Эдуард Юрьевич Шим

Лесные сказки

(сборник)

© Шим Э. Ю., 2005

© Издательство «Махаон», 2005

Береги!

Шел я из школы домой. Ранней весной это было. Погода ненастная. С утра моросит дождь — надоедливый, одинаковый. Водопроводный какой-то. Распустил все дороги, из тропинок ручьи понаделал. Идти неловко — ноги разъезжаются.

От школы до деревни — полтора километра. Пока я полпути прошел, промок до карманов.

Дорога вдоль лесной опушки проложена. Вошел я под деревья, а тут еще хуже. Со всех ветвей капает, течет, льется. Струйка с березовой ветки мне за шиворот угодила.

Разозлился я. Мимоходом хлопнул березку кулаком.

— Ишь, — говорю, — расхныкалась!

Тряхнула березка ветками, окатила меня водой, как из лейки.

Охнул я от обиды. Стукнул еще разок.

Еще раз меня окатило.

Чуть я не заплакал.

Иду, злюсь, и до того мне противными кажутся и серое скучное небо, и хлябкая дорога, и мокрые деревья, что хоть не гляди. Скорей бы до дому добежать, что ли!..

И тут я вспомнил, как из этого же самого места мне однажды уходить не хотелось. На охоте это было. В первый раз меня тогда со взрослыми взяли. И первый выстрел мой был вот здесь, около опушки.

Вспомнил я, как все мы — охотники — шли цепью и ждали, когда спереди или сбоку крикнут: «Береги!»

Это особенное слово такое, охотничье. Означает оно, что показался зверь, бежит на стрелков.

Как услышишь это слово, так уж и точно — береги. Береги всякий шорох, всякое движенье вокруг. Лови их, не пропускай. Уши напряги, глаза напряги, даже носом чуй!

Вот что по-охотничьи значит «береги!».

Хорошее слово. Сторожкое.

До того забылся я, что вдруг слышу это слово наяву. Близко так раздалось:

— Береги!

Может, это я сам сказал, а может, почудилось.

Но «береги!» есть «береги!».

Навострились у меня уши, глаза сразу стали приглядистее.

Вижу — при дороге стоит старая ель. Нижние лапы у нее шатром висят. Сухой пригорушек под этим шатром, и даже кажется, что струится там теплый воздух.

Вот тебе и дом — от непогоды схорониться.

Залез я под плотные лапы, сел, сумку положил. И сразу не стало для меня дождя и серого неба. Тепло, сухо.

И тогда я сам уже во второй раз говорю:

— Береги!

Пригляделся к деревьям. Вижу — не плачут они, а умываются. Ветки от дождя — блестящие, распаренные, словно из бани. И каждая ветка подчеркнута светлой цепочкой капелек. Будто вспотела.

А на земле, под деревьями, движутся прошлогодние бурые листья. Они движутся едва заметно, бесшумно, но упорно, как заведенные. С пригорков сползают в низинки, в ямы, и там оседают и прижимаются к земле.

А на пригорках распрямляются стебельки первой травы. Распрямляются и скидывают с себя цепкие старые листья…

Тайная работа идет в лесу. Моется он, чистится, готовится надеть весенний наряд.

Рассмотрел я это и в третий раз говорю:

— Береги!

Качнулась впереди ветка. Желудевого цвета пятнышко мелькнуло. Белка!

Вылетела на еловый сук — батюшки! — такая-то растрепанная, мокрохвостая, сердитая… И будто в скакалочку заиграла: подпрыгивает на суку, старается, хвостом трясет, а сама — ни с места.

Что за фокусы, растрепа? Отряхиваешься, что ли?

Ухнула вниз и пропала в хвое.

Поглядел я на землю.

Бегучий крохотный ручеек звенит у пригорка. Вдруг на берегу ручейка земля вспучилась, разверзлась. Вылезли на белый свет две ладошки и розовый пятачок. Вот тебе нá! — крот явился.

Захлюпал по воде, перебрался на другой берег и опять в землю нырнул. Дрыгнул хвостиком — только его и видели.

Тоже фокусник. Где нырять полагается, он пешком топает. А где все пешком ходят, там ныряет. Видать, не захотел под ручейком подземный ход прокладывать. Наверно, земля там сырая, липкая. Завязнешь еще.

На голову мне хвоя посыпалась. Раздвинул я ветви, глянул.

Качаются наверху лапы в красных штанишках. Это дятловы! Уцепился дятел за шишку и повис на носу. Так и висит. Подпрыгивает.

Это он шишку так отрывает.

Шишка оборвалась, захлопали крылья — фррр! — умчался носастый. А передо мной — новое зрелище.

На кустик можжевельника, на колкие веточки опустилась веселая стайка…

Впрочем, нет.

Не стану-ка я вам дальше рассказывать, что повидал в лесу тем дождливым и скучным днем. Интереснее вам самим поглядеть.

Ну а как это сделать, вы уже знаете.

Запомнили?

«Береги!»

Старый пруд

Петьку заставили сторожить гусей на пруду.

Пруд — за околицей, совсем близко от деревни. Сидит Петька на берегу, слышит, как в сельсовете радио поет, как мальчишки у школы кричат.

Слышит — и завидует. Одному-то с гусями — ой как тоскливо! Пруд старый, заглохший. Воды в нем по колено, да и та зеленая, как щи. Ни тебе выкупаться, ни рыбу половить. Торчи пнем и считай гусиные хвосты…

Маялся Петька, маялся, а после на траву лег и заснул.

Сколько проспал — не знает. Только открыл глаза — и понять не поймет: куда он попал?

Уже свечерело. Возле Петькиных ног лежит на черной воде луна. Вниз макушками желтеют камыши. Лунная тропинка тянется вдаль, гаснет во тьме. А над камышами слоится туманный парок, похожий на розовый дым, и пронизывают его холодные зеленые лучи…

Но самое необыкновенное — это музыка. Неизвестно откуда слышится таинственная, грустная музыка. Серебряные колокольчики перезванивают, барабаны рокочут, дудят маленькие трубы…

Вот будто кто-то заплакал, барабаны умолкли, одни трубы вздыхают, жалуются… А вот задребезжал колокольчик, залился тоненьким смехом. Медные тарелки ухнули — бумм! — и оборвали смех. Снова трубы заплакали…

Петька слушает, боится дохну́ть.

И красиво, и страшно!

Понемногу привык он к сумраку и тогда увидел самих музыкантов.

Они сидели в воде. Лунный свет переливался и тлел в их больших, как луковицы, глазищах. Петьке показалось, что, коснись эти глаза воды, — они зашипят, словно угли.

Под каждой парой глаз надувалось горлышко. Оно дрожало, расталкивая вокруг мелкие кружочки волн.

Лягухи…

Кто бы поверил, что у них такие серебристые голоса? Или, может, это не лягушки, а жабы?

Разом, будто повернули выключатель, глаза погасли. Лягухи осели под воду. Волны затихли, все смолкло.

Какая-то опасность. А где?

И тут Петька увидел, как по лунной тропинке шагают птицы. Парочка кургузых птиц на длинных ножках, покачиваясь, шла от камышей. Прямо по воде!

На середине пруда встали. Стоят, как на желтой слюде.

Задумчиво, медленно поклонились, разошлись. Вот присели, повернулись. Присели, повернулись. Пляшут!.. Движения плавные, тягучие, как во сне…

Что за птицы? Похожи на обыкновенных болотных курочек, которых Петька не раз встречал на реке. Но кто видывал, чтобы курочки разгуливали по ночам по пруду? И как их вода держит? Или, может, не на воду они ступают, а на листья кувшинок и ряску?

Петька протер глаза, но разглядеть хорошенько не поспел.

Тень, легкая и быстрая, скользнула в зеленом тумане. Курочек будто ветром сдуло обратно в камыши. А к воде беззвучно опустилась дымчатая сова, села на кочку пуховым комком.

Петька замер.

Сове-то что здесь надо?

Сова раздвинула крылья, осторожно опустила кончики в воду. Покачала. Потом подняла над спиной и затрясла — забренчали, затенькали невидимые капли. Словно дождик пошел.

Что она делает?! Купается? Или крылья запачкались, так она их выстирать решила?

Вот смех-то!..

Подумал Петька про крылья и сразу вспомнил о гусях. Как вскочит! Гусей-то нет. Где же гуси?

Проспал!!!

А гуси дремлют под берегом, головы под мышки завернули. Погнал их Петька к дому, по дороге раздумывает: что за чудеса ему на пруду привиделись?

Уж не во сне ли?

Дома старшая сестра заругалась, что поздно пришел, а потом сжалилась и спрашивает:

— Надоело, поди, с гусями-то скучать? Хочешь, я завтра тебя сменю?

Петька наотрез отказался:

— Нет, что ты! Я уж сам.

Решил разобраться, во сне все было или наяву.

И с тех пор часто на пруд бегает.

Там, оказывается, здорово интересно!

Верное время

Попросили меня с Петькой сходить на станцию, взять почту. Отправились мы из дому рано и пришли на вокзал задолго до прибытия поезда.

Ждать на пыльной, грязной станции не хотелось. Мы решили посидеть у реки. Она близко, в двух шагах.

А может, думаем, еще и выкупаться успеем!

И пошли на берег.

Ну а если я на реку попаду, то обо всем забываю. Так и на этот раз получилось.

Легли мы с Петькой на теплый, оглаженный волнами камень, глядим в воду.

Тут неглубоко. На светлом песке посверкивают осколки раковин. Ленивое течение колышет мягкие, как зеленый дым, травы.

Мы лежим неподвижно, и вот мало-помалу собирается вокруг нас подводное население.

Ползунки-пескаришки засновали прямо под нами, поднимая плавниками песчинки.

Темный головастый налим вывернулся из норы под камнем и стрельнул в заросли. Видно, на охоту отправился. Или просто нас почуял.

Быстро, толчками проносится крупная плотва — блестящая, будто из консервной банки вырезанная. Глаза у нее красные, как от злости, хотя на самом деле она рыба тихая и смирная.

Горбатый окунек, поднимаясь и опускаясь на одном месте, щиплет мох с узловатой коряги. Пасется.

Под корягой вода мутнеет и, взбалтывая песок, высовывается черная клешня. Потом и сам хозяин вылезает — большущий усатый рак. Вылез, глазами-столбиками водит. Кто это его посмел тревожить?! Сейчас всем попадет…

А вокруг уже и нет никого. Умчались мальки, окунишки и плотички. Попрятались кто куда.

Глядим мы с Петькой, глядим на все это и до того увлеклись, что и про почту забыли, и про вокзал. И сколько прошло времени — тоже не знаем. Может, десять минут, а может, и целый час. До того ли! Вон перед глазами что делается… Белые кувшинки, речные лилии, распускаться начали.

Заметно, как медленно-медленно расходятся зеленые створки бутона, и фарфоровые лепестки разворачиваются в пышный цветок. И вдруг я вспомнил.

— Петька, — кричу, — бежим скорей! Уже десять часов, сейчас поезд придет!

Прибежали мы даже чуть раньше, чем надо. Получили почту и направились домой. Я все шел и ждал, когда же Петька допытываться станет, откуда я верное время на реке узнал. А он так и не спросил.

Он хитрый, и ему, наверно, тоже известно, что белые кувшинки у нас распускаются в десять часов.

Утка в бутылке

Мы с дедом Матвеем как-то задержались на охоте. Пришлось заночевать в лесу.

Приволокли сушняку, развели костер. Я нарубил еловых лап, разложил на земле. И тепло есть, и постели готовы…

Хорошо бы еще и поужинать, да вот беда — дичина есть, а посуды не прихватили.

Спасибо, дед выручил.

Поискал на речном берегу, принес ком глины. Вязкая такая, белая — почти гончарная.

Взял дед утку из сумки, отвернул ей голову, выпотрошил. А потом всю птицу, вместе с перьями, начал обмазывать глиной.

Получилась большая бутылка с тонким горлышком.

Сунул дед бутылку в костер, закидал углями.

— Ну вот, — говорит, — жди. Скоро изжарится.

Сидим, ждем.

Жар на лицо давит, веки опускает. Деревья шумят над головой, качают ветками. Тени зыблются на стволах. Хорошо, спокойно…

И тут что-то запищало возле меня. Словно в свистульку дунули.

Обернулся — никого.

За два шага от костра — густая тьма. Дед сидит напротив, закрыл глаза и будто спит. Подрагивает у него во рту потухшая трубка, усы раздуваются.

Заснул — и не слышит! Неловко мне стало.

А тут опять как засвистит:

«Тю-тю-тю-у-у! Фью-ю-ю-у-у-у-у-уть!»

У меня — мурашки по спине. Приподнялся и ползу поближе к деду.

А сзади опять:

«Тю-тю-фью-у-уть!»

Дед открыл глаза. Услышал? Нет, не услышал. Спокойно так потянулся к огню, говорит:

— Ну-ка, поглядим… Поспело жаркое!

Вытащил бутылку, расколол — жареной уткой запахло. Перья у ней к глине пристали, а мясо в собственном жиру сготовилось.

Улыбается дед.

— Видел? То-то… От моего способа три пользы. Первая — посуды не надо. Вторая — масла не требуется. Третья — ощипывать дичь не обязательно. И еще…

Поглядел на меня, усами подвигал, вокруг глаз — морщинки.

— И еще… не надо следить за жарким. Не пригорит оно. Сама утка об этом побеспокоится…

— Как так?!

— А вот как. Когда изжарится утка, в бутылке появится трещинка. Сквозь нее пойдет пар и начнет посвистывать, как вскипевшая вода в чайнике… Ты же слышал!

Ох и стыдно мне стало!

Даже есть расхотелось.

Ничего себе — охотник. Жареной утки испугался.

Грозный петух

Охотники из лесу принесли маленького лисенка. Тощий такой был, головастый, с белым галстучком и в чулочках. Поглядишь и скажешь: впроголодь жил.

Хозяйка, бабушка Поля, как увидела — сразу поперек:

— Не пущу! Несите назад. Он у меня всех курчат передавит.

Кое-как уговорили все-таки. Стал лисенок жить во дворе, в старой собачьей будке.

Первые дни тишком сидел, носа не выказывал. Бабушка Поля, когда ему еду носила, наставляла со строгостью:

— Вот, вот… Так-то лучше! Хочешь жить у меня — смирно сиди!

Но лисенок скоро осмелел. Попривык. Начал из будки вылезать да все дальше и дальше.

А во дворе у бабушки Поли — птичник. Живет старуха небогато, работать уже не может и, чтоб перебиться, растит на продажу кур.

Весной посадила на яйца много квочек, да все в разное время, и теперь собрались у нее и цыплята, и оперившиеся курчата, и почти взрослые петухи да куры.

И вот случилось так, что в маленьком тощем лисенке все-таки пробудился лесной хищник и позвал на охоту.

В полдень разомлевшие птицы купались в песке. Лисенок из темной будки позыркивал на них зеленым глазом, а потом — шасть на двор и пополз.

Он полз, как настоящая большая лиса, — стлался по земле, перекатывался, и только лопатки ходили под шерстью.

И уж совсем приблизился к птицам.

И уже подобрал под себя лапы, чтобы вот сейчас, вот-вот выстрелиться по ближней курице.

Он уже глазами взял ее, хапнул.

И тут помешала муха.

Синяя, будто лакированная муха звякнула над землей, и один совсем молоденький петушок не поспел склюнуть ее на лету, вскочил и за нею помчался.

Муха взвилась, петушок подскочил, опять промахнулся — и вдруг встал нос к носу с лисенком.

Перед обалделым петухом горели два зеленых зрачка и дрожала, втягивала куричий дух мокрая, черная тюпка лисьего носа.

То ли растерялся петушок, то ли не разглядел впопыхах, но, не раздумывая, очень крепко он взял да и кокнул по этой дрожащей тюпке.

Будто взорвался песок, петуха вбок бросило, а лисенок, наддавая ходу, понесся прочь.

Он визжал на бегу, а потом было слышно, как с разлету он шмякнулся о заднюю стенку будки и смолк — видно, дочиста лишился голоса.

Очень худо кончилась для него первая охота.

И вот ведь как запоминаются такие уроки!

Даже когда подрос лисенок, и то грозного петуха стороной обегал.

До слез, бывало, смеялись наши деревенские: ходит по двору бабушки Поли чуть ли не матерый лисовин, а как завидит Петькин хвост — сломя голову бежит к будке да еще повизгивает со страху.

Появление на Шашковой поляне

Самое дальнее поле нашего колхоза — Старые лужки. Осенью там работал комбайн, убирал хлеба. Комбайнерам отлучаться было некогда, и поэтому обедали и ужинали они прямо в поле. А еду им приносили наши ребята.

Однажды очередь идти выпала Петьке Шумову и Лене Байковой. Едва начало смеркаться, как они отправились в путь — впереди Лена с узелком под мышкой, позади — Петька с чугунком в руках.

Дорога — не близкая. Сначала тянется она вдоль реки, потом сворачивает в лес. Шагают Лена и Петька, торопятся.

Вечера уже темные, глухие. Идешь полем, там хоть звезды видны в небе, а в лесу — и вовсе тьма. Ничего не разглядеть.

Хорошо еще — голова у Лены белобрысая, светлая. Она смутно белеет впереди, и Петька не боится Лену потерять. Зато под ногами у него все время трещат какие-то сучья, коренья, валежник. Петька не тяжелый, а какой-то неповоротливый. Хоть и старается ступать осторожно, все равно шум в лесу такой, будто продирается сквозь чащу корова.

Дошагали Лена и Петька до просеки. Тут Лена остановилась и говорит:

— Давай свернем на тропку. Нам спешить надо, а тут путь будет короче.

Петька на сучок наступил, вздрогнул. Отвечает:

— Это верно… Только давай пойдем по дороге. Безопасней!

— Почему?

— Да на тропке твоей — ямы всякие, бугры… Ноги еще поломаешь!

— Какие ямы?!

— Ну, не ямы… а сучки там, деревья…

— Что за чепуховина? — разозлилась Лена. — Ступай без разговоров!

И пошла по тропке.

Петьке делать нечего — двинулся следом. Немного прошагали молча. Потом Петька опять говорит:

— Слышь, Лен! Вернемся на дорогу…

— Зачем?

— Я хотел тебе сказать… Только не смейся, это верно… Тут место — нечистое!

Лена от удивления к нему повернулась:

— Чего-о?!

