не была стороной Мао Цзэдуна. Вечером у Круков она рассказала про школу и упомянула ее название. Дэвид улыбнулся, как будто припомнил что-то приятное. То был особый вечер для Марианеллы. Изабель учила ее вязать, Дэвид делился историями из жизни; в честь пятнадцатилетия юной революционерки на стол подали равиоли с мясом, Карл поцеловал ее и сказал, что любит, и она ответила ему тем же.

Мало-помалу ученикам школы «Бетьюн-Яньань» (все они были иностранцы и жили в отеле «Дружба») стало скучно заниматься одной учебой, и они захотели еще теснее прильнуть к революции. Так появился Повстанческий полк, представлявший собой не что иное, как отряд хунвейбинов-чужаков. Они тоже одевались в форму цвета хаки, носили красные нарукавные повязки с яркими желтыми иероглифами и собирались под крылом наиболее радикальных и сознательных отцов семейств. Дэвид Крук, разумеется, участвовал. Иногда с ним, иногда без него молодые бойцы Повстанческого полка собирались в помещении, которое отель «Дружба» выделил им без всяких препятствий, маленьком и темном, но снабженном мимеографом, где можно было множить революционные листовки. На собраниях полк обсуждал будущее, слушал музыку и вел долгие идеологические споры, причем Марианелла всегда высказывалась запальчивее своего молодого человека. И все же, когда потребовалось выступить на массовом мероприятии в поддержку Культурной революции, выбрали именно Карла. Все вместе написали речь на тему «Долой Лю Шаоци!», в которой называли его предателем, контрреволюционером и капиталистическими отбросами и обвиняли в сговоре с Дэн Сяопином в целях саботажа Народной республики. Карл произнес речь на стадионе, под открытым небом. Десять тысяч человек одобрительно кричали, аплодировали, а при упоминании врагов оглушительно свистели. Марианелла, стоявшая совсем рядом с оратором, никогда так сильно не любила Карла и не гордилась своим полком.

Однажды в отеле «Дружба» состоялась большая дискуссия. Поводом стали светофоры. Хунвейбины потребовали изменения их цветов, и Повстанческий полк не мог остаться в стороне от животрепещущего вопроса. Проблема состояла в том, что красный, цвет Революции и хунвейбинов – красногвардейцев! – в прежние времена указывал людям, что нужно остановиться. А ведь он символизировал как раз противоположное, движение вперед, прогресс. Отныне красный становился разрешающим сигналом, а зеленый, соответственно, запрещающим. Хунвейбины с отвертками в руках вы́сыпали на улицы и приступили к осуществлению реформы. Если Серхио одолевала скука, он просто выходил из отеля и становился на каком-нибудь углу, молчаливый очевидец хроматической инверсии. Всякий раз, когда автомобиль газовал на красный, у него замирало сердце. Пока горел зеленый для машин, молодые революционеры показывали водителям плакаты или просто переходили улицу и окружали ослушавшихся. Серхио хотелось, конечно, запечатлеть происходившее, но он прекрасно понимал, что делать этого не стоит: в лучшем случае снимающего иностранца сочли бы провокатором, конфисковали бы пленку, а может, и фотоаппарат, а в худшем предъявили бы опасное обвинение в шпионаже и минимум на одну ночь отправили в какой-нибудь темный участок Отдела общественной безопасности. Как-то раз он неосторожно пошутил над светофорной неразберихой в присутствии наставницы Ли. Он думал, что она посмеется вместе с ним, но встретился с каменным, будто обиженным выражением лица.

– Какой смысл имеют цвета? – проговорила она. – Ты же знаешь, что наше красное знамя символизирует кровь наших героев, верно? Кровь миллионов товарищей, отдавших жизнь за республику. А теперь подумай, что чувствует революционер, когда видит, что кто-то в другой стране по собственному капризу решил, что красный цвет, за который мы готовы умереть, будет приказом к остановке. А если бы мы согласились с этим для машин, то пришлось бы согласиться с этим и для пешеходов… Но мы не просто пешеходы, мы борцы и революционеры! И мы не потерпим иностранного вмешательства в нашу революцию!

Прошло три месяца. В Повстанческом полку проводились диспуты; выдающиеся антропологи, математики, переводчики давали уроки, от которых у Серхио оставалось чувство, будто жизнь проходит мимо; свободное время убивалось за пинг-понгом или бильярдом. Смилка несколько раз пыталась выйти на связь с Серхио: звонила (но Серхио попросил телефонистку не принимать звонки с ее номера), написала письмо (Серхио, мучаясь угрызениями совести, не ответил), а однажды даже пришла и спросила про него у стойки регистрации. «Скажите, что меня нет», – попросил Серхио администратора. Через пару недель она сдалась. Последняя их встреча вышла очень грустной. Повстанческий полк «Бетьюн-Яньань» устроил демонстрацию у посольства Великобритании, и Серхио, Марианелла и Карл как раз выкрикивали лозунги против Шестидневной войны (которая в дацзыбао фигурировала как «агрессия Великобритании, США и Израиля против арабских стран»), когда между решеткой посольства и отрядом хунвейбинов проехал автомобиль. Он двигался слишком быстро, и манифестанты не посмели остановить его, но Серхио успел углядеть прижатое к заднему стеклу красивое лицо Смилки, на котором читалась смесь испуга, разочарования и печали. Больше они не виделись. Оно и к лучшему, сказал себе Серхио. Возможно, он и вправду так думал.

В конце июня, без всяких просьб со стороны Серхио и Марианеллы, Ассоциация вдруг организовала революционную поездку. Предназначалась она, в основном, детям выдающихся коммунистов из зарубежных стран – читай партизанских деятелей Лаоса, Камбоджи и Вьетнама, – но Кабрера тоже попали в список, как будто их отец продолжал издалека тянуть за ниточки, определяющие их судьбы. Это, конечно, был не пролетарский труд и вообще не шаг к тому, чтобы зажить истинно народной жизнью, но все же нечто более революционное, чем буржуазная рутина отеля. Два автобуса отправились на юг, и пассажиры всю дорогу распевали коммунистические песни, бродили по проходу и грубо хохотали, как любые другие подростки. Останавливались в Жуйцзине, откуда в 1934 году начался Великий поход под предводительством Мао и Чжоу Эньлая, в хунаньском селении Шаошань, где в 1893 году родился председатель Мао, и в нескольких памятных местах Народно-освободительной войны.

Путешествие проходило не гладко: хунвейбины, растревоженные видом целого автобуса явно привилегированных юнцов, потенциальных контрреволюционеров, часто перекрывали дорогу. Они грубо вытаскивали экскурсантов наружу и даже пытались нападать, но дети старых коммунистов не давали себя в обиду, причем пользовались для этого Серхио и Марианеллой: их выводили отдельно и предъявляли в качестве оправдания. «Это латиноамериканские товарищи», – весомо говорили они. Видимо, такие слова срабатывали в качестве неопровержимого доказательства: перед хунвейбинами не увеселительная прогулка китайских буржуев, а международное собрание революционеров, пусть даже совсем юных.

Путешествие продлилось чуть больше месяца. Когда автобус вернулся в Пекин и доставил их, проезжая все перекрестки на красный, в отель «Дружба», Серхио и Марианелла почти никого там не застали. Август выдался самый влажный за много лет, и постояльцы разъехались пережидать жару в других местах. «Дружба» напоминала город-призрак. Серхио запирался в номере и днями напролет читал и перечитывал «Как закалялась сталь» Николая Островского – в этом состоял его единственный контакт с недостижимым пролетарским миром. Марианелла упрекала его за пассивность: «Революция – для тех, кто действует! Что нам делать тут взаперти?!» Однажды вечером она застала брата за чтением Островского, и он выглядел таким отрешенным, таким чуждым миру вокруг, что она его сфотографировала – как будто засвидетельствовала преступление. Серхио даже не заметил, потому что музыка у него играла на полную громкость: в магазине отеля ему попалась старая запись «Дон Жуана» и не такая старая запись «Травиаты», и он поспешил купить обе, потому что Культурная революция уже практически запретила и Моцарта, и Верди.

Серхио так замкнулся в себе, что перестал замечать, в какое время суток Марианелла принимает у себя в номере Карла. Иногда он оставался на ночь, Серхио встречал его по дороге на завтрак и за неловкими разговорами узнавал, что случилось в Повстанческом полку за время их отсутствия. Пока Кабрера совершали революционную поездку, полк устраивал манифестации против ареста китайских журналистов в Гонконге и антикитайских действий бирманского правительства, сочинял письмо поддержки пролетариям Уханя и теперь готовился к столетию публикации «Капитала» в сентябре. Марианелла, с одной стороны, жалела, что столько пропустила, а с другой – понимала, что среди всего этого не было ничего важного. За порогом отеля страна извивалась в конвульсиях, а ее саму словно парализовало. Карл, казалось, любил ее все больше и больше с каждым днем, а она, напротив, ждала и ждала, когда уже начнется настоящая жизнь, но та никак не начиналась.

Однажды жарким вечером полк собрался обсудить сделанное за лето. Взрослых не было, но все молодые лидеры присутствовали: Карл, Марианелла, Серхио, а также самые активные участники – Шапиро, Риттенберг, Сол Адлер. Адлер зачитал отчет о нападках на полк со стороны других хунвейбинов. Отпечатанный на мимеографе скрупулезный список пошел по рукам:

Руководство Полка консервативно.

Полк блокировал Культурную революцию в среде иностранцев в течение полутора лет.

Полк (его консервативное руководство) стремится контролировать движение азиатских, африканских и латиноамериканских женщин.

В Полку сочинялись самообличительные стишки с целью завоевать симпатии общественности.

– Это все нелепо, – сказала Марианелла. – Товарищи в городе трудятся на благо Революции, а мы тут сидим у бассейна и ссоримся из-за всякой ерунды.

– Это не ерунда, – возразил Карл. – Это серьезная атака. Они развешивают дацзыбао на стенах университета, Лили. И направлены эти дацзыбао против евреев, да-да, против всех евреев вообще. Мы не можем допустить…

– Но ведь не здесь же, Карлос, – Марианелла иногда произносила его имя на испанский манер, – не в отеле «Дружба».

– На моего отца написали пасквиль прямо здесь. С фамилией.

Он имел в виду дацзыбао, появившееся на днях возле входа в ресторан западной кухни в отеле «Дружба». Написали его, по-видимому, арабы, которым не нравилось, что в Культурной революции участвует столько евреев. Дэвид выступал за то, чтобы иностранцы в принципе были допущены к китайским революционным процессам, и арабы ответили игрой слов, содержавшей намек на его фамилию: By Hook or By Crook[21]! Марианелла не поняла.

– Они считают, что мой отец непорядочный человек, – пояснил Карл. – Что он на все пойдет, лишь бы добиться своего. Придумано находчиво, надо отдать должное, но все равно это серьезный выпад с переходом на личности.

– Возможно, – согласилась Марианелла. – Только это не имеет никакого значения. Ну сидим мы в этом отеле, с бассейном и танцплощадкой – и что? Здесь не бывает ничего серьезного. Это все не пролетарская жизнь, не настоящая.

Первого сентября у Серхио кончилось терпение. Сколько раз он писал в Ассоциацию, он уже не помнил, зато точно мог подсчитать, сколько раз к нему являлись товарищи, неизменно дружелюбные и внимательные; они подробно записывали его жалобы – на прервавшуюся учебу, на отсутствие контакта с рабочим народом – и просили пару дней на решение вопроса, но вопрос никогда не решался. Он достал из шкафа серый чемоданчик с оставленной отцом пишущей машинкой, «Оливетти» с пляшущими буквами, и сел за стол в гостиной. Заправил лист бумаги в валик и напечатал: «Товарищи!» Потом добавил: «В Ассоциацию китайско-латиноамериканской дружбы». И одним махом выдал:

Ввиду сложностей, с которыми мы столкнулись, пытаясь связаться с вами, мы приняли решение написать это письмо и вновь поднять ряд вопросов, уже неоднократно мною упоминавшихся, а также изложить критику, касающуюся вашего отношения к нам. Мы считаем, что должны заглянуть в корень проблемы и для этого напомнить вам, какую именно цель мы преследовали, оставшись в Китае. Судя по нашим наблюдениям, у вас возникло в связи с этим ошибочное впечатление. Это проявляется в том, как вы с нами обращаетесь.

Да, этот кусок хорошо получился, подумал Серхио. И он перечислил причины, по которым они с Марианеллой находились в Китае. Все они, по большому счету, сводились к одной: добиться радикальной смены мелкобуржуазного мировидения и пережить идеологическое перевоспитание – так он выразился, перевоспитание, – дабы обрести пролетарское классовое сознание и по возвращении на родину внести посильный вклад в колумбийскую революционную борьбу.

Мы поселились в Китае, потому что именно Китай – центр мировой пролетарской революции, аванпост марксизма-ленинизма в современном мире и, значит, самое подходящее место для таких юношей и девушек, как мы: здесь мы поистине можем питаться учением Мао Цзэдуна, которое является не чем иным, как высшим проявлением марксизма-ленинизма.

Про «высшее проявление» тоже удачно вышло. А теперь, после восхвалений, пора повысить тон:

Мы хорошо знаем следующую сентенцию товарища Мао Цзэдуна и думаем, что вы тоже ее хорошо знаете: «Мы, народы, завоевавшие победу в революции, обязаны помогать тем, кто все еще борется. Это наш интернациональный долг». Как вам кажется, следуете ли вы в обращении с нами этому воззванию товарища Мао? Сам по себе факт нашего местонахождения здесь отнюдь не означает, что мы выполняем вышеизложенную задачу. Ваша забота о нас – безусловно, акт интернационализма. Но удовлетворяет ли он требованию помощи, высказанному товарищем Мао и процитированному мною? Мы полагаем, что нет. Как добиться большей политической сознательности? Сидеть в четырех стенах и не участвовать в жизни и политической борьбе народных масс? Разумеется, нет! Как можно познать пролетариат и стать на его место, не слившись с ним?

Тут он ввернул еще одну цитату из Мао:

«Чтобы обрести истинное понимание марксизма, нужно учиться ему не только по книгам, но и непосредственно через классовую борьбу, практическую работу и сближение с рабоче-крестьянскими массами». Учли вы это пожелание Председателя? Сделали хоть малейший вклад в наше политическое образование, как его понимает товарищ Мао Цзэдун?

Ответ был отрицательный. Серхио упомянул несколько случаев, когда обращался в Ассоциацию за помощью, а в ответ получал только отказы, отговорки и равнодушие или в лучшем случае пресловутый аргумент «безопасности» (кавычки в исполнении Серхио аж изгибались от сарказма).

Ваше бесконечное увиливание мало-помалу лишало нас надежды, что вы поможете нам добиться цели нашего пребывания в Китае.

Это было уже обвинение и очень серьезное. Серхио решил не сбавлять риторический накал и поддал жару:

Все указывает, что применяемая к нам линия поведения глубоко ошибочна и не является пролетарской революционной линией товарища Мао. Все указывает, что имеет место саботаж нашего политического образования, в то время как должно быть наоборот. Разве вы не понимаете, как нам важно начать поскорее наше идеологическое перевоспитание? Разве вы не видите, как нуждается колумбийская революция в молодых людях с твердыми политическими убеждениями, основанными на позициях пролетариата? Разве вы не заметили, что мы хотим стать именно такими молодыми людьми? Или, может, вы хотите, чтобы мы пошли по неверному пути? Может, вы хотите, чтобы мы впали в ревизионизм?

Мы просим вполне конкретных шагов: мы просим дать нам возможность влиться в китайские революционные массы и учиться у них, неважно – на фабрике, в народной коммуне, в школе или в бюро переводов. По крайней мере, пока не возобновятся занятия. Хотя самое заветное наше желание – и мы просим сделать все возможное, чтобы оно исполнилось, – пройти военно-политическую подготовку в частях Народно-освободительной армии.

Так, подумал Серхио, главное сказано. А теперь в ход пойдет тяжелая артиллерия.

Мы против применения к нам реакционной буржуазной линии! Мы протестуем против прежних мер Ассоциации по отношению к нам! Мы требуем исполнения марксистско-ленинских принципов пролетарского интернационализма по завету товарища Мао! Мы требуем конкретного ответа в ближайшее время!

Серхио подписался, как будто в пропасть прыгнул. Такое нагромождение обвинений может привести только к двум последствиям: или им пойдут навстречу и дадут, что они просят, или свяжутся с их родителями и отошлют обратно в Колумбию, избавив себя от обузы. Когда в очередной раз пришла наставница Ли, Серхио без единого слова вложил ей в руку конверт, торжественно, словно урну с прахом. И стал ждать.

Четыре дня спустя они с Марианеллой переехали на Пекинскую фабрику будильников.

* * *

На фабрику они прибыли рано утром, когда было еще прохладно. Товарищ Чоу, секретарь Ассоциации, забрал их из отеля «Дружба» и по пути коротко рассказал о месте, где им предстояло жить. Место было важное: несмотря на скромное название, там производили сложные машины для нефтяной отрасли и высокоточные приборы для авиапромышленности (Серхио вспомнился учитель черчения из школы Чунвэнь). Для правительства Пекинская фабрика будильников имела стратегическое значение, говорил товарищ Чоу, и товарищи Кабрера должны понимать, как им повезло, что они туда попали. Не каждому удается поступить на такую работу.

Руководство по случаю их прибытия устроило небольшое торжественное собрание. Там присутствовали члены Ассоциации, которые гордо кивали на Серхио с Марианеллой, как будто лично их выпестовали, а также рабочие, представители каждого цеха. Момент подлежал запечатлению: фотограф таскал Серхио и Марианеллу, словно картонные силуэты, от группы к группе, чтобы не осталось ни одного человека, не снявшегося с молодыми товарищами. Серхио втихаря радовался, что церемония вышла краткой. Пользы в ней не было никакой – так, приятность в первый рабочий день. Мао где-то говорил, что между китайскими и иностранными революционерами не следует делать различий, и именно этого Серхио ожидал. Он хотел стать своим. Одним из толпы.

В кратких речах руководители поблагодарили их за то, что приехали в Китай помогать строить социализм. Кто-то восхвалял братство народов и дух интернационализма. Товарищ Чоу, со своей стороны, поведал представителям фабрики, что юные Кабрера – дети колумбийских революционеров, которые работали в Институте иностранных языков, но вернулись на родину делать революцию. «Поэтому они возложили на китайский народ огромную ответственность воспитать их потомство, – проговорил он, явно взволнованный. – И китайский народ с честью и энтузиазмом несет ее!» Он сделал эффектную паузу и продолжал: «В ближайшие дни вновь прибывшие совершат ознакомительный обход всей фабрики. Я прошу всех начальников цехов, всех бригадиров принять их по-товарищески и не пожалеть времени, чтобы поддержать их и обучить ремеслу». После собрания Серхио подошел к одному из начальников и рассказал, что на инструментальном заводе научился работать на токарном станке – очень хорошо научился – и хотел бы здесь продолжать. Ему казалось, что он правильно поступает, заявляя о владении профессией и выражая энтузиазм, но начальник глянул на него сурово:

– Вы здесь не затем, чтобы делать то, что вам нравится, – сказал он. – Вы здесь затем, чтобы делать то, что необходимо.

После чего развернулся и ушел. Это был товарищ Ван, один из самых высокопоставленных людей на фабрике, пользовавшийся непререкаемым уважением рабочих: он обладал своеобразным естественным авторитетом, который не мог бы скрыть, даже если бы захотел, а разговаривал короткими фразами, пересыпая их загадочными пословицами – пословицы эти не повторяли революционный жаргон и из уст любого другого человека звучали бы подозрительно, если не крамольно. Ему явно не понравилось, что откуда ни возьмись на его голову свалились два сопляка-иностранца, да один еще и попытался с порога диктовать ему, что делать. В первые дни товарищ Ван, казалось, избегал Серхио и Марианеллы. Серхио же за эти дни страшно устал: не только потому, что приходилось физически работать на незнакомых станках и постоянно пребывать в напряжении, чтобы не допустить ошибок, но и потому, что на фабрике говорили не на том языке, что на улице или в школе, и понимать его было сложно. Он плохо спал; летняя жара начинала спадать, и по ночам бывало так зябко, что в постель брали бутылки с горячей водой. Сначала они вправду обошли всю фабрику, каждый цех, каждую мастерскую, произвели своего рода разведку. Потом попали в отдел проектирования, словно вернулись в школу Чунвэнь (столы для черчения, линейки и циркули, карандаши с тонким грифелем). И наконец туда, где Серхио сразу почувствовал себя комфортно: в огромный зал, заставленный фрезеровочными и токарными станками, прессами и дрелями. Шум стоял такой, что разговаривать было невозможно, а в воздухе витал густой запах шлифуемого металла. Да, это подходящая обстановка, подумал Серхио, здесь он точно был бы как рыба в воде. И тут ему представили начальника мастерских – товарища Вана.

– Вижу, ты добился, чего хотел, – сказал Ван. Серхио отметил это «ты», а также нехарактерный для китайцев низкий голос. – Нравится тут?

– Нравится, – ответил Серхио. – Но даю вам слово, что не буду веселиться.

Ван не улыбнулся в ответ. Серьезно, но без тени пафоса или заносчивости он произнес:

– Чем выше бамбук, тем гибче надобно быть стволу, чтобы дотянуться листьями до речных вод.

Он обнял Серхио за плечи – только тут Серхио заметил, что на полголовы выше своего начальника, – и повел по закоулкам мастерской. Всем попадавшимся рабочим он говорил, что это товарищ из Колумбии, что по-китайски его зовут Ли Чжи Цян, что общий долг – сделать его пребывание в мастерских как можно счастливее, и все в ответ кланялись – кто низко, кто едва заметно, – и вполне искренне улыбались. Таким манером они дошли до токарного станка, за которым никто не работал; он был больше и сложнее, чем станок на Пекинском инструментальном заводе № 2. Товарищ Ван положил одну руку на рукоятку, мощную, словно штурвал, а второй погладил станок, как верного коня.

– Отныне и пока ты не передумаешь, я буду твоим учителем, – сказал он. – Отныне и пока он не передумает, это будет наш станок. Мы будем о нем хорошо заботиться.

И начал урок.

К Китаю вы должны относиться по меньшей мере с благодарностью. Помнить, что именно Китай дает вам все необходимое, чтобы вы стали революционерами, способными служить собственному народу. Китайцы так поступают вследствие своего удивительного пролетарского духа интернационализма. В общем-то, вы не имеете права ничего требовать. Только просить о необходимом, неизменно сердечно и скромно. Если вы увидите, что что-то идет не так (и будете полностью в этом уверены – не иначе), и сможете предложить решение, ваш долг – сделать соответствующие замечания, поскольку такая критика представляет собой помощь китайскому народу. Нужно иметь в виду: естественным образом все еще существуют недочеты, несовершенства и ошибки, но самое главное, самое важное – это правильная по своей сути марксистско-ленинская политика.

Каждое утро после завтрака рабочие собирались в пустом зале перед огромным портретом председателя Мао, украшенным флагами и гирляндами искусственных цветов. И вслух просили у него, чтобы вел по верному пути производства, чтобы позволял выполнять намеченный план, чтобы берег от травм на рабочем месте. В конце дня, после ужина, сцена повторялась с теми же действующими лицами и завершалась, как и утренняя, боевым кличем: «Да здравствует председатель Мао!» Однажды во время обеденного перерыва Серхио переговорил об этом с Марианеллой: не находит ли она странными, даже неловкими эти ритуалы, не слишком ли они напоминают католическую мессу? Оказалось, Марианелла уже успела обсудить это со своим наставником.

– Да ну? – удивился Серхио. – И не нажила неприятностей?

Совсем наоборот. В наставники Марианелле достался пожилой бригадир, и он вел себя так, будто старался подопечную от чего-то защитить. Сначала ее отправили в цех, где собирали уже готовые часы: несколько дней кряду она заворачивала винтик, всегда один и тот же, всегда одним и тем же инструментом, пока ей все это не опротивело – и винтик, и инструмент, и часы. Так она и сказала: ей надоело. Наставник, вместо того чтобы упрекнуть, немедленно перевел ее в цех, где отливали корпуса для часов. Станки там стояли медленные, много внимания не требовали, и Марианелла воспользовалась свободным временем (и собственной непринужденностью), чтобы получше с наставником познакомиться. Поэтому, осознав, что наизусть твердит цитаты Мао перед портретом, она просто сказала ему:

– Это все равно что Святое Сердце Иисусово.

– Что-что, товарищ Лили?

– Я говорю, в моей стране так обращаются к богу. И мне это никогда не нравилось.

Вместо ответа наставник привел ее к себе в гости, в две крошечные комнатки в сером бетонном здании. Его жена, чье морщинистое лицо напомнило Марианелле о бабуле из коммуны, молча готовила, пока он показывал стены их квартирки. Все они сплошь были увешаны портретами председателя Мао или заключенными в рамочки фразами, похожими на маленькие почтительные дацзыбао.

– Если стенки провалятся от тяжести – пусть валятся, – сказал наставник. – Мао дал мне все. Благодаря ему у меня есть работа и еда на столе. Моих родителей убили на войне японцы. Это было меньше двадцати лет назад, а как будто в другой жизни. А я, напротив, знаю, что не погибну ни на какой войне, потому что Китай теперь силен. Но если потребуется умереть за народ, я охотно умру. Если Мао попросит меня умереть за родину, я не стану колебаться. Разница тут простая, барышня: у вас, в вашей стране, Бог мертвый. А наш Бог – живой. Так почему бы нам с ним не разговаривать?

Марианелла подумала, что он во всем прав.

Серхио тем временем начал подмечать, что товарищ Ван не так трепетно относится к этим собраниям и не так страстно произносит лозунги. Через несколько недель утренняя финальная фраза изменилась: «Многая, многая лета председателю Мао!» – кричали теперь рабочие, но низкого голоса товарища Вана было не разобрать. Серхио воспользовался перекуром и задал наставнику прямой вопрос. Тот (он уже попросил Серхио называть его Лао Ваном – получалось что-то вроде доверительного обращения «старый Ван») знаками показал, что про это лучше поговорить позже. За пределами мастерской, убедившись, что их никто не слышит, он признался, что его беспокоит творящееся вокруг Председателя: портреты его висели во всех мастерских, во всех столовых и во всех спальнях; все рабочие носили его фотографию в кармане, а если не фотографию, так значок с его изображением; страницы «Маленькой красной книжицы», которую рабочие принимались листать, как только выдавалась свободная минутка, тоже неизменно закладывались фотографией Мао. Лао Ван подытожил одной фразой:

– Из него делают Будду.

Серхио приходилось видеть, как хунвейбины ночуют на улице и терпят холод в надежде углядеть Мао на балконе над площадью Тяньаньмэнь. Как они миллионами стекаются со всего Китая, чтобы быть поближе к лидеру, пусть в пяти кварталах и пусть единственной формой контакта с ним оставались гимны, которые они пели ему часами. В этих излишествах было нечто болезненное. Сам председатель Мао подвергал жесткой критике культ личности Сталина, заразивший советский социализм на много лет, и указывал, какой вред подобный культ может принести пролетарской революции. Серхио утренние и вечерние ритуалы совершенно не нравились, но он предпочитал об этом помалкивать. К ноябрю финальный лозунг снова сменился: «Да будет жизнь председателя Мао бесконечной и безграничной!» – хором говорили или выкрикивали рабочие, влюбленно глядя на яркий портрет. Как-то раз Лао Ван сказал Серхио: «Императора примерно так же приветствовали». В его голосе чувствовалась искренняя печаль, и Серхио хорошо это понимал. Он тоже замечал, что многое в Революции не идеально, и культ Мао был не единственным симптомом.

Он часто разговаривал с рабочими. На перекурах, на обеде, по пути пешком из мастерской в мастерскую или из общежития в цех ему словно невпопад, но всегда очень тихо рассказывали о многом. Теперь Серхио понимал, почему Ассоциации было так трудно найти им с Марианеллой работу: фабрика будильников оказалась едва ли не единственной, не закрывшейся в трудные времена. Рабочие говорили о забастовках по всей стране, о постоянном саботаже со стороны самих пролетариев, о такой острой нехватке сырья, что порой даже не было угля топить бараки, хотя стоял десятиградусный мороз. При этом речи их совершенно не походили на жалобы: они как будто описывали стихийное бедствие. Что тут поделаешь? Да, товарищ Ли Чжи Цян, страна страдает, страдает от голода в Хэйлунцзяне, страдает от произвола в Даосяне, где хунвейбины, наши товарищи, убили многих соотечественников, целые тысячи. В любом случае они просят товарища Ли Чжи Цяна не повторять то, что они ему рассказали. Пожалуйста, товарищ, никому не передавайте наших слов!

Один товарищ, говорили они, неосторожно высказался о забастовках: его заклеймили капиталистом и в наказание – как и всех подозреваемых в капиталистических симпатиях – заставили в одиночку отмывать все фабричные уборные.

Товарищ Ли Чжи Цян пообещал не проболтаться.

Серхио разом позабыл все эти разговоры, когда вернулся с сестрой в отель «Дружба» и обнаружил, что Ассоциация оставила им сообщение: родители хотят с ними поговорить, им нужно позвонить в Колумбию. Он попросил отельную телефонистку назначить звонок на субботу, на десять утра, и на следующий день в номере зазвонил телефон. Это был отец. «Как вы? – спросил он. – Как жизнь?» Фаусто сказал, что переговорил с Лус Эленой, и вдвоем они пришли к заключению, что Серхио с Марианеллой пора возвращаться в Колумбию. «Разумеется, когда вы со всем закончите. Но нам кажется, вы можете возвращаться. Ты согласен?» Серхио на миг застыл, вслушиваясь в помехи на линии. Когда вы со всем закончите. Звучало загадочно. Серхио решил, что будет неблагоразумно рассказывать отцу про их с Марианеллой задумку: пройти военную подготовку в Народно-освободительной армии. Такая удача выпадала очень и очень немногим, и участие иностранцев держалось в строжайшем секрете, ведь всякий китаец пришел бы в возмущение, узнав, что место, которое могло бы принадлежать ему, отдали кому-то с Запада.

– Да, – помолчав, сказал Серхио, – если мы не вернемся, революцию сделают без нас.

– Ну вот и славно, – сказал Фаусто. – Начинайте готовиться к отъезду. Придется кое-чем заняться. Возьми-ка карандаш и бумагу.

И отец дал ему ряд указаний. У Серхио с Марианеллой не было паспортов: четыре года назад они приехали в Китай еще детьми, вписанными в документы родителей. Теперь им требовались личные паспорта, а для этого следовало обратиться в колумбийское консульство. Китай недавно возобновил дипломатические отношения с Францией, и раз в неделю из Пекина в Париж летал рейс «Эр Франс». Фаусто пошлет им по почте свидетельства о рождении и родительские паспорта, а Серхио поедет в Париж и получит в консульстве уже новые, собственные, на себя и Марианеллу. Ассоциация, сказал Фаусто, берет на себя покупку билета и бронирование отеля, а также «командировочные». У Серхио не нашлось в чем лететь (он сильно вытянулся за четыре года, и вся одежда у него теперь была китайская), и Марианелла попросила Карла одолжить брату пару брюк. Карл пришел в отель «Дружба» с джинсами, которые привез из Канады. На этикетке было написано: Levi’s. Серхио показалось любопытным, что предмет одежды пролетарского происхождения производит такой фурор среди западных буржуа. «С Рождеством! – сказал Карл. – Правда, на месяц раньше».

Наступавшее Рождество они встретили уже в разных странах.

Осенним утром Дэвид Крук шел по территории института в кабинет администрации забрать почту. На земле валялись камни, поскольку трения между разными группировками в последнее время обострились, и один отряд хунвейбинов охранял окрестности аудитории, в которой помещался их штаб. Неожиданно Дэвида окружили студенты в касках, похожих на военные, и агрессивно потребовали сдать фотоаппарат. «Фотоаппарат? У меня нет с собой фотоаппарата», – ответил он. «Ложь, – сказали ему. – Вы шпион. Иностранный шпион». Провели в класс на втором этаже, забрали портфель, велели вынуть все из карманов. «Вы не имеете права меня задерживать», – сказал Дэвид. Уже под вечер, когда стемнело, его под конвоем вывели из класса, силой усадили на заднее сидение автомобиля, слишком маленького для человека такого роста и даже для двух охранников, севших по бокам. Через полчаса они подъехали к штабу Пекинского военного округа. К тому времени Дэвид понял, что с ним не шутки шутят.

Через два часа молодой офицер заявил ему, что ночь он проведет под стражей: в его портфеле обнаружили подозрительные материалы. Дэвид вспомнил, что лежало в портфеле: последние указания Мао, еще не передававшиеся по радио, но уже раздобытые Батальоном Красного Знамени. Может, они показались подозрительными? Да, официальные документы, да, в руках иностранца: такое вполне способно пробудить подозрения. Дэвид снова попробовал протестовать и снова тщетно. Охранник проводил его в камеру, где едва помещались нары. Там он провел ночь, и следующий день, и следующую ночь. Когда он попытался выглянуть в зарешеченное окошко, охранник рыкнул на него: Дэвид понял, что должен смотреть только внутрь, чтобы глубже осознавать свою вину. На третий день зеленый вездеход отвез его в другую тюрьму на противоположном конце города, а две недели спустя, посреди ночи, его опять посадили в машину, и он пересек Пекин в обратном направлении. Там его ждала душераздирающе маленькая, темная и сырая камера, украшенная плакатом, призывающим к подавлению контрреволюционных элементов. На следующее утро он попросил выпустить его в уборную, охранник перевел его через бетонный дворик, и Дэвид увидел, что находится внутри комплекса кирпичных зданий, которые явно не всегда предназначались для лишения свободы. Вдалеке виднелась красная звезда над Военным музеем; по ночам ее подсвечивали, и Дэвид приобрел привычку искать ее взглядом всякий раз, как его выводили в уборную, каждый вечер каждой недели каждого месяца, чтобы не забывать, что снаружи существует мир.

XIII

В середине декабря Серхио прилетел в Париж. Товарищ Чоу сказал, что чиновник нового китайского посольства будет встречать его в аэропорту Орли. Все это попахивало подпольем: в паспорте отца, в который он был вписан, стояла огромная печать, запрещавшая поездки в коммунистические страны, включая КНР; другими словами, в колумбийском консульстве Серхио предстояло скрывать, откуда именно он попал в Париж. Но долго пробыть подпольщиком ему не удалось: офицер на контроле при виде паспорта Фаусто немедленно отвел Серхио на допрос, и тот не стал скрывать, что прилетел из Пекина, что своего паспорта у него нет и что он собирается получить таковой в консульстве Колумбии в Париже. Три часа его продержали в комнатке без окон и все это время пытались понять, почему Серхио отказывается звонить в свое собственное консульство. «Mais pourquoi pas? – кричал жандарм. – Mais dîtes-moi, Monsieur! Pourquoi pas?»[22] А Серхио не мог объяснить, что главное указание отца состояло в том, чтобы ни под каким видом не рассказывать колумбийцам, что он приехал из Китая. К тому времени, как его наконец выпустили, чиновника уже не было, и Серхио пришлось взять такси до китайского посольства. Там его дожидались два товарища, они накормили его ужином и отвезли в отель. Серхио оставил чемодан в тесном номере и сразу же вышел на улицу, потому что там его ждал знакомый.

Его звали Хорхе Лейва. Ему было тридцать восемь, но из-за залысин он казался старше. В Париже он изучал юриспруденцию, но когда настало время вернуться в Колумбию и открыть практику, решил остаться в городе, где некогда были написаны его любимые стихи, и самому писать стихи. На жизнь он зарабатывал по-всякому: торговал овощами на рынке Ле-Аль, пел танго в баре «Веракрус», а теперь служил во «Фнаке» на Севастопольском бульваре. С Серхио его связывал тот факт, что он тоже успел пожить в Пекине. Оттуда он привез политические убеждения; его старший брат был не только уважаемым в Париже кардиологом, но и негласно выполнял поручения на посту секретаря Движения рабочих, студентов и крестьян (MOEC[23]), ратовавшего за вооруженный путь к революции в Латинской Америке. По политическим причинам чемодан Серхио весил целую тонну: пекинские товарищи послали Хорхе Лейве и его брату несколько десятков экземпляров «Маленькой красной книжицы». Серхио встретился с Лейвой во «Фнаке» и дошел с ним до его мансарды на улице де Лилль, думая (и эта мысль не покидала его следующие несколько лет), как ему повезло жить в эпоху, когда люди во всем мире разными средствами добивались одной цели – революции.

Там Серхио и заночевал, в мансарде с низкими потолками, где-то между набережной Сены и бульваром Сен-Жермен. Поэт Лейва мог предложить метра два из своей площади, но Серхио сразу же согласился: лучше сэкономить на отеле и поберечь суточные. На следующее утро, очень рано, он отправился в колумбийское консульство. От волнения поднялся ни свет ни заря, а по дороге стал нервничать еще сильнее. Когда он переходил реку, резкий порыв ветра обжег ему лицо. Серхио думал о предстоящих действиях и о том, что от них зависело. Сейчас он попросит консула выдать ему паспорт, чтобы вернуться в Колумбию к отцу, работающему на Коммунистическую партию; сам он несколько лет провел в запретной стране, которую его собственная страна считает вражеской. В таком состоянии он дошел до места. Секретарь взяла у него документы и попросила подождать. Серхио начал жалеть, что пришел: а если паспорт не дадут? Или заберут и тот, что есть, в наказание за посещение запрещенных стран? А если Марианелла останется одна в Китае вообще без колумбийских документов? А если консул в курсе деятельности Фаусто Кабреры, известного актера, который часто мелькал в газетах и никогда не скрывал своих левых симпатий?

И тут к нему вышла консул. Цепочка толстых очков обвивала черепашью шею. Она приветливо улыбнулась Серхио и пригласила в свой кабинет. Там ему налили кофе, а консул просмотрела его документы и задала один-единственный вопрос, обращаясь на «ты», словно к сыну подруги: «Что же ты делал в Китае?» Серхио встал, собираясь объясниться (неизвестно почему ему вдруг показалось, что лучше делать это стоя), но тут кровь отлила от головы, вокруг все почернело, а когда снова посветлело, он увидел шесть рук, обмахивавших его газетами и платками. Кто-то заметил, что это, наверное, от голода; кто-то – что нужно дать пару франков бедному мальчику.

Серхио вышел, обласканный сочувствием консула, с парой лишних банкнот в кармане и обнадеживающим ответом. Да, ему могут выдать паспорт, но свидетельства о рождении недостаточно, необходимо еще нотариально заверенное согласие отца. Он позвонил в Колумбию из первой попавшейся телефонной будки (попутно восхитившись тем, как это здесь легко, в отличие от пекинских мучений), объяснил отцу, что от него требуется, и дал адрес поэта Лейвы. Сходил в отель, забрал вещи, перенес в мансарду и стал ждать.

– Мне придется задержаться, – сказал он Лейве.

– Отлично! – ответил тот. – Здесь много чего интересного творится.

Первые дни он гулял по набережным Сены, листал дешевые книги у букинистов и мок под непрекращающимся моросящим дождем. Сначала он не мог понять, почему парижане на него пялятся, но потом сообразил, что они удивляются его «ливайсам» – как будто на Левый берег заглянул ковбой. Время от времени он заходил в Лувр или в Оранжери, смотрел итальянскую живопись или импрессионистов и грелся. Садился на последних скамьях церквей, под витражами, и читал, и так в Сен-Жюльен-ле-Повр или Сен-Жермен-де-Пре за рассуждениями Симоны де Бовуар о Китае или рассуждениями Ролана Барта обо всем на свете у него уходили целые часы. Книга Барта называлась «Мифологии». Он проглотил ее за четыре часа одним холодным утром и так восторженно рассказывал о своих впечатлениях, что Лейва сказал: «Так забирай в подарок и не морочь мне голову». Денег, свалившихся на него в колумбийском консульстве, хватило на несколько походов в кино, и в кинотеатре на улице Расин он посмотрел «Дневную красавицу» некоего Луиса Бунюэля. Потом он открыл для себя Синематеку, где показывали неновые фильмы, про которые он много слышал. Кроме того, это оказался самый дешевый из всех способов времяпрепровождения. Он вспомнил слова Лейвы – тот был совершенно прав: в Париже действительно творилось много интересно, особенно у Серхио в голове.

Здесь, на улицах, в кинозалах, на книжных развалах у Сены, он открыл мир, слухи о котором едва долетали в страну Культурной революции. По утрам, когда поэт Лейва уходил на работу во «Фнак», он прогуливался по бульвару Сен-Жермен или вдоль Сены, в зависимости от стоявшего холода, выпивал где-нибудь кофе и отправлялся прямиком в Трокадеро. Вскоре колонны дворца Шайо стали ему такими же родными, как потолки мансарды. Там он посмотрел несколько фильмов Хичкока (в том числе «Окно во двор»), несколько фильмов Куросавы («Расёмон», «Красную бороду», «Семь самураев»), посмотрел «Новые времена» и «Великого диктатора», посмотрел «Гражданина Кейна», и «Касабланку», и «Джонни-гитару». Выходил из Синематеки на эспланаду только под вечер, когда Эйфелеву башню уже окутывала темнота, и пешком шел домой. Эти сорок пять минут одиночества позволяли ему переварить увиденное: он был словно наэлектризован, полон некоего умственного возбуждения, лихорадочно смотрел перед собой и не желал раньше времени расставаться с этими эмоциями и лучистыми образами, так ясно оседавшими на сетчатке, как будто Серхио сам проектировал их на небо или на реку.

Рождество он встретил в компании Лейвы, его старшего брата и длинноволосых мужчин и женщин, которые желали знать абсолютно все про Китай, про Мао и про Культурную революцию: так ли счастлив пролетариат, как рассказывают? Так ли героичен? «Это все правда? – спрашивали они. – Они правда рвут с феодальным прошлым, с тысячелетней историей? Это правда возможно?» Серхио вспомнил, как людей публично унижали, как на их склоненных головах торчали метровые колпаки, означавшие, что носитель виновен в симпатиях к капитализму, как на шеях висели плакаты с крупными иероглифами – «деспот», «помещик», «вражеский приспешник», «контрреволюционный элемент», – вспомнил храмы и музеи, разоренные бешеными толпами, и слухи о расстрелах в деревнях, доходившие до очень немногих. Вспомнил все это и по каким-то таинственным причинам почувствовал, что не может об этом рассказать, что его не поймут, если он такое расскажет.

– Да, – ответил он. – Это правда возможно.

После Нового года те же люди пришли в мансарду к Лейве на политическое собрание. Что-то изменилось. Никто уже не спрашивал с таким ненасытным любопытством про Китай и маоистскую действительность, все, казалось, старались держаться осмотрительнее, а может, просто выпили меньше. Говорили про Роб-Грийе, чьи романы производили фурор, и кто-то вспомнил, что в «Далеко от Вьетнама» Годар признается, что никогда особенно не любил Роб-Грийе. Все засмеялись и посмотрели на молчаливого француза, который наблюдал за остальными, сидя на подушке у стены в позе лотоса. Француз улыбнулся и сказал: «Ну и негодяй же этот Годар». Это был Луи Маль. Серхио собрал всю смелость и признался ему, что смотрел «Лифт на эшафот» в пекинском «Альянс франсез». Но не отважился сказать, что видел этот фильм не меньше шести раз и он сыграл важную роль в его абсурдном, но весьма серьезном решении: стать когда-нибудь, в далеком будущем, кинорежиссером.

Странным образом Париж становился ближе Серхио, потому что все вокруг говорили о Вьетнаме так, будто война затрагивала их лично. Из всех фильмов, что он успел посмотреть, пока считал дни до прихода конверта из Колумбии, на него самое большое впечатление произвел «Далеко от Вьетнама», на который он немедленно отправился после услышанного на собрании. Это был документальный фильм, его сняли пять режиссеров «новой волны» – Годар, Аньес Варда, Ален Рене, Клод Лелуш и Крис Маркер, а также Уильям Кляйн, фотограф из мира моды, решивший стать режиссером, и голландец Йорис Ивенс, ветеран кинодокументалистики и герой международного левого движения. Серхио посмотрел его и был так поражен, что вскоре вернулся, чтобы пережить то же возмущение и то же изумление: он не подозревал, что так тоже можно делать кино, что оно способно дарить нам такие чудеса. Годар там повторял вслед за Че Геварой, что в Америке должно случиться «два, три, множество Вьетнамов»; там показывали Фиделя Кастро: он сидел посреди леса в форме цвета хаки с красно-черным ромбом на погонах и говорил, что вооруженная борьба – единственный путь для кубинского народа и, по его мнению, у большинства латиноамериканских стран тоже нет иного выхода. Вьетнам доказал, говорил Фидель Кастро, что никакая военная машина, даже самая могущественная, не может подавить партизанское движение, поддерживаемое народом. Армия США проиграла героическому вьетнамскому народу, говорил Кастро. Сегодня в этом нет сомнений. И тем самым Вьетнам оказал миру огромную услугу.

Серхио вышел в ночь, думая о последних словах в фильме, очень точных: он выходит в мир без войны, далеко от Вьетнама, где легко забыть, что такая реальность существует. Эти краткие слова, их меланхолия, их кажущееся смирение, их упрек обществу, чуждому солидарности, стали для Серхио самым красноречивым протестом, что он видел в жизни, включая марши, в которых сам участвовал учеником школы Чунвэнь. И, по всей видимости, самым эффективным, если оценивать эффективность протеста по уровню вызываемого насилия. Придя на фильм во второй раз, Серхио почувствовал что-то странное, когда сел. Он осмотрелся и увидел, что все кресла вокруг искромсаны ножами. Позже он узнал, что это дело рук «Запада», ультраправой молодежной группировки, которая ввязывалась в стычки с манифестантами по всему Парижу, а также практиковала «хэппенинги» подобного рода: проникнуть в кинотеатр, где показывали «Далеко от Вьетнама», и изрезать обивку кресел.

Это не помешало Серхио насладиться фильмом, и, очевидно, он был не одинок в своих симпатиях: улицы Латинского квартала тем холодным январем полнились протестующими против войны, которые, казалось, только что вышли из кинотеатра. Их возмущенное скандирование разносилось по всему городу. Большинство из них были студенты, чаще всего из Сорбонны, так что Серхио не удивился, когда вместе с Лейвой увидел в толпе манифестантов у «Мютюалите»[24] множество знакомых лиц. Это были те самые французские друзья, что расспрашивали его про Культурную революцию. Они размахивали плакатами, которые Серхио не мог разобрать. Все это казалось ему знакомым. Он видел подобные картины в Пекине: гневные молодые люди протестуют против старых властей. Он задался вопросом, может ли в Париже свершиться что-то похожее на Культурную революцию. Несколько месяцев спустя, когда до него дошли первые новости о майских событиях, он испытал смутную гордость оттого, что предугадал будущее благодаря своему китайскому опыту.

