Наталья Федоровна Кравцова

За облаками — солнце

«Своебышная»

В один из пасмурных летних дней Мария Павловна, идя по мосту через речку Вятку, оступилась и упала, скатившись по скользкому склону. На следующий день, за несколько недель до положенного срока, у нее родилась девочка.

Ребенок был слабеньким, и, опасаясь за жизнь девочки, перепуганная Мария Павловна вызвала к себе мать, Серафиму Александровну, которая быстро приехала в Вятку. Взглянув на девочку, бабушка новорожденной ахнула:

— Господи, да у нее ни глаз, ни ноготков!

— Мама, это я… упала.

Мария Павловна тихо плакала, чувствуя себя виноватой, и все смотрела на ребенка: глаза у девочки не открывались, ногтей не было, и весила она всего два с половиной фунта.

— Ну не плачь, не плачь, Маша. Бывает. А назвали как?

— Ольгой.

Добрая и заботливая Серафима Александровна, хлопоча вокруг крошечной Оли, старалась успокоить дочь:

— Ничего, Маша, ты не тужи. Бог даст — обойдется. Выходим ее, все при ней будет.

И она принялась выхаживать ребенка, держа его в тепле, обкладывая бутылками с нагретой водой. Мария Павловна полностью доверилась матери.

Отец маленькой Оли, возвращаясь домой вечером, с тревогой спрашивал:

— Ну как она?

— Ничего, ничего, Коля. Кажется, неплохо, — отвечала Мария Павловна, стараясь не волновать мужа.

Николай Ермолаевич Ямщиков, заканчивая Вятское сельскохозяйственное коммерческое училище, одновременно был занят научной работой по льноводству, которой придавал большое значение, ожидая от нее полезных результатов на практике. Увлеченный своими делами, он был постоянно занят, подолгу засиживался в библиотеке и домой возвращался поздно. Мария Павловна принимала это как должное и в свою очередь, хотя и была замужем, шла по жизни своей дорогой — училась в Петербурге на Бестужевских курсах. В Вятку приезжала лишь ненадолго. Иногда они не виделись продолжительное время, скучали друг без друга, но изменить положение не собирались.

Проходили недели, благодаря стараниям Серафимы Александровны девочка прибавляла в весе, и вскоре ее уже нельзя было узнать: она улыбалась, тянулась к ярким предметам, хватала игрушки. Мария Павловна успокоилась, повеселела и стала подумывать о возвращении к занятиям на Высших женских курсах. Спустя несколько месяцев она, переговорив с матерью и мужем, которые ни в чем ей не перечили, отправилась в Петербург. Уезжала она с легким сердцем, зная, что Оля в надежных руках. И хотя грустно было расставаться с дочкой и оставлять мужа одного в Вятке, это не очень волновало Марию Павловну. Для нее важнее было другое — получить высшее образование, вступить на самостоятельный путь в жизни и работать, работать.

Девочку она временно передала на попечение своих родителей, которые с радостью приняли внучку. Серафима Александровна и Павел Антонович жили в Холуницах, под Вяткой, где выросла и сама Мария Павловна.

Павел Антонович многие годы работал мастером-литейщиком на металлургическом заводе. Унаследовав эту редкую профессию от своего отца, он знал секрет литья, и поэтому на заводе ему цены не было. Когда, случалось, он запивал и не являлся на завод, хозяин сам приходил к нему домой и упрашивал выйти в цех — без него цех простаивал.

— Павел Антонович, ждем вас! Постарайтесь уж как-нибудь. Без вас никак не обойтись — брак пойдет.

Прилично зарабатывая, Павел Антонович был в состоянии дать единственной дочери образование. Русоволосая, светлоглазая Маша, тоненькая и хрупкая, с нежным одухотворенным лицом, внешне была похожа на отца. Девушка прекрасно училась, много читала и стремилась найти в жизни свое призвание. Мечтательная и несколько экзальтированная, она любила поэзию, увлеченно декламировала стихи, помышляла о сцене. Но в конце концов уехала в Петербург, чтобы получить высшее образование и стать учительницей, считая, что на этом поприще принесет людям больше пользы.

Серафима Александровна, женщина простая, домовитая и ласковая, всячески оберегала свою Машу от житейских трудностей, боготворила ее и не сумела привить дочери любви к домашнему хозяйству, семейному уюту, которые так любила сама. Выйдя замуж, Маша продолжала учиться, и даже появление ребенка этому не помешало.

Маленькая Оля, оставшаяся на руках бабушки и дедушки, росла живым, смышленым ребенком. Серафима Александровна полюбила внучку так, как любят единственное дитя. Сама она вышла замуж очень рано и в молодости не сумела сберечь своих детей: один сын утонул в семилетием возрасте, другой, совсем маленький, задохнулся, опрокинув на себя квашонку. Вырастила она только Машу, которую горячо любила, но не совсем понимала.

С дедом Оля подружилась, отдавая ему предпочтение, хотя Серафима Александровна уделяла внучке больше внимания. Картинки раннего детства запомнились девочке на всю жизнь.

…Вот сидят они вдвоем с дедом в светлой просторной комнате за обеденным столом. Оля аккуратно причесана, в накрахмаленном белом фартучке. В руках — карманные часы с цепочкой. Хитро поглядывая на деда, она подносит часы к уху и улыбается: тикают! А он смотрит на нее прищуренными добрыми глазами и кормит с ложечки…

…Кругом белым-бело. Ветви деревьев клонятся к земле под тяжестью снега. Дедушка крепко держит маленькую Олю за руку. Смеясь, она вырывается, бежит вперед и вдруг проваливается в сугроб, зарывшись носом в белое, пушистое, мокрое…

…Бабушка, поставив Олю на подоконник, примеряет ей платьице. Голубое, пышное. Ловко пришивая кружева, вертит ее, любуется, ласково приговаривает:

— Ты у меня голубенькая, ладненькая, красивая. Будешь как куколка…

Серафима Александровна любила наряжать девочку, шила ей платьица с оборочками и кружевами, шапочки с лентами. Да и сама наряжалась как только могла — это была ее слабость. Когда появилась на свет внучка, Серафиме Александровне было всего тридцать шесть лет. Румяная, красивая, она ходила в дорогих платьях, носила яркие шали, которые очень шли к ее черным глазам и темным вьющимся волосам. Спокойная, покладистая, она никогда не раздражалась, к мужу относилась с уважением и заботой. Если он вдруг пропадал и не являлся домой, терпеливо ждала его возвращения.

— У него запо-ой, — нараспев объясняла, когда о нем спрашивали.

Домой дед Павел возвращался грязный, виноватый и несчастный. Она не требовала от него объяснений, не ругала, не упрекала, а заботливо обмывала, кормила и лечила, делая разные припарки. И никогда не было между ними разлада или ссоры.

Однажды летом в Холуницы пришли цыгане, раскинули табор. Разодетые в цветные платки, в длинных юбках, в сверкающих монистах плясали цыганки, собирали деньги. Трехлетняя Оля смело пошла к цыганам и заявила:

— А я тоже хочу плясать!

Они подхватили девочку, и Оля закружилась вместе с ними под свист и веселые крики. Нарядную, улыбающуюся, ее передавали из рук в руки словно красивую куклу.

К большому огорчению девочки прибежала бабушка и унесла ее домой. А на следующее утро вдруг обнаружилось, что Оля исчезла. Не было и цыган, которые с рассветом ушли в неизвестном направлении. Предполагали, что кто-то из цыган выкрал девочку через окно.

Дед Павел Антонович с горя запил и от такого удара даже слег. Серафима Александровна металась в поисках пропавшей внучки, но никаких следов цыган найти не удавалось. О случившемся сообщили отцу в Вятку, и он сразу же приехал со своим другом Хаустовым, с которым когда-то учился на одном курсе. Хаустов, типичный цыган, смуглый, черноглазый, порывистый, сверкнув белозубой улыбкой, пообещал:

— Ждите и не тревожьтесь — скоро привезу!

Он быстро разыскал табор и договорился с цыганами, что те отдадут девочку. Но забрать ее оказалось делом не простым. Олю он нашел в кибитке на руках у молодой женщины. Девочка забавлялась блестящими серьгами и монистами и была вполне довольна своей судьбой, а цыганка, у которой, как выяснилось, недавно умер ребенок, целовала и ласкала ее. Увидев Хаустова, цыганка сразу поняла, зачем он явился, судорожно прижала Олю к себе и, плача, закричала:

— Нет, нет — не отдам! Нет!

Пришлось отнимать девочку силой, потому что никакие уговоры не действовали.

Время от времени в Холуницы приезжала Мария Павловна, иногда вместе с мужем. С радостью отмечала, что Лелька, как называла она дочь, жизнерадостна, весела и слабым здоровьем не страдает. И все же это не вполне удовлетворяло Марию Павловну, которой хотелось, чтобы ее Лелька проявляла к ней больше любви. Каждый раз, встречаясь с дочкой, она с тревогой спрашивала, заглядывая в светлые детские глаза:

— Ты не забыла меня, девочка моя?

— Нет, ты — моя мама! — бойко отвечала Оля. — Только я с тобой не поеду!

— Но отчего же? — огорчалась Мария Павловна.

— Оставь, Маша, — тихо, но твердо подсказывал Николай Ермолаевич.

— Да, да… Это я не подумав.

Свои приезды к дочери Мария Павловна старалась использовать, чтобы воспитывать ее. Николай Ермолаевич относился к этому скептически, тяготился вынужденным бездельем и, несмотря на любовь к ребенку, спешил уехать из Холуниц, чтобы заняться делом.

Оля подрастала, и Мария Павловна, окончив Высшие курсы, уже подумывала забрать ее к себе. Но прошел еще год, а девочка все оставалась в Холуницах — Серафима Александровна и Павел Антонович не спешили расставаться с внучкой. Да и сама Мария Павловна теперь решила подождать: после революции, которую она приняла с восторгом, наступило тяжелое время, когда в стране все бродило, когда молодой Советской республике приходилось не только бороться с контрреволюцией, но и отражать натиск интервентов. В такое время надежнее было оставить девочку в Холуницах, где о ней заботились, чем везти в глухую деревню, где уже начала работать учительницей Мария Павловна. К тому же с рождением второй дочери забот у Марии Павловны прибавилось, и жизнь стала еще сложнее.

Внезапно от сердечного приступа умер дед Павел Антонович. Полная сил и еще молодая, чтобы оставаться одной, Серафима Александровна погоревала и, подумав, решила пойти замуж за вдовца с большой семьей, который сделал ей предложение.

Мария Павловна приехала в Холуницы за Олей.

— Поедем, Лелька! Ты уже большая, будешь сестренку нянчить.

— Мою? — недоверчиво спросила Оля.

— Твою. Ей скоро год, и зовут ее Иринка. Мне очень нужна твоя помощь. Поедешь?

— Поеду, — серьезно, как взрослая, ответила Оля.

В Шурме, под Уржумом, Мария Павловна жила с детьми одна. Иногда приезжал из Вятки Николай Ермолаевич, который теперь стал известным агрономом-льноводом. Человек талантливый и одержимый, он продолжал заниматься научной работой, с головой уйдя в любимое дело.

Избушка, в которой снимала комнату Мария Павловна, стояла на берегу реки Вятки, на пригорке. Здесь была окраина Шурмы. Когда Мария Павловна уходила на работу, в доме, кроме детей, оставалась глуховатая старуха хозяйка, которая едва успевала справляться с хозяйством и почти не присматривала за детьми.

Шла гражданская война, жить было трудно, голодно. С наступлением зимы голод усилился. Люди рылись в огородах, выкапывали из земли мерзлую картошку, остатки овощей, чтобы хоть как-нибудь прокормиться. Пятилетняя Оля заботилась о своей младшей сестренке: выстаивала в очередях за похлебкой, которую в эти голодные годы выдавали детям. Всю похлебку выпивала маленькая Иринка, самой же Оле ничего не доставалось, и она постоянно хотела есть.

Несмотря на трудности и голод, Мария Павловна была полна радужных надежд. Не раз говорила она Оле: «Если бы ты знала, Лелька, какая прекрасная жизнь тебя ждет! Революция открыла народу светлый путь в грядущее. Ты, девочка, будешь счастливой!»

Мария Павловна преподавала в вечерней школе, была поглощена общественной работой, принимала самое активное участие в ликвидации безграмотности населения. Домой возвращалась поздно. Несколько километров шла одна по безлюдной дороге, в темноте, и все оглядывалась: из лесу доносился волчий вой.

Чтобы отпугивать волков, брала с собой фонарь. Уже в конце пути, недалеко от дома, переходила замерзшую реку и поднималась по тропинке на пригорок. В эти последние минуты как-то особенно одолевали тревожные мысли о детях. Ускоряя шаг, запыхавшись, она почти бежала к дому. Дрожащей рукой торопливо отпирала дверь и заглядывала в комнату: все ли благополучно с девочками…

Наступила весна, кое-где лед подтаял, образовались полыньи — переходить реку стало опасно. Но другой дороги не было, а ждать, когда Вятка очистится ото льда и начнется паромная переправа, можно было долго. И Мария Павловна продолжала перебираться по льду, понимая, как это рискованно.

— Ты, Леля, жди меня на крылечке, — попросила она однажды. — Держи в руке фонарь. Увидишь, что я иду с фонарем, и ты мне фонариком махни. Поняла?

— Поняла, — ответила смышленая Оля.

— Не боишься?

— Нет. Я, мам, всегда буду тебя встречать!

Как-то раз, ожидая мать на крыльце, Оля увидела движущийся в темноте фонарик и вскоре после этого услышала мамин крик откуда-то с реки:

— Леля! Леля! Скорей сюда-а!

Размахивая фонарем, девочка побежала по тропинке вниз. Очутившись на льду, пошла на свет, нервно метавшийся в темноте. Мать, провалившись в полынью, с трудом держалась на воде, хватаясь за кромку льда, ломавшегося в ее руках.

— Мам! как же ты!..

— Слушай, Лелька, внимательно… Не подходи, а то провалишься! Беги за шестом… Там, под навесом, стоит — такой длинный шест… Беги, принеси!..

Голос у Марии Павловны прерывался, зубы стучали. Оля стремглав бросилась к дому и вскоре возвратилась с шестом.

— На, мама!

— Близко не подходи, а подай один конец… Положи шест! — говорила Мария Павловна, стараясь быть спокойной. — Подвинь ко мне…

Выбравшись из полыньи, вся мокрая и насквозь промерзшая, она пришла домой и упала без чувств на пороге. Старуха хозяйка вместе с Лелькой с трудом втащили ее в комнату и сразу принялись растирать.

На другой день Мария Павловна благодарила Олю:

— Спасибо тебе, Лелька! Если бы не ты… Кто бы мне помог?

И долго еще с гордостью рассказывала знакомым:

— Я бы ни за что сама не выбралась — это дочь спасла меня. Моя Лелька.

Лельке было приятно слышать это, она сразу почувствовала себя повзрослевшей и очень нужной.

Мария Павловна была довольна Лелькой, которая росла самостоятельной девочкой, ничего не боялась, помогала по хозяйству, заботилась о сестренке. И все же в сердце жила постоянная тревога: разве можно положиться во всем на шестилетнего ребенка? Однажды, играя с Иринкой, Лелька придавила ей дверью палец. В другой раз у речки, где гуляли девочки, бык поднял на рога Иринку и бросил на землю… Мучило и то, что дети все время недоедали.

Приближалось лето. По-прежнему голодно было жить в глухой Шурме. По совету мужа Мария Павловна решила отвезти девочек в деревню к его родителям, у которых был свой дом, огород, сад. Очень не хотелось расставаться с детьми, но ничего другого придумать она не могла. Николай Ермолаевич успокаивал ее:

— Старики у меня добрые — и накормят, и присмотрят за ними. Не волнуйся, Маша, детям будет хорошо. А то бегают здесь одни, голодные…

— Да, конечно, — отвечала машинально Мария Павловна.

К родителям мужа она не ездила — не было у нее с ними взаимопонимания. Мария Павловна хотела по-своему воспитывать дочь, прививала ей качества, которые считала необходимыми для жизни в новом обществе. И теперь, отдавая свою Лельку в семью, где саму Марию Павловну не очень любили и не понимали, она опасалась, что вместо высоких стремлений в душе дочери поселятся приземленность и обыденность.

У деда Ермолая Николаевича и его жены Ольги Федоровны было семеро детей. Все они, способные, инициативные люди, тянулись к знаниям и, получая образование, один за другим выходили из крестьян в интеллигенцию. В деревне осталась жить только одна дочь. Другая, окончив Московскую консерваторию, стала профессиональной певицей, третья учительницей. Из четырех сыновей один погиб во время первой империалистической войны, второй, отец Оли, стал агрономом, крупным специалистом, третий бухгалтером и четвертый, самый младший, учился в Горном институте, чтобы получить специальность инженера.

Сам дед Ермолай был плотогоном, гонял плоты по рекам Вятке, Каме и Волге, гнул сани. Отпускать детей в город ему не хотелось, но и воспрепятствовать этому он не мог, да и Ольга Федоровна, женщина мудрая и твердого характера, не позволяла ему становиться на пути у детей, удерживать их в деревне. Деда она поругивала, хотя и понимала его, любившего деревню, хозяйство и свое дело.

— Аспид ты! Ну чего все поедом ешь Михаила? Пускай учится — человеком станет!

— А тут кто останется? Кому дом оставлять? Последний сын — и тот уйдет! Все убегли! — кипятился дед.

— Что ж ему — сани гнуть? Ему по душе железки всякие да колесики. А вместо саней, сказал Миша, будут скоро эти… автонобили!

Махнув рукой, расстроенный дед уходил прочь, но перечить жене не решался. А на сердце лежала обида — город уводил сыновей одного за другим. Наведывался в деревню только младший, Михаил, студент Ленинградского горного института. Любил он технику, автомобили. Приезжая на каникулы домой, много и увлеченно говорил о машинах, возился с моторчиками, постоянно изобретал что-то, даже собрал жнейку, которой пользовались всей артелью.

В начале лета Мария Павловна привезла девочек к деду Ермолаю и вскоре уехала: здесь, у родителей мужа, ее считали чужой.

Шестилетняя Лелька, шустрая, общительная и ласковая, быстро завоевала расположение и любовь деда и бабки. Деревенские ребята с радостью приняли ее в свою компанию, и Лелька, освоившись, стала ими верховодить.

У самой деревни за огородами текла речка Ключевка. Узенькая, с берегами, заросшими ивняком, с чистой прозрачной водой, она была излюбленным местом гулянья детворы. Вместе с сельскими ребятами Лелька шла к верховью речки и потом проплывала всю речку до запруды, где мужики замачивали полозья для саней. Ей все было интересно: над головой сплетались ивы, образуя зеленый потолок, и казалось, что плывешь по длинному-предлинному коридору. Нырнув в прозрачную воду, Лелька долго плыла с открытыми глазами, рассматривая каждый камешек, каждое растение на дне.

В запруде скакали по пояс в воде, ныряли под полозья, играли в шумные игры, пока мужики не прогоняли расшалившихся ребят. Тогда они бежали к пристани, в соседнее село Цепочкино, и с высокого помоста прыгали в воду. Напрыгавшись до изнеможения, Лелька бросалась на песок и, отдохнув, снова звала ребят:

— А давайте переплывем Вятку — там в лесу ягоды каки-е!

С дедом Ермолаем Лелька подружилась. Ходила за ним следом, все просила взять с собой в путешествие на плотах. Каждый раз, когда он собирался в дорогу, начинала приставать:

— Деда, и я с тобой! Ну возьми меня!

— Так уж — возьми! Свалишься с плота — бабка мне голову оторвет! — ворчал дед, но в душе был рад, что внучке хочется быть с ним.

— Не свалюсь! Я плавать умею — всех обгоняю!

С довольным видом он молча качал головой: ишь, какая шустрая.

Был дед еще румян, на круглом лице светились ясные зеленые глаза. Крепкий, жилистый, с русой бородкой и усами, уже начавшими седеть, он пользовался уважением в деревне, хотя многие считали его чудаковатым. Когда мужики работали артелью в запруде или вязали из бревен плоты, он всегда ими командовал и его слушались. Команды он подавал в «трубу» — самодельный рупор, который сам же и смастерил. Ему нравилось слышать свой голос, усиленный рупором и похожий на громовые раскаты. Брал он свою «трубу» и на сенокос, где тоже работали артелью, и уж непременно — в поездку на плотах.

Когда настойчивая Лелька уговорила, наконец, деда, он, перед тем как отправиться в путь, целый вечер что-то кроил, шил. Закончив, разложил на полу спальный мешок.

— Влезай! — сказал он Лельке.

— Это ты мне, деда? — обрадовалась Лелька, нырнув в мешок.

— Да, вот еще пояс примерь!

К широкому полотняному поясу была крепко пришита веревка. На такой привязи на следующий день Лелька барахталась в воде, плавала, ныряла под плоты, и дед не боялся, что потеряет ее.

Как всегда, дед Ермолай распоряжался плотогонами, кричал в «трубу». И Лелька тоже кричала — звонкий ее голос и смех неслись над рекой.

Ночью спали прямо на плотах, в шалашах, сооруженных сверху. Лелька — в теплом дедовском мешке.

— Не замерзла? — спрашивал дед спящую девочку и заботливо набрасывал на нее свой плащ.

Обычно дед Ермолай носил коричневый самотканый армяк, ситцевую рубаху-косоворотку, кожаный пояс, на ногах — лапти с онучами. На плоты же брал плащ с капюшоном и подаренные Михаилом резиновые сапоги. Сапоги были куплены в Питере, и дед очень гордился ими.

Все дальше от родных мест уносило течением плоты, мимо пристаней, сел и городов. Берега были знакомые, много раз перевиденные дедом, и все же чужие. Однажды ночью из леса донеслась перестрелка — дед прислушался. Он знал: время смутное, поговаривали, что к Вятке идет большое войско во главе с Колчаком и скоро ожидаются бои. На всякий случай он учил Лельку:

— Ежели со мной что случится, домой сама добирайся! Где дом наш, знаешь? Запомни: село Цепочкино, под Уржумом. Ну, а от пристани до Дюково тебе знакомо. Повтори!

— Знаю, деда!

— Нет, ты повтори! — требовал дед.

— Деревня Дюково Уржумского уезда! — кричала Лелька и прыгала от деда в воду.

Закончив с плотами, дед Ермолай непременно заходил в городе на базар. Первым делом шел к лоткам с книгами и долго рылся, выбирая себе книгу по вкусу: чтоб она была про животных и с картинками.

Лелька активно помогала:

— Вот эту, деда! Видишь — тут суслики!

— Не суслики, а бобры, — поправлял дед. — Жизнь у них преинтересная! Строители!

Заплатив за книгу, он покупал Лельке конфет и уже тогда изрядно выпивал.

Домой ехали пароходом. Весь обратный путь дед беспробудно спал, а Лелька свободно бегала по палубе, обследуя все уголки, куда только могла проникнуть.

Пароход привозил их к пристани у села Цепочкино, которое живописно раскинулось на правом берегу Вятки. Отсюда до Дюково было всего полтора километра.

Дома деду доставалось от Ольги Федоровны.

— Дак не выпимши — богу душу отдашь! — оправдывался он.

Книги, купленные дедом, аккуратно складывались на полке. Часто он брал какую-нибудь и с интересом читал сам или же собирал вокруг себя ребятишек и рассказывал им прочитанное: о животных, о пчелах, о муравьях. Любимой его книгой была толстая, с цветными картинками книга о жизни слонов.

Рядом с книгами деда лежала Библия, принадлежавшая Ольге Федоровне. Бабка была набожная, ходила в церковь, принимала в доме странниц. Дед же в церковь не ходил, как ни корила его жена. Обычно, пользуясь ее отсутствием, устраивал себе пир — вместо обеда готовил «тюрю»: в водку крошил черный хлеб, добавлял луку, соли и хлебал ложкой из тарелки…

Ольга Федоровна, невысокая, крепкая, расторопная, тянула на себе весь дом. И дед, и семья дочери, Лелькиной тетки, которая жила по соседству, — все слушались ее. Лелька никогда не видела, чтобы бабка спала: уже в пять часов утра хлеб был испечен, все кругом убрано, вымыто, корова и лошади накормлены. Даже, казалось бы, отдыхая, бабка трудилась: что-то шила, порола, вязала.

Жили старики дружно, хотя и случались между ними разногласия. Ольга Федоровна, любившая слушать «божественные» истории, просила:

— Почитай, Ермолай, Библию…

Жалея, что неграмотная, она любовно гладила книги, перекладывала, перелистывала.

— Это такое счастье — читать! — вздыхала она. — Почитай Библию!

Дед, не веривший в бога и презиравший попов, упорствовал:

— Не стану Библию! Ерунда все это! Откуда он взялся, твой бог? Кто его придумал?

— Да перекрестись ты! — ахала Ольга Федоровна. — Перекрестись!

— Выгнать бы их, попов твоих, обирал! — горячился дед. — Лелька! Читай про слонов!

И Лелька, которую мать рано научила читать, брала с полки толстую книжку с цветными иллюстрациями. Но бабушку ей не хотелось обижать, и она пыталась уговорить ее:

— Она же интересная, бабушка! С картинками! Вот смотри, какие умные слоны…

От деда перешла к Лельке любовь ко всему живому, к природе, которую он тонко чувствовал. Случалось, в поле или в саду дед вдруг подзывал Лельку с таинственным видом и говорил проникновенно:

— Вот послушай… Поет как, слышишь? А сама такая махонькая пичужка!

Или, наклонив ветку цветущего дерева, восхищался:

— Посмотри, какой цвет! А запах! Попробуй, какой запах!

При этом его зеленые глаза излучали какой-то особенный свет, теплоту, и Лельке казалось, что действительно такого запаха она уже никогда в жизни не почувствует или, как говорил дед, «не попробует».

Дед часто устраивал баню. И Лельку обязательно парили в бане, а зимой дед выбрасывал ее из парилки прямо в снег — закаливал. Ольга Федоровна приходила в ужас:

— В уме ли ты, Ермолай? Простудишь ее, аспид ты упрямый!

Но Лельке нравилось — ничуть не холодно.

— Ты, бабушка, не понимаешь — так нужно! Я не простужусь! — весело кричала она. — Не простужусь!

— Ах ты, своебышная! Не девка, а черт растет!

Однажды Лельке на глаза попались журналы, оставленные когда-то дядей Мишей. В них были одни чертежи, рисунков мало, но один из них заинтересовал Лельку. Она долго его рассматривала: маленький человечек, держась за веревки, висел в воздухе, а над ним — зонтик… Парашют! И вспомнила Лелька, как увлеченно рассказывал дядя Миша о полетах людей по воздуху, об аэропланах и о том, что можно прыгнуть с таким парашютом-зонтиком из аэроплана, и он опустит человека на землю. Значит, это простой зонтик!.. Такой же, как в сарае, — его оставила тетка, приезжавшая из Уржума. Он хоть и старенький, но еще действует.

В тот же день Лелька, подговорив двух соседских мальчишек, устроила прыжки с крыши сарая. Раскрыв зонтик, она первая храбро прыгнула вниз, в траву — и закричала от боли, наступив босой ногой на кусок острого железа…

Ольга Федоровна перевязала ей ногу, а дед, рассердившись, запер «парашютистку» в чулан.

— Сиди! Придумала… Давно бы тебя наказать надо! Больно шустрая!

Сидеть в темном чулане одной не хотелось, и сначала, прижавшись к двери, Лелька униженно просила:

— Деда, открой! Я больше не буду… Отопри! Бабушка-а!

Не получая ответа, в конце концов успокоилась, сознавая, что должна отбыть наказание. Обнаружила, что в чулане не так уж темно. На улице светило солнце, узкими лучиками пробивалось внутрь сквозь щели. В лучиках медленно плавали светлые пылинки. Лелька дунула — пылинки завертелись вихрем.

Осмотревшись, Лелька села на сундук. Выглянула в щелку — во дворе никого не было, только две курицы у самой стенки задумчиво прохаживались, поклевывая травку. Стало скучно, и она приступила к изучению чулана. Первым делом открыла сундук — и вдруг обнаружила в нем кожаный альбом и какие-то странные вещи: военную шапку с кисточкой, большой кусок отшлифованного дерева, суженный к одному концу, с ремешками на другом, и толстую узловатую палку.

Надев на голову потрепанную шапку, Лелька с любопытством стала перелистывать страницы альбома. На каждой была наклеена фотография — странные машины с крыльями. Аэропланы! Те самые, о которых рассказывал дядя Миша. Рядом с аэропланами стояли люди, которые летали в них — летчики, авиаторы… Под фотографией аэроплана Лелька прочитала: «„Ньюпор-IV“, Гатчинский аэродром, 1912 год».

В чулан заглянула Ольга Федоровна, удивленная тем, что «своебышная», как она прозвала Лельку, сидит смирно и не просится оттуда. Увидев вещи, вынутые из сундука, и Лельку в сползшей на глаза шапке, она всплеснула руками:

— Ну что ты натворила — все разбросала! Уже и в чулан нельзя посадить!

— Бабушка, а откуда вы это взяли? Чьи это вещи?

— Дед с войны принес.

— Мой дедушка?

— Да не твой, а дед твоего деда, поняла? Значит, твой прапрадед.

— А разве так бывает? — удивилась Лелька. — Пра-пра…

— Помню я его, деда, — продолжала задумчиво Ольга Федоровна. — В сражениях бывал — французов тогда били. Ногу ему ядром оторвало. Вот и вернулся домой с этой, деревянной…

Ольга Федоровна взяла в руки отшлифованную деревянную ногу с ремешками и тяжело вздохнула. Лелька тоже осторожно потрогала рукой гладкое дерево.

— Долго шел, полтора года… Вот на эту клюку опирался. И шапка его солдатская цела…

На пароходе Лелька видела однажды безногого солдата с костылем, и теперь живо представила себе, как по пыльной дороге идет одинокий старик, хромая и опираясь на клюку. Шинель расстегнута, седая борода, длинная-предлинная, развевается по ветру… Прапрадед.

— Храбрый был он человек. В Бородинской битве отмечен.

Лелька протянула альбом с фотографиями.

— А эти картинки?

— Это сын мой Ваня, дядя твой, привез, когда на побывку приезжал. Очень хотелось ему по воздуху летать… Убили его на войне. Пять лет прошло… А вот альбом остался.

— А можно, я возьму? — осмелела Лелька, видя, что бабка не сердится и говорит с ней, как со взрослой.

— Да зачем тебе? Ну вот что — ты отсюда выходи! — заговорила вдруг сердито Ольга Федоровна. — Это тебе не игрушки, а вещи памятные, дорогие! Клади все на место!

— А я уходить не хочу… Можно, я еще тут посижу?

— Выходи, тебе говорят!

Надувшись, Лелька медленно сложила в сундук вещи и вышла, но через минуту снова стала упрашивать:

— Бабушка, ну пожалуйста, запри меня в чулан!

— Нечего тебе там делать. Посидела — и хватит!

— Ну запри просто так, а то я опять прыгну с сарая…

— Вот своебышная, отпетая! Ну иди в чулан, только сиди там тихо, ничего не трогай, не ломай!

— Я буду тихо-тихо! — обрадовалась Лелька, которой не терпелось досмотреть альбом.

Когда в деревню приехал дядя Миша, Лелька заставила его рассказать о самолетах и авиаторах все, что он знал. От него услышала она о знаменитом военном летчике капитане Нестерове, который геройски погиб, таранив в воздухе вражеский самолет. Особенно поразило ее то, что среди первых русских летчиков были и женщины.

— И я буду? — сказала Лелька полувопросительно, так, будто это уже решено.

Дядя Миша рассмеялся, но, видя, что девочка не шутит, взглянул на нее серьезно и ответил:

— Подрасти сначала. Может быть, и полетаешь…

Время от времени дед Ермолай ездил в Уржум на базар, покупал там пилы, топоры, веревки, лыко. Иногда брал с собой и Лельку — для нее это был праздник.

До города было недалеко, восемь километров, и ехали на телеге. Возвращался дед навеселе, пел песни, а то и похрапывал в телеге. Отобрав у него вожжи, Лелька правила сама.

— Гей! Поехала! — кричала она лошади. — Нно-о!

В деревню она въезжала с шумом и гиком, вся раскрасневшись. Телега с грохотом мчалась по улице…

Однажды Лелька провинилась, и дед не взял ее в город. Зато вернулся он с подарком — привез из лесу медвежонка. Нашел его одного, совсем маленького, у речки в кустах.

— Лелька, это тебе!

— Ой, деда, какой хорошенький!

Лелька не отходила от медвежонка, кормила его, клала с собой спать, и он привык к ней, ходил за ней хвостиком. Подрос, стал проказничать, грыз деревянные лавки и столы, крашенные в красный цвет, все царапал, опрокидывал, ломал.

— Господи, и что это за лихо такое! Привез ты его, аспид, на мою голову! — ругала деда бабка. — Ему бы в лесу жить! Деться от него некуда — все разорит в доме!

Ольга Федоровна на Мишку покрикивала, отовсюду гнала, он сердился, бросал в нее щепки, замахивался лапой.

Рос Мишка быстро и вырос в здоровенного медведя. Очень привязался к Лельке — ходили они вместе, в обнимку. Однако время шло, и проказы его становились все более ощутимыми, даже опасными.

Настала весна, Мишка заволновался, стал реветь страшным голосом, пугая всех вокруг. Стали жаловаться соседи. Пришлось запереть его в сарай, отчего он рассердился и заревел еще сильнее, никого к себе не допуская, кроме деда и Лельки, которые кормили его. От этого рева перестала доиться перепуганная корова.

Ольга Федоровна донимала деда, все заставляла отдать зверя кому-нибудь или отвести обратно в лес. Соседи советовали:

— Убейте его: и мяса много и шкура. Или продайте кому — все польза будет…

Но Лелька никак не хотела расставаться с Мишкой, не оставляла одного ни на минуту, чтобы его не увели. Наконец ее уговорили, и она, поплакав, согласилась:

— Отведем его в лес — там ему лучше будет. Он же — лесной зверь! Правда, дедушка? Там он на воле…

В лес Мишку отвели вместе — дед и Лелька. Сняли с него веревку, немного постояли, прежде чем уйти. Мишка ничего не подозревал. Ему было любопытно, он стал принюхиваться к новым запахам, облапил сосну, походил среди деревьев, знакомясь с непривычной обстановкой, и так увлекся, что, казалось, забыл обо всем на свете. Даже о Лельке забыл… Когда дед и Лелька стали уходить, он и не взглянул в их сторону.

Грустно было возвращаться домой, и весь обратный путь Лелька молчала.

Прошло больше недели. Однажды вечером кто-то стал постукивать в ворота, царапать их, будто пытаясь открыть. Растворил дед ворота, а там стоит медведь.

— Мишенька вернулся! — бросилась ему на шею Лелька. — Он не хочет жить в лесу! Он с нами хочет!

Дед попытался сразу же засадить медведя в сарай, но не тут-то было: голодный Мишка не дался, пошел по двору, все обшарил, все потрогал. Оголтело закудахтали разбежавшиеся куры, надрывно замычала корова. Ольга Федоровна выскочила во двор, закричала:

— Ну, окаянный, вернулся! Чтоб тебе ни дна ни покрышки!

В ответ Мишка зарычал и, как прежде, бросил в нее щепки. Не обнаружив ничего съестного во дворе, он направился прямо в избу. Только Лельке удалось обуздать расходившегося зверя и отвести в сарай, где она его накормила до отвала.

Несколько дней Лелька не покидала своего друга. Но пришло время расставаться — дед Ермолай накинул Мишке на шею веревку покрепче, и снова они повели его в лес. На этот раз решили отвести зверя подальше, за реку, откуда он уже не сможет вернуться.

— Пойдем, Мишенька, — сказала Лелька. — Лучше останься в лесу, а то тебя мужики убьют.

И Мишка замотал большой своей головой, будто все понимал.

У переправы все разбежались, увидев медведя. На паром со зверем не пустили. Пришлось деду нанимать лодку у мужика, да и тот соглашался неохотно: медведь есть медведь — и поцарапать, и сломать может. Наконец за большую цену сторговались.

В шаткую лодку Мишка лезть никак не хотел — еле втащили. Лелька все старалась успокоить его, гладила, уговаривала, но, перепуганный, он метался в лодке, раскачивая ее, и в конце концов накренил так, что она опрокинулась — все втроем вывалились в воду… Бултыхаясь, Мишка угодил деду лапой по голове — и дед вдруг скрылся под водой. Испугавшись, Лелька бросила веревку, которую все время держала, и нырнула за дедом, но, к счастью, глубина здесь была по пояс, и вскоре дед сам появился из воды, отдуваясь.

— Тьфу, зверюга проклятая! — выругался дед, стирая рукой кровь со лба. — Ну постой!

— Он, дедушка, не нарочно! — закричала Лелька.

Вылезли на берег, отвели Мишку в густой лес и там оставили, а сами хотели уйти незаметно, как в прошлый раз. Но Мишка был начеку: только они сделали несколько шагов — и он следом за ними. Они бежать — и он бежит не отставая. Сначала Лельке весело было смотреть на это, а потом стало до слез жаль бедного Мишку.

— Деда, возьмем его… Видишь, он с нами хочет!

— Нет, хватит! — сердито ответил дед, потрогав голову.

Наконец сели в лодку и отплыли. А Мишка остался одиноко стоять на берегу, покачивая головой и не понимая, почему его бросили.

Дома Лелька горько плакала.

На несколько дней приехала Мария Павловна, соскучившаяся по дочери. Лелька страшно ей обрадовалась — мать приезжала редко. Но в то же время она как-то сразу почувствовала, что здесь, среди простых трудовых людей, которые живут обычной деревенской жизнью, мать ее — лишняя. Действительно, Мария Павловна, сколько ни пыталась еще раньше, никак не могла вникнуть в эту жизнь, однообразную и скучную, и не в состоянии была понять, как можно бесконечно, изо дня в день заниматься мелкими хозяйственными делами, которые, как ей казалось, притупляют ум, глушат прекрасные порывы души… Деревня для нее была связана только с природой.

Целый день она вместе с Лелькой ходила по саду, по окрестным лугам, с восторгом вдыхала чистый полевой воздух и никак не могла надышаться, сообщая об этом каждому.

— Мам, ты оставайся, а я на сенокос! — уже на второй день сказала ей Лелька, которая не могла усидеть дома в такое время. — Там меня ждут, понимаешь!

— Хорошо, Лелечка, отправляйся и не беспокойся обо мне. Я найду себе дело.

Травы косили артелью, под палящими лучами солнца, обливаясь потом. В самый разгар косьбы на поле неожиданно появилась Мария Павловна. В длинном белом платье, с высокой прической, тоненькая, как девочка, она шла в туфлях по густой траве, спотыкаясь и размахивая зонтиком. Увидев мать, Лелька побежала ей навстречу. Мария Павловна остановилась и, широко разведя руки, словно хотела обнять весь мир, начала восторженно декламировать:

…В небе тают облака,

и, лучистая на зное,

в искрах катится река,

словно зеркало стальное…

Час от часу жар сильней,

тень ушла к немым дубровам,

и с белеющих полей

веет запахом медовым…

Лелька знала, что мать когда-то мечтала стать артисткой, что и теперь она с успехом выступает в спектаклях на самодеятельной, сцене, но сейчас, в эту минуту, ей совсем не хотелось, чтобы мама была похожа на артистку.

— Мам, не надо, — попросила она, оглянувшись на косцов, которые смотрели в их сторону, прервав работу.

— Лелечка, девочка моя, посмотри, какая прелесть вокруг! Чудная река, луга заливные и эти загорелые косцы — все так живописно!

Подошла Ольга Федоровна в белом платочке, стала иоспешно и суетливо предлагать:

— Вы сюда вот, Мария Павловна, в тенечек идите. Тут и посидеть можно на травке… Дайте руку…

Стараясь увести Марию Павловну в сторону, подальше ог любопытных и снисходительных взглядов, она приговаривала:

— Здесь не так жарко — тень, травка. Посидите спокойненько. А то печет сегодня…

Но Мария Павловна продолжала возбужденно:

— Как все благоухает — удивительный воздух!

Не выдержав, Лелька тихо сказала:

— Мам, ты уходи отсюда. Зачем ты пришла?

— Но почему, Леля? Почему? Здесь как в сказке…

— Идем!.. — чуть не плача, потребовала Лелька, потянув мать за руку.

— Да, да, пойдем, Лелечка, — покорно согласилась Мария Павловна и вздохнула. — Я понимаю: люди работают… Ты не сердись… Но ведь и я тоже…

Не договорив, Мария Павловна внезапно остановилась и внимательно, словно изучая, посмотрела дочери прямо в глаза. При этом на ее лице блуждала странная улыбка, печальная и горькая. От этого пристального взгляда Лельке стало не по себе.

— Что, мама? — спросила она еле слышно.

— Ничего, детка…

И Лельке стало до слез жаль свою маму, у которой редко выпадала свободная минута. Ведь и она трудилась без устали. А сейчас ей хорошо тут, на природе…

— Мам!

— Да, да… Я ухожу, Лелечка.

— Нет! Не уходи! Я с тобой побуду.

Мария Павловна светло улыбнулась и молча прижала дочь к себе.

Когда Лельке пришло время поступать в школу, Мария Павловна забрала ее к себе в Вятку, где уже начала работать на новом месте. Незадолго до этого Николай Ермолаевич уехал в заграничную командировку: его как специалиста по льну направили на службу в Лондон в советское торгпредство.

Лелька начала ходить в школу имени Красина, одну из лучших городских школ, возникшую на базе дореволюционного коммерческого училища, по тому времени наиболее передового в России. В этой школе опытные преподаватели вводили новые методы обучения.

Учащихся воспитывали всесторонне, развивали у них самостоятельность, инициативу, умение мыслить и анализировать. Большое значение придавалось труду, работе в мастерских, столярных и слесарных, и на школьном сельскохозяйственном участке, в так называемом филиале школы, расположенном в семи километрах от школы. Кроме того, дети совершали всевозможные экскурсии, выезды на заводы, фабрики, в деревню, в музеи крупных городов.

Училась Лелька с удовольствием, схватывала все на лету, но была непоседлива, рвалась из-под учительского надзора на простор, на пристань, на реку, где можно поплавать, побродить.

Мария Павловна, работавшая учительницей, целыми днями была занята в своей школе, и Лелька сама распоряжалась свободным временем. Однажды накануне майского праздника Мария Павловна предложила:

— Завтра днем мы, учителя, поедем пароходом на прогулку. Я тебя с собой возьму, хочешь?