— Ей-ей. Знаешь, впереди Шашкова поляна? Так вот… Лучше туда не захаживать. Там появление такое является…

— Что за появление?

— А такое… громадного вида. Мне мать сказывала, а ей — тетка Марфа Заплёткина. Она-то уж все знает.

Лена смотрит на Петьку и не знает, смеяться или нет.

— Да ты что? Не совестно небылицам верить? Вот расскажу я про твое «появление громадного вида» ребятам, засмеют до́ смерти!

Тряхнула Лена головой и побежала вперед.

Один поворот делает тропка, второй, ныряет в кусты. И только миновала Лена кусты, как вдруг…

Вдруг впереди неясно забрезжил свет.

Какие-то тени мелькнули.

Писк и шорох послышались.

Лена сделала еще несколько шагов — и замерла. Впереди на поляне виднелись странные высокие столбы. Они сияли голубым мертвым светом.

Черные бесшумные птицы метались вокруг.

Внезапно одна наискосок бросилась вниз, к голове Лены, и с налету запуталась в волосах.

Петька, стоявший позади, охнул и выронил чугунок. Чугунок был обмотан холстинкой, он упал беззвучно, и картошка из него высыпалась.

Петька попятился, наступил босой ногой на горячую картофелину, обжегся и, отчаянно завопив, ударился бежать.

Он скакал, не разбирая дороги, прямо по кустам. Петькина штанина зацепилась за ветку. Раздался треск — и Петька нырнул в мох.

Тогда Петька пополз.

Он полз и тихонько стонал от страха.

Лена, конечно, тоже напугалась. Она схватилась руками за волосы — и вдруг пальцы ее нащупали перепончатые крылья и мягкий мех. Летучая мышь!

Сразу половина испуга прошла. Лена знала, что мыши иногда с разлету запутываются в волосах. Она осторожно высвободила крошечного зверька, потом подошла поближе к столбам.

Ну, ясно же… Это были старые, гнилые осины. Прежде Лена днем проходила мимо них, только внимания не обращала. А оказывается, что в темноте эти гнилушки светятся.

— Петька-а!!! — позвала Лена. — Ты где, Петька?

Не скоро она отыскала Петьку и не сразу уговорила выйти на поляну…

Зато когда Петька все разглядел, он стал очень разговорчивым.

— Конечно! — рассуждал он по дороге. — Я же знал, что все это небылицы. Я и мамке говорил, что никаких чиканашек не бывает… А Марфа… ох и противная тетка! Всех пугает, мутит… Вот я завтра в сельсовет на нее заявлю — пусть не занимается вредной агитацией!

Хоть Лене и очень хотелось посмеяться над Петькой, она все же промолчала.

Вскоре показались впереди и Старые лужки. Донесся рокот комбайна, идущего по хлебному полю. Блеснули его огни.

И тут Петька остановился и хлопнул себя по затылку.

— Лена, — сказал он отчаянно, — а ведь я чугунок-то с картошкой забыл! Оставил его на Шашковой поляне… Ты погоди меня, я мигом сбегаю, принесу!

Лена, улыбаясь, посмотрела на Петьку. Он отвел глаза.

— Как же ты пойдешь на поляну? Один?!

— А чего?

— Да ведь там же «появление» является!

— Ну тебя, — басом сказал Петька. — Принялась дразниться…

Он еще хотел что-то добавить, но повернулся и пошагал назад.

Пятерки

Утром первого сентября мы с Петькой и другие наши ребята шли в школу.

Дед Матвей выглянул из калитки и позвал Петьку:

— Ну-ка, ступай сюда. Бери подарок!

И протянул корзинку большущих яблок.

Петька сказал деду спасибо, а яблоками оделил всех ребят. Только хотел Петька откусить кусочек, как вдруг видит, что на красном яблочном боку стоит цифра «5».

Да тут и мы закричали:

— У меня на яблоке пятерка!

— И у меня!

— У меня тоже…

У всех яблоки оказались помеченными. Не нарисована цифра, не накрашена. Просто кожура у яблока двухцветная: весь бок красный, а пятерка — белая.

Петька усмехнулся:

— Это дед нам всем наказывает, чтоб мы на пятерки учились!

И всю дорогу до школы говорили мы об этой дедовой хитрости. Оказывается, пока яблоки висели на ветках, дед на каждое прилепил бумажную цифру. Под солнечными лучами краснел яблочный бок, а под бумагой кожура оставалась светлой. Так и вышло, что солнышко поставило отметки на всех яблоках.

Ну, надо было деду отвечать…

Через неделю мы с Петькой пришли к нему. Положили на стол свои дневники. Дед поглядел — а в дневниках тоже отметки. Только не такие, как на яблоках.

Лист — белый, а пятерки красные.

Неслышные голоса

Прибежал ко мне Петька и говорит:

— Пошли на Лысые Кочки! Я там барсучью нору отыскал. Вечером и самих барсуков увидеть можно…

Лысые Кочки — это вырубка, не очень далеко от деревни. Ягод там всяких видимо-невидимо! И поэтому никак туда быстро не дойдешь. Под ногами ягоды похрустывают — разве не поклонишься?

Кисточку брусники — в рот, лапку костяники — в рот, а время-то летит… Пока мы с Петькой кланялись, солнце на закат повернуло.

Я-то ведь не знаю, где нора находится. Собираю бруснику, с кочки на кочку перелезаю. Потом поднял голову — нет Петьки!

А он около кустов животом в мох шлепнулся, глаза испуганные, машет — «ложись!».

Я — тоже в мох. Даже ягоды забыл проглотить. Так с полным ртом и ползу.

Подобрались к овражку, заглянули.

А там вот что.

На песчаном холмике, в тени, сидит барсучиха-мать. Неподвижно сидит и только передней короткой лапой комара отгоняет.

А поближе, шагах в десяти от нас, бегают по склону овражка два барсучонка.

Так близко, что я боюсь ягоды проглотить: а ну, как чавкнешь? Убегут!

Лучше уж потерпеть.

Смешные барсучата. Вроде и не толстые, а очень неуклюжие. С морской походкой.

Вот сбежал один вниз по склону, а обратно и не залезть никак — еловые иголки под лапами скользят. Чуть заберется повыше — и съезжает обратно.

Видно, когтями еще как следует работать не научился. Пыхтел, пыхтел — надоело.

Повернулся и побежал прочь от горушки.

Тут мать голову подняла и поглядела ему вслед.

Ни звука не произнесла, а только поглядела.

Остановился сразу барсучонок. Обернулся — и вспять.

Мы с Петькой друг друга локтями толкнули. Как это у нее получилось?!

Потом видим — и второго барсучонка так же вернула мамаша. Ни звука, а он послушался!

А под конец и совсем удивила. Поглядела на одного сынка, который спать улегся, — тотчас встал сынок. Поглядела на второго, который корень выкапывал, — бросил тот корень. Подбежали оба сынка к мамаше; она их обнюхала, лизнула. И все трое по дну овражка потопали в кусты.

Я поскорей ягоды проглотил, спрашиваю Петьку:

— Слышал что-нибудь?

— Н-нет…

— А как же она их звала?! Видал ведь: сначала подала приказ «назад!» — и барсучонок послушался.

— Да, да! А после сказала: «Пора домой!» — и тоже послушались… Что же она — неслышным голосом командует?!

Странно.

Идем мы обратно и в затылках скребем — что за чудеса? И тут с нами тоже будто чудо произошло. Мы ведь шагали молча. Ни звука.

Да вдруг переглянулись и сказали слово в слово:

— А ведь дознаемся, в чем дело!

И повторили:

— Дознаемся!

Цветной венок

I

Очень люблю радугу — радости чудесную дугу.

Цветными воротами перекинется она над землей, засверкает, заблестит — залюбуешься! Только вот всегда радуга далеко-далеко. Сколько ни иди, как ни спеши, все равно близко не подойдешь, рукой не дотронешься.

Я так и называл ее — «далекое чудо».

И вдруг увидел радугу у себя в палисаднике.

От ночного дождя разлилась между грядами голубая лужа. В ней купались скворцы. Для них лужа большая, как озеро. Забрались они бесстрашно в середину, грудью падают на воду, крапчатыми крыльями взбивают ее, привзлетывают… Брызги над лужей — фонтаном!

И так скворцы отчаянно трещат, что сразу можно понять: ух какое это удовольствие — утреннее купанье!..

И вдруг над веселыми скворцами, над голубой лужей зажглась в брызгах крошечная радужка. Будто осколочек от настоящей, большой радуги. И горит-переливается семицветным огнем…

Прямо вот здесь, близко-близко. Рукой подать!

Я руку протянул.

Вспорхнули скворцы. Брызги осыпались, цвета погасли.

Выскользнула из моих рук радужка…

А мне-то все равно радостно. «Вот ведь, — говорю себе, — как бывает! Думаешь — чудеса далеко, не дойти к ним, не доехать… А они тут. Рядом».

II

Кроты по ночам хозяйничали на лесной поляне и всю ее изрыли. Насыпали холмики, напахали борозды. Даже трудно стало человеку ходить. Вязнешь, будто в настоящей пашне.

Дождик спрыснул кротовую пахоту, солнце ее нагрело. Кто же примется за посев?

Елки, стоявшие вокруг поляны, растопорщили чешуйки у своих спелых, до хруста высушенных шишек. И полетели вниз на желтых парашютиках легкие семена. Иных ветром с поляны унесло, иные в траве запутались. Но много семян все-таки попало и на рыхлую пашню.

Полянка была засеяна.

Придешь теперь и видишь: везде на старых бороздах и холмиках поднимаются крохотные елочки, будто зеленые ершики.

Так весною кроты пашут, елки — сеют, и все меньше и меньше полян остается в лесу.

III

Пока в лесу весна, работящая птица-дятел пускается на хитрость. Прилепится к березе и — кряп! кряп! кряп! — настукает в коре дырочки.

Медленно закапает из дырочек сладкий березовый сок, розовея на солнце и покрываясь матовым налетом. Задирая к небу голову, дятел напьется, улетит.

А сок все течет.

Много его — подходи, народ, пей досыта!

И приходят всякие лакомки. Муравьи приползут цепочкой, бабочки-крапивницы прилетят и сядут, сложив крылья тетрадочкой. У самых дырочек начнут виться полосатые осы и тяжелые сонные шмелихи.

Иногда придет охотник, сложит из бересты фунтик и тоже подставит под капли.

Если не жадный он — и ему хватит напиться.

IV

По реке плывет плотный снег.

Кружится над омутами, нарастает сугробами у камней, в камышах, возле берегов. На круглых листьях кувшинок — снеговые шапочки.

Странный снег — теплый, крупный, не тающий.

Его черемуха рассыпала.

Много старых черемух стоит над рекой, над обрывами. Все они цвели как-то незаметно, словно прятали белые кисти в листве.

А едва осыпались лепестки, стало видно, какая их неисчислимая сила… Река побелела, как в январе.

Все, кто купается, выскакивают на берег тоже в лепестках.

А у спокойной зáводи, где вода стоячая, видно много испуганных рыб. Тоненькие плотвички — самые верткие и пугливые — выплыли наверх. Они ходят по теплому снегу, показывая острые плавнички; чертят узенькие дорожки, даже выскакивают в воздух. Ужасно беспокоятся.

Наверно, представить себе не могут — неужели зима вернулась?

V

Птицы замолкли. Кукушка и та перестала года отсчитывать, ржаным колоском подавилась. Пора песен прошла, и в лесу стало тихо.

Несколько дней держалась эта тишина.

А потом у лесного ручья опять раздались звуки. Кто-то забренькал, зазвонил в колокольчик. Да так настойчиво — и днем звонит, и ночью звонит!

Это ягода смородина.

Густо зарос ручей смородиновым кустом; в тени ягоды налились крупные, прозрачные, будто из красного стекла.

Только никто не знает про них, никто не берет.

Пропадает лесной урожай…

Стали ягоды отваливаться от кисточек, падать в ручей. И каждая так звонко бренькала, будто нарочно старалась выбить дробь позвончей.

Чем чаще падали ягоды, тем сильней звонил колокольчик, тем настойчивей созывал всех к ручью.

И кто слышал зов и приходил — набирал полные корзины спелой смородины.

VI

Хлеба налились.

У граненых колосьев усы побелели, и под ветром кажется, что на желтых волнах вскипает белая пена.

Колосья шуршат. Над полем слышен то затихающий шепот, то легкий звон, то протяжный свист.

А когда нет ветра, в жаркой тишине кузнечики сверяют свои часы. Сотни крохотных часиков тикают, обгоняют друг дружку. Вертятся колесики, выговаривают зубчики:

— Тики-тики, тики-тики, тики-тики…

Наступили сроки жатвы. И часики торопятся, стрекочут — не опоздать бы, не упустить время!

Проплывет по полю колхозная жатка, брызнут из-под ног лошадей кузнечики, махнув красными флажками крыльев.

И часики смолкнут. Время для хлебов кончилось — ложись, колос, на землю.

VII

Рокотали грозы, и однажды молния ударила в старый дуб на вершине холма.

Дерево лопнуло, ствол расселся на две пластины. Но трещину под корой было не видать.

Развернул дуб листву, отцвел. Под осень завязал крупные, будто латунные желуди. Было их столько, что ветки огрузнели и ветер едва раскачивал их.

Кто бы ни проходил, все любовались и приговаривали:

— До чего же могучее дерево!

Осенью дуб осыпал желуди, сбросил листья.

И, незаметно для всех, дерево засохло.

Только свалив дуб на дрова и увидев трещину, мы узнали, что так и бывает: перед смертью дерево все силы отдает семенам.

VIII

Ночи стали холодными.

По утрам первые заморозки расстилают на лугах и полянах серебряные полотнища росы.

Каждый стебелек, каждый листик осыпаны чистыми, стрельчато-белыми капельками. Их много, трава даже никнет.

В такое время в лесу никто не выходит на просеки, не показывается на опушках. Звери таятся, и птицы редко спускаются наземь.

И не только потому, что вымокнешь.

Пробеги-ка по серебряной росе — позади останется темно-зеленый след. Такой отчетливый, какого и на снегу не бывает!

И непривычно, и опасно!

Вот все и ждут, пока солнце не поднимется и не выпьет росу.

Тогда можно снова ходить невидимками.

IX

С нижней ветки кудлатого клена оторвался пятипалый, каленый лист. Опускаясь, челноком закачался в воздухе и вдруг… замер. Очень это было неожиданно. Висит лист над землей, как на стекло налепленный.

Я подошел поближе.

Еле видная серебряная дужка блеснула у листа. Паутина… Вот он на чем держится! Снял я лист — паутинка выпрямилась. Стала похожа на тоненькую струйку воды.

А на паутине, подобравшись, висел комочком серый паучишко. Из тех, что осенью пускаются в перелеты. Наверное, он только что собрался запускать свою паутину кверху и лететь, как вдруг свалился лист и помешал.

Пригляделся я и увидел еще несколько застывших в воздухе листьев.

Маленькие паучки-летчики сделали лес волшебным. Я до полудня был в нем, и до самого полудня поблескивала кругом, как сухой дождь, паутина, и качались, не падая, красные листья.

X

Снегопад был коротенький, ленивый. Чуточку попорошил — и бросил. Легла наземь простынка почти прозрачная.

Мышь бежала по этой простынке, да и столкнула с горы сосновую шишку.

Шишка покатилась вниз.

Снег на нее налипнул, стал наворачиваться, наворачиваться, вырастать в снеговое колесико.

Катит вниз колесико, с каждым поворотом растет. Уже кустики гнет, веточки ломает. И все шибче, шибче!

Заяц лежал под кустом.

Слышит — шум, треск.

Глянул — мчит на него белое колесо, распухает на глазах. Страх-то какой! Скакнул вбок, еле поспел увернуться. Ветром фукнуло.

А колесо — дальше. Все тяжелеет — огромное стало, будто мельничное. И еще пухнет.

Лось под горой осину глодал. Чует — затрещало. Повернулся, да и обмер — летит с горы снеговое колесище, летит — пыль столбом!

Лось как стреканет — выше осинки взвился. И вовремя.

Всадилось колесо в осинник, деревца крушит. Много дров наломало, и уж только потом повалилось набок, замерло…

Зверье попряталось, дрожит.

А все ведь от мышки да шишечки!

XI

Замело снегами землю.

Была летом земля цветная, у каждого пригорка, у каждой низинки — свой цвет. А теперь вокруг — белым-бело, и сделалась земля одинаковой.

Лежат косые сугробы, и только кой-где торчат из них веточки кустов. Пусто, голо.

А так хочется, чтоб хоть один цветок глаз порадовал!

Я позвал цветы, и они ко мне прилетели.

В палисаднике построил избушку-кормушку, насыпал крошек да семени. И всякий день гляжу, как жалуют в гости живые цветы.

Стайкой опустятся синицы. Грудки у них ясные, желтые, и сразу покажется, будто солнечные зайчики по веткам запрыгали. За синицами прилетят пестрые щеглы, голубые поползни, коричневые свиристели. А когда закачаются на кустах снегири-пузаны, то словно красные маки распустятся… И опять у меня — цветной палисадник.

Поглядишь — и будто теплей станет.

XII

Долго держалась ненастная погода, и набухшие тучи слоились в небе, и сеялся, сеялся мелкий слякотный снег.

Небо серое, земля серая, погода серая.

То-то скука. Будто одни нескончаемые сумерки.

И вдруг — разгулялось. В одну ночь скопом ушли тучи, вызвездило, морозцем хрустнуло, и поутру разгорелась чистая, радостная зорька.

Это весна улыбнулась.

И вот как все расцвело: снега — голубые, льды — зеленые, проталины — рыжие, лес вдалеке — фиолетовый…

А на небе — так и все цвета собрались: кромочка рябиновая, закраешек зеленый, синяя прослойка, и большая желтого цвета полоса, как огневая река.

И по огневой реке — беззвучно, медленно и мягко взмахивая крылами, — тянут лебеди.

Увидишь такое — и забудешь про все ненастья. И вместо нескончаемых сумерек останется в памяти коротенький миг: снежные лебеди на огневой реке.

Звонкий спор

Весною погода изменчива. То солнышко пригреет, то пахнёт холодом, и так — несколько перемен на дню. И впрямь очень похоже, будто зима с весной спорят: кто кого одолеет? Иногда спор бывает особенно сильным. Не уступают друг другу спорщики, пускаются на разные хитрости. Тут уж — успевай смотреть да слушать…

Нынче поутру взяла силу зима.