Вскоре поэт Лейва позвал его еще на одну манифестацию. Она ничем не отличалась от первой: в том же месте те же студенты выкрикивали те же лозунги, и те же полицейские, не мигая, смотрели на них из-за щитов. Только что прошел дождь, было пасмурно, и на мостовой блестели лужи, похожие на ртуть, пока на них не наступал чей-нибудь сапог. Манифестанты держали картонные или сделанные из простыней плакаты: Paix au Vietnam heroïque, Johnson assassin[25]. Полиция, сгруппированная у аптеки «Мобер», словно дожидалась, что противники начнут первыми. И они начали: один камень ударился о щит, потом второй, и вскоре грохот битвы оглушил Серхио. Полиция пошла в атаку, толпа взметнулась, как кнут, и человек, стоявший рядом с Серхио, упал – возможно, раненный своими же. Серхио и поэту Лейве повезло, что они пришли поздно: ранили в основном людей в центре толпы. Они бросились наутек, прикрывая головы, и в суматохе потеряли друг друга. Встретились в мансарде на улице де Лилль. У Лейвы, заметил Серхио, блестели глаза.

Примерно в те же дни, когда из Колумбии наконец пришли документы со множеством печатей, заверений и даже подписью министра иностранных дел, Лейва показал Серхио новое стихотворение:

Великий военачальник Сунь-цзы

повел в бой малодушных

Грозно разила его сабля

Однажды

он столкнул в битве наложниц князя,

и те воевали, пока не изнемогли

Велика была его доблесть

Когда его пронзило толстое копье

он приподнялся и сказал:

«Пусть во мне пустит корни»

И вот

из его нутра родилось дерево

и воин теперь

дает тень путнику.

– Не знаю, как назвать, – сказал он. – Но начало вроде неплохое, как тебе кажется?

Серхио вернулся в Пекин в середине февраля. Он не мог поверить, что все получилось, но в кармане пальто у него действительно лежал паспорт, и, что еще удивительней, консул выдала ему и паспорт Марианеллы. С собой Серхио вез два литра кока-колы – хотел поделиться с сестрой тем, что было не достать даже в магазине «Дружба» (кока-кола считалась вражеским напитком). Прилетев, он отправился не прямиком на фабрику будильников, где бутылочки произвели бы фурор, а в отель «Дружба», намереваясь положить их в холодильник в номере. По дороге думал о Марианелле, которая плохо перенесла арест Дэвида Крука: как-то она сейчас? Наверняка ей было нелегко вместе с Карлом пережить всю эту историю с непонятными обвинениями. Тем удивительнее оказалось, что все стены его номера увешаны нарисованными ею плакатами: «Да здравствует военный курс Коммунистической партии!», «Да здравствует революция в Латинской Америке!»

Серхио прилег вздремнуть перед тем, как зайти за сестрой на фабрику. В последние месяцы он столько времени проводил лежа, что решил использовать потолок, как другие люди используют стены: повесил туда карту Колумбии, карту Китая и карту мира, чтобы в минуты досуга постигать географию и отмечать цветными кнопками места, где он бывал, пусть даже проездом. Он нашел взглядом Пекин, потом Боготу и попытался провести невидимую линию маршрута, который им предстояло проделать для встречи с родителями – не через восток, что на карте выглядело логичнее, а через Москву и Европу. Но теперь плакаты, нарисованные Марианеллой, отвлекали внимание, и спустя пару дней Серхио вспомнил их, когда узнал, каким нелестным прозвищем приятели по отелю «Дружба» наградили сестру в его отсутствие: Монашка революции.

Из дневника Марианеллы:

11 января 1968 года

Сегодня мне сказали, что «Жэньминь жибао» хочет переговорить со мной насчет участия в съемках фильма с другими иностранцами. Я чувствую, что не должна соглашаться, ведь мой отец в Колумбии занимается подпольной работой, а моя задача в Китае – постигать учение Мао Цзэдуна, чтобы по возвращении разделить труд отца и его товарищей; в Китае я должна изучать великий китайский народ, оставаться верной учению Мао Цзэдуна и донести учение Мао Цзэдуна до Колумбии. Отец сейчас в очень опасном положении, меня с братом разыскивают американцы, поэтому я не должна участвовать в съемках. Возможно, его снимают ради пропаганды, но я, мне кажется, еще не достаточно изучила труды председателя Мао. Думаю, у меня такие хорошие отношения с рабочими как раз благодаря тому, чему я выучилась у председателя Мао, но этого недостаточно. Весь прогресс, которого я достигла, – результат помощи со стороны товарищей. Я должна быть честной и не слишком гордиться этим маленьким прогрессом. Я всегда буду смиренно учиться у масс, всегда буду их маленькой ученицей и буду стараться прийти к большему прогрессу!

28 января 1968 года

Сегодня свободный день, все ушли на праздник весны, но я осталась и проведу выходные на фабрике. Думаю, лучшее, что я могу сделать, – чем-то услужить людям. Я вижу, что в уборных грязно, так что я решила убрать их после обеда. Товарищи смеются надо мной и говорят, что я, должно быть, «капиталистка». Но я не думаю, что это работа только для капиталистов, мы должны служить людям, заботиться о людях, поэтому такие работы тоже важны. Я сказала товарищам, что они ошибаются. Разве не все, что мы делаем, должно приносить людям пользу? В будущем мы должны уделять этому больше внимания. Больше маленьких дел, повседневной работы и меньше цветистых фраз.

Эти выходные я проведу здесь, в Китае, все равно – где именно, тут повсюду мой дом. Я живу в большом социалистическом обществе, в большой революционной семье, в эпоху великого председателя Мао! Какое счастье! В будущем я высоко буду нести красное знамя учения Мао Цзэдуна, служить людям сердцем и душой, добиваться все больших успехов.

14 февраля 1968 года

Я только что вернулась от моего друга Карла. Мне очень грустно, что он в таком состоянии. Я спрашиваю себя: это он изменился или я? Думая об этом, я пришла домой и спросила совета у товарища Мао. Скорее всего, изменилась я. Я бесконечно благодарна моим товарищам, рабочим с фабрики. Благодарна, что они помогли мне сменить идеологию на пролетарскую, благодаря которой я всегда смогу служить нашей партии и народу моей страны. С величайшим почтением я благодарю китайский народ, который принял меня в боевые товарищи в нашей общей борьбе за коммунизм.

О великий председатель Мао! Твоя идеология пролила яркий свет мне в сердце! О любимый председатель Мао! Ты воистину самое красное из всех красных солнц моего сердца!!! Я готова всегда слушаться твоих слов! Чтобы принести твою великую идеологию в Колумбию. Чтобы распространять ее, ведь лучше ее нет, и наш колумбийский народ никогда от нее не отпадет!!! Председатель Мао, я люблю тебя! Я могу обойтись без матери и отца, но не могу обойтись без твоей великой идеологии!

16 февраля 1968 года

Вчера вечером мой брат вернулся в Пекин, и я так рада была его видеть… Он привез письма от мамы и папы. Слезы радости текли по моему лицу, когда я читала их. Особенно письмо от мамы. Мама – из буржуазии, но она не захотела, чтобы мы шли по ее стопам, поэтому родители оставили нас в Китае, чтобы мы лучше узнали учение Мао Цзэдуна, прониклись пролетарской идеологией и могли служить пролетариату в нашей стране. Она хотела, чтобы мы совершали революцию, но сама на это не решилась. Она верит в социализм, верит, что Колумбия сможет однажды стать такой же великой, как Китай, но всегда говорила, что не хочет идти по этому трудному, извилистому пути. Но в письме, которое привез мой брат, она пишет:

«Единственная помощь, которую я могу тебе предложить, – это известие о том, что я решила последовать за тобой и твоим братом по трудному, извилистому пути, по которому раньше идти не хотела. Теперь я вижу, что нам нужна вооруженная борьба! Теперь я решительно настроена и счастлива! Я верю в себя и буду сражаться до конца! Мне трудно это говорить, но я думаю, ты меня поймешь. Я приняла решение, но мне все еще нужна помощь, нужна любовь и забота. Я все еще должна бороться против собственного эгоизма и исправлять свои недостатки. Непрестанно бороться против самолюбия, чтобы служить пролетариату. Все вы можете помочь: критикуйте меня, пожалуйста! Это будет лучшая помощь. Мы получили книги с цитатами председателя Мао, которые ты отправила. Ты даже не представляешь себе, как кстати они пришлись! Мы с твоим отцом ежедневно их изучаем. Кое-что я не понимаю, но он терпеливо мне разъясняет. Мы понемногу продвигаемся вперед. Я прекрасно понимаю, что путь будет длинный и трудный, но иду вперед и не оглядываюсь. Чем дальше иду, чем сильнее становлюсь. Я чувствую, что мои силы никогда не иссякнут!»

Узнав о мамином решении, я тоже почувствовала себя сильной и счастливой! Мы семья революционеров, все четверо – маленькие винтики революции. Мое сердце разрывается от радости.

В начале апреля, вскоре после шестнадцатого дня рождения Марианеллы, они упаковали, согласно полученным указаниям, только самое необходимое и приготовились вылететь в Нанкин. Но до отъезда еще успели узнать, что Дэвида Крука после шести месяцев заключения снова куда-то перевели, и положение его ни на йоту не улучшилось. Все еще было непонятно, что именно ему вменяют, и в письмах он рассказывал, что его даже допрашивать перестали. Изабель послала ему двуязычное издание «Маленькой красной книжицы» и небольшой приемник, чтобы не забывал китайское произношение, но она оставалась единственным его корреспондентом: за все это время Дэвид не получил ни весточки от товарищей, которые, по идее, должны были заниматься его делом.

В письмах он хорохорился, но чувствовалось, что он безутешен. Писал, что думает о детях и волнуется об их безопасности, думает об Изабель и боится, что ее тоже арестуют. Рассказывал, что мог – всегда по-китайски, потому что английский вызвал бы сомнения, – а Карл передавал Марианелле со слезами на глазах. Так Марианелла узнала, что допросы начались заново, а Дэвид защищался, как мог, и был уверен (хотя никто этого так и не сказал), что его подозревают в шпионаже в пользу Англии. Каждый допрос – их вел ветеран войны в Корее, к которому Дэвид проникся большим уважением, – заканчивался одной и той же фразой: «Крук, сегодня вы были крайне нечестны. Возвращайтесь в камеру, подумайте о том, что вы сказали, и в следующий раз скажите правду». Следователь расспрашивал о жизни, о семье, о работе, об убеждениях. И в письмах Дэвид повторял жене и детям – и цензорам: «Но я ведь говорю правду. Исключительно правду».

– И вот как ему переубедить их? – сказал Карл.

В эту минуту Марианеллу внезапно осенило: Карл – слабак. Он любила его, очень любила, но предстала перед прискорбным фактом: ее возлюбленный вовсе не так сильно привержен делу революции, как она сама, и не обладает глубинным пониманием миссии. Иначе он знал бы, что партия не ошибается: если Дэвид в тюрьме, значит, на то есть причины. Она ничего не сказала ему, но поняла, что Карл просит от нее больше, чем она может дать. В долгих беседах о судьбе Дэвида Карл искал у Марианеллы поддержки, плакался ей, жаловался, как несправедливо обошлась с его отцом Культурная революция, а Марианелла могла думать только о том, что ее время в Китае подходит к концу.

У Коммунистической партии был Центральный комитет, у Центрального комитета был Военный комиссариат, у Военного комиссариата был отдел Латинской Америки, и в отделе Латинской Америки был подотдел, имевший связи с Коммунистической партией Колумбии. Имена Серхио и Марианеллы долго перемещались по этой невнятной, заковыристой цепочке, и наконец юные Кабрера вместе с еще ста пятьюдесятью курсантами оказались в тренировочном лагере, площадью превосходившем иные страны. Им несказанно повезло. Сотни латиноамериканцев, проходивших подготовку в других местах – например, в Албании, – все бы отдали, лишь бы попасть в Китай. Но процесс отбора был долгим и сложным, и Серхио с Марианеллой не очень понимали, какими критериями руководствуется начальство.

Каждому выделили по спальне на втором этаже дома у обочины шоссе, а к ним – по маленькой учебной комнате; на первом этаже располагались казармы, где жили профессиональные солдаты, по десять на каждого курсанта. Со временем эти двадцатилетние парни составили настоящий отряд товарищей, ради которых Серхио готов был рисковать чем угодно, пусть и в искусственных условиях тренировочного лагеря. Во всех комнатах стояло по оружейному шкафу с восемью разновидностями огнестрельного оружия: маузеры, полуавтоматические винтовки M1 Garand, автоматические FAL. По окончании курса, как узнали юные Кабрера, они должны были научиться разбирать и собирать все восемь разновидностей с завязанными глазами.

В течение двух недель они вставали, одевались в военную форму КНР, садились за парты в классе, и инструктор у доски снабжал их теоретическими знаниями. Постепенно теория становилась все сложнее, а преподаватели стратегии – все требовательнее. Это было техническое обучение: о политике заговаривали редко и только чтобы вспомнить кампании председателя Мао или что он написал о ведении войны, а доктриной, так хорошо знакомой Серхио по школе, даже не пахло. Доска полнилась картами, где войска решали, куда двинуться дальше, и где одним цветным точечкам полагалось окружить другие. Странно было думать, что для некоторых из присутствующих эти геометрические фигуры представляют реальность, определяемую смертью. Серхио слышал, что кое-кто из курсантов говорит на испанском – с чилийским, аргентинским, мексиканским акцентом, – но никогда не пытался вступить с ними в контакт. С сестрой и инструкторами он говорил по-китайски. Ему нравилась эта секретность.

После обеда начинались физические тренировки. Серхио и Марианелла ежедневно проводили два часа на полигоне, знакомились со всеми винтовками из своих оружейных шкафов, а также осколочными гранатами, минометами, базуками и даже пулеметами 50-го калибра, способными выпускать по двести пятьдесят пуль в минуту. Китайцы знали, как вьетнамцы ведут партизанскую войну, и курс включал ее начала: как устраивать западни из веток и листьев, как использовать реки для засады, как, находясь в лесу, одним только ножом изготовить штык. Серхио научился камуфлироваться, бегать по катящимся бревнам, переходить вброд полноводные реки, не замачивая оружия и не теряя равновесия; научился так съеживаться, чтобы враг лишался мишени в твоем лице, понимать, сколько перед тобой противников, исключительно по звукам, определять в бою, без всяких погон, самого старшего по званию, потому что стратегически он куда более ценен, чем солдат. Научился сушить древесную стружку и мешать ее с нитратом аммония для изготовления не менее сильных, чем динамит, взрывчатых веществ, научился захватывать танки, управлять ими и стрелять из их орудий, уничтожать то вооружение, которое нельзя унести с собой, или просто ненужное, чтобы оно не попало в лапы врага. А главное, выучил, что трусость – это стратегическая ошибка: тот, кто боится, не стреляет, и значит, позволяет в себя целиться. Другими словами, стреляя, ты мешаешь врагам в тебя попасть. Такое мышление очень важно: многие погибли в бою, не познав его.

Потом начались учения, без предупреждения. Однажды, в девять вечера, Серхио обнаружил на двери записку иероглифами: Явиться в патруль в 03:00. Тропа 32. Спал он плохо – отчасти из волнения перед неизвестностью, отчасти из страха не проснуться вовремя. В назначенный час он вышел на тропу 32, окруженную деревьями, плохо освещенную земляную дорожку. Он, конечно, знал, что все это тренировка и его жизни ничто не угрожает, но внутри все равно все сжималось от тревоги: что-то должно произойти, но неизвестно, откуда оно явится и в каком виде. Каждая тень таила угрозу, каждый шорох в листве заставлял резко поворачиваться и целиться из винтовки в пустоту. Луна была похожа на кусок стекла, время замерло. Серхио не хотел идти вперед, потому что ему казалось, что его собственные шаги могут заглушить более важный звук. Он возненавидел темноту, возненавидел ветерок и свою неопытность.

Он не знал, сколько времени прошло – может, час, а может, и два, – и вдруг деревья, стоявшие вдоль дороги, напали на него. Все они были вооружены, в шлемах, с лицами, измазанными зеленым и коричневым. Он успел выстрелить в одного из врагов, но остальные подобрались слишком быстро, а правила учений четко гласили: со слишком короткого расстояния стрелять нельзя, так даже холостая пуля может навредить. Четыре курсанта окружили Серхио и взяли на мушку; пришлось сдаться. Он убедился в истинности слухов: холостые пули не убивают, но свист их действует на нервы не хуже, чем свист настоящих.

* * *

Накануне отъезда, когда курс был окончен, инструкторы устроили ужин в честь выпускников. Шестеро преподавателей, которые занимались курсантами все это время, сидели с ними за одним столом. Они произносили прощальные речи, а Серхио и Марианелла отвечали благодарностью. Один офицер подвел их к столу в стороне: там в деревянных ящиках лежали две гранаты, которые они сделали самостоятельно, когда учились работать с чугуном. Он попросил их подписать гранаты на память.

После этого курсантов пригласили в кабинет, где под портретом председателя Мао вручили по бумаге с некими цифрами. Цифры полагалось заучить наизусть – это оказались коды, по которым можно было связаться с Военным комиссариатом из любого китайского посольства мира. Серхио не представлял себе, когда ему мог бы понадобиться этот код – в ближайших планах значилось только возвращение в Колумбию и служение делу революции, – но запомнил восемь цифр и разорвал бумагу на мелкие части. И ушел паковать вещи; им сказали, что рано утром армейский автомобиль отвезет их в аэропорт. Серхио открыл окно и впустил теплый июльский воздух. Внизу галдели перед отбоем солдаты. Складывая на стуле ту же одежду, в которой он прилетел в Нанкин четыре месяца назад, он думал о неизбежности, и ему казалось, что он не сам решил сюда приехать, а так уже ему было на роду написано.

Последние дни в Пекине их преследовала преждевременная ностальгия, зато появилось ощущение цели, не знакомое раньше ни Серхио, ни Марианелле. Вечерами они печально прощались с друзьями по отелю «Дружба» и школе Чунвэнь, а днем Марианелла навещала Круков в их общежитии при институте. Иногда она заставала Изабель за телефонными переговорами, когда та пыталась устроить встречу с партийными властями, чтобы добиться освобождения мужа, а иногда вообще не заставала: Изабель бегала по огромному городу, показывала какие-то документы, ходатайствовала перед очередным человеком в форме, не располагая никакими доказательствами, кроме собственной биографии, и никаким оружием, кроме собственных переживаний, и все равно у нее хватало сил, вернувшись домой, интересоваться жизнью Марианеллы. Она даже предлагала, чтобы та как-нибудь привела в гости брата – Изабель хотелось с ним познакомиться. Марианелла придумала какую-то отговорку. Она не желала, чтобы Серхио приходил к Крукам, как будто он мог украсть у нее часть ее близости с этой семьей или нарушить ее чистоту.

Изабель рассказала Марианелле, что случилось, пока та была в Нанкине. Перед Первым мая, днем трудящихся, у них с Дэвидом затеплилась надежда, что вскоре все наладится: каждый год в этот день партийные лидеры чествовали иностранных специалистов. «Если бы твой отец был в Китае, – сказала Изабель, – его сейчас приглашали бы на всякие банкеты и парады. Наверняка так и делали, просто ты не помнишь». Но Первое мая приближалось, а Круков никто никуда не звал: ни на банкеты, ни на парады, ни на мероприятия в Доме народных собраний. На ходатайства Изабель никто не обращал внимания, дни шли, и незадолго до праздничной даты Дэвида снова перевели и снова без предупреждения. Изабель знала, что этот раз станет последним. «А это хорошо?» – спросила Марианелла. Нет, это было плохо, хуже некуда. Дэвида отправили в тюрьму строгого режима Циньчэн, предназначавшуюся для врагов народа. Все знали, что из тюрьмы Циньчэн возвращаются очень редко.

В тот вечер Карл с Марианеллой поехали прокатиться на велосипедах, сами не заметили, как добрались до Летнего дворца, а там взяли напрокат лодку и выгребли на середину озера, туда, где у Марианеллы однажды произошла неловкая встреча с Фаусто. «Это очень серьезно, – говорил Карл. – Папа не должен там сидеть. Это несправедливо. После всего, что он сделал ради Китая. Просто несправедливо». Он отпустил весла, и вода вокруг лодочки разгладилась. Они одни плавали в центре озера.

– Не уезжай, – попросил Карл. – Останься здесь, со мной.

Он снял пиджак, чтобы удобнее было грести. Марианелла посмотрела на его руки, руки пловца – из-под короткого рукава выглядывала выпуклая вена, – и на лицо, становившееся по-детски милым, когда они бывали вдвоем. Да, на секунду подумалось ей, она могла бы быть счастлива с ним, могла бы остаться в Пекине, как некогда Дэвид с Изабель и многие, многие другие, могла бы построить здесь семью. Это была бы жизнь при социализме, жизнь на службе у идеалов, но также жизнь вдали от родины.

– Ты сам знаешь, я не могу, – ответила она. – Я должна ехать, это уже решено.

И добавила:

– Мой народ зовет меня.

Из дневника Марианеллы:

Я снова пишу

Ласково

Как может писать само чувство;

Ты знаешь, я много о тебе думаю.

Я снова пишу

С революционной страстью

Она объединяет нас,

И снова говорю: «Вперед, к победе!»

Так я говорю,

Потому что уезжаю,

И быть может

Мы в последний раз пишем друг другу:

Я буду помнить тебя всю жизнь.

Я снова пишу тебе

И пусть ты больше обо мне не услышишь,

Все равно каждый день будешь чувствовать

мою любовь

И эту великую страсть, великую доблесть,

Великую решимость, что нас объединяет!

На первой странице она написала: Пекин, май 68 года. И чуть ниже: Карлосу. Положила тетрадь в картонную коробку к повязке хунвейбина, трем блокнотам своих дневников, написанных по-китайски, и пачке фотографий, снятых Карлом за последнее время: вот они с братом идут по тропинке во время горной прогулки, а вот она одна, по-девичьи робко отводит взгляд от камеры, а на рубашке – значок с портретом Мао. Ей было приятно думать, что Карл запомнит ее такой.

Коробка стала прощальным подарком Карлу.

Серхио навестил Лао Вана на фабрике будильников. Мастер был одним из немногих, кто знал про военную подготовку в Нанкине: в рабочей среде мог вызвать волнение тот факт, что коммунистическая армия тренирует иностранцев с Запада, пусть даже преданных Революции. Серхио объявил Лао Вану, что уезжает, и пояснил, по каким причинам; тот, не глядя на него, отпустил сентенцию, достойную учителя тайцзицюань, и добавил, что двери Китая всегда будут открыты для товарища Ли Чжи Цяна. Остаток вечера Серхио провел, переписывая крошечными иероглифами главные уроки из курса военной подготовки, включая формулы изготовления взрывчатки. Потом достал длинное письмо отца, с которым никогда не расставался, и перечел несколько фрагментов. Все последнее время оно служило ему сборником инструкций, и иногда у него возникало ощущение, что письмо волшебным образом отвечает на все вопросы, причем как только они возникают. Он не собирался вступать в колумбийскую герилью, думая, что будет помогать революции в городе, но чувствовал, что готов ко всему: чувствовал телом, о котором заботился и которое тренировал для любых неожиданностей, и умом, который за четыре месяца примирился с риском гибели. Впервые это осознание на него накатило в комнате на втором этаже в Нанкине, и это было похоже на засаду: он понял, что смерть настигнет его, неизвестно где и когда, но теперь, накануне отъезда в Колумбию, мысль о возможности смерти приносила только облегчение.

* * *

И напоследок позвольте мне сказать, что я буду всегда думать о вас, узнавать новости и радоваться, что вы движетесь вперед, что вы принадлежите к славному поколению, которое радикально изменит мир, что вы станете членами более равноправного, более здорового, а значит, и более счастливого и процветающего общества и будете служить ему от всего сердца. Что своим маленьким вкладом в революционную борьбу вы приблизите время, когда это случится и у нас на родине. Думая об этом, я буду счастлив, очень счастлив, потому что мои дети будут достойны общества, меняющего мир. Что может осчастливить отца сильнее, чем это?

XIV

Прибытие в Колумбию не обошлось без приключений. Папа Павел VI собирался с пастырским визитом, и его самолет ожидали через несколько часов, так что в аэропорту яблоку негде было упасть. Но главная проблема состояла даже не в этом, а в том, что Серхио спрятал свои записи об изготовлении взрывчатки внутрь проигрывателя, а именно его, по несчастному совпадению, конфисковали на таможне. Опасностью конфискация не грозила – даже если бы записи нашлись, их никто не смог бы прочесть, – но Серхио жалел, что потерял важную информацию. Они переночевали в Боготе и на следующий день вылетели в Медельин, где их родители поселились по указанию Национального правления партии. Лидеры решили, что Медельин – более подходящее для революционной борьбы место вследствие близости к штабу в долине Сину, поэтому «ставка» Фаусто, как он сам это называл, перенеслась туда. Серхио все было странно: что люди говорят по-испански, что он их понимает, что родственники встретили его, как маленького мальчика, которым он когда-то уехал, а не как мужчину, сведущего в обращении с любым оружием и готового менять мир. Странно, что родители ведут двойную жизнь, которой Серхио раньше не замечал, потому что в переписке, сколько ее ни шифруй, лучше не говорить об определенных вещах; точнее, о них предпочтительнее было сообщать вживую. Удивительно, но никто в семье не догадывался, что Фаусто и Лус Элена прожили пять лет не в Европе и были не театральным режиссером и домохозяйкой (правда, немного строптивой и своенравной, жизнь в Европе меняет женщин), какими выглядели в повседневной жизни.

После возвращения Лус Элена начала работать с женскими организациями из бедных районов. Она помогала им доставать деньги, служила посредницей при общении с более обеспеченными классами, доносила мысль, что служить богу и непрерывно рожать – это не одно и то же. В последние месяцы в Пекине она тратила весь свой заработок на улице Люличан и привезла в Колумбию столько антикварной мебели и произведений искусства, что могла бы устроить выставку – так она, собственно, и поступила, в музее Сеа. Выставка выполняла функцию тактической ширмы. Фаусто, в свою очередь, сразу же занялся театром, но уже не хотел ставить Мольера или даже Артура Миллера и Теннесси Уильямса. Теперь он был одержим идеей коллективного творчества. Камерный театр создала буржуазия для буржуазии, понятие «автора» являлось эгоистичным и ретроградным, а в Китае Фаусто понял, что сцена может и должна быть оружием, служащим переменам. Партия тем временем назначила его политическим секретарем городской ячейки, так что театр пришелся кстати в качестве прикрытия.

Вскоре после приезда в Колумбию он вступил в полемику, развязавшуюся, когда Сантьяго Гарсиа пригласил его участвовать в фестивале камерного театра. Сантьяго Гарсиа, как и Фаусто, был учеником Секи Сано и некогда поставил памятную версию брехтовского «Шпиона», а теперь руководил «Домом культуры», прекрасной труппой, выступавшей в изящном особняке на 13-й улице, в центре Боготы. Его продуманные постановки начинали пользоваться успехом у публики. Приглашая Фаусто, Сантьяго Гарсиа всего лишь хотел поприветствовать коллегу, несколько лет отсутствовавшего в стране, но Фаусто мгновенно ухватился за эту возможность и использовал ее в своих интересах: в открытом письме он отклонил приглашение, аргументируя это тем, что камерный театр – не для наших времен, что в Колумбии должен существовать только народный театр, поскольку все остальные виды этого искусства реакционны и рассчитаны на классовую верхушку. Последовал обмен статьями, колонками, открытыми письмами между представителями профессии. Такие режиссеры, как Мануэль Дреснер и Бернардо Ромеро Лосано, отстаивали простую, но в то же время невероятно трудную миссию – хорошо ставить хорошие спектакли, вот так, без всяких лишних подробностей: разве не в этом состоит предназначение художника? Полемика продолжалась несколько дней. Фаусто поставил в ней точку экстравагантным и амбициозным способом: основал ФХЛТ. Эта аббревиатура, похожая на название какого-нибудь захудалого профсоюза, означала Фронт художественного и литературного творчества, первое в Колумбии открытое марксистское движение деятелей культуры.

Фаусто пустил в ход все, чему научился в китайской драматургии. Он поставил длинный спектакль «Захватчик», рассказывавший историю Колумбии с точки зрения эксплуатации человека человеком. Поставил спектакль про антииспанское восстание комунерос в XVIII веке и еще один, про обычного рабочего в ХХ веке, который предает свой класс, но все они не имели успеха – отчасти потому, что идеологические убеждения не всегда шли рука об руку с актерским талантом, а Фаусто гораздо больше значения придавал первому, чем второму. Актеров, которые не разделяли марксистских убеждений, клеймили реакционерами. Драматургов, предлагавших исследовать любовь и измену, – буржуями, контрреволюционерами, засевшими в башне из слоновой кости. Когда самого Фаусто обвиняли во фракционности (он отвергал и многих левых, если это были, по его мнению, «неправильные» левые), Фаусто отвечал стихами Сесара Вальехо:

Хромой подставляет локоть ребенку.

Как мне теперь читать Андре Бретона?

Кто-то дрожит от холода, кашляет,

плюется кровью.

Как обращаться к глубинному Я?

Кто-то ищет в грязи кости, очистки.

Как после этого писать о бесконечности?

Строитель падает с крыши, умирает,

не успев на обед.

Как обновлять метафоры и тропы?

В глубине души его терзали сомнения, но он в этом не признавался, поскольку сомнения и неуверенность – злейшие враги революционера. В Китае все было кристально ясно: народ, тысячелетиями умиравший от голода, оживал. Как тут не устроить революцию? И, следуя этой предпосылке, как не поставить все, включая искусство, на службу правому делу? Разве можно думать, будто красота сцены или фразы важнее освобождения народа? Фаусто не имел никакого опыта для решения задач, которые ставила перед ним партия, и часто вследствие своего идеализма осуждал порядочных и добрых людей, если не видел в них горячей приверженности революции. Однако, оправдывался он мысленно, полумерами поставленной цели не добиться. Он основал в Медельине Школу сценического искусства, и там же, в пустом зале, служившем для репетиций, начала собираться его ячейка: ее члены вели долгие политические беседы и решали судьбу наименее ортодоксальных участников. Позже в помещении школы стали издавать газетку с амбициозным названием «Революция», и стало ясно, что граница между политикой и драматургией стерлась окончательно.

Лус Элена тем временем брала на себя все больше обязательств. Партийное начальство возложило на нее роль связного с другими революционными движениями, и неожиданно для самой себя она вдруг обнаружила, что пересекает страну на семейном автомобиле, совсем одна отважно вскарабкивается по горным дорогам, переходит эквадорскую границу и приезжает в Кито, куда стекались партийные деньги со всей Латинской Америки, но в первую очередь – от чилийских сторонников марксизма-ленинизма. Лус Элена перевозила крупные суммы и важные документы, потому что партия доверяла ей, как никому, и в этом, подозревала она, немалую роль играл тот факт, что она женщина. Не будь она честным человеком, могла бы улизнуть с партийными деньгами и начать новую жизнь где вздумается. Такие подпольные поездки случались раз в месяц, и постепенно Лус Элена, поначалу относившаяся к ним с опаской, их полюбила: это были моменты одиночества, независимости и тишины – всего того, чего ее лишили с самой свадьбы, потому что каждый час каждого дня последних двадцати лет посвящался заботе о муже или детях. Кроме них троих, о поездках никто не знал. Лус Элену не заедала вина за то, что она занимается собой, когда могла бы заниматься другими. Она сама решала, где ей заночевать, в Кали или в Попаяне, входила в отель и выдерживала любопытный, если не откровенно осуждающий взгляд человека у стойки регистрации. Однажды у нее прямо спросили, пока она заполняла форму: «Вы, часом, не шлюха?» Так или иначе, колумбийские партийные лидеры видели в ней больше храбрости, чем во многих герильеро с винтовкой за плечом. Когда нужно было придумать ей партийную кличку, секретарь, недолго думая, прибег к довольно неуклюжему каламбуру на основе испанского слова valentía – «смелость»:

– Такую отважную женщину могут звать только Валентина.

Имя прижилось.

Вот с чем столкнулся Серхио, прилетев из Пекина. Через два дня Фаусто уже взял его с собой в Школу сценических искусств и сделал помощником режиссера (а отдельные пьесы даже разрешал ставить самостоятельно). Серхио еще не успел оправиться от утомительного путешествия и привыкнуть к новым часовым поясам, но Фаусто требовал раннего подъема. Однажды после плотного обеда Серхио уснул прямо на собрании труппы, и Фаусто при всех обвинил его в недостаточной преданности делу и ехидно спросил, уж не Колумбия ли оказывает на него такое буржуазное влияние. Они ставили плод совместного драматургического усилия под названием «История, которую нам никогда не рассказывали» – кто-то предложил его, не задумавшись, окажется ли получившееся достойно такого громкого выражения. Для Серхио было очевидно, что спектакль этот интересен исключительно как пропаганда, но заснул он не поэтому. Отец отчитал его в порыве гнева, поскольку сам сильно нервничал в эту минуту, но Серхио выволочку запомнил, она осталась с ним, словно раздражение на коже. К тому времени он уже тоже входил в городскую ячейку, и конфликт, который, казалось бы, относился только к театру, на самом деле имел революционное значение. А сомнений в своей сознательности Серхио допускать не собирался. Он еще покажет отцу, что его призвание нерушимо.

Встречаясь за обеденным столом, Кабрера не рассказывали друг другу, как провели день. Лус Элена бывала в самых бедных районах Медельина, в Педрегале или северо-восточных коммунах, где такой женщине, как она, могла грозить серьезная опасность. Серхио работал в Народном театре Антиокии или одной из его дочерних трупп, писал вместе с актерами очередную коллективную пьесу или тайно печатал партийные листовки на мимеографе «Гестетнер», совсем не похожем на тот, каким пользовался Повстанческий полк в отеле «Дружба»; здешним мимеографом Серхио овладел так же хорошо, как токарным станком на китайской фабрике, и изготовление листовок было для него не сложнее трафаретной печати. Но Кабрера об этом не говорили. У них словно существовал негласный договор о конфиденциальности, хотя им явно пошло бы на пользу делиться друг с другом подробностями новой жизни, которую вел каждый. Со временем совместные обеды стали реже – из соображений секретности и осмотрительности, а кроме того, Серхио переехал и жил теперь с товарищами по ячейке.

Он никому не признавался, что посвящает все свободное время – и некоторое рабочее, когда удавалось урвать, – походам в кино. Он увиливал от своих обязанностей, чтобы пойти на любую картину, просто ради удовольствия сидеть в темном зале перед светящимся экраном, на котором разворачивался целый мир. Когда он наткнулся на «Постороннего» Лукино Висконти, то четыре дня кряду выдумывал себе партийные задания, а сам сбегал в кино. Однажды, возвращаясь в солнечный полдень с настоящего, не выдуманного задания, он увидел на афише дневного сеанса обнимающихся юных влюбленных: это был фильм «Боже, как я люблю тебя!», нелепая мелодрама, чье единственное достоинство состояло в том, что там пела Джильола Чинкветти, которую так любила Марианелла. Ведомый мимолетной сентиментальностью и угрызаемый чувством вины (истинного революционера не могла интересовать такая безвкусица), Серхио купил билет. Через двадцать минут, когда Чинкветти пропела первую песню, он уже невыносимо заскучал. Он вышел на улицу и, пока глаза привыкали к яркому солнечному свету, услышал: «А ты что тут делаешь?» Перед ним стояли двое соседей по квартире.

– Встречался с контактом, товарищ, – ответил Серхио. – Большего пока сообщить не могу.

Серхио стал одним из наиболее активных членов ячейки. Раз в месяц он ездил в Боготу за боеприпасами, лекарствами и документами – поездки, разумеется, были тайные, как и у матери, связанные с серьезными рисками. Он останавливался у дяди Мауро, который не участвовал в революционном движении, но симпатизировал идеям брата. Оба великолепно понимали, что о кое-каких вещах им лучше не говорить, кое-какие вопросы лучше не задавать. Серхио считал, что так и надо: он сам многого не знал о происходящем и двигался, словно вслепую через лес. Например, он не знал, что в эти самые дни о его будущем и будущем Марианеллы шли тайные переговоры и их судьба решалась без их участия. На одном неформальном собрании кто-то сказал Серхио, что ему пора влиться в герилью, и Серхио ответил: «За этим мы и приехали». Но разговор остался без последствий, и тема больше не всплывала, пока однажды во вторник не зазвонил телефон и Серхио не ответил, но так, будто звонили не ему. Беседа велась на шифре, потому что все знали, что телефоны прослушиваются. Тем не менее Серхио отлично понял, что нужно делать. Ему назначили встречу в кафе в центре Медельина и предупредили, чтобы он не рассказывал о ней никому, даже родителям. Позже Серхио говорил, что продлилась она не дольше, чем пьется чашка кофе, а вот последствия ее затянулись на всю жизнь.

Он пришел в кафе у отеля «Нутибара» и стал ждать, причем его не покидало чувство, что человек, вызвавший его, все это время за ним наблюдает. Вскоре на стул напротив сел профсоюзный начальник, с которым он пару раз разговаривал раньше, но близко знаком не был. Едва поздоровавшись, тот начал давать короткие и очень точные указания: Серхио должен купить гамак, мачете и резиновые сапоги, упаковать смену белья и следовать намеченному плану.

– Я уезжаю?

– Уезжаете завтра, товарищ. Мы считаем, что вы готовы.

Серхио почувствовал, что его загнали в ловушку, и сам на себя рассердился: в этой встрече не было ничего непредвиденного. Очень давно стало ясно, что его удел – вступить в герилью (как будто некая сила приняла решение за него и согласия самого Серхио не требовалось), но он не ожидал, что это случится так быстро. Он словно во сне прослушал остальные указания: автобусный вокзал, час отправления, селение Дабейба, полная конфиденциальность. Из кафе он вышел со смешанным чувством радости и разочарования, на душе неприятно скребло оттого, что не он сам решил, когда ехать. В отеле «Нутибара», на углу, он зашел в сувенирный магазин, не слишком задумываясь, поскольку полагал, что все гамаки одинаковы. Выбрал ярко-полосатый, большой и удобный, и не сообразил, что двуспальный гамак – крайне неудачная мысль: во-первых, он слишком громоздкий, во-вторых, на спине придется таскать лишний вес. Удивительным образом в сувенирном нашлось и подходящее мачете, а в соседнем магазине – сапоги марки «Ла Мача», черные, блестящие, пахнущие каучуком. Купил всего по два, на себя и на Марианеллу. Вечером он позвонил ей.

– Завтра мы уезжаем.

– Куда?

– Туда, куда должны.

В трубке замолчали. Потом Марианелла спросила:

– Обязательно сейчас? Нельзя еще раз это обговорить?

Серхио испугался, потому что сестра говорила не голосом убежденной коммунистки, Монашки Революции, а голосом маленькой девочки.

– Нет, нельзя.

И в качестве решающего довода он добавил:

– К тому же все уже куплено, и сдать не получится.

Ночью на конспиративной квартире ему было неспокойно. Он не мог рассказать новости даже товарищам по ячейке, хотя они поняли бы его и даже, возможно, посоветовали, как поступать. Но вышестоящие лица выразились четко и ясно: конфиденциальность.

Желая, чтобы отъезд прошел как можно более гладко, он договорился с Марианеллой, что они поедут на вокзал по отдельности. Он не знал, когда она вышла от родителей и чем заполнила долгие часы до автобуса, но для него самого это утро стало первым испытанием революционной дисциплины. Он позавтракал с товарищами, принял душ, оделся, как обычно, ничем себя не выдавая, и собрал вещи. Решил взять с собой привезенные из Китая сапоги, высокие, из хорошей кожи: если они годятся для могучей Народно-освободительной армии, значит, сгодятся и здесь. Пообедал, хотя не хотел есть, и поехал на вокзал. По пути ему начало казаться, что он что-то забыл, и только с большим трудом он понял: эта пустота, ощущаемая, словно отсутствие ключей от дома в кармане, – на самом деле грусть от того, что он не попрощался с матерью, бесконечная грусть от того, что он не обнял ее и вместе они не осознали, что, возможно, больше никогда не увидятся.

Из дневника Марианеллы:

Март 1969 года

Все решено. Я написала маме, и у меня на память осталась ее улыбка и ее поцелуи. Я знаю, что в глубине души она плакала, но мама – самый понимающий человек на свете, самый благородный, самый справедливый. Я сказала ей, что очень счастлива. Скоро я окажусь вдалеке от лап капиталистических ищеек и с гордостью возьмусь за свою миссию на партизанском фронте. Я чувствую, что тогда расстояние между мной и родителями сократится, потому что все мы будем служить одному делу.

Товарищ Хуан принес мне запас лекарства, которое я всегда должна буду держать при себе. Лекарство называется «арален». Оно помогает от малярии, и обязательно нужно принимать по таблетке в сутки, потому что в этой части страны малярия свирепствует. Название у него ужасное, ну да все равно.

7 марта

В условиях абсолютной секретности не остается ничего, кроме как читать. Вчера я пыталась завязать диалог с Эстер, товарищем Хуана, но серьезного разговора не получилось. Мы говорим на очень разном испанском. Я сказала, что хочу коротко постричься, потому что в предстоящих условиях это, наверное, будет удобнее и гигиеничнее. Она любезно предложила меня подстричь, и я согласилась. Пока мои длинные волосы подвергались убийству, мне по понятным причинам пришлось перебарывать собственное тщеславие, и взглянув в зеркало, я улыбнулась.

Осталось всего несколько часов, и я чувствую себя как перед прыжком в пропасть. Меня что-то пугает! Сколько раз мы с мамой провожали других товарищей! Глубоко ночью, высоко в горах, куда едва заезжает автомобиль. И всегда говорили, как это страшно и как достойно восхищения. А теперь пришел мой черед. И я решительно иду вперед!

Автобус отправился чуть позже пяти. Шел дождь. Серхио плохо знал эту часть города и не понял, в каком направлении они выезжают и по какой дороге. К тому же голова у него была занята другим: ему сказали, что в том же автобусе едут еще два будущих партизана, и он довольно долго пытался, когда случайный дорожный фонарь освещал нутро автобуса, понять, кто именно из пассажиров – их товарищи. Отражается ли революция на лице молодого человека? Меняются ли черты от желания менять мир? Марианелла сидела в трех рядах позади него, потому что им строго запретили садиться вместе. Серхио обернулся и подумал, что те двое, возможно, тоже пытаются их опознать. У него промелькнула мысль, что шаг, который он совершает в эту минуту, на неопределенный срок откладывает его жизнь в кино, но он сразу же застыдился своего буржуазного беспокойства. Ему пришло в голову, что домой он вообще, возможно, не вернется; он задумался, что бывает с мечтами, которые умирают, даже не начавсбываться, и его снова накрыла глухая грусть, но с налетом вины. Как там, интересно, Лус Элена? Как она встретила новость, что ее дети ушли в герилью, не попрощавшись с ней? А отец что подумал? За этими размышлениями его застала глубокая ночь. Он украдкой взглянул на Марианеллу, которая уже спала, привалившись к окну, закрыл глаза, заставляя себя отдохнуть. И уснул.

Ехали больше пяти часов. Он плохо запомнил путь и прибытие. Их встречали мужчина и женщина. Они не представились и не спросили, как прошла поездка, но помогли вытащить из автобуса тяжелые сумки. Наконец-то прояснилось, кто остальные два партизана. Один был молодой чернокожий парень, бритый наголо и угловатый; от второго исходила какая-то естественная властность, и по тому, как он поздоровался с Серхио и Марианеллой, стало понятно, что он знает, кто они такие. Было часов одиннадцать вечера, когда они пустились в путь, огибая деревню, словно не решаясь туда заходить. По дороге им попалась (точнее, нагнала их) какая-то демонстрация, но когда она подошла поближе, Серхио понял, что это религиозная процессия.

– Ну конечно, – сказал он сестре, – сегодня же Великий четверг.

Они совершенно не помнили, какой был день. Партизаны велели им слиться с процессией, чтобы оставаться незаметными, и так они шли довольно долго. Христос двигался далеко впереди, но его лакированную голову становилось видно, когда процессия проходила под фонарем. Вдруг встречавшие сделали им знак: «Сюда, сюда». Они отделились от процессии, словно выскочили из поезда на полном ходу, и пошли по какому-то полю, с которого недавно сняли урожай. Ноги путались в брошенной ботве. Выбрались на конную тропу, проложенную, казалось, долгими годами тайных перемещений. Там их поджидал новый проводник. У него за спиной тоже кто-то двигался: семь силуэтов молча крались сквозь ночь.

Они шагали до рассвета. Неспешно наступило утро, с неба легко моросило, но как только солнце поднялось над горами, развиднелось, и бока тропы словно взорвались таким буйством зелени, какого Серхио никогда не видел. Никто, кроме него, не обратил внимания на бромелии, на ртутный цвет цекропий, на размер отдельных листьев, с которых вода стекала, словно лилась из лейки, и он понял, что восхищаться вслух было бы не к месту, а рассказывать, что все это напоминает ему Пекинский ботанический сад, где он видел последнего императора Китая, вот как их сейчас, – и вовсе нелепо. Нет, все это было решительно невозможно облечь в слова, но Серхио в то утро чувствовал себя первопроходцем и знал, что никто и никогда не отнимет у него этого чувства. В приподнятом настроении он вошел в лагерь, где дюжина партизан снимала с деревьев гамаки. Чуть позже он увидел всех их на собрании. Начальника лагеря звали команданте Карлос. Он был хирург, а также член Центрального комитета и Главного штаба герильи. Карлос попросил собравшихся поприветствовать четырех вновь прибывших герильеро. Прежде чем начать, он спросил у Серхио, как его называть.

– Серхио, – ответил тот.

– Нет-нет, – сказал команданте Карлос. – Я имею в виду, какой у вас будет позывной. Вашу сестру будут звать Соль.

Марианелле при рождении и вправду дали это имя, обозначавшее по-испански «солнце». В детстве, ругая ее, отец называл ее полностью – «Соль Марианелла», – и первое из двух своих имен она решила сделать подпольной кличкой. Но Серхио, то ли из застенчивости, то ли от неожиданности, ничего не приходило в голову, а команданте Карлосу некогда было дожидаться. Он кратко рассказал своим про новичков – с их же слов, – а потом представил их. Черного парня звали товарищ Пачо, а второго, по каким-то причинам внушавшего Серхио безусловное уважение, – товарищ Эрнесто. Он был известным народным лидером в департаменте Киндио и прошел военную подготовку в Албании. Потом Карлос кивнул на Марианеллу, произнес ее новое имя и, почти не делая паузы, как будто все решил уже давно, тремя словами представил Серхио:

– Это товарищ Рауль.