На следующий день Лелька, аккуратно причесанная, нарядная, в светлом платье и белых носочках, чинно стояла на палубе рядом с мамой, которая с гордостью представляла ее своим коллегам:

— Это моя дочь Леля. Она учится в школе имени Красина. В третьем классе.

Лелька вежливо улыбалась маминым друзьям, но с ними ей было скучно. В это время пароход, медленно плывший по реке, поравнялся с расположенным на берегу загородным школьным участком, и Лелька увидела своих товарищей. Не долго думая, стала раздеваться.

— Мам, я туда! Можно?

Мария Павловна машинально кивнула — она ничего не запрещала дочери. Сбросив нарядное платье, туфли и носочки, к ужасу всех учителей Лелька прямо с парохода прыгнула в воду и поплыла к берегу. Пароход уходил дальше, а Лелька осталась одна на середине реки.

— Как же вы отпустили ее? — спрашивали все Марию Павловну. — Это так опасно! Здесь очень глубоко! А как она вернется? Вы не боитесь?

Мария Павловна удивленно смотрела на них.

— Почему? Она самостоятельная девочка. Я нисколько не боюсь. Вернется. Есть захочет — вернется.

Она говорила правду — ей и в голову не приходило беспокоиться о Лельке.

Каждое лето, когда наступали каникулы, Лелька отправлялась пароходом в деревню к деду. Мария Павловна смело отпускала с ней и младшую, Иринку.

Бойкая и любознательная Лелька чувствовала себя всюду дома — и в деревне, и в городе. В Дюково для нее было полное раздолье — то целыми днями с ватагой ребят она пропадала на речке, то вместе со взрослыми косила травы на заливных лугах. На сенокосе очень заботилась, чтобы не разрушить укрытые в траве птичьи гнезда: тщательно просматривала все поле, отыскивая гнезда и обозначая их палочками с привязанным лоскутком материи.

— Деда, тут не коси! И дальше еще два гнезда — обойди их! И там, где палка! — распоряжалась Лелька и бежала предупредить остальных.

Умела она и косить, и жать, и корову доить, и на лошади верхом ездить. Деревенские ребята любили смелую девочку, которая не боялась постоять за справедливость, взять чужую вину на себя, защищая слабых.

Увидела как-то Лелька, что мужик на дороге зверски бьет старую лошадь, которая, надрываясь, тащила в гору телегу с бревнами. Вступившись за лошадь, Лелька сама же и пострадала: топтавшийся возле лошади мужик, не обращавший на Лельку никакого внимания, до крови отдавил ей сапогом босую ногу. Досталось ей и дома.

— И что только из тебя выйдет! Ну чисто отпетая! — возмущалась Ольга Федоровна. — И нужно тебе в чужие дела вмешиваться? Он мужик, а ты — от горшка два вершка! Чего указываешь?

— А зачем он лошадь так бил! Ей больно! Она не виновата…

— Не виновата… Скорей беги отсюда, а то дед в сарай запрет!

В доме у бабки бывали странницы, которых она кормила. Отсюда они шли к паромной переправе и дальше — к монастырю. Наслушавшись их рассказов, Лелька решила убежать в монастырь. Что это такое, Лелька толком не понимала, но по словам странниц, такие чудеса там творились и такая была божья благодать, что увидеть все это собственными глазами было очень интересно. Тем более, что монастырь находился не так уж далеко от деревни: перебраться на другой берег Вятки, дойти до горы, перевалить ее, пройти еще немного по полю — а там и рукой подать… Отправляться в путь одной не хотелось, и Лелька уговорила двоюродную сестру Лизу, жившую в доме рядом, быть ее спутницей. Лиза, которая была на год старше Лельки, согласилась, хотя и побаивалась родителей.

Девочки собрали два узла, где, по их мнению, было все необходимое для путешествия: хлеб, кусок сала, лепешки, теплые платки, валенки, куклы…

— Мы не навсегда уйдем? — допытывалась Лиза. — Мне маму жалко…

— Нет, мы вернемся, — заверила Лелька. — Через год.

Узлы спрятали под старой черемухой в саду, сверху присыпав листьями — все держалось в строгой тайне.

— Смотри, не проговорись, — предупредила Лелька сестру. — А то не пустят. Ночуй сегодня у меня.

Проснувшись рано утром, увидели, что на дворе сильный дождь. Лиза обрадовалась, но Лелька не передумала. Вскоре дождь прошел, и обе незаметно выскользнули в сад. Намокшие узлы трудно было поднять, тем не менее девочки взвалили их на плечи и потащились в путь.

Дома хватились их не сразу, и только спустя некоторое время, когда Лелька и Лиза уже карабкались на мокрую и скользкую от дождя гору, девочек догнали и вернули: соседи сказали Ольге Федоровне, что видели их с узлами у паромной переправы.

Лелька ходила надутая:

— Там интересно… Посмотреть, что ли, нельзя!

Кончилось лето, Лелька с Иринкой уехали пароходом в Вятку — пора было в школу. Лелька стала ходить в пятый класс.

Уже несколько лет дружила Лелька со своей одноклассницей Надей Гаркуновой, девочкой серьезной и рассудительной. На уроках сидели они рядом, вместе приходили в школу — Надя хотя и жила в другом конце города, каждое утро заходила за Лелькой. Обычно дорога в школу оказывалась долгой — Лелька, которой хотелось всюду успеть, тащила подругу к речке, на пристань, на рынок, а та благоразумно останавливала увлекающуюся Лельку. Когда они наконец добирались до школы, оказывалось, что урок уже начался.

— Опять Ямщикова опаздываешь! И Гаркунова стала недисциплинированной!

Учительница литературы подождала, пока подруги усядутся за стол. Покраснев, Лелька спросила, чтобы хоть как-нибудь оправдаться:

— А разве сегодня первый урок литература?

— Теперь проведем тест, — продолжала урок учительница. — Ответьте письменно всего на один вопрос: «Кем ты хочешь стать?» И объясните, почему.

Лелька недовольно заерзала на месте. Посмотрела в тетрадку Нади, которая аккуратным почерком излагала свою мечту стать врачом, заглянула, что пишет Павка, сидевший слева. Тот поспешно закрыл написанное локтем, но она успела прочитать: «машинистом».

Что же написать? Давно уже Лелька задумала стать летчиком, еще с тех пор, как нашла альбом в чулане… Но разве можно об этом писать — вот так, открыто, для всех! Нет, этого Лельке не хотелось. Да и засмеют всем классом, не поверят, подумают, что врет…

Задумавшись, Лелька смотрела в окно и грызла кончик ручки. Дома у нее хранились вырезки из газет со снимками самолетов, с сообщениями о дальних полетах летчиков Громова, Моисеева. Дядя Миша, единственный человек, которому Лелька сказала о своей мечте, принес ей несколько старых журналов «Самолет», и теперь она знала всю историю авиации. Знала и то, что в 1911 году, когда ее и на свете еще не было, в Гатчинской авиашколе, под Петербургом, научились летать три русские женщины. Первой получила диплом пилота Лидия Зверева, дочь русского генерала. Она стала инструктором в Рижской авиашколе, но спустя несколько лет умерла от тифа. Почти одновременно с ней окончила Гатчинскую авиашколу артистка Любовь Галанчикова. Через год она уехала с авиаконструктором Фоккером в Германию, там продолжала летать на его самолете и даже установила рекорд высоты. Третьей была княгиня Шаховская, которая при обучении потерпела аварию и скоро оставила полеты… Это были первые русские летчицы. А совсем недавно Лелька вырезала из газеты «Красная Звезда» за 1925 год заметку о Зинаиде Кокориной, первой женщине-военлете, с портретом летчицы. Кокорина в буденовке со звездой, приятное лицо, смотрит серьезно… Всю статью Лелька выучила наизусть, и особенно запомнились заключительные слова:

«…B день своего Международного дня работницы и крестьянки нашего Союза должны твердо уяснить себе, что Кокорина только первая, но не последняя. Кокорина доказала, что женщина может быть летчиком»…

Вспомнив все это, Лелька в который раз уже подумала, что если Зинаида Кокорина смогла окончить военное летное училище, стать инструктором, учить других, то разве не сможет то же самое она, Лелька? Но как написать об этом? Нет, никому, даже Наде, не скажет она.

В классе стояла тишина, все усердно писали. Слышно было, как вдруг защумели деревья и капли дождя застучали в окно.

Заметив, что Лелька все еще не решается начать, Надя толкнула ее локтем.

— Почему не пишешь? Я написала — врачом. А ты?

Лельке пришла в голову забавная мысль, и она рассмеялась:

— А я — Тарзаном!

— Но это же так, для смеха. А если правду?

— Все равно — Тарзаном! — заупрямилась Лелька.

Зачем всем нужно знать, кем она хочет быть? И вообще, разве так уж важно — кем? Куда важнее другое — каким вырастет человек, какие черты характера воспитает в себе. Так не раз говорила ей мама, и правильно говорила. Но ведь нужно что-то написать, иначе учительница поставит двойку… А чем плох Тарзан? Вполне подходит в данном случае: сильный, смелый, добрый… Просмотрев ответы, учительница высмеяла Лельку. — Ольга, неужели ты не нашла лучшего примера для подражания? Тарзан! Легкомысленно и пошло! Я от тебя не ожидала.

Из чувства противоречия Лелька стала возражать:

— А что в нем плохого? Из Тарзана может получиться кто угодно! Он и врачом будет хорошим, и машинистом… И даже учителем!

Ребята хихикнули. Учительница побледнела, лицо ее сделалось каменным. Не глядя на Лельку, она с достоинством переложила на столе кипу тетрадей с одного места на другое, резко встала.

— Посмотрим, что за Тарзан из тебя выйдет. Пока что ты регулярно опаздываешь на занятия.

С этого дня Лельку прозвали Тарзаном.

Из класса в класс Лелька переходила с хорошими отметками, хотя особенного рвения к учебе у нее не было. Больше других предметов любила физику, математику и литературу. Вместе с Надей, записавшись во все библиотеки города, перечитала русских и западных классиков и множество приключенческих книг.

В школе было много кружков, которые вели учителя-энтузиасты. С удовольствием Лелька посещала драматический кружок, где ей поручили роль Гекльбери Финна в спектакле «Том Сойер». Щеголяя в дырявых штанах и помятой кепке набекрень, Лелька ловко сплевывала сквозь зубы и отвечала Наде, которая заходила к ней, чтобы идти домой:

— Вряд ли, Надя… Мы с Томом ночью отправимся на кладбище.

— Слушай, Тарзан, брось шутки! Я серьезно!

— Я же сказал: мы всю ночь просидим на кладбище! И вообще, я сегодня не Тарзан, а Гек!

Пожав плечами, Надя обиженно отходила и в сторонке ждала, когда Лельке надоест новая роль и она снова превратится в Тарзана.

Все увлекало Лельку и радовало. Высокая, худая, нескладная в свои двенадцать лет, с большими золотисто-зелеными глазами и тонкими бровями, изогнутыми волной, она удивленно, радостно и доверчиво смотрела на мир, ожидая от жизни чего-то необыкновенного.

Любила Лелька петь. В школьном хоре запевала высоким чистым голосом:

Есть на Волге утес.

Диким мохом оброс

он с вершины до самого края…

На кожевенном заводе, где выступал хор, Лельку много раз вызывали на «бис». Раскрасневшись, довольная, она выходила на середину сцены и кланялась…

И уж, конечно, она была непременной участницей всех физкультурных соревнований. Ей ничего не стоило пройти двадцать километров на лыжах, она побеждала в плавании, в беге на коньках, в стрельбе из винтовки.

Когда Лельку выбрали председателем совета отряда, она энергично принялась за дело — водила своих пионеров на кожевенный завод, где ребята помогали выполнять подсобные работы, развернула массовый сбор металлолома, возглавила лыжный агитпоход в ближайшие деревни. Ее отряд собрал так много металлолома, что об этом писала областная газета.

В эти годы Лелька жила с мамой, которая по-прежнему работала учительницей в младших классах. Мария Павловна была постоянно занята: школа, комиссия по борьбе с детской беспризорностью, народный театр, где она успешно играла на сцене, — все это поглощало массу времени. Лельке приходилось самой хозяйничать дома. Самостоятельная и энергичная, она все успевала.

По соседству со школой находился рынок, где всегда шла бойкая торговля, а рядом с ним — собор, круглый в основании, обнесенный чугунной оградой. Неподалеку текла река Вятка. Здесь Лелька часто бродила, заходила в пустующий собор, из которого тянулся подземный ход прямо к реке.

Однажды по пути в школу она решила заглянуть в собор и увидела у двери двух оборванных, грязных мальчишек и девочку лет шести с тоненькими ножками в огромных мужских ботинках. Лелька подошла поближе и поинтересовалась:

— Вы откуда, ребята?

Мальчишки моментально нырнули в собор, а девочка, кутаясь в старый клетчатый платок, опустила голову, поглядывая исподлобья на Лельку. На бледном личике — большие испуганные глаза, ноги в ботинках голые. А было еще холодно, ранняя весна, кое-где лежал снег.

— Чья ты, девочка? — ласково спросила Лелька.

Девочка отвернулась, но не ушла. Лелька присела возле нее на корточки, заглянула в лицо.

— Ну, скажи мне — чья ты?

— Ничья, — тихо ответила девочка.

— А где ты живешь? Здесь, в соборе?

Не ответив, девочка попятилась и юркнула в полуоткрытую дверь. Лелька сразу догадалась, что в соборе — беспризорники. От мамы она не раз слышала, что тысячи несчастных детей, оставшиеся после гражданской войны без родителей, сейчас голодают, мерзнут и умирают от болезней. Этих детей подбирают, помещают в детские приемники, а потом в колонии, кормят, одевают и дают им возможность учиться.

Войдя в собор следом за девочкой, Лелька остановилась.

На полу сидели, лежали дети в лохмотьях, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Были среди них и маленькие, лет пяти.

— Тебе чего тут? — грубо спросил один из мальчишек, которого Лелька уже видела. — Выкатывайся!

Не обращая внимания на его грубый тон, Лелька подошла к маленьким, нагнулась, погладила белобрысую девочку по спутанным волосам, опустилась на колени.

— Вы тут живете? Холодно же… И пол каменный. А что вы едите?

— Гришка приносит, — буркнул мальчишка уже не так грубо.

— И Васька тоже! — добавил другой.

Вскоре появились два подростка старше остальных — им было лет по четырнадцать-пятнадцать. Стали вынимать еду из карманов, из-за пазухи. Дети голодными глазами следили, как они кладут на газету хлеб, яйца, рыбу. Лелька стала расспрашивать их, интересоваться их жизнью, но отвечали они нехотя или молчали.

Гриша, который был здесь главным, накормил сначала малышей, потом остальных. Ели все жадно, спеша скорее проглотить.

— Мы тут временно. Скоро уйдем. Как только потеплеет.

— А куда?

Внимательно посмотрев на Лельку, которая явно сочувствовала беспризорникам и жалела их, Гриша, однако, не стал вдаваться в подробности. Спокойный, неразговорчивый, с умными карими глазами, он был симпатичен Лельке. Она завела разговор о том, что им будет лучше, если они придут на приемный пункт, но Васька, бойкий веснушчатый парень с коротким вздернутым носом, прервал ее:

— Знаем — устроят облаву, как на зверей! Переловят — и в лагерь на замок!

— Ну почему же, — стала объяснять Лелька. — Совсем не так…

— А тебя что, легавые подослали, да?

— Кто это? Я сама пришла, никто меня не посылал.

— Смотри! Если скажешь… — Васька погрозил ей кулаком и выругался.

Гриша молча посмотрел на него, Васька сразу притих и сказал извиняющимся голосом:

— А я ничего… Просто, чтоб знала…

Лелька просидела в соборе до вечера, потом сбегала домой за одеялами. Мамы в это время дома не было, и она, схватив одеяла и никому ничего не сказав, возвратилась в собор. Спать легла вместе с малышами, прямо на каменный пол.

Три дня провела она с беспризорниками, ухаживая за малышами, среди которых были больные. Беседовала со старшими, уговаривая их не уходить, подружилась со многими. Беспризорники, хотя и питали к Лельке доверие, все же упорно стояли на своем, боясь оказаться в руках властей.

Когда Лелька явилась домой, вся грязная, обовшивевшая, мама ахнула:

— Где же ты была, Лелька? Я уже не знала, что делать, где искать тебя! Что случилось?

И Лелька рассказала маме о соборе, о беспризорниках.

— Господи! Бедные дети! Им нужно помочь — ведь они пропадут! — забеспокоилась мама. — Неужели не хотят?

— Нет, мама, не хотят, — уныло ответила Лелька.

— Придется тогда организовать облаву.

— Ой, не надо! Они боятся облавы!

— А как же быть, Леля? Их необходимо спасти…

— Я еще попробую — может, уговорю, — нерешительно сказала Лелька, чувствуя, что вряд ли ей это удастся.

— Ох, Лелька! — вздохнула мама.

Все же облаву решили устроить, хотя Лелька была против. Назначили день. Лелька понимала, что это необходимо, что в колонии детям будет лучше, но не могла совладать с собой, чувствуя себя предательницей по отношению к Грише, к беспризорникам — ведь она пообещала молчать и не выдавать их. Не выдержав, побежала в собор и предупредила Гришу о готовящейся облаве.

Когда пришли за беспризорниками, в соборе было пусто — все куда-то ушли, даже больных забрали с собой. О подземном же ходе никто не знал, а Лелька не стала сообщать.

— Боже мой! — сокрушалась Мария Павловна, сидя за тетрадками, которые она каждый вечер проверяла. — Ну почему они убегают? Я не сплю по ночам, все думаю, думаю… Тиф, холод… Ужасно! Время идет, а они не учатся… Ведь им сразу — и еду, и чистое белье. А они не хотят, убегают…

Директор школы вызвал Лельку к себе, стал осторожно расспрашивать о беспризорниках, советуясь с ней, пытаясь узнать, где они теперь находятся.

— Ведь ты, наверное, знаешь. Что же ты — хочешь им зла? Ну сама подумай!

— Нет…

— Тогда скажи — это для их же пользы. Неужели тебе не ясно?

Мягкий, доброжелательный человек, он говорил с ней доверительно, и чувствовалось, что он действительно глубоко обеспокоен судьбой беспризорных. Лельке стало стыдно: и мама, и директор, и все кругом хотят спасти бедных детей, а она… Правда, в глубине души Лелька верила, что Гриша и сам поймет, ведь он не глупее и ничем не хуже других, даже наоборот…

— Они ушли к реке через подземный ход, — твердо сказала она.

Директор помолчал, внимательно глядя на Лельку, и спокойно произнес:

— Вот и хорошо. Значит, ты понимаешь, как нам важно знать.

Но детей у реки уже не оказалось.

Прошло несколько дней. Внезапно ударили морозы, беспризорникам некуда было деваться, и Гриша сам привел замерзших малышей на сборный пункт. Лелька была счастлива, сознавая, что в этом и ее заслуга. Оставив маленьких, он ушел, чтобы уговорить и привести детей постарше, которые все еще сопротивлялись.

Некоторое время спустя, когда школьники собрались на первомайскую демонстрацию и перед зданием школы уже выстроилась праздничная колонна с алыми флагами, кто-то крикнул:

— Глядите, кто к нам явился! Эй, Тарзан, это твои знакомые?

Группа беспризорников, чумазых, в лохмотьях, стояла в сторонке, неподалеку от школы. Они жались друг к другу, переступая с ноги на ногу, смущенно и в то же время с независимым видом посматривая на ребят, одетых по-праздничному, в красных галстуках. Гриша уже шел к школе.

Лелька подбежала к нему.

— Гриша, вот здорово, что вы пришли! Вы пойдете с нами на демонстрацию! Обязательно пойдете!

Однако некоторые учителя пришли в замешательство — как же можно таким оборванцам идти в одной колонне со школьниками в этот торжественный день… Чуть не плача, Лелька бросилась к директору:

— Иван Григорьевич! Пусть они с нами идут! А как же иначе? Они же обидятся! Понимаете — обидятся!

— Ты совершенно права, — поддержал директор Лельку. — Приглашайте детей в строй!

И беспризорники смешались с пионерами в праздничной колонне.

Лелька заканчивала шестой класс. Стояла теплая погода, по-летнему грело солнце. Приближались школьные каникулы.

На переменах школьники высыпали во двор побегать, поиграть, размяться. Можно было сбегать на рынок, на речку, даже домой — большая перемена длилась двадцать пять минут.

Обычно во время большой перемены Лелька вместе с гурьбой одноклассников носилась сломя голову по школе, по двору — играли в «сыщики и разбойники». Как правило, Лелька была «разбойником», и догнать ее не мог ни один «сыщик». Но однажды «сыщики», разделившись на две группы, применили хитрую тактику и окружили «разбойников» в школьном зале. Деваться было некуда, и, чтобы не сдаться врагу, Лелька в пылу игры прыгнула в открытое окно.

— Тарзан со второго этажа прыгнула! — закричали ребята. — Тарзан выпрыгнула!

Прекратив игру, «сыщики» и «разбойники» столпились у окна.

— Ой, она разбилась! Бежим скорее вниз!

От боли в ногах Лелька потеряла сознание. Очнувшись, сначала почувствовала прикосновение чьих-то теплых рук, а потом увидела девочку, которая склонилась над ней. Ловко и умело, как это делают врачи, девочка ощупывала Лельку.

Шевельнув ногой, Лелька застонала, и девочка быстро спросила:

— Здесь болит?

— Да…

— Растяжение сустава, — сразу определила девочка.

Лелька попыталась встать, но не смогла и заплакала. Вытирая ей слезы, девочка стала гладить ее по голове, как маленькую.

— Не плачь. Это ты — Тарзан?

— Я, — шмыгнув носом, ответила Лелька. — Меня так прозвали.

— Думаешь, если ты Тарзан, значит можно со второго этажа прыгать?

Собрались ребята. Девочка уверенным голосом давала указания, распоряжалась как хозяйка. Кто-то уже побежал за школьной подводой.

— Потерпи немножко, Тарзан.

Лелька покорно кивнула: эту незнакомую девочку нельзя было ослушаться. Лельке она сразу понравилась, с первого взгляда, и теперь ей хотелось задержать ее как можно дольше.

— Кто ты? — спросила она.

— Я Рая Беляева. Приехала поступать в кожевенный техникум.

Лелька быстро сообразила: значит, Рая теперь не потеряется, потому что кожевенный техникум открылся в их же школе.

— А откуда приехала? Издалека?

— Нет, — ответила Рая и ласково сощурила глаза.

— Хорошо, — облегченно вздохнула Лелька и стала рассматривать Раю.

Невысокая, крепкая и удивительно ладная была она. Черные косы, тугие, блестящие, скользили по плечам, по спине — Рая была постоянно в движении. Лицо смуглое, улыбчивые губы, а глаза сияющие, огромные, светло-серые.

— Вот и едут за тобой, — сказала Рая. — Сейчас мы тебя поднимем. Держись крепче за меня — обними за шею!

Подъехала телега, и Лельку усадили на нее. Рая отряхнулась, подняла с земли свой чемоданчик и, взглянув на Лельку, улыбнулась:

— Прощай, Тарзан!

Лелька заволновалась — ей не хотелось расставаться с Раей.

— Нет… Знаешь, поедем со мной, а то мне дома влетит, — придумала она быстро, чтобы удержать девочку еще на некоторое время.

— Ну что ж, поедем!

Рая бросила чемоданчик на телегу и села рядом с Лелькой.

Дома никого не было. Заботливо уложив Лельку и перевязав ей больную ногу, Рая коротко рассказала о себе. Была она из Зуевки Вятской области, выросла в семье железнодорожника. Там, в Зуевке, остались ее родители, две сестры и четыре брата.

С Лелькой Рая обращалась по-матерински, как старшая, да она и была старше ее на два года. Расспросив Лельку о школе, о городе, ушла. Потом Лелька часто встречала Раю в школе, с чемоданчиком в руке, спешащую на занятия. Они дружески улыбались друг другу и, обменявшись приветствиями, расходились каждая в свою сторону. И ни одна из них не подозревала, что судьбы их в будущем тесно переплетутся.

На летние каникулы Лелька, как обычно, уехала к деду в Дюково. Встретив Лельку, Ольга Федоровна обрадовалась и удивилась:

— Ой, как ты за год вымахала, Ольга! И собой уж хороша стала — бровки у тебя какие писаные, нету таких других!

— Да ну, бабушка, — отмахнулась Лелька, — придумаешь!

— А чо — наша она! — поддержал дед Ермолай бабку.

На улице деревенские девки обступили Лельку, наперебой рассказывали новости, расспрашивали о городской жизни. Соседская Вера, отведя ее в сторону, поспешила сообщить вполголоса, как заговорщик:

— Ой, Лелька, а у нас тут гулянки какие! Чо там говорить! А гармонист — слов не сыщешь описать! Приходи!

Бабка сшила Лельке розовый сарафан. В нем румяная русоволосая Лелька с ясными зелеными глазами была самой красивой девушкой на гулянке, и парни сразу заприметили ее.

Гармонь разливалась трелями, нарядный гармонист в новой фуражке все поглядывал на Лельку, стараясь изо всех сил. Девки пели вятские частушки, изощряясь, чтобы перещеголять одна другую. И Лелька, увлекаясь все больше, чувствуя себя как рыба в воде, тоже выскакивала в круг и бойко звонким чистым голосом пела:

Девки — шьто, да парни — шьто.

шьто вы шьтокаете, шьто?

Да это шьто, да и пошьто —

и пошьтокаем — дак шьто!

Потом все вместе ходили по берегу речки, играли в догонялки, и кудрявый Петька-гармонист бегал за Лелькой и никак не мог ее догнать. А когда она замешкалась, утащил у нее платок.

— Ну, Лелька, не иначе как влюбился в тебя! — говорили радостно и с оттенком зависти девки.

— Чего?

— Уж, поверь, что видать — не скроешь! Глазеет только на тебя, платки таскает…

Лелька только посмеивалась — черноглазый гармонист с темными кудрями, зачесанными прямо на фуражку, ей нравился, но никакого такого значения она этому не придавала.

А Петька-гармонист был сыном хозяина лавки. Жили они богато, и парень считался завидным женихом. Иногда Лельке приходилось покупать кое-что в лавке — дед посылал. Любознательная Лелька задерживалась, расспрашивала хозяина о товарах, о ценах. Хозяину нравилась смышленая девчонка, которая умела быстро сосчитать выручку, была расторопной и веселой. К тому же он заметил, что сын его Петька, отпетый лодырь и гуляка, при ней преображался, становился деятельным, деловым. Отпуская товары, улыбался покупателям, был с ними вежлив и обходителен.

— Заходи почаще, — приглашал хозяин, угощая Лельку дешевыми конфетами. — Не стесняйся.

Лелька не отказывалась, охотно ела конфеты, насмешливо поглядывая на Петьку.

— Вот такую бы девку в помощницы! — намекал хозяин сыну, когда она уходила. — И торговля шибче бы пошла…

В дедовском доме жила Лелькина тетка со своей семьей — их дом был на ремонте. Ее дочь, светленькая голубоглазая Еня, была на выданьи. То и дело к ней сватались женихи, но гордая и разборчивая девушка не спешила и всем отказывала.

— Ох, навыбираешься, Енька! — сердился дед. — В девках останешься! Ну чем не женихи?

— Не нравятся они мне, — капризно говорила Еня. — Успею еще. Ездят всякие.

Каждый раз, когда к дому подъезжали на лошадях, дед шел открывать ворота, и вскоре Еньке кричали:

— Енька, наряжайся!

Девушка надевала лучшее платье, причесывалась и ждала, когда ее позовут в горницу. Пока шел разговор со сватами, любопытная Лелька наблюдала в дверную щелку и сообщала:

— Жених сидит весь красный, Енька… Все смотрит на свои сапоги — глаз не поднимает. А чуб у него рыжий! Как огонь!

— Да это Васька Цепочкинский! — презрительно бросала Енька. — Не пойду за него!

Однажды к дому подкатила шестерка лошадей.

— Ох, и жених богатый! — воскликнула тетка, выглядывая в окно. — Ну, Енька, смотри — не пропусти!

Дед, прежде чем открыть ворота, крикнул:

— Енька, готовься!

Но скоро поступила новая команда.

— Енька не надо! Лелька, наряжайся! — крикнул дед в окно.

От неожиданности у Лельки дух перехватило: к ней приехали!

— А Енька? — спросила она, не веря.

Быстро вошла Ольга Федоровна, растерянно глянула на Лельку.

— Тебе велят… Господи, спятил, старый! Куда ж такое дите…

Стрелой Лелька побежала наряжаться. Вмиг оделась и вышла в розовом сарафане, сияющая и гордая, не зная еще толком, хочет ли она замуж и кто жених. Все это казалось ей увлекательной игрой, и она совсем не думала о том, что будет впереди.

Женихом оказался Петька-гармонист, сын лавочника. Богатому хозяину нужна была грамотная девка торговать в лавке, и он пообещал деду Ермолаю:

— Покрою тесом всю ободворицу, если отдашь девку!

Ободворица была и впрямь никудышная, вся обветшала, поломалась, и теперь дед был в восторге: жених богатый — где еще такого найдешь? На шести лошадях прикатили! И ободворица будет новая!

Но свадьба быстро расстроилась. Приехал дядя Миша и со свойственной ему горячностью напустился на отца:

— Ты, батя, в уме ли? Ей учиться — девчонка способная, а ты ее замуж! Да и за кого? Кулаки они! Нэпманы проклятые!

— Ишь, кулаки! Вон гляди — кругом все рушится! А они при деньгах! Да что я — уже и не хозяин тут?

— Что ты, батя! Подумай — отец у нее в торгпредстве в Лондоне, мать передовая женщина, бестужевка! А ты ее — за кулака?

— Все вы передовые! Семь человек растил — разбежались… А ободворица ломится!..

Дядя Миша, махнув рукой, набросился на Лельку:

— Ну а ты — замуж захотела? Что, любишь его? А как это — любишь? Что в нем хорошего?

Лелька, надувшись, молчала. Ей и в голову не приходили такие мысли, но то, что дядя Миша на нее кричал, ей не понравилось, и она выпалила, не придумав ничего другого:

— А он на гармошке хорошо играет!

— Ну и дуреха! На гармошке! Ты же пионерка! — кипятился дядя Миша. — Подумать только!

Опустив голову, Лелька теребила свой сарафан.

— Сними этот дурацкий наряд! Собирайся — поедем в Уржум! Нагулялась тут, совсем сдурела!

Лелька не возражала: игра кончилась.

Остальную часть лета Лелька провела в Уржуме у тетки Александры Ермолаевны, где она бывала и раньше. Здесь, в Уржуме, жил и Лелькин дядя, старший брат отца, Сергей Ермолаевич, работавший бухгалтером на заводе. В свое время мальчиком он учился вместе с Кировым, тогда Сережей Костриковым, и дружил с ним. Дом Костриковых находился на той же улице, где жили Лелькины родственники, и она несколько раз заходила к ним вместе с дядей. Теперь Сергея Мироновича Кирова, известного революционера и народного трибуна, знала вся страна, и Лелька гордилась, что знакома с ним.

В Уржум к Лельке ненадолго приехала мама, которая, узнав от дяди Миши о том, что дед Ермолай собирался выдать Лельку замуж, пришла в ужас:

— Это же страшное легкомыслие! Тебе — замуж! Как ты могла, Лелька?

— Не знаю… Просто интересно было.

В седьмом классе Лелька особенно много читала, по-прежнему собирала любые сведения о летчиках, самолетах, обо всем, что касалось авиации. Мария Павловна, перегруженная общественными делами и своей основной, школьной работой, находила время, чтобы поговорить с Лелькой о будущем, о новой жизни, которую открыла народу революция. Всей душой она хотела воспитать в дочери честность, доброту к людям и отвращение к мещанству.

Лелька росла крепкой, здоровой, была общительной и доброжелательной. Ее любили за бесстрашие и принципиальность — она не боялась постоять за правду и справедливость, даже если это грозило ей большими неприятностями. Никаких сомнений она не знала и твердо верила, что при большом желании в жизни можно всегда добиться того, к чему стремишься.

Лельке было четырнадцать лет, когда она кончила семилетку. В это время Мария Павловна жила в Ленинграде, куда она уехала, чтобы продолжить свое образование в Педагогическом институте имени Герцена. Из Ленинграда Мария Павловна написала Лельке, что ждет ее с Иринкой к себе, и распорядилась, как поступить с вещами.

Лелька занялась хозяйственными делами: часть мебели продала, рассчитавшись с хозяйкой, у которой снимали комнату, а остальное — стол, стулья, буфет — отослала багажом в Ленинград. Ей помогали товарищи: всем классом на школьной подводе перевозили вещи на вокзал.

В Ленинграде Лельку и Иринку встретила мама.

— Ты у меня совсем взрослая и самостоятельная, — похвалила Мария Павловна дочь. — Справилась не хуже меня. А может быть, даже лучше…

Школа, в которую определила Лельку мама, находилась в Соляном переулке напротив здания Художественного училища прикладного искусства, недалеко от Невы и Летнего сада, куда бегали на переменах школьники. Была она знаменита тем, что в ней когда-то учился Писарев. В то время, в конце двадцатых годов, школьные учебные программы все время менялись, и Лелька застала переходный период, когда неизвестно было, на сколько лет рассчитана учеба и будет ли школа восьмилетней или девятилетней. Успеваемость определялась только двумя оценками — удовлетворительно и неудовлетворительно, а учились бригадным методом, и каждый в бригаде сдавал зачеты по определенному предмету: один по физике, другой по математике, третий по истории… Лелька, которая почему-то не любила химию, нашла это удобным и старалась сдавать зачеты по тем предметам, которые ей нравились.

Она быстро вошла в жизнь школы и приобрела себе новых друзей. Вскоре Лельку приняли в комсомол и поручили ей организовать школьный кооператив. Вместе со своей помощницей Ниной Кругловой Лелька на выданные ей деньги закупала необходимые для школьников товары: учебники, тетради, карандаши, перья, булочки на завтрак… Все это пачками и мешками они тащили по утрам в школу и на переменах продавали. Торговля шла бойко, товары быстро раскупались, и девочки отправлялись за новыми. Лелька вела строгий учет, подсчитывая каждую копейку.

Однажды собралось школьное комсомольское бюро, где распределялись путевки в пионерлагерь. Присутствовала на нем и Лелька, которую ввели в бюро. Детям бедных семей путевки давали бесплатно, однако подавших заявление оказалось больше, чем отпущенных школе путевок.

— Придется отобрать наиболее нуждающихся, — сказала завуч.

— А как же остальные — не поедут? — забеспокоилась Лелька.

— Нехорошо получается, — поддержал ее секретарь бюро. — Трудно выяснить, кто больше нуждается.

Наступило молчание. Чтобы окончательно решить вопрос, завуч сухо заключила:

— Ничего не поделаешь. Бесплатных путевок больше нет и не дают — все уже распределены по школам — я узнавала.

— А платные можно? Мы ведь можем купить! — сказала Лелька.

— Но откуда же взять деньги?

— Есть деньги, есть! — воскликнула Лелька. — Мы наторговали много денег — хватит на путевки всем!

— Как… наторговали? — спросила упавшим голосом завуч. — Каким образом?

— Очень просто: мы же продавали товары!

— Но, надеюсь, не спекулировали?

Все еще ничего не подозревая, довольная тем, что деньги на путевки нашлись и теперь все нуждающиеся поедут, Лелька объяснила:

— Мы продавали товары по их цене и сверх того брали по копейке за штуку: за тетрадку, за книжку, за булку…

— Зачем? — ледяным голосом спросила завуч.

Чувствуя, что сделала какую-то глупость, Лелька тихо возразила:

— А как же еще торговать? У нас все записано… Вот теперь можно купить путевки!

— Ямщикова, вы знаете, что такое советская торговля? Какое право вы имели повышать установленные цены?

Лелька виновато молчала. Ей и в голову не приходило, что выручка от торговли, полученная для общественных нужд, это плохо.

Завуча потом вызывали в райком для объяснений, а Лельку освободили от торгового дела.

— Ах, Лелька, Лелька! Где же ты так научилась? Не у жениха ли своего из Дюково, у которого была лавка? — посмеивалась над ней мама.

Когда в школе задумали создать военный музей, Лельке предложили участвовать в его оформлении. Выбрав себе авиационный отдел, она горячо взялась за дело. Вскоре появились первые экспонаты: вместе с ребятами Лелька притащила со свалки авиационный мотор времен гражданской войны, несколько пропеллеров. Привела в надлежащий вид. Сама составила краткую историю советской авиации, развесила снимки самолетов, портреты летчиков.

Музей приходили смотреть представители из райкома комсомола, Лельку похвалили.

В это время девятый съезд комсомола, на котором выступал нарком Ворошилов, призвал молодежь идти в авиацию, овладевать авиационной техникой. Стране нужны были летчики, авиатехники. Комсомол взял шефство над Военно-Воздушным Флотом Рабоче-Крестьянской Красной Армии, и теперь при каждом райкоме комсомола для молодежи создавались военно-учебные пункты, откуда комсомольцев направляли в летные школы Осоавиахима, на курсы авиамотористов.

Смольнинский райком одним из первых организовал курсы авиамотористов, куда записывались молодые рабочие фабрик и заводов, студенты, учащиеся техникумов, школ. Узнав о курсах, Лелька тоже захотела туда попасть, но ее не взяли. Ребята в школе смеялись.

— Ямщикова в авиацию хочет! Может, и на луну полетишь?

Но Лелька не собиралась сдаваться и пошла в райком комсомола, где ее знали и встретили приветливо.

— А, Ямщикова! На курсы, значит, хочешь? Понимаешь, туда одних парней набрали, потом они пойдут служить в армию. А с тобой как?

— А я буду работать, куда пошлют! Я буду учиться не хуже их!

— Это, конечно, так. Что ж, придется для тебя одной сделать исключение — такой авиационный стенд сделала, что отказать просто невозможно.

И Лельку приняли на курсы. Это было весной 1930 года, когда ей еще не исполнилось шестнадцати.

Крылатые годы

Курсы мотористов начали работать в апреле. Лелька заканчивала восьмой класс, а вечерами бегала изучать мотор и самолет. Шестьдесят парней в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет — и Лелька — самая молодая. С первого же дня она повела себя как равная, и это у нее получалось. Правда, сначала над ней подшучивали, но ее это не смущало, она тоже отвечала шуткой, и постепенно к ней привыкли, полюбили ее за простой и добрый нрав, за старание и смелость.

Пока решался вопрос, будет ли в школе девять классов, Лелька, сдав школьные экзамены, пошла работать на фабрику имени Бебеля. А в конце лета вместе с курсантами-мотористами она уехала в лагерь, где проходила военную подготовку, потом была практика на аэродроме и работа в мастерских, где чистили и перебирали моторы, собирали новые из старых, выброшенных на свалку во время гражданской войны.

На сборке моторов она трудилась наравне со всеми. Работой руководил старый опытный мастер Василий Прокофьевич Шибанов, которого курсанты прозвали ласково «дедом». Был «дед» с курсантами терпелив, не уставал объяснять назначение каждой детали, взаимодействие частей при работе мотора. Не заставляя никого слушать, он как бы говорил сам с собой, но Лелька, вертевшаяся рядом с ним, ловила каждое слово, то и дело задавала ему вопросы, внимательно выслушивая его обстоятельные ответы. Наблюдая, как любовно берет он в руки каждую деталь, даже самую грязную и изношенную, с каким благоговением относится к технике, Лелька и сама полюбила возиться с деталями, моторами.

— Дядя Вася, а этот карбюратор подойдет? — спрашивала она, отчищая от грязи коробку карбюратора.

— Отчего же, в самый раз будет. Вот смотри, куда мы его поставим. Здесь и закрепим. Ну-ка помоги…

И Лелька с готовностью крутила гайки, закрепляя карбюратор.

И все же ее тянуло из мастерских на аэродром, ближе к самолетам, туда, где жизнь била ключом, где летали, крутили петли, «козлили» на посадке. Вскоре она нашла себе работу по душе — на тракторе «Фордзон» стала развозить бочки с горючим и маслом для заправки самолетов. Трактор, к которому были прицеплены тележки, фыркал, тарахтел, пахло бензином, касторкой, но Лельке нравилось — пусть не самолет, но все-таки техника.

Однажды рано утром Лелька, как обычно, пришла на аэродром к своему трактору. Завела мотор, включила скорость, но не тут-то было — трактор не двигался с места: ночью был мороз, и большое заднее колесо прочно вмерзло в землю. Тогда она решила резко дать полный газ, чтобы высвободить колесо — и тут случилось непредвиденное: более легкая передняя часть поднялась, и трактор перевернулся. Лелька грохнулась на землю, а заднее колесо так и не сдвинулось…

К ней подбежали ребята.

— Ямщикова, жива?

— Жива. Вот хотела рвануть его…

— Ну и цирк! — смеялись над ней. — На земле «мертвую петлю» сделала! Тебе не миновать летчиком быть!

— А я и буду! — пообещала Лелька, отряхиваясь и потирая ушибленный лоб, где уже вздулась шишка.

Вскоре ее назначили мотористом на «аврушку», как ласково называли учебный самолет У-1 с ротативным двигателем. Мотор вращался вокруг неподвижного вала, выбрасывая касторовое масло прямо на самолет. Приходилось наполнять маслосистему перед каждым полетом, потому что расход масла в час доходил до двадцати литров. Бензина же хватало на час полета. Лелька ходила вся грязная, замасленная, постоянно оттирая самолет, старалась содержать его в чистоте. Изо всех сил скребла, терла, мыла. И никогда не жаловалась, делала это весело и споро.

Инструктор Руднев, у которого работала Лелька, был доволен старательной мотористкой и однажды в награду за ее усердие предложил прокатить Лельку на самолете.

— Хочешь — провезу тебя?

— Хочу!

Зеленые Лелькины глаза заблестели, она бросила в ведро грязную тряпку, поспешно вытерла платком замасленные руки и, не ожидая приглашения садиться, стала забираться в кабину.

— Не забудь пристегнуться ремнями! — распорядился Руднев и пошел на взлет.

В воздухе Лельке все было интересно, она извертелась, глядя на землю: город внизу разрастался по мере того, как самолет набирал высоту, казался нескончаемым. Она узнавала знакомые улицы, здания, парки.

Но вот инструктор повел самолет на посадку, все крупнее становились предметы на земле, приближалось посадочное «Т». Наконец самолет коснулся колесами земли, и Лелька, переполненная впечатлениями, возбужденная, счастливая, отстегнула ремни, которые теперь были не нужны.