Так она застудила землю, что лужи промерзли до дна и на них стал лопаться лед. И на дворе у нас, и на дороге отчетливо слышался этот треск словно стучали по льдинкам крохотные молоточки.

Потом выглянуло солнце, молоточки кончили стучать и ушли. Тогда другая музыкантша — капе́ль — начала пускать бульки.

Это была уже песенка весны.

Сначала звучали бульки редко и глуховато — капли падали прямо на снег. Когда же внизу скопилась вода, бульки стали звонкими и пошли чаще. Получились грели.

Зиме, наверно, такая музыка не понравилась. Зима надвинула мутные тучи, пустила ветер. Сразу похолодало. А с неба посыпалась изморозь — не то дождь, не то снег. И начался гололед.

Обледенели изгороди, крыши, деревья. У нас во дворе стоит береза, так на ее ветвях наросли ледяные бубенцы.

Я вышел из дому и стал чинить санки, чтоб ехать в лес за дровами.

Только взялся за работу — слышу тоненький перезвон. Поднял голову.

Оказывается, на березовые жиденькие веточки сел снегирь, и оттого веточки закачались и затренькали бубенцами.

Снегирь, конечно, сразу слетел, но на его место плюхнулся другой, и опять получился перезвон.

Пока я санки чинил, береза все время потренькивала — давала мне знать о прилете гостей. Их что-то много было: и снегирей, и синиц, и поползней.

Придя в лес, я догадался, откуда они налетели. В лесу деревья тоже обледенели, и когда дул ветер, лес становился очень громким. Непривычные звуки птиц пугали, а иных выгоняли совсем.

Перестаралась зима: чуть со всеми птицами не перессорилась…

К вечеру холод отпустил, но ветер стал резче. Он гнал по насту осколки льда, выплескивал воду из луж, рушил скрипучий снег. И весь этот шум был такой, словно настраивали инструменты невидимые музыканты.

Так я и понял: зима с весною готовятся продолжать спор.

Ивушка

I

Дует холодный северный ветер, и в лесу от него — неумолчный гуд. В разных местах — разный.

На пригорках березы низко гудят, с дрожью. И пощелкивают. Гибкой веткой качнут, оттянут да потом с размаху по звонкой бересте:

«Клек!»

И в ответ:

«Клек!»

Кормят друг дружку березовой кашей.

В редком ольховнике гуд послабей. Тут он волнами накатывает. Однолетки-ольхушки разом склонятся и разом встанут — и понесло волну:

«Ш-ш-ш-ш-ш-ш-и-и-и-х-х…»

А две старые дуплистые осины, как сварливые старухи, — кряхтят, рычат, воют. Они стоят рядом и срослись черным суком. И теперь каждая осина рвет к себе сук, злится и рычит:

«Скр-р-р-ряга… Скр-р-р-р-ряга!»

Такая перебранка в лесу!

Только на поляне, за ручьем, ветру преграды нет. Одна махонькая ивушка растет. Не дерево, а так… палка, и прутики из нее метелкой брызнули.

Но если послушать, то узнаешь, что ивушка тоже не молчит. На ее ветках меховые шарики, как мышки, сидят. Они от ветра отворачиваются, дрожат. И шепчет ивушка: «Меш-шаеш-шь… Меш-шаеш-шь…»

Я посмеялся: ишь какая! Хоть и шепотом, а тоже бунтует! И подумал — интересно, какому ивушкину делу холодный ветер помешал?

II

На другой день стихнул ветер, да разом будто дверку в небе захлопнули.

На чистом восходе — солнце. Молодое, ясное. Так теплом и обдает.

И в лесу от солнечных лучей — пестрота. По черному, по рыжему, по серому — золотые пятна и полосы. В глазах рябит.

Осветило солнцем пригорки, и стволы у берез такие свежие, будто их молоком облили.

Ольхушки-однолетки с ног до макушек обрызганы солнцем, как в веснушках. И пахнут — горьковато, терпко.

А старые две осины молчат, бока греют. Кора у них темная и мягкая, как глина. Просыхает она на припеке и становится замшевой.

А ивушка на поляне? Да вон она. Издалека видать!

Выбежал я на поляну — ох ты!..

Нету на ивушке вчерашних серых мышей. И в помине нету. Ветки унизаны жаркими золотыми шарами. И сияют эти шары, как маленькие солнышки. Кажется — тронь рукой, так обожжешься, искры стрельнут.

Глуховатый звон вокруг ивушки. Это налетели мухи, жуки, букарашки разные. Вьются как привязанные, толкут воздух.

Тут я припомнил, как шептала вчера ивушка: «Меш-шаешь-шь, меш-шаеш-шь»… Гляди, как верно!

Березам и осинам торопиться некуда, вот они пока и ссорились от нечего делать. А ивушка — весенняя краса — собиралась раньше всех зацветать и прогоняла северный ветер.

И как только он послушался — тотчас зацвела.

Речкино имя

У нас работали топографы, уточняли карту района. Подробно вымеряли они дороги, ручьи, озера, а потом выспрашивали, что и как называется. Это чтобы проставить на карте верные названия.

Однажды зашел разговор про маленькую речку, что течет за леском, неподалеку от деревни.

Топографы — молодой очкастый парень и две девушки — принесли план, показывают на речку:

— Как она у вас называется? Есть название?

Мальчишки первыми в разговор сунулись. Кричат:

— Есть, есть! Это Хрустальная речка!

И взрослые подтверждают:

— Верно. Так она и зовется — Хрустальная.

Топограф хоть и молодой парень, а очень серьезный. Ходит насупясь, и тужурка на нем наглухо застегнута. Словно холодно ему. И еще — носит бороду. То ли бриться некогда, то ли старше хочет казаться.

Услыхал он про название речки, губы скривил:

— Хруста-альная?! Откуда же такое названьице?

Говорят ему:

— Так уж пошло… Издавна.

Он к девушкам своим повернулся.

— Очевидно, — говорит, — какой-то местный поэт здесь память оставил. Навыдумывал поэтических названий. Извольте видеть: худосочный лесок получил титул «Звонкой гривы», озеро именуется «Черным», словно море, а речка — так и вовсе «Хрустальная»! Как в поэме! А эту саму «хрустальную» речку переплюнуть можно, и тиной она провоняла.

Сказал это, обвел всех плоскими, как пуговицы, глазами и пошагал прочь. Еще больше насупился.

Мы над ним посмеялись, тоже разошлись.

Но потом, позднее-то, стал я над этим разговором задумываться. Забеспокоился. Вдруг и вправду изменят у нашей речки имя? Возьмет бородатый да и назовет ее Петлянкой, Мелководной или вовсе Болотным ручьем… Обидно!

Люблю я эту речку, да и все у нас ее любят.

Она ведь и на самом деле бывает хрустальная.

Весною, после половодья, по утрам мы непременно на эту речку ходим. Ждем дня, когда выпадет ледяная роса.

Бывает такой день раз в году. Но если не прозеваешь его, не пропустишь — запомнишь навсегда.

Ранним студеным утром, еще до восхода солнца, берега речки покрываются ледяными кристаллами. На каждой травинке, на каждом стебле осоки и даже на нижних ветках кустов рождаются прозрачные ледяные столбики. Они большие — величиной с палец.

Набежит ветер, качнет кусты и траву — над рекой перезвон. Тонкий, стеклянный.

А взойдет солнце — заслоняйся рукой. Каждый столбик вспыхнет желтым, фиолетовым, зеленым огнем. Так заискрится, будто внутри его лампочку зажгли.

Не видать тогда ни топких берегов, ни зарослей рыжей тресты. Бежит светлая речка в хрустальных сияющих берегах…

Вот она какая у нас бывает.

Весенняя осень

Хожу я в лес, гляжу, какие происходят в нем весенние перемены.

На сухих пригорках проклюнулась трава. Голубые пролески цветут. На ветках почки лопнули, и показались из них зеленые хвостики. Скоро деревья совсем оденутся.

А тут что такое?

Вышел я на поляну, а на ней еще самая настоящая осень хозяйничает.

Стоят вокруг молоденькие дубки, с головы до ног в желтых осенних листьях. И на земле лежит желтый шуршащий половик. И стоит возле пенька на толстой ноге гриб сыроежка, в красной шляпе набекрень.

Да уж не снится ли все это?

Поморгал я глазами… нет, все настоящее. А поверить не могу. Не могу я поверить, чтоб такое было!

Решил разобраться, присел на пенек. А перед глазами — червонные листья на дубовых ветках…

Стала мне закрадываться в голову несусветная мысль: а что, если эта поляна волшебная? Как в сказке. Не бывает тут зимы, не бывает лета. Вечная осень стоит. И можно сюда в феврале ходить по грибы. А в июне — собирать букеты багряных листьев.

Даже чуточку страшно стало.

Тишина разлита над поляной. Ни шороха, ни хруста, ни птичьего голоса.

Чок!

Сорвал с ближней ветки сухой лист. Закачался в воздухе, упал.

Чок!

Сорвался второй лист. Еще почка открылась.

Ах, вот в чем дело-то!..

Нагнул я ветку и увидел, что в пазухе каждого листа сидят спрятавшиеся почки. Наверное, укрылись от зимних холодов. А теперь разбухли и выталкивают старую листву. Оттого и на земле — сухой желтый половик…

Я его ногой отодвинул, а под ним — зеленая трава.

Сорвал я тогда сыроежку. Она свежая, крепенькая. Холо-одная. И тут я вспомнил, что сыроежки у нас осенью до самого снега держатся. Не боятся стужи. Стойкие.

Так почему бы им и весною не появиться?

Конечно: эта вот — самая первая, весенняя!

Значит, и на этой поляне — весна. Только ее не сразу узнаешь. Она, озорница, осенью прикинулась.

Не услышал тишины

Я люблю удить рыбу на Шашихе, около речного омута. Очень там хорошее место.

Правый берег — песчаный, низкий, на нем — старая мельница-поставушка. В летнюю пору, когда спадут воды, мельница не работает — мельник заколачивает ее и уходит в деревню. И правый берег делается безлюдным.

А на левом — и всегда никого нет. Он крутой, этот левый берег, и сплошь зарос темным и хмурым деревом — ольхой. Кажется, туда и не подступишься. Но если пролезть под ольхами, то будет очень удобно: удилище сунешь между веток, а сам сядешь на обрыве, как на лавочке, и ноги свесишь.

Как-то я пришел туда половить окуней.

В конце лета бывают утра такие спокойные, приглушенные, будто усталые. Ни ветер не шелохнет, ни птица не свистнет. Замерло все.

Тихо.

Большая, круговая тишина стоит.

И тогда очень хорошо понимаешь, что и тебе тоже нельзя быть громким. Двигайся беззвучно, помалкивай, затаись — иначе будешь тут чужим и ничего не поймешь, что́ происходит.

Я опустил на воду леску, сел половчее, замер.

Клева не было. Перяный поплавок, будто завязнув, лежал на черной как деготь воде. Казалось, он и не сможет дрогнуть.

Никогда не всколыхнется тяжелая волна, не закачаются огромные, как блюдца, белые кувшинки.

Несчитанные, забытые, проходили минуты.

Небо светлело; теплотой наливался воздух.

Тишина продолжалась.

И тут вдруг, как кулаком по уху, из-за излучины реки донесло: «Бу-ульк!»

Грубо, с плеском.

Если бы ударило один раз, я бы подумал, что это попросту сорвалась с крутого берега глыба земли и плюхнулась в воду. Но спустя немного звук опять повторился.

И вот потому, что и во мне была эта утренняя тишина, и я хорошо понимал ее, я почуял — звук чужой, недобрый.

Он упал в тишину, как в омут, и от него пошли круги маленьких звуков: бормотнули речные струи, птица вскрикнула, зашелестели ветки.

Я приподнялся, ждал.

И опять плюхнуло: «Бу-ульк!»

Надо было посмотреть. По краю обрыва я пробрался за излучину.

Река была пустынной. Ни на берегах, ни на узенькой протоке внизу никого не видать.

Помог мне звук. Булькнуло совсем рядом. И тогда я разглядел.

Эта протока, что текла внизу, приспособлена у нас под рыбный садок. Весной колхоз купил мальков и, чтоб не строить питомник, пустил в протоку.

Сейчас на середине ее в воде лежал грязный коричневый пень. Лежал недвижимо.

Потом пень наклонился, у него вымахнулись крылья, а голова метнулась в воду. Он нырнул — «бу-ульк!».

Филин, птица-пугало, ловил в протоке рыбешек… Когда он распрямился, из его кривого клюва торчал рыбий хвост. Было видно, как филин, горбясь, давится — жадно глотает добычу. Мокрая, растрепанная голова его толчками ходила взад-вперед, словно заталкивала рыбу в глотку.

Вот ведь жадюга! Ночной разбойник, он с рассветом всегда прячется с глаз долой. А тут увидел рыбный садок и жадность одолела — уже рассвело, и он оторваться не может, набивает зоб.

Не услышал утренней тишины — и выдал себя.

Белый хвостик

Я его увидел ненароком.

Иду однажды по лесу, собираю грибы. Почти на опушку выбрался, между деревьев небо завиднелось.

Вдруг впереди, на сосне, белое пятнышко, как платочек, — шмыг, шмыг вверх по стволу — и пропало.

Я и внимания не обратил. Не до того. Заядлое дело — грибы брать. Идешь, взглядом понизу шаришь, и только и ждешь, где бы красная или коричневая шляпка открылась. Ничего не замечаешь, кроме грибов.

Но белое пятнышко вновь мне повстречалось. Уже на опушке. Там стоят елочки-подростки, и вот на одной из них опять — шмыг, шмыг!

Белое на темно-зеленом-то далеко видать, в глаза бьет. Невольно заметишь.

Хоть и не сразу, а я разглядел. Оказалось, что бельчонок. Но почему-то с белым хвостиком. Тут уж я заинтересовался. Таких белок вроде и не бывает. Чудно что-то…

Корзину — под куст, и пошел к елочкам.

Не удирает бельчонок. Лишь за ствол схоронился. С одной стороны выглядывает из-за елки кончик белого хвоста, с другой — два ушка, нос и глазки, как мокрые черничины.

Глазки смотрят с любопытством. «Ты кто? Чего тебе надо?»

Боком, боком пошел я вокруг елки, шею вытягиваю. Хочется увидеть всего бельчонка, целиком. Вымазан у него хвост, что ли? Или вправду белый?

Я делаю круг, и бельчонок вокруг ствола оборачивается. Там, с той стороны, перебирает лапками — и по-прежнему видны только хвостик и глазки.

Глазки поблескивают — наверно, нравится бельчонку такая игра.

Ах ты! Я — бегом. Через куст, через яму, а тут — столбик межевой, в землю вкопан. Зацепился ногой за него, да — кубарем.

Приподнялся, сел. Штанина разорвана, на ноге ссадина. И смешно, и зло берет.

А из-за елки опять глазки поблескивают, смеются: «Что, словил?»

Вдалеке что-то зашумело. Я сгоряча не разобрался, подумал, что это в голове у меня, оттого что стукнулся.

Но шум — сильнее, ближе. Перешел в рокот, да басовитый такой, в ушах теснит.

Самолет!

Низко плывет над полем, и сюда — к лесу. Чуть макушки сосен не задел.

С грохотом пронесся, резанул широкой тенью, даже показалось — горячим ветром пахну́л.

Мой бельчонок — скок на эту сторону, чуть не сорвался. Приник к стволу, вжался в него и головой, и тельцем, и хвостом. Меленько дрожит — испугался, видно, до смерти.

Меня — как дернуло. Вот же он — близко, хватай!

Палка в руках; я взмахнул — «вжжик!».

Уже когда вырвалась палка из руки, сообразил: зачем? Не надо!! Качнулся за ней вслед — удержать, отвести…

Но поздно.

Бельчонок лежит под елкой, на мху. По тельцу пробежала судорога, белый хвостик дернулся раз, другой — и сник.

Подскочил я, рука трясется, сую ее под бельчонка, а он откатывается, легонький. А сверху в горсть взять — страшно.

Потом поднял его на ладонь, в мордочку дую. Словно он от моего дыхания очнуться может. А у него уже рот приоткрылся и глаза заволоклись пеленой.

Положил я его обратно на землю, на руке белая полоса осталась. От хвоста.

Хвостик-то просто запачкан. Не то мелом, не то известкой. Неподалеку пионерлагерь строят; наверное, бельчонок там побывал. Храбрый ведь…

Я ушел домой, даже забыв корзину с грибами. И после не стал ее искать. Как представлю себе, что увижу и этот столбик межевой, и елку, и, может, самого бельчонка, — так в горле комок.

Долго все это не забывалось.

Да и теперь еще памятно.

Прежде ходил на охоту, никогда не задумывался — стрелять или не стрелять. Увижу, что кто-то бежит — ружье само в плечо ткнется, пальцы крючок давнут — трах!! А после уже разглядываю, что́ за добыча.

Теперь — не то.

Вскинешь ружье, а рука и дрогнет: «Не Белый ли Хвостик?..»

И опомнишься.

Весна

Слышите?

Светлые капли вызванивают, струйки плещутся, волны струнами рокочут… Все громче, все радостней музыка!

Это я, Весна, еду нынче по лесу.

У меня упряжка из двенадцати самых быстрых ручьев. Распустили они пенные гривы, мчатся с пригорков, пробивают дорогу в грязных снегах. Ничто их не остановит!

Летите, мои серебряные кони, — эгей, эгей!

Впереди лежит земля пустынная, заснувшая мертвым сном. Кто ее разбудит, кто к жизни вызовет?

Я, Весна, это сделаю.

У меня полные пригоршни живой воды. Я спрысну землю этой водою, и тотчас все кругом станет оживать.

Глядите — я махнула рукой, и —

просыпаются реки…

Вот они подымаются, взбухают…

ломают зеленые льды над собой!

Глядите — я взмахнула еще, и —

пробуждаются деревья и кусты…

распрямляются ветки…

почки клейкие разворачивают!

Глядите — в третий раз я махнула рукой, и —

всякая мелкая живность засновала…

птицы с далекого юга летят…

звери из темных нор выбираются!

Пошевеливайся, лесной народ, будет вам спать! Сама я спешу-тороплюсь и другим на месте лежать не велю. Поспешайте, а то догонит буйный разлив, окружит, кой-кому поплавать придется.