Часть третья

Свет и дым

XV

На экране фильмотеки карикатурные герильеро сражалась с неуклюжей армией, все персонажи как будто вышли из водевильных комедий Берланги: слишком громогласный капитан, слишком пафосные революционеры, одновременно глупый и злой гринго[26], священник – ханжа, но умница, циничный торговец оружием и андалузец в куртке как у тореро и широкополой шляпе, объезжающий охваченные войной территории на автобусе, представляющем из себя передвижной бордель. Сидя рядом с Раулем в крайнем кресле последнего ряда, Серхио задавал себе всегдашний вопрос: сколько из его замысла теряется на долгом пути от яркого экранадо темного места в зрительном зале? Сколько пропадает в переплетении культур? Сюжет безумного фильма «Стадионный переворот» вращался вокруг футбольного матча – то есть в каком-то смысле был написан на универсальном языке, этаком повествовательном эсперанто. Сборные Аргентины и Колумбии должны играть отборочный матч перед чемпионатом мира 1994 года, но антенну по ошибке взорвали, а единственный в отряде телевизор разбился, и герильеро и военные объявляют перемирие, чтобы попытаться починить сломанный аппарат, смастерить новую антенну из фольги и на полтора часа забыть про войну, в которой увязли. В сюжете было несколько любовных историй и счастливый конец; Серхио сразу же решил, что эту картину обязательно нужно будет включить в ретроспективу и показать, пока он будет в Барселоне. За пару минут до сеанса, пока все рассаживались, к Серхио подошел зритель и спросил: почему не «Илона приходит с дождем» или «Проигрыш – дело техники», тоже великолепные фильмы? Почему для обсуждения со зрителями он выбрал именно «Стадионный переворот»? Серхио кивнул на Рауля:

– Потому что, когда «Стадионный переворот» вышел, этот молодой человек только родился на свет. И на премьере мало что понял – глаза еще открывать не умел.

Это была правда, но не вся. Да, ему действительно хотелось посмотреть на реакцию Рауля, когда он впервые увидит на большом экране картину, которая была его ровесницей. Хотелось снова пережить волнение 1998 года, когда родился Рауль, а Серхио занялся политикой. Серхио тогда ненадолго избирался в Палату представителей и отчетливо помнил, как, монтируя «Стадионный переворот» в перерывах между мероприятиями кампании, думал, что это будет его последний фильм, своего рода завещание. В тот период его не удивляло, что и кино, и политика при всей непохожести сводятся к двум упрямым вечным словам колумбийского словаря: война и мир. Премьера состоялась 25 декабря – это был своего рода рождественский подарок стране, захлебывавшейся в крови. Герильеро убивали людей, вооруженные формирования убивали людей, военные убивали людей, но в киносказке враги обнимались, потому что национальная сборная забивала мяч за мячом в ворота противника, пять голов подряд. Все будто примирились с тем, что Колумбия как государство не состоялась, попытки наладить мир терпели поражение, и иногда Серхио казалось, что это не просто стечение исторических обстоятельств, а истинная воля народа: эта страна не создана для того, чтобы в ней жили, не убивая. Фильм смотрелся вызывающе оптимистично. Прошло восемнадцать лет, и действительность вдохнула в него новую жизнь.

Несколько недель назад, в конце сентября, когда Октави Марти из фильмотеки написал Серхио с просьбой выслать окончательный список фильмов, которые будут показаны в присутствии режиссера, колумбийцы готовились принять самое важное решение за двухсотлетнюю историю страны. На беспрецедентном референдуме они должны были проголосовать за или против документа длиною в триста страниц. «Это даже не документ, – сказал Серхио в одном интервью. – Это новая страна». Речь шла о Гаванских мирных соглашениях. С конца 2012 года представители колумбийских властей и герильи ФАРК, самой старой и, возможно, самой жестокой на континенте, встречались на Кубе и искали выход из более чем полувекового конфликта, от которого пострадало больше восьми миллионов человек – если считать убитых, раненых и перемещенных лиц. Его чудовищная динамика свидетельствовала о таком уровне зла, что приходилось серьезно сомневаться в коллективном умственном здоровье колумбийцев. Попытки примирения в прошлом уже предпринимались, но неизменно приводили к плачевным результатам. В 1992 году, после провала очередного раунда переговоров, которые тогда велись в Мексике, один из лидеров герильи встал из-за стола и произнес печально знаменитую фразу: «Увидимся через десять тысяч трупов». На самом деле, с тех пор погибло гораздо больше, просто мир о них ничего не знал. Но теперь все изме – нилось.

Планета четыре года следила за переговорами в Гаване. В них поучаствовали буквально все, у кого было что сказать об иссечении застарелых конфликтов: ирландцы, подписавшие Белфастские соглашения, южноафриканцы, добившиеся мира после апартеида, даже израильтяне, договорившиеся с Египтом в Кэмп-Дэвиде. Когда из Гаваны пришло известие, что стороны согласовали окончательный документ, Серхио не поверил, что такое возможно: привыкшая к войне страна собиралась перевернуть страницу и начать с нуля. Теперь дело оставалось за колумбийским народом, которому предстояло принять соглашения или отвергнуть их на референдуме. Но, разумеется, это была чистая формальность: кому могло прийти в голову, что истерзанная страна откажется остановить войну?

Тем сентябрьским вечером, выбирая фильмы для показов в его присутствии, он вдруг осознал, что барселонская ретроспектива пройдет в новом мире: в мире, где стало одной войной меньше. Он думал, как здо́рово будет взойти на сцену после сеанса и произнести немыслимые ранее слова: «Эта комедия о шуточном перемирии сегодня впервые была показана в мире, где воцарился истинный мир». Или такие: «Восемнадцать лет назад премьера этого фильма прошла в воюющей стране. Сегодня, пока мы смотрим его в Барселоне, это уже не страна в состоянии войны. Колумбия обрела мир». Или любую другую, емкую и эффектную, идеалистическую, но не наивную фразу. Размышляя таким образом, он включил «Стадионный переворот» в программу, отправил электронное письмо и стал дожидаться воскресного референдума.

Дни были сложные, и не только из-за важности политического момента. На самом деле, Серхио едва успевал думать о величии надвигавшегося события, потому что у него не хватало энергии переварить даже то, что происходило лично с ним. Пока он отвечал на запросы фильмотеки – предоставлял архивные материалы о своей жизни и творчестве, соглашался на одни интервью и вежливо отклонял другие, – полным ходом шла подготовка к съемкам сериала о Хайме Гарсоне. Это была выматывающая работа – часов в сутках не хватало. Серхио рыскал по городу в поисках подходящих локаций, иногда проводил целые расследования, выясняя, где в действительности имели место те или иные события, иногда выдумывал истории вокруг пространств, предполагая, что могло бы произойти с Гарсоном в определенном ресторане, в определенном доме, на определенной улице, где тот, вероятно, никогда не бывал. Как трудно воображать историю реального человека, с которым мы к тому же знакомы! Параллельно он проводил пробы: искал Гарсона-ребенка, Гарсона-подростка, Гарсона-взрослого; часы в офисе продюсерской компании под утомительным для глаз белым светом ламп текли бесконечно. Серхио по многу раз выслушивал знакомые до боли вступления, всматривался в чужие лица и чужие тела, пытаясь увидеть призрак погибшего друга. И все это время ни на мгновение не переставал думать о Сильвии, чувствовал пустоту от ее отсутствия и задавался вопросом, погиб ли их брак навсегда.

В будни он разговаривал с ней каждый день, почти всегда по утрам, а потом, как только улучал свободную минуту, писал длинные сообщения в ватсапе, похожие на письма заключенного, который не утратил чувства юмора. Сообщения создавали иллюзию, будто Серхио и Сильвия по-прежнему делят повседневность или даже живут в одном городе. Серхио пребывал в непоколебимой уверенности, что это – крошечное слово, заключавшее всю чудовищность ситуации, – можно исправить, просто потому, что они слишком сильно любят друг друга, чтобы не оказаться снова вместе, даже из чистого упрямства. Желание жить в одном доме с дочерью терзало его так, что он перестал спать. Он давно возненавидел тупую утреннюю тишину без нее, и дневные сообщения необходимы были еще и для того, чтобы получить фотографию, на которой Амалия корчила смешную рожицу, или голосовое сообщение, или даже видео, где она кружилась на паркете в гостиной и в каждой руке держала по голой кукле, а на заднем плане, в телевизоре, звучали детские голоса на непонятном португальском.

А страна, чуждая проблем его брака с Сильвией и совершенно безразличная к сложностям поиска локаций для истории Хайме Гарсона, приближалась к дню референдума. Серхио позвонили из некоей НКО и попросили записать двадцатисекундное видеообращение в пользу мирных соглашений. «Мы переживаем последние дни войны, – сказал он, – и я не уверен, что люди это понимают». Но, возможно, это как раз нормально, предсказуемо; они и не должны понимать. Разве могло быть иначе, если ни один человек из тех, с кем он ежедневно сталкивался на улицах, не знал, что такое настоящая война? Эта тема тогда много обсуждалась в газетах и на телевидении: в стране существовала огромная пропасть между теми, кто пережил войну, и теми, кто видел ее в новостях или читал о ней в прессе. И это был не единственный фактор разобщенности. Стоило только выйти на улицу, чтобы почувствовать напряжение в воздухе, атмосферу противостояния, новую для Серхио – потому что распространялось это противостояние в том числе и на несуществующее пространство социальных сетей. Сам он до сих пор не пускался в плавание по электронным морям, но время от времени до него долетали какие-то сверхъестественные слухи из какой-то неузнаваемой страны. Говорили, например, что Гаванские соглашения приведут к отмене частной собственности. Или что, если они будут приняты, Колумбию ждет коммунистическая диктатура. Фаусто Кабрера, после недавней поездки в Китай утративший интерес почти ко всему, проводил дни взаперти и не общался ни с кем, кроме Наибе, своей второй жены, но, когда Серхио заехал его проведать, высказался относительно референдума.

– То же говорили, когда мне было тридцать.

– Про коммунистическую угрозу?

– Да. И когда мне было пятнадцать, если вдуматься, тоже. Вроде нехитрая уловка, а как работает!

Серхио прослушивал кандидатов, изображавших Хайме Гарсона, и, словно влюбленный подросток, писал Сильвии послания, полные тайных шифров, а между тем из параллельного мира продолжало долетать невообразимое. Таксист, который вез Серхио в центр, спросил, как он будет голосовать в воскресенье. «Я буду голосовать за», – сказал Серхио. Водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– А я – против, – сказал он. – Потому что это не дело, шеф.

– Что не дело?

– Герильеросам будут платить минимальную зарплату. А знаете, откуда возьмутся эти денежки? Из наших пенсий. Я всю жизнь пашу, и зачем? Чтобы платить этим сволочам за то, чтобы они нас больше не убивали? Не-а, вертел я такие соглашения.

Это было не совсем так, но Серхио понял, что чувствовал таксист. Он промолчал, потому что сознавал, что убедительными опровергающими аргументами не располагает. Его слово против «Фейсбука», его жалкие пассажирские доводы против авторитета «Твиттера». Нечто подобное, но куда более тревожное, произошло накануне референдума. Серхио ездил по окрестностям Боготы, искал селение, похожее на Сумапас, где Хайме Гарсон в молодости занимал должность главы муниципалитета (настоящий Сумапас лежал в четырех часах пути по горным дорогам, и снимать там было нецелесообразно). Продюсерская компания выделила ему белый фургон с крупным логотипом на борту и шофера, усатого низенького человечка, которому приходилось подкладывать на водительское сиденье пухлую подушку. Субботнее движение на выезде из города было плотное, как всегда в солнечные дни, и Серхио, предвидя долгую дорогу, решил на сей раз спросить первым: «Как будете завтра голосовать?» Шофер помрачнел.

– Я знаю, на чьей вы стороне, дон Серхио, – произнес он едва ли не с сожалением. – Но я христианин. И не требуйте от меня принять это безобразие.

– Я вас не понимаю, – сказал Серхио.

– В церкви это долго обсуждали. Мир – это одно дело. А эти соглашения – совсем другое. И такого не должно быть. Это угроза христианской семье. Вот скажите мне честно, дон Серхио: вы такого хотите для своих детей?

После этого они молчали до самого водопада Текендама. Да и потом тоже, пока Серхио поочередно бродил по двум соседним селениям, пытаясь определить, какое выглядит оригинальнее. Вечером Серхио писал длинное сообщение Сильвии, когда телефон завибрировал: ему прислали видео выступления Алехандро Ордоньеса, пару недель назад покинувшего пост генерального прокурора Колумбии. Серхио он всегда казался религиозным фанатиком, этаким ультра в галстуке, который годами пользовался своей немаленькой властью, чтобы саботировать все, не отвечавшее его лефевристской морали, – от абортов до однополых браков. На видео Ордоньес обвинял власти в том, что они прикрываются миром, а на самом деле хотят «навязать гендерную идеологию». «Хорошенько подумайте второго октября, – говорил он своим отвратным гнусавым голосом. – От вас зависит будущее наших детей! От вас зависит будущее колумбийской семьи!» Однако конкретных строчек соглашения, угрожавших институту семьи, не приводил, как и абзаца, способного разрушить будущее колумбийских детей. Но этого и не требовалось: посыл видео все равно просочился в проповеди пастырей по всей стране. Серхио подумал: «То ли еще будет». И с этой мыслью, не успевшей оформиться в беспокойство, лег спать.

Утром в воскресенье было пасмурно. Не очень рано Серхио пошел пешком от своей квартиры на 100-й улице к участку для голосования, располагавшемуся в торговом центре «Асьенда Санта-Барбара», в шестнадцати кварталах к северу. Говорили, что в городе будет празднование, но на Седьмой каррере, где немногочисленные родители потрясали флагами, превосходившими по размерам их детей, и гудели машины, празднование как будто еще не началось. Как всегда, когда гулял по этому району, ему бросилась в глаза скульптура авторства Фелисы Бурштын на склоне Восточных холмов, и теперь, пока он подходил к Кавалерийской школе, память услужливо преподносила ему то, о чем он не просил, – так кот приносит хозяину свежепойманную мышь. Где-то здесь, в этом комплексе, чьи здания высились по обеим сторонам дороги, Фелиса Бурштын пережила худшие часы своей жизни. Это было в 1981 году. В пять часов утра в пятницу (Серхио помнил час и день недели, но не месяц: июль, август?) группа военных в штатском, сотрудников разведки, ворвалась к Фелисе, обыскала дом сверху донизу и, ничего не обнаружив, арестовала хозяйку по невнятному обвинению в пособничестве Движению 19 апреля. Ее продержали на допросе одиннадцать часов: одиннадцать часов она сидела с завязанными глазами, пристегнутая к стулу в кавалерийских казармах, и отвечала на нелепые вопросы; одиннадцать часов непрерывного страха. Как только ее отпустили – то ли решили, что не смогут ничего доказать, то ли сочли, что она получила достаточный урок, – Фелиса попросила убежища в мексиканском посольстве и через несколько дней уехала из Колумбии. Полгода спустя скульптор Фелиса Бурштын, которой не исполнилось еще и пятидесяти лет, умерла в Париже от сердечного приступа. Серхио не мог бы назвать ее подругой – они виделись всего четыре-пять раз, на выставках или многолюдных вечеринках. Поэтому он сам удивился, как больно его ранила весть о ее смерти. Теперь он вспоминал свое удивление, эту новость, эту смерть.

Получается, что город – тоже театр военных действий. Такова уж Богота: можно рассеянно идти по улице, погрузившись в свои мысли, и все равно из-за каждого угла будет выскакивать история насилия в Колумбии. Серхио оставил позади казармы, где тридцать пять лет назад допрашивали и унижали Фелису, и подумал, что на той же Седьмой каррере, в паре кварталов к югу, стоит памятник Диане Турбай, журналистке, похищенной Пабло Эскобаром и погибшей в ходе освободительной операции, а еще дальше – клуб, на парковке которого фарковцы взорвали автомобильчик с двумя центнерами С-4. Погибло тридцать шесть человек. А если никуда не сворачивать, то можно дойти до угла с проспектом Хименеса, где в 1948 году тремя выстрелами убили Хорхе Элиесера Гайтана. Многие говорили, что тогда-то, девятого апреля, все и началось. Да, думал Серхио, колумбийская война – длинный проспект, и если она началась смертью Гайтана на углу Седьмой карреры и Хименеса, то сейчас он, Серхио, подходит к торговому центру на той же каррере, только в ста улицах к северу, на другом конце города, чтобы положить конец этой войне, опустив свой голос в картонную коробку. Он показал удостоверение личности, поставил крестик там, где надо было, сложил бюллетень вдвое, чтобы он пролез в щель, и вдруг услышал, что вокруг говорят о нем. Его узнали, и когда он получил обратно документы и пошел к выходу, женщина средних лет сказала:

– Вот такие, как он, и сдадут страну герилье.

Через несколько часов, одиноко пообедав в своей квартире, без Сильвии и без Амалии, Серхио отправился в гости к Умберто Дорадо. Этот актер оставался с ним с первого фильма – «Техника дуэли», – где играл мясника, который должен убить школьного учителя по соображениям чести, а потом был Макроллом-марсовым в «Илона приходит с дождем» и священником в «Стадионном перевороте». Они дружили тридцать лет и не ожидали друг от друга никаких сюрпризов; возможно, именно поэтому им было так важно вдвоем услышать объявление результатов. Ничего удивительнее, чем в тот день, им переживать не приходилось.

– Это ж надо, – сказал Умберто. – Я думал, в Боготе метро раньше построят, чем у нас мир наступит.

Серхио принес аж две бутылки великолепной риохи (подарок мадридского продюсера), семь лет дремавших в деревянных ящичках в ожидании подходящего случая. Умберто, поклонник виски, выставил на стеклянный столик собственную бутылку. Они просидели несколько часов, говорили про будущие проекты, включенный телевизор болтал без умолку, хоть никто его не слушал, словно непрошенного гостя, и показывал мрачные кадры с карибского побережья, где ураган помешал сотням тысяч граждан проголосовать. К концу вечера, когда начали объявлять первые результаты по регионам, стало очевидно, что все пошло не так, как ожидалось. Небо над Боготой рано потемнело, и телефоны стали разрываться от сообщений со всего мира. В какой-то момент Умберто, человек легендарного спокойствия и мягкости, отшвырнул пульт и сказал в пустоту:

– Гребаная жизнь.

Спал Серхио плохо, а с рассветом вышел на улицу освежить голову в холодном воздухе боготинского утра. На улицах было пустынно. Он поднялся до Седьмой карреры, сфотографировал скульптуру Фелисы Бурштын и отправил Сильвии. «В этой стране никогда ничего не будет», – написал он в ярости. В первых выпусках новостей сказали, что «против» перевесило примерно пятьюдесятью тысячами голосов: столько народу собирается на столичном стадионе Эль-Кампин на футбольный матч. Серхио казалось, что случившееся гораздо загадочнее и, главное, гораздо серьезнее простого политического поражения. Но что это было? Что голосование «против» говорило о колумбийцах? Какое будущее ждало их в стране, разделенной референдумом надвое, где развалились семьи, закончились годы дружбы, в стране, где люди нашли новые весомые причины ненавидеть друг друга до смерти?

Те же вопросы мучили его и по прибытии в Барселону, когда он понял, что колумбийские события интересовали не только Колумбию. Все журналисты спрашивали его об этом, все разговоры вертелись вокруг этого – никто не мог понять, как страна, провоевавшая полвека, отказалась покончить с войной? Журналистке из «Вангуардии», когда та спросила, зачем он занимался политикой, Серхио в свое оправдание сказал: «Если презирать политику, тобой начинают управлять те, кого ты презираешь». – «Почему же вы тогда ушли?» – поинтересовалась журналистка. «Из-за угроз, – ответил Серхио. – Я готовился к дебатам. Входил в Комиссию по военным делам. Но когда-то я был в герилье, почти тридцать лет назад, и это не понравилось крайне правым, которые тогда убивали людей без разбора. В общем, мне стали угрожать убийством». – «Вы, наверное, огорчились, что соглашения не прошли?» – «Просто победила ложь, – ответил Серхио. – На днях один из идеологов кампании „против“ рассказал, какими именно инструментами они пользовались. Это меня огорчило, да». Он имел в виду новость, которая встряхнула всех, словно землетрясение, и стала еще одной причиной для раскола страны, и так пребывавшей не в ладах с собой. Во время интервью общенациональному СМИ, перед включенным диктофоном, политтехнолог, устраивавший кампанию сопротивления, не поведя бровью, признался, что стратегия была направлена на то, чтобы вызвать у колумбийцев злость, страх, обиду и тревогу. Цель он описал очень кратко: «Мы хотели, чтобы люди шли на голосование раскочегаренные».

– В каком смысле – «раскочегаренные»? – не поняла журналистка.

– Рассерженные, только еще сильнее, – сказал Серхио. – Как все мы сейчас.

На экране Фильмотеки Каталонии «Стадионный переворот» с его водевильной войной и сказочным миром подходил к концу. Серхио охватила странная меланхолия. Может, просто совпали два события – провал соглашений и смерть Фаусто, – а может, добавился шедший ко дну брак. Так или иначе, сидя в кинозале так близко к Раулю, что их плечи соприкасались, Серхио вдруг почувствовал, что любовь детей – это единственное твердое основание, оставшееся у него в жизни. Все остальные – его отец, его брак, его страна – внезапно рухнули, и перед ним лежали руины, город после бомбардировки.

Тут зрители зааплодировали, и настало время выйти на сцену. Серхио был не в настроении отвечать на вопросы, ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось, чтобы он моргнул и, открыв глаза, очутился в номере отеля и переключал с Раулем каналы в поисках какого-нибудь старого фильма. К тому времени, как он устроился на высоком стуле перед микрофонной стойкой, словно выросшей посреди сцены, пока он шел со своего места, в зале уже обнаружился первый желающий задать вопрос, мужчина в красной куртке – модной, пузырчатой, похожей на пуховую перину. Он встал на ноги и торчал, как мак посреди поля. Модератор поздоровался по-каталански, кратко представил Серхио, делавшего зрителям честь своим присутствием, и поблагодарил за жертвы, на которые Серхио пришлось пойти ради того, чтобы оказаться на ретроспективе лично. Серхио узнал в модераторе худощавого бородатого юношу, который встречал его в аэропорту. Тогда на нем было что-то вроде тюремной робы, теперь же – неглаженая рубашка лесоруба. Серхио поздоровался, поблагодарил Фильмотеку за приглашение, взял с круглого столика бутылку воды, открыл и отпил глоток. Он собирался указать на человека в красной куртке, но модератор передал беспроводной микрофон седой женщине лет шестидесяти с виду, в очках с красной оправой. Она сразу же обратилась к нему на «ты», как будто возобновила дружескую беседу, прерванную фильмом.

– Твой отец только что умер, Серхио. Прими мои соболезнования.

– Спасибо.

– Я хотела спросить: он был важной фигурой для твоего творчества? И что он думал о «Стадионном перевороте»?

– Ему понравилось, – ответил Серхио и коротко хохотнул. Такое с ним всегда случалось от застенчивости: когда он нервничал, фразы завершались отрывистым смехом, похожим на стук костяшками пальцев в дверь. – Даже его собственная роль понравилась, а такое бывало не всегда. Что касается первого вопроса: да, он был очень важен для меня. Если бы не он, я бы никогда не стал заниматься кино. Он научил меня играть, еще в пятидесятые. Научил работать с актерами на площадке. Он так ощутимо присутствовал в моей жизни, что присутствует почти во всех моих фильмах.

– На днях я прочла одно твое интервью, и там ты говоришь, что входил в колумбийскую герилью. Это помогло в съемках фильма?

– Да, я хотя бы примерно знал, о чем говорю. Этот фильм – карикатура, но чтобы сделать карикатуру, нужно знать реальную модель. В любом случае, та герилья, в которой я был (а был я в шестьдесят девятом), не похожа на герилью из фильма. Тогда все было по-другому. Мы действительно думали, что вооруженная борьба – единственный путь.

Женщина хотела еще что-то сказать, но Серхио посмотрел в другую сторону, и одного его жеста хватило, чтобы модератор нашел следующего. Серхио заметил, что человек в красной куртке не садился, слушал диалог стоя, как будто не хотел, чтобы про него забыли. Но его очередь никак не наступала: микрофон переходил из рук в руки, словно плыл по волнам, и устремлялся к противоположному концу зала. Серхио приложил ладонь ко лбу козырьком, потому что силуэт спрашивавшего оказался прямо под мощным прожектором. Получилось очень красиво: свет образовывал над головой женщины – это была женщина – нечто вроде нимба, как у мадонн Да Винчи.

– У меня только один вопрос: ты стрелял? Пользовался огнестрельным оружием?

По залу пробежал шепоток.

– Вообще, да, – сказал Серхио. – Бывают такие ситуации: либо ты стреляешь, либо в тебя.

Повисло тяжелое молчание.

– Я не верю в насилие, но в тот период нашей жизни нам казалось, что вооруженная борьба – единственный путь. Теперь страна, конечно, изменилась. Теперь в политике можно участвовать и не прибегая к оружию. Но все равно осталось глубокое неравноправие.

– Можно еще вопрос?

Зрители снова зашептались.

– Конечно.

– Сегодня ты снял бы такой фильм? Или похожий?

Серхио сел поудобнее.

– Возможно, я не стал бы снимать комедию. Все мы, киношники, знаем, что зритель предпочитает комедию; у комедий больше шансов собрать кассу. Но колумбийское кино последних лет идет иным путем. В стране братоубийственная война, куча проблем с коррупцией, процветает наркотрафик – странно было бы, если бы колумбийцы делали легкое кино… В этом смысле меня всегда интересовало кино социалистических стран. Нам показывали всякие чудесные места, настоящий рай, но, когда пала Берлинская стена, мы увидели, что все это липа, что у них те же проблемы, что и у нас, только серьезнее. Пропагандистское кино, кино на службе у государства, камуфлировало реальность. В колумбийском же кино, мне кажется, такого нет. Возможно, мы думаем, что единственный способ изменить действительность – это показать ее. То же и с мирным процессом: к миру можно прийти только так, срывая коросту с ран.

Он немедленно раскаялся в своих словах. Не слишком умно было затрагивать эту тему, но отступить не получилось: женщина сразу же за нее ухватилась.

– Раз уж ты об этом заговорил, мне хотелось бы узнать твое мнение о последних событиях в Колумбии. Я имею в виду провал мирных соглашений. Можешь поподробнее рассказать?

– Если вы не возражаете, я бы лучше дал слово кому-нибудь еще, – ответил Серхио. Человек в красной куртке с почти растительной невозмутимостью стоял посреди зала. Модератор наконец-то заметил его. Тот спокойно ждал, пока до него доберется микрофон. Он явно никуда не торопился, и лицо его выражало совершенно особую терпеливость людей, настолько уверенных в своей правоте, что они, не дрогнув, снесут любые нападки на нее. Это был довольно молодой человек, несмотря на лысину, но стоило ему заговорить, как Серхио распознал хорошо знакомую ему по стольким людям и стольким местам торжественность.

– Сеньор Кабрера, вы были партизаном и, по вашим словам, «стреляли, чтобы не выстрелили в вас». Но в этом фильме вы решили насмехаться над войной. Почему?

Серхио отпил воды и снова коротко хохотнул.

– Я не согласен, – сказал он. – Я не собирался ни над чем насмехаться. Просто снял комедию.

– Но это же насмешка, – не отступал молодой человек. – Вы смеетесь над очень тяжелыми вещами. Вы для этого снимаете кино – чтобы смеяться над тем, что многим людям приносит огромную боль? В Колумбии множество проблем, и одна из них – герилья. А вы, кажется, легкомысленно к этому относитесь.

– Да, герилья – это проблема, – согласился Серхио. – Но это также и симптом: симптом того, что страна по-прежнему испытывает серьезные трудности. Колумбия остается несправедливым государством, хотя и сильно прогрессировала.

– Ну тогда простите меня, – продолжал человек в красной куртке, почему-то свысока, – но если оно так несправедливо, почему бы вам опять не уйти в партизаны?

– Что, простите?

– Почему вы не беретесь за оружие? Или вы не готовы рисковать жизнью ради своих идеалов?

Серхио вздохнул и понадеялся, что вздоха никто не заметил. На него не впервые так напускались. Почему сегодня это его так задевает? Да, он многое пережил за последние дни, но все уже позади: похороны отца, соболезнования, на которые он коротко отвечал по телефону или вовсе не отвечал. И он начал таким тоном, словно рассказывал историю, а не парировал злокозненный вопрос:

– Вы даже себе не представляете, как трудно было снимать «Стадионный переворот». А знаете почему? Потому что мои друзья решили в те дни основать политическую партию. И просили меня, буквально умоляли участвовать в выборах. Я хотел только одного: и дальше снимать кино. Я стремился к этому всю жизнь, и вот наконец стало хорошо получаться. Но друзья – они на то и друзья; ты позволяешь им себя убедить. Они знают твои слабые места. Мои, например, такие: чувство долга, гражданская ответственность и тому подобное. Возникла проблема: оказалось, что мои друзья правы. И я согласился. Я снимал фильм далеко от Боготы, в труднодоступных местах, потому что действие, как вы заметили, происходит в сельве. По субботам я садился в полевой самолетик и, не помня себя от страха, что он упадет, летел проводить кампанию в бедных районах Боготы. К несчастью, меня выбрали.

Серхио засмеялся и зал вместе с ним. Он нашел глазами Октави Марти в первом ряду: тот сидел, не откинувшись на спинку, а подавшись вперед, и слушал с удивленным видом.

– Я стал заместителем председателя Палаты представителей, понимаете ли. А хотел ведь только снимать фильмы! Но тут уж кино кончилось – и мне будто руку отрубили. Но чувство долга… Гражданская ответственность… Чистый шантаж.

Серхио помолчал, отпил пару глотков воды и продолжал:

– Через несколько месяцев начались угрозы. Я имею в виду не просто анонимные письма, а настоящие некрологи и соболезнования в связи с моей кончиной. Они приходили забрызганные красными чернилами, как будто в каплях крови. В маленьких гробиках, таких, как бы игрушечных – если, конечно, есть дети, которые играют с гробами. А еще в гробиках лежало по куску мяса – оно начинало подтухать и пахло соответственно. Такие же угрозы поступали моей матери и сестре. В зале сидит мой сын Рауль. Он приехал из Марбельи посмотреть мои фильмы. Видимо, ему нечем больше заняться.

В зале засмеялись. Многие начали оглядываться в поисках сына Серхио Кабреры.

– Так вот, Рауль этого, вероятно, не помнит, но первые два года своей жизни он играл с вооруженными телохранителями, которых мне назначило правительство. У меня есть фотография: Рауль едет на трехколесном велосипеде, а за ним бежит и улыбается человек без пиджака, но в галстуке и с пистолетом в кобуре. Одним словом, дело перешло в руки полицейских спецслужб, и они, надо сказать, нам очень помогли. Однажды меня вызвали к министру. Точнее, нас вызвали – когда я пришел, то обнаружил, что не один. Кроме меня, там еще сидел Хайме Гарсон, прекрасный комик. У него была лучшая сатирическая телепрограмма того времени, в основном про политику. И ему тоже угрожали. Это меня не удивило. Мы поговорили. Нам сказали, что в стране нас очень любят и вряд ли кто-то на самом деле решится причинить нам вред. Но очень скоро нашелся тот, кто решился: Хайме Гарсона убили.

Он отпил из бутылки. В зале стояла мертвая тишина.

– Тогда меня вызвали еще раз и сказали, чтобы я забыл про их же успокоительные беседы. Все изменилось. Моя жизнь в опасности, и мне нужно уехать из страны. Моя сестра и моя мать тоже уехали, в Гайану. Я несколько лет прожил в Мадриде. Кино, естественно, пошло псу под хвост, я потерял деньги, потерял работу кинорежиссера, и мне пришлось переквалифицироваться в телережиссера. У меня получилось, и я считаю работу над девятнадцатью сериями «Расскажи мне, как это было»[27] одной из величайших своих удач. Я очень многим обязан Испании.

Он замолчал – как будто прервали эфир. Человек в красной куртке смущенно сказал:

– Да, но я у вас спрашивал…

– Я знаю, что вы у меня спрашивали, – перебил его Серхио изменившимся голосом. – И мой ответ таков: я верю в мир, даже несовершенный, и думаю, что его нужно добиваться всеми силами. Я рассказал вам сейчас все это, чтобы вы поняли – вы и все присутствующие, – что я всегда защищал свои идеи собственной жизнью. А вы, сеньор, можете про себя сказать то же самое?

– Хорошо, давайте, наверное, сегодня на этом закончим, – вклинился обеспокоенный модератор. Публика как будто начала говорить вся разом. Кто-то кричал, что у него вопрос, но модератор уже перешел на каталанский и напоминал, что в ближайшие дни Фильмотека покажет еще четыре фильма Серхио Кабреры. Он надеется, что зрителям понравился «Стадионный переворот», и желает всем доброй ночи от имени Фильмотеки Каталонии. Большое спасибо.

Тут и там раздались редкие, сдержанные аплодисменты.

Ночью, когда Рауль уснул, Серхио написал Сильвии: Думаю, я никогда не умел показывать свою благодарность, но я благодарен и всегда был благодарен, пусть и молча, тайно, как будто я этого стесняюсь. Сам не знаю, почему так. Мне бы следовало на все четыре стороны выкрикивать слова благодарности за все, что случилось со мной в жизни: за моих детей, которых я обожаю и которые меня обожают, за мои профессиональные успехи, которых было довольно много, за удачу, без которой всего этого и многого другого, может, и не было бы. Он поднял голову от телефона, потому что Рауль легко всхрапнул. Но больше всего я благодарен судьбе за встречу с тобой. И это пришло ко мне не сейчас, в разгар бури, которую мы переживаем, и ты сама это знаешь, я повторял тебе это тысячи раз. Шептал на ухо, говорил во всеуслышание, писал в письмах и записках и сейчас снова пишу от всего сердца: я очень, очень везучий человек. И хочу, чтобы мне везло и дальше.

XVI

Забыть настоящее имя оказалось легче, чем он думал. Товарищ Рауль осваивался в новой личности так же споро, как в новой жизни, принимал новые обязательства, исправлял прежние ошибки самым естественным образом, и ему даже не пришло в голову спросить команданте Карлоса, почему он назвал его так, а не иначе. Потаскав на себе двуспальный гамак и послушав тихие жалобы сестры, он в одном крестьянском доме сменил его на простой и отдал Марианелле, а свой обменял чуть позже, как только представилась возможность. Мачете тоже пришлось поменять – в Медельине ему казалось, что чем больше по размеру, тем лучше, но в горах выяснилось, что любые крупные предметы – обуза. На постоялом дворе у реки Каука один погонщик с радостью отдал ему свой, более короткий и ухватистый, да вдобавок швейцарский нож, потому что обмен показался ему неравным.

К тому времени, как они прибыли в лагеря на равнинах Тигре, Серхио полностью перевоплотился в Рауля. Всего за пару дней похода они поднялись на высоту, где воздух становился тоньше, и спустились в жаркую и влажную долину, где поры раскрывались, кожа становилась липкой и весь мир полнился запахом растительности, рождавшейся и гнившей на каждом квадратном метре тропической почвы. От долгих бросков по неровной местности – труднее, чем ему приходилось совершать в Китае, – у него так распухло колено, что он едва мог двигать ногой. Команданте Армандо встретил их с почестями, хотя ничего выдающегося они вроде еще не совершили, и послал за костоправом для Рауля. Получив теплый компресс и массаж маслом какао, Рауль не мог не задаться вопросом, чем он заслужил такое обходительное обращение. Армандо, чье имя внушало герильеро священный трепет, был дружелюбным с виду человеком с оливковой, как у индийцев, кожей. Весь он, казалось, состоял из костей и мышц. Когда костоправ закончил, команданте попросил Рауля сдать документы и деньги – все это здесь ему не понадобится. Он взял в руки удостоверение личности со старым именем и вслух прочел дату рождения. «Ничего себе, – сказал он, – а у товарища-то сегодня день рождения!» Он собрал всех на импровизированное празднование, и герильеро пропели ему песню на английском, которого не понимали. Рауль подумал, что в лучших обстоятельствах был бы еще торт со свечками. Вся сцена отдавала каким-то сюрреализмом.

Колено постепенно выздоравливало, и он привыкал к долгим переходам, точнее учился лучше их терпеть, несмотря на периодические боли и воспаления, которые он снимал мазью. Иногда он забывал о боли, потому что нужно было сосредоточиться на обучении, технике безопасности или просто от жары. Больше всего его удивляла пустынность здешних мест. Отряд целыми днями не встречал в горах ни одной души, хотя часто натыкался на заброшенные ранчо, свидетельство лучших времен. Мао в военных трактатах писал нечто совсем иное: революционеры должны обходить важные узлы вражеских сил, но стремиться к людям, потому что только там, где есть люди, можно создать опорную базу. В рамках маоистского военного мышления создание грамотной опорной базы равнялось освобождению страны: с ее помощью можно было провести границы, сформировать суверенитет и начать завоевывать территорию – а ведь войну выигрывают только тогда, когда есть территория, по которой враг не может перемещаться свободно. Он сказал об этом Марианелле – по-китайски, чтобы никто не уловил возможного инакомыслия.

– Я тоже об этом думала, – ответила она. – Но не будем же мы учить их.

– Почему? Почему нам нельзя их учить?

– Потому что мы не здешние. Мы с тобой чужие, хоть это и не заметно.

Только по прошествии нескольких недель, в течение которых он был само послушание, осторожность и скромность, он почувствовал, что вправе вслух вспомнить учение председателя Мао и спросить, не в этом ли состоит цель борьбы: создать на местности партизанскую базу, которая со временем станет опорной базой. «Ага, – протянул Армандо, – у товарища есть свое мнение». Ему рассказали историю Педро Васкеса Рендона, журналиста, который два года назад стал одним из основателей Народно-освободительной армии Колумбии. Это он выбрал зону действий между рекой Каука и рекой Сину, маленькие деревни на равнинах Сан-Хорхе, где герильеро намеревались строить школы и медпункты. Они доносили доктрину до молодежи и обращали на свою сторону людей старшего возраста, но армия очень скоро узнала о появлении новых партизан. Начались попытки окружения и ликвидации. Первая провалилась, но в ходе второй погибло несколько командиров, в том числе Васкес Рендон. Военные увели с собой десятки крестьян; те, кто не ушли с военными, ушли с герильеро, а оставшиеся переехали в другие селения и города. Дома оставаться они не могли, потому что равнины Сан-Хорхе теперь считались зоной влияния НОА, и всякий местный автоматически подпадал под подозрение как герильеро или симпатизирующий герилье. Деревни постепенно опустели, остались только самые упрямые или те, кому нечего было терять.

Все это разъяснили товарищу Раулю. В их отряде было пятнадцать человек, но, распаляясь в спорах, шумели они невероятно, и часто кому-то приходилось напоминать, что армия может оказаться ближе, чем они думают. Разговоры велись, как правило, вечером, во время ужина, после того, как товарищи забрасывали Рауля вопросами о жизни в Китае и военной подготовке в Народно-освободительной армии. Первым делом его спросили, вправду ли Китай так далеко, как говорят, и он поднял глаза к небу, где как раз пролетал один из многочисленных самолетов до Панамы или США, и сказал: «На таком самолете лететь целый день, а то и больше». И тут же понял, что объяснил плохо, потому что один старый герильеро, чьи седые усы не полностью скрывали заячью губу, сказал: «Значит, недалеко. До моря и то дольше дня». Раулю пришлось преодолеть свое вечное нежелание быть в центре внимания и рассказать про скорость самолетов, про расстояния и даже напомнить (когда он пытался втолковать, что в Китай можно попасть через восток и через запад), что Земля круглая.

В такие минуты он испытывал два чувства: во-первых, что его присутствие здесь действительно ценно; во-вторых, что он выглядит чудаком, этаким ярмарочным уродом. Товарищи раньше не встречали герильеро, который учился в престижной столичной школе, бывал в Европе и на испанском, французском и китайском мог обсуждать русскую литературу, итальянскую оперу и японское кино. Рауль, например, пытался подтвердить остальным, что по радио не врали: человек действительно добрался до Луны на космическом корабле. Как обычно, товарищи собрались вечером вокруг транзисторного приемника, у которого все время отваливались ручки, послушать последние новости. В тот день должно было произойти нечто особенное, и все это знали. Сельва наполнилась радиопомехами. Взволнованные дикторы сообщили, что космический корабль под названием «Аполлон» достиг Луны и человек по фамилии Армстронг по ней прогулялся. Но товарищей совершенно не заинтересовало, что корабль назвали в честь греческого бога. Они нашли луну на чистом небе и пришли к совместному выводу, что на ней никого не видно. Удивлялся один Рауль. «Человек на Луне! – шептал он себе под нос. – Как в книгах!» На товарищей новость не произвела впечатления. Один спрашивал, похож ли двигатель ракеты на мотор машины; другой хотел знать, долго ли нужно учиться, чтобы совершить такое путешествие, или теперь любой так сможет. Потом темноту прорезал один из самых молодых голосов:

– Да ерунда это все. Гринговская брехня. Чистая империалистическая пропаганда, товарищи.

Рауль пытался возразить, но быстро понял, что фактически защищает гринго, и предпочел погрузиться в безобидное молчание.

Через несколько месяцев Армандо принял решение: товарищ Соль отправится в отряд «Школа председателя Мао», где проходили подготовку молодые герильеро. Там было больше женщин, и они чувствовали себя комфортнее. «Она не попадет в мужской отряд», – заверил Армандо. Рауль мог бы сказать, что его сестра в свои семнадцать дала бы по военной подготовке сто очков вперед любому из здешних мужчин. Но не сказал. Марианелла взяла рюкзак и присоединилась к группе девушек, даже не махнув ему рукой на прощание. Он спросил себя, каково ей придется среди местных красавиц, которые красились каждый день и даже винтовку вскидывали кокетливо. Вместе с Соль уезжали Пачо, черный парень, прибывший с ними из Медельина на одном автобусе, и двое товарищей, в тот день встречавшие их в лагере команданте Карлоса – Хайме и Артуро. К Соль они относились очень тепло. Артуро, деревенский юноша с индейскими чертами и пробивающимися усиками, взял над ней шефство и опекал, как подругу детства.

Рауль же остался под началом команданте Армандо и продолжал у него учиться. Дни стали ужасающе одинаковыми и монотонными. Все они состояли из повторяющихся мгновений и представляли собой точную копию дня предыдущего, а тот – идущего перед ним. Совместный с крестьянами труд, собрание с команданте, строительство школы или медпункта – дни начинались и заканчивались в один и тот же час. В других отрядах, видимо, тоже изнывали от скуки, потому что женщины все чаще стали разговаривать с мужчинами. Это не приветствовалось. У многих команданте были спутницы – у кого-то из прежней жизни, у кого-то из новой, но вообще устав НОА запрещал герильеро разного пола смотреть друга на друга не как на товарищей по борьбе. И все же одна из приятельниц Соль начала улыбаться Раулю и класть руку ему на плечо, когда они оказывались рядом.

– Как поживает мой блондин? – говорила она. – А ну-ка, взгляни на меня этими своими зелеными глазами.

В герилье ее звали Исабела, а настоящего имени Серхио так и не узнал. Она явно была местная, потому что говорила с тем же акцентом, что и крестьяне, и двигалась непринужденно, как человек, который хорошо знает местность и только удивляется, что́ могло здесь понадобиться чужакам. Она была младше Рауля на год, но говорила так, будто прожила две жизни или, по крайней мере, страшно спешила начать жить. Однажды, пока он срезал мачете травы, которые попросил собрать команданте, она подошла сзади и наклонилась ему помочь, прижавшись так тесно, что Серхио мог бы нарисовать ее груди, воображая впечатавшийся в его спину контур. Он ответил ей тем же: касался ее, когда они шагали рядом, делал намеки на глазах у всех. Дальнейшее было вопросом времени.

Он не удивился – почти не удивился, – когда Исабела пришла к нему в гамак в темноте, без фонаря, ничем не выдав своих шагов, и ловко улеглась рядом. Рауль уже забыл, когда в последний раз был так близко от женщины, и понимал, что очень скоро раскается в своем поступке, но два страха вперемешку – дисциплинарный выговор и наказание за нарушение позабытой христианской этики, – перевесили.

– Нет, нам нельзя, – прошептал он. – Уходите, товарищ. Уходите, мы не можем.

Даже не видя ее лица, он почувствовал сначала ее замешательство, а потом чистое, сконцентрированное, безмерное презрение.

Больше всего он ненавидел стоять в дозоре. Не спать ночью и служить мишенью всем комарам на свете. Герильеро сменялись каждый час, этот нескончаемый час отсчитывался по часам Рауля, и очень скоро он понял, что каждый из товарищей подправляет время минут на пять-десять, чтобы сократить свою смену, так что последний часовой за ночь волочил на себе все минуты, скинутые предыдущими. В дозоре мало чем можно было заняться: расчесывать укусы, пытаться отличить храп товарищей от звуков, издаваемых животными, и думать. Рауль, например, думал о Пачо: его убили в бою около Каукасии, и новость об этом повергла Рауля в неожиданную скорбь. Он едва знал Пачо; они вместе начали путь в герилью (на автобусе из Медельина, хотя не были тогда знакомы, и потом из Дабейбы до лагеря), но и только. Почему же он так горевал? «Видимо, это ваш первый мертвец», – сказал Армандо. Рауль подумал про дядю Фелипе и тетю Инес Амелию. Но то покойники из иной жизни, и он был не главным человеком для них. «Первый, но не последний, – продолжал Армандо. – Не волнуйтесь, скоро привыкнете».

Еще он думал об Исабеле, жалел, что отверг ее, фантазировал, как все могло бы произойти, и снова раскаивался. Хотя был уверен, что поступил правильно. К тому времени он уже понял, что революция неотделима от некоторого пуританства: Ленин скопировал модель отношений при коммунизме с раннего христианства, где на романтическую любовь накладывался непререкаемый запрет. Исабела, видимо, этого не знала, а может, просто стандарты в разных частях света были разные или Рауль старался быть чересчур дисциплинированным солдатом, как будто желал компенсировать послушанием грех своего происхождения.

Вот о чем он думал.

А также о прочих нелепостях.

Вдруг их жертва во имя революции вообще напрасна? В конце концов, если такие молодые люди, как они с сестрой, из привилегированной буржуазной семьи, поехали в коммунистический Китай, прошли подготовку в армии и по возвращении вступили в ряды НОА, если все это могло произойти в Колумбии, значит, революция не просто была жива, но и имела все возможности победить. А если с ними получится, как с падре Камило Торресом? Падре, тоже либерал из буржуазного семейства, мог бы куда больше пользы принести в городе, но напрасно погиб в первой же стычке. Зачем? Мало-помалу перед Раулем начинала маячить мысль, что на самом деле их с сестрой участие в герилье не было так уж необходимо, но как только она появлялась, он спугивал ее старым способом – стыдом – и шел дальше, не задавая вопросов и убеждая себя, что его тайные сомнения – всего лишь пережитки реакционного существования. Но он так и не избавился от ощущения, что должен что-то доказывать и что товарищи смотрят на него с недоверием, не как на своего.

Каждую неделю проходило два собрания, и Рауль присутствовал на обоих, но в разных ипостасях: как член партийной ячейки и как простой герильеро. Собрание ячейки предполагало анализ и самокритику, и Рауль понимал, что своим присутствием был обязан отцу, который успел стать в Медельине крупным партийным авторитетом – не только как своего рода полномочный посол маоизма в Колумбии, но и попросту как белый европеец. А на солдатских собраниях Рауль был как раз тем, кем хотел быть всегда: одним из толпы. Солдатские собрания – нововведение Красной армии Китая: во время походов личный состав раз в неделю получал возможность критиковать товарищей и даже командиров. Серхио всегда нравилось, что в какой-то момент все бойцы поистине становятся равны – без различий в звании, происхождении и расе. Но на деле пролетарское равенство оказывалось совсем не таким, как он себе представлял.