Совершив посадку, Руднев оглянулся на счастливую улыбающуюся Лельку и вдруг вместо того, чтобы развернуть самолет и срулить с посадочной полосы, снова дал полный газ и взлетел. Лелька обрадовалась — значит, еще полетает немного. Теперь инструктор набрал высоту побольше, так что город внизу покрылся легкой дымкой, и Лелька потеряла из виду небольшое пятнышко аэродрома.

Неожиданно одно крыло поднялось куда-то в синее небо, а другое накренилось и, уткнувшись в город, стало плавно чертить по нему круг. Лельку прижало к сиденью. Руднев сделал глубокий вираж в одну сторону, потом в другую. А вслед за этим произошло что-то непонятное и странное — Лелька вдруг почувствовала себя легкой как перышко, и ее рвануло из кабины куда-то вперед и в сторону… Инстинктивно цепляясь руками за борта, за расчалки, она старалась удержаться и не упасть с крыла… Мгновенно сообразила — ремни расстегнула!..

— Ты куда?! — заорал Руднев, заметив на крыле справа от себя Лельку.

Он сразу перевел самолет в горизонтальный полет, а Лелька, перепуганная, держась за борт кабины и перебирая руками, вернулась на свое место и тут же стала привязываться ремнями.

— Я же сказал тебе пристегнуться! — крикнул Руднев и стал снижаться на посадку, сердито поглядывая на Лельку.

На земле он выключил мотор и некоторое время молча сидел в самолете.

— Ну, Ямщикова, долго жить будешь! — сказал он, выйдя из кабины, и закурил, чтобы успокоиться. — Почему не привязалась?

— Я сначала привязалась, — виновато ответила Лелька. — А потом… думала, вы больше не полетите…

Лелька по-прежнему старательно ухаживала за самолетом, с завистью смотрела, как летают курсанты, но попросить инструктора еще раз взять ее в воздух не решалась. Он сам как-то раз спросил:

— Что, здорово перепугалась? Теперь и в самолет не сядешь?

— Сяду! Если возьмете…

И Руднев стал понемногу учить ее летать, хотя официально Лельку не зачисляли в группу — ей было всего шестнадцать лет.

Только спустя год, когда Лелька кончила девятилетку и проводился новый набор в аэроклуб, ее приняли. Руднева к этому времени не было в живых: он погиб при катастрофе на аэродроме. Учлет, которого проверял Руднев, на первом развороте совершил грубую ошибку, и чувствительная «аврушка» на малой высоте сорвалась в штопор, врезавшись в землю…

Лельку взял к себе в группу инструктор Муреев, у которого раньше училась летать известная летчица Вера Стручко. Теперь Вера работала здесь же, в Ленинградском аэроклубе, инструктором. Собственно, Муреев потому и взял Лельку в свою группу, что Вера прекрасно зарекомендовала себя: она летала лучше парней. Видимо, от Лельки он ждал таких же летных способностей, потому что сразу сказал ей:

— На тебя я надеюсь, Ямщикова. Ты девка ответственная. Девки — они хваткие, с полслова понимают, что к чему.

Однако не сразу у Лельки с Муреевым установились нормальные отношения. Была у него привычка, а может быть, такой метод обучения: постоянно ругать учлета, причем речь свою он пересыпал нецензурными словами, не придавая этому никакого значения. Грубоватый по натуре Муреев не изменял себе даже в том случае, когда учеником была девушка.

Лелька не хотела мириться с этим. Услышав выражения, которыми он, не стесняясь, забросал ее, как только она села в самолет, Лелька покраснела и твердо сказала:

— Товарищ инструктор, я не привыкла слышать такое… Не хочу!

Муреев вытаращил на нее светлые глаза и засмеялся.

— Ничего, привыкнешь! Если хочешь летать, то терпи, ясно?

И уверенный в своей правоте, резко скомандовал:

— Рули на старт!

Но Лелька не двинула рукой. Обиженная, с красным, как мак, лицом сидела в кабине, молча уставившись на указатель скорости — единственный на «аврушке» прибор, не считая высотомера, который ремешком прикреплялся к коленке. Губы ее дрожали, тонкие брови страдальчески надломились. Как же Вера Стручко училась у него? Лелька не могла понять. Значит, и с ней он так? Сейчас Вера — один из лучших инструкторов. Гордая, независимая Вера, красивая как богиня и неприступная как скала. Неужели она терпела?

— Ну чего сидишь, Ямщикова? Подумаешь, принцесса какая! Выруливай!

— Не принцесса, а ругню слушать не буду! — упрямо повторила Лелька.

— Тогда вылезай к…! — вскипел Муреев.

И Лелька скрепя сердце молча вылезла из кабины, спрыгнула на землю, отошла подальше от самолета и осталась стоять отвернувшись. Хотелось плакать от обиды. Она кусала губы, подставляла лицо прохладному ветру… Вот и все, кончились полеты… Как теперь быть? И почему ее назначили к этому грубияну?..

Убедившись, что Лелька обиделась не на шутку, Муреев тоже вылез, медленно подошел, походил за Лелькиной спиной, скрестив руки на груди и зажав под мышками кисти, словно хотел сам себя связать. Извиняющимся голосом сказал:

— Ладно, Ямщикова, садись! Понимаешь, ты уж как-то… Я постараюсь не употреблять, ты уж извини…

Исподлобья Лелька бросила быстрый взгляд на Муреева, и сразу ей стало жаль его. Не говоря ни слова, она вернулась к самолету, заняла свое место.

Муреев при ней больше не выражался, а когда, случалось, и выскочит какое-нибудь словцо, он сразу же виновато умолкал, а Лелька делала вид, что не слышала.

В тот день, когда произошла размолвка, Вера Стручко, зорким глазом сразу все заметившая, подошла к Лельке после полетов.

— Что, отчитала? Правильно.

— Ругается он нехорошо…

— А ты не молчи. Я тоже сначала поссорилась с ним — перестал. Но, между прочим, отличный инструктор. Учти!

Лелька промолчала, слегка пожав плечами. Высокая светловолосая Вера, ослепительно красивая в темно-синем комбинезоне, перетянутая в талии узким ремешком, в синем берете, по моде натянутом на одно ухо и закрывавшем пол-лица, улыбнулась и спросила:

— А ко мне — не хочешь?

Лелька порозовела — ей было приятно, что Вера приглашает ее в свою группу, но, подумав о Мурееве, который непременно обидится, ответила:

— Спасибо. Нет, я уж останусь.

— Правильно, — согласилась Вера. — Держись и не сдавайся! Между прочим, ты знаешь, что Муреев еще в гражданскую войну летал? Он очень опытный летчик, тебе повезло.

В это время откуда-то сверху послышался нежный, поющий звук — похоже было, будто играет гавайская гитара, и обе девушки подняли головы: над аэродромом, звеня многочисленными расчалками, медленно летел «Илья Муромец».

— Вот и на таком он воевал, — сказала Вера.

Шло время, Лелька успешно осваивала программу, и Муреев был доволен ученицей. В начале июня выпустил ее в самостоятельный полет, после чего стал учить пилотажу. Лелька хорошо чувствовала самолет, и все фигуры получались у нее безукоризненно. Потом были полеты по маршруту и наконец — зачеты. Комиссия, проверявшая летную подготовку, похвалила Лельку за точность приземления и отличную посадку, поставив ее в пример многим другим учлетам.

Летом на аэродроме появился новенький с иголочки самолет У-2, один из тех, которые должны были сменить отжившую свой век «аврушку». Серебристого цвета, он гордо стоял среди старых самолетов, сверкая на солнце плоскостями и вызывая восхищение летчиков и мотористов. Старенькая «аврушка», неустойчивая в воздухе, почти без приборов, вечно замасленная и грязная от прилипшей пыли, рядом с ним не выдерживала никакой критики.

Муреев предложил Лельке полетать с ним на новом самолете. У-2 оказался послушным и устойчивым, и Лелька легко справилась с ним, когда инструктор дал ей управление.

— Вот на таком будешь летать в школе инструкторов, — сказал Муреев, посадив самолет.

— Где? — переспросила она.

— В школе летчиков-инструкторов, куда я тебя рекомендовал. Ты ведь и дальше собираешься летать?

— Собираюсь!

Об этой школе, открывающейся в Москве, в Тушино, Лелька слышала, но не знала, примут ли туда ее, потому что отбор был строгий — направляли в школу только самых способных.

Муреев одобрительно кивнул.

— Молодец! Не зря я на тебя надеялся, Ямщикова.

В Тушино, где находилась Центральная летная школа инструкторов, Оля приехала осенью. Было уже холодно, когда начались занятия, и курсанты, жившие в недостроенном здании школы, мерзли. Койки стояли в большом неотапливаемом зале. Стекол в окнах еще не было, рамы только собирались вставлять.

Группа девушек, человек двенадцать, размещалась прямо на сцене, отделенной от большого зала занавесом. Вставать приходилось рано, когда было еще темно.

Строго выполняя распорядок дня, старшина Аркаша Гожев, с которым Лелька училась в Ленинградском аэроклубе, объявлял подъем. А ровно через сорок секунд после этой команды он подавал новую: «На зарядку — становись!»

Поднималась суматоха. Все спешили, хватали свои вещи, натягивали на себя. Лелька никогда не успевала одеться полностью. Первое время она с вечера ложилась спать полуодетая — утром оставалось только надеть брюки и, обмотав ноги портянками, сунуть в сапоги. Для большей надежности портянки она пришила к брюкам…

Аркаша, который давно уже был неравнодушен к Оле, посмеивался над ней:

— Ямщикова, не забудьте надеть брюки! — кричал он, когда девушки за занавесом поспешно одевались.

На сцене раздавался смех, и Оля отвечала:

— А ты слишком поздно зовешь на зарядку — ты бы звал через пять секунд! А то — сорок!

— Привыкайте, дамы, к дисциплине: тяжело в учении — легко в бою, — смеялся Аркаша. — Время истекает — сейчас открою занавес, и все увидят спектакль: «Женщины в авиации!» Итак, рраз!.. два!..

— Аркашка, не пугай! — говорила Оля среди визга, поднятого девушками. — Смотри, устроим тебе темную!

В инструкторской школе учились парни и девушки из разных городов — Полтавы, Одессы, Ленинграда, Саратова… Это была способная молодежь, прошедшая первоначальное обучение в аэроклубах, страстно влюбленная в авиацию. Некоторые успели уже прославиться своими успехами.

Темными морозными вечерами инструкторы и курсанты собирались у жаркой печки под лестницей, спорили, пели, говорили о будущем авиации. Оля тоже приходила погреться, послушать рассказы летчиков. В это время ей нравился Павел Головин — светлоглазый красавец богатырского сложения, кумир всех девушек летной школы.

В Тушино Головин приехал уже знаменитым пилотом-парителем прямо из Крыма, где осенью 1932 года состоялся Восьмой всесоюзный слет планеристов. Там, в Коктебеле, он совершил на планере выдающиеся полеты, установив мировой рекорд продолжительности парения. При этом он впервые пользовался не потоками обтекания гор, а тепловыми воздушными потоками, возникающими в результате неравномерного нагревания земли, так называемыми «термиками»…

Его просили рассказать о своем полете, и он охотно рассказывал, как орлы помогали ему отыскивать восходящие потоки, как многие часы днем и ночью парил он над Коктебелем, «Долиной голубых скал», над горой Кара-Даг, над морем.

— В этом полете мне посчастливилось перекрыть мировой рекорд продолжительности парения больше чем на два часа, — закончил Павел и, улыбнувшись, добавил: — Все поздравляли меня, даже пытались покачать, но покачать меня не удалось: я вешу девяносто килограммов!

Спустя несколько лет Оля услышала имя Павла Головина, полярного летчика, Героя Советского Союза, который первым пролетел над Северным полюсом в 1937 году. Позже, начав летать на опытных самолетах, он разбился во время испытаний… А тогда, в Тушинской школе, слушая его рассказы, Оля решила, что непременно попробует полетать на планере, как только представится возможность.

Издали она любовалась Павлом, не смея к нему приблизиться и скрывая от всех свои чувства. Встречаясь с ним, смущалась и краснела. Только один раз и пришлось ей перекинуться с ним двумя словами, в раздевалке, когда она спешила на полеты.

— Что, Оленька, нравится тебе летать? — спросил Павел.

— Нравится, очень…

— Я слышал, у тебя получается неплохо. Молодец!

Счастливая, Оля улыбнулась в ответ и, мотнув косами, быстро убежала.

Летчик-инструктор Петр Балашов, под стать Павлу, был рослый, сильный, красивый. Но Петр совсем не замечал Оли, был выше всякой «мелюзги», и Аркаша, который словно читал в душе Оли, сказал ей:

— Ты на него не смотри, Олюшка.

— На кого?

— Зазнается он. Зря ты стараешься.

— Вот еще! Придумал… А на кого же смотреть можно?

— Ну, скажем, на меня.

Улыбнувшись, Оля воскликнула:

— Аркаша, да я с тебя глаз не свожу! Куда ни повернусь, только тебя и вижу!

И действительно, Аркаша Гожев всегда был там, где Оля: на занятиях и в столовой занимал ей место поудобнее и садился рядом, летали они в одной группе, даже песню запевали в два голоса, когда курсанты шли строем. Он был надежным другом, с которым легко и приятно, и Оля так привыкла к нему, что невольно чувствовала себя осиротевшей, если вдруг Аркаши не оказывалось поблизости.

Когда курсанты шли колонной из Тушино до Оружейного переулка в бани, предупредительный и внимательный Аркаша отбирал у Оли сверточек с чистым бельем и нес его вместе со своим. Случилось однажды, что он, возвращая сверток Оле, перепутал и отдал ей свой, а помывшись, обнаружил, что белье у него женское…

Путь до бани был долгий, и чтобы не скучать, пели песни одну за другой. Обычно запевала голосистая Оля, и сразу подхватывал Аркаша, а потом и остальные.

Ой, при лужку, при луне,

при широком поле,

при знакомом табуне

конь гулял на воле…

Веселая колонна шагала по шоссе, привлекая внимание прохожих, которые останавливались и улыбались. Пели на разные голоса, с присвистом, с гиком.

Все пушки, пушки грохотали,

трещал наш пулемет.

Бандиты отступали —

Чапаевцы, вперед!..

Полеты начались глубокой осенью. Новенькие, только что поступившие с завода самолеты У-2, пришедшие на смену старенькой «аврушке», сверкали чистотой. Послушные, легкие в управлении и маневренные, они вызывали всеобщее восхищение.

Осень была дождливая, стояли туманы, и летную погоду буквально ловили, ожидая ее с нетерпением.

Оля попала в группу к инструктору Черевичному. Это был высокий худощавый человек с приятным улыбчивым лицом и приветливым взглядом. Своей доброжелательностью и мягкостью он располагал к себе каждого. В отличие от прежнего Олиного инструктора, Черевичный был тактичным, спокойно объяснял ученикам ошибки и промахи, вдаваясь в тонкости летного искусства. Говорил он неторопливо и только по делу, постепенно увлекаясь, когда речь шла о полетах.

К Оле, единственной девушке в группе, Черевичный относился с особой внимательностью, по-отечески. Был с ней галантен, помогал влезть в кабину.

— Что вы, товарищ инструктор, я сама! — говорила Оля, легко вспрыгивая на крыло.

Часто к нему на аэродром приходила жена с сыном. По тому, как радостно он их встречал, как мягко светились его глаза, можно было сразу определить, что семья у него дружная и счастливая.

Летала Оля хорошо, и Черевичный всегда был ею доволен. Особенно хвалил ее за точность расчета и безукоризненную посадку, когда отрабатывали приземление с выключенным мотором: с любой высоты и с любого места Оля умела спланировать на аэродром и сесть точно у посадочных знаков.

— Вот, учитесь у Ямщиковой, как нужно садиться без мотора! Великолепно! Спасибо, Оленька…

Оля, довольная, слегка розовела, и от смущения ее тонкие, изогнутые ниточкой, брови над ярко-зелеными глазами надламывались сильнее.

Наступила зима, в Москве начались морозы. Работы на аэродроме прибавилось — перед полетами нужно было разогреть замерзшие моторы, снять иней, наросший на самолете, или снег. Курсанты вставали затемно, надевали теплые комбинезоны, меховые шлемы, унты и шли на аэродром.

В нелетную погоду слушали лекции, выходили на расчистку летного поля от снега. Начались лыжные походы.

— Завтра все на лыжи! — объявил однажды Аркаша.

В этот день с утра поднялась метель. В лицо сыпал мелкий колючий снежок, забивал глаза, мешал смотреть. Соскучившись по лыжам, Оля легко бежала впереди, намного обогнав всю группу. Сильная и выносливая, она совсем не уставала: лыжи Оля любила почти так же, как плавание. Аркаша, пытавшийся угнаться за ней, безнадежно махнул рукой:

— Ты, Ямщикова, недосягаема… Сдаюсь!

Оказавшись впереди, Оля, чтобы не очень отрываться от остальных, останавливалась и, пропустив группу вперед, снова догоняла ее. Вдруг она увидела курсанта, бегущего с лыжами на плече позади всех. Это был Степа Вересов из группы, где собрались одесситы.

— Ты почему не на лыжах? — поинтересовалась Оля.

Остановившись, он перевел дыхание, смущенно улыбнулся, потер замерзшие руки.

— Не мой вид спорта… У нас в Одессе снега не бывает.

— Так это же легко! Первый раз, что ли?

Сощурив синие глаза, он посмотрел на Олю внимательно и ласково, пожал плечами, сказал:

— Никогда не пробовал. Вот и бегу, чтобы не отстать! — и засмеялся, запрокинув голову. — Но я научусь!

Оля залюбовалась его красивым лицом, продолговатым и смуглым. Темно-синие глаза с длинными, запушенными снегом ресницами играли и светились, разглядывая Олю. Обняв лыжи и высвободив руки, он сжимал и разжимал закоченевшие пальцы, стараясь делать это незаметно.

— Замерз? А перчатки?

Он опять смущенно улыбнулся. Оля заботливо протянула свои рукавицы.

— Возьми, погрейся! А то в сосульку превратишься. Бери!

— А ты?

— Я не мерзну! Мне они совсем ни к чему.

— Нет, сейчас мороз. Я лучше вот так…

Все еще обнимая лыжи, Степа сунул кисти рук поглубже в рукава.

— Да бери, бери! — насильно Оля всучила ему рукавицы, и он медленно, поглядывая на нее, стал натягивать их.

— Теплые еще… От твоих рук.

Оля заметила, что у него узкая красивая рука и длинные, как у музыканта, пальцы. Встретившись с ним взглядом, покраснела и не нашлась, что сказать. Почему-то запрыгало сердце, и, чтобы унять его, Оля глубоко вздохнула, потом нагнулась и стала подтягивать ремни крепления.

— Слушай, давай разведем костер! — предложила она вдруг. — Спички есть?

Он достал из кармана коробочку. Костер разожгли с трудом, обломав сучья и нижние сухие ветки с елей: ветки ломал Степа, огонь разжигала Оля, но ветер мешал, гасил пламя.

— Помочь? — спросил Степа, присев, чтобы закрыть собой ветер.

Пламя затрепетало, охватывая хворост, розово засветился снег. Снежинки таяли, не долетая до земли.

Молча стояли они рядом, глядя на огонь и не решаясь заговорить. Вокруг высились заснеженные ели, косо падал снег, в лесу было тихо, только потрескивал, вспыхивая, костер. На миг Оле показалось, что все происходит во сне.

Не отводя глаз от пляшущего пламени, чуть улыбаясь, Степа произнес медленно, словно сам с собой говорил:

— Знаешь, мне сейчас так тепло… Только не знаю, от костра ли… Давай запомним этот день…

Сняв рукавицы, он протянул Оле.

— Возьми… Нет, я сам надену — дай руки…

Несмело, словно боясь обжечься, она подала обе руки. Взяв их в свои, Степа слегка сжал Олины пальцы и привлек ее к себе.

— Ты удивительная… Я тебя буду очень любить…

Из-под Олиной шапочки тяжело выпали русые косы.

Дня два спустя Аркаша, словно невзначай, спросил:

— Что, Олюшка, теперь тебе одессит нравится?

— Аркаша, ну что ты так!.. — укоризненно произнесла Оля.

— Кажется, он серьезно… А ты?

Пожав плечами, она ничего не ответила, глядя в землю: огорчать Аркашу не хотелось.

Короткие зимние дни были целиком заполнены учебой и полетами. Вечером Степа уводил Олю из общежития к себе домой — жил он в Москве с матерью и братом.

Оле он нравился все больше и больше. Неторопливый, с мягкими, как у тигра, грациозными движениями, высокий и тонкий, как молодой тополь, он, казалось, пришел откуда-то из другого времени. Однако его неторопливость не была признаком медлительности — наоборот, как дремлющий тигр, он мог в любую секунду молниеносно собрать силы. В его глазах, полуприкрытых темными ресницами, не угасал живой огонек.

— Ты же одессит, Степа? А живете вы в Москве, — сказала как-то Оля.

— Сначала мы жили в Одессе. Там я и вырос… А случилось это так.

И он рассказал ей, как утонул в море его старший брат, а вскоре произошло новое несчастье: погиб отец, который был капитаном парохода. В результате случайного столкновения пароход получил серьезные повреждения и стал тонуть. Капитан высадил в спасательные лодки всех пассажиров, в том числе своих двух сыновей — Степу и его младшего брата, которых взял с собой в рейс. Сам он еще оставался на пароходе, когда тот стал быстро уходить под воду. Степа все это видел…

— После гибели отца мама уехала жить в Москву и нас с собой забрала. Здесь у нее брат, — закончил Степа.

— А ты всегда хотел летать? — расспрашивала Оля, которая желала знать о нем все.

— Сначала я мечтал стать капитаном, как отец. В общем — плавать. Ну, а мама… Я знаю — она уехала от моря не только потому, что погиб отец.

Задумавшись, он умолк, потом весело тряхнул головой.

— А летать — летать я очень люблю! Воздух — это ведь тоже океан!

В доме у Степы было просто и хорошо. Он познакомил Олю с матерью, женщиной высокообразованной и прекрасной музыкантшей. К Оле она стала относиться с нежностью и заботой, встречала как родную дочь, готовила ее любимые кушанья. Первое время Оля немного робела перед ней, но скоро освоилась.

Часто мать Степы садилась за фортепиано и пела, главным образом романсы, иногда вместе с сыном. Потом и Оля присоединилась к ним и тоже полюбила романсы.

Степа, как и его мать, был очень музыкален, играл на фортепьяно, на баяне, гитаре, флейте… В летной школе он организовал струнный оркестр, который под его руководством исполнял русские народные мелодии, классическую музыку.

— Степа, да у тебя и палка заиграет! — засмеялась Оля.

— Безусловно!

Он брал первую попавшуюся палку и наигрывал тирольские напевы.

Осиротевший без Оли Аркаша загрустил в одиночестве.

— Вечером тебя и не видно, — сказал он ей как-то на аэродроме. — Ты все с ним пропадаешь?

Счастливая и, как все влюбленные, немного эгоистичная, Оля весело предложила:

— Ну хочешь — все вместе пойдем в кино! Прямо сегодня!

Печально усмехнувшись, Аркаша ответил:

— Нет, Олюшка, ты уж с ним иди…

Время шло, наступил новый, 1933 год. Миновала зима. Суровая и снежная, она как-то сразу вдруг уступила место весне.

В марте курсанты усиленно летали по сложной программе, наверстывая упущенное: зимой летных дней было сравнительно мало. Вставали рано, на аэродром шли еще затемно, чтобы не терять драгоценного времени и полетать, пока держался небольшой мороз. Днем почва на летном поле раскисала, трудно было рулить, трудно взлетать и садиться.

Однажды в самом разгаре полетов неожиданно прибыл инспектор. Курсантов выстроили — Оля стояла в первой шеренге, одетая, как и все, в комбинезон, шлем, сапоги, которые уже успела забрызгать грязью. У многих поверх комбинезона были надеты жилеты, старые куртки, пиджаки.

Инспектор, подтянутый, строгий, в черной кожанке и такой же фуражке, принял рапорт от начальника летной школы, не спеша прошелся вдоль строя, молча, внимательно изучая каждого взглядом, и вдруг сказал:

— Что же это, товарищи! В каком виде вы являетесь на полеты! Безобразие! Одеты небрежно, сапоги у всех грязные!.. Какие же вы летчики? Да я не вижу здесь ни одного, кто побрился бы! Все заросли щетиной… Вот один только чисто выбрит. И одет аккуратно — молодец! Вот только сапоги…

Он показал рукой в Олину сторону. В строю раздался приглушенный смех. Нахмурившись, он насторожился и, по-своему поняв свою ошибку, решил поправиться:

— Понимаю, понимаю — он еще слишком молод… Безусый, так сказать! Как ваша фамилия, курсант?

Покраснев, Оля ответила звонким девичьим голосом:

— Курсант Ямщикова!

В строю все теперь уже открыто смеялись, да и сам инспектор широко улыбнулся, покачав головой и забыв, что собирался кое-кого наказать за неряшливый вид.

— Ну посмотрим, курсант Ямщикова, чем сегодня вы нас порадуете! Начнем с вас.

Через несколько минут Оля уже выруливала на старт, чтобы лететь «в зону» на пилотаж. В задней кабине сидел инспектор.

Отправляя Олю в проверочный полет, Черевичный только спокойно напомнил:

— Все — как обычно, Ямщикова. Лети.

В «зоне» Оля, у которой появился азарт, стала лихо выполнять фигуры высшего пилотажа и так завертела инспектирующего, что он запросился на землю.

— Отлично, отлично, Ямщикова! Я вижу, вы летчик смелый… Можно садиться. Идите на посадку.

На земле он поспешно вылез и похвалил Черевичного.

— Все в группе так летают? — спросил он.

— Ямщикова — одна из лучших.

Когда инспектор ушел в другую группу, Черевичный подозвал Олю и поинтересовался:

— Почему так скоро вернулись из зоны?

— Не знаю, — уклончиво ответила Оля. — Может быть, он давно не летал — отвык…

— Запугала, значит! — улыбнулся Черевичный. — Ну, ладно, слетай теперь по программе.

Оля дала газ — и самолет побежал по мокрой земле. Вскоре он оторвался от земли и стал уверенно набирать высоту. Внизу Оля уже видела реку, блестевшую под солнцем, как вдруг мотор как-то странно, со стуком зафыркал и умолк… «Вот не хватало еще!..» — подумала Оля и перевела самолет в планирование, бросив взгляд на высотометр: около восьмидесяти метров… Впереди Москва-река делала крутой изгиб… Неужели прямо — в воду!..

Высматривая место, куда бы сесть, Оля не нашла ничего лучшего, чем прибрежный песок. Но нужно туда попасть… Аэродром остался сзади, разворачиваться нельзя — мала высота… Можно садиться только перед собой, а там — река…

Сажая самолет вдоль берега, Оля подвернула чуть левее, чтобы не попасть в воду. У-2 коснулся колесами мокрого песка и, пробежав по мелкому заливчику, остановился у самого изгиба реки, так что крыло оказалось над водой…

Оля быстро выбралась из кабины на крыло, хотела спрыгнуть на песок, но не нашла сухого места. Осмотревшись, удивилась: узенькая песчаная полоска, полузатопленная водой… Не взлететь…

Ничего не оставалось, как ждать, когда ее найдут. Усевшись на борт кабины, Оля задумалась. И чем больше думала, тем сильнее портилось настроение: вынужденная посадка — это же ЧП, а там, на аэродроме — инспектирующий… Еще разозлится, выгонит из школы…

Но дурное настроение быстро рассеялось: светило солнышко, поблескивала серебром река, в воздухе носились свежие запахи весны. В тишине слышно было жужжанье летавших самолетов. Посматривая в сторону аэродрома, Оля ждала. Наконец, увидела самолёт, летевший прямо к ней, узнала Черевичного, помахала рукой. Черевичный низко прошел над Олей, сделал еще два круга, рассматривая место, где она села, и Оля знаками объяснила: отказал мотор.

Самолет улетел, и она, успокоившись, сидела, болтала ногами, подставляя лицо весеннему солнышку. Прошло еще немного времени, и на реке появилась лодка, в которой находились ребята из группы Черевичного и он сам. Издали Аркаша кричал ей:

— Ямщикова, ты настоящий Робинзон Крузо! Идем на помощь — сейчас спасем!..

Лодка причалила, и все ахнули.

— Да как же ты тут села?

— Только чудом здесь можно сесть. При самом точном расчете не получится! — говорил Черевичный. — Ты что молчишь? Почему села?

— Мотор отказал на взлете.

Механик, которого привезли, уже осматривал мотор, стоя в воде.

— Нет, сразу не исправишь, — протянул он с сомнением.

— Да тут и не взлетишь! Кругом вода и песок. Придется самолет разбирать, отвезем его по частям. Приступайте! — распорядился Черевичный.

— Натворила, Ямщикова! — сказал Аркаша. — А все же, товарищ инструктор, здорово она сумела: и самолет цел, и сама. Я бы не смог так рассчитать…

Инспектирующий, вопреки ее ожиданиям, не ругал Олю, наоборот, поставил всем в пример.

— Не растерялась, молодец! Сумела матчасть спасти!

А она потом рассказывала Аркаше:

— Сама не знаю, как получилось… Вижу — вода, я потихоньку даю и даю левую ногу, чтоб не в реку попасть, а на песочек — вот так и села.

— Брось, Олюшка! Не притворяйся. Глаз у тебя точный — вот в чем дело! Я-то знаю!

Весна оказалась теплой, уже к концу марта аэродром подсох, а в начале апреля покрылся зеленой травой. Дни стояли солнечные, жаркие. Занятия в летной школе подходили к концу, и Оля уже задумывалась о будущем: само собой разумелось, что она и Степа будут вместе. Еще неизвестно было, куда их пошлют на работу, — да это, собственно, и не имело значения — главное, чтобы работать вместе.

В летной школе Оля была на хорошем счету, летать любила и, приученная с детства к самостоятельности, не боялась никаких трудностей. Она все замечала и запоминала, часто даже такие вещи, на которые другие не обращали внимания. До всего ей было дело, все хотелось увидеть, узнать, понять.

— Откуда ты знаешь? — спрашивали ее ребята, когда она вдруг объясняла что-нибудь непонятное для них.

— Как откуда? А инструктор нам говорил!

Или:

— Да вы что! Мотора такого не видели?

— А где ж его увидеть?

— Самолет прилетал неделю назад — не помните? Мотор у него — точь-в-точь такой.

Однажды Черевичный перед началом полетов проводил подробный инструктаж. Все внимательно слушали его, усевшись прямо на траве — день был жаркий. Стараясь не упустить ни слова, смотрели на него, не замечая ничего вокруг.

Только Оля вертела головой, поглядывая то в небо, где крутился в «зоне» самолет, то в сторону ангара, откуда после ремонта выруливал истребитель, севший на аэродром вынужденно, то на свой У-2, в котором копался техник, ремонтируя неисправную бензосистему — самолет стоял прямо перед глазами, за спиной инструктора.

Черевичный, заметив, что Оля слушает его рассеянно, сделал ей замечание:

— Вы слушаете меня, Ямщикова?

— Слушаю, товарищ инструктор, — ответила Оля и снова завертела головой.

Самолет, выполнявший пилотаж в «зоне», стал планировать, снижаясь на посадку, а другой вырулил из ангара и приготовился к взлету, а техник нырнул в кабину головой вниз, только ноги его в больших ботинках остались смешно торчать наружу. Ботинки шевелились, и казалось, что он танцует вниз головой. Оля улыбнулась. Прошло некоторое время, и ноги, торчавшие из кабины, дрогнули, согнулись в коленях и замерли в неестественном положении… «Неудобно там ему. Что-то он долго не шевелится…» — подумала Оля, которой показалось странным, что ноги недвижимы. Она забеспокоилась…

— Товарищ инструктор, там техник…

— Не перебивайте, Ямщикова! Слушайте и не отвлекайтесь!

Черевичный, обычно спокойный и уравновешенный, нервничал, когда на занятиях его перебивали и отвлекали от дела из-за пустяков.

Оля умолкла, не спуская глаз с техника: может быть, шевельнется, и напрасно она тревожится… Но по-прежнему ноги не двигались. Никто, кроме Оли, ничего не замечал, все слушали Черевичного. Не выдержав, она снова решила обратить внимание инструктора на происшедшее.

— Товарищ инструктор! — громко крикнула Оля. — Да оглянитесь же, там…

— Ямщикова! Повторяю: у нас занятия! Все остальное — потом, ясно? Ни звука больше!

Обидевшись, Оля на секунду отвернулась, но сразу же спохватилась: а вдруг с человеком случилось самое страшное, вдруг он умер!.. И, уже не обращая внимания на сердитый взгляд Черевичного, никого не слушая, выкрикнула испуганно изо всей силы:

— Да он там умер!..

— Кто?!

Черевичный, наконец, обернулся и вскочил, мгновенно поняв, в чем дело. Бросился к самолету, и за ним побежали остальные — словно их ветром сдуло. Стали вытаскивать из кабины техника, который, надышавшись паров бензина, потерял сознание. С трудом его привели в чувство. Когда он ожил и заговорил, Черевичный вытер со лба пот и напустился на Олю.

— Что же ты сразу не сказала, а? Ведь человек мог концы отдать! Увидела — и немедля мне…

— Так я же вас предупреждала!

— Предупреждала! Ох, Ямщикова… Надо же было об этом сказать как следует!

Вздохнув, он покачал головой и добавил спокойно:

— Все-то ты замечаешь, Ольга… Молодец! Наблюдательность для летчика — ох как нужна. Ну а техник — пусть он тебе поклонится до земли…

В апреле 1933 года Оля сдала последний зачет в летной школе. Курсанты школы были выпущены летчиками-инструкторами. Их ждала работа в аэроклубах страны, куда они ехали с большим желанием, причем многих из молодых инструкторов отправляли в аэроклубы, которые практически еще не существовали — они только создавались. Рабочая и студенческая молодежь, парни и девушки стремились в авиацию — летать на самолетах, на планерах, прыгать с парашютом.

Оля и Степа совсем уже было настроились на то, чтобы уехать из Тушино, как вдруг узнали, что здесь открывается Центральная высшая парашютная школа, куда набирают летчиков, желающих стать инструкторами-парашютистами.

— Степа, всего три месяца. Запишемся? — предложила Оля.

— С тобой — куда угодно! Хоть в самое пекло!

— Значит, решено!

— Только учти — жить теперь будешь у меня. Всегда! Все равно в общежитии места не дадут — туда приедут новые курсанты.

Он хитро сощурился, ожидая, что скажет Оля.

— А я буду снимать комнату…

— Ну нет! Это еще зачем?

— Поговори сначала с мамой.

— Слушай, Лелька, я тебе официально предлагаю стать моей женой. Я без тебя не могу.

— Официально? Это что же — в загс идти? Какое мещанство! Совсем не обязательно.

— Но я тебя люблю! И хочу, чтобы все было железно. Отвечай, хочешь быть моей женой?

— Хочу!

В тот же день Степа сказал матери, что собирается жениться на Оле. Искренне обрадовавшись, она сочла нужным предупредить его:

— Учти, мой мальчик: Оленька очень милая и добрая, но вполне самостоятельная и независимая девушка. Ты должен быть настоящим мужчиной, чтобы удержать ее. И советую — зарегистрируйте свой брак. Многие сейчас пренебрегают этим, следуя моде, а между тем это укрепляет семью.

В загс они пошли не сразу — Оля все откладывала, хотела написать маме в Ленинград. Наконец Степа уговорил ее.

Встретили их по-деловому, без особого восторга и без лишних слов.

— А ваши родители тоже согласны? — поинтересовалась у Оли высокая сухопарая женщина, сидевшая за столом с папиросой в руке.

Оставив папиросу в зубах, она взяла ручку и потянулась к чернильнице, готовясь обмакнуть перо в чернила.

— Я не спрашивала, — честно ответила Оля.

Ручка застыла в воздухе. Едкий дым от папиросы кольцами медленно плыл на Олю.

— Вот как! Может быть, вы все-таки посоветуетесь с ними? В вашем возрасте это важно.

Оле еще не было девятнадцати, и с высоты своих шестидесяти лет женщина смотрела на нее как на ребенка.

— Послушайте, товарищ… — начал Степа и сразу же обратился к Оле: — Лелечка, ведь они же согласятся, если ты сама хочешь!

В Ленинград Оля так и не написала: спрашивать у мамы было бесполезно. Поглощенная работой, общественными делами и самодеятельным театром, мать жила в своем особом мире, где ей, Лельке, места не хватало… Отец все еще находился в Лондоне.

— Согласятся…

— Ну вот видите — они не возражают! — воскликнул Степа.

— Молодые люди, вы сначала сами разберитесь, а потом приходите. Мы будем ждать. До свидания!

Выйдя на улицу, Оля долго молчала.

— Ты обиделась? — допытывался Степа.

— Н-нет…

Переглянувшись, они засмеялись.

— Эх, Лелечка!.. Ну придем еще раз — опыт есть!

Поступив в парашютную школу, Оля и Степа остались в Тушино. В числе двадцати летчиков, изъявивших желание стать инструкторами-парашютистами, был и Аркаша Гожев. Среди них Оля оказалась единственной девушкой.

Ярый энтузиаст парашютного дела, мастер-парашютист Яков Мошковский, сколотив группу, остался доволен. Веселый, никогда не унывающий человек, он был «насмерть сумасшедшим», как сам же выражался, когда речь шла о прыжках с самолета.

— Быстро научим, — уверял он. — Три месяца, не долго. Будете прыгать как боги! Инструктор парашютного дела — солидно! Не какой-нибудь планерист…

Говорил он быстро, отрывистыми фразами, пересыпая свою речь шутками и каламбурами. Невысокий, коренастый, с черной шевелюрой и живыми черными глазами, он постоянно был чем-то озабочен, куда-то торопился.

Занятия Мошковский начал не мешкая. Когда убедился, что каждый в группе досконально изучил парашют и знает, как с ним обращаться, начались прыжки.

С утра он озабоченно носился по аэродрому, подбадривал новичков, шутил.

— Ямщикова, как дела? Тебя выбросим первую. А хочешь — последнюю? Разницы никакой! Конец — один!..

— Лучше первую, — сказала Оля. — Я не боюсь, Яков Давыдович.

— Отлично! Так и надо! Покажи всем пример. Кстати, насчет примера… Однажды бедный раввин, помолившись, позвал к себе соседа…

И Мошковский, на ходу рассказав анекдот, помчался дальше, прихрамывая на искривленную левую ногу — результат неоднократных переломов… Много раз с чувством восхищения наблюдала Оля, как прыгал Мошковский и особенно — как приземлялся. Чтобы по возможности щадить больную ногу, он, слегка коснувшись носками земли, моментально перекатывался на бок и на спину. Получалось это у него виртуозно. Со временем Оле стало казаться, что вообще он приземляется сразу на спину.

Свой первый прыжок Оля совершила рано утром. На самолете У-2 ее поднял летчик-инструктор Коля Остряков, вместе с ней окончивший Тушинскую школу. Это был необыкновенно способный юноша с умными озорными глазами и волевым лицом. В свои двадцать два года он пользовался большим уважением и авторитетом среди летчиков, и Оля его боготворила. Коля же относился к ней дружески тепло, опекал, подбадривал. Именно его и Петра Балашова выбрал себе в помощники Мошковский, и они, целыми днями пропадая на аэродроме, возили парашютистов на самолетах, прыгали сами, совершенствуя свое мастерство.

Очень скоро оба стали известными мастерами-парашютистами. Полюбив этот вид спорта, Николай Остряков занялся испытанием новых моделей парашютов, совершал рискованные экспериментальные прыжки, в том числе затяжные и с малых высот. Впоследствии Оля не раз слышала о Николае Острякове, который уже в 1935 году был награжден орденом Красной Звезды за особую отвагу, мастерство и заслуги в развитии парашютного спорта. Это он во время спортивного праздника в Киеве совершил показательный прыжок с высоты 80 метров, приземлившись в центре стадиона… Блестящий летчик, он воевал в Испании командиром эскадрильи бомбардировщиков, вернулся оттуда Героем Советского Союза, затем командовал полком, бригадой. На истребителях летал так же великолепно, как и на бомбардировщиках. Погиб при защите Севастополя в 1942 году во время налета вражеских бомбардировщиков, когда бежал к своему истребителю, чтобы взлететь. Занимал тогда Остряков должность командующего авиацией Черноморского флота, и было ему тридцать лет…

А в то памятное утро Оле запомнилось мужественное и доброе лицо Коли Острякова — загорелое, освещенное розовыми лучами солнца, поднимавшегося над горизонтом. На высоте семьсот метров Оля вылезла из кабины на крыло, и Коля, подавая команду прыгать, тепло и озорно улыбнулся ей — мол, знай наших!

Страха не было — Мошковский так просто, по-домашнему, прыгал сам, что вселил в своих учеников нежное, лишенное всякой боязни чувство полного доверия к парашюту. Только дух захватило в первый момент, когда Оля, став спиной к мотору, повалилась лицом вперед, в пустоту.

Потом она прыгала десятки раз, с разных высот, из разных положений самолета, и никогда не боялась.

Мошковский учил своих парашютистов прыгать с самолетов разного типа, при любой погоде, выбрасывая их над различной местностью — над лесом, над водой, в штиль и сильный ветер.

— Сегодня будем прыгать в Москву-реку, — неожиданно объявлял он. — Делать все строго по правилам: вода — не земля… От подвесной системы освобождайтесь заранее. Держитесь за лямки до последнего момента… Смотрите, если утонете — не возвращайтесь!

Во время одного из таких прыжков Оля спустилась на середину реки, где было глубоко. Не отпустив парашюта своевременно, нырнула под воду и сразу же вынырнула, все еще держа в руке лямку подвесной системы. И вдруг ее с силой потащило куда-то вниз по течению: надутый, словно парус, купол ветром гнало по реке. Крепко держа лямку, Оля не бросала парашюта — теперь уже ей не хотелось оставлять его на воде, чтобы потом опять доставать.

— Бросай! — кричали ей с берега. — Оставь его — выловим!

Долго боролась она с силой ветра, пытаясь «погасить» купол, но, к счастью, подоспел крутой изгиб реки, и купол, а вместе с ним и Олю, понесло к берегу…

Обычно самолет поднимал трех парашютистов — один сидел в задней кабине, и два — на крыльях у самой кабины. Оля и Степа часто заранее договаривались прыгать вместе и потом, в воздухе, одновременно раскрывали парашюты.

— Лелечка, давай сегодня спустимся вместе. Я к тебе пристроюсь в воздухе — буду тебя обнимать! — сказал Степа.

— Вот придумал! Да я убегу от тебя!

Прыгнув, Степа оказался выше, подскользнул, чтобы приблизиться к Оле, и, в конце концов, сел на ее купол, который провалился внутрь. Купол втянуло, стропы перепутались.