Я ждать не могу, мне большой путь предстоит. С южного края земли до северного, до самых студеных морей должна я промчаться на резвых своих конях.

А тут еще Мороз упрямится, по ночам исподтишка на моих коней ледяную узду накидывает. Охота ему задержать меня, остановить, живую воду превратить в мертвую.

Но я не уступлю ему.

Поутру разгорячит моих коней солнышко, рванутся они снова в путь — и порушат все ледяные преграды.

И опять светлые капли вызванивают, опять струйки плещутся, опять рокочут… Поет живая вода, и земля просыпается к новой жизни!

Прошлогодний снег

Нынче на еловые шишки добрый был урожай, и белки зимою на голод не жаловались.

Бывало, сто́ит лишь из гнезда выскочить, на еловый отрожек прыгнуть — и вот они, шишки, перед носом качаются… Лущи — не хочу!

Но зима тянулась длинная-длинная, а охотников до еловых семян в лесу много. Кроме белок, тут вам и клесты, и дятлы, и другие птицы. Разве на всех напасешься?

И к весне шишек в еловом лесу почти не осталось — понадобилось лесным жителям на другие корма переходить.

Белка с Белкой встречается:

— Чем, подруженька, сыта?

— Еловыми почечками да веточками. А ты?

— Березовый лишайничек грызу.

— Скучная еда!

— Уж куда скучней!

— Старые-то белки еще шишку-другую отыщут где-то. Нет-нет да и полакомятся. А вот нам, молоденьким, в нашу первую весну вовсе плохо — от смолистых почек во рту горечь, от сухого лишайника в горле першит…

— Узнать бы, где старые белки шишки разыскивают. Давай спросим.

— У кого?

— Да у дедушки Ворона. Он старенький, умненький, все знает!

— Ну давай.

Поскакали две белки из елового бора в осинничек, из осинничка — в березничек, из березничка — на песчаную гриву, в светлый сосняк. А там, на засохшей сосновой маковке, на костяном голом сучке лесной черный Ворон сидит.

— Здрасте, дедушка!

— Помоги нам, дедушка!

— Чего, вертушки, вам потребовалось?

— Подскажи, дедушка, где еловых шишек найти.

— Хоть бы немножечко, хоть бы чуточку!

— Соскучились, вертушки, по сладким кормам… Поищите шишки не на елках, а под елками.

— Мы уже глядели там, дедушка!

— Под елками только пустые да обгрызенные валяются.

— А вы разыщите, вертушки, прошлогодний снег. Как найдете его, так вам шишечки и встретятся.

— А где же искать прошлогодний снег?

— Погоди, дедушка, толком расскажи!

Но не успел Ворон ничего толком рассказать. Застрекотали над ближней поляной сороки, позвали его — поднялся Ворон на крыло и улетел по своим делам.

Остались белки ни с чем, друг на дружку таращатся:

— Вот задача!

— Опять у кого-то надо спрашивать!

Отправились восвояси, а по дороге надумали у всех встречных узнавать — где прошлогодний снег находится?

Из сосновой гривы перебрались в березничек. Видят — бродит внизу Лось, лесной большущий бык.

— Дяденька Лось, отзовись!

— Не знаешь ли, где прошлогодний снег лежит?

— Вот уж не встречал, — говорит Лось. — А зачем он понадобился?

— Да вроде бы там наше лакомство спрятано.

— Какое?

— Еловые шишечки.

— Фу-у, тоже мне лакомство… Кабы листочки зеленые, я бы вместе искать пошел. А так — сами старайтесь.

Снова скачут белки, из березничка в осинничек перебрались. Видят сидит внизу Заяц, кору гложет.

— Братик Заяц, послушай-ка!

— Не видал ли, где прошлогодний снег лежит?

— Право слово, не видывал. А для чего прошлогодний снег?

— Где-то там лакомство спрятано.

— Ну? Какое?!

— Шишки еловые.

— Тю, вертихвостки… Нашли лакомство. Если бы травка молоденькая, я бы тотчас побежал искать. А такую еду сами добывайте.

Дальше белки скачут; вот уже впереди родной темный ельничек показался. Видят — на опушке по снегу печатает следочки маленькая Мышь.

— Спросим у нее?

— Чего она, такая малая, знать может!

— А все-таки… Мышка-сестричка, не слыхала ли ты, где прошлогодний снег лежит?

— Как не слыхать, ежели я всю зиму в прошлогоднем снегу бегала.

— Где же он?!

— Спускайтесь вниз, покажу.

Махнули белки с дерева на землю, подскочили к Мыши.

— Скорей показывай, где?

— А у вас под лапками.

— У нас под лапками молодой снежок, недавно выпавший!

— Ну и что. Вы поглубже копните. Сверху снег молоденький, это верно. А под ним лежит снежок постарше. Потом — еще постарше. А у самой земли лежит самый старый снег, который в прошлом году поздней осенью выпал. Я в том прошлогоднем снегу норки да переходы себе устраивала.

— А не встречались тебе там еловые шишечки?

— Встречались. Лежат в прошлогоднем снегу, как в кладовочке.

Забились у белок сердчишки, носы задергались. И вдруг чуют: впрямь из-под снега запах еловых шишек доносится!

Как принялись белки снег разрывать! Глубже и глубже закапываются — уже одни хвостишки наружу торчат.

И вот — одна шишка в прошлогоднем снегу, другая… Да такие плотненькие, ядреные, ни чешуечка не встопорщена. Видно, как упали с веток, так и пролежали целехоньки до весны.

— Вкусно!

— Ах, вкусно!..

Выгрызают белки еловые семена, поминают добром прошлогодний снег.

Оказывается, и он пригодиться может.

Дятел, Синицы, Пищухи и Поползень

Прилетел к березе пестрый Дятел, увидел гнилой сучок. Сам прилепился на ствол, хвостом подперся и давай носом колотить, жуков да личинок из-под коры выклевывать:

— Стук-тук! Стук-тук! Стучу без рук!

С азартом колотит, весело! Береста лохматится, во все стороны труха летит. Иногда вместе с трухой и насекомыши падают, ненароком оброненные. Не замечает их Дятел, раззадорился, еще веселей стучит!

Увидали Дятла три Синички-певички, порхнули к березе. Спрашивают:

— Ты чего тут делаешь?

— Веселюсь! — Дятел отвечает. — Игра у меня такая: раззудись, носок, размахнись, башка… Славно!

— Ну, а мы тут поработаем, — Синицы говорят. — Не всем же веселиться!

И взялись за дело. Дятел по сучку носом стучит, нечаянно насекомышей роняет. А Синицы их на лету подхватывают, меж собой делят. Без отдыха работают!

Увидели Синиц две Пищухи-горюхи, шмыгнули к березе. Спрашивают:

— Вы чего тут делаете?

— Да вот Дятел веселится-играет, а мы, Синицы, без отдыха работаем. Так стараемся, так стараемся!

— Ну и мы потрудимся, Пищухи говорят. — Конечно, не больно-то охота из-за такой добычи стараться, но уж ладно… Так и быть, где наше не пропадало.

И тоже за дело взялись. Дятел по сучку стучит, насекомышей нечаянно роняет. Синицы их на лету подхватывают. Меж Синиц Пищухи крутятся, норовят свою долю словить. Во всю-то мочь трудятся!

Увидал Пищух тихоня Поползень, подобрался к березе. Спрашивает:

— Чего вы тут делаете?

— Да вот Дятел веселится-играет, Синицы без отдыха работают, а мы, Пищухи, во всю мощь трудимся. До того тяжко, до того тяжко!

— Ну и я сил не пожалею, — Поползень говорит.

И тоже за дело взялся.

Дятел стучит, насекомышей роняет. Синицы их на лету подхватывают. Меж Синиц Пищухи крутятся, норовят свою долю словить. А меж Пищух Поползень шныряет, тоже хочет долю себе урвать. Из последних-то сил выбивается!

Шнырял-шнырял, а потом обиделся и говорит:

— Да прогоните вы сверху этого Дятла! Надоел своим стуком. Синицы без отдыха работают, Пищухи во всю мочь трудятся, я, Поползень, из последних сил выбиваюсь, а он — гляньте-ка! — в игрушки играется… Не потерплю в нашей артели бездельника!

А Дятел всех насекомых выклевал и сам улетел.

Упала последняя щепочка, горка гнилой трухи под березой осталась.

И сразу работа Синиц, Пищух и Поползня кончилась.

Отчего бы?

Рысь, Глухарь, Заяц и Косуля

Рысь, лесная кошка, серая в желтых пятнах, на ушах кисточки длинные, сидела на поваленном дереве, на солнышке грелась.

Вешнее солнышко заметно приятным теплом обдает. Разнежилась Рысь, медовые глаза прищурила, мурлычет себе под нос.

Прилетел к дереву бородатый Глухарь, сел на ветку, вниз глядит настороженно.

— Глухарь, а Глухарь, — тоненьким голоском Рысь говорит, — я на солнышке разнежилась, ласки хочу. Спускайся вниз, меня по шерстке погладишь!

— Нашла дур-рака! — отвечает Глухарь. — Спущусь вниз, а от меня только перышки останутся. Сколько ты нашего брата глухаря погубила, глаза твои бесстыжие!

— Фу! — говорит Рысь. — Как у тебя клюв поворачивается такие слова говорить! Невежа.

На другой бок повернулась, от солнышка глаза медовые щурит, мурлычет себе под нос.

Скачет по ельнику тощенький Заяц, оглядывается испуганно. Увидел Рысь — уши прижал, вот-вот стрекача задаст!

— Погоди, Заяц, — Рысь говорит. — Подойди поближе… Я на солнышке разнежилась, ласки хочу. Погладь меня по шерстке!

— Как бы не так! — отвечает Заяц. — Подойдешь к тебе — и ноги не унесешь! Сколько ты нашего брата зайца извела, глаза твои бессовестные!

— Фу, — говорит Рысь. — Бестолковый зверь какой, одни грубости на уме!

Отвернулась от Зайца, опять медовые глаза прищурила, мурлычет себе под нос.

Скачет через поляну Косуля, лесная козочка, от страха приседает, коротеньким хвостиком трепещет.

— Косуля, Косуля, — Рысь говорит, — я на солнышке разнежилась, ласки хочу! Погладь меня по шерстке!

— Нет уж, — отвечает Косуля, — я в твои когти попасть не желаю! Сколько ты нашей сестры косуль истребила, глаза твои безжалостные!

— Фу-у, — говорит Рысь, — до чего звери набаловались! Так и грубят, так и грубят!

Отвернулась от Косули, обиделась.

А тут и солнышко за лес закатилось.

Сумерки надвигаются, холодом потянуло.

Поднялась Рысь на долгие лапы, спину выгнула, мяукнула.

— Ну вот, — говорит, — живешь, живешь, а ласки так и не дождешься… Эх, звери!

Когти об дерево поточила, кисточки на ушах навострила, в глазах зеленые огоньки зажгла.

— Делать нечего, — говорит. — Пойду кого-нибудь скушаю.

Дятел, Зайцы и Медведь

В лесу начал снег таять, полая вода поднялась и затопила медвежью берлогу.

Проснулся Медведь — ахти, горе какое! — под брюхом лужа, лапам холодно, даже на загривке шерсть намокла… Выскочил наружу, трясется, зубами стучит.

А снаружи-то не слаще. Со всех деревьев капает, ручьи бегут с пригорков, на полянах озерца разлились. Ступить посуху некуда!

Шлепает Медведь по воде — злой-презлой, рычит:

— Тьфу ты, пропасть, что за житье пошло!.. Зиму спать было скверно, а просыпаться — Há тебе! — еще хуже… За что же такое наказанье?!

И вдруг слышит — песенка. Кто-то задорно так выводит:

Тук-тук, трясется сук,

Тук-тук, несется стук!

Фыр-фыр, шестнадцать дыр,

Др-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!..

Задрал Медведь голову и увидел на березе Дятла в красной шапочке. Оперся Дятел на свой хвостик-подпорку, носом по березовой коре бьет, хихикает — уж так-то доволен!

— Ты чего, долгоносый, распелся? — спрашивает Медведь.

— А как же не петь-то, дедка? Весна пришла!..

— Ну и чего хорошего?

— Да ты, видно, не проснулся еще! Весна-красна, понимаешь?!

— Тьфу, пропасть! Да чем она тебе так приглянулась?!

— Как чем? Нынче каждый день — праздник, на каждом сучке — угощенье. Вот я на березу прилетел, дырочек в коре наколотил — стук! стук! — и гляди-ка… Сладкий сок из них капает. Пей вволю да Весну-красну похваливай!

— Кому сладкий сок, а кому водичка холодная, — Медведь говорит. — Замолчи, без тебя тошно.

Дальше зашлепал по лужам. Не успел от березы отойти, слышит — новая песенка. Да не один голосочек, а сразу несколько ее выводят:

Через кустик прыг-нем,

Через кочку скок-нем,

Вперед — назад,

вперед — назад!

Подошел Медведь поближе — видит: на поляне зайцы играют, друг за дружкой гоняются. До того развеселились, что ничего вокруг себя не замечают.

— Цыц, косые! — рявкнул Медведь. — Что за кутерьма?!

— Весна ведь, дедушка! Весна-красна!

— А вам-то какой от нее прок?!

— Да как же, дедушка! У нас что ни день, то праздник, на каждом шагу — угощенье. Вот на эту полянку прибежали, а тут уже зеленая травка проклюнулась, позу́брить ее можно… Как же Весну-красну не хвалить да не славить?

— Кому травка, кому грязь да слякоть, — Медведь говорит. — Брысь отсюда, не бередите мне душу, окаянные…

Дальше побрел, шлепает по лужам лапами. А чем дальше в лес, тем больше песен и плясок. Все жители — от малых пичужек и до больших зверей — радуются великой радостью, вешний праздник празднуют. Звенит лес, гуляет!

Сел Медведь на сухом пригорочке, лапой подперся, загоревал:

— Как же так… Всем в лесу хорошо, мне одному нету радости. Нешто я хуже всех?

И тут из-за облачка солнышко выглянуло. Пригрело Медведю спину, над мокрой шкурой парок завился… Закряхтел Медведь от удовольствия, бока подставляет. Так приятно после холодов-то погреться!

От теплой земли тоже парок пошел. Потянул Медведь носом — пахнет!.. Знакомым, сладким!

Начал землю рыть, дерновину отворотил — а там корешки завиднелись. Как же он про них-то забыл?! Ведь приходилось лакомиться, весною-то корешки сочны, сахаристы — не найдешь лучше угощения!

Роет Медведь землю, чавкает, сопит — ух, развеселился!

Потом слышит: песенка. Выводит кто-то:

Ох, ох, обед неплох,

Левый бок — на припек,

А за ним — правый бок,

Под собой не чую ног,

Спасибо, Весна,

разутешила!

Оглянулся — нет никого. А песня совсем рядышком была!

Не сообразил сразу-то, что это сам распевать начал.

Вот как Весна угодила!

Заячье семейство

На березовой опушке лесные мамы хвалились друг перед другом своими детками.

— Ах какой у меня сын! — сказала мама Олениха. — Наглядеться на него нельзя. Копытца точеные, ножки пряменькие, шейка высоконькая… Легонький, как ветерочек!

— М-м-м, сын, конечно, неплох, — сказала мама Барсучиха. — Но куда ему до моих деточек! Уж такие они нарядненькие, такие разумненькие! Родились в марте, в апреле уже глазки открыли, а нынче — поверите ли? — даже из норы выбегают…

— А сколько их у вас? — спросила Олениха.

— Уж, конечно, не один и не два. Целых три!

— Можно вас поздравить, — сказала мама Ежиха. — Но все-таки моих деток с вашими не сравнить. У меня их — пять душ! И вы знаете, у них уже шерстка появилась… и даже иголочки тверденькими становятся… Ну, не чудо ли?

— Хрю! — сказала мама Кабаниха. — Пять — это хор-рошо. Ну а что вы скажете, если их — десять?

— А у кого их десять?! — поразилась мама Ежиха.

— Хрю-хрю… У меня! Ровно десяточек, и все как один… хрю!.. мохнатенькие… хрю!.. полосатенькие… хрю!.. повизгивают этак тоненько, как птички… Где еще такое семейство найдешь?

Не успели мамы согласиться, как вдруг с поля раздался голос:

— У меня семейство получше!

И на опушке появилась мама Хомячиха.

— Ну-ка, — сказала она, — попробуйте догадаться, сколько у меня деток!

— Тоже десять! — хрюкнула мама Кабаниха.

— Двенадцать? — спросила мама Барсучиха.

— Пятнадцать? — шепнула мама Ежиха и сама испугалась, назвав такое большое число.

— Как бы не так! — сказала мама Хомячиха. — Подымайте выше! У меня деток — восемнадцать душ, во сколько! И чего там болтать про шерстку, про глазки — это все пустяки. Мои детки уже работать начали. Даром что малы, а уже каждый себе норку копает, жилье готовит. Представляете?

— Да, ваше семейство — самое замечательное! — признали все мамы. — Вы подумайте: восемнадцать деток-работничков!

Долго бы еще удивлялись мамы, если бы на опушке не появилась Зайчиха.

Хвалиться она не стала, шла тишком-молчком.

Никто не узнал бы, сколько у нее деток, если б мама Олениха не спросила:

— Ну, а сколько душ в вашем семействе?

— Не знаю, — сказала Зайчиха. — Кто ж их считал… Может — сто, может — тыща, а может — и еще больше.

— Как так?! — подскочили мамы. — Не может быть!

— У нас именно так и бывает, — сказала Зайчиха. — Мы со своими детками не привыкли нянчиться. Рождаются зайчата, мы их разок накормим, а потом где-нибудь под кустом оставим — и до свиданьица!

— Зачем же! Как безжалостно! — закричали мамы.

— А затем, что так лучше. Затаятся зайчата под кустом, притихнут — и ни волк, ни лиса их не найдут. А будь мы рядом, так навлекли бы на них беду.

— Но ведь они же маленькие!

— Маленькие, да удаленькие… И прятаться умеют, и видят зорко, и слышат чутко. Да и шубки у них тепленькие.

— А кто же их кормит-то?

— Да любая Зайчиха, которая встретится. У нас ведь нету чужих деток, все — родные. Нынче я одного прокормлю, завтра — другого. Вог и выходит, что все зайчата в лесу — из моего семейства. А сколько их — никто не ведает. Может сто, может тыща, а может — и того больше. Посчитайте, попробуйте!