Один из командиров смотрел на Рауля так, как будто тот смертельно обидел его в прошлой жизни. Его звали Фернандо, и он был не просто команданте, а числился среди основателей НОА. Ему было лет сорок пять, и он успел поучиться юриспруденции в Боготе, вступить в Союз коммунистической молодежи Колумбии и поучаствовать в чемпионатах страны по легкой атлетике. Он так хорошо бегал, что «Индепендьенте Санта-Фе», один из двух главных столичных футбольных клубов, взял его в свою атлетическую команду, и там Фернандо проявил себя еще лучше: выиграл четыре золота на Национальных играх в 1950 году. Когда его исключили из Коммунистической молодежи за маоистские тенденции, он основал собственную партию – Коммунистическую партию Колумбии (марксистко-ленинскую) – и вступил в ряды НОА, где его идеологические дебаты с другими основателями вскоре стали легендой. Он был несгибаемым противником в спорах, быстро находил слова, любил нападать и мог заклеймить товарища мелкобуржуазным ревизионистом за разногласия по поводу одного из пунктов доктрины. Его физическая сила тоже вызывала всеобщее уважение: он ходил быстрее других, лучше переносил дальние броски и легко вскарабкивался по самым крутым тропам. Со временем Рауль распознал в нем некоторый фанатизм, свойственный фракционерам или сектантам, с которыми был знаком по иным широтам, и сказал себе, что не полюбиться такому человеку опасно.

Он был прав. Фернандо сразу же не понравилось, что товарищ Рауль вспоминал учение Мао, критикуя военные решения командования, и о своем недовольстве он не преминул упомянуть на собрании ячейки, а позже умудрился повторить обвинения и на солдатском собрании. Рауль попытался ответить, хотя от него явно ждали не самозащиты, а самокритики, и при этом снова неблагоразумно процитировал Мао. Мао говорил о партизанской базе как зародыше опорной базы – то есть территории, на которой герилья получает своего рода суверенитет. Не без гордости Рауль сказал, что лично наблюдал такое развитие событий в Китае. А в Колумбии все было по-другому.

– Здесь мы называем опорной базой то, что на самом деле еще является базой партизанской, – сказал он. – И я спрашиваю себя: не обманываемся ли мы?

Тяжелое молчание было ему ответом. Потом его нарушил резкий голос Фернандо: «Здесь вам не Китай, товарищ. Вы как будто не поняли». Один из партизан, сидевших поодаль, пробормотал сквозь зубы нечто неразборчивое, но Рауль уловил слово «сапоги». Все расхохотались. Понять, что они имели в виду, было не трудно: несколько недель назад остальные узнали, что у товарища Рауля есть пара кожаных сапог, привезенных из Китая. Напрасно он объяснял, что это часть формы Народно-освободительной армии: ему сказали, что кожа для сельвы не подходит, потому что в ней нельзя переходить реки – мокрая она сотрет ноги в кровь любому, даже самому выносливому, – и тут же порезали сапоги на куски со словами, что на патронташи они сгодятся.

– Думает в герилье свои порядки навести, – сказал, как бы ни к кому не обращаясь, Фернандо. – Только потому, что приехал из Китая.

Поднялся и объявил, что собрание окончено. Рауль подумал, что его многолетняя преданность маоизму и революционное призвание заслуживают другого ответа, но ничего не сказал – ни на той неделе, ни потом. Фернандо по-прежнему смотрел на него косо. Он не забывал проявить свою неприязнь за едой, которая тогда состояла из бананового супа в полдень и бананового супа вечером, и на собраниях, и когда он обнаружил в руках у Рауля компас. «Нездешняя штучка», – заметил он. Рауль объяснил, что компас ему подарили в Китае на окончание курса военной подготовки, сувенир выпускнику, так сказать. «Сувенир выпускнику, какая прелесть», – отозвался Фернандо. Сунул компас себе в карман брюк, молча развернулся и ушел. Компаса Рауль так и не вернул, и потребовать тоже не мог, разумеется. НОА, конечно, старалась не воспроизводить милитаристские модели, но командир есть командир, думал Рауль, и только стараниями, верностью делу и энтузиазмом он сможет переменить к себе отношение этого уважаемого лидера. Он никому не рассказывал о случившемся: ни команданте Армандо, который с самого начала взял его под крыло, ни тем более отцу, который однажды, к всеобщему удивлению, объявился в лагере на равнинах Тигре.

Когда Армандо сказал Раулю, что его отец здесь, тот испугался, не случилось ли чего в семье, – настолько нежданным был этот визит. У него промелькнула мысль, что мама умерла и что ничего хуже этого быть не может. Но дело было совсем в другом. Фаусто присутствовал на совещании профсоюза трудящихся Антиокии в качестве театрального и культурного деятеля, и тут один из собравшихся прервал обсуждение очередного вопроса и решил поделиться со всеми своим недавним открытием:

– Я хочу заявить, – сказал он, – что сеньор Кабрера является секретарем Коммунистической партии.

Фаусто спалился. Его разыскивали военные и полиция и преуспели бы в розыске, если бы он не затаился на двадцать дней. Это был такой быстрый и неожиданный ход, что он даже не успел попрощаться с Лус Эленой. Земля будто поглотила его и выплюнула двадцать дней спустя на обочине шоссе, ведущего к морю, недалеко от Дабейбы. Все это время он не переодевался и не брился, и теперь походил на жертву кораблекрушения. В четыре утра, переночевав в доме на окраине селения, он с трудом поднялся по горной тропе и вышел к мельнице для сахарного тростника на самой вершине холма. Дальше, от убежища к убежищу, иногда с проводником, он шагал неделю, но ему показалось, что гораздо дольше. Он терялся, у него образовались язвы на ногах, однажды он позорно испугался самой обыкновенной гусеницы, но в конце концов вышел к реке Сину, где находилась ставка Национального командования герильей. Там ему попался герильеро в куртке, похожей на ту, что его сын привез из Пекина.

– Подарок товарища Рауля, – сказал герильеро. – Мировой парень.

Так Фаусто узнал позывной сына и так назвал его при встрече. Рауль вышел к нему вместе с сестрой, и Фаусто так растрогался, что ему стоило большого труда не заплакать, когда он их обнял. К тому времени Соль стала военным секретарем отряда «Школа председателя Мао». Она отвечала за начальную подготовку новобранцев – огромная ответственность для молодой девушки. Фаусто нежно снял с нее китайскую фуражку, провел ладонью по убранным волосам и попрощался девизом герильи: «Сражаясь, победим!» Потом обнял Рауля, нарушив тем самым сразу несколько пунктов устава, и представился новым именем: «Эмесиас, к вашим услугам». Напомнил, как важно то, что они делают, как он гордится своими детьми и как счастлив, что у него такая семья. «Это ведь большая редкость, – сказал он взволнованно. – Редко в какой семье все борются за одно дело, одним оружием, на одном фронте. Нам повезло. Наша семья – не из сегодняшнего мира, а из будущего, из того, который мы все вместе куем. Кто-то, возможно, назовет нас безумцами, а я отвечу: какое прекрасное безумие!»

Через пару часов загудели вертолеты. Сначала шум походил на хлопанье крыльев, и Фаусто не хватило опыта узнать его, но он заметил, что лагерь снимается с места по тревоге. Вертолетов насчитали, кажется, не больше трех или четырех, но грохот вскоре стал такой, что на земле было трудно разговаривать. Командиры сошлись на том, что их выдал один из своих, потому что иначе с вертолетов не выследили бы столь надежно укрытый лагерь. Все передвигались так, будто точки маршрута были размечены на земле. Фаусто же не знал, куда деваться и что делать, и только вслушивался, ничего не понимая, в раздававшиеся приказы. Мимо пробежал Рауль с винтовкой наперевес, Фаусто хотел у него спросить, как быть, но почувствовал руку на своем локте и услышал: «Вы со мной, товарищ». И словно волна увлекла его в гущу сельвы, от навесов, где команданте Армандо руководил отступлением. В последний миг Армандо успел подскочить к Фаусто и указать ему на что-то вдалеке. Фаусто обернулся и увидел Рауля, который махал на прощание. Он махнул в ответ.

– Не волнуйтесь, товарищ, – сказал Армандо. – Товарищ Рауль нас догонит потом.

Весь маневр занял меньше двух часов. Герильеро уходили босые, чтобы не оставлять следов, и врассыпную, чтобы сбить противника с толку. Те, кто пришел из города, вернулись туда. Фаусто остался: из соображений безопасности ему следовало не меньше нескольких месяцев провести в сельве. Его приписали к Армандо и основному военному отряду, в который входило больше пятидесяти закаленных в самых суровых боях мужчин: они подгоняли остальных и защищали тылы. Он не знал, сколько времени брел бог знает куда, продирался сквозь чащу без отдыха и еды, но точно прошло не меньше дня, прежде чем он снова увидел сына. Он узнал, что Рауль участвует в заслоне, порадовался за него, но и испугался, хотя долго думать об этом было некогда: партизаны занимались насущными делами. Назначили комиссию по отлову животных, потому что товарищи чуть ли не умирали от голода, но комиссия вернулась с пустыми руками. Тогда один товарищ сказал, что видел неподалеку, у оврага, как на солнце греется только что отобедавший трехметровый удав. Изловили его двое, но чтобы снять шкуру, вытащить из желудка маленькую капибару, отделить суставы и начать готовить, понадобилось десять человек. Когда Фаусто выдали плошку жирной густой похлебки, в которой плавали куски удавьего мяса, он почувствовал, что к горлу подкатила тошнота. Но Рауль, евший рядом, бросил на него безжалостный, полный упрека взгляд, и Фаусто без возражений справился со своей порцией.

Прощались они, точно зная, что могут больше не увидеться. Рауль не позволил себе ни секунды слабости. Он понимал, что за ним непрерывно наблюдают: заслоном командовал Фернандо, прекрасно знавший, кто такие Кабрера, и Раулю казалось, что смотрящие откуда-то из сельвы бдительные глаза пытаются уцепиться за что угодно – объятие, слезу, – что послужит поводом распечь его на следующем собрании. Но Фаусто сам обнял его и пустил слезу. «Береги себя, – сказал он. – Увидимся, когда придется». Вопросы из обычной жизни – куда ты отправляешься? надолго или нет? когда мы снова встретимся? – в сельве не имели смысла. Высвободившись из объятий Фаусто, Рауль возненавидел Фернандо, его осуждающее правоверное присутствие, потому что ему хотелось поговорить с отцом о деятельности городской ячейки и в особенности о подпольных заданиях Лус Элены. Так и не задав ни одного вопроса, он удалился вместе с другими участниками заслона, в том числе Эрнесто, прошедшим курс подготовки в Албании, и проводником. Они шли в паре метров позади команданте Фернандо, сознавая, что во главе их – опытный стратег, отлично владеющий техниками ведения войны, но в ближайшие дни их все равно ждет смертельная опасность. Рауль уже ориентировался в сельве, как будто здесь вырос; колени привыкли к рельефу и больше не беспокоили, и он перестал ходить, глядя под ноги, как в первое время, потому что змей, сказали ему, все равно в жизни не заметишь, пока не наступишь. Лучше уж положиться на волю случая или надеяться, что змея сама уберется с твоего пути.

Военные на вертолетах высадили десант и устроили посты по четырем углам территории размером с большой город, намереваясь снова взять местность под контроль. Функция заслона была проста, как в детской игре, но четыре человека, входившие в отряд, серьезно рисковали жизнью. Их задача состояла в том, чтобы создавать у военных иллюзию, будто герильеро не ушли. Они должны были устраивать засады у рек и атаковать посты, находившиеся, как правило, на высоких точках: это давало солдатам преимущество, но в то же время мешало вести ответный огонь, потому что стреляющий сверху вниз лишен возможности ориентироваться на горизонт и часто попадает в землю. Заслон нападал дважды в день, тратил много боеприпасов, чтобы произвести впечатление многочисленности, перемещался к следующему посту и повторял все сначала. Рауль никогда не бывал под таким интенсивным обстрелом, как тот, что вели военные, раздраженные невидимым противником, и всякий раз ему казалось, что он чудом остался цел и невредим.

Вся операция заняла три недели. Дезориентированные, сбитые с толку, так и не поняв, где находится враг и какова его численность, военные покинули местность. Команданте Фернандо и товарищи Рауль и Эрнесто занялись восстановлением лагеря. Они принимали людей из ближайших селений и договаривались с местными крестьянами. Работа была тяжелая, и Рауль не без оснований полагал, что его активное участие в заслоне и строительстве лагеря заслужат ему симпатии команданте Фернандо или, по крайней мере, успокоят его злость, но на деле все вышло иначе.

Из дневника Соль:

Без даты

Иногда я сама себя не вполне понимаю. Я привожу в порядок организационные планы и тактику, но следующий день распланировать все равно трудно. Я понимаю, что мое замешательство связано с резкими переменами, которые я переживаю, – и физическими, и, в первую очередь, психическими. По правде говоря, я к этому не готова. Откуда у меня эти моменты опустошенности, когда я не могу успокоиться и голова плохо работает? Сегодня определенно не самый удачный день.

Мы спим в палатке – слишком изысканно для здешней сельвы. Я повешу гамак в каком-нибудь уголочке, где между деревьев можно разглядеть луну.

Без даты

Нам не удалось уйти из этого места, где все кишит комарами. Я злюсь, потому что мы увязаем в ужасных обстоятельствах, и больше по вине центрального командования, чем по нашей партизанской неопытности. Мы из кожи вон лезем, а ответа не получаем. Как будто сидим и ждем смерти.

Без даты

Я не отдыхала уже 66 часов. Когда мы переходили Рио-Негро, я стала хромать на правую ногу из-за легкого вывиха лодыжки. Солнце садилось, мы собирались разбить лагерь, но тут начался обстрел, все бросились врассыпную. Хайме прикрывал остальных, отходивших в сельву; он перебежал дорогу и начал отстреливаться. Мы с Артуро попробовали обойти военных сбоку, чтобы оказаться у них за спиной, но Артуро в челюсть попала пуля, а я споткнулась о корень и упала. Когда я попыталась встать и помочь Артуро, меня ранили в правое бедро. Нам нужно было исчезнуть. Хайме издалека указал, в каком направлении отступать.

Это была самая долгая ночь в моей жизни. Рядом лежал Артуро и истекал кровью. Я боялась, что из-за моей никчемности он умрет. Обнимая меня за плечи, он погрузился в болезненный сон, а я со своей вывихнутой лодыжкой и раненой ногой решила не двигаться и ждать, пока нас спасут. Хайме сообщил Фернандо, и нас нашли. Это было уже довольно поздним утром, я к тому времени успела не раз потерять надежду и расплакаться.

Прошло три дня, и мы отчаянно стремимся спасти жизнь Артуро. Он должен жить!

* * *

Осада началась в те дни, когда Соль восстанавливалась после ранения, а Артуро эвакуировали в один крестьянский дом, пока решалось, не лучше ли переправить его в город. Соль сидела в гамаке, свесив ноги, и тут откуда ни возьмись на фоне далекого и слабого света костра возникла тень команданте Фернандо. Сначала он спросил, все ли в порядке. Да, ответила она; она усталая, голодная, но в порядке. Потом спросил, было ли ей страшно, и она ответила, нет, потому что ее к таким вещам готовили. «В любом случае, большое спасибо, – добавила она. – Вы спасли нам жизнь, команданте». Тогда Фернандо подошел ближе и положил руку ей на колено. «Вы очень красивая, товарищ Соль», – сказал он. От неожиданности она онемела, а тело вдруг будто зависло в пустоте без опоры, не в силах отреагировать, и далеко не сразу ей удалось спрыгнуть из гамака на землю, не повредив раненое бедро. «Не говорите так, Фернандо, – наконец выдавила она. – Это запрещено». – «Да, товарищ Соль, вы правы, – ответил он. – Обещаю, такое больше не повторится».

Но на следующий вечер он вернулся. «Так-то вы поступаете с тем, кто спас вам жизнь? Не хотите меня отблагодарить?» Прошел дождь, лица людей в сыром воздухе лоснились. Когда Фернандо подошел ближе, Соль задохнулась от запаха его подмышек. «Фернандо, так нельзя», – сказала она тихо, стараясь одновременно, чтобы ее никто не услышал и чтобы сказанное не прозвучало интимно. «У вас жених, что ли, имеется? – спросил Фернандо. – В Китае или в Медельине?» Сцена повторяла вчерашнюю: последние часы долгого дня, Соль сидит в гамаке, свесив ноги в сапогах, мужчина придвинулся слишком близко. Вчера он протянул руку и положил ей на колено, а сегодня стоял так, что она своим коленом чувствовала его ширинку. Она снова прогнала его, но Фернандо будто не понимал. Видимо, он не подозревал, что ее отказы могут быть искренними: просто юная буржуйка, играющая в партизанку, хочет набить себе цену, не дается просто так. Он сделал еще одну попытку, и Соль снова увильнула.

Шли дни. Раненое бедро зажило полностью – тело удивительно быстро восстановилось. Соль заметила, что Фернандо перестал приходить, как будто забыл ее.

Однажды, пока Соль учила крестьянских девочек алфавиту, она почувствовала, что ей еще жарче, чем обычно в здешних тропиках. Ночью, напротив, ее разбудил дикий холод, но через пару мгновений она поняла, что худо ей не от холода, неизвестно откуда взявшегося в сырой сельве, а оттого, что ее трясет так сильно, что гамак ходит ходуном. У нее никогда не было такой высокой температуры. Она целыми днями лежала и не могла поднять руку, когда девушки из отряда приносили ей воды. Тихонько плакала от чудовищной головной боли, не пульсирующей, а такой, будто вся кровь, прилив к мозгу, вознамерилась вырваться наружу. Она так потела, что утром приходилось менять футболку, а однажды даже повесить гамак сохнуть на солнце. Ей в голову не приходило попросить о лекарствах, но кто-то сходил к общему тайнику, где обычно лежали таблетки хлорохина, и вернулся с известием, что они кончились. Новую дозу доставили только через две недели, и Соль пережила их, словно перебиралась вброд через реку. Ее кидало то в отчаяние, то в ярость, то в безутешность, то в паранойю, она утратила ощущение времени и доверие к окружающим. Когда она начала выздоравливать, ей сказали:

– Вас тут навещал команданте Фернандо. Вы так болели, что даже не заметили.

– И подходил близко? – спросила Соль. – Подходил близко, а вы его пустили?

Никто не понял, почему она задает такие вопросы, и, возможно, это было к лучшему. Она много недель подряд отказывала Фернандо вежливо, чтобы его не обидеть – и чтобы остальные женщины не догадались о происходящем, потому что никто не знал, как они отреагируют. Но теперь ей, ослабшей от болезни, было невыносимо противно думать, что к ее беззащитному телу приближался мужчина. Он мог бы до нее дотронуться, если бы захотел, думала Соль; возможно, и дотрагивался, – как сейчас узнаешь? Остается ли на теле след непрошенной руки? Ее захлестывало отвращением.

В последний раз Фернандо подступился к Соль, когда она уже совсем оправилась и вернулась к активной жизни. Приезжая фельдшерица, чьего лица она не запомнила, сказала ей, что у нее анемия, – иногда Соль действительно было трудно дышать, но каждый день становилось все лучше и лучше, и она думала, что совсем скоро снова станет в строй. И тогда снова пришел Фернандо – опять вечером, опять его силуэт рисовался на фоне костра, а голос становился вкрадчивым от сальных намерений. «Когда же вы удостоите меня поцелуем?» Позже Соль показалось любопытным, что в момент крайней слабости она вдруг почувствовала себя сильной, как никогда. «Отвяжитесь уже от меня, или я уйду, – ответила она. – В последний раз сказала». Фернандо сделал шаг назад. «Ну надо же, взбрыкиваем», – сказал он. Соль развернулась и пошла прочь; ей казалось, что он идет за ней следом. Когда она добралась до гамака и обернулась, ожидая увидеть искаженное похотью лицо, ею словно овладела какая-то внешняя сила, и она за минуту собрала рюкзак с провизией на день. С одной стороны, она действовала несознательно, ею двигало отвращение, а не рассудок; с другой, на сто процентов ощущала, что она сама себе хозяйка.

Целый день она шагала в неизвестном направлении, желая только одного – как можно скорее увеличить расстояние между собой и Фернандо. Выбрела к дому знакомых крестьян и заночевала там, и так, от дома к дому, от знакомых к знакомым, выбралась в одно селение в Тьерральте, откуда ходили автобусы до Медельина. Денег на билет ей наскребли все те же сердобольные крестьяне, и еще в горах она выменяла китайскую фляжку на длинное пончо, под которым можно было спрятать форму. До квартиры в Медельине добралась только через три дня. Лус Элене пришлось помочь ей подняться по лестнице, потому что ее не держали ноги. Врач, друг семьи, срочно вызванный Лус Эленой, удивился, что она вообще жива.

– У нее гемоглобин четыре, – сказал он. – С таким гемоглобином не ходят.

– Знали бы вы, откуда я пришла, – усмехнулась Соль.

– Откуда?

– Издалека, – сказала она. – Дальше не бывает.

XVII

Однажды вечером, уже лежа в гамаке, он услышал звук, который ни с чем нельзя было спутать, – шаг каравана мулов. Поднял голову и увидел, что другие любопытные тоже выглядывают из гамаков. Два человека в гражданском вели мулов к палаткам командования. Вскоре они обогнули палатки и пропали из виду, но Рауль успел заметить, что караван нагружен, а на следующий день, когда мулов уже не было, узнал, что груз предназначался конкретному адресату. Такое случалось не впервые, он легко додумал остальное, а в течение дня его подозрения подтвердились: привезенное пойдет центральному командованию, а обычные герильеро не увидят из этого провианта ровным счетом ничего. Как и прежде, когда приходил караван, воздух наполнился запахами, и Рауль не знал, то ли ему возмущаться привилегиями командиров, то ли волноваться, что из сельвы на дух хамона или копченой колбасы выйдет ягуар. Но на сей раз Фернандо, видимо, чтобы унять подозрения, собрал всех. Рассказал, что привезли продукты, а также медикаменты, вызвал по именам четырех солдат, в том числе Рауля, и приказал выстроить тайник для вновь прибывшего груза.

– И надежно его укройте. Никто не должен знать, где он и что там внутри.

Был сезон дождей, и устройство тайника затянулось, поскольку выкопанная накануне земля утром снова оказывалась в яме, но солдаты работали усердно и не жаловались. Закончив, они уложили внутрь запас ванили, корицы и нуги на два месяца вперед, два больших ящика бульонов «Магги» и лекарства. Все молчали, как рыбы. Каждый знал, что сказанное может быть использовано против него на следующем собрании, как это произошло с Раулем несколько недель назад. Один из товарищей намекнул, чтобы он подверг себя самокритике. Рауль не нашелся сразу с ответом, и кто-то сказал за него: «Пять месяцев назад товарищ Рауль сомневался в нашей тактике формирования опорной базы». Раулю хватило ума понять, что это обвинение похоже на зыбучие пески: чем больше защищаешься, тем больше увязаешь. Так что он не стал возражать, отнес ошибку на счет своей неопытности, и про инцидент, казалось, все забыли.

Спустя два дня после завершения строительства тайника команданте Фернандо подошел к Раулю и сказал: «Товарищ, нам нужно, чтобы вы поучаствовали в угощении». Это была одна из его любимых идей, хотя практической пользы до сих пор никто не понимал. Команданте Фернандо верил, что опорную базу лучше всего формировать, используя примитивные формы коммунизма, уже существующие в крестьянском обществе. «Вот где суть, – говорил он, донося свою мысль до товарищей, – вот где начало начал». Под угощением имелся в виду целый ритуал: крестьянин, нуждавшийся в помощи общины (чтобы вспахать поле, построить поилку или загон, покрыть крышу пальмовыми листьями), вызывал всех односельчан, а взамен закатывал им большой народный праздник, где благодарил откликнувшихся и вознаграждал их за труды, предлагая еду и веселье. В данном конкретном случае человеку требовалось расчистить участок под посадку риса. Работа несложная, но утомительная: нужно было пройти целое поле с мачете в руках, убирая сорняк и кусты. Мачете назывался рула: он был длиннее (почти метр) и тяжелее обычного, потому что его острое лезвие должно было без усилия срезать стволы кустов.

Рауль закинул винтовку за спину, как, он видел, делали в Китае, и взялся за работу. Рула была даже больше первого мачете, купленного им в сувенирном магазине. Он никогда не имел дела с инструментом такого размера. Казалось, рула жила собственной жизнью, тяжело обрушиваясь на сорняки. Может, Рауль залюбовался ее мощью, а может, отвлекся, обсуждая ее с товарищем, – так или иначе, по неопытности или по рассеянию, мачете опустилось не туда. Лезвие вошло Раулю в голень: разрезало штанину, погрузилось в плоть и остановилось у самой кости. Он наклонился оценить рану и увидел столько крови, что, случись такое с другим человеком, подумал бы, что это розыгрыш. Штанина мгновенно почернела. Что-то подсказало Раулю, что дела плохи, и встревоженные лица крестьян подтвердили его догадку.

Его отнесли на руках в ближайшую хижину и положили в гамак во дворике с утоптанным полом. «Поднимите ногу, товарищ, – говорили ему. – Повыше. Выше головы». Кто-то сказал, надо молотым кофе, ему возразили – лучше жеваным табаком, нет, сказал еще кто-то, припарку из трав, и, поскольку договориться не смогли, приложили все разом. Ничего не помогало: кровь лилась и лилась, замачивала повязки, прорывала их, катилась по белой коже и упрямо капала на землю. Тогда кто-то из товарищей (Рауль не узнал по голосу) сказал: «Будем прижигать». Не прошло и пары секунд, как Рауль почувствовал жгучую боль и если не упал от нее в обморок, то только потому, что пересилило удивление: даже каленое железо не подействовало. Кровь текла по-прежнему, так же обильно. И тут его осенило, словно в стене головокружения открылось окошечко ясности. Он подозвал товарища, который прижигал ногу, и сказал:

– Бегите в лагерь и найдите тайник. Или мне введут коагулен, или я истеку кровью.

Это был импортный, испанский препарат, редкий и дорогой, но способный остановить даже самое безнадежное кровотечение. Он прибыл на мулах в трех красных коробочках с надписями цвета морской волны. Рауль попросил бумагу и карандаш и кое-как нарисовал карту с тайником. Товарища с красной коробочкой и новым, неиспользованным шприцем он не дождался, потерял сознание, увидев напоследок лужу крови под гамаком, небольшую, но такую глубокую, что подошедшая собака лакала оттуда в свое удовольствие.

Очнулся он через сутки. Слабость не давала даже сесть на койке, а голова болела и отчаянно кружилась. «Наверное, так чувствуют себя умирающие», – подумалось ему. Он понял, что не доковыляет до лагеря, но у крестьян оставаться тоже было нельзя: если бы кто-то узнал, что они принимают у себя герильеро, а уж тем более помогают ему, им грозила бы смертельная опасность. У Рауля не осталось сил решать собственную судьбу, он предался в руки других и через несколько часов, открыв глаза, увидел, что его несут на носилках через жнивье, потом снова провалился в небытие и пришел в себя уже не на поле, а в полевом госпитале; кровотечение кончилось, и перед ним забрезжила призрачная надежда, что он выживет.

На ближайшее солдатское собрание он не попал, поскольку был не в состоянии, а вот на следующее пришел. Команданте Фернандо держал в голове собственную повестку дня и, выполняя ее первый пункт, указал на Рауля. «Товарищ допустил две грубые ошибки, – сказал он. – Во-первых, он открыл местонахождение тайника. Во-вторых, использовал в личных целях общее лекарство. И все из-за какой-то царапины». Он уставился на Рауля черными глазами. «Что же, товарищ. Товарищи ждут вашей самокритики».

Рауль поднялся на ноги.

– Товарищи… – начал он.

Но Фернандо перебил его:

– Где ваша сестра, товарищ?

– Что?

– Товарищ Соль. Где она?

– Я не понимаю, о чем вы, товарищ. Она…

– Товарищ Соль дезертировала. Только не надо ее защищать, товарищ. Вашей семье пора бы понять, что здесь счеты другие.

Потом он обратился ко всем:

– Вы понимаете? Товарищ Соль предала нас. И я даже не знаю, какого наказания она заслуживает.

Так Рауль узнал о решении сестры. Он сразу понял, что стряслось что-то ужасное, потому что Монашка Революции не бросила бы все без весомой причины. Но что это могло быть? Он пытался выяснять там и сям, но наткнулся на непробиваемую стену скрытности, как всегда в герилье. Хотя товарищи и вправду могли не знать.

Несчастья словно сговорились и повалились на Рауля одно за другим. Однажды ночью его разбудил малярийный жар, и две недели он пролежал, стуча зубами от озноба и чувствуя, как мозг старается пробить кости черепа. Едва закончился этот кошмар, он заметил глухую боль в пятке. Дело было вечером, и посветив фонарем, он чуть не упал от испуга: в белом свете зияла язва размером с монету. Товарищам пришлось связаться с команданте Карлосом, чтобы подсказал, как это лечить. «Вот бедолага, – заметил кто-то. – Всем-то эти городские хворают». Дело было настолько плохо, что Рауля снова отправили в полевой госпиталь, представлявший из себя ряд дощатых коек под зелеными навесами. Компанию Раулю составлял только приемник «Филипс». Во время малярии Раулю было не до приемника, но теперь он страдал не от лихорадки, а от одиночества, и радио превратилось в незаменимого друга (Лус Элена прислала его Раулю в подарок на двадцатилетие. Сколько времени прошло с тех пор? Три, четыре, пять месяцев? Он не мог вспомнить точно. Время стало каким-то жидким, словно и в него проникла лесная сырость). Приемник был размером с крупную книжку, антенна выдвигалась примерно на две ладони, и весь он сиял такой красотой, что Рауль немедленно понял, что нужно сделать:

– Он будет общий, – сказал он. – На весь отряд.

Но товарищи не спешили пользоваться его предложением. Рауль ставил его посередине во время ужина, и все слушали новости на «Эрре-Се-Эне» или «Караколь», а потом брал с собой в гамак. Однажды вечером он крутил ручку в поисках новостей и на Национальном радио наткнулся на оперу – свою любимую «Травиату». Рауль уменьшил звук до минимального, желая не столько не мешать, сколько не быть застуканным, прижал ухо к динамику и закрыл глаза. Это был редкий момент покоя: в одно ухо влетали шумы сельвы – ветер в листьях, кваканье вдали, – а в другом взволнованный тенор призывал пить. Дослушать арию ему не удалось. Что-то больно дернулось у уха. Команданте Фернандо резко вырвал у него приемник и увеличил громкость, чтобы всем было слышно.

– Полюбуйтесь, что за дрянь он слушает! – прокричал Фернандо. – Что это за музыка такая?

– Это опера, товарищ, – сказал Рауль.

– Нет, – покачал головой Фернандо. – Это музыка для буржуев. Да еще и на общем аппарате.

Тут у него случился приступ вдохновения, он открыл отсек для батареек и увидел, что батарейки в приемнике стоят из тех, что закупали для лагеря.

– И на общих батарейках, заметьте. Кто вам дал разрешение их брать?

– Никто.

– Значит, без спросу взяли?

– Без спросу, товарищ.

В наказание Рауль неделю готовил на всех: ему приносили выпотрошенных выдр и тапиров, а он снимал с них шкуру и превращал в нечто годное в пищу. Начиная с этого унизительного момента, команданте Фернандо возложил на Рауля обязанность всегда носить приемник самому. Он и так бы носил, поскольку все же считал его отчасти своим, но теперь дополнительный вес в рюкзаке ощущался как карательная мера, достойная начальной школы. Длинных бросков они в те дни не совершали, но тяжесть приемника их затрудняла, и даже вечерние сеансы, когда товарищи группками рассаживались вокруг Рауля послушать новости, не умаляли горечи от пережитого недавно унижения.

В полевом госпитале заняться было нечем, и от отсутствия физической нагрузки у Рауля началась бессонница (которая так пригодилась бы в дозоре). Радио немного скрашивало существование. Он слушал новости вечно наступающей на грабли страны, оставшейся там, в городах. Президент Мисаэль Пастрана, несмотря на обвинения в мошенничестве, готовился к инаугурации, а сторонники его оппонента, того самого Густаво Рохаса Пинильи, который привел в Колумбию телевидение, когда Серхио был ребенком, нападали на автобусы с пассажирами, жгли магазины и закидывали камнями редакции крупных газет. Во Вьетнаме продолжались бомбардировки, несмотря на то что Сенат США отменил Тонкинскую резолюцию. Однажды в ноябре Серхио с радостью услышал, что в Чили выбрали президентом социалиста. Он снова нашел оперный канал и время от времени, когда был уверен, что его никто не слышит, позволял какому-нибудь неведомому голосу унести себя из сельвы, а потом вернуть со смешанным чувством вины и облегчения. Все это – Верди и Камбоджа, Альенде и Пастрана – было невообразимо далеко от полевого госпиталя и не имело там никакого значения.

В памяти Рауля эти дни навсегда остались связаны с летучими мышами-вампирами. Неизвестно, кто первым забил тревогу, но вскоре все пациенты госпиталя, жертвы переломов или малярии, стали жаловаться, что по ночам их кто-то кусает. С последними лучами солнца мыши появлялись под навесами – их стремительные силуэты виднелись на темно-синем небе – и впивались в голые предплечья, затылки, ноги, обездвиженные гипсом или бинтами. Пациенты в это время спали и едва чувствовали укусы. Позже появлялось покраснение. Но если кусали бодрствующего, ощущения были очень болезненные, как будто в кожу одновременно впивалось множество иголок. Даже местные не припоминали такого долгого нашествия вампиров. Рауль превзошел остальных в стоицизме: в день возвращения в лагерь на нем насчитали двадцать пять укусов. В один из последних дней в госпитале лежавший рядом товарищ рассказал ему, что летучие мыши могут переносить бешенство, и Рауль обеспокоенно задумался, только ли бешенство – или какие-то формы тоски тоже?

Товарища звали Альберто. Он был родом из Монтерии и прославился там в качестве студенческого лидера. Худощавый и жизнерадостный, он обладал таинственной энергией убеждения, которая происходила не из голоса (скорее пронзительного и гнусавого), а из нужного настроя и уверенности в собственной правоте. Раулю нравился этот парень, который никогда не выезжал из своего города, прежде чем попал в герилью, разражался хохотом по любому поводу и говорил с пылом человека, пережившего озарение. Со временем они подружились – если жизнь в отряде вообще предполагала возможность дружбы, – и в свободные минуты много разговаривали, чувствуя взаимное восхищение, иногда свойственное людям, знающим, что в глубине души они очень похожи. Альберто и Рауль были единственными герильеро, приехавшими из города, и только они читали марксистские труды и могли рассуждать о деталях доктрины. А в чем-то они совсем не походили друг на друга: Альберто обожал футбол, и у него в голове не укладывалось, что на свете есть колумбиец, который не знает, кто такой Кайман Санчес, и не болеет за какую-нибудь команду, как сам он болел за «Джуниор» из Барранкильи. О футболе Альберто говорил тем же возвышенным тоном, думал Рауль, что его отец – о Брехте и Мигеле Эрнандесе.

Но теперь, после налетов летучих мышей, продлившихся девять жутких суток, выздоравливающий Альберто лежал на своей койке и говорил совсем не характерные для него вещи. Он отходил от малярии, начавшейся сразу после того, как переболел Рауль. Однажды он даже обвинил товарища, что тот его заразил. «Не пори чушь, это не заразно», – ответил ему Рауль через несколько коек. «Знаю, но все равно подозрительно, – сказал Альберто. – Сначала ты, потом я. Даже не знаю». Рауль не воспринял это всерьез. У него были заботы поважнее: например, лейшманиоз, который распространился по всей пятке до уровня ахиллова сухожилия и покрыл кожу на месте алой язвы болезненной – по крайней мере, с виду – коркой, или сырость, от которой портились сигареты и размокала писчая бумага – стоило чуть посильнее нажать на нее «паркером», как она расходилась пополам, как будто на нее пролили стакан воды. А также летучие мыши: Рауль опасался их зубов и раздумывал, вправду ли эти твари пьют кровь и способны убить корову. Потом мыши пропали так же внезапно, как появились, и он начал беспокоиться, а не поднимается ли от их укусов температура, и сама эта мысль в ночной тиши отдавала чем-то лихорадочным. На следующую ночь Альберто позвал Рауля:

– Не спишь?

– Не сплю, товарищ.

– Знаешь, что мне больше всего нравится в ночи?

– Нет. Что тебе больше всего нравится в ночи?

– А то, что ночью не видно зеленого, – сказал Альберто.

Раулю метафора понравилась, и так он Альберто и сказал, хоть и не был уверен, что понял, о чем он. Да нет же – судя по голосу, Альберто даже обиделся, – какая на фиг метафора. Просто ночью, когда свет гаснет, глаз отдыхает от всей этой зелени: сельва зеленая, деревья зеленые, трава зеленая, форма зеленая, навесы зеленые, брезент палаток и вещмешков зеленый. Зелень высасывает силу из глаз и создает ощущение западни, как будто ты в тюрьме без дверей. «Сплошной зеленый, товарищ, – продолжал Альберто. – Сплошной зеленый кругом». – «Хватит бубнить, умолкни уже и спи», – сказал еще кто-то, и лихорадочный, дрожащий, слабый голос Альберто сразу же умолк. Рауль молча лежал без сна и вглядывался в темную ночь, в поглотившую зелень черноту, в которой больше не было летучих мышей. Долго лежал, не включая радио, и ждал, что Альберто скажет еще что-то. Но тот ничего больше не сказал. Задул легкий ветерок, так неожиданно, что Рауль отвлекся на него и, утешенный внезапными мгновениями облегчения, уснул.

Через два дня команданте Карлос сказал, что можно возвращаться в лагерь. Но за сутки Рауль туда не дошел бы: в резиновых сапогах короста на пятке начинала кровить и мешала передвигаться. Карлос решил, что он заночует у одной знакомой семьи – они поддерживают герилью, и сын у них (хотя этого команданте мог бы и не говорить) тоже партизан. Там Рауль отдохнет, а на следующий день уже и до лагеря недалеко, даже на одной ноге доскакать можно. Рауль спросил про товарища Альберто.

– Он еще на пару дней останется, – ответил Карлос.

– Что с ним?

– Ему нужен покой. С ним не все в порядке, и бои ему сейчас ни к чему.

– Это опасно?

– Да. И для него, и для нас.

До точки ночевки дошли с последними лучами солнца, как раз когда на охоту вылетают летучие мыши. Домик оказался еще скромнее, чем предполагал Рауль, но вполне приспособленный для таких случаев – видно было, что командование его часто использует. Хозяева, пара довольно молодых – или так казалось в тусклом свете – крестьян, босыми ходили по земляному полу. Они очень серьезно, как бы осознавая важную миссию, приняли Рауля, напоили кофе, усадили в кухне, пахшей костром, а потом провели в спальню, окно которой выходило на дерево манго и курятник, едва видные в полумраке. «Мы вам здесь постелили, товарищ», – сказала женщина и показала на двуспальную кровать. Рауль пытался возражать, но тщетно. Хозяева явно были довольны: тот факт, что в их постели будет спать герильеро, имел чуть ли не сакральное значение. Раскладывая вещи – он так ослаб, что даже рюкзак поднимал с неимоверным трудом, – Рауль услышал, как они гордо говорят, что двое их детей тоже выбрали путь вооруженной борьбы. Он уже хотел спросить, как их зовут, этих детей, когда заметил, что по дому ходит еще кто-то и вместе с хозяевами возникает в дверном проеме.

– Ну привет, блондин, – язвительно проговорила Исабела. – Какими судьбами?

Один из детей оказался дочерью – и единственной женщиной, которую Рауль желал за долгих полтора года партизанской жизни. Желал, но отверг, когда она сама к нему пришла. Теперь его в очередной раз настигло сожаление – словно друг, который забыл передать важное сообщение. Они находились под одной крышей (или одной кроной манго), вся ночь впереди, и Рауль понял, что за эти месяцы все его предрассудки рассеялись или, по крайней мере, сдали позиции настолько, что можно было не обращать на них внимания. Вечером, когда Исабела принесла ему в банановом листе рис, ломтики банана и нечто, отдаленно напоминающее мясо, Рауль попросил, чтобы она посидела с ними. Она присела на краешек кровати и издалека смотрела, как он пытается элегантно есть рис. «Вкусно?» – спросила Исабела. Она повзрослела за эти несколько месяцев: черные глаза казались больше, а в голосе, таком жестком поначалу, вновь засквозила неосознанная соблазнительность. В любом случае сама ситуация – вдали от взглядов других товарищей, в надежном месте – напоминала о прервавшейся некогда близости. Исабела, разумеется, прочла Рауля, как открытую книгу.

– Вот уж нет, – сказала она. – Это все дело прошлое, блондин. Ничего не получится.

– Почему?

– Потому что команданте Фернандо заметил и отругал меня. Сказал, мол, видел, как я по ночам шляюсь, так нельзя, мол, осторожнее.

– Ну так его здесь нет, – возразил Рауль, сам себе удивляясь, – Он просто ревнует.

– Может быть, только это все равно. Не хочу неприятностей.

Рауль не очень удивился – он уже видел, как команданте сладострастно пялится на Исабелу, – но сейчас его вмешательство показалось ему особенно невыносимым. Получалось, что даже на зыбкую территорию, которую представляла собой личная жизнь других, команданте Фернандо, с чьей тиранией Рауль всегда мирился, распространял свое влияние. Рауль заговорил, как бы помимо собственной воли, будто думал вслух, или это несбывшееся желание перемешалось с общим недовольством и подало голос. «А если я убегу, пойдешь со мной?» Это было идиотское предложение, но глаза Исабелы распахнулись и засияли. Через минуту запал кончился: Рауль понял, что дал выход в словах чему-то несбыточному, – но это значило, что мысль о несбыточном давно засела внутри и вырвалась наружу, как только ей представилась возможность. Разве для него приемлемо дезертирство, самая страшная ошибка, которую может совершить герильеро и которую по непонятным причинам уже совершила его сестра? Нет, не приемлемо, и теперь Рауль чувствовал, что он не просто покусился в своем порочном сознании на революцию, на все, к чему долгие годы стремился он сам и его родители, но и едва не заразил другого человека, малярийный комар, бешеный вампир.

– Лучше забудем об этом разговоре, – сказала Исабела.

Рауль согласился. А через несколько дней после возвращения в лагерь, в хлипкой тетради, служившей ему дневником, записал лишенное мелодраматизма, но исполненное острого чувства вины признание: Вот уже пару дней я думаю, что был бы гораздо счастливее, если бы умер. Я устал вечно ждать какого-то непонятного экзамена, к которому невозможно подготовиться. Всегда что-то заставляет меня чувствовать себя виноватым и непригодным к революционной борьбе; несмотря на все мои усилия, я подозреваю, что так и не смогу показать своим товарищам и особенно команданте Фернандо того энтузиазма, которого они от меня ожидают. Я знаю, они не доверяют моей – и вообще ничьей – преданности, и, по-моему, с их точки зрения, только мертвые могут считаться хорошими герильеро. Возможно, мне и вправду нельзя доверять. Сейчас я и сам себе не могу доверять. Меня все чаще посещают пораженческие мысли. Пессимизм побеждает, и мечта о победе, победе наших идей, все дальше и дальше.

История с зажигалкой началась в письме. Рауль находил некоторое утешение в переписке с матерью; он не рассказывал ей о своих горестях, не желая беспокоить, но позволял себе высказать общую неудовлетворенность, которая у него в голове выразилась так: «Мне кажется, я сел не на тот автобус». Чтобы цензура ничего не заподозрила, в письме он добавил к этому предложению: «Помнишь, в Токио я сел не на тот автобус?» Невероятно, но Лус Элена расшифровала послание и стала отвечать ему ласково, пытаясь поднять его боевой дух в длинных письмах, похожих на оазисы человечности, но только усиливавших в Рауле чувство вины. Какое он имеет право сомневаться или грустить, когда его мать в городе ведет подпольную жизнь, полную ежедневной опасности, серьезно рискует собой, не жалуясь и вообще ни единым словом не выдавая недовольства? Лус Элена была отважной женщиной, но он, ее сын, знал и ее слабую сторону, плохо сочетавшуюся с суровыми требованиями конспирации. В письмах, приходивших в лагерь, активистка городской герильи нежно обращалась к партизану с винтовкой на плече и рассказывала, что решила послать ему подарок. Отказа она не примет: она уже попросила разрешения у командиров, и товарищ Алехандро разрешение дал. «Напиши, что тебе прислать. Только, пожалуйста, умоляю тебя, не говори, что ничего не нужно».

Рауль недолго думал: ему нужна была газовая зажигалка. Старую он купил в Риме – они с сестрой на неделю задержались там по пути из Пекина, и в сельве, как оказалось, ей цены нет. Очень многое зависело от умения разжигать костры, но головки спичек от сырости размокали, и их приходилось по нескольку минут держать между большим пальцем и указательным, чтобы от тепла руки они высохли. Он спросил у команданте Фернандо, когда можно будет отправить письмо – разумеется, не упоминая ни о матери, ни о ее ласковых словах, ни о каких-либо подарках, – и узнал, что почту повезут через два дня. Вечером он сочинил ответ: попросил зажигалку, рассказал о паре происшествий, случившихся в лагере, и неожиданно для самого себя добавил, как он счастлив бороться за свои убеждения, но тут же высказал застарелое подозрение: «Кажется, единственный способ, чтобы тебе поверили, – это умереть». Он не стал употреблять запретных слов – приверженность, революция, – но посыл был такой. И не задал вопроса, который вот уже несколько месяцев крутился у него в голове – и задержался там еще на долгие годы: в какой момент родители приходят к убеждению, что революция даст их детям лучшее образование, чем они сами? Отдал письмо товарищу, отвечающему за почту, и забыл про него.

Но в следующий четверг, в начале солдатского собрания команданте Фернандо поднялся на ноги и сказал, что хочет кое-что зачитать. Буквально через четыре слова Рауль узнал себя, как мы узнаем свое лицо на чужой фотографии. Весь отряд слушал письмо, которое он отправил матери, только тон был не тот, что в голове у Рауля, а саркастический, ядовитый. Каждое слово искажалось у Фернандо во рту, и даже самые лицемерные фразы, которые Рауль написал с оглядкой на цензоров, не спаслись от издевательств. «С зажигалкой гораздо легче разжигать огонь дождливыми вечерами; это не только поможет мне, но и станет большим подспорьем моим товарищам». В интерпретации команданте неуклюжий порыв к солидарности представал каким-то проявлением идиотизма.

Когда Фернандо наскучило читать, он сунул письмо обратно в конверт, из которого достал его при всех, и сказал:

– Товарищ Рауль считает, что проблемы герильи может решить газовая зажигалочка. А вы как считаете?