— Запасной! Скорей открывай запасной! — крикнул Степа.

Он успел ухватиться за стропы Олиного парашюта, который скрутился и был теперь бесполезен. Некоторое время они спускались на Степином парашюте. Но вот раскрылся купол запасного… До последнего момента Степа не отпускал от себя Олю, и земли они коснулись одновременно.

К ним бежал, прихрамывая, Мошковский.

— Это что за цирк? Вересов, задумал мир удивить? Ты — как хочешь, можешь разбиваться, но при чем тут твоя Джульетта? Нет, хватит! Ухаживай за ней на земле… А в воздухе — забудь! Ничего себе фокус!

— Мы хотели вместе, Яков Давыдович, — пробовала оправдаться Оля. — Вдвоем приземлиться.

— Вдвоем в кино пойдете!

Но сердиться Мошковский не умел. Он быстро отходил, и уже наготове у него был анекдот, подходивший к случаю.

С Олей постоянно случались казусы, и хотя все они имели благополучный исход, тем не менее кто-то в шутку прозвал ее «ходячим ЧП». Сама она ко всему происходящему относилась вполне спокойно и с юмором.

Приближались майские праздники. В эти дни повсюду в Москве традиционно устраивались народные гулянья, и одно из самых популярных — в Парке культуры и отдыха. Заранее было известно и всем объявлено, что во время гулянья будут проводится массовые прыжки парашютистов.

Накануне прыжков Мошковский объявил:

— Завтра выбросим вас в парк. Смотрите, не наломайте дров… Жить все-таки интересно!

Погода в этот день была отличная, везде реяли красные флаги, люди, заполнившие парк, услышав звук моторов, задирали головы и, зная о предстоящей массовой выброске, с нетерпением ждали красивого зрелища. Наконец из самолетов высыпались парашютисты, и голубое безоблачное небо расцвело яркими куполами. Парашютисты опускались прямо в парк.

Все прыгнули, приземлившись нормально, и только Олю угораздило повиснуть на высоком дереве: купол, зацепившись за верхушку, так и остался там, поникнув и опав. Оля посмотрела вниз: до земли было метров десять-двенадцать.

Собрался народ, снизу ей кричали, сочувствовали, давали советы. Но никакие советы не могли помочь, потому что верхушка дерева наклонилась над прудом, в котором и воды-то не было: пруд, видимо приготовленный для чистки, представлял собой полузасохшее месиво со множеством торчащих коряг, какого-то металлического лома и других непонятных предметов. Отцепиться от подвесной системы и прыгнуть вниз было невозможно — слишком высоко, и Оля решила, не поднимая шума, спокойно ждать, когда прибудет помощь.

Толпа внизу увеличивалась. То, что парашютистом оказалась девушка, разжигало любопытство зрителей. Кто-то из мужчин попытался влезть на дерево, чтобы добраться до парашюта, но это кончилось неудачей, так как ствол дерева в верхней части был слишком тонок.

Примирившись со своей участью, Оля висела, болтая ногами, переговариваясь со зрителями, пока ее не разыскали.

— Ямщикова, ты что там делаешь? — крикнул ей Аркаша. — Мы тебя везде ищем!

— А я тут… Отдыхаю.

— Жди — сейчас снимем!

Вызвали пожарную машину, и с помощью лестницы сняли Олю и парашют с дерева.

— Ну, знаешь, Ямщикова! Ты что — решила стать героем дня? — воскликнул Аркаша. — Четыре часа болтаться между небом и землей — это не каждый сможет! Тут нужно большое желание…

Мошковский пожурил, но и пожалел ее:

— Ничего себе — выбрала место для отдыха… За выдержку дарю тебе, Ольга, парашют! Голубой, как небо — бери на память, храни его.

Однако от парашюта Оле не досталось ни кусочка — многочисленные зрители выпросили полотнище, разорвали его на полоски и унесли сувениры с собой.

За три месяца, проведенных Олей в парашютной школе, она совершила более восьмидесяти прыжков с самолета. Овладев всеми тонкостями этого дела, Ольга стала первой в стране женщиной-инструктором парашютного спорта, и ей, как и другим своим ученикам, Мошковский стал доверять обучение новичков, которые охотно шли к нему.

В середине лета, незадолго до окончания школы, все парашютисты приняли участие в спортивном празднике. С утра Оля была в приподнятом настроении — предстояли показательные прыжки.

— Ты немного волнуешься? — спросил Степа, когда они садились в трамвай.

Теперь они жили вместе, у Степы, и почти не разлучались.

— Ничуть. Откуда ты взял?

Но хотя ей казалось, что она давно уже выработала в себе профессиональную привычку относиться к прыжкам, как к обычной своей работе, тем не менее каждый раз, особенно перед ответственными прыжками, ее охватывало радостное возбуждение.

Из Тушино к Центральному аэродрому ехали на полуторке. На всех были надеты парашюты — машина везла их прямо к самолетам.

Сидели на скамьях — обыкновенных досках, перекинутых через борта кузова. Оля — между Степой и Колей Остряковым, который в этот день собирался прыгнуть с большой затяжкой и раскрыть парашют у самой земли. Остальные совершали групповой прыжок с одновременным раскрытием парашютов.

Оля много смеялась, разговаривая с соседями. Настроение было приподнятое. Машина, ехавшая с большой скоростью, подпрыгивала на неровностях дороги, и парашют, туго уложенный в ранце, бил по спине. Солнце светило прямо в глаза, было жарко, встречный ветер приятно обдувал разгоряченное лицо, заползал за воротник комбинезона. Из-под расстегнутого шлема выбивалась прядь волос, больно хлестала по глазам, и приходилось все время поправлять ее.

— Ямщикова, — сказал Аркаша, сидевший позади Оли, — а там деревьев нет — голое поле…

Вспомнив свой прыжок в Парке культуры, Оля громко засмеялась и, поправляя выбившуюся прядь волос, резко повернулась к Аркаше, нечаянно задев рукой за тросик вытяжного кольца.

— Ничего, Аркаша, я выберу себе…

Не договорив, она умолкла, чувствуя, что сейчас произойдет нечто непредвиденное. И действительно, не успела она сообразить, что предпринять, как парашют свободно вывалился из ранца и купол, подхваченный встречным ветром, наполнился воздухом. Олю сразу потащило куда-то назад, через скамьи и людей, вон из кузова… Сопротивляясь, цепляясь за сидевших в машине парашютистов, она изо всех сил старалась задержаться, но не тут-то было — мощная сила выбросила ее из кузова, и вместе с Олей вылетели из машины еще два парня, за которых она цепко ухватилась.

— Куда, Ямщикова?!

— Ой, держите меня! Держите!..

Но помочь никто не мог — Оля была уже за бортом. Купол, надутый ветром, стащило с дороги в сторону, и он несся по полю, волоча ее по земле.

— Гаси! Гаси его! — кричали ребята, бросившиеся на помощь. — Тяни за стропы!

Она и сама пробовала погасить парашют и, наконец справившись со взбесившимся куполом, вся исцарапанная, в ссадинах, поднялась с земли.

— Ну как, Лелька? — подбежал запыхавшийся Степа. — Побилась? Ну ничего… Пройдет…

Он не на шутку испугался и, увидев на щеке у Оли кровь, стал поспешно прикладывать к ссадине носовой платок. Вытерев с лица кровь и пыль, Оля улыбнулась.

— Ну и анекдот! — сказал Аркаша. — И как это у тебя все интересно получается?

— Хорош анекдот! Как я теперь… в таком виде!

Послышались частые гудки — сигналила машина: нужно было спешить, чтобы успеть ко времени, назначенному для прыжков.

— Давайте быстренько соберем парашют! — скомандовала Оля. — Помогайте, ребята.

Все вместе принялись укладывать парашют, смеясь и удивляясь тому, как это Оля умудрилась совершить прыжок с такой малой высоты.

Снова засигналила машина.

— Идем, идем! Уже готово!

Наспех уложили парашют, и Оля надела его на себя.

На аэродроме машину встретил встревоженный Мошковский, в полном облачении, с парашютом, готовый прыгать — он должен был покидать самолет первым.

— Почему задержались? Время известно?

— Да вот с Ямщиковой тут случай такой…

— Что такое?

Оля стала весело объяснять:

— Понимаете, товарищ инструктор, парашют раскрылся… В машине. Случайно… Вот смеху-то! Ну, протащил он меня немного по земле. Собрали, все нормально… Тащит меня по полю, а я никак не погашу!

Оля, рассказывая, заливалась смехом, но Мошковский был сейчас серьезен.

— Хорошо сложили?

— Да хорошо! Чего там…

— А дырок нет? Проверяли? Только — честно!

— Вроде нет…

Она произнесла это не совсем уверенно — ведь нельзя было поручиться: складывали наспех, могли и не заметить.

Мошковский внимательно посмотрел на Олю.

— Вроде? Ну вот что, Ямщикова, прыжки мы начинаем… И так опоздали… Сорвем весь праздник… Тут еще эти, планеристы, собираются… Можем не успеть… Обменяемся!

И он стал быстро снимать с себя парашют. Оля сначала не поняла, чего хочет от нее Мошковский.

— Так я готова, — сказал она.

— Вот — бери мой! Снимай свой, я с ним прыгну.

— Зачем?! — испугалась Оля. — Нет, нет, я не отдам! А вдруг там что-нибудь…

— Вот поэтому я и беру его! — решительно ответил Мошковский, снимая с нее парашют. — Быстро надевай мой!

Самолеты стояли, готовые к взлету. Моторы работали. Времени на споры не оставалось, Мошковский торопил ее, и Оля отдала ему свой парашют.

Отдала и сразу подумала: «Эх, надо было сказать, что проверила как следует!.. Он бы не забрал. А если действительно там дырки? При чем тут Мошковский — отвечать должна я сама…» Но теперь, она знала, поздно — Мошковский своего решения не изменит… Эта мысль угнетала Олю.

Оказавшийся рядом с ней Аркаша, который всегда понимал Олю без слов, успокоил ее:

— Расстроилась? С куполом все в порядке — я внимательно смотрел, когда укладывали.

Качнув недоверчиво головой, она ничего ему не ответила и попробовала заговорить с Мошковским.

— Яков Давыдович…

— Что случилось?

— Я хочу прыгать со своим парашютом! Я же проверяла!..

— Вот и прекрасно! Скоренько в самолет, не задерживай других!

— Но я…

— Без разговоров!

Прыжки прошли гладко, без происшествий, купол оказался цел. После этого случая Оля прониклась к Мошковскому еще большим уважением и поняла, что быть инструктором — это значит не только учить, но и полностью отвечать за жизнь ученика.

Любовь и небо

Окончив Центральную парашютную школу, Оля получила назначение в Воронеж, где должна была готовить парашютистов из поступающих в аэроклуб юношей и девушек. В августе ей предстояло там провести День Воздушного Флота с участием парашютистов.

Степе дали назначение в Полтаву. Как ни добивались они, чтобы их послали на работу вместе, ничего не получилось: всех инструкторов посылали в разные аэроклубы. Правда, была некоторая надежда…

— Знаешь, Леля, мне обещали, что тебя потом переведут ко мне в Полтаву! — незадолго до отъезда радостно сообщил Степа. — Сначала тебе надо наладить работу. Там больше некому. Ты постарайся… Главное — хорошо организуй праздник! А потом тебе на смену пришлют кого-нибудь, мне точно обещали!

— Ты не волнуйся, Степа. Я напишу тебе, как у меня сложатся дела. Никуда я не денусь…

Первым уехал Степа. Расставаясь с Олей, он печально смотрел на нее и, прощаясь на перроне, повторял:

— Я там устроюсь, сниму квартиру, и ты приезжай… Приедешь?

— Приеду, — обещала Оля.

— Будем вместе жить и работать. Я буду очень ждать…

— Я приеду, Степа…

Спустя два дня Оля собрала свои вещи и ахнула: четыре места! Два узла, чемодан и плетеная корзина — многовато. Набралось порядочно всего: сапоги, шинель, комбинезон, одеяло, книги, одежда…

Надев в дорогу платье в серую клеточку, она прицепила новенький значок парашютиста (порядковый номер у значка был семнадцать) и перекинула через плечо планшет. Посмотрела на себя в зеркало: прямо перед ней стояла высокая светлокосая девушка, загорелая, с ясными зелеными глазами, чуть озабоченная, но веселая.

— Вот ты, Лелька, и начинаешь самостоятельную жизнь…

Так подумала Оля, рассматривая себя, и улыбнулась: на крепких округлых щеках появились ямочки, полные губы с мягким изгибом рта слегка разошлись, ниточки-бровки взлетели выше…

На вокзал ее проводил Аркаша, который собирался на работу в Ленинград.

— А зря ты, Олюшка, отказалась от Ленинграда. С ним вместе хотела? Ну вот и добилась: ни туда, ни с ним…

— Как-то неудобно мне в Ленинград — я ведь там бегала замухрышкой-мотористкой…

— Ну и глупо! — воскликнул Аркаша. — Что ж такого: была мотористкой — стала инструктором! Сочиняешь ты… Знаешь, что я тебе скажу: поработай немного в Воронеже и переводись в Ленинград!

Оля с улыбкой смотрела на Аркашу и не отвечала.

— Эх, ты… — махнул он безнадежно рукой. — Ладно, поезжай к нему, в Полтаву…

Он долго стоял на перроне, глядя вслед уехавшему поезду.

Когда поезд, замедляя ход, стал подходить к вокзалу и Олиным глазам открылся город Воронеж, она засуетилась — все вещи сразу не вынести. Попросить некого: пассажиры, поглощенные сборами, перекладывали, громоздили один на другой тюки, чемоданы, корзины. Все были перегружены, толпились, пробираясь к выходу. Подождав, пока основная масса протиснется вперед, Оля, захватив два узла, вышла на перрон и, осмотревшись, увидела столб неподалеку от вагона. Здесь, у столба, она и оставила узлы. Вернувшись в купе за чемоданом и корзиной, стала искать глазами вещи. Но купе было пусто — ни людей, ни чемодана, ни корзины. Тогда она поспешно выскочила из вагона — у столба тоже было пусто…

Постояла, растерянно провожая взглядом пассажиров, проходивших мимо. Люди суматошно толпились, спешили, проталкивались куда-то вперед, неся чемоданы, сумки, корзины… Кто-то из них, вероятно, торопился унести и ее вещи. Вот разиня!.. Ничего не осталось, ничего, кроме планшета. Оле стало жаль новенький комбинезон, еще ни разу не надеванный… А книги… Эх, Воронеж, эх, Воронеж! Гляди в оба — проворонишь!..

Расстроенная, Оля пошла с вокзала. Отправилась искать в городе штаб аэроклуба — адрес был в планшете. Долго ходила, спрашивала улицу — никто не знал. Наконец на окраине нашла глухой тупик и двухэтажный дом. В полуподвале небольшая комнатушка, в которой, кроме стола, шкафа и стула, другой мебели не было. За столом пожилой седоватый мужчина пил чай.

Поздоровавшись, поискала глазами другой стул, но не нашла, и мужчина предложил ей свой, но Оля не села.

— Еле нашла вас. Моя фамилия Ямщикова. Я приехала работать в аэроклубе инструктором…

Лицо мужчины выразило удивление, и она быстро спросила:

— Что, может быть, я не туда попала?

— Нет-нет, все верно. Только вот… аэроклуба еще нет. Пока нет. Начинаем создавать.

— Но меня направили сюда, чтобы провести праздник Воздушного Флота. Подготовить парашютные прыжки… Я — инструктор!

— Понимаю, понимаю. Но ни самолетов, ни, тем более, парашютов…

Он развел руками, словно извинялся перед Олей.

— А вы… работаете здесь? — спросила Оля.

— Да, я веду дела. Вот с бумагами…

Он показал на шкаф, где за стеклом лежали две тонкие тетради.

— Ну а еще кто-нибудь есть? Начальник?

— Сходите на аэродром. Это в пяти километрах отсюда, за городом.

Оле очень хотелось чаю — в дороге она ничего не ела и не пила, но попросить стеснялась, а мужчина не догадался предложить. Долго шла Оля в указанном направлении, миновала деревню и через час оказалась в поле, где стоял старенький, видимо, давно списанный автобус. Осторожно заглянув внутрь, увидела несколько узких железных коек. В углу сидели трое и о чем-то спорили.

Оля объяснила, зачем прибыла, и тот, кто временно исполнял должность начальника аэроклуба, сказал:

— Так вот, дорогая девушка. Спасибо, что приехали, — только рановато еще. Нет у нас еще даже помещения, живем здесь. Самолеты обещают дать месяца через два-три… Зачем вас прислали? Кого учить и на чем? Поместить вас некуда. Так что — решайте сами…

И Оля, не задерживаясь, вернулась в Москву. Ехала обратно налегке, вещей не было. В ЦК Осоавиахима ей сказали:

— Ну если так, Ямщикова, поезжайте в Ленинград и начинайте работать — там для вас место найдется: желающих летать много!

— А в Полтаву можно? Обещали же!

— Вот туда как раз ни к чему — там инструкторов хватает, а самолетов только два. Так что давай — в Ленинград!

Надеясь, что со временем все уладится и Степу из Полтавы переведут к ней, Оля села в поезд. В Ленинграде прямо с вокзала поехала к маме, домой. Квартира оказалась запертой, но Оля знала, где находится ключ, и, отперев дверь, вошла в большую светлую комнату, где жила раньше с мамой.

За год ничего не изменилось: простенькая мебель стояла на прежних местах, на полу — ковровая дорожка, книжные полки до отказа забиты. На столе — кипа тетрадей, которые мама обычно проверяла по вечерам.

В тот же день Оля явилась в аэроклуб. Как и предупреждали ее в Москве, парашюты еще не поступили, ей предложили пока начать работать летчиком-инструктором, обучать курсантов летать. Она с радостью согласилась и побежала на почту, чтобы дать телеграмму Степе, который, возможно, уже написал ей в Воронеж.

На следующий день, в воскресенье, отправилась разыскивать Аркашу. Жил он по соседству с аэродромом, в «инструкторском» доме, где ему дали комнату. Дом был деревянный, двухэтажный, с коридорной системой. Аркашина комната находилась на втором этаже, и Оля, поднявшись по скрипучей лестнице, постучала в дверь.

— Можно?

Послышались шаги, и она быстро осмотрела себя — Аркаша еще не видел ее такой нарядной: в синем костюме с узкой юбкой, модном берете, в туфлях на высоком каблуке.

Дверь открыл незнакомый молодой человек, летчик. Атлетически сложенный, щеголевато одетый, он был так ослепительно красив, что Оле захотелось зажмурить глаза. Сделав шаг в сторону, летчик молча пропустил ее, и только тогда Оля, спохватившись, спросила:

— Здесь живет Гожев Аркадий?

— Входите, пожалуйста. Здесь он. Вот — спит как ангел…

В чисто убранной комнате в углу на койке спал Аркаша, другая койка была застлана узорчатым покрывалом. Занавески на окне сверкали белизной.

Приблизившись к Аркаше, который, по-детски подложив ладони под щеку, тихо дышал, Оля провела по его лицу пушистой травинкой, сорванной у дома. Пошевелившись, он только изменил положение, продолжая спать.

— Аркаша, — негромко позвала Оля и снова коснулась травинкой его лица.

— Проснись, Аркаша — жена приехала! — сказал старший лейтенант.

Открыв глаза, Аркаша увидел Олю и улыбнулся, вставая и протягивая ей руку.

— Жена, да не моя… Здравствуй, Олюшка! Насовсем к нам?

Оля кивнула.

— Умница! А может, это сон? Убийственно красивая!..

— Буду группу возить. Договорилась уже.

— Отлично! Вы знакомы? Это Федя Бобровник, инструктор, командир звена. Страшно опытный бывалый летчик, Качу кончал. Вот, живем тут вместе. А Оля Ямщикова — самый молодой инструктор в нашей стране…

— Приятно познакомиться. Может, ко мне в звено захотите — буду счастлив, — с мягким украинским акцентом произнес Бобровник, блеснув черными глазами.

— Не знаю, это уж куда назначат.

Оля старалась не смотреть на Федю Бобровника, который, как ей показалось, ловил ее взгляд.

— Ну тогда я сам попрошу…

Ничего не ответив самоуверенному Феде, Оля повернулась к Аркаше, и тот сразу же предложил:

— Мы сейчас чайку попьем. Федя, организуй!..

— С удовольствием!

Федя стал хлопотать по хозяйству, и Оля заметила, что все продукты, посуда, кухонные принадлежности аккуратно разложены по местам, полотенца чистые, скатерть белоснежная.

— Это все Федя, — как всегда, угадал ее мысли Аркаша. — Хозяйственный и убийственно аккуратный!

— А как же иначе? Привык — хозяйки нема, самому приходится. Учтите, Оля, — выгодный муж… И сварить могу, и постирать.

— Да мне-то зачем это знать? — не выдержала Оля, засмеявшись.

— На всякий случай…

— Учти, Олюшка, Федя у нас самый смелый и напористый — ты с ним поосторожней! А от девчат ему отбою нет…

— Возможно. Только у меня муж в Полтаве!

Расставляя на столе чашки, Федя исподлобья посматривал на Олю.

— А чого ж вы, голубонька, не вместе? — спросил он вкрадчиво, словно уличал Олю.

— Будем вместе! Это — пока.

— То еще видно будет.

Федя разливал чай. Смеялись, шутили. Оля с Аркашей вспоминали Тушино. У Феди оказался приятный голос, он с душой пел украинские песни. Пели и втроем.

Через несколько дней начались полеты. Оле дали группу учлетов и зачислили в звено Феди Бобровника. Всегда спокойный, доброжелательный, весь наглаженный и сияющий, он сразу же окружил Олю вниманием и заботой. Провожал домой, дарил цветы, приглашал в театр. Оля не ходила с ним ни в кино, ни в театр, отвергая его ухаживания, и Федя искренне огорчался, но упрямо продолжал ухаживать за ней.

— Не ходи ты, Федя, вокруг меня. Я замужем!

— Та неправда… Покажи документы! Я ж знаю — ты не зарегистрирована.

— Ну так что ж! Все равно замужем!

Однако он настойчиво и ласково убеждал ее:

— А почему он не едет за тобой? Значит, не очень стремится к своей жене… А чем я тебе плох?

— Не надо, Федя!

А Степа писал из Полтавы чуть ли не каждый день. В домике возле самого аэродрома он снял уютную чистенькую комнатку для себя и для Оли, надеясь, что она хоть ненадолго приедет к нему, и все в аэроклубе знали, что Степа ждет жену. Сам он приехать в Ленинград не мог — не было ни денег на билет, ни разрешения от начальства. В Полтаве, как и в других аэроклубах, парашютов не хватало, подготовка парашютистов задерживалась, однако Степу использовали как летчика-инструктора, и он, охотно обучая парней летать, одновременно экспериментировал, пытаясь ввести ускоренные методы обучения. Правда, денег ему пока не выдавали в ожидании парашютов и окончательного оформления. В каждом письме он звал Олю к себе, жаловался, что страшно скучает и тоскует без нее…

Перечитывая Степины письма, Оля страдала и не знала, как поступить: ехать к нему она не могла — ведь ей уже поручили работу. Оставалось только ждать, когда Степа обучит в Полтаве группу парашютистов, и у него появится замена. Тогда он мог бы перевестись в Ленинград.

Утром полеты начинались рано — в четыре часа. Оле дали комнату в том же доме, где жили Аркаша, Федя и другие инструкторы, прямо напротив Аркашиной комнаты — дверь в дверь.

Приступив к инструкторской работе, Оля вскоре поняла, что быть инструктором не так просто, как ей казалось. С первой же группой учлетов начались сложности.

Группа состояла из гонщиков-мотоциклистов. Все — из городского мотоклуба. Одиннадцать взрослых парней на пять-шесть лет старше Оли, крепкие, уверенные в себе, уже прошедшие армейскую школу жизни. На аэродром они приезжали все вместе, на мотоциклах, окрашенных в разные цвета — у каждого гонщика свой цвет. Появлялись одновременно, — въезжали строем, с шиком, дав полный газ, так что земля гудела и сотрясалась…

Оле это нравилось. С ребятами она шутила, смеялась, они катали ее, учили ездить на мотоцикле. Во время полетов она держала себя с ними просто, по-товарищески, не требуя от них особой дисциплины, и они в свою очередь, обращались с ней вольно, называя по имени.

Наблюдая все это, Федя однажды сказал ей:

— Слушай, радость моя, ты бы построже с ними. Хохочешь все… Скачешь как козочка! Это же несолидно.

— Ну и что? Они молодцы, летают хорошо!

— И потом — эти поездочки на мотоцикле…

— Ладно тебе, Федя! Чего ты ко мне придираешься? В чем я виновата?

— Я не придираюсь, а говорю тебе как командир звена.

— Что мне — смирно стать?

— Фу ты, Ольга, я же тебе серьезно!..

Оля продолжала ездить с гонщиками. Научившись сама гонять так же, как они, стала мечтать о собственном мотоцикле. Учлеты возили ее домой и на аэродром, приглашали в мотопоходы.

Командир отряда как-то отозвал Олю в сторону и с мрачным видом начал делать ей выговор:

— Ямщикова, ты почему распустила своих учлетов? Никакого порядка — гудят, носятся, как ошалелые… А сама забыла, что ты — инструктор! Хиханьки-хаханьки… Очень просто ты с ними, панибратски. Не годится так, Ямщикова! Не станут они уважать тебя. А полеты — дело серьезное!

Однако Оля в свои девятнадцать лет не могла понять, почему нужно строго, а не просто, по-дружески — ведь ребята все взрослые, хотят летать. И она продолжала учить их по-своему, не сковывая их инициативы в воздухе, доверяя им. Правда, они иногда пользовались этим и своевольничали, отходя от программы, но она не видела в этом ничего страшного.

Случилось так, что однажды вечером, проходя мимо ангара, куда ее гонщики зарулили самолет, Оля услышала голоса. Кто-то назвал ее имя, и она невольно остановилась.

— …Кто — Лелька! Какой из нее инструктор! Хохотушка, глупая девчонка!..

— Да, влипли мы с ней. Чему она может научить? Сама только школу кончила — мы у нее первые.

Оля стояла у ангара ни жива ни мертва. Так вот как они думают о ней! А она-то, дуреха… Запросто с ними, без всякой строгости…

— Может, откажемся от нее, попросим мужика? А то дело дойдет до фигур — перебьемся все…

— Подожди, посмотрим.

— А чего ждать?..

Расстроенная, Оля поспешила уйти от ангара. Дома не ужинала, весь вечер сидела, думала, даже всплакнула… Было обидно — никак она не ожидала такого к ней отношения…

Нашла Аркашу, рассказала ему обо всем.

— Дураки они, твои гонщики! Не расстраивайся, Олюшка… Ты с ними попробуй официально. Поучись у Веры Стручко, посмотри, как она умеет — у нее учлеты ходят по струнке: «Разрешите, товарищ инструктор!» «Есть, товарищ инструктор!»

Все это Оля знала. Но то была Вера — гордая красавица с железным характером, умеющая повелевать. Учлеты уважали ее, слушались и даже боялись. Не дай бог, если приказание Веры не будет выполнено! Достаточно одного ее взгляда — и учлеты трепетали от страха.

А сможет ли так она, Лелька?..

На следующее утро гонщики, приехав на аэродром, не узнали своего инструктора: ни на кого не смотрит, не улыбается, лицо хмурое…

— Привет, Лелечка! — издали поздоровался с Олей старшина группы, он же предводитель гонщиков, Сергей Бондаренко.

— Подойдите ко мне, учлет Бондаренко! — сказала сурово Оля.

— Чего? — не понял тот.

Гонщики переглянулись: что это сегодня с ней?

— Подойдите! — повысив голос, приказала Оля.

Бондаренко широко улыбнулся, подошел и весело спросил:

— Шутите, Леля? Может, прокатить вас?

— Постройте группу и поздоровайтесь как следует!

— Давайте лучше полетаем! — предложил один из гонщиков.

— Вы что-то не в духе, Лелечка, сегодня… — сказал другой.

Покраснев, она, не повышая голоса, с расстановкой повторила:

— Старшина, постройте группу!

Когда учлеты выстроились перед ней, Оля с мрачным видом поздоровалась со всеми:

— Здравствуйте, товарищи учлеты!

Посмеиваясь, гонщики вразнобой ответили:

— Здравствуйте… Привет… Здравия желаем…

— Плохо! — заключила она. — А ну, еще раз — как положено! Здравствуйте, товарищи учлеты!

И подумала, что до тех пор будет с ними здороваться, пока они не ответят ей как следует. Но гонщики, видно, это поняли и дружно рявкнули:

— Здравия желаем, товарищ инструктор!

— И так всегда будете меня встречать, ясно? Каждый день! А теперь — Бондаренко полетите первым, остальным притащить сюда бочки с бензином!

Перед тем как сесть в самолет, Оля дала старшине группы Бондаренко задание на полет и потребовала:

— Повторите!

— Это еще зачем? Не глухой же я… Все понял.

— Повторите задание!

— Может, хватит дурака валять… товарищ инструктор!

— Вылезай!

— Почему?

— От полетов отстраняю! Позови следующего!

Нелегко было Оле перевоспитывать своих учлетов, привыкших к полной свободе и отсутствию дисциплины. Но она упрямо проводила свою линию. После случайно услышанного разговора гонщиков в ангаре неизменно была с ними официально суха, никогда не шутила, даже не улыбалась.

Учлеты же, видимо обидевшись, первое время почти не разговаривали с ней, подчеркнуто четко выполняли все приказания, чеканили шаг, подходя к Оле.

Все инструкторы были уже в курсе дела, следили за тем, что происходит, и давали Оле советы.

— Ну как твои партизаны? — спросил ее командир отряда. — Справишься с ними? Или принять какие-нибудь меры?

— Думаю, что справлюсь.

— Раз ты, Ольга, стала в такую позицию, то так и держись дальше! Не уступай им, а то опять вернется старое, — говорил Федя.

Летали ребята отлично, и Оля в общем была довольна ими: все ее учлеты вылетели самостоятельно первыми в отряде.

Федя, будучи командиром звена, решил проверить кое-кого из них в воздухе. В полете время от времени он вмешивался в управление и, настроенный определенным образом, был чересчур придирчив. Учлетам это не понравилось, и Оля поспешила воспользоваться их недовольством.

— Возможно, вам у меня плохо, — сказала она, — тогда подавайте рапорт начальству. Вас немедленно переведут в другую группу.

— Да что вы, товарищ инструктор! — испуганно, воскликнул Бондаренко. — Нам вполне хорошо, мы в другую не хотим.

— А меня проверял старший лейтенант Бобровник, так он все время за ручку держался. Чего он боялся? Вот вы нам доверяете…

— Потому что я знаю вас, — сказала Оля и первый раз улыбнулась им. — Слава богу, начинаете кое-что соображать! Вы же раньше всех вылетели, ну кто из других групп опередил вас?

Теперь гонщики изо всех сил старались окончательно разрядить ту напряженность, которая возникла в отношениях между ними и Олей. Дисциплина была идеальной, Олю слушали беспрекословно и всячески подчеркивали свое уважение к ней.

— Ямщикова, ты молодец! Выдержала характер! А твои орлы — лучшие в отряде. Объявим тебе благодарность, — похвалил ее командир отряда.

По утрам, просыпаясь затемно, Оля долго занималась своим туалетом, расчесывая длинные густые волосы, заплетая их в косы. На чистку сапог времени не оставалось, да она и не любила возиться с грязными сапогами, в которых весь день ходила по раскисшему аэродрому. С вечера выставляла их за дверь своей комнаты, и утром Аркаша начищал их до блеска.

— Спасибо, Аркаша! Ты так меня выручаешь! — благодарила его Оля.

— Мне это ничего не стоит…

Как-то утром, собираясь уходить, Оля вышла за сапогами и увидела, что стоят они грязные, нечищенные — никто к ним не прикасался. Постучала в дверь напротив.

— Входите! — отозвался Федя.

— Можно сапожную щетку? А где Аркаша? — спросила Оля, когда Федя открыл дверь.

— Ах, вам щетку! Аркаша улетел на неделю. Вот щетка… и гуталин дать? Бархотку?

Он насмешливо смотрел на Олю, зная, как она не любит все это. Осторожно, словно ежа, взяла она щетку и вздохнула.

— Федя, почисть, пожалуйста…

— Я? Сапоги?! — разыгрывая возмущение, воскликнул он.

— Ну хоть сегодня. Завтра я сама, встану пораньше. Или — вечером!

Молча Федя взял у Оли сапоги и стал чистить, стараясь скрыть улыбку.

А вечером она, конечно, не успела заняться сапогами, потом забыла и утром опять обратилась к нему.

— Федя, почисть…

После полетов Федя пригласил ее в кино. Когда же Оля, как всегда, отказалась, он шутливо заметил:

— Значит, сапоги — почисть, а в кино — не пойду! Та мне ж одному скучно идти, а в «Колизее» сегодня Нат Пинкертон!

— Ну ладно, сходим, — согласилась Оля.

Перед началом сеанса он повел Олю в буфет, заказал кофе, пирожных, которые стоили баснословно дорого — цены в буфете были торгсиновские. Оля принялась за пирожные — трудно было вспомнить, когда она ела последний раз настоящие пирожные.

Сам он откусил кусочек и, вдруг вспомнив о чем-то, поднялся.

— Я на минутку отойду.

Оставшись одна, Оля подождала немного Федю и, не дождавшись, продолжала пить кофе с пирожными. Прошло минут десять — раздался звонок. Федя все не возвращался. Вот-вот должен был начаться сеанс, и она забеспокоилась: не поискать ли… Расплатиться с официантом Оля не могла: не взяла денег. Поднявшись, хотела отправиться на поиски, но услышала вежливый голос:

— А кто, мадам, будет расплачиваться?

Официант уже стоял рядом и смотрел на нее, склонив голову набок.

— Я сейчас вернусь… Только поищу вот…

— Нет-нет, вам лучше посидеть. Останьтесь, пожалуйста…

Буфет опустел, только Оля в одиночестве сидела за столиком перед тарелкой с пирожными. Наконец, появился Федя и как ни в чем не бывало воскликнул:

— Ты еще здесь? Кино началось!

— Заплати, Федя. Я не взяла.

Он с шиком расплатился, оставив нетронутыми два пирожных. В зале уже погас свет, и они, в темноте отыскав свои места, сели.

— Как настроение? Почему ты не сердишься, не ругаешь меня? Я же знал, что ты без денег.

— Стоит ли? Я бы как-нибудь вышла из положения, — спокойно сказала Оля. — И потом — я догадывалась, что ты это нарочно…

Домой шли пешком, Федя галантно вел Олю под руку. Вдруг он остановился.

— Знаешь, моя доню, я ж к тебе присматриваюсь. Проверяю. Думал — сейчас выйдет из себя, отругает… Хочу на тебе жениться.

— Вот как! Да я-то не собираюсь!

— Та уже все решено!

— Что, без моего согласия?

— Почему без твоего? Ты ж согласна!

Оля рассмеялась, а Федя ласково продолжал:

— Никто ж к тебе, голубонька, из Полтавы не едет, и ты никуда не намерена… А лучше меня все одно не найдешь, мое серденько!

Он терпеливо убеждал, уговаривал Олю, нежно заглядывая ей в глаза, и ей стало казаться, что Федю она знает и любит уже очень давно и одна, без него, не сможет жить. Прошло около восьми месяцев с тех пор, как уехал в Полтаву Степа, и хотя он продолжал писать, отвечала она ему все реже и реже, да и письма ее стали другими… Думая об этом, Оля вдруг поняла, что та, первая пылкая любовь, за которую она так держалась, уже не существует. Теперь, спустя многие месяцы, ей стало ясно, что она никогда не хотела стать женой Степы, даже когда они ходили в загс… Почему? Этого она не могла объяснить. Возможно, Степе не хватало мужества, которое так импонировало Оле…

Вернулся из командировки Аркаша, хотел было, как прежде, почистить Оле сапоги, но Федя ему не дал, сказал, хитро посмеиваясь:

— Ты эту привилегию потерял навсегда.

— Так, так. Кое-что в мое отсутствие изменилось, — заключил Аркаша.

— Та ничего не изменилось, — вздохнул Федя. — Никакого прогресса.

От Оли он не отходил, не оставляя ее одну, и она совсем к нему привыкла.

Был Федя на шесть лет старше Оли и казался ей человеком, умудренным жизнью. Он и в самом деле был опытен в житейских делах, умел добиваться своей цели, был смелым летчиком и трудолюбивым человеком. Вырос Федя Бобровник на Черниговщине в бедной многодетной семье — у него было шестеро братьев. В двадцать один год окончил летную школу. Человек постоянный, он не менял своих решений, и, встретив Олю, которую полюбил чуть ли не с первого же взгляда, твердо задался целью жениться на ней.

В конце февраля от Степы пришло письмо, в котором он сообщал, что через две недели приедет в Ленинград. Оля уже перестала ждать его и теперь не знала, как быть: следовало бы написать ему о Феде, но это будет для Степы страшный удар…

Да и, собственно, что писать? Ведь у нее с Федей все может остаться так, как и сейчас… Голова у Оли шла кругом…

Федю она решила предупредить о приезде Степы.

— Знаешь, Федя, скоро Степа приедет сюда…

— Да? — спросил он, насторожившись, с тревогой в голосе. — Что, сам захотел или ты позвала?

— Так он же давно собирался!

— Понятно. Собрался, значит…

С этого дня он загрустил. Ходил в одиночестве, молчаливый, первым с Олей не заговаривал.

Как-то вечером постучался к ней.

— Можно?

— Входи, Федя.

Он сел у окна, помолчал, опустив голову, глядя в пол. Лицо грустное, глаза потухли. Оле стало жаль его, сердце сжалось.

— Подаю рапорт. Хочу в Киев уехать, — не глядя на нее, произнес он.

— Совсем?

— Переведусь. Буду там работать.

— Почему? — машинально, словно выдохнула, спросила Оля, хотя знала — почему.

И тут он сразу заговорил быстро и взволнованно.

— Слушай, что я тебе — совсем не нравлюсь? Ну не может быть! Сердце мне говорит, что это не так… Ты ж мене присушила, моя кохана! Ну скажи сама — ехать мне или остаться…

— Ох, Федя… Знаешь, ты иди сейчас, иди домой. Я завтра тебе скажу, завтра. Дай мне побыть одной…

Всю ночь Оля не спала. Лежала, вставала, ходила. Вспоминала, думала… Будущее без Феди представлялось ей мрачным и безрадостным. Федя… К этому человеку у нее не было той пылкой бездумной любви, которую она почувствовала когда-то к Степе, а было что-то другое, более прочное, более весомое, тесно связывающее их обоих. С ним, с Федей, Оле не страшно было пройти рядом всю жизнь.

Утром она постучала к нему:

— Зайди ко мне, Федя.

Молча он вошел в комнату. Не поднимая глаз, стоял, ожидая своей участи.

— Знаешь, Федя, ты не уезжай…

У него посветлело лицо и глаза заблестели.

— Не ехать? Ты говоришь — не ехать?

— Оставайся.

— Ну, тогда, значит… Тогда я к тебе перееду! Прямо сейчас!

— Федя…

— Решено! Сию минуту!

И он бросился к себе за вещами. Через некоторое время внес чемодан, свертки, книги. На лице его играла счастливая улыбка.

— Пока у нас с утра есть время — пошли в загс! А вечером позовем всех к себе — отпразднуем!

Оля не выдержала, рассмеялась.

— Ну что ты так спешишь? Как на пожар!

— Боюсь, как бы ты не передумала, моя голубонько! Только я уже отсюда не уйду!

Несколько дней спустя Олю послали в командировку в Петрозаводск, где ей предстояло обучить парашютным прыжкам учлетов аэроклуба. Перед тем как уехать, она телеграфировала Степе, чтобы тот задержался с приездом в Ленинград и ждал от нее письма.

В Петрозаводске Оле пришлось сразу же приступить к занятиям с парашютистами. С утра до вечера она пропадала на аэродроме, учила их, возила на самолете и вечером, устав до изнеможения, валилась на свою койку, чтобы, не шевельнувшись, проспать до утра. Только в воскресенье удалось выбрать время, чтобы написать письмо, над которым она просидела полночи.

Вернувшись в Ленинград, Оля с небольшим чемоданчиком шла с вокзала к своему дому, когда встретила у подъезда Аркашу.

— Кого я вижу — Олюшка! С приездом!

— Привет, Аркаша! Какие новости?

— Новости?.. Степа тут был. Тебя искал.

У Оли все сжалось внутри — не обидел ли его Федя… Значит, все же приехал. И письма не дождался…

Молча она смотрела на Аркашу — что еще он скажет.

— Да ты у Феди порасспроси! Он его быстро выпроводил отсюда.

Федя встретил ее в приподнятом настроении, ласково, о Степе ни разу не вспомнил.

— Почему ты мне ничего не говоришь? Степа тут был? — спросила Оля.

— Был. Мы с ним покурили, и он уехал.

— Как это? Что ты ему сказал?

— Сказал: «Будем знакомы — муж Ольги Ямщиковой».

— А он что?

— Тебя это очень интересует?

— Интересует.

— Ну ладно. Он не поверил, и тогда я показал документы. Ему ничего не оставалось, как уехать.

Оля представила себе Степу, расстроенного, с грустным матово-бледным лицом… Длинные пальцы нервно сбивают пепел с папиросы. Лихорадочный огонек в глазах притушен полуопущенными ресницами… Он, конечно, не сказал Феде ни слова. Докурил папиросу — и в Полтаву… Рухнуло все сразу: мечты, надежды, ожидания…

Несколько дней Оля ходила сама не своя. Федя допытывался у нее осторожно и ласково:

— Отчего ты невеселая, моя серденько? Совсем приуныла — что, есть для этого причина?

— Да что ты, Федя! Я — обыкновенная…

— Тогда улыбнись! И обними меня покрепче.

Рассмеявшись, Оля обняла Федю, и стало легче на душе: в конце концов так или иначе Степа должен был узнать обо всем.

В то время Оля уже обучала вторую группу учлетов. Это были молодые рабочие с завода «Электросила», который находился по соседству с аэродромом.

Когда ребята впервые выстроились перед ней на стартовой линейке, она от удивления ахнула — у всех была одинаковая, модная тогда прическа: длинные волосы, причесанные на бок, закрывали правый глаз… Вся шеренга косила на нее одним глазом.

— Товарищи, да как же вы будете летать? Надо обоими глазами смотреть, а у вас — по одному!.. Знаете: «Гляди в оба!»

Учлеты дружно засмеялись.