И тут уж все мамы поняли, что все-таки самое удивительное семейство в лесу — заячье.

Снег и Кисличка

I

Осенью рано ударили морозцы, застудили землю, запечатали крепким зеленым ледком озера и реки. А снегу все не было, не было — и его ждали повсюду с нетерпением, и вспоминали о нем каждый день.

— Ах, до чего же скучно без снега! — говорили люди. — С погодой творится что-то невероятное!

На голых полях и лугах плакали под ветром Травы:

— Стынем, сты-нем!..

Высокие Деревья сердито скрипели в лесу:

— Босые ноги мерз-знут! 3-зябко!

Недовольно бормотали Тетерева:

— Спать негде, спать негде!

И, кряхтя, бродил-шатался по лесу злющий Медведь, которому не хотелось ложиться в берлогу, не укрытую снегом.

II

Наконец выпал на землю Снег — такой чистый, такой белый, что кругом посветлело и сделалось как будто просторнее.

Заблестели-заискрились ровные луга, в лесу сразу стало нарядно каждое дерево и каждый куст украсились кружевными хлопьями. Даже старые пни помолодели, надев на головы снежные шапки.

Люди развеселились они щурились от яркого света, улыбались, а мальчишки играли в снежки и катались на лыжах. И если кто-нибудь из них летел кувырком с горы и снег забивался в рукава, попадал за воротник — обиды никакой не было, а наоборот: все хохотали и радовались.

На полях перестали зябнуть озимые хлеба — теперь им было тепло и покойно под снежным покровом.

— Спасибо тебе, Снег! — говорили Одуванчики, росшие на лугах, Манжетки с лесных полян, бродяги Подорожники, Земляника, Маргаритки. У них у всех зеленые листья отогрелись под снегом и уже больше не дрожали от ветра и холода.

Вечером с высоких берез Тетерева начали нырять в снег. Они пробегали несколько шагов, делали коридорчик, потом поворачивались, обминали вокруг себя местечко — и выходила уютная подснежная спаленка. Сверху ее нельзя было заметить, а внутри было славно, тепло, и Тетерева бормотали сонно:

— Хорошо-то как… Хо-рошо-то как!

Над медвежьей берлогой тоже наросла белая крыша. Медведь продышал в ней круглую дырку, чтоб вольготнее спалось, и над берлогой теперь курился тоненький парок — словно дым от топящейся печки.

— Экая благодать!.. — причмокивал Медведь, засыпая.

III

Все были рады Снегу, все благодарили его, а он молчал. И не потому, что он не умел говорить, и не потому, что сказать было нечего, — совсем по другой причине.

Снег родился высоко-высоко над землей в сверкающей пустоте, где свищут одни лишь ветры-невидимки да плывут растрепанные седые тучи. Он долго летел к земле, и ветры кружили его и несли неизвестно куда над полями и лесами.

— Отпустите меня на землю! — попросил Снег. — Там, наверно, меня ждут…

— Молчи-и-и!.. — засвистели Ветры. — Запомни: тебе нельзя разговаривать! На земле ты должен лежать и молчать, как мертвый!

— Но зачем же мне молчать, как мертвому?

— Затем, чтобы дольше прожить! — ответили Ветры. — В словах, которые раздаются там, на земле, заключены страшные болезни. Слова могут заразить тебя жалостью и добротой, нежностью и любовью… Опасайся этого, как огня! Кто много чувствует, тот быстро гибнет. А чтоб прожить долго, надо ничего не чувствовать, ни о чем не думать, ничего не говорить, ничего не слушать и совсем не двигаться, словно ты мертвый!

— А если я все-таки заговорю? — спросил Снег.

— Ты погибнешь! — сказали Ветры. — Стоит тебе заговорить в первый раз — и от тебя не останется и половины. Стоит заговорить второй раз — от тебя не останется и восьмушки. А когда заговоришь в третий раз — от тебя ничего не останется!

И Снег запомнил предостережение Ветров. Иногда ему хотелось ответить кому-нибудь, поболтать от скуки, но он вовремя спохватывался и продолжал молчать.

IV

За долгую зиму Снег привык к травам и деревьям, к зверям и птицам и, хоть не разговаривал с ними, все равно узнал про них много интересного. В полудреме Травы вспоминали минувшее лето, и Снег услышал о том, как Манжетка собирает на своих листьях росу, а потом дает напиться птицам; о том, как Подорожник лечит людей; о том, как Одуванчики закрывают перед дождем золотые корзинки, а Земляника ходит на своих длинных усах.

Немало историй услышал Снег от лесных птиц — и про веселого Клеста, который строит гнездо в лютые морозы и выводит птенцов зимой, и про водяного воробья Оляпку, который купается в прорубях, и про крошечного Королька, который не боится никого в лесу и звенит целый день, как бубенчик.

Лунными ночами Снег слышал волчий вой и видел, как беззвучно убегают через кусты дикие козы. Снег узнал, что зайцы спят с открытыми глазами, а лоси очень любят рябиновые ветки и умеют сгибать рябину до земли, надвигаясь на стволик своей широкой грудью… И чем больше знакомился Снег с лесными жителями, тем сильнее хотелось ему подружиться с ними.

V

Трудно жилось зимою зверям и птицам — многие голодали, мерзли; в феврале даже деревья не выдерживали — трещали от морозов. И Снег старался получше укутать древесные корни, поплотнее укрыть луга и поля, спрятать под своей шубой птиц и зверей.

И когда Снег теперь думал про них, он чувствовал, что теплеет и делается мягче.

Однажды вечером пролетел над лесом студеный северный Ветер, дотронулся до снега невидимой рукой и закричал:

— Берегись! Ты начинаешь оттаивать!..

И Ветер угнал с неба растрепанные тучи; выкатилась луна с ушами, и ночью подморозило так, что Снег покрылся твердой ледяной корочкой.

Утром Снег почувствовал, как что-то живое бьется у него под шубой. «Это же Тетерева! — испугался Снег. — Как всегда, они забрались в свои спаленки, а теперь не могут вылезти и колотятся об ледяную корку…» И ему стало жаль бедных Тетеревов, которые так смешно бормотали, укладываясь спать, и благодарили его, и рассказывали занятные истории.

Потом он услышал чьи-то жалобные стоны и заметил, как через поляну, хромая, бредут дикие козы. Ледяная корка резала им ноги, и следы позади коз были обрызганы чем-то красным. И когда такая красная капля падала на Снег, то прожигала его почти насквозь, и ему тоже делалось больно.

Над лесом показалось Солнце, и тогда Снег закряхтел, захрустел, собираясь крикнуть.

Но от долгого молчания голос у него пропал. Снег сумел только зашептать хрипло:

— Солнышко, помоги!..

И тогда Солнце поднялось выше, разогрело ледяную корку, растопило — побежали с пригорков ручьи.

А Снег… Он и опомниться не успел, как наполовину исчез. Только в густом бору, низинах да оврагах осталась лежать дырявая снежная шуба.

VI

Стоило Солнцу подняться выше и пригреть землю, как все кругом изменилось.

На полях зазеленели хлеба́, над черным прошлогодним листом поднялись желтые Первоцветы, розовые Хохлатки; рядом со Снегом распустились голубые Подснежники. Запылила Ольха, ветки Ивы покрылись жаркими золотыми шарами.

Тетерева поутру слетались на поляны, чертили по земле крыльями, приплясывали и затевали шумные потасовки. Весь день звенели в лесу Синицы, распевали Чижи, Корольки, и даже старый Ворон кувыркался в небе, каркая во все горло.

И Снегу тоже стало радостно, что все звери и птицы уже забыли про злую зиму, что расцветают цветы, что зеленеют травы, а на деревьях лопаются почки.

Снег осмотрелся кругом и невольно сказал:

— Какие вы все красивые!.. И как хорошо, что вы живы-здоровы!

И, сказав это, он почувствовал, что плачет. Плакал он не от горя, а от радости и счастья и потому не удерживал слез — и опять забулькали ручейки, и Снег не заметил, как почти весь растаял.

Уцелел только маленький горбатый сугробик под низкими лапами Елки, растущей на краю обрыва.

VII

Теперь Снег решил, что уж больше-то не скажет ни слова. Кому захочется умирать по своей воле, да еще весной, когда повсюду на земле праздник? А кроме того, Снегу было жаль расставаться со своими друзьями. Он ведь так старался, помогая им зимой, он так беспокоился за них! И теперь он хотел увидеть, как птицы совьют гнезда и выкормят птенцов, как деревья оденутся листвой, а травы отцветут и принесут семена.

Под еловыми лапами было прохладно, сумрачно; ни один солнечный луч не мог пробиться сквозь них; и Снег, съежившись сугробиком, тихо лежал тут, невидимый для посторонних глаз.

Как-то ночью он услышал возле себя шорох. На земле шелестели сухие еловые хвоинки, будто кто-то осторожно разгребал их. А на другой день Снег заметил, что из земли проклюнулись какие-то слабенькие, тоненькие росточки.

Росточки долго отдыхали — они измучились, раздвигая хвою у себя над головой. Затем они распрямились и начали медленно-медленно развертываться.

Это рядом со Снегом выросла маленькая Кисличка — наверно, самая скромная и незаметная травка во всем лесу.

У нее было всего по три листика на каждом стебельке, а сами стебельки были почти незаметны — как паутинки. Но Кисличка старательно приподнималась, растопыривала листочки и даже открыла первый цветок. Он тоже был крошечный, неприметный, словно одинокая снежинка, случайно упавшая в траву.

Кого мог привлечь этот цветок, кого остановить, кому приглянуться? Кисличка словно не думала об этом; весь день она весело кивала цветком, а к ночи бережно прятала его, наклоняя вниз и смыкая лепестки. Ей, как и всем жителям леса — и громадным деревьям, и кустарникам, и густым пахучим травам, — тоже хотелось радоваться весне, расти, цвести, а потом разбросать вокруг себя семена, чтобы на будущий год выглянули на свет новые молоденькие Кислички…

И Снегу очень понравилась эта маленькая травка — хоть и слабенькая, а упрямая, хоть и бедная, но все-таки веселая. Снег нетерпеливо ждал, когда у Кислички раскроются другие цветы и вокруг них затолкутся, запляшут суетливые мухи и лакомки жуки.

Но ему не пришлось этого увидеть.

VIII

Однажды Кисличка попросила еле слышным голоском:

— Пить… Пить…

И Снег увидел, что листочки у нее опущены к земле, стебель гнется, а цветок вот-вот уронит лепестки. Земля под Елкой была слишком сухая — сюда не попадали капли дождя, а болтливые ручьи бежали далеко внизу, по дну оврага. И Кисличка стала чахнуть от жажды.

Снег хотел было окликнуть ее, ободрить, но тотчас вспомнил, что если заговорит, то умрет. Ему стало страшно, и он похолодел и перестал смотреть на Кисличку. А она по-прежнему еле слышно просила:

— Пить… Пить…

Снег знал, что никто не придет, чтобы напоить Кисличку. Да ее просто не слыхать — наверху шумит Ель тяжелыми лапами, плещутся под ветром листья Берез, свистят, перекликаясь друг с дружкой, неустанные птичьи голоса… Только он, Снег, может выручить эту крохотную травку — и то если пожертвует своей жизнью.

А ему страшно было умирать. И он попробовал не слышать голоса Кислички, не думать о ней. «Надо лежать так, словно я мертвый…» — убеждал себя Снег.

— Пить… Пить… — просила Кисличка.

«Надо лежать, как мертвому…» — твердил Снег, и вдруг ему пришла другая, новая мысль: «Но зачем тогда жить на свете, если я буду совсем как мертвый?» И он подумал о своих друзьях в лесу — вот дикая Коза беспокоится о козлятах, вот серенькая Тетерка бросается под ноги охотнику, отвлекая его от птенцов, вот даже крохотная Кисличка, расцветшая в тени под Елкой, заботится о семенах. И деревья, и травы, и птицы со зверями — все живут как живые: любя и тревожась, огорчаясь и радуясь…

«И я тоже полюбил Кисличку, — думал Снег, — и я волнуюсь за нее, тревожусь, и если Кисличка погибнет, то разве нужна мне будет моя долгая бесполезная жизнь? Для чего я один во всем лесу буду жить, как мертвый?!» И ему стало легче от этих мыслей, и он больше не боялся за себя. «Нет, — думал он, — я так не хочу. Пусть лучше моя смерть обернется жизнью!»

— Не плачь, Кисличка! — сказал Снег звонко. — Я тебя выручу. Жаль только, что я не увижу прекрасные твои цветы и твоих де…

Снег собирался сказать «твоих деток», но поперхнулся, булькнул и умолк. Много ли надо времени, чтобы растаял небольшой сугробик?

На том месте, где лежал Снег, разлилась чистая вода, напоила сухую землю — и Кисличка скоро подняла листья и опять закивала цветком.

IX

Так, значит, Снег умер?

Может быть — да, а может быть — нет.

Снег растаял, превратился в воду. Вода напоила травы и деревья, ушла под землю, прошумела ручьями, по речным руслам утекла в моря.

А потом летучим туманом она поднялась в воздух, собралась в белые облака и седые тучи.

И высоко-высоко вверху, в холодной сверкающей пустоте вновь родился из воды Снег, чтобы в свое время выпасть на землю и укрыть ее от морозов.

И опять случится с ним такая же история, и повторится вновь, бесчисленное множество раз, потому что всегда будут на земле доброта, красота и любовь, — а раз они есть, никто не ответит, где кончается смерть и начинается жизнь.

Медведь-рыболов

На лесной реке, на крутой излучинке Медведь рыбу ловит. Сидит на большом камне, лапу вверх задрал — ждет.

Набегают на камень мелкие волны, ныряют в волнах мелкие плотвички. Белесенькие, верткие, с красными глазками.

Вот одна совсем близко подплыла.

Ударил Медведь лапой — распороли медвежьи когти воду, — только брызги по сторонам!

А Плотвичка-то — виль-виль! и ушла. Не попалась!

Обидно Медведю, а тут еще насмешники отыскались, дразнятся. Голубой Зимородок на ветке сидит, посмеивается:

— Такой большой, а такую маленькую рыбешку словить не сумел! Гляди, как рыбачить надо!

Сложил Зимородок крылья, камешком в воду — бульк! — и вот опять уже на ветке сидит, в клюве рыбешку держит.

— Может, угостить тебя, косолапого?

Рявкнул Медведь от злости, потоптался на камне, опять лапу задрал. Опять ждет.

Накатывают на камень ленивые волны, плывут мимо камня ленивые голавлики. Лобастенькие, пузатенькие, с черными спинками.

Вот один совсем близко подплыл.

Ударил Медведь лапой — полоснули воду медвежьи когти, — белый бурун закипел!

А Голавлик нырнул поглубже — виль! — и ушел. Не попался!

Сопит Медведь от обиды, а насмешники не унимаются. Усатая Выдра хихикает на берегу:

— Такой силач, а не мог с рыбешкой справиться… Гляди, как умеючи ловят!

Скользнула Выдра в воду, погналась за голавликами. Быстро плывет, изгибается в струях, как змейка. Настигла рыбу, кинулась, цопнула — и вот уже вылезает на берег с Голавликом в зубах.

— Хочешь, косолапый, тебе рыбий хвостик оставлю?

Рявкнул Медведь, отвернулся в другую сторону. Опять лапу задрал и опять ждет.

Надвигается на камень большая волна, плывет мимо камня громадная Щука. Спина — как бревно, зубы — как шилья, на голове мох зеленеет… Страшилище!

Зимородок не хочет за Щукой нырять.

Выдра и не собирается Щуку настигать.

Эта рыбина, чего доброго, сама рыбаков слопает!

Но Медведь лапу свою не опустил. Напротив — еще шибче замахнулся.

Подплыла Щука поближе. Мелькнула медвежья лапа — хвать! — и глазом никто моргнуть не успел, как очутилось страшилище на горячем камне…

А Медведь рычит, похохатывает:

— Кто тут насмешничал, кто меня дразнил? Поучитесь-ка сами рыбку ловить… Вот добыча так добыча — сам наемся, всех вас накормлю, да еще сорокам с воронами останется!

Один день

I

Она была маленькая, с тонкими прозрачными крылышками, похожая на снежинку. Но снежинки рождаются в холодном воздухе, а Метличка появилась на свет в теплое летнее утро.

На рассвете она поднялась из-под воды и закружилась над озером вместе со своими подружками. Их было так много — белых и легких, — что казалось, будто над озером разгулялась метель.

— Метлички заиграли! — говорили люди и останавливались, чтобы поглядеть на белый хоровод.

Но Метличка не слышала, что говорят люди. Она взмахивала крылышками и поднималась выше и выше. Она в первый раз видела синюю воду озера, облака в небе, зеленые деревья, чистое солнце и радовалась этому как могла.

Она знала только одно: к вечеру, когда солнце опустится за лес и загустеют сумерки, все метлички упадут обратно в воду. Их жизнь кончается, потому что на свете они живут всего лишь один день.

Недаром люди зовут их поденками.

Но Метличка не жалела, что ее жизнь так коротка. Ведь никто не говорил Метличке, что после темноты опять наступает рассвет, что этих рассветов много и что все они прекрасны… Метличка думала, что иначе не бывает: жизнь — это один день. Утро — молодость, полдень — середина жизни, а вечер — старость. И Метличка радовалась как могла, и ей казалось, что до старости еще очень и очень далеко.

Может быть, она так бы ничего и не узнала.

Но погода в тот день выдалась неспокойная, по озеру чередой катились волны, листва на деревьях кипела и становилась то густо-зеленой, то серебряной.

Налетел сильный порыв ветра, подхватил Метличку и понес прочь от воды. Закрутился внизу песчаный берег, промелькнула опушка леса, поляна, и не успела Метличка опомниться, как ее занесло ветром на вершину старого, черного Дуба.

Прилепилась Метличка к его ветке, сложила помятые крылышки и стала ждать, когда стихнет ветер. Но ветер не унимался. Лес шумел, сердился, трещал, и качалась и скрипела ветка, на которой прилепилась Метличка.

Миновал час, другой, время уже шло к полудню, а ветер дул по-прежнему. И Метличка начала плакать.

Дуб услышал ее. Он был старый, мудрый Дуб, и он сумел среди лесного шума различить слабенький голосок Метлички.