Тем не менее, к большому удивлению Рауля, который думал, что все потеряно, письмо отправилось. Через месяц пришел ответ. Команданте Фернандо под безжалостным полуденным солнцем пересек лагерь, чтобы лично вручить его Раулю. Конверт был вскрыт, листок в одном углу надорван, покалечен нерадивым цензором. Фернандо раскрыл ладонь: на ней лежала газовая зажигалка, серебристый немецкий «ронсон» с шершавой, как рука Фернандо, поверхностью.

– И еще вот это пришло, – сказал он. – Но знаете что, товарищ? Оставлю-ка я лучше ее себе.

Однажды ночью их разбудили выстрелы. Весь отряд проснулся и через мгновение был на ногах, со вскинутыми винтовками, хотя спросонья вряд ли кто мог точно прицелиться. Словно человек, вошедший со света в темную комнату, Рауль несколько секунд потратил на то, чтобы начать различать формы и восстановить ориентацию в пространстве. Только потом он узнал товарища Альберто. В последний раз Рауль разговаривал с ним про зеленое на койке полевого госпиталя, но с тех пор, как Альберто вернулся в лагерь, они не общались. До Рауля доходили слухи, что Альберто утратил жизнерадостность, свойственную уроженцам департамента Кордова, как будто сорвал маску, что из госпиталя он приехал таким же угрюмым, как остальные герильеро, что больше он не болтал про футбол, не рассказывал дурацких анекдотов и не заливался оглушительным хохотом, которым его попрекали командиры. Теперь командиры могли быть спокойны: Альберто перестал смеяться и только что-то бубнил сквозь зубы, понося воображаемых врагов, непрерывно, неотступно и злобно.

По всей видимости, Альберто проснулся посреди ночи, тихонько взял в руки карабин Сан-Кристобаль, отошел на пару шагов от своего гамака и начал стрелять. У карабинов сильная отдача, и это, вероятно, помешало ему попасть в цель, только на древесной коре осталось несколько вертикальных отверстий, все выше человеческого роста. Но инцидент четко показал, что Альберто, не оказавший никакого сопротивления, когда у него забрали оружие, представляет опасность. Команданте Томас нехотя отдал неприятный приказ, и еще до рассвета Альберто привязали к дереву цепью. Рауль подошел к нему поговорить, как раньше, спросить, что с ним стряслось, или утешить обещанием, что это временная мера, но увидел, что глаза Альберто уже не видят его и вообще не фокусируются, а беспорядочно бегают, как стеклянные шарики в стеклянном же кувшине. Он открывал рот и показывал желтые зубы в гримасе усилия, как будто пытался поднять что-то очень тяжелое. «Что с тобой, товарищ?» – спросил Рауль. Альберто долго не мог найти, откуда ему задали вопрос.

– Меня хотят убить, – сказал он наконец.

– Кто?

– Все эти ревизионисты.

Так он и сидел, привязанный к дереву, крича на все четыре стороны, что кругом одни предатели. Рауля он ни разу не обозвал, словно не видел его, и поэтому отряд возложил на него обязанность кормить больного товарища. Рауль носил ему еду, спрашивал, как у него дела, и Альберто отвечал: плохо, ревизионисты за ним охотятся, а еда отравлена. Со временем он стал буянить и уже не жаловался, что его хотят убить, а сам грозился поубивать всех. Иногда заговаривал про председателя Мао, чьи уроки командиры позабыли или вовсе их не знали, и Рауля все сильнее и сильнее трогало безумие Альберто, потому что он видел в нем одну из версий собственного будущего.

Однажды утром у дерева не обнаружилось ни пленника, ни цепи. Рауль спросил, куда девался Альберто.

– Пришлось вывезти его из зоны, – ответили ему.

И больше не сказали ни слова.

Соль вернулась в сельву, тайно прожив в Медельине семь месяцев. Столько времени ушло на решение всех проблем, в том числе на то, чтобы убедить мать, что она поступает правильно. Сначала ей делали медленные, капля за каплей, переливания крови. Это был долгий подпольный процесс, и без помощи Лус Элены ничего бы не получилось. «Операция Гемоглобин», как она это называла, состояла в том, что Соль забиралась в багажник машины и таким образом ехала в больницу, скрестив пальцы, чтобы по дороге им не попался патруль, и задаваясь вопросом, какая участь ждала бы их мать, будь у той другая фамилия. Так вот что значило «буржуазия»: когда можешь беспрепятственно передвигаться по городу и все двери – в больнице, например, – тебе открыты. Ни один человек за все это время не задал ей ни одного вопроса про ее дочь и причину ее состояния. Она была Лус Элена Карденас из тех самых Карденасов, которых все знали, и если просила об услуге, эту услугу ей оказывали незамедлительно. Врачи не подозревали, что Лус Элена, обладательница ослепительной улыбки и пухлой чековой книжки для оплаты больничных услуг, – в то же самое время товарищ Валентина, тайный курьер городской герильи, мать двух бойцов НОА и жена лидера революционного маоизма.

За месяцы в Медельине Соль поняла, что герилья начала ее разыскивать. Выглядывая в окно, она видела, что на углу стоят незнакомые люди. Мать показывала ей письма брата: «Если вдруг моя сестра выйдет на связь, передай ей, что командиры в бешенстве. Пусть остерегается, потому что ее могут наказать». Она и сама это прекрасно знала, и знала, что именно это означает. «Мне нужно вернуться, – сказала она Лус Элене. – Если я не вернусь и не объясню им, меня будут преследовать всю жизнь». Лус Элена накричала на нее, как на ребенка, назвала безответственной, от запретов перешла к мольбам, но в глубине души знала, что Соль права. Если она не вернется в сельву и не загладит свое дезертирство, ей всегда придется жить с оглядкой, и вся семья окажется не на той стороне революции. Обе начали выяснять по подпольным каналам, как это сделать; один товарищ направлял их к другому, второй – к третьему, и в конце концов они получили указания. Соль должна поселиться в Кали на конспиративной квартире и ждать, когда с ней свяжутся. Она приехала в город на автобусе, нашла городскую ячейку и стала ждать. Прошло четыре никчемных месяца, а потом появился товарищ Гильермо, военный секретарь сектора Валье. Его прислал команданте Армандо.

– Он о вас очень хорошо отзывался, товарищ, – сказал Гильермо. – Армандо вас ценит. Не знаю, правда, за что. Я просто выполняю, что мне приказано.

– Куда мы едем? – спросила Соль.

– Разводить уток, – ответил он. – Так мы смоем ваше пятно.

XVIII

В день, когда они отправились охотиться на коров, Рауль проснулся с четкой мыслью: он должен сказать матери правду. Он долго мучился, представляя, как она воспримет новость, что ее сын хочет покинуть ряды НОА. Ему хотелось, чтобы она поняла: он как будто живет во лжи. По лагерю ходила отпечатанная на мимеографе газетка «Сражаясь, победим!», и в ней описывался мир, где зона герильи представала настоящей опорной базой, партия контролировала правосудие и экономику и располагала армией, способной защитить суверенные границы. В реальности Рауль ничего похожего не видел: зона герильи, где он находился, была еще очень и очень далека от того, чтобы превратиться в непобедимый зачаток народной власти. Матери он этого не говорил, не только потому что любое высказывание на эту тему не прошло бы цензуру, но и из банального страха разочаровать ее. С другой стороны, как-то нелепо было ему, закаленному в боях герильеро, сведущему в стратегии и тактике, настоящему мужчине в возрасте почти двадцати одного года, беспокоиться, что подумает мать. Однако и мать была не простая: товарищ Валентина стала незаменимым элементом городской герильи, и ее труды заслужили уважение и восхищение партии. Она отлично справлялась с подпольной жизнью и выполняла опасные миссии, ни на минуту не снимая маску порядочной сеньоры. Разве Рауль имел право расшатывать ее мир своими колебаниями и разочарованиями?

Но именно так он и собирался поступить.

Он решил это утром, шагая с другими двадцатью пятью герильеро к открытым полям, где им могли попасться коровы. В те дни проходил пленум Центрального комитета партии, и в расширенный по такому случаю лагерь съехались команданте всех восьми отрядов, действовавших на равнинах Тигре. Это был красивый край с открытыми небесами и широкими полями, обрамленными непроходимой сельвой; весь он, до последнего гектара, некогда принадлежал крупным землевладельцам, и по нему все еще бродили одичавшие коровы – не менее дикие, чем ягуары или тапиры с пекари, на которых герильеро тоже охотились. У Рауля с товарищами в то утро была задача принести в лагерь мяса на сто пятьдесят человек, прибывших на пленум ЦК. Они шли примерно час, выслеживая добычу, и наконец увидели вдалеке шесть мирно пасущихся коров. Завернули на подветренную сторону, чтобы запах не спугнул животных, и внаклонку подобрались на расстояние выстрела из М-1. Рауль насчитал восемь залпов. Две коровы рухнули замертво. Остальные бросились наутек, но одна была ранена. Половина охотничьего отряда полчаса гналась за ней, чтобы добить; вторая половина начала свежевать добычу. Когда они вернулись в лагерь – у каждого за спиной тюк парной говядины, – их встретили как героев.

Стоял относительный мир, и поэтому получилось организовать пленум, но все знали, что военные всего в нескольких километрах, в Тьерральте, и расслабляться нельзя. Поэтому в лагере и собралось невиданное число герильеро: чтобы в случае чего отразить внезапное нападение. Командиры посылали небольшие разведгруппы, отслеживавшие перемещения вражеских солдат. После того как мясо было пожарено на углях и люди впервые за много месяцев вволю наелись, команданте Карлос отозвал Рауля и дал задание: взять пять человек и устроить заставу в окрестностях Тукура. Там начиналась трудная тропа, своего рода естественная траншея в болотистой почве, по которой герильеро уже перемещались, но и военные при определенном везении могли использовать ее для засады.

– Отправляйтесь и перекройте проход, – сказал команданте. – Через восемь дней пришлю смену.

К вечеру все было готово. Следующие пять ночей прошли без событий. Рауля с товарищами донимали и кусали мокрецы, и терпеть приходилось молча, потому что в темноте невозможно было понять, далеко ли противник, и любое движение, даже ладони, прихлопывающей насекомое, могло их выдать. Адские ночи перемежались днями, когда одеревенелые герильеро забывались тяжелым сном, но Рауля больше всего пугало ничегонеделание – голова начинала думать, возникали вопросы: не лучше ли было бы в городской ячейке? Не приносил бы он больше пользы, живя такой же подпольной жизнью, как его мать, например, используя театр как ширму, вместо того чтобы заниматься тем, во что уже не верил? Вооруженная борьба превратилась в порочную рутину: завоевывать доверие крестьян, чтобы проводить военные операции, и наблюдать, как жертвами этих операций в конечном итоге становятся те же крестьяне. Нет, к революции это явно не имело отношения.

На шестой день кое-что произошло. Провиант подходил к концу. Бездействие вызывает иллюзию голода, и банки консервированного тунца и сгущенного молока стали иссякать раньше времени. Рауль сходил к надежному крестьянину и вложил ему в руку купюры.

– Рис, фасоль и тростниковый сахар, – сказал он. – Приходите, как стемнеет.

Крестьянин вернулся в назначенное время. Вручил Раулю продукты и сдачу и ушел, не приняв приглашения на ужин. Пока товарищи замачивали рис и фасоль, Рауль развернул голову тростникового сахара, упакованную, как обычно, в газету, и тут его словно громом поразило. Он разгладил драную половину страницы «Эспасио» и, не веря своим глазам, увидел в ярком луче фонаря цветную фотографию матери. Судя по элегантной полуулыбке, по аккуратной укладке, по блузке в цветочек, можно было подумать, что фотография сопровождает какие-то светские сплетни, но подпись лишала Рауля последней надежды: Два члена городской сети НОА задержаны в Боготе. Рауль пробежал глазами текст и нашел подтверждение: да, действительно, бывшая актриса Лус Элена Карденас, да, действительно, жена известного театрального режиссера Фаусто Кабреры.

У Рауля пересохло во рту. За последние годы он выучился молчать и не подавать виду, и пришлось прибегнуть к этому умению, чтобы не обнаружить себя перед товарищами. Он сунул лист в карман и потом, лежа в гамаке, потихоньку вытащил фонарик и прочел все, что не успел раньше. Лус Элену задержало подразделение, известное как Бригада военных институтов, и судить ее собирались военно-полевым судом. Попалась она не одна, вместе с ней арестовали некоего Сильвио, члена городской сети, фотография которого в газете отсутствовала, поскольку ничего сенсационного в его аресте не было. Военно-полевой суд государство ввело недавно. Во времена военного положения он позволял бороться с подрывной деятельностью и судить гражданских по военным законам. Матери, писали в статье, грозило минимум восемь лет тюрьмы, а возможно, и куда более щедрый срок.

«Щедрый», – мысленно повторил Рауль и возненавидел весь мир.

В свете фонарика он нашел дату под страницей – 10 марта 1971 года – и подсчитал, что осталось три дня: мама встретит сорок второй день рождения в боготинской тюрьме, без детей, без мужа, совсем одна. Он пытался переварить ситуацию, сообразить, что можно сделать, изобретал более или менее нереальные планы спасения и понимал, что написать ей в такой момент о своем разочаровании – лучший способ усугубить ее страдания, лишить ее последних крох боевого духа. Свернувшись в гамаке посреди сельвы, Рауль осознал, что все его предыдущие планы – вступить в политическую конфронтацию с командирами, попросить «отставки» или даже дезертировать – только что пошли к черту.

Через два дня прибыла смена. У Рауля сложилось неприятное ощущение, что все уже в курсе случившегося: было что-то такое в изменившихся голосах и бегающих взглядах товарищей. В лагере подозрения подтвердились: те же люди, что радостно встречали его в день охоты на коров, теперь не осмеливались посмотреть ему в глаза. В их осведомленности не было ничего удивительного. День в лагере обычно начинался с известий по радио, а по двум главным каналам уже передали новость со всеми подробностями. Странно было, что никто ему ничего не говорил. Все абсурдным образом притворялись, будто не знают, потому что думали, что Рауль не знает, а знавший все Рауль притворялся, будто не знает, что они знают. Позже выяснилось, что все исходило от команданте Фернандо. Он быстро собрал людей, объявил об аресте товарища Валентины, матери товарища Рауля, и дал приказ ничего тому не говорить: новости сообщит Центральное командование.

Все это вызывало отторжение – секреты, точнее, этика сокрытия, двусмысленности, умолчания и лицемерия, которая со временем становилась для бойцов такой же естественной, как форма, и однажды привела, например, к нелепой ситуации, когда весь отряд в течение недели искал тайник с продуктами и лекарствами: его так хорошо спрятали и так бдительно оберегали, что, когда он понадобился, никто не смог его найти и пришлось смириться с тем, что тайник поглотила сельва. Вызывало отторжение, что команданте Фернандо нарушил священный запрет скрывать семейные связи герильеро, присвоил себе право сообщить Раулю новость и теперь делал это с таким злорадством, как будто хотел преподать урок. Если этот человек наплевал на все правила секционирования, без которых жизнь партизана непредставима, подумал Рауль, значит, наверное, у него есть на то причины. Это было лучшее из двух объяснений; второе, которое Рауль не полностью отмел, убивало своей ужасающей простотой: команданте Фернандо хотел сам сказать ему об аресте матери, потому что получал удовольствие от чужого горя. Возможно, Рауль обманывался, но именно это он увидел в лице Фернандо, когда на следующий день после возвращения в лагерь (а не сразу же, как того требовала чрезвычайность ситуации или простое человеческое сочувствие) команданте вызвал его.

– Что ж, товарищ, – начал он, – вы, вероятно, уже в курсе.

Рауль решил, что не станет подыгрывать.

– В курсе чего, товарищ?

– Вижу, в курсе, – продолжал Фернандо. – Ну ничего, революция продолжается. Это я и хотел вам сказать.

– Я вас не понимаю, товарищ. Что вы хотели мне сказать?

– Что революция не прекратится оттого, что кого-то одного поймали. Думаю, вам ясно.

– Яснее некуда. Можно вопрос?

– Пожалуйста.

– Я хочу сообщить сестре. Как это сделать?

– Ох уж эта ваша сестра. Она ведь уже взрослая. Не надо за нее переживать.

– В каком смысле?

– В смысле, если она не узнает – это ее проблема. Будто мне делать больше нечего.

Товарищ Соль, действительно не знавшая об аресте матери, осваивалась на новом месте. Товарищ Гильермо привез ее в одну из точек так называемого патриотического фронта, то есть ферм, служивших прикрытием партизанской деятельности. Патриотический фронт, которым руководил Гильермо, находился на юге Пансе, в долине реки Каука. Это было небольшое хозяйство на склоне горы, ровно на той высоте, где невыносимая жара долины отступает; два гектара, обнесенных изгородью из колючей проволоки, в которой застревали птичьи перья. За домом располагался птичник, где выращивали мускусных уток. Такая порода еще называется в Колумбии «Московия» – это страшно смешило Соль. Она прозвала своих подопечных москвичами и, когда бывала в хорошем настроении, выносила им маис со словами:

– Кушать подано, ревизионисты!

Остальные четверо товарищей шутки не понимали, один только Гильермо заливисто смеялся. Соль в такие моменты понимала, как ей повезло: из всех секретарей всех подразделений, которые могли бы ей попасться, кто понял бы ее положение лучше этого человека? Гильермо отличался дружелюбием, и его лицо, не в пример лицам многих других командиров, не было омрачено тенью этакой чахлой торжественности. Соль полюбила с ним разговаривать. Она попросила у него прощения за свое бегство, хотя этого не требовалось, и старалась выказать раскаяние, но и рассказала, какая трудная ситуация сложилась у нее на равнинах Тигре с команданте Фернандо, подытожив без обиняков: «Если бы я там осталась, он бы меня изнасиловал». Гильермо отвечал: «Конечно, товарищ, я вас понимаю». И, кажется, действительно понимал. Хотя, возможно, это понимание происходило из распоряжений и рекомендаций Армандо, которого все уважали. Соль задумывалась, что такого видел Армандо в них с братом, что относился к ним так заботливо? Может, они обязаны этим руководящей позиции отца? Фаусто ведь по-прежнему оставался прямым контактом между коммунистическим Китаем, обителью самого Мао, и революционными силами Колумбии, где Мао был всего лишь слухом, собранием изречений, фигурой, сотканной из слов.

Примерно половину недели, иногда больше, они проводили за пределами патриотического фронта, в отряде, стоявшем лагерем в районе Эль-Тамбо, в одном дне пути к югу. Двенадцать товарищей, входивших в этот отряд, занимались разведкой в окрестностях столицы департамента, города Попаян, и несли марксистско-ленинское учение в маленькие деревни. Гильермо оставался в Пансе с утками-ревизионистами, а четверо товарищей, в том числе Соль, добирались до лагеря, по пути говоря с крестьянами, осуществляя пропаганду, помогая строить школы, отмечая свое присутствие в районе, – словом, строили базу, о которой говорил Мао. В Эль-Тамбо они проводили четыре дня, а потом возвращались на утиную ферму в Пансе, и Соль снова вела беседы с товарищем Гильермо и вскоре начала замечать, что скучает по ним, когда находится в отряде. Причина была не только в том, что на патриотическом фронте она располагала удобствами, немыслимыми в лагере, вроде кровати или душа. Гильермо смотрел на нее как-то по-новому, и когда она рассказывала ему про неудачный опыт, он, казалось, переставал заниматься своим делом (в действительности не переставал, но складывалось такое впечатление) и слушал внимательнейшим образом, поглаживая карикатурные ковбойские усы.

Соль каждый раз жалко было уходить из Пансе. Работа в лагере Эль-Тамбо легкостью не отличалась, зато там оставалось время для идей. Каждую неделю приходил бюллетень под названием «Говорит Пекин», и статьи из него читали на политинформации, словно саму «Маленькую Красную Книжицу». Соль как будто снова оказалась на фабрике будильников, только вокруг собирались не сотни рабочих, а всего дюжина товарищей. Не хватало лишь портрета Мао, висящего на сейбе[28]. Однажды, после чтения выдержек из «Говорит Пекин», Соль заикнулась, что как-то первого мая, когда жила в Пекине, видела Председателя вживую, всего в пяти метрах. Он думала, это произведет хорошее впечатление или, по крайней мере, вызовет возгласы или вопросы, но воцарилась тишина. Потом один товарищ сказал:

– Знаете что, товарищ Соль? Не надо нам лапшу на уши вешать. Мы, может, по миру не ездили, но дураков из нас не делайте.

Соль никак не ожидала, что всего за несколько месяцев успела пробудить в товарище такую неприязнь. Это был военный секретарь отряда, маленький, грубо сбитый человек по имени Мануэль, который, казалось, ни одной фразы не мог произнести без запинки. Он один из отряда числился в ученых – так называли тех, кто получил школьное образование. Родился он в Турбо, на побережье залива Ураба, и горный акцент в его речи так причудливо мешался с карибским, что каждое слово казалось Соль фальшивым или двусмысленным. Чем-то он напоминал Фернандо. Соль поняла это, когда накануне операции в Попаяне один товарищ спросил, сколько туда добираться, а Мануэль не без находчивости ответил, сыграв на значении имени «Соль»:

– По плохой погоде шесть. А по Солнцу нашему – двенадцать.

Соль поняла, что для него это способ насладиться доставшейся властью, и проглотила обиду. Но когда она впервые написала письмо, спросила, кому отдать его и когда отправляется почта, ей ответили, что переписка проходит через товарища Мануэля. Это ей не понравилось. Всякий раз, как она писала матери письма без ответа, механически водя карандашом по размягчившейся бумаге, задавая банальные вопросы и посылая банальные приветы, ей казалось, что на пути у ее посланий слишком уж много препятствий: вражеский перехват, само собой, но и цензура со стороны Мануэля, который наверняка разбирал каждую строчку с лупой и пытался уловить момент, когда оступившийся товарищ начнет заражать своей слабостью других. Соль в такие минуты завидовала брату, у которого всегда было лучше с испанским. Для нее он все еще оставался чужим языком, смутным воспоминанием детства, и изъясняться свободно не получалось. В письмах к тому же приходилось использовать коды, намеки, аллюзии и шифры, и она всегда думала, что это на тот случай, если письмо попадет в руки полиции или армии, чтобы избежать утечки информации, но теперь понимала, что это и способ увильнуть от взгляда своих же. Как когда по утрам она была вынуждена прятаться, чтобы помыться и переодеться. В отряде «Школа председателя Мао» такого не случалось.

Все кончилось совершенно неожиданно. Во время солдатского собрания сырым утром товарищи увлеченно обсуждали самое важное событие за всю их партизанскую жизнь: IV Пленум коммунистической партии, который должен был состояться на равнинах Тигре. Члены Центрального командования отправлялись через несколько дней, и отряд товарища Соль, как и прочие, должен был подготовиться к тысячекилометровому броску. В зависимости от везения, погоды и автобусов, которыми герильеро могли бы воспользоваться без риска, путешествие занимало от пяти до пятнадцати дней. Соль подумала про брата, который, наверное, сейчас тоже слушал такую речь на таком же солдатском собрании, только не в отдаленном отряде на юге страны, а в самой сердцевине событий, в месте, где и намечался пленум. Товарищ Мануэль, ведший собрание, поднялся с бюллетенем в руках и сказал:

– Хорошо. А теперь почитаем «Говорит Пекин».

Соль так и не поняла, почему терпение у нее лопнуло именно в этот момент, какой именно нарыв прорвало. Она больше всех удивилась, услышав свой собственный презрительный голос:

– Да сколько можно-то! В печенках уже сидит этот драный «Говорит Пекин».

Товарищи умолкли, не веря своим ушам. Мануэль застыл в комичной позе, но было видно, что он смертельно обижен.

– Остерегайтесь, товарищ, – предупредил он.

– Простите, товарищ, – сказала Соль, – но я правда больше не выдержу этих чтений. При всем уважении, почему нас должно волновать, что там происходит в Пекине?

– А вы не забыли, где находитесь, товарищ? – ответил Мануэль. – Это герилья маоистов. У нас коммунистическая, марксистско-ленинская, маоистская партия…

– Да знаю я, – перебила Соль. – При всем уважении, товарищ, не надо мне объяснять про идеологию Мао. Я защищала идеологию Мао в трех улицах от самого Мао. Я целыми ночами слушала голос Мао по громкоговорителям в городе, где живет Мао.

Она поднесла руку к голове.

– Вот эта шапка, знаете, что это за шапка? Это фуражка хунвейбинов. А знаете, откуда она у меня? Я была хунвейбином Мао! Так что я имею полное право сказать: я по самую долбаную фуражку Мао сыта вашим «Пекином».

– Это неприемлемо, – сказал один товарищ.

– Это неуважение, – сказал второй.

– Спокойно, товарищи, – сказал Мануэль. – Мы примем меры.

– Да какие, на хрен, меры, – сказала Соль. – Мысль у меня простая, товарищ: мы не в Пекине. Может, пора уже узнать, что происходит здесь, в долине, а не в Пекине? А то Пекин все говорит да говорит, а мы ни сном ни духом, что в Колумбии делается. Мне кажется, это важнее, или как?

Команданте Мануэль закончил собрание. Остаток дня Соль провела отдельно от товарищей: она разбудила в них чувства, которых раньше сама не знала, и инстинкт подсказывал, что лучше дать им время прийти в себя. Она отвлеклась, нарезая уже засоленное мясо пекари, которого поймали вчера, и вспомнила, как на фабрике будильников брат пересказал ей историю, услышанную от Лао Вана, наставника в токарном деле. Когда строилась Великая Китайская стена, во времена империи Мин, власти сделали неоценимое открытие: они узнали, что ничто так не убивает рвения рабочих, как ощущение, что они втянуты в бесконечную стройку. Тогда рабочих стали менять каждый ли (примерно полкилометра), чтобы у них появилось чувство, что они полностью завершают свой участок. «Важно знать, что у твоей дороги есть конец», – сказал Лао Ван ее брату тоном философа-буддиста, и брат старался передать этот тон, когда рассказывал историю Соль. Теперь она вспоминала военные трактаты Мао, где было написано, что революция должна планироваться как затяжная война. Может, партизанская война – она как Великая Китайская стена?

Через два дня – которые она провела как бы во внутреннем изгнании, всеми отвергнутая, невидимая – ее вызвали на собрание отряда. Показали бревно, предложили присесть, а сами красноречиво выстроились перед ней. Это суд, поняла Соль. И точно: команданте Мануэль зачитал ей список из семнадцати обвинений, составленный после долгого тщательного анализа. Ее обвиняли в неуважении к фигуре Мао, идеологических отклонениях, пренебрежительном отношении к партизанской жизни, в том, что она против Китая и, значит, является сталинисткой, просоветчицей и симпатизирует АНО. Ее назвали контрреволюционеркой и припомнили ее буржуазные корни. Сказали, что все ее проступки заслуживают осуждения и самого сурового наказания, но сперва ей дадут возможность самокритики. Соль выслушала весь этот монолог, как в лихорадочном бреду. Она думала о Гильермо, о его московских утках, и вдруг ей захотелось сейчас же, немедленно оказаться в Пансе. Она встала и со словами «Какая, на хрен, самокритика. Сборище идиотов…» собралась уходить.

Она уже полностью развернулась и даже начала шагать прочь, когда раздался выстрел. Ее бросило вперед, как будто какой-то великан ткнул в спину кулаком со всей силы, и она рухнула на землю. В теле застряла пуля 32 калибра. Соль удивилась, что не чувствует боли, и без страха стала ждать, когда к ней подойдут, чтобы добить.

Лагерь Рауля готовился к общему собранию Центрального командования. Постепенно съезжались командиры и секретари других отрядов. Время от времени ему давали задания, связанные с мерами безопасности, и ему это нравилось, потому что отвлекало от мыслей о матери, сидевшей в боготинской женской тюрьме Буэн-Пастор в невообразимых условиях (точнее, таких, которые лучше не воображать, чтобы волосы не вставали дыбом) и не имевшей возможности передать весточку родным. Его уверяли, что у Валентины будут лучшие адвокаты, что главное – не терять присутствия духа, что партия помнит о своей верной стороннице и окажет ей всю необходимую помощь. Однажды утром он собрался к команданте Фернандо спросить, ведет ли кто-то дело его матери и выполняет ли партия обещанное, и узнал, что Фернандо в лагере нет. Он уехал разведывать новую зону – правда, товарищи поговаривали, скорее навещать новую девушку, которая у него завелась в Бихао.

Но он подозрительно долго не возвращался. Ге-рильеро узнали, что его перевели на северо-запад Антиокии, в зону боев, и по лагерю начал, словно бродячий пес, гулять неловкий слух: якобы Фернандо допустил грубый дисциплинарный промах, и Центральное командование решило жестко его наказать. Говорили, что его разжаловали из командиров, может даже исключили из партии, кто-то произнес слово «расстрел». Это было маловероятно: несмотря на сложившееся у Рауля мнение, Фернандо оставался одним из самых уважаемых людей в партии, и многие прочили его на место главы в будущем. Тихо обсуждалась его предполагаемая ошибка: юбки, нарушение субординации, военная неудача? Говорили о нем в прошедшем времени, как о покойнике, как будто Фернандо стал фактом истории; из этих разговоров многое становилось Раулю понятно. Фернандо, которого когда-то исключили из Союза коммунистической молодежи за прокитайский уклон, несколько лет назад вступил в полемику не на жизнь, а на смерть с Педро Леоном Арболедой, чей авторитет среди герильеро был непререкаем. Арболеда видел для партии лишь один возможный путь – милитаризацию. Команданте Фернандо же утверждал, что самое главное – контакт с рабочим классом, большевизация партии, и главный источник неурядиц он находил в одном: вместо того чтобы большевизироваться, партия переживала настоящее мелкобуржуазное нашествие. Глядя на Рауля, он не мог не думать, что в этих светлых глазах, скрипках, французских словах, хороших радиоприемниках и газовых зажигалках заложены упадок и неминуемая гибель революции.

Однажды вечером команданте Армандо дал ему важное задание. Нужно было срочно доставить секретные партийные документы, от которых, по словам командира, зависело очень и очень многое.

– Про все остальное пока забудьте, – сказал Армандо. – Важнее этого ничего нет. Вы идете с Эрнесто. Выходите завтра.

Товарищ Эрнесто. Рауль приехал с ним в сельву на одном автобусе, вместе с сестрой и покойным Пачито, и с ним работал в заслоне, сдерживая военных после отступления Национального управления у реки Сину. Но дружбой их отношения никто не назвал бы: Эрнесто, казалось, был из тех, кто никогда не смеется или утратил чувство юмора в бою. Он так неохотно вступал в разговоры, что после двух лет в одном лагере Рауль знал о его жизни только то, что сказал команданте Карлос, когда «крестил» их: народный лидер из Киндио, проходил подготовку в Албании. С другой стороны, по какой-то причине Эрнесто с первой минуты внушал ему доверие: есть такие люди, с которыми мы не сели бы выпивать, но которым доверили бы своих детей. Рауль спросил:

– Куда нужно идти?

– Орландо знает, – сказал командир.

– Орландо тоже с нами?

– Он знает эту сельву не хуже ягуаров. Проведет вас до места. Большего не могу сказать, товарищ. По соображениям безопасности, понимаете?

– Да, товарищ, – соврал Рауль. – Понимаю.

Вышли на заре. Орландо шагал впереди, указывая путь, а за ним Рауль и Эрнесто. Все на расстоянии двадцати метров друг от друга: в случае засады это позволило бы им не попасться всем вместе, но и усложняло бросок, потому что все трое оказывались в одиночестве. Каждый нес винтовку наперевес и рюкзак с провизией, а Рауль – еще и рюкзак с документами, такой легкий, что оставалось только диву даваться, как это его доставка требовала конвоя из трех опытных герильеро. Рауль с самого утра вспотел, но жарко не было; просто в воздухе стояла такая влажность, что Рауль прорывался сквозь него с трудом, дыша, как дышат над паром от кипящей кастрюли. Но в ногах, и в легких, и в ступнях, привыкших к резиновым сапогам, Рауль подмечал опыт: сотни пройденных за эти два года километров. Ему на миг показалось, что сельва перестала быть для него негостеприимным местом, и его захлестнуло гордостью. Он поднял лицо. Балдахин густых листьев смыкался над ними, и сквозь кроны высоких деревьев не пробивалось ни лучика солнца. Ориентироваться можно было только на проводника.

Проводник. Из своего молчаливого тыла Рауль восхищенно смотрел на его козий шаг, словно прокладывавший тропу остальным. Орландо, из крестьян, был в герилье с самого начала; основатели завербовали его в здешней местности и вырастили из него начальника отряда. Хитрый, скрытный, молчаливый, как жители внутренних районов страны, Орландо щеголял двумя шрамами на туловище, от мачете и от пули, следами личной истории насилия. Рассказывали, что в первые годы, когда из набранных крестьян еще только формировали герилью, он дал отпор ветерану других войн, который хотел, чтобы его называли командиром. «Я вас буду называть по имени, а не нравится – дело ваше, – сказал он. – Отдавать честь любому полудурку я и в армии могу». Ему сделали выговор за грубость, но признали правоту протеста. С тех пор он только и делал, что рос в должности под отеческим взглядом вожаков и особенно Фернандо, который видел в нем идеального большевизированного бойца. В прошлой жизни у него была жена и двое детей, никто не знал где, но поговаривали, что Орландо без спросу их навещает, всегда при попустительстве командования.

Первая ночевка прошла спокойно. Но на следующий день Орландо начал что-то бормотать сквозь зубы, и возмущение его было так очевидно, что брюзжание легко долетало до Рауля, хоть он и находился в сорока метрах. Когда Орландо спросили, в чем дело, он пожаловался, что они идут недостаточно быстро, что таким шагом не доберутся до места вовремя и рискуют не успеть передать документы, городские связные их не застанут и вернутся на свои базы или – еще хуже – останутся их ждать и будут схвачены военным патрулем. Рауль понял, что все это время они шли не в полную силу. Он так гордился собственной скоростью, что ему даже не пришло в голову, что Орландо приходилось сбрасывать шаг, подстраиваясь под них, двух парней, которые, несмотря на всю свою подготовку за границей, оставались городскими мышами.

– При всем уважении, товарищи, – сказал он, – сельвы на вас не было.

Он решил выйти на «королевский тракт» – тропу, проложенную меж хуторами и деревеньками в колониальные времена, по которой теперь передвигались коробейники и упряжки мулов, доставлявшие продукты в местные лавки. Герильеро было запрещено ею пользоваться, поскольку там они оказывались вне защиты, превращались в легкую мишень и оставляли четкие следы, усугубляя вероятность погони. С другой стороны, идя по дороге, они могли нагнать упущенное время. Орландо был уверен, что иначе они к вечеру не доберутся до места, намеченного для ночевки, а значит, и в точку передачи документов не успеют. Так они и поступили: час перед закатом шагали по открытому пространству, где видно было небо, привольно носился ветер и не требовалось все время думать о змеях, возможно укрывшихся в палой листве. Привал устроили без костра, чтобы не привлечь внимания дымом или запахом гари. В ту ночь Раулю приснилась мать в тюрьме.

Утром, после завтрака, провели то, что называлось «минутой конспирации». Это было правило безопасности: перед уходом из любого лагеря партизаны уславливались о месте встрече в случае стычки или любого другого происшествия, а иногда, если группа большая, придумывали пароль и отзыв, чтобы случайно не подстрелить своего. Товарищ Орландо единственный знал местность без карты и потому решил, что точкой встречи назначается как раз то, откуда они сейчас выходят. Они уничтожили следы стоянки и отправились в путь, соблюдая прежнюю дистанцию, а для этого отсчитывая шаги впереди идущего. Шли по краю неглубокого оврага, на дне которого текла меж глинистых берегов тонкая струйка, петляя вокруг гладких камней, похожих на гиппопотамов в воде. Через час струйка влилась в более полноводный поток, окруженный высокими, в три человеческих роста, обрывами. Не сделали они и ста шагов вдоль этой прохладной речки, испускавшей мерцающие блики и похожее на шепот друга журчание, как послышались выстрелы.

Первой реакцией Рауля было отступить на два шага назад и начать ответный огонь. Он оказался за пределами западни и стал палить в неопределенных размеров зеленое пространство, откуда долетали выстрелы. В суматохе он увидел, что Эрнесто кинулся назад и каким-то чудом вскарабкался на отвесный обрыв, и понял, что должен поступить так же. Мимо свистели пули, и с каждой секундой Рауль все сильнее изумлялся, что ни одна его не настигла. Он видел, как они впиваются в землю, щелкают о камень, колышут широкие листья, словно и не пули вовсе, а прикосновение руки. Он добрался до вершины и затерялся среди деревьев, в том направлении, откуда они пришли. Увидел Эрнесто: тот бежал без винтовки на некотором расстоянии впереди – винтовка сорвалась, когда он полз по обрыву. Вдвоем они дошли до условленного места и на всякий случай затаились в нескольких метрах, на склоне, откуда увидели бы Орландо, сами оставаясь незамеченными. Ожидая его, они молча постепенно осознавали, что все еще живы и на них ни царапины.

Но Орландо не пришел. Они прождали его куда дольше, чем диктовало благоразумие. Ждали долгие минуты, даже после того, как услышали безошибочный стук мачете и топоров, рубящих деревья и режущих ветки. Они хорошо знали, что это означает, и вскоре убедились: вдалеке застрекотали лопасти вертолета, который готовился сесть на расчищенной солдатами поляне. Патруль заметил их на тракте. Орландо совершил ошибку, и теперь его не было, и хотя у Рауля теплилась робкая надежда, все указывало на то, что их проводника убили или схватили. Часов в пять, когда на сельву уже опускается глухая ночь, им послышался шорох где-то поблизости. Возможно, это иллюзия, подумал Рауль, как в детской игре, когда он закрывал глаза, сестра щекотала его руку и нужно было угадать, в какой момент она доберется до локтевого сгиба. Послышался человеческий голос. Слов не разобрали, но поняли, что двигаться больше нельзя: если они пустятся через лес ночью без Орландо, это привлечет внимание солдат, и тогда ничего, кроме кошмара, их не ждет. Так что они остались там, где сидели, в абсолютной, напитанной страхом тишине, пока вокруг наступала ночь и мрак поглощал стволы деревьев и зелень, которая свела с ума Альберто. Вскоре они уже не могли разглядеть собственных ладоней.

Невозможно было понять, сколько времени прошло – может, пятнадцать минут, а может, час. Потом вокруг снова зашумела сельва; это значило, что патруль прошел мимо или вообще ретировался. В сельве всегда трудно ориентироваться, как в открытом море, а в ночной сельве, когда даже луна не проглядывает между деревьями, и вовсе немыслимо. Рауль с Эрнесто припомнили, что утром солнце светило им в лицо, так что завтра нужно будет выйти в противоположном направлении – заря должна заниматься у них за спиной. Они поели, удостоверились, что продуктов хватит на день обратной дороги, и до утра чередовались: один спал, один стоял в дозоре. Они боялись, что военные вернутся, поскольку понимали: в здешних местах все знают, кто такой Орландо. Если его поймают живым, считай, полпути до лагеря, где в данную минуту собрались самые важные люди в герилье, пройдено. И Раулю впервые захотелось, чтобы Орландо оказался мертв.

Оба уже были на ногах, когда издалека долетел шум вертолета. Они пошли, испытывая что-то вроде раздраженного смирения, угадывая обратный путь, сохраняя расстояние в двадцать метров, как бы нелепо им это ни казалось, переглядываясь: вот этот камень им знаком, а здесь точно был муравейник, и ручей в ложбинке они переходили в противоположном направлении. Над ними кружил вертолет; они его не видели, но не сомневались в его близости. Небо скрывалось за зеленым балдахином, под которым возникало только какое-то голубоватое подрагивание, да иногда силуэт обезьянки, перепрыгивающей с ветки на ветку, но они слышали бешеный гул лопастей, а когда он затихал – все равно продолжали слышать. «Летает, зараза, – говорил Эрнесто, – весь день идем, а он летит, как будто видит нас. Может, скоро и увидит. Они знают, где мы, товарищ». Рауль отвечал: «Я не слышу». А Эрнесто: «Да как же? Жужжит. Не умолкает». Рауль напрягал слух, отделял звук своих шагов от остального шума в мире, и ему снова казалось, что вертолет завис над ними, словно адский шмель, а вот первой стоянки, где они переночевали с Орландо, так и не было видно.

– Черт, – сказал Рауль. – Мы заблудились.

Не исключено было, что они ходили кругами. Деревья ничем не отличались друг от друга, а солнце куда-то уползло с неба. Рауль вспомнил свой китайский компас, подарок Народно-освободительной армии ему на окончание курса военной подготовки, и в очередной раз проклял Фернандо, который забрал его без объяснений – не просто конфисковал предмет чужой собственности, а по собственному произволу совершил символическое изгнание буржуазии из герильи. Сдуру он сказал: «А у меня ведь был компас». – «Так чего же ты его с собой не взял, кретин?» – отозвался Эрнесто. И они чуть не завязали драку, но вовремя поняли, что так на них влияет сельва. Ближе к вечеру Рауль сунул руку в рюкзак за банкой сгущенного молока, а ее не оказалось. Эрнесто сказал, что его припасы тоже кончились. Неудивительно, учитывая, что они уже задержались на два дня.

Они утратили ощущение времени. Эрнесто оглядывался, как будто услышал шум, но потом снова шел вперед: нет, показалось. И сразу же опять останавливался. «Что это? – спрашивал он, широко раскрывая глаза. – Слышишь? Какой-то зверь». Но Рауль не слышал. Строптивая, своевольная сельва начала играть с ними. Галлюцинации то принимали форму черного ягуара, то пугали шумом проклятого вертолета. На третий – или четвертый, понять было невозможно – день они от голода съели зубную пасту, просто чтобы обмануть желудок, но через несколько часов у Рауля резко заболел живот, как будто мята открыла язву в пищеводе. Они искали съедобные корни или клубни, каких было немало в здешних местах, но, как назло, ничего не попадалось. Добравшись до речушки, которую раньше точно не видели, они поняли, что желудки не принимают даже глотка воды. Сельва строила против них козни, спрятала от них змей, спрятала капибар, спрятала реки, где могла водиться съедобная рыба, которую им все равно не удалось бы приготовить, потому что огонь или дым привлекли бы внимание военных. Рауль почувствовал, что ноги у него слабеют, влажный запах жжет ноздри, а в голове становится легко. Вспомнил фальшивую голодовку в отеле «Мир», Горького, пельмени, которые готовила самоотверженная мать Евреинова, и втайне устыдился, что раздумывает о романах в такое время.

– Надо остановиться, – сказал он. – Это все не работает.

Не обменявшись ни словом, оба поняли, что живыми из сельвы не выйдут. И тогда Рауль вытащил из рюкзака сверхсрочные документы, которые и завели их в эту глушь, и сказал: «Это надо сжечь. Если мы умрем, их не должны найти». Но огонь разжечь они не могли по тем же причинам, по которым не могли бы приготовить рыбу, и решили документы закопать. Эрнесто сказал, надо бы их сначала прочесть, – хотя это было строжайше запрещено. Может, в них содержится какая-то подсказка, указание, любая информация, которая поможет выйти к лагерю. Его слова напоминали бред умирающего: отчаянная, несбыточная надежда, зубная паста, чтобы обмануть рассудок. Но у них не было сил обсуждать целесообразность нарушения тайны сообщений или представлять, какое наказание оно может повлечь. Они молча поделили документы и начали читать. Эрнесто высказался первым, словно прочтя мысли Рауля:

– И ради этого нас послали через сельву?

В документах не было ровным счетом ничего важного: обычные внутрипартийные бумаги, в основном про готовившийся пленум на равнинах Тигре. Списки имен, бюрократические пассажи, ссылки на устав Коммунистической партии Колумбии (марксистско-ленинской). Многие касались противостояния: команданте Армандо и команданте Фернандо выражали глубокую озабоченность тем, что в основной линии партии наметилась серьезная тенденция к милитаризации, которая уводила от поистине важного курса – большевизации масс и формирования пролетарской базы. На других страницах Рауль обнаружил длинную дискуссию о книге, про которую никогда не слышал. В заглавии Колумбия была названа первым Вьетнамом Америки, и, судя по цитатам, обильно рассыпанным в партийных документах, автор рисовал химерическую картину, основанную скорее на фантазиях далеких городских управленцев, чем на реальности, в которой приходилось существовать партизанам. Рауль прочел, что герилья освобождает север страны от американского ярма, что ей удалось создать опорную базу площадью больше десяти тысяч квадратных километров и в семнадцати муниципалитетах этого региона уже не имеет силы гражданская власть колумбийского правительства, лакея империализма янки. У Рауля, сидевшего посреди сельвы, нашлось всего четыре скупых слова, чтобы возразить этим радужным описаниям: Но это же неправда.

Долистав до конца, он ничего не сказал. Покачал головой, давая понять, что пользы от бумаг нет. Интересно, что ожидал найти его товарищ: карту, магическое заклинание, помогающее вернуться на равнины Тигре? По всей видимости, Эрнесто тоже не повезло, потому что, покончив с чтением, он поднялся и начал рыхлить землю ударами мачете. Из последних сил они руками разрыли яму, бросили в нее рюкзак с документами, словно дохлого кота, засыпали красноватой землей и сверху прикрыли листьями, не сухими, а теми, что, даже опав, оставались бархатистыми и гибкими. Потом повесили гамаки, пока не стемнело, и легли, поскольку идти дальше не имело смысла. Прежде чем уснуть – на пустой желудок вот уже четвертую или пятую ночь подряд, – Рауль, который так устал и ослабел, что опасался умереть во сне, осмелился произнести вопрос, вероятно мучивший и его товарища: «Как думаешь, выберемся?» Он ожидал всего лишь ободряющего ответа, чтобы чуток воспрянуть духом, но на самом деле вызвал Эрнесто на самый откровенный разговор, который ему случилось иметь с кем бы то ни было из герильеро за все время в сельве.

Они говорили о семьях, о подготовке в далеких странах, о ностальгии и страхе. Эрнесто рассказал про братьев – один тоже стал коммунистом, а второй не желал иметь ничего общего с политикой – и про сестру, которая в свои двадцать уже была настоящей революционеркой и готовилась к большим свершениям. Рауль рассказал про отца, который в эту минуту, наверное, лежал в гамаке где-то в Тьерральте или в Парамильо, про Соль, которая продолжала партизанскую жизнь в долине реки Каука, про мать, которая сидела в боготинской тюрьме. Рассказал про старого Вана, товарища с пекинской фабрики будильников, заклинавшего любые трудности загадочными фразами. Когда света мало и кругом темно, говаривал Ван, единственный способ не сбиться с курса – это смотреть назад. Так, смотря на свет, оставленный нами позади, мы сможем поверить, что впереди нас ждет другой свет. Эрнесто сказал: «Странные все-таки эти китайцы».