— Нет, вы, пожалуйста, причешитесь как следует!

— Все будет в порядке, товарищ инструктор! — заверил ее старшина группы Бойченко и моментально закрепил заколкой длинный свой чуб.

В этом веселом и смышленом парне Оля угадывала незаурядного летчика с большими способностями, и он впоследствии действительно стал известным летчиком-испытателем. В самостоятельный полет она выпустила его раньше, чем всех остальных в группе, и первого в аэроклубе.

— Уверена в нем? — спросил начальник аэроклуба, когда Оля доложила ему, что готова выпустить учлета.

— Уверена! — твердо сказала она. — Отлично летает.

Сначала все шло гладко. Бойченко занял свое место в самолете: как заведено в аэроклубах, учлет садится в заднюю кабину, а передняя остается пустой. Самолет взлетел, и все на старте стали за ним следить, в том числе и начальник аэроклуба, который только недавно вышел на работу после сердечного приступа и поэтому сидел в кресле, специально для него поставленном.

— Замечательно взлетел Бойченко! — похвалил учлета Федя, обращаясь к начальнику аэроклуба. — У этого парня хватка истребителя.

Бойченко построил над аэродромом «коробочку» и, убрав газ, начал снижаться. Довольная, Оля смотрела, как точно делает расчет на посадку ее любимый ученик. Еще немного — и самолет приземлится… Посадка у Бойченко всегда — классическая, это она знала. Но что случилось? Задняя кабина пуста… Бойченко — в передней!.. Что за наваждение — ведь он сидел сзади!

Оля быстро взглянула на Федю, и тот укоризненно покачал головой, видимо, считая, что это ее «штучки»…

Начальник аэроклуба заерзал на кресле и весь подался вперед.

— Что т-такое?! Ямщикова, это же ваш?

— Мой, товарищ начальник!.. — бодрым голосом ответила Оля.

Она все еще следила за посадкой: сел Бойченко безукоризненно. Но это не успокоило начальника аэроклуба, а как будто разозлило еще больше.

— Ямщикова! Кто разрешил из передней? — распалялся он. — Что за своевольство? Вы еще молодой инструктор, а позволяете себе… Двое суток гауптвахты!

— Есть! — ответила Оля с готовностью, опасаясь, как бы с ним опять не случился приступ.

Подозвав к себе Бойченко, спросила:

— Как оказался в передней кабине?

— Перелез, — весело сказал тот.

— Когда?

— Между вторым и третьим разворотами. Это же просто!

Вот отчаянная голова! Ведь и в самом деле — наиболее удобное время, потому что самолет летит по прямой в горизонтальном полете. Молодец, не побоялся…

— Так. А я из-за тебя вот на гауптвахту…

— Как, товарищ инструктор! — всполошился Бойченко. — Извините меня… Я же не думал…

— А вот так! В другой раз будешь сначала думать, а потом уже делать!

Вскоре Оля опять попала на гауптвахту, теперь уже из-за Феди.

Получив приказ обучить всех инструкторов прыжкам с парашютом, она принялась за дело. Федя, который, как и многие летчики, не любил прыгать с самолета, да и никогда не прыгал, постоянно поддевал Олю:

— И чего тебе это нравится? Ну что в них хорошего, в прыжках? Другое дело самолет — машина, техника! В руках ее держишь! Бросай ты эти свои парашюты… Ты же — летчик!

Теперь, когда ему предстояло самому прыгнуть, он стал поддразнивать ее еще больше:

— Подумаешь — прыжки с парашютом! Ничего сложного! Та я могу сразу затяжным…

— Ты что, Федя! — испугалась Оля. — К затяжному надо готовиться — не вздумай! Запросто можно разбиться. Тут опыт нужен.

То, что. Оля, его жена, сомневалась в нем, задело Федю, и он уже не ради шутки стал возражать:

— Какой там опыт! Сам собой управляешь… Что я — не смогу!

— Сможешь, сможешь, только не прыгай! Я запрещаю, понял? Ни в коем случае — никаких затяжек! — приказала Оля.

Но Федя не послушался и сделал большую затяжку. В этот день возил парашютистов Аркаша, Оля же распоряжалась на земле.

Когда прыгнул Федя, она замерла на месте, следя за тем, как он падает все ниже, ниже… Что же он не раскрывает парашют? Пора!.. Вот и земля уже совсем близко… Внутри похолодело — неужели не успеет?! Но вот у самой земли взметнулось белое полотно купола…

Оля вздохнула свободно и в этот момент увидела, как начальник аэроклуба, наблюдавший за прыжками инструкторов, вдруг сразу обмяк и стал медленно сползать со своего кресла… К нему бросились с нашатырным спиртом, засуетились, приводя в чувство.

К месту приземления Феди сразу же была отправлена машина. Оказалось, опустился он на топкое болото и увяз по самые плечи в густом месиве. Об этом Оля узнала уже потом, когда машина вернулась.

А тем временем, вдохнув острый запах нашатыря, начальник аэроклуба очнулся. Открыв глаза, он сразу увидел Олю.

— Все нормально! Бобровник приземлился! — сообщили ему.

Он слегка кивнул и, продолжая смотреть на Олю, слабым голосом произнес:

— Ямщикова, трое суток…

Иногда Оля вечером после работы ездила на Каляевскую улицу к маме и сестре. Ирина уже заканчивала среднюю школу и собиралась поступить в медицинский. Мама была все такая же — вечно занята школьными делами, немного безалаберная, неуравновешенная. С Федей у Марии Павловны сложились отношения сложные, несколько натянутые. Оля видела, что Федя не очень охотно ездит к Марии Павловне и, собираясь к маме, не настаивала, чтобы он сопровождал ее. Хотя внешне Мария Павловна была с ним ласкова и любезна, в ее отношении к нему чувствовалась настороженность.

— Тебе что, Федя не нравится? — напрямик спросила как-то Оля.

— Что ты, Лелька, он неплохой человек. И потом — ведь это твое личное дело.

— А что тебе в нем не нравится? — допытывалась Оля.

— Ты не так выражаешься, девочка. Просто мне он кажется… В нем нет тонкости… Впрочем, он вполне достойный и порядочный человек. И тебя любит, а это так важно. Я довольна.

От матери Оля уезжала рано утром, прямо на полеты. Проснувшись, Мария Павловна заметила:

— Лелечка, почему ты не следишь за собой — постоянно эти брюки, сапоги… Ты скоро огрубеешь!..

— Мама, я же — на полеты!

Трамвай привозил Олю к самому аэродрому. Сидя у окошка, она смотрела на просыпающийся город, еще не тронутый лучами солнца. Задумавшись, не обратила внимания на девушку, которая села на свободное место рядом, и вздрогнула от неожиданности, когда кто-то порывисто обнял ее.

— Тарзан! Здравствуй!

— Ой, Рая! — обрадовалась Оля. — Вот так сюрприз! Откуда ты?

Это была Рая Беляева. Та самая, которая когда-то приехала в Вятку из Зуевки, чтобы учиться в кожевенном техникуме.

— Ты так изменилась, Тарзан! Какие у тебя чудные косы! И вся ты — прелесть! — радостно восклицала Рая, сияя пронзительными синими глазами.

— Ты брось меня расхваливать! Расскажи о себе. Откуда так рано едешь, где работаешь?

— Я сменный мастер цеха. Работаю на фабрике искусственной кожи. Еду домой с ночной смены… Сколько мы не виделись — шесть лет? До чего же я рада, что встретила тебя! — быстро говорила Рая, сверкая белыми ровными зубами. — Теперь ты расскажи!

— А я — инструктор аэроклуба. Еду на аэродром, летать.

— Ты летаешь? Умеешь летать?

Рая широко раскрыла свои огромные глаза и вся загорелась.

— Умею, — сказала Оля, улыбаясь. — Вот учу ребят с завода.

— Научи меня! — попросила, словно приказала Рая.

— Пожалуйста — приходи!

— Прямо сейчас поеду — будешь учить?

— Сейчас? — удивилась Оля. — Ты же совсем не спала — с ночной смены!

Сморщив нос, Рая отмахнулась.

— Ерунда! Я все могу! Хочу летать! Хочу, Лелька, летать!

Сильная, ладная, вся — сгусток энергии, она восхищала Олю своей напористостью.

— Ну хорошо, поедем сейчас, — согласилась Оля.

У Раи было круглое подвижное лицо, темные на прямой пробор волосы, гладкие, жестковатые, заплетенные в две косы. Крепко обняв Олю, она звонко поцеловала ее.

— Ура! Спасибо тебе, Лелька!

В то же утро Оля прокатила Раю на самолете, дала ей управление и научила, как действовать рулями. Рая сразу же записалась в аэроклуб и вскоре стала летать в Олиной группе. Оля учила ее ускоренными темпами, и Рая, которая быстро осваивала все, что ей показывали, была ненасытной и требовала:

— Еще, Лелька! Учи меня всему, что сама умеешь! Скорей учи!

— Да нельзя же так, сразу!

— Можно, можно, Лелька! До чего же мне нравится! Как это я раньше не догадалась…

В аэроклубе все были поражены Раиными успехами. Энергичная и умелая, она не знала устали и предела, летала с упоением и так много, как только могла.

— Я хочу тебя догнать, Тарзан! Здесь кончу и поеду в Тушино проходить инструкторскую программу. Мы будем вместе учить курсантов!

Оля не сомневалась: Рая непременно это сделает — в ее руках все спорилось, горело.

— Ты всегда такая, Рая?

— Какая?

— Ну… жизнелюбивая, с такой огромной жаждой ко всему в жизни.

— Всегда! А как же иначе жить. Лелька? Можно все проспать. Так много интересного! А полеты — прелесть! У меня теперь — крылья, я стала птицей!..

— Ты не просто птица, ты — орел, Рая.

Жила она по-прежнему в заводском общежитии. После работы бежала на аэродром. Теперь вся жизнь ее заключалась в полетах.

— Тебе же трудно так: по ночам работаешь… А спишь когда? — беспокоилась Оля.

— Сплю, сплю, Лелька… В трамвае, после полетов часика два… Мне хватает.

— Слушай, переезжай к нам! А то зря время тратишь на поездки, недосыпаешь. Комната у нас с Федей большая.

Рая сощурилась.

— А Федя?

— Он не будет возражать. Переезжай!

— И зачем ты замуж вышла? Из-за этого мы не можем по-настоящему дружить! — воскликнула Рая.

— Почему не можем? А разве ты не выйдешь? Что я, не вижу, как ходит около тебя Женя Гимпель. Не зря же ты перешла в его группу.

Рая покраснела и засмеялась.

Действительно, после того как Рая научилась летать и догнала остальных учлетов в группе, ей предложили перейти от Оли к другому инструктору, так как Оля, связанная с парашютными прыжками, была перегружена работой. Рая выбрала Женю Гимпеля, скромного симпатичного инструктора, который понравился ей.

— А я думала, ты ничего не замечаешь. Ты, Лелька, наблюдательная — в точку попала! Знаешь, он мне сделал предложение…

— Выходи за него! Замечательный парень — я его хорошо знаю, мы вместе учились в Тушино.

— Подумаю! — засмеялась Рая.

Месяца полтора спустя Рая вышла замуж за Женю Гимпеля. Отмечали это событие у Оли, где и остались пока жить молодые супруги. В ближайшем будущем им обещали дать жилье.

Феде не очень нравилась такая совместная жизнь, зато все остальные были вполне довольны и счастливы.

— Ты не строй такую кислую мину, когда приходишь домой, Федя. Ничего страшного не случилось — это наши друзья. Поживут, пока им дадут комнату, — уговаривала мужа Оля. — Да и летаем мы в разные смены.

— Та я ничего, привыкаю… Делай как хочешь. Тебе хорошо — значит и мне, серденько.

Но Оля чувствовала, что он так говорит, чтобы не ссориться.

Рая сразу взяла инициативу в свои руки.

— Женя, быстренько за хлебом! Ты, Федя, принеси воды — ведра в углу. Я займусь ужином.

Домашнее хозяйство вела она сама, освободив Олю от всех домашних дел. Варила, убирала, стирала. Когда Оля допоздна задерживалась на аэродроме, Рая садилась за стол и оформляла летные книжки учлетов, избавляя Олю и от этой работы.

Возвращаясь домой, Оля говорила;

— Ты все сама хозяйничаешь — оставляй и для меня какие-нибудь дела. А то взвалила на себя все обязанности!

— А ты, Лелька, читай! Вслух читай — вот твоя обязанность! — приказывала Рая, выжимая тряпку, которой мыла пол.

В библиотеке и через маму Оля доставала интересные книги и читала вслух для всех, а иногда и просто пересказывала содержание.

Закончив аэроклубовскую программу, Рая однажды сказала:

— Ну вот, Лелька, и все. Теперь поеду в Москву, в Тушино. Я уже все решила.

— Куда? — недовольно протянула Оля. — Когда же ты надумала?

Этого следовало ожидать, и Оля знала, что Рая непременно поступит в школу инструкторов — не в ее характере было останавливаться на достигнутом. Но расставаться с ней не хотелось.

— Давно, Лелька, — улыбнулась Рая. — По твоим стопам! Буду там и летать и прыгать. Хочу в совершенстве овладеть высшим пилотажем — это моя мечта!

— А Женя?

— Его туда временно переводят на работу.

— Ну ты, Рая, все успела! А потом — вернешься?

Рая залилась счастливым смехом, но увидев, что Оля погрустнела, стала ласково гладить ее по плечу, заглядывая в глаза.

— Ты же с Федей остаешься. Он тебя очень любит. А я вернусь! Будем вместе летать и готовить летчиков! Я тебе напишу!

Рая уехала, а Оля по-прежнему много работала: утром возила учлетов, вечером занималась с парашютистами, обучая их прыжкам. Время от времени ее посылали в другие аэроклубы для подготовки парашютистов.

В Ленинградский аэроклуб прибыли новые инструкторы, среди них и девушки, однако нагрузка не уменьшилась: все больше молодых парней и девчат шло в авиацию. Полеты на самолете, на планере, прыжки с парашютом стали любимыми видами спорта молодежи.

— Слушай, моя рыбонько, может ты перестанешь прыгать? — ласково предлагал Федя. — Мало достается тебе с твоими пилотами?

— Ты что, Федя! Это же моя работа! Когда нас учил Мошковский…

— Та я уже сто раз слышал про Мошковского — он фанатик! К тому же — мужчина! А ты — женщина!

— Ну и что! Разве это имеет какое-нибудь значение?

Федя вздыхал и укоризненно смотрел на Олю.

— Не жалеешь ты меня.

— Федя, давай договоримся — не мешай мне. Ты знал, на ком женишься? Отвечай — знал?

Он молчал, сощурив темные глаза, и в его чуть грустном, но хитроватом взгляде Оля угадывала твердую уверенность, что рано или поздно ему удастся уговорить ее. Во всяком случае она поняла: ему не хочется, чтобы она прыгала с парашютом, не хочется даже, чтобы летала, о чем он пока не заговаривает. А добивается он от нее другого — быть любящей женой и только.

— Ну что ты молчишь? — уже с нетерпением спрашивала Оля, приготовившись к отпору. — Федя!

— Спокойно, спокойно, голубонька, я ж на все согласен, — с мягкой улыбкой отвечал он. — Пускай пока все остается, как ты хочешь. Одна только просьба… — он взял Олину руку и ласково погладил, прижал к своей щеке, — не стрибай! Кинь ты эти прыжки!

Оля высвободила руку.

— Нет, Федя, прыжки я не брошу, — твердо сказала, отвернувшись. — И вообще…

Хотя она не закончила, Федя ее понял и подумал, что сейчас на эту тему говорить не стоит — действовать предстоит исподволь и осторожно.

Миновала осень. К концу ноября снег, не раз выпадавший в течение месяца, прочно лег на землю. Началась зима с морозами и обильными снегопадами. На расчистку летного поля выходили все — и учлеты, и инструкторы.

Оля была на аэродроме, когда кто-то принес страшную весть — убит Киров… В это трудно было поверить — как, кем убит? За что?! Для Оли Сергей Миронович Киров был не просто вождем, выдающимся революционером, партийным деятелем, он был еще и дядей Сережей, Сергеем Костриковым из Уржума. Оля помнила его с тех пор, как девчонкой ездила из Дюково в Уржум к родственникам, к тете и дяде. Дом тетки находился по-соседству с домом, где жили Костриковы. Олин дядя, ставший потом бухгалтером на Уржумском заводе, подростком учился вместе с Сережей Костриковым и дружил с ним. Несколько раз, когда маленькая Оля приезжала в Уржум, дядя, ходивший к Костриковым в гости, брал с собой и ее.

Оля знала о трудном детстве Сережи Кострикова, который воспитывался в приюте, знала о том, что способный юноша, упорно занимавшийся своим образованием, выбрал путь революционной борьбы… Последнее время Сергей Миронович руководил Ленинградской партийной организацией. Его, пламенного трибуна, любила вся страна.

Вспомнилось Оле, как уже в Ленинграде она, спеша по утрам в школу, встречала Сергея Мироновича — он любил пройтись пешком перед напряженной работой, которая предстояла ему в течение дня. Сергей Миронович сам узнал Олю:

— Ты в Ленинграде, разбойница! Выросла — совсем взрослая. Учишься? Где твоя школа?

— Тут недалеко, за Летним садом.

— А дядя все на прежней работе? Передай ему от меня привет. Если будет в Ленинграде, пусть непременно зайдет!

Сергей Миронович, с мягкими карими глазами и теплой улыбкой, такой простой, всеми любимый и в то же время выдающийся человек… Как можно было убить его!.. Она пошла на похороны, чтобы еще раз увидеть Сергея Мироновича. Его строгий профиль на фоне массы цветов навсегда врезался в память…

Аэродром, на котором летали аэроклубовские самолеты, занимал огромную площадь, так что на летном поле в разных концах его было разбито сразу несколько стартов.

Одновременно в воздухе находилось пять-шесть самолетов. Инструкторы работали в две смены: полеты начинались в шесть утра и затем в четыре часа после обеда.

Втянувшись в инструкторскую работу, Оля ежедневно многие часы проводила на аэродроме и уже не представляла для себя другой жизни.

Время от времени на аэродроме появлялись самолеты, которые Оля видела впервые. Иногда они садились только для того, чтобы заправиться горючим, после чего сразу улетали, но случалось, и задерживались на день-два и дольше. Интересуясь каждым неизвестным ей самолетом, она никогда не упускала возможности подняться на нем в воздух. Отлично чувствуя машину, без труда справлялась с такими полетами, и они доставляли ей огромное удовольствие.

Однажды в День Воздушного Флота проводилось массовое гулянье на Кировских островах, и Оле поручили сбросить с самолета парашютиста прямо к гулящей публике.

— Поточнее рассчитай момент выброски, а то угодит в воду, — предупредил начальник аэроклуба. — Парень толковый, но ты ему подскажи. Впрочем, не мне тебя учить — ты же инструктор-парашютист! Я на тебя полностью полагаюсь.

— Постараюсь, — ответила Оля.

— На Ш-2 летала? — на всякий случай уточнил он. — Самолет знаешь?

— Знаю.

Это был самолет-амфибия, который совершал взлет и посадку как на суше, так и на воде. Пилот, сидя в кабине, мог убрать или выпустить колеса. Когда-то Мошковский с такого самолета бросал своих питомцев прямо на воду, и тогда же Оля сделала на Ш-2 несколько полетов.

В назначенное время аэроклубовский автобус остановился неподалеку от самолета Ш-2. Торжественный и величавый в своем одиночестве, он возвышался на берегу Финского залива, привлекая всеобщее внимание. От самолета полого спускались специальные деревянные мостки, по которым на колесах он должен был съехать на водную поверхность. По всему заливу плавали лодки — гулянье было в полном разгаре.

Вместе с парашютистом Оля вышла из автобуса и направилась к самолету, где уже находились официальные представители. На Оле был надет легкий синий комбинезон и летный шлем. Парашютист, высокий плечистый парень, тоже был в комбинезоне и шлеме. Парашют свой он надел заранее, чтобы не терять времени. Пока они шли, с набережной, переполненной народом, доносился гул голосов, всем хотелось увидеть летчиков. Толпа колыхалась, словно море, на них с любопытством смотрели, махали кепками, платочками.

При виде массы людей, которые словно ждали от нее чуда, Оля ощутила подъем и в приподнятом настроении, раскрасневшись от возбуждения, тоже помахала рукой публике.

У самолета Олю радостно встретили организаторы гулянья.

— Сейчас мы проведем митинг. Люди хотят вас послушать.

— Меня?

— День Воздушного Флота, а вы — известная летчица, парашютистка. Расскажите о советской авиации, о себе.

— Но я…

— Ничего, ничего. Все будет отлично.

Кто-то уже объявлял митинг открытым, и в ответ послышалось одобрительное гудение. Было произнесено короткое вступительное слово, после чего речь держала Оля. Она рассказала о аэроклубе, о друзьях-инструкторах, о горячем желании молодежи летать.

— Спасибо! Прекрасно! — благодарили ее. — Продолжим нашу программу…

— Садись! — сказала Оля парашютисту и приготовилась влезать в самолет.

— Минуточку, минуточку! — услышала она за спиной.

Два опоздавших фоторепортера, отдуваясь после бега, уже направляли свои фотоаппараты на них, чтобы запечатлеть событие. Один из них обратился к парашютисту:

— Позвольте, мы — для газеты. Вы пилот? А девушка — пассажир? Как ваша фамилия? Станьте здесь, ближе к самолету. Улыбнитесь, девушка, посмотрите в аппарат, а теперь в сторону — на публику, пилот, взгляните в небо из-под руки. Нет-нет, голову не задирайте, наклоните немного. Теперь еще раз — девушку…

Когда настойчивые репортеры сняли со всех сторон самолет и экипаж, Оля снова сказала парню:

— Садись!

К удивлению репортеров она уселась на место пилота, а парашютист примостился рядом.

— Момент! — крикнул репортер и, щелкнув затвором, снова запечатлел обернувшуюся к нему Олю.

Наконец можно было подумать и о взлете. Пока шел митинг, значительное пространство залива было очищено от лодок. Сейчас Оле предстояло разогнать самолет на водной глади и поднять его в воздух, на глазах у любопытной публики, с нетерпением ожидавшей зрелища. Ей вспомнилось, как легко, почти незаметно, отрывалась от воды машина во время тренировочных полетов, когда отрабатывались прыжки с парашютом на водную поверхность.

Подняв руку, Оля попросила разрешение на взлет — с причала ей ответили в рупор: «Взлет разрешаю!» Толпа заколыхалась сильнее. Оля смело двинула вперед сектор газа, предварительно улыбнувшись фоторепортерам, и самолет понесся, скользя по воде.

Встречный ветерок ласково гладил лицо, самолет увеличивал скорость разбега, рассекая поплавками спокойную, отливающую сталью поверхность Финского залива. Машина стремительно пронеслась мимо набережной, мимо веселой толпы, заполнившей берег. Пора было отрывать самолет, и Оля уверенным движением потянула ручку управления на себя. Однако самолет на это не отреагировал — он по-прежнему продолжал скользить по воде, и Оля поддернула ручку сильнее. Нет, не отрывается… Еще раз — и опять напрасно… В чем дело?

Она решила прекратить взлет. Убавив газ, плавно развернулась, оставив на воде красивый след — большой полукруг. Возвратившись к месту, откуда начинала разбег, Оля мило улыбнулась публике, которая бурно приветствовала ее, и приготовилась взлетать заново. А на душе кошки скребли — почему не оторвался самолет?

И снова машина устремилась вперед. Наступило время отрывать самолет, и теперь уже с волнением Оля решительно рванула ручку, потом еще… Нет, не хотел самолет отделяться от воды!

Сердце упало — какой позор! Взоры тысяч людей устремлены на нее, а она не может поднять самолет в воздух… Не понимая, в чем дело, Оля в отчаянии, словно моля о помощи, взглянула на парашютиста — парень во все глаза смотрел на нее, не шевелясь, как парализованный…

Ничего больше не оставалось, как все повторить: опять красивый полукруг и — к берегу. А оттуда весело машут, что-то одобрительно кричат — давай, мол, еще, здорово получается! И Оля снова улыбается, машет в ответ рукой, делая вид, будто все идет по плану, как и задумано, а сама лихорадочно соображает, что же происходит с самолетом, почему его невозможно оторвать от воды. Нервничая, совершенно забыв о парашютисте, не находя объяснения странному поведению самолета, она приготовилась взлетать в третий раз. Неужели опять не получится? Теперь она была в этом совершенно уверена. Что же предпринять? Ведь была же какая-то причина! И мысленно успокаивая себя, она твердила: спокойно, необходимо все продумать, все действия по порядку. Перебирая возможные причины неудачи, вдруг вспомнила: ведь на этом самолете перед взлетом нужно убрать шасси! Как же она могла забыть! Вот же оно, колесо, которое следует крутить левой рукой! Теперь все в порядке, теперь нет сомнений — самолет взлетит!

Разгоняя машину на воде, она изо всех сил крутила колесо, убирая шасси. И вот — самолет в воздухе! От радости Оля рассмеялась, оглянулась: в ответ парашютист тоже расплылся в улыбке, но спохватился и стал деловито поправлять парашют, готовясь к прыжку и поглядывая вниз.

— Не дрейфь! Сброшу, куда надо! — подбодрила его Оля.

Набрав высоту шестьсот метров, развернула самолет, показала парню место приземления. Он согласно кивнул, вылез на крыло.

— Готов? Пошел!..

Парень медленно повалился с крыла.

Сделав несколько кругов над Финским заливом и островом, Оля низко, бреющим полетом, промчалась над восторженной толпой и, убедившись, что парашютист благополучно выбирается из тесного кольца зрителей, совершила посадку на воду.

Вечернее солнце клонилось к горизонту, собираясь опуститься в воду, розоватые лучи освещали причал, где ее ждали, и Оля, выбравшись из самолета, сразу очутилась среди массы гуляющих. К ней поспешили товарищи по аэроклубу, чтобы увести от натиска любопытных.

Гулянье продолжалось до позднего вечера, но Оля уже в девятом часу отправилась домой, чтобы успеть встретить Федю, который должен был вернуться из командировки. Он непременно огорчился бы, если бы не застал Олю дома.

Однако она прождала его до десяти, потом легла, почитала книгу с полчаса и уснула крепким сном. А утром, проснувшись, сразу увидела Федю с чайником в руке — он уже успел приготовить завтрак. В майке и пижамных брюках, крепкий, соскучившийся по ней за две недели отсутствия, он смотрел на нее влюбленными глазами, и Оле показалось, что он давно так стоит и смотрит. На диване лежали подушка и сложенное одеяло — он не захотел будить ее.

— Здравствуй, Федя! Почему не разбудил? Я ждала тебя.

— Доброе утро, моя люба. Ты так крепко спала, что жалко было тревожить.

Он сел на кровать, обнял Олю.

— Знаешь, Федя, вчера я так оскандалилась!

— Та не может быть, кохана. Чтоб — ты? Ни за что не поверю!

— Да-да! Я забыла, что на Ш-2 нужно убирать шасси — три раза взлетала…

Хитро улыбаясь, он сказал:

— Ну? А в газетах пишут — все было отлично.

— В газетах?

Федя взял со стола газету, протянул.

— Свежая. Посмотри там, на первой странице — узнаешь?

С первой страницы, где была помещена заметка о массовом гулянье, смотрела незнакомая девушка, широколицая, зубастая, с диковатыми глазами.

— Это кто — я?

— Прочитай. Там ясно сказано: «Пилот Ольга Ямщикова» и так далее.

Оля внимательно прочла маленькую заметку, улыбнулась. Было приятно, что о ней писали, хотя фотография и огорчила.

— Нравится? — спросил Федя.

— Совсем непохожа. И рот как у щуки, — ответила она с обидой в голосе.

— Та я ж не про то. Нравится, что пишут про тебя, хвалят, фотографию поместили?

Склонив свою красивую голову набок, Федя, прищурив глаза, хитровато и в то же время как-то грустно и ласково всматривался в ее лицо, по-детски припухшее после сна, и почти бессознательно пытался определить, как сложатся их отношения в будущем. Понимая, что любовь к нему для нее не самое дорогое в жизни, что любит она его, скорее, по его же внушению, он постоянно боялся потерять ее. К тому же он уже достаточно изучил Олю и знал, что, несмотря на мягкость и доброту, она свободолюбива и упряма и вряд ли когда-нибудь поступится своей независимостью даже во имя любви.

— Почему ты так спрашиваешь? Я думаю, каждому должно быть приятно. Только не это главное, — она изучающе посмотрела на него. — А ты разве недоволен? Я ведь твоя жена!

— Жена…

Федя вдруг порывисто обнял ее и, вздохнув, погладил по голове, как маленькую девочку.

— Не понимаю, Федя, чего ты от меня…

Но он не дал договорить, поцеловал ее и крепко прижал к себе.

— Ничего, ничего. Молчи. Все будет хорошо, — сказал он шепотом, словно успокаивал сам себя.

Как-то раз в конце лета к Оле подошла Люся Чистякова, работавшая инструктором в планерной группе аэроклуба. Крупная веселая девушка, подвижная и смешливая, она была к этому времени уже известной планеристкой, не раз участвовала во всесоюзных планерных слетах, которые ежегодно проводились в Крыму.

— Послушай, Ольга, ты не хочешь потренироваться на планере? У меня есть блестящая идея! — с подъемом заговорила она.

— Хочу! — не задумываясь, ответила Оля, никогда не упускавшая случая полетать, узнать, освоить что-то новое. — А какая идея?

— Понимаешь, осенью — слет планеристов в Коктебеле. Что, если мы полетим туда на планерах? Три планера за самолетом-буксировщиком. Планерный поезд! Женский!

Оля уже слышала о «планерных поездах», когда несколько планеров совершают дальний перелет, прикрепленные тросами к самолету-буксировщику. Первые такие «поезда» с пилотами-мужчинами уже в прошлом году летали в Крым, но дело это было нелегкое. Однако Люся с таким энтузиазмом изложила свой план, что Оля немедленно загорелась желанием участвовать в таком перелете.

— Я согласна, только…

Но Люся не дала ей договорить.

— Я уже все продумала. Договорилась с Леной Каратеевой. Три планера — Лена, ты и я. А отбуксирует нас в Коктебель Вера Стручко. На самолете Р-5.

— А она согласна? — спросила Оля.

Вера Стручко, которая год назад вышла замуж, недавно призналась Оле, что беременна. Однако она продолжала летать, и пока никто в аэроклубе не знал, что Вера ждет ребенка.

— Конечно, согласна! — воскликнула Люся. — Кто же еще нас отбуксирует? Надо, чтобы все — женщины!

Оля промолчала. Если Вера решила лететь, значит, так и будет. Идея «планерного поезда» Оле понравилась, одно лишь смущало: никогда еще не садилась она в планер.

— Люся, ты и Лена давно летаете на планерах. А я не пробовала пока… Успею?

Тряхнув копной непослушных волос, Люся заверила Олю, что научиться летать на планере проще простого.

— А уж куда приятнее, чем на вашей керосинке! Тишина, никакой тряски, летишь — как в раю!

Она поправила берет, который неизвестно как держался на пышных кудрявых волосах, и решительно подытожила:

— Значит, договорились: завтра с утра начнем тренировки. Ох и слетаем!

Осенью 1935 года должен был состояться очередной Всесоюзный слет планеристов, по счету — одиннадцатый. Лучшие, планеристы страны собирались в Коктебель, где на горе Узун-Сырт (переименованной потом в гору Клементьева) ежегодно проводились соревнования, устанавливались новые рекорды. И конечно же, было очень заманчиво побывать там, а уж если установить рекорд дальности… Женский планерный поезд — это Люся отлично придумала. Теперь Оля только и думала о полете.

Быстро освоив планер, она забиралась на большую высоту и там, отцепившись от самолета-буксировщика, выполняла высший пилотаж. Планер Г-9, легкий в управлении, послушно выполнял все желания Оли, и скоро она решила, что перелет — не такое уж сложное дело.

Но когда начались групповые полеты трех планеров на буксировочных тросах, стало ясно, что нужно еще немало тренироваться. Особенно трудно давался взлет группой за самолетом. Нужно было выдержать дистанцию между планерами, которые могли сбиться в кучу. К тому же при разбеге самолет сначала бежал медленно, и эта малая скорость приводила к неустойчивости планеров, валившихся на крыло.

Люся, отвечавшая за подготовку планеристов, настояла на том, чтобы все три планеристки совершили ряд групповых тренировочных полетов по области. Одновременно им поручили агитационную работу среди населения, и они успешно выполнили это задание, выступая перед колхозниками и рабочими, рассказывая об успехах советской авиации, призывая молодежь садиться на самолет.

Наступил день вылета в Крым — 23 сентября.

Ранним утром девушки пришли на аэродром. Вера Стручко, назначенная командиром перелета, улыбаясь одними глазами, строго сказала:

— Ну, планеристки, смотрите, если запутаете в воздухе тросы, отцеплю — и тогда падайте, где хотите! Без вас улечу в Крым!

— Нет уж — мы к тебе привязаны — ты и доставляй нас к месту!

— Я серьезно предупреждаю: сегодня в воздухе болтанка. Каждая строго на своем месте, и чтоб никакой путаницы! А то велю Нине бросить вас…

Нина Корытова, одна из инструкторов аэроклуба, согласилась лететь сцепщицей — из задней кабины самолета она следила за буксировочными тросами, которые шли от самолета к трем планерам. В случае необходимости Нина могла отцепить от самолета любой тросс вместе с планером.

С утра погода была пасмурная, небо заволокло сплошными облаками, но девушки надеялись, что до Москвы долетят спокойно и дождя по маршруту не встретят — так, по крайней мере, предсказывали метеорологи. Однако не прошло и часа полета, как усилилась болтанка и начал моросить дождь. Планеры бросало то вверх, то вниз, стометровые тросы натягивались, готовые лопнуть, и Вера Стручко, летевшая под самой кромкой облаков, временами теряла из виду то один, то другой планер. Пришлось спуститься ниже — но и здесь было не лучше. Видимость ухудшилась, и некоторое время полет проходил в сплошном дожде.

Перед самой Москвой дождь вдруг прекратился, и выглянуло солнце. Над аэродромом Вера произвела отцепку, и все три планера красиво приземлились у посадочных знаков. Следом за ними посадила самолет Вера.

Среди встречавших Оля увидела Раю, которая знала о перелете.

— Рая! Здесь я!

— Лелька-планеристка! Молодец!

Она бросилась к Оле, на темном загоревшем лице светлели глаза и зубы.

— Да ты вся мокрая — хоть выжимай!

Пока она радостно обнимала Олю, успела рассказать почти все о своей московской жизни, о планах.

— Постой, Рая, дай отдышаться… Ну и силы в тебе! Энергия так и хлещет!

Рая не давала передохнуть.

— Тебя всю надо высушить! Есть хочешь? Я тебя накормлю — всех вас! Вы сегодня не улетите? Нет, конечно. Зови девчат! По Ленинграду скучаю — жуть! Весной приеду обратно — жди!

В Москве планеристки просушили комбинезоны, переночевали, а утром следующего дня взяли курс на Орел. Отличная погода, стоявшая в Москве, по маршруту стала портиться. Оля все чаще поглядывала на запад, откуда наползала, закрывая небо, темная туча. Начало болтать, но уже приближался следующий пункт посадки — большой аэродром в Орле.

Три планера приземлились строем. Когда села Вера, Оля увидела, как она поспешно отрулила самолет в сторону и вышла. Пошатываясь, сделала несколько шагов, оперлась о стабилизатор, словно боялась упасть.

Оля подбежала к ней.

— Что, Вера? Плохо тебе?

Не отвечая, Вера сердито махнула рукой — уходи! Лицо ее было бледно, измучено.

— Может, водички?

Отвернувшись, Вера быстро наклонилась — ее рвало. Оля побежала искать воду, а в это время к самолету и планерам уже подходили встречающие.

Когда Оля возвратилась с флягой, Вера как ни в чем не бывало разговаривала с высоким мужчиной в черной кожанке, который официально встречал «поезд», и только по лицу ее бледно-землистого цвета можно было догадаться, что она все еще плохо себя чувствует.

В Орле пообедали и быстро собрались лететь дальше. Дождевая туча придвинулась вплотную к аэродрому, но метеослужба давала хороший прогноз погоды по маршруту до самой Полтавы, и этим нужно было воспользоваться.

Все же Оля, зная о состоянии Веры, предложила:

— А может быть, подождем? Тебе отдохнуть бы, Вера…

— Нет, пока погода есть — летим! — отрезала Вера и бросила ледяной взгляд на Олю.

Однако чувствуя, что следует как-то объяснить свое недомогание, сказала, стараясь непринужденно улыбнуться:

— Вчера я отравилась немного… Колбасой, наверное. Сейчас уже лучше.

Никто из девушек, кроме Оли, не знал, что у Веры четыре месяца беременности и дело совсем не в колбасе. Оля заметила, что Вера избегает смотреть кому-нибудь в глаза — видно, боится расспросов и опасается, как бы не стало еще хуже. Теперь стало совершенно ясно — полетела Вера только ради остальных…

До Полтавы летели в ясном безоблачном небе. Была сухая безветренная погода, внизу проплывали зеленые, чуть желтеющие рощи, сады, извилистые речки, прямые, с плавными изгибами дороги. К концу полета стали сгущаться сумерки, и садиться на аэродроме пришлось в наступившей темноте.

Полтава… Оля думала о том, что где-то здесь, на аэродроме, работает Степа. Знает ли он что-нибудь о перелете планеров? Вряд ли… Но, может быть, придется с ним встретиться? Случайно… Почему-то было страшно. Когда девушек повели в столовую ужинать, Оля не удержалась и спросила о нем у одного из полтавских инструкторов.

— Вересов? Он улетел на несколько дней в Киев. Вот только вчера улетел. Передать ему что-нибудь?

— Нет-нет, ничего, — поспешила ответить Оля.

На следующий день вылетели поздно: несколько часов пришлось ждать, когда где-то по маршруту пройдет гроза и прекратится проливной дождь, да и после этого разрешение на вылет дали не сразу, хотя над Полтавой все время светило солнце.

Вера, сохраняя обычную свою невозмутимость, спокойно ждала, хотя и понимала, что любая задержка могла расстроить намеченные планы — все было рассчитано так, что «поезд» прибывал в Коктебель во второй половине дня.

— Так мы дождемся, что прилетим в Крым ночью! — возмущалась Люся Чистякова.

— Ничего, сядем. Только бы вылет разрешили, — успокаивала ее Вера.

Наконец, несмотря на плохой прогноз погоды, разрешение было дано. Вера уселась в своем Р-5 и, быстро проверив готовность планеров, дала газ. Сразу же от воздушной струи, отбрасываемой винтом самолета, поднялось облако пыли — мелкая пыль с пересохшего грунта устойчиво держалась в воздухе, почти не оседала, и три планера, окутанные пылью, устремились вперед вслед за самолетом. Планеристки взлетали вслепую, не видя ни самолета впереди, ни друг друга, и вследствие этого не имели возможности корректировать направление при взлете. В результате в этом плотном тумане два крайних планера поменялись местами, буксировочные тросы перепутались, и все три планера теперь оказались летящими за самолетом на одном укороченном тросе…

Увидев это, Вера Стручко решила дать команду на отцепку, так как планеры, лишенные возможности маневрировать, могли теперь легко столкнуться. Положение спасла Люся Чистякова, самая опытная планеристка: она принялась распутывать тросы, указывая место, куда каждая из планеристок должна была переместить свой планер. Совершив несколько таких перемещений в воздухе, все, наконец, вернулись на свои прежние места.

Вскоре впереди показались темные тучи, не предвещавшие ничего хорошего. Прогноз оправдался: надвигалась гроза. В районе Геническа, который был последним по маршруту поворотным пунктом, планеры вошли в зону дождя. Началась сильная болтанка. Мокрые от дождя, непрерывно работая рулями, девушки старались удержать планеры, которые метало из стороны в сторону, неожиданно резко бросало куда-то вниз или вверх, так что невозможно было с ними справиться. Воздушный вихрь то швырял легкий планер прямо на самолет, то замедлял его скорость так, что трос готов был лопнуть…

Беспрестанно оглядываясь, Вера старалась держать планеры в поле зрения, опасаясь случайного столкновения или повреждения хвоста самолета. Убедившись, что болтанка не ослабевает, она приняла решение по возможности обойти грозу, поднявшись выше.

И вот Р-5 натужно лезет вверх, таща за собой три непослушных планера. Мотор работает на пределе, высота растет медленно… Наконец, перестало болтать — две тысячи метров. Ветер устойчивый.

А впереди уже видны Крымские горы. Где-то левее — в долине поселок Коктебель и гора Узун-Сырт, а на ней — небольшая площадка, куда должен приземлиться «поезд».

Быстро, чересчур быстро наступает темнота. Вера часто проверяет горючее — хватит ли? Слишком много израсходовано — набор высоты, обход грозы…

Поезд снижается. Справа — темные горы. Они растут прямо на глазах — все выше, выше… А вот и площадка среди гор, где из огней выложен посадочный знак.

Планеры один за другим приземляются, садится самолет. Девушек поздравляют с мировым рекордом планеристы — участники слета.

Одиннадцатый слет проходил успешно. Здесь Оля увидела множество планеров — их было больше сотни. Самых разных конструкций, размеров: планеры с длинным узким крылом, бесхвостки, стрелоподобные, треугольные… Белые, желтые, красные. У знаменитой планеристки Маргариты Раценской — черный, да и сама голубоглазая Маргарита, одетая во все черное, была эффектна. Прошло несколько дней, и планеристка установила мировой рекорд продолжительности парения — на своем Ш-5-бис она продержалась в воздухе 15 часов 39 минут. Другая известная планеристка Зеленкова с пассажиром на борту парила в течение 12 часов 9 минут. Третьим женским мировым рекордом явился перелет из Ленинграда в Крым — планерный поезд пролетел 1950 километров, это был рекорд дальности.

Пробыв в Коктебеле до конца слета, Оля и ее подруги на планерах вернулись в Ленинград.

Снова началась будничная инструкторская работа — полеты, полеты, иногда — прыжки с парашютом. Приказом по аэроклубу Олю за отличную подготовку учлетов назначили командиром звена самолетов. Теперь она несла ответственность не только за учлетов своей группы, но и за парней, которые учились у двух других инструкторов ее звена.

Время, заполненное работой, текло быстро. В конце лета, в августе, у Оли родилась дочь, которую назвали Галей. Девочка, смуглая и темноглазая, была похожа на отца. Теперь Федя, гордый и счастливый, был озабочен тем, чтобы обеспечить семью жильем — в общежитии, где не хватало удобств, оставаться не хотелось.