— О чем ты плачешь, белая бабочка? — спросил он.

— Я плачу о том, что не могу вернуться на озеро, — ответила Метличка. — Скоро полдень, ветер не унимается, и я останусь тут до самого вечера.

— Что ж, ты вернешься домой завтра, — сказал Дуб.

— Я не знаю, что такое «завтра»!.. — Метличка от удивления даже перестала плакать.

— Завтра будет такой же день, и такое же солнце, и такая же вода на озере.

— Завтра ничего не будет, — сказала Метличка. — Наступит вечер, и мы все состаримся, и умрем, и опустимся в воду, из которой вышли.

— Ах, так вы — поденки… — усмехнулся Дуб. — Я и забыл, что для вас не бывает ни завтра, ни послезавтра, ни весны, ни осени…

— А что такое «весна» и «осень»? — спросила Метличка.

И Дуб рассказал ей, как после снежной, студеной зимы приходит на землю красавица весна и зажигает в лесу первые звездочки медуниц, самых милых на свете цветов. Как весну сменяет щедрое лето с ягодами, грибами, спелой рожью на полях. Как потом опускается на землю осень и одевает деревья в такие расписные наряды, каких не бывает больше никогда…

— Значит, я ничего этого не увижу? — спросила Метличка. — Ни весны, ни осени, ни зимы? Но почему так?! Почему такая коротенькая у меня жизнь?!

Старый Дуб долго не отвечал, только шумел ветками, и казалось, что он вздыхает тяжело.

— Каждый живет столько, сколько сумеет прожить, — наконец сказал он. — И если ты очень захочешь увидеть зиму и весну, лето и осень, ты увидишь их.

— Как же это сделать?

— Надо не ждать, а идти за ними, — сказал Дуб. — Не бойся ветра. Отпусти ветку, за которую ты держишься. Ветер подхватит тебя, понесет… И, может быть, ты попадешь на Высокую Гору, потом в Долину и Поле… И ты все увидишь.

— Но, может быть, я и не попаду? — спросила Метличка.

— Все может быть. Пускаться в такой путь рискованно. Тебя на каждом шагу будут подстерегать опасности, ты можешь погибнуть…

— Я боюсь! — испугалась Метличка.

— Тогда не улетай. Ветер стихает, скоро ты вернешься на озеро.

— Но мне же хочется, хочется посмотреть зиму и весну, лето и осень!

— Тогда решайся. Ветер стихает, и будет поздно лететь.

Ах как страшно было Метличке отрываться от крепкой, надежной ветки и нестись по ветру неизвестно куда!

— А обратно ветер меня принесет? Хотя бы к вечеру я попаду домой?

— Этого никто не знает, — сказал Дуб.

Ветер действительно затихал; все реже становились его порывы. Можно было попробовать вернуться на озеро. У Метлички хватило бы сил долететь: помятые крылышки сумели бы пронести Метличку над поляной, над опушкой леса, над берегом родного озера… Но Метличка уже не хотела этого. Она уже знала про зиму и весну, лето и осень, она представляла их себе. И наверное, в ее воображении они были еще заманчивей, еще прекраснее, чем на самом деле.

И когда налетел последний, стремительный порыв ветра, Метличка отпустила ветку.

II

Ее кружило и несло над громадным лесом, и этот лес казался совсем низким; он был похож на траву, которую Метличка видела на берегах своего озера. Качался, вставал набок и переворачивался этот лес, похожий на траву, качалось и переворачивалось небо, и облака вдруг оказывались глубоко внизу. Ветер жутко свистел, выл, и Метличка уже не чувствовала своих крылышек — может, они были сломаны…

Наконец облака, что переворачивались и оказывались то внизу, то вверху, стали приближаться. Все кругом затянулось клубящимся туманом, таким же, как на озере в часы рассвета. А ветер заметался, засвистел пронзительней, и странное эхо начало откликаться ему.

Проглянули сквозь туман остроконечные темные камни. Метличку бросило к ним, протащило по каменной стенке… И очутилась Метличка в неглубокой расселине.

Первое, что она ощутила, был холод. Нестерпимым холодом несло от темных камней, холодом сочился туман, и воздух, что поднимался снизу, тоже был очень холоден.

— Наверное, я попала туда, где зима… — сказала Метличка. — Но ведь я замерзну! И ничего не успею увидеть!

Но все-таки она увидела. Туман пополз вбок, начал сваливаться за гряду камней; пробились лучи солнца и осветили все окрест. Выплыла из тумана гора с ледяной сияющей вершиной, открылись ее склоны, далеко-далеко внизу показалось ущелье с водопадами.

А рядом с камнем, совсем близко от расселины, где пряталась теперь Метличка, белел снег.

Он сплошь укрывал каменистую землю и так блестел, так посверкивал на солнце, что больно было смотреть. Его еще много было на склонах горы, и никогда Метличка не представляла себе, что могут быть на свете вот такие сверкающие снежные просторы…

— Скажите: здесь сейчас зима? — спросила Метличка крохотную чахлую Травку, прижавшуюся к камню.

— Зима, — ответила Травка. — К нам, высоко в горы, весна поднимается поздно…

— Как я вам завидую, — вздохнула Метличка. — Вы можете любоваться зимой сколько захотите!

— А я завидую вам, — прошептала Травка. Вы можете улететь вниз. Туда, где давно началась весна!

— Это далеко?

— Нет, не очень. Но ведь я не могу летать, не могу ходить, и когда весна будет в двух шагах, я не сумею до нее дотянуться… Я могу только ждать. А вы летите, летите навстречу весне!

Метличка послушалась, расправила свои помятые, изломанные крылышки и полетела вниз. От камней, гревшихся на солнце, поднимались потоки воздуха, они подхватывали Метличку, поддерживали, помогали ее крылышкам, несли дальше и дальше.

Метличка увидела, что в снегу появляются проталины, затем она увидела ручьи, прыгавшие с камня на камень, а затем земля вдруг сделалась разноцветной. На этой черной, мокрой земле загорелись огоньки красные, огоньки желтые, голубые… И Метличка догадалась, что это весенние цветы.

Она опустилась на лужайку, всю золотую от звездочек Гусиного Лука.

Плясали над цветами бабочки, заливались птицы в кустах, ручьи перебулькивались. И так все радовалось кругом, так веселилось, что и спрашивать не стоило — конечно же тут хозяйничала красавица весна…

— Как я вам завидую! — опять сказала Метличка, глядя на яркие звезды Гусиного Лука. — У вас замечательно, у вас необыкновенно красиво! И вы можете любоваться весной сколько захотите!

— Нам некогда любоваться! — сказал Гусиный Лук. — Мы все торопимся. Здесь такое короткое лето. Надо успеть отцвести, вырастить семена, да еще в луковице запасы накопить. На зиму. Еле-еле успеваем… Позавидовать можно тем, кто живет в долине. У них такое чудное, такое длинное лето!

И Гусиный Лук добавил, что, если бы Метличка увидела это длинное, это неторопливое лето, она бы поняла, где надо жить. Но, увы, он, Гусиный Лук, не может перебраться в долину. Он может только пожелать Метличке счастливого пути…

И Метличка полетела дальше. Она видела, что все зеленее и гуще делается на склонах трава; она замечала, что перестают петь птицы — теперь они сидели в гнездах, выводили птенцов. И все теплей, все жарче становилось; Метличку разморило от горячего воздуха, она чуть шевелила крылышками.

Опустилась она в лугах, в перепутанную душистую траву. Дрожало над лугами знойное марево, звон стоял в траве. Может быть, это звенели пчелы, может быть — синие колокольчики Горечавки, а может быть — сам воздух звенел…

— Как я вам всем завидую… — разморенно проговорила Метличка. — Действительно, вашему лету конца не видать. И какое же счастье — любоваться бесконечным летом!

— А мы давно мечтаем об осени! — сказала Горечавка, качнув синими колокольчиками.

— Разве осень лучше?

— Не в этом дело. Все лето мы заботимся о семенах — чтобы их побольше завязалось, чтобы они все уцелели, чтобы не вышло пустышек. И мы не перестанем беспокоиться до тех пор, пока наши дети не расселятся по всему лугу, не найдут подходящие местечки для житья. А это будет лишь осенью… Я ужасно завидую тем, кто живет на сухом холме. Видите, там уже деревья желтеют? Осень туда приходит раным-ранешенько! Вы просто не представляете, что за покой, что за счастье наступает осенью!

Не хотелось Метличке улетать с летних лугов. Да и сил у нее оставалось мало. Но тут вновь подул ветер. Теперь он потянул в обратную сторону — от горы к долинам и лесам, — и Метличка не стала прятаться в траве. Мягко подхватил ее широкий теплый ветер, пахнувший травами, — и вот уже позади остались луга, и река скользнула внизу, и бурые выгоревшие холмы очутились рядом.

Да, они тоже были прекрасны. Они пестрели своими красками — особенными: каждый листок желтеющего дерева не был похож на соседний. И краски были спокойные, мягкие, усталые. И тишина была на этих осенних холмах.

— Да, — утомленно и почти без зависти прошептала Метличка. — Здесь даже мечтать не захочется… Какая у вас благодать!

— Благодать у нас будет зимой! — сказал лысенький, сморщенный Одуванчик.

— Зимой?!

— Разумеется! Наступит зима, укроет снегами землю. И наши разлетевшиеся семена укроет… И мы будем уверены, что они уцелеют до будущей весны…

«Как странно! — подумала Метличка. — Я видела зиму, весну, лето и осень. Они красивы, они восхитительны! Я бы осталась жить, если бы смогла, в любом времени года… Но все, с кем я говорила, этого не хотят. Зимой ждут не дождутся весны. Весной мечтают о лете. Летом торопят осень. А осенью опять ждут не дождутся снега… Очень странно. Неужели так ведут себя и травы, и деревья, и птицы, и звери?»

И Метличка вспомнила всех, с кем говорила, и вдруг поняла, отчего зимою можно торопить весну, а осенью — зиму. Ей сделалось тоскливо, горько и страшно. Так страшно, как не было за весь длинный день, за всю ее короткую жизнь.

Она поднялась над холмом и полетела, полетела из последних сил — туда, к лесу, к поляне, к далекому озеру, где кружились ее сестры — метлички.

И если бы сейчас ветер дул навстречу, она полетела бы против ветра — все равно полетела бы на своих изломанных, истрепанных, измятых крылышках. А если бы крылышки перестали двигаться, она поползла бы по земле.

Она уже не думала о том, какая у нее коротенькая жизнь. Теперь она хотела даже, чтобы день кончался скорее, чтобы скорее наступал вечер и солнце скорее зашло.

Потому что вечером она должна опуститься под воду и отложить яички, из которых на будущий год выйдут на свет молоденькие нежнокрылые поденки. Ее дети. Надо было скорей это сделать. И рядом с этим ее собственная жизнь уже не значила ничего.

Опять, как поутру, качался и переворачивался лес, переворачивалось небо, облака оказывались то наверху, то внизу.

А Метличка упорно махала крылышками и умоляла ветер, чтобы он дул сильнее, и торопилась, торопилась…

Хотя уже ясно было, что до родного своего озера ей не долететь.

III

Она запуталась в ветвях того самого Дуба, на который попала утром.

Отчаянно барахталась она в плещущих листьях, и плакала, и просила ветер, чтобы он помог ей. И опять старый Дуб различил в лесном шуме ее слабенький голос.

— Значит, ты вернулась все-таки, белая бабочка? — спросил он.

— Вернулась! Но я не успею на свое озеро!

— Ты видела зиму, весну, осень и лето?

— Видела! Но я не успею на свое озеро!

— Тебе понравились зима, весна, лето и осень?

— Понравились! Но я не успею на свое озеро!

— Значит, ты не жалеешь, что полетела так далеко?

— Жалею! — закричала Метличка. — Жалею! Потому что теперь я не попаду на свое озеро!

— А зачем тебе надо попасть на свое озеро? — спросил старый Дуб неторопливо.

— Как вы не понимаете?! Я же беспокоюсь о детях!.. Я теперь знаю, для чего нужна и ваша длинная жизнь, и моя коротенькая! Все деревья, и все птицы, и все звери, и все цветы, и все травы, и все живое на свете не о себе думает, а о детях! Разве не так?

— Правильно, — согласился Дуб.

— А я не успею на свое озеро! И мои дети не вылетят на будущий год из-под воды! Ах, зачем, зачем я послушалась вас и согласилась лететь!..

— Смешная бабочка… — подумав, медленно прошумел Дуб. — Ты успела повидать кой-чего. Но я-то знаю больше… Зачем тебе возвращаться на прежнее место?

— А как же иначе?!

— Я, старый Дуб, радуюсь, когда сойки разносят мои желуди по всему лесу. И другие деревья радуются, рассылая по ветру семена…

— Но я должна!..

— Дослушай меня. Молодые птенцы не возвращаются в прежнее гнездо. И молодые звери покидают прежнюю нору… И вы, поденки, тоже разлетаетесь по свету. Иначе вы жили бы только в одном-единственном озере. А этого, к счастью, нет. Все живое заботится о детях, а дети уходят из дому. И расселяются по всей земле.

— Но что же мне делать? Мне?

— Посмотри: рядом есть другое озеро. Совсем рядом. Почему твоим детям не вырасти здесь, на привольных и новых местах? Смелее, смелее опускайся вниз, белая бабочка! У тебя еще хватит времени!

Метличка посмотрела, куда показывал Дуб, и впрямь — невдалеке, за березняком, увидела новое озеро. Светлое, чисто-голубое озеро с песчаными берегами, с зарослями камышей, с кустами ивняка, наклонившимися над водой.

Просто удивительно, что Метличка не заметила его утром!

Может быть, ей показалось, что новое озеро красивее прежнего. А может, так оно и было.

IV

Она боялась только, что окажется одна на этом озере и на будущий год для ее детей не найдется товарищей и подружек. Но когда ветер немножко утих, над водой стали появляться метлички. Одна за другой вылетали они из-за кустов, из-за деревьев, и сразу сбивались в стайку, и кружились, кружились над прозрачными волнами, как необыкновенная теплая метель.

Метличка неожиданно почувствовала, что у нее прибавилось сил. Она тоже могла летать над водой и могла кружиться в общем хороводе! И она полетела к подругам. У многих метличек тоже были измяты и поломаны крылышки. Наверно, новые подруги тоже успели попутешествовать… Непременно надо их расспросить — вдруг они видели то, чего не увидела сегодня Метличка?

…Медленно-медленно скатывалось к лесу краснеющее солнце.

Длинный-длинный догорал день.

А над водой все кружился невесомый хоровод, все завивалась теплая метель.

— Метлички играют! — говорили люди и останавливались, чтобы посмотреть на такое чудо.

Что это такое?

Посреди лесного озерца расцвела желтая кувшинка. Высунулся из воды стебелек, будто палочка, и на нем распустился большой круглый цветок.

Издалека его видно — золотой шарик на голубой воде.

Пробега́л по берегу молоденький Ежик. Увидел кувшинку, остановился, понять не может — что это такое? Глаза у Ежика не больно зоркие, а поближе не подойдешь.

Зашуршала трава, выскочил на берег молоденький Лисенок и тоже цветок увидел. Удивился — что это такое?

Спрашивает у Ежика:

— Что там, желтенькое?

Ежик на всякий случай колючки на себя надвинул, отвечает:

— Я думаю, это бабочка.

— А почему ты так думаешь?

— Я видел бабочек. Они желтенькие бывают, и с крылышками. Крылышки невкусные.

Зашуршали кустики, выбежал на берег молоденький Волчишко. Тоже цветок увидел, тоже удивился:

— Это чего, желтое?

Ежик совсем под колючки улез, а Лисенок отбежал в сторону и отвечает:

— Кто говорит — это бабочка, а мне кажется, что это — утеночек!

— С чего ты взял?

— Я утят видел. Они желтенькие, кругленькие, и все в таком мягком пуху. Пух невкусный.

Затрещали сучки-веточки, вылез на берег молоденький Енотик. Заметил цветок, глаза навострил:

— Чего это?

Волчишко ему отвечает:

— Кто говорит — это бабочка, кто говорит — утеночек, а мне чудится, что это мышь. Я мышей много видел. Желтые попадаются, в этакой светлой шерстке. Шерстка невкусная.

— Интересно, — сказал Енотик.

Спустился он с берега, в воду соскочил.

Плюх-плюх! — добрался до цветка.

Чап-чап! — съел его быстренько.

И назад воротился.

— Ну что — это бабочка была? — спрашивает Ежик.

— Утеночек? — облизывается Лисенок.

— Мышь? — недовольно спрашивает Волчишко.

Подумал Енотик, вздохнул и говорит:

— Не знаю.

— Да ты же ведь съел!

— А не разобрал я…

— Как же ты ешь-то не разобравши?!

Почесал Енотик живот, опять вздохнул:

— А нам, енотам, все равно. Хоть бабочка, хоть птичка, хоть мышка, хоть что хочешь. Мы все подряд едим. Чего уж тут разбирать-то!

Приключения Зайца

I

Все мои напасти, братцы, начались в конце весны.

Уже черемуховый снег на землю осыпался, птицы уже свили гнезда и начинали примолкать; у врагов у наших — волков да лисиц — народились щенки, а мы, зайчата-настовички, давно подросли, осмелели и сделались совсем похожими на взрослых красивых зайцев.

Было утро, и я собирался где-нибудь залечь подремать. Я только что побывал на деревенском поле, позубрил там клеверку — такого мокрого, холодного от росы, приятного — и теперь ковылял не торопясь вдоль опушки. Эх, думаю, зайду сейчас в лес, доберусь до теплой, песчаной гривки и залягу под кустом — таково-то хорошо! Подремывай весь день…

Но не тут-то было.

Вдоль опушки тянулась человечья заброшенная тропка. Наверно, когда-то люди на водопой тут ходили. Перескочил я через эту тропку, и вдруг моя задняя лапа провалилась — щелк! — ударило меня, и сунулся я носом в траву.

Хочу прыгнуть, дергаюсь, а лапу кто-то цапнул и держит. Хоть я и храбрый зверь, но тут у меня в глазах помутилось… Кабы знать, кто схватил, может — не так страшно было бы. А то ведь непонятно, кто тебя держит, и от этого — самый ужасный ужас.

Дернулся я что есть сил — подалось. Комок земли вывернул, лапу вытянул, а на лапе-то, батюшки мои…

Это я уже после узнал, что у меня на лапе было. А тогда — еще сильней настращался.