На следующий день проснулись неспешно. Они знали, что нужно идти, но поскольку совершенно не были уверены, что куда-то дойдут, сочли, что торопиться не стоит. Свернули гамаки и двинулись к северу – или в том направлении, где был бы север, если бы свет, пробивающийся сквозь балдахин, не был так обманчив. Они волочили сапоги и производили больше шума, чем требовало благоразумие, но в мышцах не осталось силы, чтобы поднимать резиновые подошвы из листвяной вселенной, под которой свободно могла оказаться змея кайсака. Рауля посетила ужасная догадка: это его последний день. Про себя, в самой глубине души, он попрощался с матерью, больше ни с кем; попросил у нее прощения за то, какую дурацкую смерть нашел. И во время этого воображаемого монолога он вдруг заметил, что свет меняется. Может, это очередная оптическая иллюзия? Мало ли их было за последние дни. Но Эрнесто ускорил шаг, вероятно увидев то же: между стволами появился просвет, другой оттенок зелени, на который лился новый, иной свет. В густой листве, словно приманка в конце туннеля, зияла проплешина, и через секунду они уже вышли на просеку величиной со стадион, которую хорошо знали, потому что несколько месяцев назад сами расчистили ее своими мачете. Крестьяне посадили на новом участке рис. Рауль первым делом поднял голову к небу, по которому бежали вызывающе свободные облака. Он посмотрел на Эрнесто. Оба знали, что за рисовым полем лежит поле сахарного тростника, а за ним лес, а в двух часах пути по этому лесу начиналась зона герильи.

Рауль и Эрнесто крепко обнялись. Теперь они точно знали, что вернулись к жизни.

XIX

Сначала были беспорядочные вспышки: повторяющиеся приступы сверлящей боли, ощущение, что ее несут в гамаке через кауканскую сельву, голоса, прочившие дурное, хотя Соль не испытывала ужаса, который должна была бы испытывать. «Помрет она», – говорил один голос, а второй: «Оставьте ее. Тут уже ничего не сделаешь». В тумане забытья она узнавала голос Гильермо, а потом это был уже не Гильермо, а отец, а потом ее наставник с фабрики будильников и даже Карл Крук: «Не волнуйся, Лили, все будет хорошо». Время от времени она вспоминала, как ее качает в кузове пикапа и каждая выбоина на дороге отдается такой болью, словно в тело впиваются тысячи иголок, или слышала шуршание резиновых сапог в листве на тропах сельвы и обеспокоенные голоса: «Кровь перелили? Там коагулен-то был?» Соль протягивала руку до кого-то дотронуться, почувствовать тепло другой руки, но наталкивалась на пустоту. Иногда раздавался ее собственный умоляющий голос: «Сообщите моей семье!» Но непонятно было, на самом ли деле она произносит слова, потому что никто не отвечал. И она не могла бы с уверенностью сказать, что люди вокруг нее настоящие. Возможно, все это не имело никакого отношения к реальности.

Позже она выяснила, что случилось после того, как ей выстрелили в спину, хотя в сбивчивом рассказе все равно оставались пропуски, кое-каких кусков не хватало. Соль узнала, что собравшийся на судилище отряд под началом команданте Мануэля признал ее виновной в семнадцати преступлениях и приговорил к смерти, но так и не узнала, почему после того, как она развернулась и пошла, а команданте выстрелил, решив привести приговор в исполнение на месте, ее отвезли в соседний лагерь и оказали первую помощь. «Сначала расстреливают в спину, потом помогают, – говорила она впоследствии, – поди пойми этих сволочей». Спасло ее только невероятное везение, да еще сочувствие горстки людей. Как она выжила, никто не понимал. С одной стороны, видимо, помог жесткий резиновый рюкзак, который был у нее на спине в момент выстрела: пуле пришлось преодолеть его со всем содержимым, прежде чем войти в ткани. С другой, внутренняя бюрократия герильи каким-то образом устроила так, что весть о расстреле дошла до Гильермо, и Гильермо взял дело в свои руки, вывез ее из Эль-Тамбо, дождался, пока она оправится достаточно, чтобы совершить дальнее путешествие, и несколько недель спустя поехал с нею в Медельин. Они направлялись к ее дедушке и бабушке, родителям товарища Валентины, представителям буржуазии, которые являли собой все, против чего Соль и ее семья сражались долгие годы.

– Но почему к ним? – спросил Гильермо.

– Потому что у меня больше никого нет.

Отец по-прежнему был в сельве, на другой стороне Парамильо, брат – на равнинах Тигре, мать – в боготинской тюрьме. Семья рассеялась, и Соль осталась одна в этом мире.

– Ну, не совсем одна, – сказал Гильермо. – Я с вами.

– Я могу и сама доехать.

– Сама вы и до угла не дойдете. Позвольте вам помочь, в этом нет ничего плохого.

И вот однажды утром, с первыми лучами рассвета, они оказались у дверей дома в квартале Лаурелес. Заспанный дедушка Эмилио открыл и взглянул на Гильермо с удивлением, а на Соль – без видимого удивления. «Дедуля, я только что приехала из Албании и нигде не могу найти маму с папой», – выпалила она. Она сама не знала, почему предпочла эту ложь любой другой. Наверное, не успела придумать ничего лучше. Дон Эмилио расхохотался.

– Солнышко, не пори чушь, – сказал он. – Твои родители в герилье, а ты приехала не из какой не из Албании. Но главное, что теперь ты здесь, у себя дома. Добро пожаловать! Мы разделим любую твою судьбу.

Она как будто заново родилась. Дедушка с бабушкой отвезли ее в Талару, свою усадьбу в горах Рионегро, идиллическое место, к которому вела обрамленная цветами дорога. Марианелла дышала чистым горным воздухом, спала на свежевыглаженной простыне поверх перины, под шерстяным одеялом, от которого иногда чихала, и медленно выздоравливала, причем это касалось не только раненого тела. Врачи не сумели вынуть пулю – в здешних местах не было инструментов и условий для такой сложной операции, – но тело взяло задачу на себя и за несколько месяцев волшебным образом полностью восстановилось с пулей внутри. Марианелла рано вставала, выходила с чашкой кофе в руках под весеннее небо, и иногда ей удавалось забыть, что она скрывается, что за пределами усадьбы, в реальной жизни, ее разыскивает и лесная, и городская герилья, и если найдут, ничего хорошего не жди. Она думала о семье, гадала, где они, волновалась за них. Думала и о Гильермо, и к благодарности неожиданно примешивались другие чувства.

Гильермо иногда ее навещал. Неизвестно было, откуда именно он появлялся всякий раз, но явно издалека – пахло от него дорогой. Он никогда не ночевал в усадьбе, потому что дедушке с бабушкой это не понравилось бы, но за время долгих визитов Марианелла многое узнала о его жизни. У него было трое маленьких детей от первого брака; мать этих детей, его первая жена, умерла очень молодой (но Гильермо не говорил – от чего); сам он вот уж несколько месяцев подумывал выйти из герильи. Кто бы мог подумать, что такая женщина, как Марианелла, птенец, выпавший из буржуазного гнезда, укажет ему выход?

Шесть дней, проведенных с Эрнесто в сельве (из которых четыре они скитались, не зная дороги), произвели в Рауле перемены, которые дали о себе знать не сразу, но постепенно проявились в следующие месяцы. Например, его не слишком впечатлило известие, что Орландо был ранен, двое суток истекал кровью из раздробленного бедра, мужественно молчал, отказывался пособничать врагу и без особых мучений – по официальной версии – умер в деревенской тюрьме. У Рауля как будто отвердела душа.

– Что же, – сказал он Эрнесто, – уж лучше он, чем мы.

В конце года еще одна новость потрясла лагерь: команданте Фернандо пал в бою. Точные обстоятельства оставались неизвестны, но говорили, что военные напали на его отряд на северо-западе Антиокии, совсем рядом с рекой Каука, когда он направлялся на партийный пленум на равнинах Тигре. После своего «разжалования», от которого другой не оправился бы, Фернандо начал настоящую политическую кампанию снизу, завоевывая новые симпатии и сохраняя преданность тех, кто и так являлся его горячим сторонником, и под конец набрал столько очков, что даже позволил себе мечтать о месте генерального секретаря. Первая попытка не увенчалась успехом, и было ясно, что на пленум на равнинах Тигре он отправился как раз за тем, чтобы сместить нынешнего секретаря, Педро Леона Арболеду. Последние дни 1971 года и первые 1972-го – жара, чистое небо, ласковый ветерок, сквозящий под навесами, белый, ранящий глаза свет – навсегда остались связаны с новостью о его смерти, и долго казалось, что это единственное в мире событие. Рауль втайне расценивал смерть Фернандо как свое освобождение и робко надеялся, что теперь для него откроется новое будущее в герилье.

Довольно скоро подвернулась возможность: командиры объявили о важной операции. Армандо не объяснил, в чем она будет состоять и куда они отправятся, но само известие привело товарищей в большое волнение. В предыдущие дни они и так много перемещались (Рауль не знал – зачем): плыли на юг по реке Сину, взбирались к равнинам Сан-Хорхе-аль-Нудо-де-Парамильо и ночевали так высоко в горах, что вода во фляжках к утру замерзала. Наверху, на плоскогорье, воздух так тончал, что Раулю было тяжело дышать и он завидовал местным крестьянам, которые передвигались с легкостью шерп. С вершин они спустились по западному склону и к концу дня добрались до места, где их ожидал разведотряд. Наконец они узнали, в чем состоит миссия: им показали карты с прочерченными красным карандашом линиями и план селения, которое им предстояло взять, – Сан-Хосе-де-Урама. Селение с домами из дешевого кирпича под цинковыми крышами было со всех сторон (за исключением двух ведущих к нему дорог) скрыто густым лесом. Штурм не обещал быть рискованным, но Раулю предстояло идти в авангарде, поскольку в Китае он научился обращаться со взрывчаткой, а теперь это потребовалось.

Выступили в три часа ночи, после краткой речи Армандо о смысле революции и будущем Колумбии. Он напомнил своим людям, что все они – герои, поскольку сражаются за свободу угнетенного народа. Через час они увидели огни Сан-Хосе. Человек двести, в том числе прибывших из самых отдаленных мест, окружило селение. Шагая в ногу с товарищами, во мраке, в гуще раскидистых деревьев, Рауль вдруг иррациональным образом ощутил, что все вокруг так же, как он сам, жаждут броситься в бой. В рюкзаке у него лежало тридцать динамитных шашек, и он должен был взорвать их в воротах полицейской казармы, где находилось, по докладам разведки, двенадцать человек. Они дошли до места. Армандо, руководивший операцией, дал отмашку, и Рауль понял, что пора устанавливать взрывчатку.

Он вручил один конец шнура товарищу рядом, обогнул, разматывая шнур, угол стены и дошел до двери. На втором конце находился запал, который Рауль должен был крепко вставить в динамит, чтобы не выскочил, когда товарищ дернет за шнур. Он уже собирался этим заняться, когда на другом краю селения началась перестрелка. Позже они узнали, что произошло: группа товарищей решила устроить импровизированную заставу, чтобы прикрыть маневры остальных, хотя никто им такого не приказывал. По неудачному стечению обстоятельств первый попавшийся местный житель оказался пьян в стельку, и герильеро по недомыслию пальнули в него два раза, когда он не остановился на их окрики. Услышав выстрелы, товарищ, державший шнур, резко повернулся, то ли от удивления, то ли от испуга, и привел взрыватель в действие прежде, чем Рауль успел отскочить.

Взорвавшийся запал разнес Раулю руку. Осколки пробили кожу, впились в плоть, от кисти до плеча все закровило. У него страшно заболело лицо, и один глаз залило кровью, но он сообразил, что его первый долг – сохранить динамит. Он схватил шашки и бросился за угол – как раз вовремя: полицейские, проснувшись от выстрелов и взрыва, начали стрелять из окон. Когда рассвело, Армандо сказал Раулю, что ухо у него тоже ранено; тот поднес руку и обнаружил, что довольно большого куска уха не хватает. От тепла кожи и первых лучей солнца кровь вместе с пылью от взрыва запеклась, образовав от брови до челюсти такую густую пасту, что невозможно было даже проверить, на месте ли глаз. Звуки долетали до Рауля плохо – слух пострадал от взрыва, – но он продолжал сражаться, не очень-то понимая, куда стреляет. Он утратил ощущение пространства, а вскоре и вовсе перестал соображать, что с ним происходит.

На обратном пути ему рассказали, что штурм был крайне успешным: пока одни герильеро грабили аптеку и уносили деньги из Аграрного банка, другие пробрались в амбары местного богача, раздали зерно людям и забрали пару мешков для лагеря. В рюкзаках тряслась щедрая добыча: консервированные сардины, сгущенное молоко, соленые галеты и карамель. На холм Парамильо взбирались той же тропой, по которой сошли. Рауль слушал одним ухом, но не слишком внимательно, потому что до сих пор не мог понять, окривел он от взрыва или нет. Винтовка М1, использовавшаяся американцами в Корее, предназначалась для позиционной войны, а не для переходов по плоскогорью и больно оттягивала плечо. Армандо то ли ушел далеко вперед, то ли, наоборот, отстал. Рауль искал его здоровым глазом и не находил. Его окружали товарищи из лагеря и другие, которых он не знал. Часа три спустя после начала отступления из Сан-Хосе они увидели в стороне от тропы дом под цинковой крышей, такой же, как в селении, только беднее, и окружили его, намереваясь взять штурмом.

Раулю приказали заложить динамит, не использованный в Сан-Хосе. Он спросил, кто в доме, ему сказали одно слово: «Враг». Он не понял, как остальные пришли к такому заключению, но им явно было известно больше, чем ему, и оставалось только подчиниться. Он приблизился к дому так же, как к казарме, так же заложил динамит, но на сей раз успел вставить запал и отойти прежде, чем товарищ дернул за шнур, и запал взорвался, и динамит взорвался, отчего цинковая крыша разлетелась на куски, но стены остались стоять. Взрыв динамита на открытом воздухе произвел такой грохот, что он отдался у Рауля даже в животе.

– Выходите и сдавайтесь! – прокричал кто-то из товарищей. – И мы вас пощадим.

Через пару секунд изнутри дома кто-то ответил, да, выходим, и на пороге появились первые силуэты. Это оказались не военные: на них не было формы, и оружие, которое они поднимали над головой, не походило на оружие колумбийской армии. Четверо мужчин и женщина. Рауль понял, кто это; он слышал про таких людей – команданте Фернандо называл их люмпен-крестьянами. Их нанимали в качестве защиты, этакой маленькой частной контрагерильи. Ни один из пяти не оказал ни малейшего сопротивления, все сдались по первому требованию. Поэтому дальнейшее явилось для Рауля полной неожиданностью: товарищи молча расстреляли их на месте, при этом аккуратно обойдя женщину. Рауль, не веря своему оставшемуся глазу, с ужасом увидел, как один товарищ подошел к рухнувшему, но еще шевелившемуся телу и добил его двумя ударами мачете. Потом обратился к женщине, которая съежилась от звуков стрельбы и истерически кричала.

– Идите и расскажите другим, чтобы неповадно было.

Инцидент полностью вывел Рауля из строя. Ничему подобному его в Китае не учили. Там правило было очень четким: если врагу обещали сохранить жизнь в случае сдачи в плен, обещание следует выполнять, потому что только так сдадутся остальные. Но он ничего не сказал. Не сказал, что товарищи поступили неправильно, что люди в доме были такие же крестьяне, как все остальные, что жестокость, в конце концов, не должна быть чертой революции. Отряд шел всю ночь и весь следующий день. На привале Раулю дали обезболивающее, и от него он впал в такую сонливость, что больная голова перестала думать о пережитом ужасе. Он был этому рад. Тело могло предать его в любой момент, а теперь, в дурмане, у него получилось даже забыть, что на мир он смотрит только одним глазом. Два раза во время коротких, по нескольку минут, привалов он засыпал стоя, опираясь на длинное дуло своей М1, и не мог вспомнить, во сколько они в результате добрались до места ночевки. Проснувшись на следующий день, увидел, что над ним стоит группа товарищей. Среди них был Карлос, врач, выбравший ему имя. Он сидел подле Рауля с ведром теплой воды и тряпицами, нарезанными из старых рубашек.

– Я, кажется, потерял глаз, товарищ, – сказал Рауль.

– Спокойно, – ответил Карлос. – Сейчас посмотрим, только лежите спокойно.

Он начал отмывать ему лицо мокрыми тряпицами. Засохшая паста постепенно размокла, и глаз наконец увидел свет, точнее, ослеп от яркого дневного света. Рауль заплакал, не скрываясь. Или по крайней мере надеясь, что слезы облегчения нетрудно будет спутать с водой от тряпиц.

Восстановление было похоже на медленное чудо. Сильнее всего в те неповоротливые дни Рауля мучила не боль в опаленной коже и не мысль о едва не утраченном глазе, а новое чувство – чувство вины. Если это действительно была вина. Он никогда не испытывал ничего подобного и не мог точно распознать, но когда применял именно это слово, все вставало на свои места. Ему дико хотелось поговорить с матерью, и без всяких конкретных причин он стал бояться, что в тюрьме с ней случилось что-то плохое. Сырыми ночами он сворачивался в гамаке, как куколка, и прикладывал к уху приемник, но не искал оперы, а надеялся, что ему повезет и он услышит хоть какую-то весточку о семье. Тело жило своей жизнью: кожа нарастала, глаз вдруг начинал слезиться, как будто у него были собственные печали, но с каждым днем Рауль видел все лучше, и кожа века уже не грозила прорваться, как пленочка под яичной скорлупой. Время от времени призрак лейшманиоза, оставившего шрам на пятке, тоже давал о себе знать. Но это было самое незначительное из огорчений Рауля.

В один жаркий день его отряд отправился проводить массовую работу на хуторе возле Тьерральты. Рауль тоже вызвался, полагая, что так подстегнет свое выздоровление. На самом деле, после случившегося он не хотел оставаться один. Им овладела какая-то меланхолия – сам он не знал, как это назвать, – и он решил убежать от себя: примкнул к отряду, провел утро с крестьянами, говорил с ними о правах народа, о том, как национальные ресурсы идут иностранному капиталу, и о необходимости борьбы против олигархии. Под конец дня он сидел, наслаждаясь прохладой, поджидал товарищей на краю утоптанного участка, где местные играли в футбол, и вдруг услышал имя – как будто его огрели по затылку:

– Серхио!

Он испуганно обернулся, да так резко, что один товарищ, не сообразив, в чем дело, схватился за винтовку. Всмотрелся в пространство перед домами и обнаружил то, что ожидал: молодая женщина с каким-то предметом одежды в руках – то ли футболкой, то ли штанишками – догоняла голого малыша. «Серхио! – кричала она. – Сейчас же иди сюда!» Ничего больше: просто мать пытается одеть непослушного ребенка. Но Рауля поразили звуки этого забытого имени, и он не мог прийти в себя до конца дня. Товарищи заметили, что он какой-то рассеянный, и несколько раз спрашивали, как он себя чувствует, потому что выражение лица у него было пустое, как у тех, кого начинает одолевать лихорадка, но Рауль не мог объяснить, что с ним случилось. Он сам не понимал.

В последний день апреля, вскоре после двадцать второго дня рождения, прошедшего незаметно для всех, ему объявили о следующей миссии: он отправится к индейцам. Рауль обрадовался поручению: оно означало, что доверие к нему после штурма Сан-Хосе восстановлено. Но момент был неудачный: вот уже несколько дней его мучила зубная боль и не давала спать. Он решил не упоминать о ней и стараться никак своих страданий не выдать, но, войдя в палатку командиров, чувствовал себя так, будто лицо вот-вот разорвется на части. «Сейчас мы вам все объясним, товарищ, – сказал команданте Томас. – Вы готовы?» Рауль ответил утвердительно.

Рауля направляли в общину эмбера на берегах реки Верде, там, где горы Парамильо спускаются к равнинам. Несколько месяцев назад, возвращаясь из долгого броска, отряд Рауля переночевал поблизости от поселения, полудюжины хижин, расставленных вокруг малоки – большого общинного дома. Команданте Томас заранее обрушил на них гору информации об учтивости по отношению к индейцам и уважении к их обычаям. «Будут предлагать чичу – пейте, даже если не понравится», – сказал он среди прочего. Не успели они приблизиться к хижинам, как эмбера вышли на них из темноты, размахивая мачете и крича на своем языке. Успокоились они только при виде Томаса, который давно и тщетно пытался привлечь их к делу партии. Но смотрели они не столько на него, сколько на Рауля. С самого начала он привлек их внимание; с него не спускали взглядов всю дорогу до малоки и во время представления вождю, которого они называли хайбана. Образовали круг. Томас хотел сесть рядом с хайбаной, как в предыдущие визиты, но тот легонько оттолкнул его и указал на место подле себя Раулю. Наступила тишина. И только тогда Рауль понял, почему его все так нагло вопросительно сверлят взглядами. На самом деле, это была не наглость и не простое любопытство – просто его белая кожа и зеленые глаза казались эмбера чем-то сверхъестественным, магическим. Хайбана выразился вполне ясно:

– Мы давно вас ждали.

Звали его Хенаро. Он говорил на хорошем испанском, проглатывая гласные и время от времени подпуская слов родного языка. В тот вечер, к всеобщему удивлению, Хенаро пил чичу, не переставая расточать Раулю знаки внимания, и даже попросил команданте Томаса, чтобы позволил ему заночевать в малоке – это была редкая привилегия, которой не удостаивался даже сам Томас во времена своего тесного общения с эмбера. Он не смог скрыть гримасы детской зависти, но, разумеется, пришлось подчиниться. Рауль провел ночь в священном доме, в нескольких шагах от хайбаны, пока остальные товарищи развешивали гамаки под открытым небом.

Он так и не понял, почему Хенаро и все племя так его ждали, но это и не имело значения: партийные лидеры давно искали подход к общине эмбера, и вдруг оказалось, что у них есть тайное оружие – городской блондин, которого Хенаро называл «добрый кахума». Раулю рассказали, что партия располагает ценнейшей информацией: на землях, где стоит малока, возле устья реки Верде, через несколько лет должны построить ГЭС, способную обеспечить весь регион, но чреватую несчастьями для эмбера. Документы, которые дали прочесть Раулю, высокопарно и встревоженно говорили о непоправимом ущербе: слом вековой системы ценностей, утрата древних обычаев, гибель священных рек. К примеру, гласили документы, рыба бокачико, главный источник белка для индейцев и основной продукт их системы хозяйства, полностью исчезнет, а неизбежное обезлесение приведет эмбера к духовному дисбалансу. Партия решила: ее революционный долг – воспользоваться этой ситуацией, чтобы организовать индейцев, показать им возможности протеста и добиться, чтобы они восстали против произвола олигархии. Насколько понял Рауль, его задача заключалась в том, чтобы создать среди эмбера первую партийную ячейку. «От одной искры, – учил председатель Мао, – может разгореться степной пожар». Рауль, по всей видимости, выступал провозвестником пожара.

И вот в последний день апреля он лег спать, уже обдумывая свою новую миссию, но по-прежнему страдая от зубной боли, которая теперь не ограничивалась челюстью, а посылала электрические разряды по всему черепу. Утром она стала такой невыносимой, что Рауль вынужден был поделиться с командиром. «Да уж, так чичу не попьешь», – сказал Томас. Он послал за команданте Карлосом. Едва заглянув Раулю в рот, тот обнаружил абсцесс и удивился, как он мог скрывать его столько времени, – от такой боли, сказал он, люди в обморок падают. И немедленно приступил к операции: пациента усадили в кресло, сделанное из пня, обезболили буквально конской иглой и вырвали зуб хирургическими щипцами сомнительной чистоты. Рауль таким образом развлек весь отряд: собравшись вокруг кресла, товарищи подбадривали зубодера и со смехом кричали: «Сражаясь вместе, победим!» Зуб не оказал особого сопротивления, но товарищ Карлос рекомендовал пациенту два дня абсолютного покоя. Только после этого, когда отступил риск кровотечения и инфекции тоже не наблюдалось, ему разрешили отправиться к селению эмбера.

Под майским ливнем, встряхивавшим ветки и лупившим большие листья, Рауль, команданте Томас и группа товарищей приближались к малоке, где их ждал хайбана Хенаро. Стратегия была проста: эмбера примут их, Рауль притворится больным, и Томас попросит Хенаро поухаживать за ним пару дней, пока остальные завершат миссию, которая якобы привела их в эти края. Хенаро, разумеется, примет Рауля с распростертыми объятиями, и Рауль получит возможность поговорить с ним про ГЭС, про ущерб, который она причинит эмбера, про народное сопротивление и про то, как герилья может помочь им в отстаивании их прав, гражданских и исторических. Но этот прозрачный план оказался замутнен раньше времени, потому что Томас рассказал Раулю нечто, чего в тот момент, наверное, рассказывать ему не стоило.

Все началось с недоразумения. Возможно, Рауль делал недовольное лицо, потому что рот еще помнил кошмар вырываемого зуба и странно было касаться языком дырки в десне, а может, в костях черепа еще гулял призрак боли. Так или иначе, выглядел он не слишком дружелюбно: молчал, хмурился, был как будто разочарован. Возможно, Томас неправильно истолковал это, подумал, что Рауль знает то, чего на самом деле не знал, или кто-то ему сообщил и так уже всем известную новость, которой, вероятно, и объяснялась его подавленность, сдвинутые брови, угрюмое молчание. Возможно, Томас решил, что нужно поднять настроение Раулю, от которого полностью зависел успех миссии: что плохого, думал он, в том, чтобы подбодрить товарища перед важным заданием?

– Поздравляю, товарищ! – сказал он Раулю. – Вот увидите, партия окажет товарищу Валентине всю необходимую помощь.

Так Рауль узнал, что его мать вышла из тюрьмы. Это произошло две недели назад, но Раулю никто ничего не сказал. Вот уже две недели отряд или по крайней мере командование знало, что товарища Валентину невероятными усилиями адвокатов освободили после тринадцати месяцев заключения. Но Раулю никто ничего не сказал. Вечером план был запущен в действие: Рауль вдруг стал испытывать странное недомогание, Хенаро с удовольствием согласился о нем позаботиться, а товарищи ушли. Когда Хенаро пригласил его спать в малоке, а не в гамаке под деревьями, Рауль начал рассказывать ему, что задумали в столице: ГЭС затопит все окрестные земли, повернет реки вспять и навсегда нарушит уклад не только эмбера, но и крестьян. При этом он ни на секунду не переставал думать о матери. Хенаро терпеливо выслушал и на своем осторожном испанском подтвердил:

– Да, Карагаби так сказал.

Рауль понял, что спрашивать, кто это, бесполезно.

– Что он сказал? – уточнил он вместо этого.

– Он дал нам во владение воду. Создал ее для нас, чтобы мы пользовались, – проговорил хайбана Хенаро. – И сказал, что ничего нельзя трогать. Нужно все оставить так, как он сделал. Иначе на нас падет его проклятие. И мы, эмбера, кончимся.

Они еще несколько раз заговаривали на эту тему в течение ночи и следующего дня, но Рауль утратил всякий энтузиазм и думал совершенно о другом. Валентина на свободе, но с кем, где? Может, она вернулась к родственникам в Медельин? Знают ли отец и сестра о ее освобождении? Возобновила ли она подпольную деятельность или потеряна для партии безвозвратно? Та же выдуманная хворь, что послужила предлогом остаться с Хенаро, теперь помогала избегать его. Рауль хотел быть один, чтобы упиваться ощущением, что его предали, а желание хорошо справиться с поставленной задачей пропало. Целый день он лежал на земляном полу, положив рюкзак под голову, а винтовку сбоку и глядя в конусообразный, крытый пальмовыми листьями потолок малоки.

Вечером Хенаро явился к нему, раскрасив лицо соком генипы. В руке он держал бальзовый посох с набалдашником в виде головы обезьяны. С ним пришли две женщины; на обеих были ожерелья в три оборота, и разноцветные бисерные колье красовались на обнаженных грудях. Перед тем как вступить под своды малоки, они вымыли ноги в красном ведре у входа. Одна протянула Хенаро бутыль агуардьенте, и Рауль понял, что сейчас будет церемония – Хенаро собирается его лечить. Ни Томас, ни другие командиры не предвидели, что их примитивная стратегия может привести к такому. Хенаро отпил глоток агуардьенте, взял пригоршню свежесорванных с виду листьев и запел, подбрасывая их в воздух между своим лицом и лицом Рауля, орошая его анисом и слюной. Он пел два часа, а в перерывах говорил на своем языке, с такими интонациями, будто рассказывал какую-то древнюю историю, и Рауль, хоть и не понимал, каждую секунду чувствовал, что вождь говорит о нем. Часа в два ночи хайбана подполз на коленях к лежавшему Раулю, сжал его голову своими могучими руками и, распространяя запах агуардьенте, базилика и дерева, прижался к его лбу ртом, как будто хотел поцеловать. Но вместо поцелуя он начал сосать с такой силой, что Рауль почувствовал его зубы и подумал, что останется рана. Хенаро отпустил его, будто оттолкнул, отошел на два шага, и его вырвало на землю. Рауль почему-то испытал абсолютную уверенность в том, что в этой остро пахшей луже остались все его демоны.

* * *

Однажды утром Марианелла проснулась от звука колес на подъездной щебневой дорожке, выглянула за дверь и увидела дедушку с бабушкой. Дедушка Эмилио открывал заднюю дверцу автомобиля и помогал кому-то выйти. Это была Лус Элена. Марианелла вылетела к ней навстречу, не обращая внимания на впивавшийся в голые ноги щебень, столкнулась с жалкой тенью своей матери – тело прежнее, но жизнь в нем едва теплится, а лицо как у человека, утратившего все иллюзии, – и поняла, что та отравлена чем-то более страшным, чем просто невзгоды. Следующие дни Лус Элена провела в этом доме, который стал им с дочерью пристанищем, единственным местом в мире, где они чувствовали себя в безопасности. Постепенно в их разговорах возникла определенная тема, со временем выкристаллизовалась в план, а потом превратилась в миссию. Но сначала Марианелле предстояло узнать, что случилось с ее матерью.

С того момента, как Фаусто оказался в герилье в конце 1969 года, Лус Элена распрощалась с прежней жизнью в доме семьи Кабрера Карденас и практически все время проводила на конспиративной квартире, которая безобидно выглядела со стороны, но внутри представляла собой самую настоящую базу партии, где хранились медикаменты, боеприпасы и деньги в черных мешках для мусора. Через несколько месяцев, в течение которых она успела не раз съездить в Кито и Гуаякиль, руководство партии возложило на нее новую ответственность – опеку над тремя чужими детьми, двумя сыновьями Лоренсо и дочерью Камило, командиров, годами не выходивших из сельвы. Жены их по неизвестным причинам пропали из жизни детей.

И товарищ Валентина стала им кормилицей: готовила для них, водила их в школу и к врачу, неизменно прикрываясь своими элегантными нарядами, жемчужными нитями и изысканными манерами знатной сеньоры. Разумеется, какая-нибудь учительница или медсестра могла спросить, почему она занимается этими детьми, но никто не спросил, возможно потому, что Лус Элена была окружена аурой власти, и партию явно устраивали такие классовые гарантии в подпольной деятельности. Дети полюбили ее. Сыновей Лоренсо, робких мальчиков, уже успела изранить эта странная жизнь, отчего у них развилось естественное недоверие к миру взрослых, и только с Лус Эленой они чувствовали себя спокойно. Девочка, напротив, отличалась видимой беззаботностью: к своим пяти годам она сменила столько домов и опекунов, что даже не интересовалась, например, во сколько они в следующий раз сядут за стол. Все шло хорошо – жизнь на конспиративной квартире, невольное материнство, дети герильеро, – пока Валентину не поймали. Никто не смог спасти детей от государственного сиротского приюта, где с ними обращались как с убогими, выделили место в общей спальне и регулярно выдавали дозу жалости. Тем временем в Боготе Валентина напрасно дожидалась в камере визита кого-то из товарищей или хотя бы обещанного адвоката.

Никто так и не пришел. За тринадцать месяцев заключения она не получила от партии ни одного письма, даже каких-нибудь жалких трех строчек, которые дали бы ей почувствовать, что она не одна на белом свете. И она прибегла к последнему средству – попросила помощи у отца. Дон Эмилио, который вряд ли ожидал от жизни такого сюрприза, нанял в Боготе адвоката, чтобы его бунтарка-дочь не осталась в тюрьме на долгие годы. И не она одна: когда адвокат пришел к Валентине, она первым делом заявила, что ее товарищ Сильвио тоже попался и его тоже нужно защищать. Дон Эмилио наотрез отказался помогать какому-то чужому герильеро – пусть им занимаются коммунисты. Но Валентина не сдалась. Сказала отцу по телефону: «Либо нас обоих, либо никого». И они вместе вышли на свободу, вместе приехали на автобусный вокзал и вместе проделали одиннадцатичасовой путь до Медельина по билетам, оплаченным семейством Карденас, жаждавшим воссоединения.

Лус Элена была страшно разочарована. Ее предала партия, которой она отдала лучшие годы жизни, а также собственных детей и собственный брак. Она вернулась в родной город как в чужой, не узнавала его, двигалась наугад, отвернувшись от всего, что когда-то считала своим. Узнала, что партийные кадры в курсе ее освобождения и уже ее разыскивают. Неизвестный посредник явился к ней и передал послание от руководства: ее просят забрать детей командиров из сиротского приюта. «Вы единственная, кто может это сделать, товарищ», – сказали ей, но Лус Элена со всей злости захлопнула перед ними дверь. На следующий день ее перехватили на улице: «Их отдадут только вам, товарищ, на вас оформлена опека. Если вы их не заберете, дети команданте останутся там навсегда».

«Плохо же руководители меня знают, – ответила Лус Элена. – Передайте им: я сейчас не в настроении делать никому одолжений. Тем более тем, кто даже не изволил сказать мне, где моя семья».

Лус Элена вот уже несколько дней пыталась связаться с сыном. Если не считать куцего письма, которое пришло в первые дни ареста, она не получила от него ни весточки за все это время, а после долгих выяснений добилась от эмиссара партии лаконичного ответа: Рауль пал в бою.

– Мой брат погиб? – спросила Марианелла.

– Так мне сказали, когда я еще не вышла, – сказала Лус Элена. – Но я не верю. Иначе мы бы уже узнали еще откуда-нибудь.

– Нам бы сообщили, – неуверенно согласилась Марианелла.

– Вот именно. Твой отец узнал бы и нашел способ нам сообщить.

Марианелла начала выяснять по своим каналам, но это ни к чему не привело. Ее брат погиб? Нет, что-то подсказывало ей, что это неправда, – что-то помимо нашей превосходной способности обманываться, когда нам это нужно. Однажды утром, после того как Лус Элена у нее на глазах выплакала за время завтрака больше слез, чем за всю свою жизнь, Марианелла присела на краешек ее кровати и сказала:

– Так, может, попробуем их разыскать?

Она сама не слишком верила в эту мысль, но Лус Элена мгновенно ухватилась за нее. Буквально через несколько минут они уже выехали из Талары, понимая, что в конце пути их может ждать такое, от чего они не оправятся до конца жизни. Марианелла ни у кого не стала просить разрешения; ей, конечно, пришло в голову, что она, наверное, нарушает ряд правил и это усугубит ее положение в герилье, но ей было все равно. Пять часов спустя они прибыли в Дабейбу, проехали селение насквозь, припарковали машину на улице, где никто и никогда не парковал машин, и пошли в гору. Добрались до места, где дорогу поглощала растительность, и продолжили путь по мульей тропе. Марианелла, к своему изумлению, узнавала местность. Ноги давно отвыкли от таких переходов, холодный воздух жег ноздри, но ее словно вела память тела. Память выбирала тропки, которые она сама бы не выбрала, узнавала сахарную мельницу, виденную раз в жизни, мельком, в день, когда Марианелла проделала этот путь вместе с братом и еще двумя герильеро-новичками. На закате они добрели до хутора, и Марианелла пошла искать людей. Она была готова столкнуться с любым непониманием, но удача на сей раз оказалась на ее стороне: первым встретился тот самый крестьянин, который когда-то дал ей денег на билет до Медельина.

– Тьфу ты черт! – воскликнул он. – Да это же Эмесиаса дочка!

Марианелла объяснила, что ей срочно нужно найти отца и брата. Напомнила, что ее зовут товарищ Соль, она работала в отряде «Школа председателя Мао», а брат ее – товарищ Рауль. Крестьянин терпеливо выслушал и сказал, что товарищ Эмесиас в последний раз был в здешних местах с полгода назад. Он махнул в направлении Тьерральты:

– Там, надо думать, обретается. Дня три пути.

– А можете его найти? И моего брата?

– Конечно. Только время нужно.

И они договорились: крестьянин отправится к Эмесиасу, передаст, что его разыскивают, и приведет на хутор.

– А нам что делать? – спросила Лус Элена.

– Возвращайтесь через два месяца. К тому времени доставим вам вашего папу.

– И брата, – напомнила Марианелла.

– Да, точно. Но тут уж ничего не обещаю.

На этом они распрощались. Марианелла с матерью, сломленные усталостью, отправились в обратный путь. Лус Элене не хватало воздуха, так что разговаривали прерывистыми фразами.

– Главное мы выяснили, – сказала Марианелла. – Что папа там.

– Но не узнали, где твой брат.

– Мы найдем его, мама. Я тебе клянусь. Остается самое трудное.

– Забрать их оттуда.

– Я не знаю, как это сделать. Чтобы их отпустили.

– Ты имеешь в виду, чтобы им ничего не сделали.

– Да, не наказали.

Лус Элена задумалась.

– А я, кажется, знаю, – сказала она.

Она имела в виду детей, которых полюбила сильнее, чем предполагали ее обязанности. В иных обстоятельствах любовь к ним не позволила бы ей даже задуматься о подобном шантаже, но в данном случае на кону было благополучие ее собственной семьи. Она набрала побольше воздуха и сказала:

– Если они хотят, чтобы я забрала детей, пусть вернут мне мою семью.

Марианелла и Гильермо поженились в мае, через пару месяцев после освобождения Лус Элены. Церемония была очень скромная – и церковная, чтобы не задевать чувств бабушки с дедушкой. Свадьбу увековечили на фотопленке: Гильермо надевает невесте кольцо. Он одет в желтую рубашку и расстегнутый пиджак со множеством пуговиц, а Марианелла – в белое платье без рукавов с круглым воротничком. На голых плечах – шаль крупной вязки, от которой чешется кожа. Марианелла выглядит счастливой.

Лус Элена, напротив, не была уверена, что это благоразумное решение.

– Я не понимаю, зачем ты выходишь замуж, – говорила она дочери. – Если хочешь, живи с ним, но зачем жениться?

– Но я же влюблена, мама. Почему бы мне не выйти замуж?

– Потому что ты не понимаешь. Не замечаешь.

– Чего?

– Что это не любовь, – сказала Лус Элена. – Это благодарность. А на одной благодарности жизнь не построить.

ХХ

Приказ был четкий, но непонятный: по распоряжению команданте Армандо Рауль должен был отправиться в ставку Центрального командования на равнинах Тигре. Выход наметили на ранее утро, потому что путь обещал занять три дня. Сопровождали Рауля пять товарищей. Момент был не самый подходящий для таких дальних бросков. Все последние дни отряд производил разведку для важного военного маневра: штурма штаба контрагерильи. Это была крупная операция, в которой задействовали около двухсот человек, а для Рауля – еще и шанс восстановить доверие к собственным способностям, сильно подорванное после инцидента с динамитом (последствия которого еще отдавались в руке и в лице) и не улучшившееся после визита к эмбера. И как раз теперь он кому-то понадобился в другом месте?

– А зачем я там? – спросил он.

Томас покачал головой.

– Мне известно не больше вашего.

К следующему рассвету они уже два часа шагали по долине реки Сан-Хорхе, как обычно, молча и сохраняя расстояние, против которого Рауль на сей раз ничего не имел: он хотел побыть наедине с собой и своими сомнениями. Что такого могло случиться, что его так срочно вызвали? Награда ждет его там, на равнинах, или кара? В этих бесполезных размышлениях проходили часы. Он останавливался на привал, где указывали, ел местные мелкие бананы, жаренные с рисом и маниоком, наполнял фляжку водой из ручьев. Вешал гамак повыше над землей, по которой ползали кайсаки, и спал плохо, урывками. У проводника, уроженца департамента Кордова, были редкие, какие-то подростковые усики, но морщинки вокруг глаз выдавали возраст, не соответствовавший его радушной улыбке. Несколько раз он безуспешно пытался завязать разговор, но через два дня сдался и перестал. К тому времени, как они добрались до равнин Тигре, проводник впал в то же меланхолическое молчание, что и Рауль, у которого не хватало сил даже извиниться за свою невежливость. Он просто думал о другом.

Заночевали на равнинах. Инструкции гласили: в определенной точке сопровождавшие Рауля из Тукура должны передать его новой группе и остаться ждать. Первая группа не знала, куда направляется Рауль, а вторая только это и знала. Секционирование, изощренная система секретности, составляла основу выживания любого герильеро, и Рауль понимал, что играет роль в пьесе, где каждый актер знает только свои реплики. Утром перед выходом Армандо открыл ему следующую подробность миссии. «Вы направляетесь в Галилею», – сказал он. Так называлось заброшенное селение на склонах Парамильо. И тогда Рауль понял: он идет к отцу, товарищу Эмесиасу, чей отряд стоял как раз в Галилее.

– Мы немало усилий приложили, чтобы вы встретились, – сказал Армандо.

– Но зачем? – спросил Рауль. – Зачем мне с ним встречаться?

Армандо добавил:

– И до сих пор прилагаем.

Через два с половиной дня пути до Галилеи Рауль узнал, что это будет не конечный пункт, а только точка на середине маршрута. Его, разумеется, никто не предупредил, поскольку вследствие правил секционирования никто ничего не знал. Вторая группа сопровождающих состояла из более молчаливых и сдержанных товарищей, как будто близость к Центральному командованию сообщала им некую серьезность, и они тоже знали не больше Рауля (или, по крайней мере, делали вид). На привалах он вглядывался в их непроницаемые лица, пытаясь понять, узнаю́т ли они его и знакомы ли с Эмесиасом, но тщетно. Когда они прибыли на место, один из сопровождающих сказал: «У нас приказ ждать вас, товарищ. Так что занимайтесь своими делами и скажите нам, когда будете готовы возвращаться».

В эту минуту навстречу Раулю вышел отец. Они поздоровались осмотрительнее, чем Раулю бы хотелось. С тех пор как они расстались в последний раз, им не случалось обменяться ни словом, ни письмом, и Рауль с сожалением осознавал, что ни один из них не доверяет другому на сто процентов. Как будто они снова оказались в пьесе «Шпион». Он спросил у отца:

– Может, скажешь уже, что происходит?

– Нас ждут, – сказал Эмесиас.

– Кто?

– Твоя мать и твоя сестра. День пути отсюда. Если не очень устал, можем выйти немедленно.

Так они и поступили. Раулю казалось, что отец состарился. Прошло больше трех лет с их последней встречи, и Фаусто действительно будто одряхлел за это время. Все волосы у него были на месте, но полностью поседели и белоснежностью напоминали перья белого лебедя. Кожа на лице обтягивала череп, а обняв отца, Рауль почувствовал, что тело его словно лишено плоти. Только теперь он начал понимать, как ему повезло, что его лагерь находился довольно низко, в теплой зоне, где было сколько угодно дичи – коров и пекари, но также и птиц всех размеров, а в пору высокой воды достаточно было по колено зайти в реку и воткнуть мачете в песчаное дно, чтобы поймать рыбу. А здесь, на высоте, почти на плоскогорье, еды не хватало, тела, казалось, замыкались в себе, лбы всегда хмурились, сырой холод прогонял румянец, и люди были сплошь бледные, как боготинцы. Позже Рауль узнал, что отряд совершил несколько грубых военных промахов, и поэтому народу там оставалось мало, и подавленные, деморализованные бойцы ходили, вжав голову в плечи, словно укрывались от ледяного ветра.

Дорога оказалась дольше, чем обещал отец. Через полтора дня они вышли к краю сельвы. Эмесиас сдал винтовку товарищам, которые сопровождали их до этого места. Рауль вгляделся в открывшийся простор и понял, что до сих пор они спускались по довольно крутому склону в сторону шоссе. На полпути между лесом и дорогой, метрах в пятидесяти от того места, где находились Рауль с отцом, на фоне темно-серого пасмурного неба стоял крестьянский дом. «Они должны быть там», – сказал Фаусто, и не успел Рауль испугаться, что их там не окажется или что всем этим маневром, неизвестно кем устроенным, он подверг их опасности, как дверь распахнулась и навстречу им выбежали обе, мать и сестра, смеясь и плача. Лус Элена обняла Серхио.

– Ты здесь, – сказала она. – Ты не умер.

– Я не умер, мама.

– Ты не умер, – повторила она. – Ты здесь.

Ночь выдалась долгая, но все четверо были этому только рады. Спали мало и говорили не о том, что произошло с каждым за время разлуки, а о том, что делать с будущим. Рауль оставался на чеку, потому что доносы были в этих местах обычной практикой, и в самом худшем случае ему пришлось бы воспользоваться висевшим на поясе револьвером. Дом был маленький – кухня и спальня, – а от недостатка света казался еще меньше: с соломенного потолка свисала одна-единственная тусклая лампочка. Хозяин приготовил тушеное мясо, и мужчины с удовольствием набросились на него, а женщины не стали есть, потому что им показалось, что оно попахивает падалью. Лус Элена предусмотрительно привезла консервы из тунца и сардин, сгущенное молоко, три упаковки парацетамола, даже бутылочку эмульсии «агарол» на случай, если у кого-то запор, но Рауль больше всего обрадовался таблеткам «алказельцера», за которые принялся так, будто хотел снять тяжесть не только после этого ужина, но и после всех ужинов за последние годы. «А ты растолстел, – сказала Марианелла. – Не знаю, как тебе удалось, но в герилье ты отъелся». На самом деле Рауль не располнел, а опух от малярии и анемии. Лус Элена присмотрелась к нему, пока он примерял новую рубашку, которую она ему привезла. Рауль снял свою, и в слабом свете мелькнули растяжки на животе.

– Бедный мой сыночек, – сказала Лус Элена. – Как будто беременным ходил.

После ужина, когда начали обсуждать планы, Лус Элена высказалась прямо: «Надо уезжать, сейчас же. Здесь все умалишенные. Мы не можем больше в этом участвовать». Эмесиас напомнил, что в пятистах метрах от дома ждет конвой, а в паре километров с другой стороны проходит шоссе к морю, постоянно патрулируемое военными: бегство было неосуществимо, равнялось самоубийству и к тому же обрекло бы их на преследование до конца жизни. Но сам он, конечно, тоже переживал глубокое разочарование: в последние годы он вел непрерывные политические дебаты с Национальным управлением, и ответом на его критику в ходе недавней конференции стал оскорбительный ультиматум: или он смиряется с существующим положением дел, или выходит из партии. Рауля же много месяцев подряд глодало отчаяние, и теперь, в кругу семьи, он признался себе, что дальше идти не способен. В худшие моменты он подумывал дезертировать, да, дезертировать как трус, и помешала этому отнюдь не сила убеждений, а боязнь огорчить мать, сидевшую в тюрьме, и отца, чьего восхищения он всегда добивался. Теперь все собрались под одной крышей впервые за три года, и каждый поведал историю своего разочарования и своей ярости. Выразить они, в общем, старались одно и то же: неназываемая сила украла у них три года жизни. В полумраке Лус Элена произнесла:

– С нас хватит. Нужно искать выход. Подскажите мне, если знаете – как. Лишь бы только побыстрее.