Мария Павловна предложила Оле и Феде переехать с ребенком к ней. Отношение ее к Феде постепенно изменилось, теперь она его находила симпатичным и очень милым.

— Переезжайте — вам будет удобнее. Комната светлая, большая — поместимся. Я смогу присмотреть за Галей — не оставлять же малышку одну…

— Спасибо, Мария Павловна, но мы найдем няню, — сказал Федя, которому Оля категорически заявила, что работы своей не оставит несмотря на рождение ребенка.

Некоторое время Оля с дочкой жили у мамы. Федя, не желая стеснять их, жил пока на прежнем месте, но вскоре снял хорошую комнату недалеко от аэродрома. Нашлась и няня, которая ежедневно приходила к девочке, так что Оля опять включилась в работу.

Из Москвы писала Рая:

«Лелька, поздравляю с дочкой! Я с утра до ночи занята — готовлю летчиков, инструкторов-парашютистов, увлекаюсь пилотажем. Задержусь еще на полгода: нужно закончить программу. Вернусь — будем опять вместе летать! Сейчас так нужны летчики! Дадим стране 100 000 летчиков!..»

Занимаясь любимым делом — полетами, Оля постоянно следила за успехами выдающихся советских летчиков, которые добивались новых рекордов, летая все выше, быстрее и дальше. Скоростные, высотные полеты Владимира Коккинаки, Юмашева, Алексеева, Полины Осипенко, Валентины Гризодубовой, дальние беспосадочные перелеты Чкалова и Громова — все это воодушевляло, заставляло по-новому взглянуть на будущее. Практические полеты давались Оле легко, но авиация развивалась так быстро, что одного практического опыта уже оказывалось недостаточно, чтобы не отстать от времени. Эта мысль возникла, растревожила и в суете жизни, полной повседневных забот, быстро где-то затерялась…

Весной 1938 года из большого морского похода возвращался в Ленинград легендарный ледокол «Ермак». Тысячи ленинградцев, охваченные патриотическим чувством, вышли встречать его. Народ все валил и валил к берегу, к порту, где на ветру трепетали красные флаги.

Оказавшись в это время недалеко от здания, где находилось зимнее помещение аэроклуба, Оля попала в толчею. Сначала она пыталась выбраться из толпы — ей нужно было в аэроклуб, но людской поток неумолимо нес ее все дальше, к набережной, пока она не очутилась в самой гуще встречавших. И тут вдруг увидела, как под звуки оркестра медленно и величаво причаливает «Ермак», громадный двухтрубный ледокол. Завороженная зрелищем, Оля перестала сопротивляться, отдавшись на волю стихии людского потока.

Гудела толпа, над которой громыхал усиленный рупором голос, по трапу с ледокола спускались члены экипажа, звучала музыка. Увлеченная встречей, Оля ликовала со всеми, вытягивала голову, старалась все увидеть и услышать. Вдруг ей бросилась в глаза высокая фигура летчика, энергично пробиравшегося сквозь толпу. Что-то знакомое показалось в нем. Неужели — Степа?.. И сердце забилось сильней. Козырек форменной фуражки, низко надвинутой на глаза, мешал рассмотреть лицо, летчик был виден сбоку, его закрывали чьи-то головы, шапки, руки.

Ей захотелось крикнуть: «Степа!», но она спохватилась — не услышит, да и не он это, наверное, просто сходство есть. Откуда ему тут быть? Олю оттеснили дальше, летчик затерялся и совсем исчез. Потеряв его из виду, она ощутила неясное чувство сожаления, утраты, которое долго не проходило.

Когда накал встречи упал и люди стали расходиться, Оля, наконец, добралась до аэроклуба. Заглянула, в канцелярию, где ей предстояло оформить свой отпуск.

Девушка, сидевшая у телефона, поспешила сообщить:

— Ямщикова, вам тут целый день звонили. Наверное, раз пять или шесть.

— Кто — муж?

Федя, работавший в Гражданском воздушном флоте, в этот день тоже оформлял отпуск — они собирались вместе уехать к морю, в Сочи. Ему, видно, срочно потребовалось посоветоваться о чем-то — скорее всего насчет путевки. Так подумала Оля, но девушка сказала:

— Не знаю. Возможно… Голос не похож!

— Несколько раз звонили? — переспросила Оля, раздумывая, кто же еще мог так настойчиво звонить.

«Степа!» — как-то сразу решила она и почувствовала, что краснеет. Да, это был он там, в толпе. Значит, он хочет увидеть ее. Но если там, в первый момент, ей самой хотелось позвать его, то сейчас вдруг стало страшно. Но почему ей страшиться? Прошло почти четыре года, все между ними давно улеглось, вполне вероятно, что и Степа женился.

Машинально расписываясь в бумагах, заполняя какие-то бланки, Оля закончила с формальностями. Со следующего дня начинался отпуск у нее, и еще спустя два дня — у Феди.

— Что передать, если будут звонить? — спросила девушка.

— Скажите — в отпуске, уехала.

— Хорошо…

Федя уже был дома, и на всякий случай она спросила:

— Ты сегодня не звонил мне, Федя?

— Н-нет. А что? — произнес он странным, тяжелым голосом.

— Ничего. Кто-то спрашивал меня. Ну, как с путевками? Получил?

— Получил. Так кто же звонил? И кажется, не один раз?

В голосе опять прозвучали ледяные нотки, и Оля поняла — ему сказали. Значит, предстоит объяснение.

— Не знаю, — ответила беспечно. — Мало ли кому я понадобилась — наверное, куда-нибудь приглашают выступить… Сегодня пришел «Ермак». Я там была — меня толпой унесло. С какого числа путевки?

— Значит, ты не знаешь — кто? Зато я знаю! — раздельно произнес Федя и, повернувшись, вышел из комнаты.

Оля опустила голову, села на диван, сложив руки на коленях. Откуда ему известно, кто звонил? Ведь она сама этого наверняка не знает! Или, может быть, Степа звонил и ему? Тогда понятна Федина ревность. Но ведь с тех пор, как Степе стало известно, что Оля вышла замуж, никаких вестей от него не было! Все давно прошло и забыто, у нее двухлетняя дочка, любящий муж. Что ж такого, если и позвонил Степа! Но сердце подсказывало, что неспроста Степа искал ее.

На следующий день Федя ушел на работу раньше обычного, даже не попрощавшись, и Оля, выйдя в кухню, уже не застала его.

После завтрака она отправила няню на рынок, а сама начала одевать Галю, чтобы погулять с ней в сквере, когда в дверь постучали.

— Минуточку! — крикнула Оля, вышла в коридор и открыла дверь.

Увидев перед собой Степу, застыла на месте. Высокий, в форменной фуражке и кожаной куртке, на смуглом длинноватом лице за дрожащими ресницами улыбаются ласковые глаза.

— Ну, здравствуй, Лелечка!

— Т-ты, Степа?!

В нерешительности Оля стояла и не знала, что делать. Испуг, радость, смятение мешали двинуться с места. Наконец, освободив ему дорогу, медленно, как во сне, повела рукой, пригласила:

— Входи… Раздевайся.

Степа смело шагнул к ней, но Оля быстро отпрянула, вытянув руки перед собой, словно защищаясь, и он остановился.

— Ты боишься меня? Лелечка, дорогая, я за тобой. Извини, что так поздно… Давно надо было, а я… Боже, а это что за прелесть?

Он увидел выглянувшую из комнаты маленькую Галю, смугленькую, черноглазую. Подхватил на руки, засмеялся, поцеловал, быстро оглянувшись на Олю, и, бережно опустив девочку на пол, поискал в кармане, протянул конфету.

— Я за тобой, Лелечка. Полетим в Москву! И дочку возьмем. Она полюбит меня, обязательно полюбит! Ты не рада? Я не могу без тебя, ты должна быть со мной! Я все время следил за тобой, мне писали… Собирай вещи! Я помогу…

Молча Оля смотрела на него пораженная. В своем ли он уме? Как он представляет себе все это — вдруг она срывается и едет с дочкой к нему в Москву! Зачем? Это был прежний Степа и в то же время какой-то другой, отчаявшийся, идущий напролом.

— Но, Степа… Я замужем. Ты забыл.

— Это не имеет значения. Помнишь, ты сама пренебрегала формальностями… Ты — моя жена! Моя! И должна быть со мной! — он говорил все быстрее, волнуясь, спеша высказать все, что накопилось у него. — Я был молод и неопытен — оставил тебя одну. А потом не смог добиться… Глупо! Надо было нам расписаться, тогда бы… Все эти годы я любил только тебя! Лелечка, дорогая, собирай вещи, мы берем девочку и улетаем!

Как бы со стороны, словно все это ее не касалось, Оля наблюдала за Степой, у которого нервно подрагивали пальцы, и он казался ей далеким и чужим.

— Нет, Степа. Никуда я не собираюсь лететь. Я останусь здесь, с мужем. А ты уходи…

— Лелечка, это немыслимо! Я не смогу! — горячо воскликнул он и сразу сник, негромко сказал: — Ну, хорошо. Ты подумай, подумай. Я подожду. Ты ведь любишь меня, Лелечка? Завтра я приду — жди…

Открылась дверь, вошла няня и, взяв на руки ребенка, унесла.

Оля молча стояла, глядя на Степу как на сумасшедшего. Что с ним? Почему он так скоропалительно, не спросив ее, сам все решил? Ни разу не давал о себе знать все эти годы и вот теперь неожиданно нагрянул со своим странным предложением.

— Ты, кажется, удивлена? Моя любимая…

Степа порывисто обнял ее, но тут же выпустил, почувствовав сопротивление.

— Не надо. Уходи, Степа. Пожалуйста… И не возвращайся! Прости.

Отступив, он окинул ее всю грустным взглядом и произнес:

— Ничего, ничего. Это пройдет… Я ухожу.

Но уходить не спешил. Помедлил, вопросительно приподнял брови и, не дождавшись ответа, нерешительно шагнул к выходу.

После его ухода Оля еще долго не могла прийти в себя.

Вечером Оля гладила белье, когда с работы явился Федя и сразу, чуть ли не с порога, спросил:

— Что — в поездку готовишься?

Вздрогнув, она подняла голову, глядя на него растерянно.

— В какую… поездку?

Он усмехнулся, словно застал ее на месте преступления.

— В отпуск, конечно! Или — передумала?

— Нет, не передумала, — ответила Оля.

Подозрительно покосившись на нее, Федя поинтересовался:

— Никаких других планов?

— О чем ты говоришь, Федя? Какие другие планы? — возразила Оля.

А сама в этот момент подумала, не сказать ли ему, что приходил Степа. Поколебавшись, решила промолчать, чтобы не осложнять отношения.

— Ну-ну, — неопределенно произнес Федя и больше не возвращался к этой теме.

Утром Оля вынесла Галю на улицу и направилась с ней в сквер, где под весенним солнцем резвились дети. Не прошло и десяти минут, как перед ней вырос Степа.

— Вот и я, Лелечка! Няня сказала, что вы здесь, — весело, как ни в чем не бывало, сказал он и нагнулся к девочке. — Здравствуй, маленькая! Узнала меня?

— Зачем ты пришел опять? — Оля смотрела на него исподлобья с укором.

— Все решено: мы летим в Москву! Пойдем собираться. Я возьму ее на руки.

— Степа, я же тебе сказала!

— Но я договорился с ним…

— С кем?! С Федей? — ужаснулась Оля. — Кто тебе разрешил! Какое тебе дело до нас?

— Успокойся, Лелечка! Он предоставляет тебе самой решить. Так что — все в порядке. На этот раз я поступил не так глупо, как когда-то. Теперь мы будем вместе, понимаешь!

— Степа, напрасно ты надеешься. Дело не в Феде…

Но он продолжал, словно не слышал ее ответа:

— Ты меня любишь! Я тебя забираю с собой. И ее тоже.

— Нет, Степа, я тебя не люблю. Это давно прошло. У тебя еще будет в жизни любовь, поверь. А сейчас — уезжай. Не тревожь нас.

Некоторое время он молча смотрел на нее печальными глазами, в которых, как показалось Оле, застыло невыносимое страдание. Нет, не мог он вот так просто сдаться, уйти, навсегда распрощавшись со своей любовью, с надеждой, которая жила в нем вопреки здравому смыслу. Нелегко было ему решиться на этот отчаянный шаг, а решившись, он упрямо верил в счастливый исход и не хотел признавать ничего другого. Однако встретив сопротивление со стороны Оли, почувствовал, как почва уходит из-под ног и мужество покидает его.

Не в силах смотреть на Степу, которого ей было жаль, Оля отвернулась. Глаза ее наполнились слезами, но она знала — в этот момент она должна подавить жалость, ей следует проявить твердость, больше того — жестокость, чтобы образумить Степу. Теперь она поняла совершенно точно — то, прежнее нежное чувство к Степе, которое когда-то жило в ней и потом еще долгое время продолжало оставаться как отзвук прошлого, исчезло безвозвратно. Ей хотелось сейчас плакать навзрыд, и может быть, не столько от жалости к Степе, сколько от этой потери.

— Прощай, Степа.

Схватив Галю, она торопливо пошла прочь, не оглядываясь.

— Подожди, Лелечка! Лелечка…

Это были последние слова, которые она слышала от Степы. Больше никогда в своей жизни она его не встречала. И лишь много лет спустя, уже после войны, ей пришлось однажды плыть из Одессы в Новороссийск теплоходом, который назывался «Степан Вересов». Тогда же Оля узнала, что Степа воевал, был удостоен звания Героя Советского Союза и погиб в воздушном бою под Будапештом.

Авиационный инженер

Спортивный праздник кончился. Массовый затяжной прыжок группы парашютистов вызвал у зрителей бурю восторга: почти одновременно в небе расцвели цветные купола — голубые, оранжевые, желтые, белые — и, медленно опустившись на зеленое поле, покрыли его яркими пятнами. Когда Оля приземлилась, ее накрыло мягким шелком и, стягивая с себя купол, она вспомнила Степу, прежнего, счастливого, обнимавшего ее в воздухе: «Я не отпущу тебя, Лелька, до самой земли!»

Вечером того же дня Оля, нарядная, в темно-голубом крепдешиновом платье, со значком парашютиста на груди, сидела в президиуме. В большом зале дворца Урицкого собралось много молодежи. За длинным столом президиума — видные спортсмены, представители комсомольских, спортивных, молодежных организаций, руководители Ленинградской партийной организации. На стенах флаги, плакаты, портреты рекордсменов-физкультурников, известных авиаторов. На одном из плакатов Оля узнала себя и своих подруг-планеристок.

Один за другим выступали ораторы, произносили короткие речи, призывали молодежь вступать в спортивные общества, в ряды Осоавиахима, в аэроклубы. Оле тоже предложили выступить, и она, немного волнуясь, вышла на трибуну и звонким голосом обратилась к парням и девушкам.

— Приходите к нам в аэроклубы! Вы полюбите небо, у вас вырастут крылья, мы научим вас летать и прыгать с парашютом! Ждем вас! — закончила она под одобрительные аплодисменты.

В перерыве, когда Оля поднялась из-за стола, ее окликнул Жданов, в то время возглавлявший организацию ленинградских коммунистов.

— Ну, рекордсменка, как успехи?

— Отлично, товарищ Жданов!

— Все летаешь?

— Учу летать! — бойко ответила Оля.

— Это хорошо, — улыбнулся он. — Ну, а мечта у тебя есть? Или уже всего достигла?

— Есть! Учиться хочу, в академии! — не задумываясь, выпалила Оля.

— Где-где?

— В военно-воздушной академии. Только я не военная… Меня, наверное, не возьмут.

Он качнул головой, с интересом разглядывая Олю.

— Дело серьезное. Не возьмут, говоришь? Что ж, постараемся помочь, если действительно хочешь учиться.

— Очень хочу! — еще раз подтвердила Оля.

Несколько минут назад она не решилась бы высказать эту мысль вслух. Никому, даже Феде, никогда не говорила она о своем желании учиться в академии. И вдруг — осмелилась. Решила — будь что будет. Или посмеются над ней, или — помогут. Так и вышло. А мысль эта пришла не случайно, она засела в голове давно, только Оля никогда не пыталась осуществить ее. Три года назад во время перелета на планерах в Крым, когда в воздухе запутались буксировочные тросы, Оля предложила более надежную конструкцию крепления тросов, но тогда над ней посмеялся инженер.

— Ваше дело телячье, — грубовато ответил он Оле, — держитесь за ручку! Больше от вас ничего не требуется. А над этим подумают другие, кто соображает получше.

— Это кто же — вы? — не удержалась Оля.

— Ну хотя бы. Не зря же я стал инженером. Уж как-нибудь без вас разберемся.

Вот тогда-то ее и задело. Разве не могла бы и она стать авиационным инженером? Копаться в моторах, в разных системах, придумывать что-то свое, новое, она научилась еще в то время, когда работала мотористом. Любовь эту привил ей авиационный инженер Шибанов, обучавший на курсах молодых мотористов. Трудолюбивый, вдумчивый, уже немолодой «дед», как называли его курсанты, заметив, с какой охотой учится Оля, поручал ей, смышленой девчонке, сложную сборку мотора, старался передать ей свои знания и опыт.

Авиационный инженер… Однако к полетам ее тянуло куда больше. В академии же, она слышала, можно учиться на инженерном факультете и одновременно летать. А это как раз то, что ей нужно.

После разговора со Ждановым Оля серьезно задумалась: учиться ей хотелось всегда, почему же она никогда ничего не предпринимала в этом отношении? Что мешало? Рождение дочки Гали? Конечно, причина важная, но девочке уже третий год, у нее бабушка, няня, и Оля спокойно оставляла ребенка с ними. Что же еще? Мама не раз интересовалась, довольна ли Оля своей судьбой, не скучно ли ей, но ведь мама всегда была убеждена, что Оля еще не нашла своей дороги в жизни, что быть летчиком — грубая профессия и авиация для дочери — временное увлечение… Может быть, дело в Феде? Хороший семьянин, любящий, заботливый муж, он, однако, упорно гнул свое, стараясь отвлечь Олю от всего, что не касалось семьи, желая ограничить ее мир четырьмя стенами. Недавно Федя, работавший теперь в гражданской авиации, получил приличную квартиру и, счастливый, озабоченный, старался обставить ее — хозяйственные хлопоты были для него самыми приятными, так по крайней мере казалось Оле. Все чаще заговаривал он о том, что ей совсем не обязательно летать, а уж прыгать с парашютом вообще следует бросить немедленно. На все это Оля обычно отвечала шуткой, не придавая значения подобным разговорам. К этому времени более пятисот парней и девушек стали парашютистами под ее руководством, и она продолжала заниматься своим делом.

— Ну и что ты себе думаешь? Всю жизнь так и будешь прыгать как козочка? — требовательно спрашивал Федя. — Пора и угомониться — семья же у тебя!

— Федя, не дави на меня.

— Так я же в твоих интересах! Женское ли это дело!

И Оля прибегала к хитрости:

— Ладно, пусть будет по-твоему: переменю профессию — артисткой стану! Драматической!

Укоризненно качнув головой, он умолкал.

После спортивно-молодежного вечера прошло совсем немного времени, и Оля получила рекомендательное письмо от Ленинградского обкома комсомола. В первый момент от радости сильно застучало сердце, и сразу же стало страшновато — ведь там, в академии, экзамены. Но теперь уж никак отступать нельзя. Беспокоила мысль о Феде — ему ничего пока не известно. Как отнесется он ко всему этому? Она знала, трудно будет договориться с ним, обидится не на шутку: только недавно переехали из тесной комнаты в новую квартиру…

Когда Федя вернулся из очередного рейса, Оля, не откладывая в долгий ящик, сразу же сообщила:

— Знаешь, Федя, я собираюсь поступать в Военно-воздушную академию.

— Когда это ты придумала? — засмеялся он, но чувствуя, что на этот раз Оля не шутит, насторожился.

— Окончательно — только теперь. А вообще-то я об этом думаю уже несколько лет.

— Вот как? Что-то не слышал. А мы — куда? Или не нужны тебе больше?

В голосе его прозвучала обида, недаром он объединил себя и дочку Галочку, как бы предостерегая — дочка останется с ним.

— Ну почему же не нужны? Зачем ты так? Понимаешь, Федя… Учиться я хочу. В академии.

— Обязательно в академии? Но это же в Москве!

— В Москве.

— Ну?

— Значит, поеду в Москву. Пока, конечно, одна, а потом… Надо сначала поступить. Да ты же в Москву регулярно летаешь!

Он горько засмеялся, не сводя с нее печального взгляда, промолчал и с застывшей улыбкой произнес:

— Мало ли куда я летаю… Значит, на семью тебе наплевать. Ну, а экзамены? Тебе ж не сдать, люба моя!

— Подготовлюсь. Еще три месяца.

— Глупости! Выбрось из головы! — решительно сказал он.

— Я серьезно, Федя. Вот и рекомендательное письмо.

Он не стал смотреть, махнул рукой, не поверив, что Оля все же настоит на своем. Однако настроение у него упало.

До поры до времени Оля решила не заговаривать больше об академии, но раздобыла учебники и подолгу просиживала над ними. Многое забылось за несколько лет, приходилось вспоминать, учить заново. Сложнее всего оказалось с химией, которую Оля никогда не любила, почти не знала и, что ужаснее всего, не хотела знать.

Часто прибегала Рая, энергичная, напористая, создавала атмосферу подъема, горячо одобряла Олю.

— Молодец, Лелька! Зубришь? Не сомневайся — примут! С такими данными! А письмо какое! Мы тебе тоже характеристику дадим, я так распишу тебя — в тот же миг схватят и не отпустят!

Сверкая ровными белыми зубами, Рая посмеивалась, щурила красивые ласковые глаза. Два года назад после возвращения из Москвы она стала работать инструктором, и ее, способную, неутомимую, выбрали секретарем комсомольского комитета аэроклуба. На этой работе она буквально горела, всех тормошила, тянула, отчитывала, подбадривала.

— Химию боюсь, — призналась Оля. — Терпеть ее не могу.

— Ты — химию? — удивилась Рая. — Да это же прелесть! Все вокруг нас — химия! Всюду в природе химические процессы. Вот возьмем хотя бы…

— Ну, ладно, ты мне сейчас голову не морочь. Как-нибудь сдам.

— Сдашь, конечно, сдашь! Слушай, Лелька, по секрету скажу — я тоже собираюсь в Москву.

— Из-за Жени? Значит, он согласился?

— Да, его туда переводят. Но главное — буду там летать в пилотажной женской пятерке, понимаешь? Акробатикой будем заниматься, в воздушном параде участвовать. Девчата зовут, скоро начнут тренировки. Там Женя Прохорова, Лера Хомякова — золотые девчата! Как хорошо жить на свете, Лелька! Нет, ни на что не променяю полеты!

Оля погрустнела: а у нее как сложится с полетами? Машинально взяла со стола учебник, посмотрела на обложку — химия! И швырнула в сторону. Что, если в академии не дадут летать? Скажут — времени не хватает, лекции нужно слушать, к занятиям готовиться, да и вообще — инженеры, зачем летать… Может, на другой факультет? Нет, тогда лучше совсем не поступать — только на инженерный!

— Ты что, Тарзан? Боишься, летать не дадут? — мгновенно догадалась Рая.

Отвернувшись, Оля молчала, раздумывая.

— Тогда сбегу, — сказала наконец.

— Правильно, Лелька! Лучше летать, чем киснуть в инженерах! Но ты зубри, зубри! Не вздумай бросать! По-моему, все будет зависеть от тебя. Я знаю — все летчики там тренируются, и на инженерном тоже. Ну, мне пора, я побежала!

И Оля продолжала готовиться к экзаменам.

Мария Павловна не отговаривала Олю, наоборот, поощряла ее в решении учиться в академии.

— Ты, Леля, должна прочно стоять на собственных ногах. А главное — никогда не поддавайся мещанскому влиянию, оно губит в людях все высокое, истинно человеческое, — говорила она.

Перед самым отъездом Оли мать посоветовала:

— Лелька, не вздумай одеться как мужлан! Оденься как можно элегантнее, чтобы на тебя было приятно смотреть. Ведь ты не скроешь, что ты женщина, так будь же по крайней мере привлекательной!

Послушав мать, Оля надела свой модный темно-синий костюм с узкой длинной юбкой, белоснежную кофточку, туфли на высоком каблуке.

В день отъезда погода была пасмурная, ветреная, моросил дождь. В плаще и легкой светлой шапочке, которая еле держалась на уложенных вокруг головы косах, с тяжелой сумкой, где лежали книги, Оля вышла на улицу вместе с Федей. Молчаливый и хмурый, он нес в обеих руках вещи, останавливался каждые двадцать шагов, в сердцах ставил чемоданы на мостовую, спрашивал:

— Ну, не передумала?

— Нет. Пошли, Федя! Опоздаем на поезд!

— На поезд! О чем ты только думаешь? Бросила ребенка…

— Да ведь я учиться еду, Федя! Сдам экзамены, заберу Галю…

— А — я? Меня уже и не считаешь!

— Ладно, пойдем!

— И какие экзамены? — не унимался он. — Семь лет прошло — все давно выветрилось.

— Бери чемоданы!

— Не возьму!

— Тогда я сама…

Поправляя сползавшую шапочку, Оля с решительным видом бралась за чемоданы, но он выхватывал, и они шли дальше по мокрой мостовой, пока Федя опять не останавливался. Тронув пушистый светлый кепи, покрытый дождевыми каплями, засовывал руки поглубже в карманы кожаного реглана, сжимал там в кулаки, чтобы успокоиться. Изменив тактику, начинал ласково уговаривать:

— Слушай, рыбонько, ну что тебе не сидится? Ты ж всю жизнь мою разбиваешь…

— Но почему, Федя?

— Эх… Ну подумай — как мне потом с тобой рядом, с академиком? Ты и смотреть на меня не захочешь.

— Какие глупости! Идем скорее, Федя! Опоздаем!

— А может, ты — к нему?

— К кому?!

— Сама знаешь. Если это так…

— Я тебя предупреждала, Федя, не смей даже в мыслях, иначе я… Иначе пожалеешь!

— Ну ладно, ладно. Чем я тебе не угодил?

Оля спешила, спотыкаясь на каблуках. За ней уныло, сутулясь, шагал Федя, понимая свое бессилие.

Оставалось четыре минуты до отхода поезда, когда они остановились у вагона. Только теперь Оля вдруг по-настоящему осознала, что в ее жизни произойдет крутой поворот. Выдержит ли она? Впереди — несколько лет учебы, армейская жизнь. Что там ждет ее в этом новом плавании? Уезжая от семьи, от любимой работы, она чувствовала себя виноватой, хотя не признавалась в этом ни Феде, ни даже самой себе. Но если бы ей предстояло заново решать, она бы поступила точно так же: ее влекла, неудержимо тянула за собой жажда нового, желание испытать себя.

Обняв Федю, она посмотрела ему в лицо — его темные глаза подозрительно блестели. У Оли сжалось сердце, запершило в горле.

— Ну, Федя…

Он порывисто поцеловал ее и поспешно стал поднимать вещи, провожая Олю в вагон. Преодолев себя, в последние минуты он держался бодро.

— Ну, академик, если засыплешься, шли телеграмму — встречу с оркестром!

— Не надейся, Федя!

— А химия? — напомнил он.

— Вызубрила!

Когда поезд тронулся, он пошел рядом, стараясь не отстать от убегающего окна, из которого усиленно махала рукой Оля.

— Я скоро прилечу! Жди! — крикнул на прощанье.

Несмотря на внушительную рекомендацию и характеристику, Олю не сразу допустили к экзаменам — женщин, как правило, в военные академии не принимали.

— Да, у вас все документы в порядке, но это еще далеко не все. Зайдите к начальнику академии, поговорите с ним. Если разрешит… В общем, поговорите с начальником академии, — посоветовали ей в приемной комиссии.

Перед тем как войти в кабинет, Оля постояла в коридоре у окна, собираясь с мыслями.

— Простите, вы здесь работаете? — услышала она голос и обернулась.

Светлоглазый лейтенант с загорелым лицом смотрел на нее, чуть улыбаясь.

— Нет. Я просто… Поступить в академию хочу.

— Ну, и конечно, вас не принимают? — догадался лейтенант. — К Померанцеву идете?

— Даже к экзаменам не допускают.

Он сочувственно кивнул, разглядывая Олю.

— Между прочим, я здесь уже встречал нескольких девушек. А вы откуда? Простите, что я расспрашиваю…

— Я из Ленинградского аэроклуба. Инструктор. Ольга Ямщикова.

— Ямщикова? Так вы — планеристка?

Оле было приятно, что он знает о перелете. Да и сам лейтенант ей понравился — среднего роста, широкоплечий, русые, чуть волнистые волосы, взгляд внимательный и в то же время веселый, даже немного насмешливый, но доброжелательный. Как-то сразу он сумел расположить Олю к себе, и ей захотелось посоветоваться с ним.

— А я приехал из части. Летчик. Владимир Воронов. Так чем же вам помочь? Наверное, вы боитесь, что он вам откажет? И тогда — все?

— Да. Вот и думаю, что сказать ему.

— Знаете, мне приходилось встречаться с ним. Думаю, он человек добрый. Скажите ему прямо, что у вас есть летный опыт, что вы любите авиацию… Он поймет. Кстати, он сам — летчик. Не бойтесь — идите. Хотите, я подожду вас?

Оля обрадовалась и хотела было согласиться, но вдруг представила себе, как выходит из кабинета сконфуженная, разочарованная после трудного и ни к чему не приведшего разговора, и поспешно ответила:

— Нет, спасибо. Я сама.

— Тогда — желаю удачи!

Начальник академии комбриг Померанцев встретил Олю приветливо. Говорил с ней доброжелательно, просмотрел документы, поинтересовался, на каких самолетах она летала, и неожиданно предложил:

— Так, может быть, мы с вами полетаем? Давайте прямо сейчас — аэродром рядом, только перейти через дорогу. Я как раз туда собираюсь.

— Конечно, — с радостью согласилась Оля.

Такой оборот дела ей понравился — уж здесь-то она себя покажет.

Померанцев снял телефонную трубку, распорядился, чтобы приготовили самолет. Потом открыл шкаф, стоящий рядом с письменным столом, и достал с верхней полки два шлема. Один протянул Оле.

— Подойдет? Ну, пойдемте.

По коридору он шел широким шагом, так что Оля еле успевала за ним. По дороге его несколько раз останавливали, что-то у него спрашивали, узнавали, просили, он терпеливо объяснял, разрешал, но Оле показалось, что ему хочется поскорее от всего отделаться и оказаться на аэродроме.

Выйдя из здания академии, они пересекли улицу и сразу оказались на большом поле, где стояли самолеты. Оля и раньше обратила внимание на этот аэродром, где три года назад приземлялся планерный поезд по пути в Крым. Сердце застучало сильнее.

Начальник академии направился к самолету Р-5 и предложил Оле:

— Прошу — садитесь впереди.

Сам он влез в заднюю кабину. Оля замешкалась — на ней была длинная узкая юбка и туфли на высоких каблуках. Но это ее не смутило, она быстро поддернула юбку, влезла в кабину и, сняв туфли, швырнула назад сначала одну, потом другую — туфли пролетели перед носом у сидевшего сзади комбрига и упали на землю. Механик подобрал их.

Померанцев сначала опешил, потом кашлянул и, смущенно улыбнувшись, вежливо извинился:

— Как же я не догадался! Вам бы следовало предложить что-нибудь… комбинезон, да и обувь другую. Вы уж простите ради бога.

— Ничего, я и так могу! — весело отозвалась Оля. — Это не имеет значения!

Предстоящий экзамен был ей по душе.

— Ну, в таком случае — распоряжайтесь! Запускайте мотор и взлетайте.

Оставшись в одних чулках, Оля осторожно попробовала педали ногами, нажала сильнее — ничего, как будто не скользят. Запустила мотор, взлетела, набрала высоту. Померанцев дал ей первое задание.

Летать пришлось недолго — очень скоро он убедился, что имеет дело с опытным летчиком, и велел Оле идти на посадку.

Приземлившись, Оля оглянулась, ожидая распоряжений.

— Рулите на стоянку, — сказал коротко комбриг.

Когда Оля выключила мотор, механик подал ей туфли, держа их осторожно двумя пальцами, как будто они могли взорваться. Надевая туфли, Оля раздумывала, зачем это понадобилось проверять, как она летает. Разве обязательно, чтобы авиационный инженер умел летать? Но тут же решила, что действует начальник академии правильно: уж если принимать женщин в академию, то, конечно, тех, которые прочно осели в авиации.

— Ну, Ямщикова, отлично! Никаких замечаний — блестяще! Вы способный летчик, — похвалил Померанцев Олю. — Если вы и учиться будете так же, из вас выйдет толк.

— Я постараюсь.

— Сдавайте экзамены. Кстати, вы на какой факультет?

— На инженерный.

— Вот как? — удивился он.

— А летать на инженерном… разрешите? — спросила Оля.

Он улыбнулся и неопределенно ответил:

— Ну это мы еще посмотрим. Главное — учеба.

Экзамены Оля сдала хорошо. Все, кроме химии, за которую ей поставили тройку… Изрядно поволновавшись по этому поводу, она сначала никак не могла найти свою фамилию в списке тех, кто был принят.

— Да вот же читайте — Ямщикова О. Н., — помог ей Владимир Воронов, которого зачислили на тот же факультет. — Все в порядке!

— В самом деле! — улыбнулась Оля и сразу успокоилась.

В тот же день написала Феде длинное письмо, стараясь ничем не расстроить его — ведь он все еще надеялся на ее возвращение.

Начались занятия. Добившись своего, Оля с энтузиазмом принялась за учебу, все для нее было новым, интересным, а военная жизнь хотя и ставила в какие-то определенные рамки, но в то же время подтягивала, дисциплинировала.

На инженерном факультете Оля была единственной женщиной. Правда, несколько женщин учились на других факультетах. Оля познакомилась с бойкой черноглазой Милицей Казариновой, поступившей на командный факультет, с Зулейхой Сеидмамедовой, занимавшейся на штурманском, подружилась с Мариной Расковой, которую встречала и раньше на аэродроме, когда та готовилась к своим перелетам.

Проходили месяцы, жизнь текла однообразно — занятия, занятия… Предметы общеобразовательные, никакой авиации. И Оля заскучала: никогда еще у нее не было такого длительного перерыва в полетах. Да и дома не ладилось: Федя появлялся редко, в письмах упрекал ее, дочку не привозил, хотя Оле здесь дали «семейную» комнату.

На лекциях Оля неизменно садилась у окна, с трудом слушала лектора. Повернув голову, неотрывно смотрела в окно: там вдалеке, на большом зеленом поле, рулили, взлетали, садились самолеты…

— Ямщикова, встаньте, когда вас вызывают! — услышала она голос лектора.

Не спеша поднялась и молча стояла, опустив глаза.

— Ну, а вы сможете решить эту задачу? — спросил лектор, и тут она заметила, что у доски стоит с опущенным видом неудачник, которому не удалось довести решение до конца.

— Нет, не смогу… — ответила Оля, даже не взглянув на доску.

Чего он хочет от нее? Ну зачем ей эта задача и скучные занятия… Федя прав… Ей захотелось сейчас бросится по проходу к двери и выбежать из академии, чтобы никогда уже не возвратиться…

— Плохо. Садитесь. Кстати, вы еще не сдали домашнее задание.

В тот же день Оля написала рапорт на имя начальника академии. «Прошу отчислить меня из академии в виду того, что я возвращаюсь на летную работу».

Померанцев вызвал Олю.

— Что такое, Ямщикова? Что это за настроение у вас? Вы так стремились сюда… Как это понимать?

— Я летать хочу, товарищ комбриг. Не могу без полетов, — напрямик сказала Оля.

— Ну, это дело поправимое. Немного потерпите, сдайте зимнюю сессию. Да не просто, а хорошо! Вот тогда и к полетам можно будет вас допустить. Тут ко мне уже приходили, не вы одна такая. Весной организуем летную группу. Ну, так как?

Чувствуя, что Померанцев понимает ее и говорит с ней по-отечески, а не как начальник, Оля благодарно кивнула.

— Хорошо, товарищ комбриг.

— А рапорт свой возьмите, вот он.

Оля неловко взяла бумажку, сложила.

— Спасибо… Разрешите, я съезжу в Ленинград за дочкой.

— Да, да. Обязательно привозите.

После разговора с Померанцевым Оля немного успокоилась, привезла маленькую Галю с няней. Настроение поднялось, сразу стало интересней учиться, хотя хлопот прибавилось.

Владимир Воронов, ежедневно встречавшийся с Олей на занятиях, заметил перемену, происшедшую в ней.

— Повеселела как будто. Последнее время ходила сердитая, я и подойти боялся. Что-нибудь дома?

— Дочку привезла! Будет помогать мне сдавать экзамены, — засмеялась Оля.

Любившая рисовать Галя действительно «помогла» однажды сдать зачет, разрисовав цветными карандашами лист ватмана с чертежом, над которым долго корпела Оля. Переделывать чертеж не оставалось времени, пришлось показать его в таком виде, объяснив все преподавателю. К великому удивлению Олиных товарищей чертеж был принят и зачтен.

— Что поделаешь, — улыбнулся преподаватель, у которого дома было двое детей. — Это мне знакомо. Будем оценивать только ваш труд — то, что сделано тушью…

Как и обещал начальник академии, полеты начались весной. А с началом каникул группа летчиков от академии отправилась на Волгу, где на большом аэродроме в летной школе состоялись полеты на Р-5. Летчики тренировались в полетах по маршруту, стрельбе по конусу и наземным целям.

Уже в начале июля Оля, получив телеграмму от Феди, улетела оттуда под Ленинград, где он ждал ее с дочкой, сняв дачу на остаток лета.

Время в академии текло быстро. Еще спустя год полеты проводились в воинской части под Смоленском, где Оля летала на бомбардировщике СБ. Потом Федя писал ей с финской войны, что доставляет на фронт медикаменты, боеприпасы, перевозит раненых.

Началась война с Германией. Занятия в академии теперь проводились ускоренным темпом, так что уже в мае 1942 года Оля кончила полную программу обучения и получила диплом авиационного инженера. Сразу же ее направили работать в Сибирь на авиационный завод, куда она уехала, передав пока дочку на попечение мамы и няни. Сестра Ирина в это время работала военным врачом на Северном фронте.

Когда Оля уезжала, Раи Беляевой в Москве не было — еще осенью, в сентябре, она ушла в армию и теперь писала, что, освоив новый истребитель, собирается на фронт воевать с фашистами в воздухе. Оля знала, что Раскова, которая после знаменитого перелета на Дальний Восток стала популярной, энергично взявшись за дело, организовала из летчиц три женских полка — в один из этих полков была зачислена Рая. Могла бы и Оля быть там, если бы не академия…

С Раей она никогда не теряла связи. Спустя год после того, как Оля была принята в академию, Рая с мужем снова перебрались в Москву. Работая инструктором в Центральном аэроклубе, неутомимая Рая тренировалась, совершенствуясь в искусстве высшего пилотажа, и каждый год участвовала в воздушных парадах в составе женской пилотажной пятерки. Прибегая к Оле в общежитие, она как бы приносила с собой атмосферу аэродрома, где пахнет травой, бензином, перегретым мотором, где вольный ветер, простор, надежные крылья и непередаваемое никакими словами ощущение полета.

— Опять киснешь, Лелька? Учебники, формулы… Тоска невыносимая! Пошли на аэродром, я тебя разок прокачу! Покручу в небе так, что все твои формулы вмиг выскочат из головы!

И взбудораженная Оля готова была и в самом деле все бросить, чтобы мчаться на аэродром…

В Сибири Оля начала работать военпредом на авиационном заводе, занималась приемкой самолетов, сама же их облетывала. Понимая, что дело это важное, что, истребители с завода идут прямо на фронт, она тем не менее не могла примириться с мыслью, что, будучи летчиком, находится в глубоком тылу, в то время как могла бы воевать.

Подав рапорт начальству с просьбой отправить ее на фронт, долго ждала ответа. Получив отказ, опять написала. На этот раз ей не ответили.

А Рая сообщала, что назначена командиром эскадрильи, что полк летает на истребителях, что в этом же полку воюют Зулейха Сеидмамедова, окончившая академию на год раньше Оли, и Раины подруги, летчицы из пилотажной пятерки.

От Феди приходили письма, он летал на истребителе «Харикейн», сбил два вражеских самолета.

Оля подавала рапорт за рапортом, и все — безрезультатно.

В каждом письме Рая звала:

«Почему же ты не едешь, Лелька? Раскова послала тебе вызов! Разве ты об этом не знаешь? Что хорошего ты нашла там, в Сибири? Немедленно приезжай — на фронте так нужны летчики!»

Наконец ее вызвали к главному начальнику.

— Старший лейтенант Ямщикова! Вы забросали меня рапортами, некуда их складывать.

— Товарищ полковник, я прошу отправить меня на фронт. Почему вы не отпускаете меня?

— Но вас прислали сюда, вы нужны здесь, — возразил он.

— Да ведь я — летчик! У меня есть опыт, и сейчас мое место там, на фронте!

— Не кипятитесь, Ямщикова, вы — инженер, с дипломом. И достаточно того, что воюет ваш муж.

— Товарищ полковник, у вас есть на мое имя официальный вызов от Расковой, — сказала наугад Оля.

Он помедлил, вздохнул, чувствуя, что в конце концов не выдержит напора. С раздражением объяснил:

— Да, есть. Но пока вам нет замены, работайте.

И поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Оля приходила в отчаяние.

Однажды, возвращаясь с работы, встретила знакомую девушку-почтальона и как всегда спросила:

— Как там, Валя, писем нет?

Девушка остановилась, поправила на плече старенький жакетик, смятый лямкой тяжелой сумки. Вглядываясь в ее широкое со вздернутым носиком лицо, Оля старалась угадать, что она ответит. Но лицо Вали осталось непроницаемым — она давно уже научилась сохранять сдержанность, без которой невозможно в военное время: разве можно знать, что там кроется за этими письмами-треугольничками… Быстро и ловко перебирая пальцами, Валя порылась в сумке, вынула бумажку, протянула.

— Вам посылка, Ольга Николаевна.

— Посылка?

— Я принесу, — с готовностью сказала девушка. — Вот только разнесу по адресам. Через час.

Дома в ожидании почтальона Оля несколько раз заглянула в бумажку. Откуда посылка? Что в ней? Из бумажки ничего нельзя было узнать.

Услышав стук в дверь, поспешно пригласила:

— Войдите!

В комнату скользнула Валя и, положив посылку на стол, сказала:

— Вот она. Мягкая.