Висит на лапе черное, круглое, переплетенное, будто кривые сучья. Вроде бы неживое, а лапу зубами холодными закусило!

Оказывается, был это, братцы, капкан. Когда люди хотят Волка изловить, Росомаху или там еще кого, то прячут в разных местах капканы. Это страшные и непонятные штуки. Сидят, как мертвые, но, если дотронешься — вдруг оживают, защелкивают свою пасть и держат тебя до прихода человека…

Так мой капкан, братцы, был для Крота поставлен. Когда-то шел на тропке человек, заметил кротовую нору и спрятал в нее капкан. А потом или забыл про него, или не смог это место найти. Нора кротовая осыпалась, травой заросла, сверху ничего не видать… Но капкан-то все равно сидел под землей настороженный — ждал-поджидал…

А я в него и втяпался.

Ох и досталось мне… Уж как я его ни тряс, как ни возил, как ни сбрыкивал — не слезает капкан, да и все тут. Хоть волком вой!

Кидался я туда-сюда, невесть сколько ползком прополз — наконец забился в кусты и лежу плачу. Ну, думаю, настал мой последний час…

У Зайца-то в чем спасенье? В ногах, сами знаете! Бывало, и от Лисы удерешь, и от Совы отобьешься, на спине лежа, и от охотников уйдешь, следочки запутывая… А теперь что делать? Любой враг меня словит!

II

И вот лежу я в кустах, а где-то рядом волны плескаются, по корням пошлепывают. Сгоряча-то я и не заметил, как на берег озера попал.

И кажется мне, что это не вода разговаривает, а невдалеке собаки загавкали, бежит кто-то, сопит… Вот сучок хрустнул… Камешки покатились…

Нет, и впрямь кто-то бежит!

Глянул я вверх, а на обрыве раздвинулись ветки… что-то серое мелькнуло… и показалась Волчица.

Никогда я, братцы, ее так близехонько не видел. Знал, конечно, что есть в нашем лесу волчья семья, и следы ихние иногда встречал, и даже помнил местечко, где они воду пьют. Но только нос к носу не сталкивался — везло мне…

А сейчас Волчица стояла совсем рядом.

Была она худущая, с отвислым брюхом, а пасть у нее была в чем-то зеленом. Не то траву ела, не то измазалась…

Волчица стояла и нюхала воздух.

И я смотрел, как у нее нос морщится. Он шевелился и блестел, как облизанный.

Наверно, сверху Волчице трудней было меня заметить. Если бы заметила, то прыгнула бы сразу — чего тут раздумывать…

Но она еще не видела меня, только принюхивалась мокрым своим носом, а потом начала потихоньку спускаться.

Конечно, я и не думал удирать. Смешно — с капканом на лапе… Куда уж тут удерешь. Я лежал и смотрел, как она идет.

Чем она ближе подходила, тем сильней у нее морщился нос. И наконец она меня заметила.

Мы глазами встретились.

И я видел, как глаза у нее сперва удивились, дрогнули, а потом сразу нацелились на меня.

И она сжалась, чтоб кинуться.

И тут стряслось что-то совсем неожиданное. Зашумел по деревьям ветер, кругом затрещало, задрожало… Земля подо мной качнулась и вдруг — ухнула куда-то вниз.

III

Вы знаете, братцы, что лесные озера зарастают? Вода затягивается всякими травами, невкусным мхом. И этот слой все толще и толще делается, после на нем кустики вырастают и даже деревья. А внизу-то, на глубине, все равно — вода… Вот спросите у Крота, он вам подтвердит.

Ну вот, кусок такого берега отвалился и поплыл прочь от твердой земли. И я очутился на плавучем острове.

Сначала-то я обрадовался.

Когда берег рухнул, Волчица испугалась и шмыгнула в кусты. «Значит, — думаю, — опять тебе, Заяц, повезло!»

Но потом я немножко очухался, поглядел вокруг — и снова настращался отчаянно…

Остров был не очень маленький: прыжков двадцать в ширину и чуть больше в длину. На нем болотная трава росла, кустики противного багульника и две сосны. Но земля-то под лапами у меня так и ходила ходуном, изгибалась на волнах… Ведь она была тоненькая! И кусочки от моего острова все время отваливались, и он делался меньше и меньше.

Пройдет немного времени, волны размоют моховую подстилку, корни, переплетенную траву — и тогда остров развалится совсем.

А я, с капканом на лапе, конечно, до берега не доплыву…

«Эх, — думаю, — уж лучше бы мне очутиться в волчьей пасти. Конец — так сразу. А то сидеть да погибели ждать еще хуже…»

Дул ветер, волны бежали по озеру, и мой остров плыл совсем так же, как у людей плавают лодки под парусами.

Берег все удалялся, удалялся, вот уже моим заячьим глазам ни травы не различить, ни кустов, а вот и деревья стали синенькой полоской.

Кругом — одна вода, и волны бьются в остров и белыми своими зубками отгрызают кусочек за кусочком…

IV

Остров был уже на середине озера, когда в небе вдруг появилась большая птица. У нее крылья были угловатые, широкие, хвост прямой, словно откушенный. А клюв загнут крючком.

Догадались, кто это был? Конечно, она самая — Скопа… В когтях она тащила рыбину.

Скопа — птица-рыболов, и я ничуть не удивился, что она рыбину тащит. Я только не понимал, зачем она к моему островку летит. Чего ей здесь надо?

Хоть она и рыболов, но все равно — ну ее… Клювастая да когтястая!

Забился я под ветки, глаз на нее скашиваю. А она покружилась и садится на сосну.

И я увидел, что на сосне — большое гнездо, целая куча веток уложена. Скопа села туда и закопошилась, закопошилась. Слышно — запищали в гнезде. И я понял, что там — птенцы, а Скопа их кормит.

Наверно, когда остров уплыл, Скопа прилетела на прежнее место и не могла найти гнезда. А после все-таки нашла, но птенцы за это время очень проголодались — уж так они пищали, так пищали…

И я сообразил, что Скопа теперь все время будет жить рядом со мной. И если сейчас меня не заметила, то потом непременно заметит. И сцапает.

Я видел, как она рыбину поймала. Летела над водой, и вдруг — вниз, вниз, когти растопырила, вперед выставила… Хвать! И поднимается со щукой. Рыбина бьется, хвостом хлещет, а Скопа несет ее легко, будто головастика.

«Вот, — думаю, — и меня так же… Хвать! — и очутишься в гнезде. Еще тепленьким».

Весь день я глаз не сомкнул, трясся. А ночью боялся есть — вдруг веточкой хрустнешь, а Скопа услышит… Позу́брил травинки, которые под носом были, и только еще сильней живот подвело. И пить мне хотелось ужасно. Вода рядышком плещется, а я боюсь из-под куста вылезти.

Ночь светлая была, вода — как молоко белеет. Вижу — вдалеке какая-то птица проплыла, Чомга, наверно. Потом показалась водяная Полевка на плотике из травы. У нее плотик легонький, и она обогнала наш остров и уплыла куда-то в камыши.

Под самое утро Лось переплывал через озеро. Сначала вдали рога показались — как будто дерево корявое плывет. Потом слышно — пыхтит, плескается, и голова горбоносая качается над волнами.

Лось мимо плыл и вдруг повернул к моему островку. Вот беда-то! Ведь он одним копытом наступит — и перевернет весь остров! Но Лось, наверно, разобрал, что это не твердая земля, вздохнул шумно и направился к берегу.

А утром, на зорьке, начала рыба играть. Как бухнет, как плеснет! Круги по воде расходятся. Скопа в гнезде проснулась и опять улетела за рыбой.

И в это время объявился еще один жилец на нашем острове.

V

Я сижу под кустом, со страшного гнезда глаз не свожу. Не пропустить бы Скопу, когда вернется!

И тут по веткам рыжее такое шмыг-шмыг… В гнездо скопиное — скок! Куница.

Уж я не знаю, отчего я раньше ее не приметил. Наверно, тоже пряталась, пока голод не выгнал…

Скакнула Куница в гнездо — смело так, не раздумывая… Но птенцы-то, видать, уже не беззащитные были, потому что Куница раза два вылетала из гнезда, и пух вился, и шерсти клочки… Досталось Кунице на орехи!

Но потом все смолкло. Только рыжий хвостик торчал над краем гнезда и подрагивал аппетитно…

Едва успела Куница спуститься вниз и удрать, как показалась вдали Скопа. Покружилась над гнездом и села рядом на ветку.

Кто ее знает, чего она там увидела, о чем думала. Но только не кричала, не волновалась, а сидела неподвижно, как будто спала.

Уже день кончался, солнце закатывалось, а Скопа все сидела, и было непонятно, живая она или уже мертвая.

Потом расправила крылья, поднялась высоко и улетела к берегу.

Больше она к нам не возвращалась.

VI

Улетела Скопа, но страхи мои не кончились. Куница проспится после сытного завтрака, станет рыскать по острову и…

Куницы-то — они злющие да кровожадные!

Хорошо еще, что наш островок утром начал подплывать к берегу. Я и про капкан забыл, и про все опасности — стоял столбиком и глядел, как земля приближается.

«Только бы, — думаю, — вылезти на бережок, а там уж авось придумаю, что дальше делать»…

Вот уже виден луг зеленый, папоротники, кротовые кучки. Еще немножко — и причалит наш остров.

Но тут новая беда стряслась. Наткнулись мы на мелкое место, на песчаную подводную горку; внизу зашуршало, заскреблось — и наш остров остановился.

Крепко мы застряли — даже сильный ветер не мог нас больше сдвинуть.

И самое обидное — до берега-то оставалось лапой подать! Все до последнего листика вижу, а перебраться не могу: опять глубина начинается, прыгну в воду — и утону со своим капканом…

Днем началась гроза; в лесу многие деревья выворотило, и на нашем острове тоже упала сосна. Та самая, на которой Куница схоронилась.

Куница осталась цела, я видел, как она соскочила в воду, заколотила лапками и поплыла к берегу. Только хвостик торчком! Очень было завидно, что я так не могу.

Вот и остался я на острове один-одинешенек. Бояться теперь некого, но и надежды на спасенье тоже нет… Иногда птицы ко мне залетали, крысы водяные наведывались. Но долго никто не задерживался — все могли перебираться, куда захотят. Один я ковылял на трех лапах, как привязанный. А ко́рма на острове оставалось все меньше и меньше, и я понял, что скоро придется мне помирать голодной смертью.

VII

Я подстриг до корней всю грану, обгрыз даже противно пахнущий багульник, начал жевать сосновую кору… А дни шли за днями, и озеро не мелело, оставалось таким же глубоким. И по-прежнему отделяла меня от берега широкая полоса воды.

Я так ослаб, что уже и ковылять не мог, а только лежал на одном месте. Солнце пекло, а на моем островке теперь не было даже тени.

От жары и голода у меня все качалось перед глазами, и я не сразу заметил, что на берегу, над лесом, курится белый дым.

К вечеру дым стал густой; он тянулся над лесом, как грозовая туча. И ночью, в темноте, на берегу вдруг стали мигать красные огоньки — знаете, вроде как в деревне, в человеческих жилищах. Но я знал, что никакой деревни там не было, а огоньки множились, росли, и до меня долетел запах гари…

Начался лесной пожар.

Всю ночь из лесу к озеру выбегали лесные жители. Были тут и неуклюжие барсуки, и быстрые косули, и огромные лоси, и незаметные головастые волки. Никто не трогал друг дружку, а все бежали рядом, прыгали в воду и плыли на другую сторону озера. Спасаясь от огня, туда же летели птицы и писклявые летучие мыши.

Огонь надвигался быстро, вскоре уже весь берег был в дыму и воздух сделался горячим и едким. Искры сыпались в воду и шипели, как змеи, а вскоре начали долетать и до моего островка. А я не мог встать, лежал между корнями сосны и задыхался от дыма…

Вот-вот вспыхнут на острове сухие сучья, мох и одинокая сосна. Первым, конечно, загорится пустое гнездо Скопы — как раз над моей головой…

VIII

Когда рассвело, на берегу показались люди, — изредка сквозь дым было видно, как они что-то несут на спинах, машут друг дружке. Я догадывался, что люди дерутся с огнем. Для них он тоже — страшный враг, как и для нас.

Потом люди выбежали на берег, залезли в лодку и поплыли прочь. Я подумал, что им не удалось испугать огонь. Я ведь совсем ничего не знал про людей. Я решил, что огонь оказался храбрей, и люди бегут от него, как ночью бежали еноты, белки и лоси.

А затем случилось самое непонятное…

На берегу вдруг ударил гром, к небу полетела черная земля, целые деревья, камни… И поднялся такой ветрище, что я вовсе оглох и ослеп, а мой островок подскочил на волне и отлетел сразу на сто прыжков!

Теперь-то я знаю, что это называется — взрыв. Люди могут его делать, когда захотят, и выпускают навстречу огню. Но я ничего не знал и подумал уже, что совсем убит.

А когда я поднял голову — пожара не было. Взрыв проглотил все на берегу — остался только черный дым…

Но зато на моем острове огонь уцелел. Он все-таки успел перепрыгнуть сюда, и загорелось гнездо Скопы, и упавшая сосна, и сухой зеленый мох.

Остров уплывал от берега все дальше, а огонь раздувался под ветром, трещал от злости и плевался искрами… Еще бы немножко — и пропал бы я в огне.

IX

Пламя уже подбиралось ко мне, искры падали на шерстку… И тут я увидел, что к острову быстро плывет лодка с людьми.

В другой раз я, наверно, постарался бы от людей схорониться. Но сейчас я к ним пополз, пополз и закричал прямо-таки не заячьим голосом…

И люди подхватили меня на руки.

Один — большой такой, лохматый, как енот, — опустил меня в лодку и вдруг охнул:

— Глядите, братцы, на лапе-то у него — капкан кротовый! Вот бедный косой, убежать от огня не мог…

Протянул руку — раз, раз — и снял капкан.

И хоть я был совсем слабый, но все-таки поднялся и попробовал на лапу ступить — цела ли? Оказалось, почти здоровая лапа, снова прыгать можно!

Потом люди победили пожар и на моем острове — водой залили. А меня отвезли к берегу и выпустили на вольную волюшку.

Вот с тех пор у меня это словечко появилось — «братцы». Тот лохматый человек, что меня спас, все людям говорил — «братцы» да «братцы»… Я и запомнил. И думаю, что это слово очень хорошее, потому что его добрый человек говорил.

Вот такая, братцы, история!

Лебедь, Рак и Щука

Лопоухий Щенок на речку прибежал.

Видит: славная теплая вода плещется и плавают в этой воде разные звери, птицы да насекомые.

Утки лодочками качаются. Важно гуси плывут.

Водяная Крыса бойкие круги делает, хвостом подруливает.

Водомерки скользят по воде, жуки-плавунцы ныряют, серебряные гладыши вертятся.

Завидно стало Щенку. Эх, думает, мне бы поплавать!

А как плавают — неизвестно. Еще ни разу Щенок не плавал. И сунуться в воду страшно.

Проплывает вдоль берега Лебедь, крылья сложил горбиком, шею держит гоголем. Вроде бы ничем не шелохнет, а так и катится по воде!

— Слышь, Лебедь! — говорит Щенок. — Научи меня плавать!

Повернул Лебедь гордую голову, одним глазом посмотрел на Щенка.

— Ну что ж, — говорит. — Учись. Я покажу.

— Показывай, показывай!!

— Надо пряменько сесть на воду. Грудь вперед. А теперь лапами по очереди загребать, как веслами. У тебя лапы-то с перепонками?

Поднял Щенок переднюю лапу. Разглядел. Лапа как лапа, с когтями и шерстью. Никаких перепонок нет.

— У тебя сзади еще лапы, — усмехается Лебедь. — Может, там перепонки?

Задрал Щенок заднюю лапу. И здесь никаких перепонок нет, одни когти.

— А нельзя без перепонок-то?

— Да как же без перепонок! — говорит Лебедь. — Загребать неудобно. Далеко не уплывешь. Не возьмусь я тебя учить, нескладного…

Обидно Щенку сделалось. Неужели он один такой завалящий, бесперепончатый? Быть того не может.

Под берегом черный Рак копошится, вылезает из норы. Щенок его заметил и спрашивает:

— Слышь, Рак, плавать умеешь?

— Да не хуже других!

— Научи меня, пожалуйста! Научи!!

— Хорошо, — говорит Рак. — Смотри внимательно. Допустим, ты вылезаешь из норки. Теперь поворачивайся. Начинай хвостом загребать быстро-быстро! И поплывешь как миленький задом наперед. Хвост-то у тебя суставчатый? Вот такой?

Щенок повернулся, изловил себя за хвостик. Скосил глаза. Хвост у него как хвост: этакий тоненький прутик в шерстинках. Совершенно не похож на Рачий хвост.

— А если хвост не суставчатый? Не широкий?

— Тогда нельзя, — отвечает Рак. — Сам подумай: как же воду загребать? Неспособно. Далеко не уплывешь.

— Ну все-таки, все-таки попробуем!!

— Нет, не возьмусь я тебя учить, — сказал Рак и уплыл хвостом вперед.

Совсем огорчился Щенок. Лапы для плавания не годятся, хвостик не годится. А в воду полезть ужас как хочется!

Вдруг из воды Щука вылетела как выстреленная, плюх! — опять нырнула. Только брызги вокруг да кольца по воде… Вот это пловец!

— Эй, Щука, — кричит Щенок, — слушай, научи меня плавать! Я тебя очень прошу, пожалуйста!

Замерла Щука, немигающими зелеными глазами смотрит на Щенка.

— Изволь, — говорит. — Это очень просто. Ты лежишь в воде, как бревно. Не двигаешься. Потом ка-а-а-к хвостом вильнешь, как плавниками ударишь — сразу всех и перегнал!

— Чем, чем ударишь?

— Я тебе объясняю: плав-ни-ка-ми.

— Какими плавниками?! Нет у меня плавников!

— Нету?

— Нету!!

— Совсем?

— Совсем!!

— Тогда не за свое дело не берись! — сердито сказала Щука, вильнула хвостом и пропала в глубине.

Тявкнул Щенок от горькой обиды, подскочил на всех четырех лапах. Не удержался на крутом берегу — кувырк! — и бултыхнулся в воду.

— Ай-яй!!