Это было очень и очень непросто. Герильеро, восстававших против руководства, могли объявить ревизионистами или контрреволюционерами, и их будущее оказывалось запятнано навсегда. Тех, кто покидал ряды герильи по-плохому, ждали жесточайшие наказания. Лус Элена рассказала, что Сильвио, того товарища, что попался вместе с ней в Боготе, недавно по непонятным причинам казнили в отряде: «Расстреляли, как собирались расстрелять Марианеллу». Судьба Сильвио, в общем, не имела отношения к делу, но Лус Элена словно составляла список обид и использовала любые доводы для сочинения обвинительной речи против зыбкого монстра, который преследовал ее семью. Ей хотелось бы, чтобы они уехали сейчас же, чтобы эти минуты в крестьянском доме стали их последними минутами в герилье, чтобы все четверо вышли и вернулись в Медельин, к жизни семьи Кабрера, к ожидавшему их будущему. Но Рауль отказался: никакое разочарование не могло оправдать дезертирства, и к тому же товарищи до сих пор рассчитывали на его участие в операции.

Лус Элена не верила своим ушам:

– И ради этого ты хочешь вернуться? Все кончено, мы уже решили, что все кончено, а ты хочешь вернуться? Чтобы тебя убили уже наконец? Я не понимаю, правда не понимаю.

Рауль только и ответил:

– Меня ждут, мама.

Обсуждали поддельные документы: удостоверения личности, паспорта, справки о несудимости – все, что мог потребовать военный патруль. «Это раздобудет Гильермо», – сказала Марианелла, и так ее отец с братом узнали, что она успела за время их разлуки познакомиться с партийным деятелем, вдовцом и отцом троих детей, влюбиться и выйти за него замуж. Убеждения Гильермо были настолько же глубоки, насколько наступившее недавно разочарование: к тому времени, как он узнал о тюремном сроке Лус Элены, его уже давно одолевали неудобные сомнения. Вопрос денег тоже имел не последнее значение, и тут оказалось, что как только Рауль и Соль уехали из дома, к Эмесиасу обратился команданте Иван. Он пожаловался на плачевное финансовое положение партии, и Эмесиас, посоветовавшись с Лус Эленой, продал семейную собственность: одну из двух машин, квартиру в Медельине и довольно дорогой земельный участок поблизости от Боготы. Каждый сентаво от продажи осел в партийной казне. «В банке у нас кое-что есть, – сказал Эмесиас, – но распоряжаться придется аккуратно». Снаружи доносилось журчание ручья и время от времени хрюканье свиней. Под этот ночной сельский аккомпанемент Кабрера медленно ковали свой план.

К тому времени, как женщины легли спать на кровати в доме, а мужчины в гамаках на крыльце, почти все было решено. Но Рауль, по-прежнему опасавшийся, что его сдадут, не мог сомкнуть глаз. Любой звук представлялся угрозой; темная ночь была полна глаз и вооруженных силуэтов. Он решил, что полегчает, если принять таблетку «мандракса» из личной аптечки, но это оказалось ошибкой: предрассветные часы прошли в неясных галлюцинациях, в которых не было чудовищных фигур или грозных теней, зато было постоянное ощущение, что он падает в пустоту – не затяжным падением, а каждую секунду срываясь заново и всякий раз надеясь, что теперь-то он уж найдет, за что зацепиться.

Никогда в жизни он так не радовался утру – даром что это было ледяное утро на плоскогорье, в доме заиндевели окна, и у Рауля замерзли руки. Он встал из гамака и сквозь иней на окне посмотрел в дом: сестра складывала шерстяные одеяла, мама проводила рукой по волосам.

Вдалеке запевал петух.

Когда Рауль вернулся на равнины Тигре, преодолев обратный путь за те же пять дней, никто не спросил его ни о чем. По самому этому молчанию он понял очевидное: командиры, может, и не знают всего, но точно знают больше, чем хотят показать. Отец предупреждал его. Даже если никто не догадывался, что Кабрера хотят выйти из борьбы, всем было известно, что Рауль встречался с матерью и что его мать шантажировала командиров. Он подозревал, что наказать его могут уже за одно это. «Не ходи в Тукура, оставайся здесь, – говорил отец. – Я не знаю, что именно они знают, но точно многое. Меня уже пытались разубедить. Приезжал команданте Адольфо, сказал, что его прислало Центральное командование. Уговаривал, чтобы я не уходил. Мол, твоя жизнь здесь, ты нам нужен. Оставайся. Никогда не знаешь, что может случиться». Но Рауль был непреклонен. «Это все равно что дезертировать, – возражал он. – Я не могу так поступить с товарищами». – «Но это опасно», – говорил отец. А Рауль отвечал: «Дезертировать еще опаснее. Там точно рискуешь, что тебе что-нибудь сделают». Теперь же, в Тукура, он смотрел на товарищей, и в голову ему приходили две мысли: любой из них, не раздумывая, отдаст за него жизнь – и любой, не раздумывая, убьет его, если он дезертирует. Он правильно сделал, что вернулся.

Операция, готовившаяся месяцами, началась через два дня после возвращения Рауля. По данным разведки, группа контрагерильи занимала крестьянский дом в паре дней пути. Отряд выдвинулся, шел всю ночь и затаился на следующий день, чтобы случайно не привлечь внимания. Все, казалось, шло хорошо, наступал ясный вечер, дождя, из-за которого планы могли пойти насмарку, не предвиделось. Они знали, что находятся в скотоводческом регионе, а передвижение большой группы людей всегда пугает скот, и скот пускается бежать, грохоча копытами. В таких случаях, чтобы гул стад, подобный землетрясению, не выдал партизан, вперед обычно высылался проводник с маленьким отрядом: они спугивали скот и гнали его в нужном направлении. Так поступили и на сей раз, но случилось непредвиденное. Во время вечернего броска основной отряд разделился надвое. Всполошенные коровы бросились в промежуток между двумя группами, и Рауль, возглавлявший вторую, вдруг увидел, что во мраке на него несется бешеная, обезумевшая масса, двадцать крупных, тяжелых животных, быстрых, как в кошмарном сне.

Его сразу же сбили с ног. Он едва успел перекатиться на живот и прикрыть голову руками. Он не знал, сколько коров по нему пробежало, но точно не меньше трех. Ему казалось, что их каменные копыта топтали его в течение долгих минут. Потом он с трудом поднялся, спину саднило от ударов, и он подумал, что придись хоть один такой по затылку, точно его убил бы. На следующее утро в моче у него появилась кровь. Когда они приближались к цели, он попросил, чтобы его поставили в последних рядах, и совершенно не рассчитывал на ответ команданте Армандо:

– Ну что вы, товарищ. Вы пойдете первым. Возьмите пять человек и штурмуйте ворота.

Рауль подумал, что этот рискованный приказ мог быть своего рода поощрением, способом показать, что ему доверяют, но также и чем-то вроде посмертного наказания. Как будто командир узнал, что Рауль перестал быть одним из своих. В панике он подумал, а что, если отказаться выполнять приказ? Что с ним сделают? Но не осмелился пойти наперекор и выполнил свой долг бойца, выбрал пятерых надежных товарищей и даже добился, чтобы одному из них заменили винтовку на карабин Сан-Кристобаль, из которого можно было вести непрерывный огонь. По-пластунски дополз до ворот дома, где засела контрагерилья. Трава здесь была высокая – днем, наверное, паслись коровы, – и в рот и в глаза все время лезли травинки, но внимание Рауля занимало другое: в темноте их могли атаковать в любой момент. Он вслушивался в ночь, стараясь отделить шум, производимый товарищами, от других шумов, и вдруг откуда ни возьмись возникли четыре огромных, словно пантеры, пса и с жутким рычанием бросились на партизан.

– Что делать? – шепотом крикнул один Раулю.

– Стрелять! – ответил Рауль. – Иначе нас живьем сожрут.

Огонь длился несколько секунд. Псы завизжали под пулями и рухнули в траву, мертвые, темные, пока товарищи осознавали произошедшее: те, кто находился в доме, не могли не услышать выстрелов и в данную минуту наверняка направлялись к воротам. Рауль дал приказ лежать тихо – это был единственный шанс на выживание.

Так, лежа в траве, они и встретили рассвет. Когда подоспел остальной отряд, они ворвались в дом и обнаружили, что там пусто: команданте Армандо заключил, что коров было слышно на более дальнее расстояние, чем он предполагал, и враг успел бежать. На обратном пути он сказал Раулю, что слышал выстрелы и думал, что все шестеро у ворот погибли. Рауль не уловил в его голосе облегчения. Всю дорогу он плелся позади и пытался привыкнуть к новому ощущению: ему было страшно. Только теперь он понял, что раньше с ним такого не случалось. Это походило на дискомфорт в районе солнечного сплетения, а еще выражалось в странной рассеянности, как будто важнее был не сам момент, когда он рисковал распрощаться с жизнью, причем весьма болезненным образом, а лицо матери, лицо сестры, лицо отца – они появлялись словно напоминание о том, что его ждет, если он выживет. Он три года прожил, постоянно ощущая близость смерти и желая, чтобы она его не коснулась, но это было не то же самое. Каждое утро он встречал, молча радуясь, что ему отпущен еще один день, но страх, настоящий страх испытал только в этом походе. Одной ногой он уже на воле – думал он без слов.

Позже он узнал, что в те абсурдные ночи, когда его затаптывали коровы и хотели разорвать собаки, Лус Элена встречалась в Медельине с двумя членами партии и сообщала им свои условия: она заберет детей командиров, только когда ее собственные муж и сын окажутся дома, целые и невредимые и с твердыми гарантиями, что никто не станет их наказывать. Разумеется, она напомнила им про все, что семья Кабрера сделала для партии, про все деньги, весь пот, всю преданность, которыми они пожертвовали ради партии с момента возвращения в Колумбию; напомнила, что Фаусто пользуется большим уважением компартии Китая, и даже высказалась в том духе, что без его имени колумбийская партия была бы всего лишь сектой без роду без племени. Но, возможно, во всех этих речах не было необходимости, потому что правда в голом остатке состояла в следующем: если Лус Элене не пойдут навстречу, дети командиров навсегда застрянут в сиротском приюте. И товарищи отлично ее поняли.

Следующие три недели стали самыми трудными в его жизни. Впервые с тех пор, как он себя помнил, Рауль чувствовал, что его судьба – не революция, и все же по-прежнему сидел в лагере революционеров, тренировался с ними, ел с ними, пел «Интернационал» хором с ними. Командиры вызвали его и сказали, что Центральное командование по здравом размышлении пришло к выводу, что образование и таланты товарища Рауля могут найти себе лучшее применение. Поэтому они приняли решение снова отправить его в Китай, чтобы там он продолжил военную и идеологическую подготовку и в нужный момент мог стать главным действующим лицом в революционном процессе на родине. Это, разумеется, была хорошо разыгранная пантомима: Рауль уже знал, что его выход – дело решенное, и командиры знали, что он знает, но все превосходно придерживались своих ролей. Ночами его мучила неопределенность, недоверие и что-то, что он мог бы назвать только ностальгией: ностальгия по тому, что он оставлял в сельве, по всем мечтам, по всем чувствам, по все амбициозным проектам, по всем иллюзиям, что он привез из Пекина, по странным годам, которые завершились сырым ноябрьским утром, когда Рауль упаковал вещи, торжественно сдал винтовку команданте Томасу и отправился в путь, тот же четырехдневный путь, что и месяц назад, к Центральному командованию, к отцу, к тщательному плану, разработанному семьей, чтобы оба они, Эмесиас и Рауль, Фаусто и Серхио, вернулись в мир безопасным способом.

План был сложный, зато помогал избежать риска. Серхио пришел в тот же крестьянский дом, в котором встретился с семьей; там со вчерашнего вечера ждал отец, прибывший в сопровождении шести товарищей из своего отряда. Внезапно, словно по собственной воле, началась импровизированная церемония. Герильеро стали петь гимны – обычные свои гимны, но с такой неохотой, какой Серхио никогда в них не замечал.

Ни усталость, ни голод, ни пули

не заставят нас сбиться с пути,

нам зарницы надежды блеснули,

ведь наш долг – к коммунизму идти!

Ночью Серхио и Фаусто остались вдвоем, в плотном молчании, как будто разговоры грозили непредсказуемыми последствиями. Серхио хотелось бы сказать отцу, как он его любит, но он не сумел – им словно заказано было обмениваться такими словами. Оставалось только обсудить план на следующий день: один товарищ доведет их до другого дома, а оттуда они на конях за несколько часов доберутся до места, где будет ждать Марианелла с машиной, гражданской одеждой и документами, по которым они вернутся в Медельин, не боясь постов.

– Она остановится на мосту, – сказал Фаусто, – рядом с шоссе в сторону моря. Если все пройдет хорошо, нам будут открыты все дороги.

Рано утром появился часовой и сообщил, что неподалеку замечен военный патруль. Серхио на минуту подумал, что не нужно было сдавать оружие: теперь он чувствовал себя голым и уязвимым штатским. Но вскоре тот же товарищ принес хорошие новости – патруль ушел в другую сторону, – и Серхио задумался, сможет ли когда-нибудь вообще привыкнуть к жизни вне подполья. Время, казалось, начало идти совершенно произвольно, и неприятности продолжались: проводник, который должен был доставить их ко второму дому, не пришел, и Фаусто и Серхио пришлось прибегнуть к услугам юного тугодума с темным пушком над губой, сына крестьянки из соседнего дома, выразившейся о своем отпрыске так: «Адальберто у нас, конечно, малость отсталый, но ни разу не терялся». Они пару раз отклонились от маршрута, однажды описали картографически точный круг, потеряв на этом час, но в целом Адальберто с честью справился с задачей и привел их в дом, откуда они должны были выехать верхом. Их встревожило, что лошадей еще не привели; никто не знал, что могло задержать второго проводника, но так или иначе оставалось только ждать: пешком дорога заняла бы целые сутки. Они просидели в темном коридоре два часа и утвердились в подозрении, что часовой механизм дня по какой-то причине вышел из строя.

Наконец послышался стук копыт. Фаусто и Серхио вышли встречать всадника, и им предстало комическое зрелище: это оказался погонщик с переметной сумой, в пончо и шляпе из пальмовых листьев, такой пьяный, что в седле он держался каким-то чудом. Два коня были привязаны к хвосту того, на котором сидел он. «Сукин сын я! – кричал он с высоты. – Вот кто я такой! Опоздал, как сука позорная!» Фаусто попытался его успокоить: «Ничего, ничего, время еще есть». – «Да какое там время! Нет, сеньор, это я, падла, скажу вам по секрету, наклюкался». В последнем слове он запутался и с упорством, поистине достойным восхищения, повторял, пока не добился идеала: «На-клю-кал-ся. Вот ведь подсуропил вам, падла, а?» Он так настаивал на своем, что было ясно: они не тронутся с места, пока погонщик не понесет заслуженное словесное наказание. Фаусто подошел к нему вплотную, ощутив запах недавней рвоты, и сказал с безупречным испанским акцентом:

– Ну да, сукин сын и есть. А теперь поехали уже, я тебя умоляю.

С Марианеллой они должны были встретиться у въезда на мост, на обочине, где автомобиль мог остановиться, не вызывая подозрений, ровно в семь вечера – ехать вместе лучше было ночью. Но долго ждать на виду у всех – в том числе у нередких в этой зоне патрулей – было опасно, поэтому они договорились, что Серхио с отцом спрячутся в кустах у дороги и там, скрытые растительностью, словно на картине Руссо, будут ждать сигнала выйти. Сигналом выбрали фары: включили-выключили, включили-выключили. Ничего проще.

Рано утром Марианелла обратилась за помощью к кузенам, детям сестры Лус Элены, которые с удовольствием оказали бы ей эту услугу, даже если бы бабушка с дедушкой не попросили. Они предоставили машину – бежевый «ниссан», в котором, потеснившись, могли уместиться все участники операции. Сначала собирались захватить с собой гитару и котелок еды, чтобы в случае чего изобразить семейную вылазку на природу, но у Гильермо возникла идея дать Марианелле с собой двух его сыновей, трех и пяти лет, чтобы все выглядело еще правдоподобнее.

– Полиция меньше пристает, если видит детей, – сказал он.

Так и поступили. Горящие рвением кузены пунктуально забрали Марианеллу и детей и выехали из Медельина с большим запасом времени. Но где-то под Матата автобус, входивший в сложный поворот, плохо рассчитал расстояние и выехал на встречную полосу. Старший кузен, который был за рулем, тоже плохо рассчитал и подумал, что, резко повернув руль, легко уйдет от столкновения. Не получилось. Они врезались лоб в лоб и легко отделались только потому, что автобус шел в горку на маленькой скорости. «Ниссан» отшвырнуло, правое колесо въехало в бетонный столбик, какими в Колумбии отмечают километры или поминают жертв дорожных аварий. Шина лопнула, но когда кузен залез под машину и проверил шасси, выяснилось, что дело серьезнее.

– Все живы? – спросил он. – Дети в порядке?

Дети плакали от испуга, но с ними ничего не случилось. А Марианелла пришла в отчаяние.

– Вот теперь точно каюк, – сказала она. – Накрылось.

Серхио и Фаусто лежали в заросшем кустами кювете и старались не сойти с ума от нетерпения. На мосту никого не оказалось. Проводник, который к тому времени протрезвел, но по-прежнему мучился угрызениями совести, вызвался проехаться по дороге в поисках машины с мигающими фарами. Он дважды прокатился в обе стороны от моста, вернулся и сказал:

– Машин не вижу, а огни вижу. Странно это как-то.

– Какие огни? – спросил Фаусто.

– Не знаю, – ответил проводник. – Знаю только, что не фары.

Прежде чем отец успел ухватить его за рукав, Серхио выскочил из кювета. «Пойду посмотрю», – сказал он. Серхио медленно пошел по краю шоссе, едва различая границу асфальта, темную полосу, которую норовили заполонить заросли. Ночь, к счастью, была ясная, и неполная луна позволяла разглядеть очертания предметов. И вдруг послышался далекий звук, становившийся все отчетливее по мере того, как шагал Серхио: кто-то перебирал струны гитары. Может, ему показалось? Кто станет играть на гитаре посреди ночи в такой глуши? Еще были слышны детские голоса – дети то ли пели, то ли во что-то играли, точно было не разобрать. «Ну-ка, тише, тише», – сказал мужской голос. Все это было слишком странно, чтобы не обращать внимания, но пятьсот метров, которые Серхио предстояло преодолеть, стали самыми трудными в его жизни. Музыка резко смолкла, Серхио понял, что его заметили, и тогда на черном полотнище ночи замигали два огонька. Но легче от этого не стало – наоборот, Серхио подумал, что удача изменила им, потому что это были не фары, совсем не фары, а как бы два маленьких глазка, рядом друг с другом, как фонарики у скаутов. Они гасли и зажигались, как будто силились передать сообщение, но получалось невпопад, как в плохой театральной постановке.

Черт, подумал Серхио. Это ловушка.

И тогда в наступившей тишине раздался голос его сестры.

– Это мы! Вы оба там?

* * *

Пока они с отцом переодевались, Марианелла рассказала им, что случилось: про аварию, про то, как они больше часа ждали автобус, как боялись, что не успеют на встречу и что очередной взбрык фортуны, которая, казалось, ополчилась против их семьи, пустит под откос все их планы. Идея с гитарой пришла в голову кузену – раз уж они все равно взяли ее с собой, притворяясь походниками. По счастливому стечению обстоятельств, в бардачке «ниссана» нашелся фонарик, а второй Марианелла по старой партизанской привычке сунула в рюкзак с документами. Теперь она показывала документы отцу и брату и объясняла, что именно смог достать Гильермо.

Пока только временные удостоверения личности, которые помогут добраться до следующего убежища; потом будут и паспорта, но это требует больше времени и свежих фотографий. Серхио слушал Марианеллу не очень внимательно, потому что продолжал следить за каждым движением листьев под робкой луной, за каждым шумом в ночи. Пять человек на обочине шоссе в горах вызвали бы подозрения у любого полицейского или военного, но им ничего не оставалось, кроме как дождаться первого автобуса, а уж потом разделиться из соображений безопасности. Фаусто должен был отправиться в Талару, усадьбу семейства Карденас, а Серхио – доехать до Медельина, переночевать у дедушки с бабушкой и добраться до Попаяна, где Гильермо мог помочь ему с поддельным паспортом, потому что там у него была своя сеть контактов. Через полчаса, непомерно растянувшихся из-за нервозности, приехал автобус. Они не успели как следует попрощаться: с этой минуты всем предстояло вести себя так, будто они не знакомы. Серхио вспомнил тщательно разработанный план, который они обсуждали в крестьянском доме, и вдруг понял, что отца увидит, только когда они окажутся в финальной точке бегства.

Им предстояло обменяться последними словами перед долгим расставанием. Ему показалось, что отец тоже об этом думает.

– Ну вот, – сказал Фаусто. – Увидимся в Китае.

Они по отдельности сели в автобус. Фаусто занял одно их передних сидений, а Серхио прошел в хвост и уставился на седую шевелюру отца, сиявшую впереди. За окном остались те, кто их встречал: его сестра, белокурый мальчик, темноволосый мальчик. Он давно приучил себя скрывать свои чувства и теперь Марианелла казалась ему такой незнакомой, что даже не возникло желания помахать ей на прощание. В автобусе было довольно пусто. Серхио насчитал семь человек, усталых мужчин и женщин; наверняка они возвращались после тяжелого рабочего дня на местных асьендах, на сахарных мельницах выше в горах, в усадьбах, таких же, как у его дедушки с бабушкой. В окнах мелькали электрические столбы, а Серхио ехал и думал, что посвятил всю свою юность, все начало взрослой жизни подготовке к чему-то, что так и не произошло. Сколько физических усилий, сколько умственного упорства, сколько дисциплины, сколько таланта, сколько жертв ради того, чтобы участвовать в чудесной миссии: вершить революцию, создать нового человека, сменить этот мир на другой, в котором люди будут страдать меньше или вовсе не будут. И вот теперь он бежит от всего этого, желая только одного: чтобы не поймали. Как это можно назвать, если не оглушительным провалом? Ему двадцать два, он едет в автобусе, в кармане у него поддельное удостоверение личности, он бросил все, во что вкладывал силы почти всю жизнь: кто он, Серхио Кабрера, если не неудачник? Автобус остановился у придорожного магазинчика. Отец вышел, не обернувшись. Серхио увидел, как он подходит к деревянному прилавку и что-то спрашивает. Автобус тронулся, седая голова осталась позади. И целая жизнь осталась позади, захлопнулась, а новая не открылась. Автобус катил по ночным горным дорогам, и Серхио подумал, что если бы случилась авария, автобус сорвался в пропасть и он, Серхио, погиб на дне этой самой пропасти, то по большому счету ему не о чем было бы жалеть. Он бы ничего не потерял.

Последовали две призрачные недели, недели вне мира или меж двух миров, обрамлявших неизвестно куда катившуюся жизнь: мир навсегда покинутой герильи и мир пустого будущего, которое было похоже на непонятный фильм, показываемый плохим проектором на плохом экране. Первую ночь новой жизни он провел в Медельине, у дедушки с бабушкой, и чуть не разрыдался, увидев себя в зеркале в коридоре. Он впервые посмотрел на свое тело и лицо с тех пор, как в девятнадцать лет вступил в герилью, и не узнал себя в суровом мужчине по ту сторону стекла. Мать приготовила ему чемодан в дорогу и кое-какие деньги. Все говорили с ним так, будто он вернулся из самой смерти или, точнее, будто он туда направлялся, потому что никто не знал, что произойдет с ним в ближайшие дни, да и в ближайшие годы. План был составлен в очень общих чертах. Серхио уедет из Колумбии, доберется до Мехико, встретится там с Лус Эленой, и вдвоем они каким-то образом прилетят в Китай, где, если все сложится хорошо, их будет ждать Фаусто. Когда Серхио спросил, а как же Марианелла, Лус Элена подняла руки в жесте бессилия.

– Она останется, а ты как думал? Она замужняя женщина, ее место рядом с мужем. И к тому же она должна теперь заботиться о трех детях, так что сам понимаешь.

– А разве это плохо?

– Она решила как решила, – отрезала Лус Элена.

Серхио ехал всю ночь. На автобусном вокзале в Попаяне его встречал человек, у которого он должен был поселиться, пока ему не сделают документы. По профессии он был агроном и жил с женой-бразильянкой за городом. Когда-то давно он состоял в партии, но в вооруженной борьбе не участвовал, а вскоре и вовсе отошел от дел и только иногда помогал Гильермо со всякими личными делами. От агронома Серхио узнал, что Гильермо, политический секретарь сектора Валье, начальник патриотического фронта, где выращивали мускусных уток, вот уже несколько лет живет в состоянии, так сказать, революционной шизофрении: его убеждений хватает, чтобы самому продолжать борьбу, но много сил он тратит на то, чтобы вытаскивать людей из герильи и защищать их впоследствии. Серхио понимал главное: Марианелла была жива только благодаря Гильермо. А теперь, тоже благодаря Гильермо, Серхио спал на удобной кровати в скромном домике под Попаяном, и целая цепь контактов мобилизовалась, чтобы устроить ему поддельные документы.

Вскоре к агроному приехал человек сфотографировать Серхио на паспорт. Серхио спросил, через сколько он будет готов. Человек насмешливо сказал: «Как только, так сразу». Пока тянулось ожидание, Серхио рискнул пару раз выбраться в Попаян. Агроном не возражал и даже дал ему пару советов, поскольку он не знал города, а за три года в сельве в нем проснулась неодолимая тоска по бетону, неону и напряженному дорожному движению. Бродя без цели по новым кварталам, он наткнулся на кинотеатр, на афише которого значился фильм с непостижимым названием «Заводной апельсин». Выйдя с сеанса, он сказал себе, что опасная вылазка была не напрасна.

Фотографировавший его человек без предупреждения явился в субботу утром. Паспорт вызвал у Серхио серьезное беспокойство и в то же время рассмешил: страницы шли не по порядку, плохо приклеенное фото больше походило на школьную поделку, а описание внешних данных не совпадало с суровой реальностью. Согласно документу, Серхио был мужчиной метр восемьдесят ростом, со смуглой кожей, глазами медового цвета и орлиным носом. Китайские одноклассники поначалу дразнили его «драконьим носом», и это обидное в свое время прозвище теперь отзывалось в нем теплом. Нет, у него не осталось ни драконьего носа, ни зеленых глаз, пугавших учеников школы Чунвэнь, и звали его не Серхио Кабрера Карденас, и уж тем более он был не Рауль, боец НОА. Теперь он был Атилио Сан Хуан, моряк торгового флота. Процесс изготовления паспорта представлялся совершенно ясно: из двух сделали один. И если он это понимает, думал Серхио, то уж власти и подавно поймут.

К счастью, сеть поддержки тоже это понимала. В день рейса агроном отвез его в аэропорт Кали, лежавший в ста пятидесяти километрах к северу. Они ехали три часа с лишним. Агроном успел расспросить про фильм Кубрика, а потом в общих чертах объяснил, как все будет развиваться дальше. Рядом со стойками в аэропорту его ждет молодая пара. Вместе с ними он выйдет из здания и снова зайдет через кухню. В операции участвовало не очень много народу, и все эти люди были преданы Гильермо, так что беспокоиться ни о чем не стоило. Агроном сказал так, не ведая, что для Серхио эти слова – беспокоиться ни о чем не надо – автоматически означали, что беспокоиться надо и еще как. Но вот он проник в аэропорт через задние двери, прошел мимо вонючих мусорных баков, пересек кухню, лавируя между женщинами в заляпанных фартуках и алюминиевыми поверхностями, сел у выхода на посадку и раскаялся в своей недоверчивости. Ему не пришлось проходить паспортный контроль, а это было самое главное – избавить колумбийские власти от встречи с его фальшивым паспортом. За пределами страны – другое дело, но здесь, в Колумбии, этот гротескный документ не выдерживал никакой критики. Оказавшись в салоне самолета, он подумал было, что все позади, он спасен. Но тут стюардесса объявила по громкой связи, что возникли технические неполадки, и попросила всех пассажиров покинуть самолет.

Серхио безошибочно понял, что ему конец. Полиция вычислила его и догнала, а может, кто-то его сдал; то ли изготовитель паспорта был двойным агентом, то ли агроном с женой-бразильянкой – подставными лицами. Он вышел вместе со всеми, снова сел в зале ожидания и, пока тянулись минуты, думал о матери, о сестре, о Гильермо, чьи усилия пошли прахом. Жить в постоянном страхе преследования, вечно оглядываться через плечо – нет, нет, должна быть какая-то другая жизнь. И вот она, эта жизнь, на расстоянии вытянутой руки, но что-то пошло не так, и сейчас придут трое полицейских, арестуют его, наденут наручники и отвезут из аэропорта прямо в тюрьму. Так размышлял Серхио в пучинах своего пессимизма, когда появилась стюардесса и объявила на весь зал, что техническая проблема решена – нужно было поменять одну шину в шасси, – она благодарит пассажиров за терпение, приносит извинения и просит занять свои места: рейс до Панамы отправляется.

Серхио подумал, что гораздо удобнее было бы верить в бога, ответственного за происшествие, которое позволило Серхио, пока он второй раз стоял в очереди на борт, осознать, как сильно он хочет уехать, как ему жизненно необходимо порвать с прошлым и начать с чистого листа. Он продолжал размышлять об этом, когда самолет поднялся в небо, взял курс на север, перелетел реку Каука и Западную Кордильеру. Небо было ясное, и в иллюминатор Серхио с пугающей ясностью видел землю: поля всех оттенков зеленого, что только есть в мире, реки, сверкающие, как лезвия мачете, всю страну, где столько людей вредило ему и сам он вредил стольким людям. Самолет набрал высоту, вошел в тучи, земля пропала, и у Серхио в голове не осталось ничего, кроме слов прощания. Прощайте, друзья. Прощайте, враги. Прощай, Колумбия.

XXI

Эпилог

Как рассказал мне он сам, Серхио Кабрера вышел сорок четыре года спустя из Фильмотеки Каталонии, свернул налево по площади Сальвадора Сеги и направился в сторону Рамбла-дель-Раваль. Было почти одиннадцать вечера. Рядом с ним в молчании, но отнюдь не неловком, шел его сын Рауль, только что впервые посмотревший на большом экране фильм «Стратегия улитки», где его дед играл вдохновителя районного бунта. «Дедушке идет эта роль», – сказал он чуть раньше, и Серхио ответил своей любимой фразой: «Это потому, что он там играет самого себя». Все эти истории, о которых они говорили с уже далекого вечера четверга по наступавший вечер субботы, были довольно далеки от Рауля. Три дня разговоров – с перерывами, не только из-за дел в фильмотеке, но из-за множества неизрекаемых, как ни старайся, причин. Три дня, за которые Серхио попытался рассказать своему восемнадцатилетнему сыну о жизни собственного отца, только что скончавшегося в возрасте девяноста двух лет, но понимал, что едва коснулся поверхности упрямого прошлого.

И все же ему удалось побыть счастливым рядом с Раулем. Они гуляли по Барселоне, как двое обычных приезжих, затерянные во чреве бесформенного чудища туризма, отец и сын, живущие разной жизнью в разных городах, но встретившиеся, чтобы сказать друг другу, как они друг друга любят и как скучают, самым древним из известных способов – с помощью историй. Серхио много раз рассказывал про свою жизнь друзьям, за ужинами, в путешествиях, но никогда – Раулю, потому что в семье Фаусто и Лус Элены так было принято: о прошлом не говорили. Теперь он понимал, сколько всего до сих пор утаивал от сына – возможно, потому, что видел в нем ребенка, который все равно много не понял бы: например, он раньше никогда не говорил, почему Рауля назвали Раулем (а если и говорил, то Рауль с тех пор забыл).

– Черт, – сказал Рауль, – так вот, значит, откуда ноги растут.

– Скажем так, ты мой тезка. Вот и все.

Серхио не упомянул, в какую ярость впали испанские родственники, когда узнали о происхождении этого имени. Он, может, и хотел бы объясниться перед ними, но и сам понимал свои мотивы довольно смутно. Его старшую дочь звали Лили – так китайцы называли Марианеллу в далекие пекинские времена, а вторую – Валентина, потому что такой позывной был у его матери в период подполья. Он как будто отказывался рвать с прошлым, подчас мучительным, которое все в семье стремились забыть. Так поступила Марианелла: через несколько лет после выхода из герильи, когда ждала первого ребенка от Гильермо, она не пожалела целого дня и нотариально избавилась от одного из своих двух имен. «Я больше не Соль, – написала она брату. – Не хочу никогда слышать это имя».

Марианелла часто говорила, как ее тяготит партизанское прошлое и какие усилия, почти физические, ей приходится прилагать, чтобы забыть пережитое в те годы. Говорила про раскаяние, про вину, про ненависть. И Серхио, чьи эмоции никогда не достигали ядерного накала сестриных, очень хорошо представлял, что она имеет в виду. Ей не хватало слов выразить глубину своего разочарования. Несколько лет назад, читая «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана, Серхио наткнулся на фразу, которая смахнула пыль с его самых неприятных воспоминаний: Иногда люди, вместе идущие в бой, ненавидят друг друга больше, чем своего общего врага. Он послал Марианелле фотографию этой подчеркнутой фразы, без всяких комментариев, и она ответила двумя горькими словами: «Нечего добавить». Она, разумеется, несла груз прошлого не так, как Серхио, и он при всем желании не смог бы ее понять. Все в семье помнили визит к врачу (в 90-е годы), когда на рентгене обнаружились какие-то подозрительные тени и кое-кто из медиков даже решил, что это рак легких, но потом выяснилось, что на снимках не злокачественные образования, а осколки пули, которую боевой товарищ выпустил Марианелле в спину.

Когда они прошли мимо бронзового кота Фернандо Ботеро и добрались до отеля, Рауль сказал: «Давай выпьем на террасе?» Стоял ясный субботний вечер; ветерок шевелил огоньки свечей и не давал нормально зажечь сигарету; если бы не городское мерцание, на небе были бы видны звезды. Он уселись перед морем темных крыш, в пяти стульях от того места за стойкой, где три дня назад Серхио новыми глазами увидел Монтжуик и задумался об отце, о Гражданской войне, о жизни подростка-эмигранта. В возрасте Рауля Фаусто Кабрера уже бежал из своей страны и голодал в Доминиканской Республике. В возрасте Рауля Серхио жил в Пекине парадоксальной жизнью хунвейбина и привилегированного иностранца и собирался проходить курс военной подготовки под руководством компартии. Что делал первые восемнадцать лет своей жизни Рауль? Ходил в школу, как все дети, прожил несколько лет с отцом в Колумбии, преодолел обычное испанское отрочество, которое и привело его сюда, на мирную террасу в мирном городе, где теперь, на заре взрослой жизни, он заказал себе пиво «Сан-Мигель». Возможно, нормальность, подумал Серхио, – лучший подарок, чем любое наследство. И тут Рауль спросил, почему он не поехал на похороны.

– На кремацию, – поправил Серхио.

– Неважно. Почему ты не поехал?

– Не знаю. Наверное, потому что не знал бы, что там сказать.

Наступило хорошо знакомое Серхио долгое молчание: молчание после ответа, не принятого собеседником.

– У меня всегда была эта проблема, понимаешь. Дедушка был актер, декламировал стихи, зарабатывал на жизнь речью. А я никогда таким не был, особенно в общении с ним. Я никогда не умел сказать ему что-то важное, и это его раздражало. Он говорил, что мое молчание для него – пытка. Ну вот и какой смысл мне был туда ехать? Зачем? Чтобы опять промолчать, опять, в последний раз, помучить его молчанием, которое он так ненавидел? Не было смысла.

– А почему ты ничего не написал?

– Я не знал, что так можно. И потом, тетя Марианелла тоже не пошла. Кто бы стал читать мое послание?

– Не знаю, да кто угодно, пап. Кто-нибудь прочел бы, а тебе сейчас было бы легче.

– Наверное, – сказал Серхио.

– И не было бы больно оттого, что ты не там.

– Наверное, – повторил Серхио. – Но ты спрашиваешь, почему я не поехал, и единственное, что я могу сказать тебе: я не жалею. Завтра ты летишь в Малагу, в понедельник я лечу в Лиссабон, но здесь у нас были важные дни. По крайней мере, для меня.

– Для меня тоже, – сказал Рауль.

Серхио протянул руку и легонько погладил сына по лицу. Ощутил ладонью новую шершавость уже не детской кожи. Рауль задавал вопросы, Серхио отвечал как мог. Почему-то только теперь, на террасе, ему пришла в голову одна идея. В ноутбуке он хранил некоторые фотографии из старых времен, и у Марианеллы тоже были, оставалось лишь написать ей, чтобы прислала. Они довольно давно начали сканировать портившиеся от времени снимки, чтобы совсем их не потерять, и теперь не было ничего проще, чем порыскать на жестких дисках, если бы Рауль оказался в настроении полуночничать. Рауль поднял руку.

– Попросим счет, – сказал он.

В ноябре 1972 года Серхио и Лус Элена прилетели в Гонконг с таким чувством, словно вырвались из лап смерти. Это был конец бегства, или, по крайней мере, так им казалось, потому что в течение всего долгого путешествия они постоянно оборачивались в полной уверенности, что множество безликих опасностей подстерегает их на каждом шагу. Они не могли поверить, что все получилось так, как они планировали. Серхио совершенно необъяснимым образом улетел без проблем из Колумбии, моряк торгового флота Атилио Сан Хуан каким-то чудом прошел паспортный контроль в Международном аэропорту Мехико, разочарованный революционер Серхио Кабрера свободно взял такси, и никто его не преследовал. Серхио поселился в отеле под названием «Севилья» на улице Букарели, весь день перебирал книги у букинистов на улице Донселес, вечером посмотрел в ветхом кинотеатре «Последнее танго в Париже». А на следующий день без всякой записи явился в посольство Китайской Народной Республики.

– Меня зовут Ли Чжи Цян, – сказал он. – Мой код 02911730. Мне нужно связаться с Военным комиссариатом партии.

– Вы сын специалиста Кабреры, – ответили ему. – Он заходил.

Так Серхио узнал, что его отец проделал путь, который теперь предстояло проделать ему самому, и, наверное, несмотря на свои убеждения, уже заселился в отель «Дружба». Служащий заверил, что посольство с радостью организует им дорогу до Пекина через Гонконг. «Насколько мы понимаем, ваша матушка полетит с вами. Насколько мы понимаем, она скоро прибудет в Мехико». Серхио кивнул, но у него осталось неудобное, как неудачный шов в воротничке рубашки, ощущение, что посольство знает о его жизни больше, чем он сам.

За долгий перелет до Гонконга Лус Элена рассказала, какие события произошли с тех пор, как они с Серхио расстались в доме дона Эмилио. Выполняя обещанное, она забрала детей командиров из сиротского приюта и до слез растрогалась, когда они бросились ей на шею. Ей стоило больших усилий оставить их на конспиративной квартире городской ячейки, незнакомым людям, без всяких гарантий, что о них хорошо позаботятся, но Марианелла взяла на себя труд донести тревогу матери до нужных ушей. Это тоже удалось сделать через Гильермо, чья сеть контактов продолжала работать, хотя сам он уже начал жить вне герильи. Они с Марианеллой переехали в Попаян. Марианелла нашла новый заработок: архитектурные чертежи. Брат Гильермо, инженер, без особых иллюзий дал ей пробное задание, просто из родственных чувств. Но Марианелла внезапно продемонстрировала такой чертежный талант, что сама удивилась не меньше остальных. Все вроде бы налаживалось.

Офицер паспортного контроля на китайской границе долго листал паспорт Серхио, точнее, моряка торгового флота Атилио Сан Хуана, а потом сказал: «Это останется здесь». Серхио попытался протестовать, но его китайский, выученный в Пекине, ни на что не годился в Гуанчжоу. Разом вернулись страх, тревога, паранойя. Несмотря на содействие переводчика, паспорт не пересек границу, так и остался лежать конфискованный, словно глупая метафора запутанной жизни Серхио. Это было необъяснимо: китайские власти и так знали, что паспорт поддельный, иначе они не разрешили бы въезд человеку, чье имя не совпадало с военным кодом. Серхио возненавидел Атилио Сан Хуана, точнее, стал ему завидовать черной завистью, которую легко спутать с ненавистью. Он тоже хотел бы быть моряком торгового флота, без прошлого, без угрызений совести, без проблем, хозяином своего будущего, хорошо спящим по ночам. Для Серхио ночи были сплошной мукой: он часто просыпался с ощущением, что он в западне, хотя раньше такого не случалось, и сердце в темноте начинало колотиться так быстро, что приходилось срочно включать свет. Он вспоминал рассказ По, где каталептика хоронят заживо, и сам себя стыдился. Ни с кем этим не делился, не желая, чтобы люди думали, будто он боится темноты, как ребенок, а другими словами объяснить свое состояние не мог. Он говорил себе, что это временно, что в Пекине его сломанная жизнь наладится и медленно вернется в норму. Перейдя китайскую границу, Лус Элена сказала: «Разве не удивительно, что можно сменить один мир на другой, просто сделав шаг?» Вероятно, именно это и нужно было Серхио для счастья – сменить мир.

В Пекине все выглядело знакомым, до странности близким, и Серхио радовался возвращению, хотя радость была неполной, потому что испортились отношения с Фаусто. Иногда казалось, что отец приехал из Колумбии, затаив обиду, словно винил кого-то в провале своей партизанской авантюры. Он вел довольно замкнутую жизнь, рано вставал, упражнялся в тайцзицюань, обедал один в ресторане. Решил, что за его столом нельзя говорить о случившемся в Колумбии. Это было похоже на искусственное продление запретов подполья, и добился он в результате только одного: на корню вырвал начинавшую потихоньку восстанавливаться близость с сыном. Молчание за столом становилось болезненным, как язва от лейшманиоза: медленно, исподволь гнило, пока поражение не оказывалось очень и очень серьезным. Серхио же, вопреки всем ожиданиям, обнаружил, что ему необходимо говорить о герилье, и нашел способы это делать. Он связался со старыми приятелями по школе Чунвэнь, которые устроили в честь его возвращения настоящий банкет: стол на двадцать человек упирался в помост, и на этом помосте поочередно выступило пятеро бывших одноклассников Серхио. Они прославляли пролетарский интернационализм, пели песни под раскрашенным портретом Мао и чествовали колумбийского товарища, который с оружием в руках боролся за революцию в Народно-освободительной армии своей страны. Для каждого из них Серхио стал героем. И им невозможно было втолковать, что сам он воспринимал себя как полного неудачника.

Но лучшим эпизодом возвращения стала встреча с Карлом Круком. Он сам пришел в отель «Дружба» в один из последних дней года, узнав, что Кабрера вернулись. Он вырос со времен их расставания (по крайней мере, так казалось, даже если он снимал китайскую фуражку, добавлявшую несколько сантиметров) и отпустил неряшливую бороду. Карл не смог скрывать разочарования, узнав, что Марианелла осталась в Колумбии, но когда ему сказали, что она замужем, на лице его появилась одновременно грустная и радостная застенчивая улыбка. «Мне даже трудно ее представить, – сказал он. – Но если ты говоришь, что она счастлива…» Они с Серхио подолгу беседовали в отеле, в магазине «Дружба», возле Летнего дворца, где когда-то Карл ухаживал за юной бунтаркой. Они как будто вдруг поняли, что они – друзья, словно после долгих лет вдали друг от друга наконец-то подобрали название своей взаимной симпатии. Серхио рассказал Карлу про все, что случилось с ним за три с половиной года в сельве. Рассказал про Фернандо, про Исабелу, про Соль, Валентину и летучих мышей-вампиров, показал шрамы на коже и позволил себе сентиментально поделиться шрамами душевными. Карл, в свою очередь, рассказал, что пережила его семья с апреля 1968 года, когда Дэвида Крука забрали из маленькой камеры и перевели в тюрьму строгого режима Циньчэн.

Узнав о переводе, Изабель сразу же начала хлопотать об освобождении мужа с новой силой. Она пыталась донести до всех, кто соглашался ее выслушать, что это недоразумение, что обвинения в шпионаже не обоснованы, что Дэвид двадцать лет трудился на благо коммунизма. Сыновья видели, как она усердно и неотступно занимается своим делом, и у них не возникало и тени сомнения, что она придет к успеху, – Изабель всегда добивалась поставленной цели. Но в один прекрасный день ее тоже арестовали. Трое подростков ничего не могли сделать против механизмов Культурной революции. Китай, страна, где они родились и выросли, на языке которой разговаривали, объявил их семью врагом, и братья оказались обречены на изолированную жизнь, которую Карл всегда сравнивал с той, что досталась в свое время Серхио и Марианелле.

– Так же жили колумбийцы, – говорил он братьям. – И если они выдержали, значит, и мы должны выдержать.

Пол, младший, выучился превосходно готовить; Майкл, самый физически развитый, справлялся с чувствами, крутя педали или плавая в отельном бассейне, когда тот был открыт; Карл вплотную занялся английским, на который до этого смотрел издалека, как на вспомогательный инструмент, и вскоре уже читал Шекспира в оригинале, причем с удовольствием. Изабель освободили так же внезапно, как посадили, и она рассказала им, где провела несколько месяцев заключения. Подвела сыновей к окну их квартирки при Институте иностранных языков и направила палец на верхний этаж многоэтажного здания напротив. «Вон там я сидела. Каждый день вас оттуда видела. И если бы вы подняли головы, тоже меня увидели бы. Вновь обретя свободу, она тут же вернулась к попыткам вызволить Дэвида, и надежда ее оставалась нерушимой, хотя с ареста прошло больше четырех с половиной лет. Долгое время ничего не происходило, но как-то в мае Изабель вернулась домой с каким-то новым выражением лица, собрала детей в гостиной с русскими стульями и сказала:

– Мы навестим папу.

Свидание состоялось не в Циньчэн, а в обычной городской тюрьме. Охранники провели их во дворик классического здания, больше похожего на храм, и там они прождали несколько часов. Карл не представлял, что им предстоит увидеть, его братья тоже. Отец был чисто выбрит. Он так похудел, что с него сваливались брюки, а поскольку ремень у него забрали ради безопасности, ему приходилось придерживать их одной рукой. Карл обнял его, Майкл и Пол обняли его, Изабель обняла его и крепко поцеловала, хотя в Китае было совершенно не принято демонстрировать любовь на людях. «Встретил бы вас на улице – не узнал бы, – сказал Дэвид. Голос у него тоже изменился за время заключения, и говорил он холодно, потому что охранники ни на секунду не удалялись. Так и прошел визит: семья сидела по одну сторону широкого деревянного стола, а Дэвид по другую, как на очередном допросе. Но главное, они снова встретились и Дэвид был жив и не сошел с ума от одиночества в камере. Самая возможность свидания давала надежду, что в партийных органах, в сознании безликой власти, ответственной за арест, что-то меняется. Возможно, визит возвещал лучшие времена, не исключено, что даже свободу.