Словно в доказательство своих слов, она опустила на тюк ладонь, но в этот момент увидела испуг в глазах Оли, которая разглядывала написанный чернильным карандашом адрес. Тихо Валя вышла, прикрыв за собой дверь.

Оля медлила. Почерк был ей незнаком. Почему-то страшно было распаковывать. Так и не разобравшись, что ее пугало, развернула наконец тюк… Федины вещи… Теплый свитер, гимнастерка, хромовые сапоги, белье… Пачка писем: ее письма к нему…

Почувствовала, что не хватает воздуха… Расстегнула воротник. Схватила письма, развязала тесемку, быстро просмотрела — нет, только ее письма, других не было.

Она опустилась на стул, но сразу же вскочила, стала лихорадочно искать среди вещей еще какого-нибудь письма или записки… Как же так? Надо же объяснить! Разве можно, ничего не объясняя… Может быть — на почте? Валя не заметила или еще не знает…

Оля бросилась к двери, распахнула настежь.

— Валя! Валя!

Выбежав на улицу, снова позвала. Из окна выглянула соседка.

— Уехала Валя. На велосипеде. А что случилось?

Не ответив, Оля только развела руками и медленно пошла назад, глядя в землю. Все было ясно, однако без подтверждения не могла она до конца поверить, что с Федей произошло самое страшное, и строила разные предположения, чтобы сохранить хоть какую-то надежду.

Распакованные вещи не убрала — так и остались они на столе, словно ждали хозяина. Глядя на них, долго сидела Оля, уронив голову на руки. Провела дрожащей ладонью по свитеру, и ей показалось, что в нем еще сохранилось живое тепло — в этом шерстяном коричневом свитере Федя приезжал прошлой весной в Москву. На рукаве ниже локтя заштопано… Она сама зашивала небольшую дырочку — прожгло горячим пеплом от папиросы… Приезжал Федя всего на два дня. Грустно смотрел, прощаясь, как будто уже не надеялся на встречу. А ведь тогда еще не было войны, началась она спустя два месяца…

К вечеру следующего дня пришло извещение.

«Майор Бобровник Федор Трофимович… пал смертью храбрых… в неравном бою…», — читала Оля скупые слова, и рука ее дрожала.

Сомнений не оставалось. Она поняла все еще раньше. Со вчерашнего дня сердце как будто оторвалось и теперь существовало отдельно, отяжелевшее, набухшее — вот-вот разорвется…

Машинально принялась просматривать письма, которые когда-то писала Феде. Читала, вновь перечитывала отдельные страницы и лишь теперь по-настоящему осознала, как не хватало ему тепла и ласки, которые он так хотел получить. Письма были написаны торопливо и, как ей показалось, сухо. Теперь было горько читать — как же она могла?.. И — ничего уже не изменишь…

Слезы, которые она так долго сдерживала, вдруг сразу потоком хлынули из глаз, побежали по щекам, по шее, оставляя горячий след. Оля бросилась на койку, зарылась лицом в подушку.

Проплакав всю ночь, утром, разбитая, с опухшим лицом и красными глазами, пошла на завод. Направилась прямо к своему начальнику.

— Вот, я получила, — сказала, протягивая извещение.

Заплаканное лицо Оли привело его в замешательство, и он поспешно пригласил:

— Садитесь, пожалуйста, Ольга Николаевна. Садитесь.

Быстро прочел извещение, закурил, подвинул к себе пепельницу, зачем-то отодвинул.

— Теперь я должна… Я не могу здесь оставаться…

На этот раз он не стал возражать.

Командир эскадрильи

Прежде чем отправиться в истребительный полк, куда Оля получила назначение, она заехала к Марине Расковой в летную школу на Волге. Здесь в ожидании новых самолетов Пе-2 еще оставался полк пикирующих бомбардировщиков, которым командовала Раскова. Два других женских полка, улетевшие весной, уже несколько месяцев воевали.

Настроение у Оли было подавленное, она никак не могла свыкнуться с мыслью, что Федя погиб. При воспоминании о нем глаза ее увлажнялись, и лишь с большим трудом удавалось ей сдержать слезы.

Раскову она застала на аэродроме, где проводились тренировочные полеты. В темном комбинезоне, в шлемофоне, который был ей очень к лицу, красивая и сдержанно-оживленная, Марина обняла Олю и сразу заметила:

— Что-то скисла ты — невесело смотришь. Или устала?

— Н-нет. Просто настроение…

Оля не стала объяснять, а вместе с Расковой осталась на аэродроме посмотреть, как летают строем девушки-летчицы. Позже, после обеда в столовой авиагородка, когда обе сидели в небольшой комнатке, где жила Раскова, в двух словах она рассказала о своем горе. К Марине, с которой не раз встречалась в академии, Оля всегда чувствовала расположение.

Чтобы отвлечь Олю от грустных мыслей, Раскова заговорила о деле.

— Хочу предложить тебе должность инженера полка. Ты для нас очень ценный человек — летчик да еще инженер! Як-1 хорошо знаешь?

Такого предложения Оля не ожидала. В первый момент растерялась: удобно ли отказаться? Инженером полка… Ей хотелось совсем другого, но, вероятно, Раскова рассчитывает на нее, зная, что Оля окончила инженерный факультет. Осторожно ответила:

— Як-1 знаю хорошо. Летала на нем, когда на заводе в приемке работала. Самолет хороший…

— Вот и отлично! — поспешила заключить Раскова. — Значит, так и решим?

Покраснев, Оля смущенно смотрела на Раскову: неужели та действительно собирается назначить ее инженером…

— Дело в том, что… — начала Оля и умолкла, подбирая слова.

— Ну?

Раскова выжидающе наклонила гладко причесанную голову, на высоком чистом лбу чуть обозначилась морщинка. Прежде чем договорить, Оля отрицательно качнула головой. Нет, это предложение никак не устраивало ее. Что же — девушки будут летать, драться с фашистами, а она… все время будет на земле? Да разве можно выдержать такое!

— Нет, инженером я не буду, — ответила напрямик. — Хочу летать! Потому и просилась я на фронт, чтобы самой, своими руками…

Она была уверена, что Раскова начнет сейчас уговаривать, убеждать, и уже приготовилась возражать, но к ее удивлению ничего этого не случилось. Серые глаза Марины смотрели светло и даже как-то весело — видно, в глубине души она никогда не верила, что Оля согласится: настоящий летчик себе не изменит.

— Так, — негромко произнесла Марина. — Ну что ж, тогда для тебя есть другая должность. В истребительный полк сейчас прибыла группа молодых летчиц, они еще не оттренированы как следует. Из них составим третью эскадрилью — вот ты и командуй. Согласна? Но с ними придется здорово поработать. Не жалея сил. Ну и сама быстрее входи в строй. Поучись у лучших летчиц — там такие асы есть!

— Я кое-кого знаю, — сказала Оля.

И представила себе, как Рая немедленно возьмет ее под свою опеку и так завертит, что только держись!

Раскова вдруг широко улыбнулась и, лукаво взглянув на Олю, сообщила:

— Знаешь, Ольга, я тут научилась летать на Пе-2.

Глаза ее сияли — она, штурман, гордилась этим.

— Правда? — удивилась Оля, которой было известно, что до сих пор Марина занималась в основном штурманским делом. — Но это же не простой самолет. Пикирующий бомбардировщик!

— Понимаешь, я — командир полка. Мне необходимо летать.

Оля подумала, что это, конечно, так, но в полк набирали летчиц со стажем, работавших инструкторами в аэроклубах или пилотами Гражданского воздушного флота, а Раскова… Не переоценивает ли она себя?

— Трудновато тебе, — сказала Оля.

— Не без того.

Марина засмеялась счастливым смехом — она никогда не боялась трудностей и надеялась их одолеть. Оле же стало как-то не по себе — сможет ли Марина, не имея достаточного летного опыта, водить на боевое задание строй бомбардировщиков? На ведущем — большая ответственность…

На следующий день рано утром Оля, простившись с Расковой, села в самолет. Девушка-летчица помогла ей уложить вещи. Погода была пасмурная, собирался дождь.

— До встречи! — сказала на прощанье Марина.

— Приезжай к нам в полк! — пригласила ее Оля.

— Наведаюсь, когда буду посвободнее.

Самолет быстро порулил к старту и, не останавливаясь, с ходу взлетел. Сделав круг над аэродромом, По-2 взял курс в направлении полка.

Это была последняя встреча с Мариной. Спустя четыре месяца Раскова погибла при перелете на фронтовой аэродром. Звено самолетов, которое она вела, оказалось в сложных метеорологических условиях: плотная облачность большой толщины, сильный снегопад, пурга. Пришлось до самой земли снижаться вслепую. Самолет Расковой разбился, экипаж погиб. Две другие летчицы в последний момент каким-то чутьем определили землю и сумели посадить свои Пе-2 «на брюхо», не выпуская шасси.

Самолет приземлился в степи на левом берегу Волги. Несколько деревянных строений, землянки, истребители на стоянках. Больше ничего. Здесь базировался женский полк.

На аэродроме у одной из землянок Оля увидела командира полка — невысокую женщину в черном кожаном реглане с двумя шпалами в петлицах. Майор Казаринова, прихрамывая, двинулась навстречу.

— Ямщикова? С прибытием. Мы вас ждем, — сказала она просто.

Оля, вытянувшись перед ней по стойке «смирно», доложила по всем правилам. Выслушав доклад, Казаринова слегка прикоснулась к Олиному плечу и пригласила:

— Пойдемте. У нас в полку сегодня радость — первый сбитый самолет.

Здесь, в тылу сбить самолет? Оля с удивлением смотрела на Казаринову, которая, хромая, вела ее к деревянному домику.

— Мы охраняем город Саратов, мост, железнодорожные коммуникации. Немцы прилетают бомбить. Вчера был ночной бой.

С интересом Оля слушала и одновременно поглядывала вокруг, ожидая встретить Раю, всматривалась в лица незнакомых девушек.

Землянки… Вот в такой землянке придется жить. А чуть подальше выстроились «яки» — на одном из них она будет летать.

Остановились у штаба. Пока дежурная докладывала, Оля рассматривала Казаринову, о которой слышала еще в академии, когда училась там одновременно с ее младшей сестрой Милицей Казариновой. Матово-бледное лицо, строгое, суховатое, в уголках черных пытливых глаз затаилась печаль. От Марины Оля знала, что перед приходом в полк Казаринова была ранена во время налета вражеских бомбардировщиков. Теперь хромала — нога давала себя знать. Раскова считала, что вряд ли здоровье позволит Казариновой остаться в полку — по всей вероятности, пришлют нового командира. Об этом она сожалела, так как Тамара Казаринова была опытным военным летчиком и командиром: в свое время окончила Качинское авиационное училище, работала инструктором, служила в штурмовой авиации в должности командира эскадрильи.

Со стороны Волги, поднимая пыль, по степной дороге ехала полуторка. Все обернулись — машину ждали. Подъехав к штабу, полуторка остановилась, из нее вышла высокая девушка в синем комбинезоне, которую Оля сразу узнала — она летала раньше в Раиной пилотажной пятерке.

— А вот и Валерия Хомякова. Это она сбила Ю-88.

Красивое, но усталое лицо летчицы чуть тронула улыбка, она как-то по-детски непосредственно сморщила нос и произнесла:

— Съездили…

Когда-то Рая рассказывала об этой красивой девушке. Лера Хомякова — инженер-химик, с отличием окончила Менделеевский институт, но увлеклась полетами и осталась в авиации.

Из кузова выпрыгнули еще две девушки, видимо — техники, и теперь все смотрели на Леру, ожидая, что она подробно расскажет командиру полка о поездке. Но Лера не спешила, и Казаринова сама поинтересовалась:

— Ну как, нашли сбитый самолет?

— Нашли, товарищ майор. За Волгой упал, недалеко от моста, — ответила Лера.

— А экипаж?

— Все разбились. Там и лежат. Парашюты не раскрылись — видно, поздно выпрыгнули.

Командир полка кивнула и, понимая, что зрелище было не из приятных, мягко сказала:

— Ладно, иди отдыхать. Не спала ведь.

В этот момент неяркое сентябрьское солнце, пробившись сквозь тучи, осветило степь и далекие холмы за рекой, на которых раскинулся город Саратов.

Оле не терпелось увидеть Раю — вот кто сейчас нужен был ей, чтобы посочувствовать, подбодрить. Да и кто другой введет ее в курс жизни полка лучше, чем Рая! Однако ни Раи Беляевой, ни Зулейхи Сеидмамедовой в полку не оказалось: Рая со своей эскадрильей воевала под Сталинградом, куда улетела незадолго до прибытия Оли, а Зулейха штурман полка, была в командировке — ее послали на завод получать новые самолеты.

Оля стала вникать в полковые дела. По ночам над городом стреляли зенитки, в небе ползали длинные лучи прожекторов, ловя прорвавшиеся сквозь зенитный огонь бомбардировщики, и летчицы, дежурившие у своих самолетов, поднимались по тревоге, патрулировали в воздухе, нападая на вражеские самолеты. Часто приходилось им выполнять и другие задания: вылетать на перехват самолета-разведчика, сопровождать летящие к фронту транспортные самолеты с военными грузами и медикаментами. Обычно транспортные самолеты, скрываясь от вражеских истребителей, летели на малой высоте, выбирая плохую погоду, так что такие полеты были особенно напряженными.

После того как улетела под Сталинград первая эскадрилья, в полку осталась вторая, которая и несла всю нагрузку. Теперь добавилась еще одна, третья эскадрилья, в состав которой вошли молодые летчицы, прибывшие из Пензенской авиашколы, где они прошли ускоренную программу подготовки на истребителях Як-1. Программы этой было явно недостаточно для того, чтобы летчицы чувствовали себя уверенно при встрече с врагом, и первое, чем предстояло заняться Оле, это научить их свободно держаться в строю, метко стрелять и отлично выполнять пилотаж. Одновременно и сама Оля должна была учиться у тех летчиц, которые уже имели боевой опыт.

Жить Олю поместили в землянку к старшему лейтенанту Жене Прохоровой, командиру второй эскадрильи. По рассказам Раи Оля знала Прохорову, которая, как и Лера Хомякова, входила в довоенную пилотажную пятерку и была в ней ведущей.

Сначала Прохорова показалась Оле чересчур сдержанной, замкнутой. Была она неразговорчива и, как заключила Оля, отнеслась к ней свысока. «Гордячка» — подумала о ней Оля, но скоро изменила свое мнение.

Жене Прохоровой, как и Рае, было тридцать лет. Всегда подтянутая, щеголевато одетая, крашеные, почти белые волосы аккуратно уложены. Красивой Женю нельзя было назвать — крупные черты лица, тяжеловатый подбородок не очень подходили к ее изящной фигуре. Но было в ней что-то такое, чем каждый восхищался: уверенность, независимость, внутренняя сила.

Оля почти не видела ее — Прохорова много летала, особенно ночью, спала урывками, днем постоянно была занята делами эскадрильи. Трудно было понять, откуда у нее брались силы, чтобы выдержать этот напряженный ритм работы. Мало-помалу привыкнув к Оле и понимая, что ей нелегко в новой обстановке, она стала заговаривать с ней. Временами Оля падала духом — с детства любила она свободу, в ней жило стихийное начало, а быть командиром значило прежде всего относиться строго и беспощадно и к себе и к подчиненным. Заметив, что у Оли не все ладится с обучением молодых летчиц, что доброта и мягкость очень мешают ей, Прохорова подсказывала, как она должна вести себя.

— Нельзя так жалеть их. Требуй от них побольше. Пусть им будет трудно, пусть падают от усталости. А ты — будь жестокой!

— Так ведь они совсем еще девочки! Боюсь обидеть… Да и нагрузка страшная.

Летчицы Олиной эскадрильи были на девять-десять лет моложе ее самой. Тренируя их, она действовала чисто по-женски, стараясь добиться хороших результатов уговорами, лаской.

Прохорова продолжала учить Олю выдержке и умению работать с людьми.

— Ты — командир эскадрильи, и заставь всех уважать себя. Нельзя быть с подчиненными на одном уровне. Пускай тебя даже боятся, это не лишнее.

Оля знала, что Женю Прохорову в эскадрилье побаивались, и приказы ее выполнялись мгновенно. Ну, а летала она мастерски, и ее посылали на самые сложные задания.

Прошло совсем немного времени, Оля успела уже привязаться к ней, как вдруг случилось несчастье: в одном из боевых вылетов, когда Прохорова вела четверку истребителей, сопровождая важный транспортный самолет, погода испортилась, самолеты вошли в туман, и тогда Женя решила сама проверить, можно ли в этих условиях выйти из тумана и приземлиться. Спустившись, она слишком поздно увидела землю…

Гибель Жени Прохоровой потрясла Олю: невозможно было смириться с тем, что разбилась такая великолепная летчица. Ее наставления Оля запомнила и старалась выполнять.

Все чаще хворала Тамара Казаринова — давала о себе знать раненая нога. В связи с обострением болезни ее отозвали в Москву, а на смену ей прибыл новый командир полка майор Гриднев. Войдя в курс дел, он усилил Олину эскадрилью опытными летчицами, включив в нее Валю Лисицину, Галю Бурдину, Клаву Панкратову. Эти летчицы очень помогли ей.

Тренируя своих подопечных, отрабатывая с ними технику пилотирования и стрельбы, Оля при всяком удобном случае летала на боевые задания — на сопровождение, на прикрытие военных объектов, но пока что в воздушном бою не участвовала ни разу. Это ее немало смущало — ведь она командир эскадрильи! Но здесь, под Саратовом, вражеские истребители не летали. Вот если бы — под Сталинград! Периодически туда летали девушки из полка и, повоевав там в Раиной эскадрилье даже непродолжительное время, возвращались, полные ярких впечатлений, пополнив свой боевой опыт.

Однажды командир полка Гриднев сказал Оле:

— Старший лейтенант Ямщикова, возьмите с собой четырех летчиц и отгоните новые самолеты под Сталинград. Сами вы можете остаться там, а остальные пусть возвращаются в полк сразу же — оттуда будет Ли-2. Побудьте там две недели. Полетайте с кем-нибудь из опытных летчиков, поучитесь драться в воздухе.

Именно об этом она и мечтала! К тому же там — Рая! Они еще не виделись до сих пор, хотя и передавали друг другу приветы при удобном случае. Оле уже известно было о потерях в Раиной эскадрилье: девушкам здорово доставалось, немцы все еще свободно разгуливали в воздухе, и бои велись там жестокие. Знала она и об успехах Раи, которая сбила два вражеских самолета.

Быстро собравшись, Оля со своей группой вылетела на юг, к Сталинграду.

На аэродром, где базировался истребительный полк, в котором летала Рая, группа прибыла к вечеру. Сразу же, поставив самолет на стоянку и проверив, все ли в порядке у остальных летчиц, Оля пошла докладывать командиру полка. Он встретил ее у землянки, где располагался командный пункт.

— Мне разрешено побыть у вас недели две, полетать на задания с кем-нибудь из ваших, — сказала она, доложив о прибытии.

Он кивнул, выслушав Олю, и не спеша закурил.

— Девчата ваши воюют хорошо. Старший лейтенант Беляева возьмет вас к себе в эскадрилью. Полетайте с ней, она у нас считается асом.

Все складывалось, как хотела того Оля. Разыскав Раю, отдыхавшую после трудного вылета, она не стала будить ее, а тихонько села на табурет в углу землянки. Спокойное лицо, обрамленное разметавшимися темными косами, показалось бледным, усталым. Как давно они не виделись! За это время не стало Феди… Мгновенно к сердцу подкатила тоска, и Оля глубоко вздохнула. В этот момент шевельнулась Рая и, почувствовав чье-то присутствие, открыла глаза:

— Тарзан! Прилетела…

— Я прилетела поучиться у тебя! — выпалила Оля, чтобы не заговорить о другом, но не выдержала и тут же, волнуясь, произнесла: — Ты мне так нужна!.. У меня… Знаешь…

Голос у нее дрогнул, и Рая, которая всегда умела читать ее мысли, спросила:

— Что — Федя?

Оля кивнула, низко опустив голову. Рая молча обняла ее за плечи, и Оля уже ничего больше не могла сказать — слезы потекли по щекам, она готова была сейчас разрыдаться, как будто прилетела сюда, к Рае, специально для того, чтобы выплакаться.

— Поплачь, поплачь, — успокаивала ее Рая, легонько поглаживая по плечу. — Только не очень увлекайся. Ну как — легче стало? Вот и хорошо. Теперь перестань рыдать. Нечего так раскисать!

— Возьми меня завтра в полет, — вытирая слезы, попросила Оля. — Я еще ни разу не дралась с фашистом…

— Обязательно возьму, Лелька! Будешь моей ведомой. Но запомни — ты должна быть очень внимательна в полете. Ни в коем случае не зевать! Чтоб голова — как на шарнирах! И от меня не отрываться. Ну, а теперь я тебя покормлю — ты же голоднющая!

— Я тут не одна, с девочками. Они улетят завтра.

На следующий день рано утром по сигналу тревоги Рая повела группу на перехват противника. Оля летела с ней в паре, стараясь держаться поближе. Однако новый район боевых действий, совсем незнакомый, широкая лента Волги, дымящийся город внизу — все это отвлекало, а предстоящая встреча с противником волновала Олю, и она забыла наставления Раи. Когда группа, увеличив скорость, со снижением вошла в облачность, Оля, зазевавшись и слегка отклонившись по направлению, вышла из облачности одна. Поискала группу, так и не нашла, мысленно отругала себя и решила возвратиться. Но прежде чем взять курс домой, спустилась пониже, пролетела вдоль Волги, чтобы лучше рассмотреть Сталинград, и не спеша развернулась в сторону аэродрома.

Непрерывно осматривая небо, как учила Рая, вдруг заметила выше строй истребителей, летевших параллельным курсом. Сначала подумала, что это Рая с ведомыми возвращается на аэродром, но, присмотревшись, поняла — «мессершмитты»… Спустилась еще ниже, изменив курс. Почему-то не испугалась — не верилось, что в первом же полете ее собьют.

Неизвестно, обнаружили немцы одинокий самолет или нет, но не тронули его — строй продолжал лететь в том же направлении, и расстояние между ним и «яком» увеличивалось. Вскоре Оля увидела свой аэродром и села.

А тем временем Рая провела короткий бой с немецким разведчиком, который был поврежден, но сумел уйти от преследования: вражеские зенитчики открыли заградительный огонь. Получив с земли приказ не углубляться на территорию противника, она повернула группу домой. Исчезновение Оли очень встревожило Раю, но она не теряла надежды, что найдет ее на аэродроме. Приземлившись и узнав, что Оля не возвратилась, Рая быстро заправила горючим самолет и улетела на поиски.

Когда Оля села, Раи на аэродроме не было, и ей оставалось только ждать ее прилета. Чувствуя свою вину, Оля посматривала в небо и размышляла. Нехорошо получилось: потеряла группу. По глупости… Но Рая поймет — ведь это случайно…

Наконец самолет появился и, оглушительно гудя, пронесся низко над стоянками — Рая проверяла, есть ли на земле Олин истребитель. Затем он круто, свечой, ушел вверх и, зайдя на посадку, приземлился. Оля бросилась к самолету. Рая уже вылезала из кабины.

— Рая, ну зачем ты меня искала, что я — совсем беспомощная?

Не проронив ни слова, Рая сняла парашют и отошла в сторону, даже не взглянув на Олю. Остановившись у конца крыла, спиной к ней, нервно теребила в руках краги, и ее сильные плечи напряженно двигались. Оля почувствовала, как Рая дрожит от возбуждения и как хочет успокоиться. Неужели была причина так волноваться?

— Рая… Ну ничего же со мной не случилось! Видишь — я цела… Даже «мессеры» меня не заметили, они летели строем выше…

Оля шагнула вперед, но в следующее мгновенье остановилась как вкопанная: резко обернувшись, Рая гневно смотрела на нее, глаза метали молнии. Видно, последние Олины слова довели ее до белого каления. Ледяным голосом она заговорила:

— Вы… Вы забыли, где вы находитесь! Здесь — фронт, а не тыловой аэродром! Если вы намерены совершать прогулочные полеты, извольте найти другое место! Как можно было с вашим опытом потерять ведущего! Только случайно эти самые «мессеры» не сделали из вас бифштекс!..

От неожиданности Оля не сразу нашлась, что ответить — впервые Рая так говорила с ней, да еще обращалась на «вы». Наконец она невнятно произнесла:

— Но, Рая… Ты… Я же…

— Извольте называть меня как положено!

В ужасе Оля смотрела на подругу и не верила, что это Рая, та самая Рая Беляева, ласковая и внимательная, которая так поддерживала ее всегда, так заботилась о ней. Неужели она до такой степени изменилась? Что с ней сталось?

Чувство горячей обиды захлестнуло Олю, и дрожащими губами она еле слышно произнесла:

— Я сегодня же улечу обратно…

После взрыва возмущения Рая немного остыла, ей стало жаль Олю, однако она твердо сказала:

— Никуда ты не улетишь. Сначала я научу тебя всему, что необходимо на фронте. После обеда мое дежурство, мы опять полетим. Только теперь уж смотри в оба!

Рая примирительно улыбнулась, но Оля ей не ответила, не в силах простить этого разговора.

Однако чем больше думала она об этом своем неудачном полете, тем яснее понимала, что Рая совершенно права и обошлась с ней справедливо, а резкость ее была необходима, чтобы раз и навсегда покончить с благодушием, свойственным Оле. Здесь, под Сталинградом, где фашисты летают в воздухе как хозяева, нужно быть всегда настороже. А она не только потеряла ведущего и группу, но вдобавок ко всему так беспечно прогуливалась над Волгой…

После обеда Рая снова взяла ее в полет. Теперь Оля показала себя с самой лучшей стороны и даже выпустила несколько очередей по фашисту, которого сбили общими силами. После удачного полета все стало на место. Рая как ни в чем не бывало снова хлопотала, вместе вспоминали Федю и Женю, Раиного мужа, изредка прилетавшего к ней.

— Ты очень похудела, Лелька, — я помню, какая ты была крепенькая… Знаешь, не надо так близко к сердцу. Федю не вернешь, а впереди еще долгий путь — будем летать, будем драться! Я достала молока, ты пей, я тебя отпою молочком…

И синие глаза Раи опять излучали тепло.

Ежедневно Оля вылетала вместе с Раей на задания, училась мастерству ведения воздушного боя.

— Помнишь, было время — я учила тебя летать? Теперь вот у тебя учусь. За тобой трудно угнаться — ты как ретивый конь.

Рая обладала такой быстротой реакции и так дерзко летала, что Оле приходилось только удивляться — самолет в ее умелых и сильных руках становился игрушкой. Во время полета парой она постоянно требовала:

— Живей, живей! Ну что приклеилась слева — переходи на правую сторону, опять на левую! Двигайся, не спи!

Летая с ней, Оля, которая всегда отлично чувствовала самолет, вдруг обнаружила, что, кроме всех известных ей свойств полета, существует еще одно, до сей поры не изведанное ею, неуловимое и прекрасное свойство — легкость полета.

Оля летала на перехват противника, участвовала в сопровождении бомбардировщиков к цели, штурмовала с воздуха вражеские войска. Во время одной из штурмовок осколком снаряда на Олином самолете повредило мотор, и он вышел из строя. Опустив нос, ее истребитель шел к земле. Остальные «яки» продолжали штурмовать передний край.

— Иду на вынужденную, — предупредила Оля.

Высота была мала. Земля быстро приближалась…

— Держись, Лелька! — услышала Оля по радио. — Садись на пузо!

Оля успела довернуть самолет в сторону, где были свои. Еще немного… Потянула ручку управления на себя… С шипением и грохотом истребитель прополз по неровной земле и застыл, уткнувшись концом крыла в бугор.

Не раздумывая, Оля открыла фонарь кабины, и сразу ее оглушило треском пулеметных и пушечных очередей, рвущихся снарядов. Над головой промчался истребитель — Рая!.. Стреляя по земле, где находились огневые точки противника, она вышла из пикирования и, набрав высоту, снова зашла для атаки.

А тем временем Оля бежала в ту сторону, где были свои, прямо к траншеям…

Потом она рассказывала:

— Сначала я испугалась — вдруг сяду у немцев… Нет, дотянула до нейтральной полосы. Грохот, стрельба — ну, думаю, убьют! А когда увидела, как остервенело носится Рая, не дает фрицам головы поднять, сразу поняла — выберусь живая…

Возвращаясь домой, в свой полк, Оля чувствовала себя гораздо уверенней — две недели напряженных полетов под Сталинградом дали ей ценный опыт, а доходящая до крайности требовательность Раи и постоянный контроль с ее стороны укрепили чувство ответственности.

— Спасибо тебе, Рая! — говорила Оля, прощаясь.

— Да за что же, Лелька? Я тебя вовсю эксплуатировала и ругала нещадно. Покоя не давала ни минуты…

— Спасибо! До встречи!

* * *

В феврале 1943 года, когда Сталинградская операция по разгрому фашистских войск была завершена, Рая со своей эскадрильей вернулась в полк. В это время советские войска успешно наступали, и вскоре полк получил приказ перебазироваться ближе к фронту, на Воронежский аэродром.

Чтобы подготовить аэродром к прилету истребителей, на новое место была выслана передовая группа, состоявшая в основном из техников. Найти подходящее помещение для жилья в разрушенном Воронеже оказалось нелегко — кое-как подготовили оставшееся более или менее целым здание на окраине аэродрома. Труднее было с летным полем — заминированный немцами аэродром, весь в воронках от снарядов, надо было расчистить от мин. В первую очередь разминировали взлетно-посадочную полосу, оказавшуюся короткой и к тому же изогнутой — чтобы не напороться на мину или не попасть в воронку, летчик, посадив самолет, где-то в середине пробега должен был подвернуть самолет вправо, то есть в определенный момент «дать правую ногу»… Таким образом можно было пользоваться лишь ограниченных размеров посадочной полосой и рулежной дорожкой — остальное поле оставалось взрывоопасным.

— Лелька, предупреди своих птенцов, чтобы садились осторожно, — сказала Рая, которая теперь беспокоилась не только об Оле, но и о молодых летчицах ее эскадрильи.

— Ничего, сядут, — ответила Оля, считавшая, что птенцы давно оперились.

Однако еще раз напомнила девушкам, чтобы те были внимательны при посадке.

— Не волнуйтесь, комэска, — успокоила ее Саша Акимова, улыбаясь темными глазами.

Эту спокойную, приветливую молодую девушку Оля выбрала себе в ведомые и не ошиблась — способная и бесстрашная летчица стала надежным боевым другом и в бою и на земле.

На аэродроме в Воронеже лежал рыхлый снег, который уже подтаял, и посадка оказалась еще более сложной, чем предполагали. Самолеты плюхались в месиво из снега и воды, поднимая фонтаны брызг, и если бы не самоотверженность механиков, ложившихся прямо на хвост самолета, чтобы увеличить тяжесть, многие «яки» зарылись бы носом в снежную кашу. После рулежки, во время которой девушки-механики промерзали до костей, обдуваемые воздушной струей от винта, они слезали с хвоста с ног до головы забрызганные мокрым снегом и непослушными руками вытряхивали снег из глаз, из ушей, ноздрей…

Вскоре летчицы привыкли ко всем особенностям аэродрома, приспособились и к изогнутой полосе, и к неудобным подходам к аэродрому, и к присутствию мин. Правда, изредка происходили несчастные случай: подорвался бензозаправщик, съехавший с дорожки, под ногами у Саши Акимовой взорвалась мина — сапоги разнесло на мелкие куски, сама же она отделалась легким ранением, только лицо навсегда осталось в мелких пороховых точках…

В Воронеже летчицам приходилось летать много и напряженно — вражеские бомбардировщики днем и ночью рвались к железнодорожным узлам, к мостам через реки Дон и Воронеж. Часто, вылетая навстречу врагу, истребители вели неравный бой с превосходящими по числу самолетов группами бомбардировщиков.

Однажды в марте, когда почти весь полк находился в воздухе, отражая массированный налет немцев на станцию Лиски, на аэродроме оставалась дежурная пара — Тамара Памятных и Рая Сурначевская. В это время пришло сообщение, что на станцию Касторная держит курс группа из сорока двух бомбардировщиков «Юнкерс-88» и «Дорнье-215». В Касторной скопилось несколько эшелонов с войсками, вооружением, боеприпасами… И обе летчицы по сигналу тревоги поднимаются в воздух, чтобы не пустить врага к станции. Два истребителя летят навстречу громаде бомбардировщиков. Девушки с ходу нападают на строй. Одна атака, другая… Четыре груженных бомбами самолета падают и взрываются на земле… Строй бомбардировщиков рассыпается. Однако во время дерзких атак подбиты и оба истребителя. С большим трудом удалось Тамаре Памятных выброситься с парашютом из своего беспорядочно падающего самолета — купол раскрылся уже у самой земли. Рая Сурначевская посадила поврежденный истребитель в поле.

Оля, которая раньше уделяла много времени тренировке своих летчиц, теперь стала непрерывно летать на боевые задания и, как командир эскадрильи, водила их в бой. В ее эскадрилье особенно успешно летали днем и ночью опытные летчицы Галя Бурдина и Клава Панкратова, которые служили примером для молодых.

Признанным асом в полку была Рая Беляева. Без устали летая, она имела на боевом счету пять сбитых самолетов. Обычно, возвращаясь на аэродром после удачного вылета, Рая на одном дыхании выполняла свой любимый пилотаж — целый каскад фигур: замедленная тройная «бочка», петля с «бочкой» или с «бантиком», перевернутый полет, двойной переворот…

— Что-то давненько мы с тобой не летали парой, Лелька, — сказала она однажды Оле. — Ты теперь все с Сашей. Может быть, все-таки выберем случай? Тряхнем стариной?

Но выбрать такой момент было трудно — ведь обе летали в разных эскадрильях и дежурили в разное время. Приближалось лето. Работы все прибавлялось — немцы под Курском активно готовились к большому наступлению, которое спустя каких-нибудь два месяца вылилось в небывалую по своим масштабам танковую битву и обернулось для них крупным поражением.

* * *

Проснулась Оля рано. Еще не открыв глаза, подумала: «В восемь вылет на патрулирование», — и, прежде чем посмотреть на часы, бросила взгляд на Раину постель. Одеяло было аккуратно заправлено, поверх него лежала взбитая подушка с чистой наволочкой.

В землянке было пусто. На табурете рядом с Олей стоял стакан из-под молока. Вспомнила, как полусонная, подняв голову, пила еще теплое молоко, которое чуть свет принесла откуда-то Рая. Закалывая булавками тугую косу, чтобы держалась под шлемом, Рая шепотом быстро говорила:

— Ты спи, спи, Лелька. В семь тебя дневальная разбудит. А я — на дежурство. Пока.

Уходя, она заботливо поправила сползшее одеяло, и Оля в ответ что-то пробормотала непослушными губами, засыпая еще крепче.

Ровно в семь Оля встала и вышла из землянки. По привычке глянула вверх — небо было закрыто высокой облачностью, но кое-где просвечивала голубизна, а это значило, что вероятнее всего облака эти скоро разойдутся, и погода, как вчера, будет солнечной и жаркой.

Подошла дневальная.

— А я — будить вас, товарищ старший лейтенант.

— Остальные еще спят? — спросила Оля.

— Поднимаются.

Оля посмотрела в сторону аэродрома, на стоянки — Раиного самолета не было. Еще несколько стоянок пустовало.

— Давно улетели?

— Скоро уже, наверное, вернутся. Беляева повела четверку по тревоге.

Кивнув, Оля нырнула в землянку и вышла оттуда с полотенцем и зубной щеткой. Тронула кран умывальника — воды не было.

— Пусто? Я сейчас… Все выхлестали, только успевай наливать.

Дневальная принесла два ведра воды, приготовленных заранее. Оля помогла ей вылить воду в умывальник и, пока занималась этим, услышала гул моторов, доносившийся с запада.

Прислушалась: звук то усиливался, то становился почти неслышным. Приглушенная расстоянием дробь пулеметных выстрелов почти сливалась с гулом самолетов. Как ни всматривалась Оля в сероватое небо, туда, откуда доносились звуки боя, самолетов не находила: воздушный бой шел за облаками.

Оля стала умываться. Плескалась, разбрызгивая воду, с наслаждением вдыхала ее запах — этот удивительный бодрящий запах свежей воды был ей знаком с детства, она полюбила его еще в деревне, когда вместе с дедом проводила целые дни на реке, на плотах.

Вытирая лицо, подумала, что непременно заберет у Раи пару заколок для волос — отросшие пряди падали на глаза, мешали. Оля давно уже ходила стриженая, а Рая никак не хотела расстаться с упругой темной косой, которую прятала то под берет, то под шлем. Ей всегда требовались заколки, она их постоянно теряла и отбирала последние у Оли: «Тебе, Лелька, не обязательно!»

— Комэска, смотрите! — крикнула дневальная.

Еще не зная, куда смотреть, Оля машинально глянула туда, где гудели моторы. В тот же миг она замерла с полотенцем в руках: из облака вывалился самолет и, вращаясь винтом, понесся вниз.

Это был Як-9. Он падал почти отвесно, и летчик работал газом, то увеличивая, то уменьшая обороты мотора, пытаясь вывести самолет из крутого пикирования — звук мотора попеременно нарастал и стихал. Оля понимала: сейчас произойдет страшное… Если летчик пытается выйти из пикирования с помощью мотора, значит, дело совсем плохо — не работает управление. Летчик отчаянно боролся за жизнь… А самолет падал все ниже, ниже… Надрывно гудел мотор, внезапно стихал и, словно набрав силу, снова гудел на полную мощь…

Вдруг Олю пронзила догадка: Рая!.. Это она так отчаянно и упорно, с нечеловеческой энергией, борется со смертью… С собственной смертью! Нет, нет! Не может быть!.. Раю не могут сбить — она так великолепно владеет самолетом!.. Пилотаж — ее стихия…

Последние мгновения… У самой земли ревущий мотор вдруг смолк, и в тишине, сотрясая землю, раздался глухой удар…

Оля перевела взгляд на дневальную. Шепотом произнесла:

— Наш…

Беспомощно озиралась она по сторонам, словно искала поддержки. Выбежали из землянок встревоженные летчицы, где-то зарычала автомашина, но звук ее мотора заглушил ровный гул возвращавшихся с задания «яков». Один за другим самолеты приземлились. Их было три — все, кроме Раи… Значит, это действительно она…

Сорвавшись с места, Оля бросилась бежать.

— Комэска, туда машина! — крикнул кто-то.

Самолет упал рядом с медсанбатом, между строениями барачного типа, где лежали раненые. Упал и загорелся. Сбежались люди с лопатами, стали спешно тушить огонь, забрасывая обломки самолета землей.

Когда Оля подбежала к яме, остатки самолета были уже наполовину засыпаны. Отдельно, в стороне, валялся хвост с цифрой «4»…

Нет, невозможно представить себе Раю неживой. В ужасе смотрела Оля перед собой. Что они делают?!

— А где… где летчик?! — крикнула она.

Неужели ее не вынули? Она в кабине… А ее — землей!..

— Где?!. — затрясла Оля первого попавшегося человека с лопатой.

Небритый санитар с засученными рукавами устало поднял голову, кивнул в сторону самолета:

— Там.

Перед глазами у Оли все поплыло, и она дико закричала:

— Почему?! Почему вы ее закапываете? Сейчас же откопайте!!!

Она кричала и тормошила то одного, то другого, но никто не обращал на нее внимания. Тогда она выхватила из кобуры пистолет и, не помня себя, стала бегать вокруг ямы, размахивая им, грозя каждому.

— Скорее откопайте! Скорее!

Командир полка крепко взял ее за руку.

— Ямщикова, спрячь пистолет!

Она не послушалась, стараясь вырваться, тогда он решительно отобрал его.

Кто-то попытался объяснить Оле:

— Теперь ей все равно не помочь. А от огня будет взрыв…

Но Оля не хотела понимать и, уже не в состоянии остановиться, требовала:

— Откапывайте!..

Ее насильно увели, посадили в кабину машины.

В землянке она лежала одетая на одеяле, уткнувшись в подушку. Говорить ни с кем не могла, словно окаменела.

По сигналу тревоги эскадрилья вылетела на задание. Оля осталось лежать, будто ее это не касалось. Силы совсем покинули ее. Все, что происходило вокруг, казалось сном — словно издалека наблюдала она, как поспешно собирались летчицы на аэродром, как выбегали из землянки, слышала их голоса, чужие, приглушенные.

— Не беспокойся, комэска, я поведу, — тронув Олю за плечо, на ходу бросила Лисицына, заместитель командира.

Оставшись одна, Оля застонала, с трудом шевельнулась, чувствуя страшную тяжесть во всем теле, в голове… В мозгу перекатывалась одна мысль, которая давила, не давала покоя — зачем, зачем она еще жива, когда нет Раи, нет Феди… Пустота, пустота в сердце… Все тяжелое, чугунное — руки, ноги, голова… А внутри — пустота… Ей казалось, что эта пустота так и останется навсегда и сама она, Оля, никогда уже не станет прежней.

— Ямщикова, почему здесь? — раздался над головой резкий голос комиссара Тихомировой. — Что это такое?! Почему лежишь?

Взглянув на комиссара, Оля зарылась лицом в подушку. Горло перехватил спазм.

— Ты слышишь, что тебе говорят?! Я спрашиваю, почему не на полетах?

Оля замерла не дыша. На нее кричали… За что? Разве не знает комиссар, что разбилась Рая?! Что ее нет больше… Зачем же она так грубо кричит…

— Твоя эскадрилья вылетает по тревоге, а ты, комэска… Развалилась тут, горем упиваешься! Не стыдно тебе? Сейчас же вставай!

Подняв голову, Оля удивленно и обиженно смотрела на комиссара. И вдруг подумала, что Рая точно так же возмущалась бы, если бы увидела Олю такой, как сейчас, — расслабленной, раскисшей, совсем потерявшей волю… И слова были бы точно такие же: «развалилась», «горем упиваешься»… Только вдобавок Рая еще и обращалась бы к Оле подчеркнуто сухо и отчужденно, на «вы»: «Вы потеряли всякую способность к действию! Где ваш боевой дух? Вы превратились в слюнявую бабу!..»

Поднявшись, Оля оправила гимнастерку и уставилась в пол. Вдруг пошатнулась и быстро оперлась рукой о стенку — в ногах все еще была слабость.

— Ну ладно, ладно. Садись.

Комиссар села на койку рядом с Олей, обняла ее за плечи, вздохнула. И Оля, словно ждала этого момента, мгновенно согнулась, будто скошенная, ткнулась головой ей в колени и заплакала навзрыд.