Вынырнул, не помня себя от страха, головой трясет, чихает.

Но почему-то не тонет.

Лапы сами собой по воде колотят, пену взбивают! И берег все ближе придвигается, ближе!..

Значит, плывет Щенок! Сам научился плавать!

Да как научился-то здорово! Лучше всех плывет! По-собачьи!

Слепой Дождик

Летний веселый Дождик прибежал в лес — и давай плясать! По березовым листочкам пощелкивает, по круглым осиновым листьям барабанит, напевает песенку:

Я из тучи упал,

По земле побежал,

Мои ножки легки —

Ни разу не споткнутся…

— Какая славная песня! — сказали вдруг тоненькие голоса. — Какой добрый Дождик!..

Это радовались Водомерки. Они жили в маленьком лесном озерце и сейчас стояли рядышком у берега, как маленькие лодочки у пристани.

— Значит, я вам нравлюсь? — спросил Дождик.

— Ну конечно! — ответили Водомерки. — Мы тебя так ждали! Наше озерцо уже совсем высыхало, мы не знали, куда деваться… А теперь оно разольется снова, жить нам будет просторно, привольно… Лей пуще, Дождик!

И Дождик защелкал сильнее и еще громче запел:

…Под кустом ждут меня,

Под листком ждут меня,

Птицы ждут, звери ждут,

Просто не дождутся!

— Как бы не так! — послышался злющий скрипучий голос Паука. — Кому ты нужен, глупый Дождь… Только мешаешь. Я трудился, я старался, паутину свою плел. Между ветками ее растянул, думаю: сейчас добыча попадется! А попали одни твои капли, намочили паутину, разорвали… Убирайся из лесу!

— Вот тебе нá! — сказал Дождик. Одни меня хвалят, другие меня прочь гонят… Интересно — нужен я все-таки здесь или нет?

— Конечно, нужен!.. — пыхтя и отдуваясь, сказала Сыроежка. Она только что проглянула из-под земли, и на ее круглой фиолетовой шапочке еще лежал сучок и сосновые иглы. Припусти, Дождик! Мы, грибы, расти без тебя не можем!

— Нет, нет! — закричала лесная Земляника в белом платочке. — Ты сейчас совсем не нужен! Я вся вымокну, и у меня тогда ягод не будет!

— Молодец, Дождик! — сказал мокрый, но очень довольный Лось. — Ты слепней разогнал, мух распугал, а то ведь житья от них не было!

— Тьфу! — рассердился Барсук. — Я нору чистил, проветривал, подстилку менял, а тут — хлынуло… Безобразие! Совсем не вовремя Дождик!

Слушал Дождик, слушал — ничего понять не может.

— Ну, — говорит, — вы тут без меня разберитесь — нужен я или нет. А я покуда в деревню сбегаю.

Прибежал в деревню, по тесовым крышам постукивает, в желобах побулькивает, распевает:

Я из тучи упал,

По земле побежал,

Мои ножки тонки —

А все равно не гнутся!

В деревнях меня ждут,

В городах меня ждут,

Тут и там, там и тут

Просто не дождутся!

— Это верно! — сказали Огурцы, росшие в огороде. — Заждались мы тебя, Дождик… Ух, напьемся сейчас!

— Ах так?! — сказали капризные Помидоры. — Дождик пошел? Ну так не будет вам красных помидоров. Чтобы нам цвести — жара нужна, сухой воздух… А сырость нам вредна, вредна — понимаете?

— Ничего, ничего! — весело сказал желтый Лилейник, стоявший в палисаднике перед домом. — Дождик — это хорошо, это полезно… После него я так расцвету, что моя хозяйка будет очень довольна!

— Хозяйка не будет довольна! — захныкали синие Люпинусы. — Мы очень нежные цветы… У нас такие тяжелые шапки, что если они намокнут, то мы не выдержим и сломаемся…

Не успели цветы договорить, как на улице кто-то закричал и засмеялся. Босые мальчишки шлепали по лужам, брызгались и просили:

— Дождик, Дождик, — пуще! Дождик, Дождик, — пуще!

— Ага! — обрадовался Дождик. — Люди-то уж лучше всех знают, нужен я или нет… Пуще — так пуще!

И только он собрался припустить вовсю, как загромыхали колеса — на конных граблях ехали колхозники.

— Эх, — говорили они, — помешает нам Дождик сено убрать… Хоть бы унялся, погодил маленько!

Дождик совсем растерялся. Он даже петь начал шепотом и перепутал слова своей песенки:

Я на тучу упал,

Я с земли убежал,

Мои ножки тонки —

Меня не дождутся…

А тут между туч выглянуло ясное солнышко. Оно так заблестело, засияло, что Дождик сразу ослеп.

Ведь всегда при солнце Дождик становится слепым…

И он уже теперь не мог выбирать дороги, и пошел по земле просто наугад. И больше на него никто не сердился. Все понимали, что если Дождик пришел не вовремя, то сделал он это нечаянно.

Что белки делают?

Старая Сова на пеньке сидит, головой вертит, глазищами круглыми хлопает.

— Не пойму, — говорит, — чегой-то на сосне мельтешит… Вроде знакомое чего-то… Эй, Сорока! Погляди, чего на сосне мельтешит? Я днем-то плохо вижу, не разберу никак.

— Да это белки, бабуся!

— Ишь ты! И сколько их, белок?

— Трое, бабуся. Моло-о-оденькие!

— Чего же они делают?

— Сейчас вот друг за дружкой бегут. Одна впереди, а две сзади.

— Небось шишку отнять хотят, еловую…

— Нет, шишки не видать. А теперь обратно повернули. Задняя белка догоняет, а передние бегут.

— Да куды бегут-то?! Может, спасаются от кого?

— Не похоже, бабуся. Вот остановились. А теперь на ветке качаются.

— Это как же — качаются?

— Да вверх-вниз.

— Небось мутовочку зеленую достать стараются. Свеженького погрызть хотят!

— Нет, бабуся. Они теперь вниз спрыгнули.

— Гриб какой-нибудь ищут… Мухомор какой-нибудь.

— Нет, бабуся. Не ищут! Они теперь вверх по стволу скачут, да все винтом, винтом!

— Тьфу, нечистая сила… Туды-сюды, вверх-вниз, взад-назад, винтом-финтом, и все без толку… Не видала я таких белок. Небось ненормальные. Поди спроси сейчас же, чего они делают!! Ну? Спросила?

— Спросила.

— Чего они делают?

— Да они играют, бабуся! Играют!

Что это ночью светится?

Два маленьких лесных мышонка заблудились однажды. Играли, бегали, друг за дружкой гонялись, потом глянь — место вокруг незнакомое. Чужой страшный лес!

А уже вечер наступил.

Красное солнышко за темные деревья закатилось.

Вот-вот глухая ночь настанет в лесу…

Скачут мышата с кочки на кочку, от страха попискивают, ищут дорогу домой. Хорошо бы Мышь-маму позвать, да боязно!

Уже и земли под лапками почти не видать. Черная трава над головою качается, шелестит. Черные кусты черники листьями шуршат. Черные пни вырастают на пути, как огромные башни. А совсем высоко, в поднебесной вышине, черные деревья на зеленом небе качаются, от ветра шумят… Страхи-то какие, мамоньки!

И вдруг что-то засветилось впереди. Голубым светом, которого никогда мышата не видели…

Что это светится?

Пошли мышата тихонько-тихонько, глазенки таращат, мокрыми носишками воздух нюхают.

Ближе голубой свет.

Совсем близко.

Видят: это старый пень, гнилой да склизлый, сам собою в темноте светится.

— Ты видал, чтобы пни светились? — спрашивает один Мышонок.

Второй от удивления на задние лапки сел.

— Нет, — говорит, — не видал… Вон, оказывается, чего в лесу-то бывает!

Обнюхали мышата удивительный пень, обсмотрели, даже на зуб попробовали.

Потом дальше побежали.

А в лесу еще темней сделалось. Уже высоких деревьев не видать и зеленого неба не видать, а кусты над головой еле-еле угадываются.

На полянку выскочили мышата. Да так и присели на растопыренные лапы.

По всей полянке голубые огоньки мерцают. Видимо-невидимо! И двигаются эти огоньки, с места на место перескакивают, кружатся…

— Мамоньки! — первый Мышонок говорит. — Это что же: гнилые пни плясать да кружиться начали?!

— Это небось маленькие такие гнилушки… — второй Мышонок говорит. А сам от страха заикается.

Чуть не на пузиках поползли мышата, тихо-тихо ползут, не дышат.

Ближе вертлявые огоньки.

Совсем близко.

Видят мышата: на кустах и в траве черненькие жуки ползают и брюшко у каждого жука голубым пятнышком светится. Вот оно что!..

— Чего их бояться! — первый Мышонок говорит.

И одного светляка съел.

— Конечно, — второй Мышонок поддакивает. — Букашки, больше ничего!

И двух светляков съел.

Поглядели еще мышата на удивительную полянку, повернулись, дальше побежали.

А в лесу-то совершенная тьма настала. Ни деревьев больше не видать, ни кустов, ни черники с брусникой. Только нюхом и можно дорогу отыскать.

Вдруг высоко над головами мышат новые огни засветились. Желтые. Два круглых одинаковых желтых огня.

Мерцают, медленно поворачиваются.

На мышат уставились.

— Небось тоже букашки! — первый Мышонок говорит.

— Ага, — поддакивает второй. — Я бы их съел, кабы не так высоко забрались!

А желтые огни с места снялись и бесшумно поплыли вниз, прямо на мышат.

Хорошо, что Мышь-мама, которая детей своих разыскивала, успела вовремя подбежать. Одного Мышонка в кротовую норку толкнула, второго под еловый корень подпихнула. Сама — прыг! — и за пнем спряталась.

Желтые огни низко проплыли, ветерком опахнули. Исчезли.

— Мам, это что было такое? — первый Мышонок спрашивает.

— Это чего светилось? — переспрашивает второй.

А Мышь-мама из-за пня вылезла, отдышалась и отвечает:

— Сейчас я вам такую трепку задам! Такую таску! Будете у меня по ночам разгуливать!

— Да что же это светилось-то?

— Это глазища совиные! Это про вас, бестолковых и глупых, летает мышиная смерть!

Как Воробей теплый угол искал

Жил да был на свете Воробей.

Не городской воробей деревенский. Городские — те скучно привыкли одеваться, серенько. А этот расписной красавец: шапка на нем коричневая, на щеках черные наушники, и по каждому крылу две белые полоски пущены.

Летом хорошо жилось Воробью. И вольготно, и сытно. А пришла осень, и совсем худым стало житье.

Льют дожди холодные, ветер-сиверко задувает, а еды так и вовсе не сыскать. Весь хлеб колхозники в амбары свезли, домашнюю птицу в сараи заперли — нигде зернышка не украдешь. Загоревал Воробей, да нечего делать. Ты птица сорная, бесполезная, никто тебя задарма голубить не станет. Сам живи.

Вот и надумал деревенский Воробей лететь куда глаза глядят.

«Хоть земля, — думает, — и круглая, но должен же найтись на ней теплый угол… Авось найду!»

И полетел.

Долго ли, коротко летел — притомился. Воробьиные крылышки куцые, такие за море не унесут. Мах, мах — да и впопыхах.

Запыхался Воробей и сел на лесной опушке.

Видит — растут кругом частые кустики, болотные кочки торчат, и ходят между кочек белые птицы с черными хвостами.

— Здоро́во! — сказал Воробей. — Вы чьи таковы?

— Мы белые куропатки, — отвечают птицы. — А ты кто?

— Я, ребята, Воробей. Из деревни. Лечу теплый угол для житья искать.

— Зачем тебе лететь? — удивились куропатки. — Оставайся с нами.

— А хорошо ли живете?

— Уж куда лучше. Было нам холодно, мы в зимнее толстое перо оделись. И тепло, и не видно нас. Было по снегу неловко ходить, мы лыжи приспособили из перышков. Теперь не проваливаемся. Было голодно, мы длинные когти отрастили, теперь снег роем, ягоду выкапываем. Чем не житье?

— Ну не-ет! — говорит Воробей. — Это не по мне. Забот полон рот: и шубу надо, и лыжи, да еще ягоду копай!.. Прощай-те!

И дальше полетел.

Долго ли, коротко ли — добрался до светлого березничка. На ветку спустился. Видит — сидят на березе две птицы: обе пестренькие, обе хохлатые.

— Здоро́во! — сказал Воробей. — Вы чьи таковы?

— Мы рябчики, — отвечают птицы. — А ты кто?

— Я, ребята, Воробей. Из деревни. Лечу теплый угол для житья искать.

— Зачем тебе лететь? — удивились рябчики. — С нами оставайся.

— А хорошо ли живете?

— Уж куда лучше. Было нам голодно, мы взяли да гладких камушков наглотались. И теперь животы у нас любую еду перетрут: и хвою, и почки, и сережки, и веточки… Что твоя мельница! Было нам холодно, да мы в снегу спать научились. Нырнем в мягкий снег, будто в перину — и до утра! Чем не житье?

— Ну не-ет! — сказал Воробей. — И это не по мне. Чтоб я камни глотал да в снегу спал… Прощайте!

И дальше полетел.

Долго ли, коротко — добрался до темного ельничка. На еловую лапу сел, огляделся. Видит — копошится рядом красная птица с носом, будто кривые ножницы.

— Здорово! — говорит Воробей. — Ты чей таков? — Я Клест, — отвечает птица. — А ты кто?

— Я, брат, Воробей. Из деревни. Лечу теплый угол для житья искать.

— Зачем тебе лететь? — удивился Клест. — Оставайся со мной!

— А хорошо ли живешь?

— Уж куда лучше. Было мне голодно, я себе — эвон! — какой хитрый нос смастерил. Что твои щипцы! Теперь шишки лущу, семена из них тащу, до того сытно! Было мне холодно, стал я гнездо рубить. Теплое будет, хоть под Новый год птенцов выводи… Чем не житье?

— Ну не-ет! — сказал Воробей. — И это не по мне. Нос тут еще мастери, гнездо руби… Прощай!

И дальше полетел.

Долго ли, коротко летел — а тут лес и кончился. Впереди — город большой. И видимо-невидимо там серых городских воробьев!

— Здор́ово, братцы! — закричал Воробей. — Как житьишко-то?

— Живем не тужим! — отвечают городские. — Лучше всех! На помойке крошку украдем, из лужи водички хлебнем, у печной трубы погреемся… Чем не житье?

— Вот это по мне! — сказал Воробей.

И остался в городе жить.

Укрывушки, хоронушки, показушки

К вечеру вызвездило, ночью морозцы хрустнули, а утром выпал на землю первый снег.

Лесные жители его по-разному встретили. Старые звери да птицы поежились, прошлую студеную зиму вспомнили. А молодые — ужасно удивились, потому что никогда еще не видели снега.

На березе молоденький Тетерев сидел, на тонкой веточке покачивался. Видит — падают с неба мохнатые снежинки.

— Что за че-чепуха? — забормотал Тетерев. — Бе-белые мухи летят, над землей кружат, не гудят, не жужжат, не кусаются…

— Нет, родимый, это не мухи! — сказал старый Тетерев.

— А кто же это?

— Это наши укрыву́шки летят.

— Какие такие укрывушки?

— Они землю укроют, — отвечает старый Тетерев, — одеяльце тепленькое получится. Мы ночью под это одеяльце нырнем, будет нам тепло и уютненько…

— Ишь ты! — обрадовался молодой Тетерев. — Скорей бы попробовать, хорошо ли под укрывушками спится!

И стал ждать, когда на земле пуховое одеяло расстелется.

Под березами, в кустарничке, молоденький Зайчишко день коротал. Вполглаза подремывал, вполуха прислушивался. Вдруг замечает — спускаются с неба мохнатые снежинки.

— Вот тебе нá! — удивился Зайчишко. — Одуванчики давно отцвели, давно облетели-развеялись, а тут гляди-ка: целое облачко одуванчикового пуха летит!

— Глупенький, разве это цветочный пух! — сказала старая Зайчиха.

— А чего же это такое?

— Это наши хоронýшки летят.

— Что еще за хоронушки?

— Те самые, которые тебя от врагов схоронят, от злых глаз уберегут. У тебя шубка вылиняла, стала беленькая. На черной земле ее сразу видать! А как лягут наземь хоронушки, станет кругом белым-бело, никто тебя и не увидит. Станешь гулять невидимочкой!

— Уй как интересно! — закричал Зайчишко. — Скорей бы попробовать, как хоронушки меня прячут!

В лесу по голому осинничку бежал молодой Волчонок. Бежал, по сторонам глазами зыркал, поживу себе искал. Вдруг смотрит — падают с неба легкие снежинки.

— Ай-яй! — сказал Волчонок. — Никак гуси-лебеди в поднебесье летят, пух и перышки роняют?

— Что ты, разве это пух да перышки! — засмеялся старый Волк.

— А что же это?

— Это, внучек, наши показу́шки летят.

— Не знаю я никаких показушек!

— Скоро узнаешь. Лягут они ровным-ровнехонько, всю землю укроют. И сразу показывать начнут, где какие птицы бродили, где какой зверь проскакал. Поглядим мы на показушки — и тотчас узнаем, в какую сторону за добычей бежать…

— Ловко! — обрадовался Волчонок. — Хочу скорей поглядеть, куда моя добыча побежала!

Только разузнали молодые звери да птицы, что это с неба падает, только с первым снегом познакомились, как потянуло теплым ветерком.

Тут укрывушки, хоронушки, показушки и растаяли.

Content

Эдуард Юрьевич Шим
Лесные сказки
(сборник)

Береги!

Старый пруд

Верное время

Утка в бутылке

Грозный петух

Появление на Шашковой поляне

Пятерки

Неслышные голоса

Цветной венок

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Звонкий спор

Ивушка

I

II

Речкино имя

Весенняя осень

Не услышал тишины

Белый хвостик

Весна

Прошлогодний снег

Дятел, Синицы, Пищухи и Поползень

Рысь, Глухарь, Заяц и Косуля

Дятел, Зайцы и Медведь

Заячье семейство

Снег и Кисличка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Медведь-рыболов

Один день

I

II

III

IV

Что это такое?

Приключения Зайца

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Лебедь, Рак и Щука

Слепой Дождик

Что белки делают?

Что это ночью светится?

Как Воробей теплый угол искал

Укрывушки, хоронушки, показушки