Начиная с этого момента им разрешали видеться раз в месяц. Карл говорил с отцом о Шекспире, потому что тот больше всего радовался этой теме. Отец рассказывал, как ему живется в Циньчэне. Камера представляла собой прямоугольник площадью четыре на два метра и содержала всего три предмета – койку, унитаз и раковину. Еду передавали через отверстие в двери, открывавшееся на уровне пола: заключенный должен был встать на четвереньки, как собака, чтобы забрать миску. Дэвид успел три раза перечитать четыре тома полного собрания сочинений Мао в английском переводе, которые Изабель очень кстати ему прислала, но также тренировался, делал упражнения для спины – всегда так, чтобы видеть небо – луну, птицу – в зарешеченное окошечко. Раз в два месяца его выводили в довольно просторный дворик, куда даже свешивались ветки дерева, росшего за стеной; сквозь трещины в бетонном полу весной прорастала трава и иногда одуванчики. Дэвиду удалось сорвать три штуки, по одному на каждого сына, и тайком засушить между страниц «Маленькой Красной Книжицы». Он собирался передать ее детям после освобождения.

Пол хотел знать, как с ним обращаются. Дэвид сказал, что его никогда не пытали и вообще не применяли никакого физического воздействия. Разумеется, ему не нравилось, что тюремщики его оскорбляют и унижают по мелочи, но ненавидеть их у него не получалось. Когда они злобно обзывали его «Господином Фашистом», он скорее радовался, ведь нелюбовь к фашизму, безусловно, являлась добродетелью. Иногда его на целые месяцы лишали доступа к радио и газетам, и Дэвид начал понимать, что нуждается в мировых новостях больше, чем в музыке, и когда после долгой изоляции ему предложили «Жэньминь жибао», он не раздумывая согласился, несмотря на свой довольно посредственный китайский. Он целенаправленно совершенствовал язык, чтобы знать, в какую страну вторгся Советский Союз или как идет война во Вьетнаме, и если охранники в какой-то день не давали ему газету, делал вывод, что в сегодняшнем выпуске есть какие-то новости, касающиеся его лично. Периодически его допрашивали. Каждый допрос начинался с чтения слов Мао, изображенных красной тушью на дацзыбао крупнее обычного:

Помилование тем, кто признает вину,

Суровая кара тем, кто сопротивляется.

Но Дэвиду не в чем было признаваться. Однажды в минуту слабости, когда его накрыло отчаянное желание увидеться с детьми, он выдумал себе эпизод шпионажа на освобожденных территориях в 40-е годы, надеясь, что, может, хоть на этом все кончится. Но на следующий день раскаялся и отказался от показаний. Он никогда не видел следователей в такой ярости. И был страшно удивлен, когда через несколько месяцев ему сказали: «Господин Крук, вас скоро отпустят. Не завтра, конечно, но довольно скоро». И больше ничего.

Жизнь Круков теперь вращалась вокруг ежемесячных визитов, в особенности после того, как на горизонте замаячила свобода. Все, что делали братья и Изабель, зависело от следующего свидания, от того, что попросит Дэвид: достать ему определенные сочинения Ленина, Сталина и Мао для книги, которую он начал писать в камере; делать физические упражнения, но не забывать и учиться, ибо Маркс и Энгельс говорят, что в этом возрасте мозг восприимчивее всего; узнавать больше о рабочем движении в Англии, чтобы планировать будущее. Однажды Пол взорвался: «Какое будущее?! Ты сидишь за решеткой. И все время твердишь про дело революции, про Китай. Посмотри, что с тобой сделал Китай! Посмотри, что с тобой сделал коммунизм!» Карл был согласен с братом: «Культурная революция – худшее, что случилось с нами в жизни». Дэвид ответил таким строгим тоном, какого они не помнили за ним со времен детства: «Революция и коммунизм ни в чем не виноваты. Китай дал нам все!»

В воздухе до конца визита повисло горькое напряжение. С тех пор, сказал Карл, они с отцом не разговаривали.

– А что теперь будет? – спросил Серхио.

– Хотел бы я знать. Иногда мне кажется, кто-то где-то уже знает. И это-то меня больше всего и пугает.

В конце месяца Серхио встретил Карла в магазине «Дружба»; тот так нервничал, что Серхио испугался, не стряслось ли чего плохого. Но дела обстояли совсем наоборот: Дэвида собирались выпустить из Циньчэна. Новость вроде бы была прекрасная, но Карл выглядел скорее напуганным, чем счастливым и говорил неохотно, как будто предпочел бы не попадаться на глаза Серхио тем вечером. Только гораздо позже Серхио понял его состояние. Они надолго потеряли друг друга из виду, словно опять жили на разных континентах, но в начале февраля все-таки увиделись, и Карл в общих чертах рассказал, что случилось. Дэвида вызвали в зал допросов, но обычного ритуала с выслушиванием и отрицанием обвинений в шпионаже не состоялось: на сей раз ему зачитали вердикт. Это был противоречивый и абсурдный документ: первый пункт гласил, что народные массы взяли Дэвида Крука под стражу по обвинению в шпионаже в пользу врага; во втором его называли «товарищем Круком» и выражали надежду, что его деятельность и дальше будет способствовать дружбе между китайским и британским народами. Дэвиду захотелось послать их к черту: бумага представляла собой оскорбление, клевету. Но потом он одумался и решил, что лучше подписать этот позор, а уж потом, на свободе добиваться восстановления справедливости.

– Он уже дома, Серхио, – сказал Карл. – И даже начал работать. Это самое главное.

Так оно и было: возвращение к трудовой деятельности являлось решающим свидетельством исправления вышедшего на волю узника Культурной революции. Если он восстанавливался на работе, значит, все шло хорошо; в противном случае на него продолжали смотреть с подозрением. В марте Круки в полном составе пришли в отель «Дружба», как в прошлые годы приходили поплавать в пятидесятиметровом бассейне, но на сей раз они, ни на кого не глядя, поднялись по главной лестнице и сосредоточенно вступили под своды, где их ожидала группа людей в форме. Это были представители Министерства общественной безопасности: они получили письма Дэвида Крука с протестами и собрались, чтобы вынести ему новый вердикт, точнее, перефразировать старый. По-прежнему утверждалось, что народные массы взяли его под стражу, но теперь выяснялось, что расследование, проведенное в соответствии с законом, установило, что Дэвид Крук не совершал никаких преступлений, и власти Китая признали его невиновным. Надежда, что работа товарища Крука будет способствовать укреплению дружбы между китайским и британским народами, из вердикта никуда не девалась.

После реабилитации отца и окончательного признания невиновности матери Карл начал постепенно отдаляться от китайской жизни. «Я не могу здесь оставаться, – говорил он Серхио во время долгих бесед. – Отец никогда не уедет из Китая, несмотря на все, что с ним сделали. Но я не хочу жить в месте, где мы столько страдали. Знаешь, что мне отвечает отец? Что страдать человеку полезно, если, конечно, он выживает. В общем, он прав: когда не выживает, это уже, конечно, не так полезно». Карл почему-то говорил с Серхио так, будто тот лучше всех его понимал. В мае он поделился с другом новостью о скором отъезде из Пекина и сказал, что больше всего будет скучать по их разговорам. Серхио показалось, что он не преувеличивает. «Что собираешься делать?» – спросил он. «Поеду на автобусе в Лондон», – ответил Карл с улыбкой. Это оказалась правда: следующие полгода он потратил на то, чтобы с огромным рюкзаком за спиной на поездах, автобусах, кораблях и снова поездах пересечь всю Азию и добраться до родного города отца. Там он нашел работу на фабрике и хвастался в письмах Серхио, что навыки обращения с инструментами, полученные в Китае, заслужили ему славу образцового сотрудника.

Все воскресное утро они рассматривали старые фотографии – как и последние часы минувшей ночи, пока барселонский Эль-Раваль сходил с ума в барах, засыпал и мало-помалу просыпался. Они так увлеклись путешествием в прошлое, что забыли спуститься позавтракать. В дверь постучалась женщина в безупречно чистом переднике и с эквадорским акцентом спросила, нужна ли им уборка номера. Пока они спали, Марианелла прислала ватсапом несколько фотографий – отсканированных или переснятых наспех камерой телефона, чтобы Серхио успел показать их сыну по другую сторону Атлантики: черно-белые или тона сепии лица из исчезнувшего мира, памятные, трогающие душу здания. Серхио и Рауль в пижамах сидели на незастеленной кровати и перебирали фотографии, придумывая к ним возможные подписи. Времени у них было достаточно: такси, заказанное фильмотекой для Рауля, должно было приехать только в час, с большим запасом для вылета в половине четвертого. Планы на день, поход в музей Миро и прогулка по Монтжуику, не выдержали конкуренции со светящимися экранами, по которым проплывали призраки прошлого.

Две фотографии заинтересовали Рауля больше остальных. На первой – дети специалистов, подготовительная группа по изучению китайского языка и культуры, перед поступлением в китайскую школу. «Вот мы с твоей тетей, нам тут соответственно тринадцать и одиннадцать. Мы были совсем маленькие, Рауль. А вот другие Кабрера из отеля „Дружба“. Вот они, двое в очках, а третий самый высокий. С одним из них я ходил зимой стрелять воробьев, чтобы не жрали семена. Много лет спустя я узнал, что Кабрера вернулись в Уругвай и примкнули к Тупамарос, тамошней геваристской герилье. Иногда кажется, что так поступил бы любой на их месте, но на самом деле судьба у всех очень разная. Но вот конкретно они действительно вернулись в свою страну делать революцию. Но у них тоже не получилось. Отсидели какое-то время и эмигрировали в Швецию».

Целое поколение, думал Серхио, рассматривая уругвайских Кабрера, целое поколение латиноамериканцев оказалось заложниками общего правого дела. Где они сейчас? Живут в Швеции, но где именно, с кем, как вспоминают годы вооруженной борьбы, испытывают ли чувство, что кто-то принял за них все важные решения, украл лучшие годы жизни? Сыновья поэта Саранди Кабреры, современника Онетти и Идеи Вилариньо, переводчика Ронсара и Петрарки, комментатора «37 стихотворений» Мао Цзэдуна. Как складывалась его жизнь? В чем она была похожа на жизнь Фаусто Кабреры и как влияла на решения его детей? Иногда Серхио посвящал минуты досуга поиску в лабиринтах интернета сведений о каждом из них, свидетелей его прошлой жизни, и знал, что Саранди Кабрера скончался в 2005 году в Монтевидео. Теперь, в Барселоне, он задавался вопросом, приезжали ли его сыновья на похороны из Швеции.

На другой фотографии Марианелла и Карл Крук обнимались и улыбались, хотя это было в день прощания, отъезда, когда все думали, что их годы в Китае завершились. По фотографии нельзя было догадаться, что девушка в элегантном платье только что прошла курс военной подготовки в Нанкине, а стройный молодой человек проплакал всю ночь из-за предстоящего расставания. «Твоей тете здесь шестнадцать, – сказал Серхио. – Она младше тебя на два года». Серхио сам сделал этот снимок, но глядя на него вместе с Раулем, он думал, что тогда, в аэропорту, не вполне понимал, что происходит. Марианелла уезжала в Колумбию, всей душой, всеми своими непоколебимыми убеждениями стремясь скорее вступить в борьбу, а Карл, после того как самолет унес Серхио с сестрой в Москву, вернулся в пекинскую квартиру при Институте иностранных языков, и улыбка сползла с его лица, потому что его отец сидел в тюрьме строгого режима Циньчэн.

Рауль посмотрел время в телефоне и сказал, что, пожалуй, пора бы ему принять душ: уже больше двенадцати, а он еще не собрал чемодан. Он провел пальцем по экрану: жалко, сказал он, что фото такое мятое и пожелтевшее. Неужели никто не старался аккуратно его сохранить? И ушел в ванную. Серхио прилег, положил ноутбук на колени, слушал шум воды и движения Рауля, рассеянно просматривал свой архив и размышлял о любопытном факте: его сын жил в мире, где само понятие плохо сохранившегося снимка вот-вот исчезнет и перестанет быть понятно. Это напомнило ему о еще одной фотографии, которую не пощадило время, и он легко нашел ее в закоулках папок с файлами. Он не помнил, кто ее сделал, но повод был незабываемый: Карл Крук отправлялся в Лондон, намереваясь начать новую жизнь вдали от Пекина, от Мао, от тюрьмы, где несколько лет просидел его отец. Они стояли на вокзале, и пять лет спустя Серхио занимал место Марианеллы.

На первой карточке навсегда уезжала Марианелла, на второй – Карл. Композиции были похожи, а вот истории за ними стояли разные: в одном случае человек шел навстречу революции, в другом – бежал от нее. Теперь Серхио вспомнил: фотографировал Пол, младший брат Карла, на «Никон», который Лус Элена подарила Серхио вскоре после возвращения в Пекин – в качестве своего рода залога его будущего. Из памяти совершенно стерлось, где и при каких обстоятельствах он проявил эту пленку, но ассоциации привели на ум старую киношную поговорку: По-настоящему верит тот, кто верит в непроявленное. Так оно и есть, подумал Серхио. Он всегда знал, что можно не верить в бога, но всегда нужно сохранять веру в свет. Тот, кто управляет светом, управляет всем.

Просматривая старые фотографии на незастеленной кровати в барселонском отеле на следующий день после того, как «Стратегию улитки» впервые показали в мире, где больше не было Фаусто Кабреры, Серхио заметил, что память снова начинает играть с ним в прежние игры. Накануне одна женщина спросила его, что было труднее всего в этом фильме, и он что-то рассказал про технические сложности, но на самом деле труднее всего оказалось выстроить целую картину вокруг отца. В первую очередь, это была история про то, как старый анархист-испанец поднимает соседей на восстание, – чествование Фаусто Кабреры, письмо о сыновней любви, только не в буквах, а в кинокадрах. Каждой репликой, каждой сценой он хотел сказать отцу, как он его любит, как ему благодарен, как чувствует, что таинственным образом обязан ему всей своей жизнью – от детских ролей в первых телеспектаклях до режиссерского кресла. Много чего случалось – болезненного, неудобного, непонятного, – но «Стратегия улитки» была бальзамом на раны, могущественной трубкой мира: он хорошо это осознавал, когда выбирал место для камеры, давал указания актерам или пускал специальной машиной дым, чтобы понять, как ведет себя свет в той или иной сцене, и вот в этом-то и состоял величайший вызов в его жизни.

Он вспомнил случай на съемках. Они собирались снимать сцену внутри дома, от которого оставался стоять только фасад, а все внутренняя часть по сюжету сносилась сопротивляющимися выселению жителями. Серхио хотел точно понять, как в этом сложном полутемном пространстве будет падать свет. Он попросил включить дым-машину, и случилось всегдашнее чудо: лучи света стали видимыми, прямыми, плотными, такими четкими, что казалось, их можно поправить руками. Фаусто сидел тут же и повторял свои реплики. Серхио вдруг посмотрел на него и подумал, что воспоминания, наверное, невидимы, как свет, и если дым помогает свету проявиться, значит, скорее всего, должен быть какой-то способ и для воспоминаний, какой-то особый дым, позволяющий воспоминаниям выходить из укрытия, чтобы их можно было поправить и так, в правильном виде, сохранить навсегда. Может, именно это и случилось с ним в Барселоне. Может, в этом вся его, Серхио, суть, настоящая и прежняя: он человек, дымом подсвечивающий воспоминания.

Пекинская киношкола закрылась в первые дни Культурной революции, и не было никакой надежды, что она снова откроется. Над нею тяготело нечто вроде проклятия: репутация школы была печальным образом связана с Цзян Цин, женой Мао, женщиной непомерных амбиций, а в прошлом посредственной актрисой. В годы Революции она стяжала огромную власть и пользовалась ею для подавления любых проявлений искусства, не прославлявших маоистские идеи. Цзян Цин долго контролировала все, связанное с театром и кино, но с 1968 года, когда Серхио уехал из Пекина, она очень сильно сдала, что проявлялось даже в чертах лица и жесткой линии усмешки. Теперь же ее начинали винить в перегибах, за которые в действительности несло ответственность множество руководителей. Поговаривали даже, что они с Мао не живут вместе, но скрывают этот факт, потому что он может навредить движению. Фаусто наблюдал за этим процессом с позиций собственного разочарования.

– Она скоро утонет и утащит кино за собой, – говорил он Серхио. – На твоем месте я задумался бы о другой профессии.

– Но я хочу заниматься кино.

– Нужно заниматься не тем, чем хочется, а тем, что приносит заработок, – отрезал Фаусто. – Вот когда заработаешь – делай что вздумается.

И добавил:

– Сходи поговори в бюро. Они тебя точно куда-нибудь направят.

Через чиновников Бюро иностранных специалистов пролегал путь во все пекинские высшие учебные заведения. Серхио и Фаусто сходили на консультацию и после двухчасовых переговоров Фаусто принял решение: Серхио будет изучать медицину. Ему понравилась программа «Босоногие врачи». Студенты-медики три года учатся на факультете, а потом направляются трудиться среди рабоче-крестьянских масс. После чего среди пациентов проводится голосование, и если результаты благоприятные, кандидату разрешают доучиться до диплома.

– Будешь ближе к народу, – сказал Фаусто. – Опять же пригодится, если мы вернемся в герилью.

– Что-что? Вернемся в герилью?

– Не будем зарекаться. Никогда не следует слишком далеко отходить от революции.

Серхио не продержался на факультете и трех месяцев. По стечению обстоятельств, Лус Элене в те дни оперировали грыжу. Серхио пришел к ней в больницу, как раз когда два медбрата привезли ее на каталке в палату. Медбрат приподнял ее рубашку, Серхио увидел свежий шрам со следами запекшейся крови, облитый йодом, и ему пришлось ухватиться за каталку, чтобы не упасть. Лечащий врач и по совместительству один из профессоров Серхио увидел это, тихонько отвел его в сторону и спросил, уверен ли он, что правильно выбрал себе профессию. Серхио был вынужден ответить отрицательно.

Через два дня, на занятии по анатомии, это подтвердилось. Программа «Босоногие врачи» предполагала ускоренное обучение: через пару недель после первой лекции Серхио уже попал в анатомический театр. Издалека он наблюдал, как профессора сняли с трупа грязную простыню и принялись показывать разные части тела и громко произносить их названия. Потом он сам встал у накрытого тела, рядом с робкой однокурсницей, откинул простыню и обнаружил под ней седоволосую, но крепко сбитую женщину с начерченной на животе линией. Он погрузил скальпель в кожу, из-под которой не брызнула кровь, и очнулся от того, что профессор бил его по щекам и смотрел с плохо скрываемым разочарованием.

– Что такое, товарищ Ли? – поинтересовался он. – Вы что, труп никогда не видели?

Серхио не нашелся с ответом. Он видел умерших от огнестрельных ранений, от тропических болезней, от несчастных случаев. Но то было другое, то была война, которая специально оставляет у тебя на пути трупы, чтобы ты их никогда не забывал. Серхио помнил каждого так, будто они лежали перед ним, подобно седоволосой женщине. Почему же он был так впечатлен? Может, покойники мирного времени поражают сильнее? Или все куда проще: теперь, когда его революционная миссия, к которой он готовился с самого детства, рассыпалась в прах, у него просто не осталось места в мире – ни в настоящем, ни в будущем. Примерно в те дни он записал в дневнике: В Китае для меня ничего нет. В Колумбии тоже. Мне еще и двадцати четырех не исполнилось, а я уже не понимаю, зачем мне дальше жить.

Первого мая Кабрера несколько часов провели на демонстрации: они пешком шли от площади Тяньаньмэнь к отелю «Дружба», кругом развевались красные флаги, из громкоговорителей неслись оглушительные революционные песни, и вдруг к Фаусто подошел какой-то европеец, одетый в китайский пиджак, и поздоровался с сильным французским акцентом. У него были седые растрепанные волосы и длинные брови, как бы падавшие на веки. Рядом стояла застенчиво улыбающаяся женщина. Фаусто представил Лус Элену, все перезнакомились и договорились встретиться в следующее воскресенье в отеле «Дружба». Кабрера снова влились в шествие, и Фаусто сказал, что это был Йорис Ивенс, режиссер одного из лучших фильмов про Гражданскую войну – «Испанская земля». Серхио, конечно, узнал имя и вспомнил, как в Париже пересматривал «Далеко от Вьетнама». Ему тогда больше всего понравилась как раз часть, снятая Ивенсом, а теперь представился шанс сказать ему об этом лично.

Так что в следующее воскресенье он вместе с родителями встречал Ивенса с женой в отеле. Ее звали Марселин Лоридан, и она тоже работала в кино. На руке ее виднелись цифры, вытатуированные в каком-то концлагере. Она блистала элегантностью, эрудированностью, умом и, что было неудивительно, сразу же подружилась с Лус Эленой. Серхио заговорил о «Далеко от Вьетнама» с таким воодушевлением, которого за ним никто не помнил. На Фаусто это, видимо, произвело впечатление, потому что он сказал Ивенсу: «Он хочет изучать кино. И он не новичок: играл со мной, стоял за камерой, в режиссуре тоже кое-что понимает. Но придется ждать открытия школ, а это бог знает еще когда будет».

Ивенс повернулся к Серхио и сказал, обращаясь к Фаусто:

– Так пусть работает со мной.

Оказалось, что Ивенс снял уже два фильма в Китае и готовил третью, весьма амбициозную документальную картину под названием «Как Юйгун передвинул горы». Съемки должны были проходить в разных частях страны. Работа шла уже год, и Ивенс думал, что этот фильм станет его шедевром. «Точнее, нашим», – сказал он, положив руку на татуировку Марселин. Сложностей хватало, и молодой энтузиаст, разбирающийся в кинопроцессе, да еще с хорошим знанием французского и китайского (в последнем Ивенс был не силен) мог очень даже пригодиться. Но буквально через неделю съемок обязанности Серхио, поступившего к Ивенсу ассистентом, значительно расширились. С одной стороны, китайцы видели в голландском режиссере героя, поскольку он очень положительно изобразил революцию, но имелись и издержки.

– Я до сих пор не понимаю, – говорил он Серхио, – то ли со мной обращаются, как с королем, то ли как со шпионом. Впрочем, как вы знаете, юный Кабрера, у королей и шпионов есть нечто общее: никто не хочет говорить им правду. А мне нужно знать, что на самом деле происходит в Китае. Мне нужен кто-то, кто знает китайцев, понимает их и любит Китай настолько, чтобы замечать его проблемы.

Серхио старался стать именно таким человеком. Он работал переводчиком, но также и информатором Ивенса, ездил с ним в пекинский цирк брать интервью у артистов и на фабрику генераторов брать интервью у рабочих. Они проводили вместе долгие летние дни, двенадцатичасовые съемочные дни, перемещались по всему городу, из ремесленных мастерских в оперу, а потом в гости к профессору университета, и Серхио удивлялся, что может говорить обо всех этих местах со знанием дела: он изучал с отцом китайскую оперу, работал на фабрике будильников, в школьные годы был хунвейбином. Он не только разбирался во всех уголках китайской жизни, но и умел разговаривать с их обитателями, кто бы они ни были, чем бы ни занимались, и при этом с ювелирной точностью отличал правду от показухи, искренность от пропаганды.

– Где вы раньше были? – говорил Ивенс. – Что я без вас делал?

Вопросы эти были риторические, но вели к отнюдь не риторическим ответам. В свободные минуты, пока они обедали пельменями или отдыхали после рабочего дня в бассейне отеля «Дружба» – Марселин иногда сопровождала их, а иногда занималась съемками где-нибудь в других частях города, – Серхио рассказывал Ивенсу про годы в герилье, про то, как он туда попал и почему вышел. Ивенс завороженно слушал. «Сколько всего вы пережили в таком молодом возрасте! – удивлялся он. – Мы должны снять фильм про вашу жизнь». Серхио сам себе не верил: такие слова говорил ему человек, который снимал Гражданскую войну вместе с Хемингуэем и давал советы Орсону Уэллсу. Ивенс же полюбил Серхио, и, хотя по возрасту он годился ему в дедушки, общались они на равных, объединенные общей страстью к кино. «Вы мне напоминаете меня в молодости, Серхио, – говорил Ивенс. – Я тоже думал, что если сейчас же не сниму свой первый фильм, мир рухнет. Позвольте открыть вам тайну: торопиться некуда».

Но Серхио торопился, и ему казалось, что все вокруг заканчивается: заканчивалось лето, заканчивалась его работа на картине «Как Юйгун передвинул горы», заканчивалось пребывание Ивенса и Марселин в Китае. Уезжая в Париж, Ивенс пообещал Серхио, что устроит ему поступление в Высший институт кинематографии (IDHEC). Это, конечно, был предел мечтаний, но Серхио не верилось, что Ивенс говорит серьезно. Он без всякой надежды упомянул о предложении за обедом в отеле с родителями и даже не обиделся на реакцию Фаусто: «Сначала закончи университет, а потом посмотрим». И тогда вмешалась Лус Элена: «Но он же хочет заниматься кино. А врачом или кем-то еще быть не хочет, Фаусто. Ему интересно работать в кино, и приучил его к этому, кстати говоря, ты, так что я вообще не понимаю, о чем тут может идти речь». – «В любом случае он не может выехать из Китая, – возразил Фаусто. – У него нет документов, нет паспорта. Да он, наверное, в черных списках Интерпола! Его арестуют, не успеет он приехать в этот Париж. Чего зря терять время и обсуждать то, что мы все равно не можем осуществить?» – «Мы не можем, потому что ты не хочешь», – уже не так уверенно сказала Лус Элена, и Фаусто твердо ответил: «Неправда. Мы не можем, потому что это неосуществимо». Подобных разговоров состоялось несколько. Серхио присутствовал при них, но не участвовал, поскольку жизнь молодого человека, изучающего кино в Париже, действительно казалась ему несбыточной. Можно было сколько угодно фантазировать, но Фаусто был прав: без настоящего паспорта на его имя смешно даже говорить о какой-то самостоятельности.

В сентябре, когда все уже забыли про Высший институт кинематографии, из Парижа пришло письмо. Мне очень жаль, – писал Ивенс Серхио, – но здесь слишком много требований, слишком много препятствий. Серхио подумал, что все решилось само собой: добрые намерения потерпели крах. Однако дальше Ивенс, извинившись за то, что взял на себя смелость постучаться в другие двери, сообщал, что связался со своими знакомыми в Лондонской киношколе и добился желаемого: Если вас устраивает это заведение, вы можете считать, что уже туда поступили. Родителям Серхио письмо не показал, но впервые начал сообразовывать свою повседневную жизнь с нереальным будущим. Стал тайком брать уроки английского у одной из постоялиц отеля «Дружба» – нигде больше, кроме Института иностранных языков, сделать этого было нельзя. От люкса преподавательницы его отделяло всего два этажа. Кроме того, он время от времени навещал Круков – с намерением попрактиковаться, о чем Круки не догадывались. Раздобыл диски «Битлз», напоминавшие об отрочестве и – неизбежно – о личике Смилки, и часами пытался расшифровать, о чем поет Леннон в A Hard Day’s Night, как будто это давало ему ключ к целой культуре. Однажды вечером он сидел и тщательно переписывал непонятную строчку, и тут вошла Лус Элена и вручила ему посылку, которую только что доставили на стойку регистрации международной почтой. Это был настоящий паспорт с настоящей фотографией на настоящее имя Серхио Фаусто Кабреры Карденаса. Поддельными в нем были только подпись и отпечаток пальца, по очевидной причине: забирал его в Боготе не сам Серхио.

Лус Элена долгие месяцы потратила на получение этого паспорта. Очень помог отец, чьи связи, несмотря на отношения семьи с коммунизмом, по-прежнему открывали многие возможности. Дону Эмилио Карденасу пришлось сделать всего пару звонков, чтобы личное дело Серхио превратилось в чистый лист. После этой тайной амнистии паспорт, пусть даже с чужой подписью, оказался не таким уж трудным делом. Теперь, когда у него был официальный документ с фотографией и именем, как полагается, а не писулька, в которой даже страницы шли не по порядку, Серхио наконец почувствовал, что мечта может сбыться. В течение следующих недель при секретном пособничестве Лус Элены он взялся за осуществление проекта и устранение всех его возможных шероховатостей: написал в Лондонскую киношколу – получил положительный ответ, написал Йорису Ивенсу – получил поздравления и стал дожидаться подходящего момента преподнести новость отцу.

Они с Лус Эленой, конечно, не надеялись, что Фаусто запрыгает от радости, но к такой бурной реакции оказались не готовы. Они сидели в ресторане западной кухни. Серхио постепенно рассказал про все свои шаги в течение последних месяцев – от писем Ивенсу до уроков английского – и завершил монолог словами:

– Я еду в Лондон, папа.

Фаусто не постеснялся присутствия других гостей в ресторане, ярость взяла верх над благоразумием. Он вскочил и закричал, что Серхио с Лус Эленой обманули его, провернули дело у него за спиной.

– Это больше, чем просто обман, – кипятился он, – это предательство!

– Прекрати скандалить, – сказала Лус Элена. Серхио уловил в ее голосе ноты невозмутимого превосходства, знакомые ему по другим родительским ссорам. – Давайте спокойно поговорим.

– Спокойно! Сначала предают, а потом хотят от меня спокойствия!

– Никто тебя не предавал, – вступил Серхио. – Я просто попросил помощи, и помогла мне мама, а не ты. Я хочу заниматься кино. Я принял решение. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты меня поддержал, но нет так нет. И я правда не знаю, чего ты ожидал. Не мог же я всю жизнь сидеть сложа руки.

– Да о чем ты? – снова взвился Фаусто. – Что ты вообще несешь? Я всю жизнь только и делаю, что тебя поддерживаю.

– Но не в этом вопросе, папа.

– Потому что ты совершаешь ошибку! Здесь ты можешь получить гораздо лучшее образование. Университеты скоро откроются – это все говорят.

– Я не хочу учиться здесь. Я хочу уехать. У меня уже все готово. Я уезжаю, – и тут ему показалось, что он имеет право сказать следующее: – Ты всегда рассказывал нам, как тебе помог дедушка, когда ты сбежал из Доминиканской Республики. Ты ведь хотел быть актером, а там у тебя не было перспектив. И дедушка дал тебе денег на исполнение мечты. Разве не так? Почему ты не можешь так же поступить со мной? Почему не можешь стать для меня тем же, кем стал твой отец для тебя?

– Это разные вещи, – сказал Фаусто.

– Неправда. Я твой сын, и мне нужна твоя помощь. Я же не прошу денег. Деньги у меня есть.

– Ах, вот как? И откуда же?

– От моих дорожных чеков, – сказала Лус Элена. – Чтобы он мог нормально обустроиться, пока будет искать работу.

– Понятно. А ты, значит, хочешь сделать из него буржуя?

– Я хочу ему помочь. И свои деньги вправе тратить, как мне вздумается.

– А знаете что? Я с ними поговорю.

– С кем?

– Чтобы его не выпустили из страны. Серхио приехал по фальшивому паспорту, не забывайте. И не выедет, если только люди на границе не отведут глаза.

– И что, ты на это способен? – не поверила Лус Элена. – Снимешь трубку и просто сломаешь своему ребенку все планы?

– Планы, планы! – сказал Фаусто. – А как насчет наших планов?

Он помолчал.

– Те планы, что мы строили? Где они теперь?

Серхио почувствовал, что все разочарования за много лет, те, что он хорошо помнил, и даже неведомые, распирают ему грудь и не дают дышать.

– Какие планы? – спросил он. Словно со стороны услышал, как у него изменился голос, но отступать было поздно.

– Какие мы строили планы, папа? Я правда хочу знать, потому что не припомню. Я не строил никаких планов, мама не строила никаких планов, Марианелла не строила никаких планов. Все планы всегда строил ты один.

Ему как будто открылась истина.

– Ты придумал поехать в Китай, не мы. Ты придумал вступить в НОА, не мы. Всю жизнь. Всю жизнь ты заставлял нас думать, будто решаем мы, но на самом деле решал ты. Всю жизнь я делал то, что ты хотел. Всю жизнь я молчал и старался тебе угодить. Но теперь я понял, папа. Я понял, что молчание – это не вопрос темперамента; это болезнь. Я долго молчал. Молча приспосабливался к тому, чего от меня ожидали. Я много рисковал, теперь я и это понимаю, всю жизнь рисковал, но не ради себя, а ради того, что от меня ожидали. В первую очередь, ради того, что ожидал от меня ты. И я больше не хочу. Не хочу быть отважным и многообещающим молодым человеком. Хватит. Я наконец-то нашел что-то свое. И решаю я. Это мои планы, мои, ничьи больше. Я сам знаю, что мне делать со своей долбаной жизнью.

Когда пилот на трех языках объявил, что самолет приступает к снижению над Лиссабоном, Серхио мысленно подсчитал, что в эту самую минуту в Барселоне показывают «Проигрыш – дело техники», фильм по роману Сантьяго Гамбоа. Обсуждения не будет, Серхио не расскажет, с каким наслаждением наблюдал, как Гамбоа прикладывает руку к диалогам сценария и каково было возмущение отца, когда Серхио предложил ему сыграть кладбищенского священника. Фаусто тогда вспомнил свою первую роль в фильме Серхио, «Технике дуэли», и сказал: «Опять священника! Как будто я других играть не умею». Да, все это Серхио мог бы рассказать во время обсуждения со зрителями. Но он улетел, и ретроспектива заканчивалась без него. Ретроспектива, – подумал он, – взгляд назад. Именно этим он и был занят сейчас, спускаясь с португальских небес навстречу Сильвии: думал о Фаусто, почившем, и о Рауле, который уже, наверное, добрался до дома.

Он попрощался с сыном на Рамбла-дель-Раваль. Дверца такси была открыта, таксист всячески давал понять, что пора бы уже ехать, и Серхио подумал, что прощание у них с Раулем разное, потому что они испытывают разные чувства. Это было хорошо: зачем же человеку в восемнадцать лет чувствовать то же самое, что чувствует человек в шестьдесят шесть? Когда такси скрылось из виду, Серхио вернулся в холл, и ему стало так одиноко без Рауля, что он написал сообщение Сильвии – так пловец хватается за бортик бассейна. И сразу же стер – в голову пришли другие слова. Написал новое:

Я знаю, что тебе нужно время, и не жду, что наши проблемы решатся как по волшебству. Но я словно брожу вслепую, а мне бы очень помогло знать, что мы на правильном пути. Что ты об этом думаешь?

Он подождал пару минут – упрямых, тягучих, скупых – и решил, что лучше выйти на улицу. Остаток дня он бродил без цели по Барселоне, спустился по Рамбле до памятника Колумбу, свернул на набережную Моль-де-ла-Фуста, дошел до Барселонеты[29], вернулся тем же путем. Любопытную роль сыграл этот город в его жизни. Его отец когда-то любовался с террасы Монтжуиком, а сам он как-то раз приплывал сюда на корабле по пути в Колумбию. Это путешествие завершало тяжелый год, который Серхио встретил еще в отеле «Дружба». В марте 1974-го он отправился в Лондон. Лус Элена упросила Фаусто выйти попрощаться – все последние недели они не разговаривали. С того вечера, как Серхио объявил о своих планах, Фаусто умолк, словно раненый зверь, и нарушал молчание, только чтобы повторить свои инвективы: его предали, поступились семейными обязательствами. Серхио пытался ему втолковать, что решение заниматься кино – как раз и есть лучшее доказательство приверженности семейным ценностям: он так восхищался отцом, что захотел пойти по его стопам. В конце концов Фаусто снизошел. На лестнице отеля «Дружба» он пожал сыну руку – это было самое холодное рукопожатие в мире – и ушел прежде, чем тот успел сесть в такси. Серхио злился всю дорогу до Москвы, все время, что прожил в Риме и Париже. На пароме Кале – Фолкстон и в поезде до Лондона он тоже злился. На вокзале заглянул в свой паспорт. Офицер в порту поставил штампик с датой: 7 июня.

Сегодня, сказал себе Серхио, начинается моя новая жизнь.

Странно, но теперь, в Лиссабоне, въезжая с Сильвией в район Бенфика, он чувствовал то же самое. И еще было странно, что он как будто возвращался к себе домой, хотя никогда не жил в Лиссабоне и в квартире Сильвии провел всего несколько дней на минувшей неделе – неделе, уже принадлежавшей прошлой жизни. Когда они добрались до улицы Феррейры ди Андради, он вспомнил, как ему по телефону сообщили о смерти Фаусто. Они припарковались, Серхио завернул за угол и зашагал по широкой улице к дому № 19, прижимая к себе спящую Амалию и считая, сколько дней прошло с того звонка. Неужели так мало? Он сказал об этом Сильвии за ужином, но Сильвия думала о другом.

– Поехали завтра в Коимбру? – сказала она. – Нас ждут. Мои родственники по тебе соскучились.

Серхио кивнул. «Я тоже по ним соскучился». Это оказались волшебные слова: как только он произнес их, ему полегчало, но одновременно навалилась вся усталость, скопившаяся за последние дни. Он подумал о мешках с песком, которые вешают на шею быкам перед корридой. Он начал засыпать, едва голова коснулась подушки, но собрал последние силы, чтобы сказать Сильвии: он много размышлял в эти выходные и принял решение. Как только он вернется в Боготу, позвонит Хорхе Льяно, психотерапевту. И посмотрит, чем ему может помочь этот самый гештальт.

На следующее утро он рано проснулся. В квартире было еще темно. Он оделся в то же, в чем приехал, и вышел на улицу. Над Лиссабоном занималась заря, улицы были сырые, как будто их ночью вымыли, и весь город словно только что возник силой чьего-то воображения. Серхио прогулялся по кварталу, прошел через любимый скверик Амалии, но на улице оказалось зябко, и он вернулся домой раньше, чем собирался. По дороге заглянул в кондитерскую «Калифа» выпить кофе и купить крокетов. Женщина за стойкой его узнала, поздоровалась по-испански. Серхио испытал такую благодарность, что купил аж шесть крокетов – по два на каждого, с собой в дорогу до Коимбры. И вообразил, что они уже едут в машине – так же, как ехали из аэропорта: Сильвия за рулем, Амалия спит в детском кресле, Серхио сидит на переднем сиденье, только на дворе не вечер, а солнечный день. Когда они начинали встречаться, Серхио тоже ездил в Коимбру знакомиться с семейством Жардим Суареш и теперь, шагая от кондитерской «Калифа» к дому Сильвии, вспоминал маршрут: из Бенфики они двинутся через Белем, проедут вдоль реки до района Экспо, вывернут на магистраль, увидят, как вода щерится бликами на ярком солнце, увидят чистое небо, летающих совсем близко чаек и семьи, которые начинают день так же, как Серхио начинает его сейчас, подходя к дверям квартиры. Сильвия открывает, Серхио видит, что они уже сели завтракать, выкладывает крокеты на стол, Амалия даже кричит от счастья, а Сильвия держит в руках телефон и говорит Серхио что-то, чего он не понимает. Она дожевывает кусок, отпивает глоток апельсинового сока и читает сообщение, которое Серхио послал ей вчера: Я знаю, что тебе нужно время… я словно брожу вслепую… Что ты об этом думаешь? Смотрит на Серхио и говорит:

– Я думаю, да. Мы на правильном пути.

Послесловие автора

«Оглянуться назад» – роман, но в нем нет вымышленных событий. Это вовсе не парадокс или по крайней мере не неизбывный парадокс. Мой любимый «Словарь строя кастильского языка» колумбийского языковеда Руфино Хосе Куэрво так определяет испанский глагол fingir – первое значение которого – «притворяться, делать вид»: «Моделировать, разрабатывать, придавать форму чему-либо. В отношении физических объектов типа скульптуры и проч. – вырезать». Именно так я и попытался поступить в этой книге: вырубить фигуру романа из огромного куска горной породы, которым является опыт Серхио Кабреры и его семьи. Этим опытом он делился со мной в течение семи лет; мы записали более тридцати часов интервью. Первое, если верить памяти моего смартфона, состоялось 20 мая 2013 года у меня в студии в Боготе: Серхио начинает с рассказа о сериале, работа над которым только что завершилась. Частично съемки проходили в доме с привидениями (их Серхио, к его большому разочарованию, увидеть так и не удалось). Потом мы погружаемся в его биографию. Последнее интервью я взял не у него, а у Карла Крука, 10 августа 2020 года, в Zoom. Из дома в Вермонте он показал мне нарукавную повязку хунвейбина, принадлежавшую Марианелле в 1967 году, а в последующие дни любезно перевел для меня несколько фрагментов своего китайского дневника. Между двумя упомянутыми датами я обменялся бесконечным количеством электронных писем и сообщений в мессенджерах с Серхио, Сильвией, Марианеллой и Карлом, получил множество фотографий из их личных архивов, изучал документы, само существование которых было невероятно и являло собой доказательство удивительного упрямства прошлого, писал другие книги и пытался нащупать впотьмах подходящую форму для этой.

К тому времени, когда разразилась пандемия коронавируса, роман уже начал обретать голос и структуру. Теперь я уверен, что именно работа над ним сообщила смысл и дисциплину хаотичным дням карантина и, можно сказать, позволила мне не рехнуться в водовороте центробежной жизни. Иными словами, приводя в порядок чужое прошлое, я открыл самый эффективный способ борьбы с беспорядком своего собственного настоящего.

Эпиграф можно толковать (мне хотелосьбы, чтобы толковали) именно с этой точки зрения. Он из предисловия к книге Форда Мэдокса Форда «Джозеф Конрад. Личные воспоминания», служившей мне вдохновением и поддержкой, хотя стратегии у нас с Фордом разные. Автор намеревается рассказать нам о жизни своего друга, и полностью фраза эпиграфа звучит так: «По нашему мнению, любой роман должен представлять собой биографию человека или историю случая, а любая биография человека или история случая должна представлять собой роман; и то, и другое, если написано талантливо, являет собой интерпретацию человеческой жизни». Мне нравится идея интерпретации: факты из жизни Серхио Кабреры я именно интерпретировал. Моя работа романиста состояла в том, чтобы придать великолепной магме его жизни и жизни его сестры порядок, отличающийся от примитивного хронологического; порядок, способный приоткрыть значения и смыслы, которых не видно при простом перечислении эпизодов, потому что они принадлежат различным способам познания. В этом и заключается функция романа. Именно это, кажется, понимают под «моральным воображением»: особое прочтение чужой жизни, наблюдение за ней с последующим истолкованием, проникновение в явное с тем, чтобы добраться до скрытого, тайного. Интерпретация – тоже часть литературного искусства. А реальный у нас персонаж или вымышленный – на практике оказывается деталью излишней и несущественной.

Кроме упомянутых людей, которые подарили мне свое время, поделились своими воспоминаниями – и позволили смоделировать их, разработать, придать им форму, – «Оглянуться назад» многим обязан великодушию Сантьяго Гамбоа, поддержке Пилар Рейес и Марии Линч, редакторскому скальпелю Каролины Лопес и писательскому здравому смыслу Рикардо Сильвы. Для глав о молодом Фаусто Кабрере я пользовался его мемуарами «Одна жизнь, два изгнания», а для восстановления некоторых эпизодов биографии отца Карла – «Автобиографией Дэвида Крука». Многие люди оказали мне косвенную помощь, иногда не подозревая об этом, и я хочу выразить им благодарность (и заодно освободить от всякой ответственности). Это: Эктор Абад Фасиолинсе, Ноора Бетанкур, Хавьер Серкас, Умберто де ла Калье, Гильермо Диес, Хорхе Дрекслер, Лус Элена Эчеверри, Габриэль Ириарте, Карменса Харамильо, Марио Хурсич, Ли Чоу, Альберто Мангель, Хавьер Мариас, Патрисия Мартинес, Хишам и Диана Матар, Готье Миньо, Татьяна Ольястри, Моника Рейес и Зэди Смит. Особую роль сыграло присутствие Марианы, которая сопровождала меня в работе над книгой и одновременно сражалась с целой вселенной, обрушившейся на нас в этот чумной год.

ХГВ

Богота, октябрь 2020 года

Примечания

1

Герилья – вооруженное движение сопротивления в странах Латинской Америки; также отряд участников такого движения. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. пер.

2

Эль-Раваль – район в Барселоне; Рамбла – бульвар в центре города. – Примеч. ред.

3

Песня, посвященная казненному в 1823 году генералу-республиканцу Рафаэлю Риего-и-Нуньесу и ставшая национальным гимном Первой и Второй Испанских республик. – Примеч. ред.

4

Кагуляры – члены тайной профашистской организации, действовавшей во Франции в 1930-е годы. – Примеч. ред.

5

«Кармела» («Ай, Кармела!», «Армия Эбро») – одна из самых знаменитых республиканских песен времен Гражданской войны.

6

Приводится в переводе Павла Грушко.

7

Приводится в переводе Валерия Столбова.

8

Приводится в переводе Марины Киеня-Мякинен.

9

Барбудос – кубинские революционеры. – Примеч. ред.

10

Строки из стихотворения Мигеля Эрнандеса «Ветер народа» приводятся в переводе Анатолия Гелескула.

11

Приводится в переводе Сергея Зенкина.

12

Вьетконговцы – активисты Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, вьетнамские коммунисты. – Примеч. ред.

13

Приводится в переводе Михаила Басманова.

14

Исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia. – Примеч. ред.

15

Дети смотрят телевизор. Я покупаю с мамой замороженные продукты (фр.).

16

Труд (кит.).

17

Эшампле – густонаселенный район Барселоны. – Примеч. ред.

18

Мавры (исп. moros) – презрительное наименование, во времена Гражданской войны обозначавшее воевавших за Франко марокканцев. В современной Испании используется по отношениям к марокканцам и, шире, арабам вообще.

19

Исп. Partido Obrero de Unificación Marxista. – Примеч. ред.

20

Англ. Young Men’s Christian Association – Молодежная христианская ассоциация.

21

Всеми правдами и неправдами (англ.).

22

Но почему? Почему вы отказываетесь, месье? (Фр.)

23

Исп. Movimiento Obrero Estudiantil y Campesino. – Примеч. ред.

24

Конференц-центр, место культурных и политических встреч. – Примеч. ред.

25

Мир героическому Вьетнаму; Джонсон убийца (фр.).

26

В Латинской Америке: иностранец, обычно – американец. – Примеч. ред.

27

Испанский сериал, выходивший в 2001–2023 годы. Серхио Кабрера работал на проекте в 2004–2008.

28

Сейба – лиственное дерево тропических лесов, дальний родственник баобаба. – Примеч. ред.

29

Барселонета – квартал, простирающийся вдоль берега Средиземного моря. – Примеч. ред.

Content

Хуан Габриэль Васкес
Оглянуться назад

Часть первая Встреча в Барселоне

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая Революция в отелях

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

Часть третья Свет и дым

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI Эпилог

Послесловие автора

Примечания