— Вот молодец. Так-то лучше. Поплачь — станет легче, — уговаривала ее комиссар, поглаживая по спине, как маленькую девочку. — А на меня не обижайся, что прикрикнула… Держись, нельзя поддаваться горю. Поняла?

Мало-помалу Оля успокоилась, вытерла слезы.

— Теперь поговорим, — сказала комиссар. — У Беляевой муж. Летчик, кажется. Где он?

— Он под Москвой. Истребитель-ночник.

— Надо ему сообщить — пойдем на пункт связи. Может быть, прилетит. Ты его хорошо знаешь?

— Хорошо. В одном аэроклубе работали.

И вспомнилось Оле то счастливое время, когда они вчетвером жили в одной комнате — она с Федей и Рая с Женей Гимпелем. Рая, быстрая, решительная, с неистощимой энергией и напористостью, всеми распоряжалась, всех воодушевляла, каждому определяла в этой дружной семье то единственное место, где он был наиболее полезен. Женя души в ней не чаял. Сам он был человек мужественный, но добрый и мягкий, и Рая завладела им полностью, отдавая ему весь пыл своей любви. Замечая, как лукаво искрились и темнели Раины глаза всякий раз, когда она смотрела на мужа, Оля однажды не выдержала и сказала; «Ты почему так влюбленно смотришь на него?» «Так ведь я люблю Женьку!» — ответила Рая. «Ну и что! Прямо обволакиваешь его своей любовью!» Она рассмеялась и сказала: «Не могу иначе, Лелька!» И теперь, в полку, спустя семь лет, Оля часто замечала у Раи то, прежнее, выражение, которое когда-то не нравилось ей, а сейчас всегда радовало. «Что, письмо от Жени?» — спрашивала Оля. «Такое длинное, Лелька! Совсем заскучал!» — говорила Рая, щуря потеплевшие глаза, чтобы притушить их блеск.

— Пойдем, — поторопила Олю комиссар. — Подумай, как лучше сказать. Может быть, не сразу.

Как лучше сказать… Как лучше… Какие бы слова Оля ни говорила, он все равно почувствует. Но комиссар права — сразу о гибели нельзя.

Когда связались по телефону с Москвой и Женя Гимпель взял трубку, Оля, собрав силы, бесстрастным голосом произнесла:

— Женя, прилетай. Рая в тяжелом состоянии. Прилетай скорее.

Некоторое время он молчал, а Оля со страхом ждала, что сейчас он захочет узнать подробности, но услышала лишь короткий ответ:

— Сегодня буду.

Оля поняла: он побоялся расспрашивать, не хотел терять надежды, хотел верить, что летит к живой Рае…

Женя Гимпель летал в истребительном полку, который входил в систему противовоздушной обороны Москвы. Ночью по тревоге вылетал он вместе с товарищами навстречу вражеским бомбардировщикам, державшим курс на Москву. В ночных боях на подступах к городу он сбил несколько немецких самолетов.

Прилетел Женя в тот же день. Оля встретила его на аэродроме, молча поздоровалась. На темном загоревшем лице светлели полоски бровей, тревожно смотрели глаза.

— Где она?

Спросил он тихо, не отрывая взгляда от Олиного лица, стараясь скорее угадать, чем услышать ответ.

— Понимаешь, Женя… Ты наберись мужества…

У Оли дрогнул голос, она перевела дыхание.

— Говори! — приказал он почти шепотом.

Но она почувствовала — он просит, умоляет не говорить сразу.

И опять, собравшись с силами, как утром у телефона, Оля ровным голосом сказала, как будто заранее все заучила:

— Самолет был подбит… Рули отказали… Машину втянуло в пикирование… Она боролась до последнего… Разбилась Рая…

Теперь все было сказано. Однако Женя исподлобья продолжал смотреть на Олю пристальным взглядом, словно ждал чего-то еще — сознание не воспринимало услышанного.

Оля опустила голову. Нет, не могла она видеть его глаза.

Некоторое время он молчал. И вдруг мотнул головой, глухо произнес:

— Не верю…

В этот момент раздался гул взлетающих самолетов — два истребителя поднялись в небо. Отвернувшись от Жени, Оля с тоской смотрела им вслед. Не может поверить…

— Хочу посмотреть, — сказал он.

И Оля повела его. Страшно было показывать Жене останки, но ведь он прилетел и должен увидеть.

Когда перед ними развернули полотнище парашюта, Женя мгновенно побледнел и рухнул на землю без сознания.

Пока его приводили в чувство, Оля, склонившись, перебирала седые Раины косы. Рука ее наткнулась на заколки — они темнели в волосах, белых, как снег… Когда же она успела поседеть? Всего какие-нибудь полминуты падал самолет…

* * *

Отлетав с утра, Олина эскадрилья отдыхала, когда к летчицам заглянула комиссар Тихомирова.

— Ну, девчата, хочу вас обрадовать — раздобыла я шерсть цвета хаки, на весь полк. Сошьем новую форму. А то ходите как оборванцы — кто в чем — стыдно смотреть!

Действительно, стираные-перестираные гимнастерки и брюки-галифе вылиняли, у многих в полку вообще не было шерстяной формы. Когда выстраивался полк, ряды пестрели самыми разными оттенками одежды — от темно-зеленого до серовато-белого. Правда, девушки умели даже простую потрепанную гимнастерку, потерявшую свой первоначальный цвет, пригнать по фигуре так, что она сидела ладно и даже щеголевато, аккуратно присобранная сзади, впереди — ни единой складочки, но все же это была старая форма, которую в новую не превратишь.

— А давайте сошьем юбки! — предложила одна из летчиц. — Так хочется пофорсить!

— Нет уж — пофорсишь потом. Неудобно в юбке — ни в самолет не влезешь, ни комбинезон не натянешь. Брюки, конечно! — возразила Оля.

— Так вот — начнем с вашей эскадрильи, — сразу приступила к делу комиссар. — Завтра с утра и поедем заказывать.

— А где же шить?

— Шить будем в городе, в ателье, — сказала Тихомирова так, будто речь шла о Москве довоенной поры.

— В го-ро-де?

Освобожденный от немцев Курск, весь в руинах и развалинах, казался мертвым городом. Невозможно было представить себе среди этих развалин работающий магазин, лавку, а тем более — ателье…

Но комиссар уже на другой день повезла на полуторке первую группу девушек в город. Адрес ателье, написанный на бумажке, звучал внушительно: улица Энгельса, 10. Однако разыскать его стоило большого труда.

Машина долго ездила среди разрушенных зданий, от которых остались одни стены, зиявшие пустыми глазницами окон, объезжала завалы, груды щебня. Трудно было найти не только указанный в адресе дом, но даже улицу. Наконец, комиссар остановила машину, и все вылезли из кузова.

— Разойдемся отсюда в разных направлениях. Будем искать, пока не найдем.

Больше получаса бродили Оля и Саша Акимова среди развалин. Встречавшиеся им жители ничего не знали об ателье, не могли даже указать дом, который значился под номером десять.

Но вот навстречу попалась невысокая худая женщина с глубоко запавшими темными глазами, которая, услышав расспросы об ателье, остановилась и вдруг радостно всплеснула руками:

— Ателье? Да это же к нам… Валентина! Девочки! К нам пришли!

Откуда-то из-под земли, из подвала, появились две женщины, двинулись прямо по разбросанным кирпичам, спотыкаясь и неловко взмахивая руками.

— Сюда, сюда идите, — приглашали они. — Господи! А мы все ждем… Вот радость какая! Вы у нас — первые. Еще пока заказов не было, только открыли ателье. Устраиваемся…

Они были так искренне рады, что у Оли навернулись на глаза слезы. Подошли остальные летчицы, и женщины из ателье здесь же, на груде кирпичей, стали снимать с них мерку, записывая данные в толстую клетчатую тетрадь.

— Как же вы тут работаете? — удивилась Оля. — Ведь все разрушено, завалено.

— А ничего, ничего. В подвале пока… Расчистили, все убрали. Надо налаживать жизнь… Вот кирпичи еще. Много чего… — ответила женщина, встретившая Олю, и как-то виновато улыбнулась, будто могла, но не успела к приходу летчиц расчистить всю улицу.

Худыми, полупрозрачными руками она ловко передвигала ленту сантиметра, измеряя Олю со всех сторон, и при этом вся светилась изнутри, радуясь, что уже есть работа, что в городе свои, что впереди — пусть нелегкий, но такой необходимый труд по восстановлению разрушенного города и теперь уже никакие трудности и лишения не страшны, потому что все идет к лучшему.

Глядя на ее бледное лицо, на исхудавшие руки, Оля почувствовала, как защемило сердце. Как много вынесли эти женщины при немцах… Теперь они счастливы взвалить на свои плечи новое бремя, готовы работать в подвале день и ночь, уставшие, голодные, беспрерывно шить, шить, шить. Готовы расчищать завалы, носить кирпичи, копать… Только бы — свои… Только бы — не фашисты.

— А где вы живете? Дом цел?. — спросила она.

Продолжая работать, женщина весело ответила:

— Чего там! Теперь и в разрушенном поживем — отстроим! Вот кончится война… Нам-то уж чего — отвоевались, слава богу. А вам еще — ох сколько!

Закончив с Олей, мастерица пригласила следующую летчицу.

— Мы вам быстро сошьем! Уж постараемся! — пообещали женщины.

И действительно, форма была готова очень скоро. Летчицы сфотографировались вместе с работницами ателье прямо на кирпичах, у входа в подвал.

Аэродром был закрыт туманом, который уже второй день в этот утренний час наползал со стороны Днепра и держался над самой землей часами, постепенно рассасываясь. Декабрь в здешних краях отличался сырой промозглой погодой, туманами, почва раскисала.

Выглянув из землянки, Оля вышла, мрачно посмотрела в ту сторону, где стояли самолеты — их не было видно. В комбинезоне и шлемофоне, полностью одетая для полетов, подождала немного у входа. Из землянки выскочила Саша Акимова, с которой она летала в паре, и сразу ахнула:

— Ну и погодка! Ни черта же не видно! Что будем делать, комэсочка?

— Может, рассеется. Посмотрим, — неопределенно сказала Оля.

Приближалось время дежурства. Через несколько минут две летчицы, дежурившие перед ними, уйдут отдыхать, им так и не пришлось подняться в воздух — ночью было спокойно, немцы не летали.

Оля и Саша направились к своим истребителям. Им, дежурной паре, предстояло занять место в кабине и ждать в готовности номер один, пока не поступит сигнал тревоги с КП. По этому сигналу обе должны немедленно взлететь на перехват противника. Остальные летчицы дежурной эскадрильи, одетые, ждали сигнала в теплой землянке.

Сворачивая к своему «яку», Саша сказала:

— Сегодня будем добирать в кабине. Вот только зябко.

Она улыбнулась, и на смуглом лице в пороховых точках мягко засветились темные глаза. Оля тоже сомневалась, чтобы в такой туман разрешили вылет. Но, как командир, предупредила свою ведомую:

— Смотри, будь готова. Мало ли что — ветром разгонит. А взлет — сразу, учти.

В памяти еще свежо воспоминание о том, как погибла отличная летчица Лера Хомякова. Измученная дневными боевыми вылетами, во время ночного дежурства она дремала в землянке и потом крепко уснула. По сигналу тревоги техник, не дожидаясь летчицы, сама запустила мотор, и выбежавшая Лера, прыгнув в самолет, сразу пошла на взлет, не успев приспособиться к темноте. Истребитель с ревом устремился в черноту ночи, а спустя несколько секунд от удара задрожала земля…

У самолета техник встретила Олю и доложила:

— Товарищ командир эскадрильи, самолет полностью готов к вылету. Вооружение в порядке, боекомплект полный.

Оля надела парашют, села в кабину. На аэродроме было тихо.

После освобождения Киева от фашистов наступающие войска вели бои к западу от города. Оле хорошо была известна сложная обстановка, которая возникла здесь, под Киевом. В ноябре 1943 года, когда враг был выбит из города, немецкое командование поставило задачу во что бы то ни стало вернуть Киев, от удержания которого зависела судьба всей южной группировки фашистских войск на правобережной Украине. Предпринимая удары из района Житомира, вражеские войска ценой огромных потерь смогли возвратить часть утерянной территории. Были дни, когда противник бросал в бой до четырехсот танков при поддержке авиации, однако Киев захватить не удалось.

Теперь, в декабре, немецкие войска снова делали отчаянные попытки овладеть городом. Ежедневно на город и переправу через Днепр летели армады фашистских бомбардировщиков.

В эти дни летчицы полка непрерывно отражали налеты вражеской авиации, охраняли город и жизненно важную для фронта переправу через Днепр, по которой непрерывным потоком двигались на запад машины, груженные боеприпасами, оружием, горючим, продовольствием для наступающих войск. Туман, закрывавший аэродромы в районе Киева, был серьезной помехой для полетов. В такую погоду немцы могли беспрепятственно бомбить переправу и город, не опасаясь истребителей.

Положение было критическим, и Оля, зная серьезность обстановки, чувствовала, что лететь на перехват все же придется, несмотря ни на что — переправу необходимо сохранить любой ценой. Еще раз внимательно вглядевшись в нависший над головой туман, она заметила, что местами, там, где толщина тумана меньше, сквозь молочную пелену чуть голубеет небо.

— Саша, посмотри, туман только у самой земли, видишь — небо просвечивает!

— Значит, думаешь, полетим? — крикнула в ответ Саша.

— По сигналу красной ракеты будем взлетать прямо со стоянок. Ты не спеши убирать шасси, сначала выйди из тумана. Поняла?

— Поняла.

Команда на вылет долго не поступала. Поерзав в кабине, Оля устроилась поудобнее в кресле и через некоторое время почувствовала, как холод заползает под воротник, начинает мерзнуть спина. Съежившись, задремала, и приснился ей сон, будто летит она в облаках — молочный туман вокруг, а сзади догоняет ее вражеский «фокке-вульф». Висит прямо на хвосте, вот-вот всадит в нее залп из всех пулеметов и пушек… Отвернуть! Но отвернуть она не может — нет сил… Невозможно двинуть рукой. Еще секунда — и все кончено…

Встрепенувшись, Оля со стоном проснулась. И сразу увидела землю — совсем близко, прямо под колесами… В первый момент показалось, что истребитель идет на посадку — еще мгновенье, и он коснется земли! Поспешно схватив ручку управления, вспомнила: дежурство, истребитель стоит в боевой готовности.

Сердце громко стучало. Оля виновато огляделась, словно ее кто-то мог увидеть и осудить. Неподалеку в самолете дремала Саша, туман по-прежнему закрывал аэродром. Вдруг в наушниках щелкнуло, и Оля услышала высокий голос:

— Две группы «юнкерсов» на подходе к переправе! Немедленно вылетайте! Всем на перехват!

Взвилась красная ракета — сигнал тревоги.

Запуская мотор, Оля быстро посмотрела в сторону Саши — самолет ее уже был готов к взлету, и она ответила взмахом руки.

— Взлетай сразу же за мной! — напомнила Оля.

Саша Акимова прибыла в полк вместе с пополнением прямо из Пензенской авиашколы. Была она моложе Оли на восемь лет, однако способная летчица очень скоро освоилась на фронте, и Оля, обратив на нее внимание, старалась передать ей весь свой опыт. Отправляясь на задание со своей ведомой, Оля знала, что та не подведет и, если будет нужно, в критическую минуту прикроет своего командира от вражеского огня.

Выросла Саша в простой рабочей семье московского водопроводчика. Две тесные комнатки в полуподвале, окна ниже уровня тротуара, за ними шумная Мещанская улица и — ноги, ноги… В ботинках, сапогах, валенках, тапочках. В семье друг другу помогали, жили дружно, отсюда и у Саши в характере — доброта и отзывчивость, которые располагали к ней каждого. Спокойная, немногословная, с мягкими движениями и приятным улыбчивым лицом, она была преданным другом, и Оля очень привязалась к ней, заботилась, всячески оберегала, помня, что на войне Саша потеряла отца и двух братьев — дома осталась одинокая мать, которая еще не пришла в себя от горя и теперь постоянно боялась, что потеряет и Сашу.

Не выруливая, прямо с места, Оля пошла на взлет, и спустя несколько секунд истребитель, вырвавшись из тумана, оказался в ясном синем небе. Красноватое зимнее солнце уже поднялось над горизонтом и слепило глаза. «Надо атаковать со стороны солнца», — сразу подумала Оля и увидела, как пристраивается слева Саша.

— Держись поближе! — сказала Оля, и Саша послушно приблизилась к истребителю.

На земле в низинах молочно светлел туман, который местами уже начинал рассеиваться. По Днепру он тянулся полосами, переправа хорошо просматривалась. На правом, высоком, берегу реки тумана не было совсем, в городе на возвышении блестели золотом купола церквей Киево-Печерской лавры. Можно было бы залюбоваться открывшейся картиной, если бы не предстоящий бой, нервное напряжение и состояние готовности, когда ничто уже не может отвлечь от главного.

По радио в наушниках шлемофона раздавались голоса, команды с аэродрома следом за дежурной парой взлетали остальные летчицы, а с двух ближайших аэродромов поднимались истребители соседних полков.

С пункта наведения передали координаты противника: бомбардировщики летели курсом на переправу на высоте четыре тысячи метров, эшелонированно, большими группами, под защитой истребителей сопровождения. Первую группу Оля увидела сразу — с юга, со стороны Белой Церкви, приближалась темная туча…

— Видишь, сколько их! Давай, Саша, сразу — по головному! Не отрывайся! — предупредила Оля.

Саша не отрывалась. Вместе они набрали высоту, чтобы оказаться выше «юнкерсов», и, не ожидая, когда подоспеют на помощь взлетевшие по тревоге истребители, зашли для атаки, намереваясь разбить строй.

Армада бомбардировщиков двигалась по направлению к переправе, и наверняка немцы, учитывая туман, надеялись безнаказанно разбомбить ее. Нужно было во что бы то ни стало помешать им. Выбрав для атаки самое выгодное направление — со стороны солнца, Оля подала команду ведомой:

— Атакуем!

Два смелых истребителя стремительно неслись прямо на головное звено груженных бомбами «юнкерсов». Как всегда в ответственный момент, Оля ощутила небывалый прилив энергии и, удерживая в прицеле флагманский «юнкерс», открыла огонь сразу из пушки и двух пулеметов. Рядом, стреляя из всех трех точек, пикировала Саша.

Бомбардировщик со снижением отвалил в сторону — за ним потянулся шлейф черного дыма. Строй несколько нарушился. Воодушевленная победой, Оля скомандовала:

— Саша, давай — второй заход!

Пока они разворачивались для следующей атаки, бомбардировщики сомкнулись, продолжая лететь к цели. Вражеские стрелки открыли огонь, не подпуская истребителей близко. Вдруг с земли раздался знакомый голос:

— «Сокол-4»! Выше — «мессеры»! Следите за «мессерами»!

Обернувшись, Оля увидела две пары «мессершмиттов», заходивших для атаки. Это были истребители прикрытия, которые сопровождали строй. За ними — еще две пары… Сердце екнуло — сейчас разделаются, проще простого… Но не успела она это подумать, как вдруг сверху пошли в атаку прилетевшие «яки», и «мессершмитты» вынуждены были принять бой. От сердца отлегло — свои подоспели вовремя.

Зайдя для новой атаки, Оля и Саша, продолжая стрелять, снова врезались в строй бомбардировщиков. Теперь они были не одни — все новые и новые группы истребителей, поднявшись с аэродромов, спешили к переправе и с ходу вступали в бой с противником, расчленяя строй, отсекая небольшие группы и отдельные самолеты, с которыми легче было справиться.

В эфире стоял треск и шум, слышны были отрывистые команды, выкрики. С приходом истребителей бой принял ожесточенный характер. «Мессершмитты» стремились отвлечь нападавшие истребители от своих бомбардировщиков, которые упорно пробивались к цели.

— Не связывайтесь с истребителями противника! Атакуйте «юнкерсы»! Атакуйте «юнкерсы»! — подавали команды с земли.

Яростно дрались «яки» и «лавочкины», все чаще падали вниз сбитые «юнкерсы», сбрасывая неприцельно бомбы в Днепр. Разрывы бомб поднимали в реке столбы воды. Многие из вражеских бомбардировщиков, не выдержав напора истребителей, поворачивали назад.

Но вот небо потемнело второй эшелон вражеских «юнкерсов» в сопровождении «мессершмиттов» пришел на большей высоте. Однако и этот монолитный строй был расколот охраняющими переправу истребителями, не пропустившими к цели ни один самолет.

Сопровождавшие строй вражеские истребители на этот раз не замешкались и попытались немедленно связать боем самолеты, прикрывающие переправу. Не упуская из виду наседавшую пару, Оля стремилась уклониться от боя с истребителями, чтобы атаковать отколовшийся от группы «юнкерс», который вырвался вперед. Вместе с ведомой ринулась на него — «юнкерс», отвечая огнем, пытался проскочить к переправе. На помощь пришел один из прилетевших истребителей, бросился наперерез бомбардировщику, и тот вынужден был отвернуть в сторону. Оказавшись отрезанным, «юнкерс» бросил бомбы, не долетев до переправы, и стал уходить.

Оля устремилась за ним в погоню и, преследуя уходивший самолет, не заметила, как проскочила линию фронта. Саша держалась рядом, не покидая ее. Сблизившись с «юнкерсом», Оля открыла огонь, но внезапно умолк пулемет — кончился боезапас. Лишь тогда она взглянула на бензиномер — горючего оставалось совсем мало. Первой мыслью было: «А как же Саша?» Значит, у Саши бензина еще меньше: ведь она ведомая, и ей приходится маневрировать больше. Мгновенно приняв решение, скомандовала:

— Саша, домой! Горючего в обрез!

«Юнкерс», оказавшись над своей территорией, смело пошел на снижение.

С сожалением отстав от бомбардировщика, Оля взяла курс на свой аэродром, думая теперь о том, как бы хватило бензина на обратный путь. По давно уже выработавшейся привычке непрерывно вертела головой, осматривая небо, и в душе ругала себя за то, что слишком увлеклась погоней — теперь, когда горючее на исходе и боезапас кончился, встреча с противником была бы просто гибельна.

До аэродрома оставалось лететь всего несколько минут, когда Оля увидела выше слева шестерку истребителей, которые шли параллельным курсом. В первый момент подумала — возвращаются с задания «Ла-5», истребители, базировавшиеся на соседнем аэродроме.

— Братишки летят! В случае чего — прикроют! — радостно сообщила Саша, тоже заметившая группу.

Однако, присмотревшись, Оля определила, что это были «фокке-вульфы», внешне напоминавшие «Лавочкины» — такие же тупоносые, коротковатые. Поняв, какая опасность грозит ей и Саше, Оля немедля приказала:

— Быстро пикируй к аэродрому! Это — «фоккеры»! Скорее, пока есть горючее!

Впереди уже виден был аэродром — от утреннего тумана осталась только легкая дымка. Обе резко пошли вниз, спеша увеличить расстояние до «фокке-вульфов», и сделали это вовремя: с аэродрома по вражеским истребителям начали стрелять зенитки.

«Фокке-вульфы» тоже стали пикировать, стреляя, и Оля, беспокоясь о Саше, пропустила ее вперед, решив прикрыть огнем при посадке. В этот момент она услышала ее голос:

— Горючее кончилось.

— Быстрее садись! — ответила Оля.

Зенитчики остервенело вели огонь по вражеским истребителям, которые, сделав всего лишь один заход, поспешили уйти подальше.

Первой приземлилась Саша. Оля увидела, как осторожно заходила она и сажала самолет. Следом за ней села и Оля. На земле обошла вокруг истребителя, в котором было много пробоин, потрогала поврежденный снарядом руль поворота.

У Саши на истребителе оказался отбитым посадочный щиток. С виноватой улыбкой она произнесла:

— Вот черти, щиток отбили! Думала, собьют…

К приземлившимся самолетам подбежали механики и, не теряя ни минуты, начали ремонтировать, чтобы подготовить к новому вылету.

Оля смотрела на Сашу с благодарностью — ни разу за весь полет ведомая не покинула ее, не отстала, не подвела.

— Слушай, Саша…

Хотелось сказать этой искренней и самоотверженной девушке какие-то особенные слова, но они почему-то не находились. Саша ждала, вопросительно подняв брови, темные живые глаза ее посветлели.

— Ладно. Я пошла на КП, — сказала Оля, так ничего и не придумав.

На посадку заходили последние «яки», принимавшие участие в бою за переправу.

— Теперь все дома, — сказала девушка-механик.

Шагая по аэродрому энергичной походкой, мысленно перебирая события, которые произошли в воздухе, Оля чувствовала себя победительницей и была радостно возбуждена. Одно только смущало — встреча с «фокке-вульфами», которые пошли в атаку почти над самым аэродромом, так что зенитчикам пришлось открыть огонь. За это, она знала, не похвалят, хотя в сложившихся обстоятельствах ни Оля, ни Саша уже ничего не могли предпринять.

И действительно, командир полка заметил:

— Что ж вы «фоккеров» притащили на хвосте? Нашли себе кавалеров! Хороши!

— Да они прицепились к нам уже перед посадкой! А у нас — ни патронов, ни горючего, — объясняла Оля.

— А в общем, бой прошел успешно: семнадцать вражеских самолетов сбито. И переправа цела. Летчицы дрались хорошо!

* * *

Войска 2-го Украинского фронта продвигались на запад. Полк нес охрану железнодорожных узлов, коммуникаций и мостов через реки Прут и Днестр, обеспечивал наступление наземных войск, участвовал в полетах на сопровождение бомбардировочной авиации.

Возвратившись однажды с боевого вылета, Оля увидела на аэродроме Володю Воронова, который ждал ее. Помахала рукой, чтобы подождал еще немного, и, справившись с делами, пошла ему навстречу.

— Ольга, я опять к тебе! На этот раз я издалека…

Он улыбался ей как всегда ласково, но ясные серые глаза его оставались серьезными.

— Все в порядке? — справилась Оля. — Ты, кажется, собирался слетать в Москву?

— Все в порядке, — как-то неопределенно ответил Володя и взглянул на нее изучающе, словно ему предстояло выяснить нечто очень важное, но он не знал, как начать.

— Ты что? — удивленно спросила Оля.

Володя стал наведываться к Оле с тех пор, как однажды они случайно встретились на одном фронтовом аэродроме полгода назад. Дружба их началась еще в академии, и теперь, спустя почти три года после гибели Феди, они стали еще ближе друг другу. Как-то само собой разумелось, что они и в будущем не расстанутся, хотя конкретного разговора об этом еще не было.

Начал Володя издалека.

— Я слышал, вы скоро перелетаете в Дебрецен, а это уже Венгрия?

— Венгрия.

— Значит, войска наши опять двинулись. И вообще… Слушай, Ольга, война идет к концу. Хочу предложить тебе интересную работу. Мне кажется, это как раз по тебе.

— Работу? Но у меня есть работа…

Неожиданно для себя она вдруг покраснела и, боясь, что он заметит, опустила голову.

Володя тоже смутился — действительно, прежде чем о работе, надо бы совсем о другом. Но ведь и так все предельно ясно!

— Оля…

Подняв голову, она быстро перебила:

— Какая работа? Я же ничего не знаю — объясни!

Почувствовав, что теперь не так просто будет уговорить Олю, Володя медлил, подбирая слова.

— Дело в том, что меня отозвали в Москву. Назначают на другую работу. Нужно испытывать новые самолеты, новые двигатели…

— А я при чем? Я — воюю!

Она уже догадалась, о чем пойдет речь, но виду показывать не хотела.

— Такая там работа разворачивается! — продолжал Володя, увлекаясь. — Ты ведь знаешь о Бахчиванджи. Он погиб не зря — при таких сложных испытаниях кто-то должен… Но нельзя же останавливаться! А дел — край непочатый, Ольга! Словом, нужны опытные летчики. Мне поручено набрать группу… Хочешь?

— Ну а ты пойдешь в испытатели? — спросила Оля.

— Пренепременно!

— А меня, думаешь, возьмут? И потом — как это я вдруг с фронта! — заколебалась Оля, но идея испытаний уже захватила ее.

— Там сейчас такой же фронт! Да и опасности не меньше. А тебя взяли бы: во-первых, богатый летный опыт, а во-вторых, ты не только летчик, ты — инженер! Теперь это очень важно. Так что — решай.

— Я бы с радостью, — сказала Оля. — Но как же я оставлю своих девочек?

— Слушай, потом, когда наберут летчиков, будет поздно. Сейчас самое подходящее время! А впрочем… Дело, конечно, непростое — много риска… В общем, смотри…

— Да я не из-за риска! Решиться трудно. Если б знать наверняка, что возьмут…

Но теперь Оля знала уже совершенно точно, что пойдет работать испытателем.

— В крайнем случае вернешься в полк. Только я уверен — возьмут. Я буду помогать всеми силами… Соглашайся, Ольга, ну?

Володя так убедительно просил Олю и глаза его смотрели так умоляюще, что у нее не хватило бы духу отказаться, если бы она и не очень хотела. В самом деле, подумала Оля, глупо не воспользоваться предложением: позже, когда она сама захочет обратиться с такой просьбой, неизвестно, как к этому отнесутся.

Оля вспомнила Раю — как бы она поступила? Что бы сказала? И живо представила, как загорелись бы ее синие глаза: «Испытывать самолеты? Ведь это — пилотаж! Понимаешь, Лелька, это именно то, что мне нужно! У меня руки чешутся — я буду только испытателем! Не пилить же по трассе в ГВФ — скучища жуткая! А война — ты что, не понимаешь, что скоро мы будем в Берлине? Вот из-под Сталинграда я бы ни за что не ушла… А сейчас — валяй, Лелька»!

Да, Рая сказала бы что-нибудь в этом роде.

Володя уговорил Олю, и через некоторое время из Москвы в полк пришло распоряжение откомандировать капитана Ямщикову на летно-испытательную работу.

Провожали Олю всем полком. Собрались все вместе — вот так же, каких-нибудь полгода назад праздновали ее тридцатилетие…

— Ямщикова, не подкачай! — напутствовал Олю командир полка. — Держи марку! Помни, ты — закаленный в боях летчик-истребитель!

А Саша Акимова, поблескивая темными глазами, тихо говорила:

— Покидаешь нас, комэсочка… Уводят тебя. Как же мы без ведущего будем?

— Вы уже давно орлы! Справитесь! — посмеивалась Оля, а у самой слезы наворачивались на глаза.

В Москву она отправлялась одна — у Володи еще оставались здесь дела, но и он в скором времени должен был прибыть на летно-испытательную базу.

Летчик-испытатель

В испытательном институте, куда явилась Оля, получив назначение в Управлении ВВС, ее встретили дружелюбно и в то же время сдержанно. Среди летчиков-испытателей было немало фронтовиков, которые и раньше, перед войной, испытывали самолеты. Специально отозванные с фронта, они теперь вошли в группу, которая продолжила работу по испытанию отечественных реактивных самолетов.

Олю радушно принял начальник института и сразу направил к своему заместителю по летной части. Худощавый полковник по-деловому, заинтересованно побеседовал с Олей, расспросил, где и на каких самолетах она летала, и, как ей показалось, остался доволен. Правда, тут же объяснил, что лишь временно замещает убывшего в длительную командировку начальника летной части.

— Вам повезло, что прибыли в отсутствие Каплунова, — сказал один из летчиков.

— Почему? — поинтересовалась Оля.

Тот пожал плечами, загадочно, но сочувственно улыбнулся и как-то неопределенно ответил:

— Видите ли… У нас еще не было женщин среди испытателей. Вы — первая.

Однако Оля, окрыленная доброжелательным приемом, была настроена оптимистически и не обратила внимания на это замечание — будущее рисовалось в самых радужных красках.

Вскоре она поняла, что радоваться было рано. Сначала ее огорчило то обстоятельство, что начальник летного управления полковник Стефановский наотрез отказался от знакомства с ней, выразив этим совершенно определенно отрицательное отношение к тому факту, что в среде испытателей присутствует женщина. На этот счет, как ей передали, он очень образно высказался. Высокий, худощавый и прямой, с бритой головой и волевым лицом, Стефановский ходил, глядя поверх голов остальных летчиков, и демонстративно не замечал Оли. Даже на приветствие при встрече не отвечал, хотя она подчеркнуто официально здоровалась с ним. Сам он был прославленным боевым летчиком, заслуженным командиром, первоклассным испытателем и, видимо, считал, что такое ответственное и сложное дело, как испытание самолетов, доступно лишь сильным мужчинам. Одна мысль, что женщина собирается заниматься тем же, ранила его самолюбие.

Олю задело это высокомерное отношение Стефановского, но она была убеждена, что со временем все изменится. Во всяком случае от этого желание испытывать самолеты не уменьшилось.

При проверке техники пилотирования и стрельб по конусу, которые Оля провела отлично, никаких замечаний ей не сделали. Да, собственно, иначе и быть не могло. Однако на этом дело и остановилось — о ней как будто забыли. Время шло, и Оля терпеливо ждала, пока другие облетывали самолеты, знакомились с новыми, летали на трофейных немецких истребителях.

На разборах полетов и во время инструктажа Оля скромно садилась сзади и слушала, стараясь во все вникнуть, ничего не упустить. Ей уже известны были положительные стороны и недостатки самолетов, которые проходили испытания, она знала, как обстоят дела с испытаниями у каждого летчика, что не клеится и какие неприятности кого ждут, а в план полетов ее все еще не включали.

Руководитель группы истребителей Прошаков, занятый делами, выжидал и не пытался привлечь Олю к какой-нибудь работе. Скорее всего, он надеялся, что эта свалившаяся как снег на голову летчица сама в конце концов откажется от своих безумных планов стать испытателем.

Наконец Оля решила обратиться к Прошакову, которого она видела чаще, чем кого-либо другого из начальства.

— Лучше немного повременить, Ямщикова, — ответил он. — Не спешите — присмотритесь, оцените свои силы, подумайте. Видите, у нас катастрофы сейчас…

— Я давно обо всем подумала. Разрешите мне летать, — настаивала Оля. — Больше не могу.

— Ну хорошо, — согласился Прошаков, — вот вернется скоро полковник Каплунов, тогда и начнем. А пока — потерпите. Без него я не имею права.

Оля расстроилась и некоторое время ходила мрачная, неразговорчивая. Не с кем было посоветоваться — Володю временно услали на авиационный завод, где готовили к выпуску новые самолеты. Теперь Оля поняла, что здесь, на новом месте, все нужно было начинать сначала, и прежде всего — завоевывать авторитет. Ни ее летный опыт, ни бои на фронте в расчет не принимались.

По-прежнему игнорировал ее Стефановский, который часто сам проводил разбор полетов. Оля регулярно являлась на все разборы и занятия, однако то, что садилась она сзади, рядом с дверью, принесло ей много неприятных минут.

— Капитан Ямщикова, открылась дверь — прикройте, — ровным голосом, по-волжски окая, сказал однажды Стефановский, даже не взглянув в ее сторону.

Молча Оля поднялась и плотно прикрыла дверь, которую иногда открывало настежь сквозным ветром. Покраснев, села на место, отметив про себя, что не очень-то вежливо было поднимать именно ее и, вероятно, Стефановский сделал это не подумав. Однако и на следующем занятии повторилось то же.

— Ямщикова, прикройте дверь…

И снова Оля шла закрывать дверь с гордо поднятой головой и пылающими щеками, теперь уже не сомневаясь, что обращался он к ней не случайно: может быть, надеялся таким способом ускорить ее уход…

Когда дверь распахнулась от ветра и кто-то из летчиков поспешно поднялся, чтобы закрыть, Оля спокойно встала и как ни в чем не бывало весело объявила во всеуслышание:

— Ну нет! Это — моя работа… Мне нравится закрывать дверь.

Все дружно засмеялись, а по лицу Стефановского пробежала тень.

Вернулся наконец Володя. Посоветовавшись с ним, Оля отправилась к начальнику института, не дожидаясь приезда Каплунова, без которого можно было вполне обойтись.

— Вы не расстраивайтесь, Ольга Николаевна. Успеете еще налетаться. Куда вы спешите? — стал уговаривать он ее.

— Я не спешу, а просто пора — все, кто прибыл, уже летают, только мне не дают. Почему?

— Понимаете, положение у нас сейчас сложное. Никак не выясним, почему бьются испытатели… Вы что — тоже хотите? Надо поберечь себя.

— Не могу я больше ждать. Это ненормальное положение… Я же не новичок в авиации. Меня прислали к вам работать! Ну, разрешите, пожалуйста, я докажу…

Он улыбнулся, подумал немного, глядя на Олю.

— Я вижу, вы женщина непреклонная. Что ж, Ольга Николаевна, я распоряжусь. Только вот волноваться не следует — испытатель должен обладать выдержкой. Раз уж вас прислали, летайте на здоровье! Но поскольку я беру на себя ответственность, давайте с вами договоримся — летать только хорошо! — и он по-отечески строго погрозил ей пальцем.

— Ясно!

Скоро после этого Прошаков подозвал Олю и осторожно, словно чего-то опасался, спросил:

— Приказано включить вас в заявку на полеты. Как, сможете завтра лететь? Вам знаком Як-3?

— Конечно, знаком! Я летала на нем, — не задумываясь ответила Оля, которая знала, что истребитель уже выпускался серийно и последнее время на фронте успешно использовался против вражеской авиации.

— Тогда все в порядке. Начнем с этого самолета.

* * *

Это было днем, после обеда. Небо прояснилось, по-весеннему пригрело солнце, взлетная полоса высохла после короткого быстрого дождя, освежившего воздух, и призывно поблескивала, убегая вдаль. Оле разрешили сделать несколько ознакомительных полетов на новом, но уже облетанном самолете.

Чистенький светлый истребитель послушно ждал, когда придет и сядет в кабину пилот. У самолета прохаживался техник. Увидев Олю, которая шагала прямо к истребителю, он замер на месте, недоверчиво и подозрительно хмыкнул.

— Готов? — спросила Оля и, не услышав ответа, более требовательно повторила: — Самолет готов?

— Готов, — вяло сказал техник.

Сделав вид, что не замечает его настроения, Оля улыбнулась и сама себя подбодрила:

— Отлично!

Очень важно перед полетом сохранить бодрость духа и уверенность в себе — у нее это всегда получалось. Больше того, даже если и были какие-то тревоги, огорчения, неприятности, она немедленно забывала о них, как только усаживалась на свое место в кабине и бралась за ручку управления. Так было и на этот раз.

Надевая парашют, она пока еще продолжала жить земными заботами, от которых сегодня трудно было отрешиться. С непривычной поспешностью застегивала лямки — все казалось, что в последний момент полет отменят.

— Значит, полетите? — спросил неожиданно техник с сомнением и, как показалось Оле, с иронией.

— Полечу! Обязательно полечу!

Тогда он повел головой, усмехнулся и, тронув обеими руками крыло, стал любовно гладить гладкую поверхность, негромко приговаривая:

— Ой, как жаль машину! Совсем новая… Хорошая… До чего жаль!..

Слегка покраснев, Оля промолчала и решительно села в самолет. Сразу почувствовала себя полной хозяйкой, знакомое ощущение подъема и уверенности пришло к ней, как обычно в эту минуту.

Она порулила к старту, где ее уже ждали.

— Напоминаю, Ямщикова — три полета! Выполняйте! — крикнул Прошаков, который заранее дал ей все инструкции, хотя полеты были самыми простыми.

Получив разрешение на взлет, Оля дала газ, и машина побежала по бетонке. Зная, что на нее смотрят, Оля чувствовала себя как на экзамене, но ни чуточки не боялась. Наоборот, летела как птица, вырвавшаяся на волю. Если в первом полете она обращалась с машиной с некоторой осторожностью, изучая ее возможности и особенности, то уже во втором и третьем, убедившись, насколько легок и послушен истребитель, смело, по-фронтовому, взлетала под крутым углом, разогнав самолет у земли, и так же лихо садилась, подводя его совсем низко к земле и лишь в последний момент перед посадкой выпуская шасси. Получалось эффектно, и Оля, довольная собой, подумала, что Прошаков при всем желании не сможет ни к чему придраться.

Когда она села и зарулила на место, техник встретил ее широкой улыбкой на загорелом обветренном лице. Глаза его искрились, он был неузнаваем. Бросившись к самолету, влез на крыло и буквально на руках вынес Олю.

— Ши-кар-но! Ну, спасибо, спасибо!.. Ши-кар-но!

Но не так думал Прошаков и остальные.

— Капитан Ямщикова, что это за посадки? Я спрашиваю — что это за цирк?!

Ничего не понимая, Оля вздернула брови, округлив глаза. Кажется, все было хорошо, даже — отлично! И особенно посадки, которые она умела делать мастерски, без задоринки — словно припечатывала самолет.

— Товарищ подполковник, я же нормально…

— Какое — нормально! Где — нормально?! Чтоб я больше не видел этих фронтовых штучек, ясно? Забудьте напрочь! Вы — испытатель! А значит — везде осторожность, осторожность и еще раз осторожность! Мыслимое ли дело — выпускать шасси у самой земли! А если не выпустится? Если неисправно? Успеете на второй круг? Или, чего доброго, самолет — опытный, второго такого нет?.. Мало ли что может случиться с ним… Лихачество свое бросьте!

— Ясно, товарищ подполковник.

— Вот так.

Успокоившись, он хотел что-то добавить, но сдержался — хвалить после головомойки не следовало, однако Оля поняла, что других замечаний у него нет.

— Еще три полета! — разрешил он и дал дополнительное задание.

* * *

Наконец Оле поручили провести настоящие испытания. Правда, несложные, но требовавшие определенного умения и опыта. Во время контрольно-летных испытаний серийного самолета Як-9 предстояло проверить работу опытных фотоустановок в различных режимах полета. Оля должна была фотографировать с воздуха указанные объекты и участки местности.

Держалась она спокойно и уверенно, стараясь никому не показать своей радости, но все видели — в глазах ее загорелся задорный огонек и бегали бесенята: вот теперь она будет на равных с другими летчиками и пусть только кто-нибудь попробует отнестись к ней иначе. В сущности, задание было простое — строго выдержать каждый режим полета, провести самолет на заданной высоте точно над указанными в плане пунктами, выполнить все необходимые операции по фотографированию…

Ведущий инженер, с которым ей предстояло работать, узнав, что на этот раз испытания будет проводить женщина-летчик, был явно разочарован. Однако в присутствии Оли он ни словом об этом не обмолвился. Очень сухо поздоровался и, стараясь не смотреть ей в глаза, стал монотонно объяснять задание с таким видом, будто его вынудили это делать, но он не сомневается, что говорит впустую. Когда он кончил, Оля, которой теперь уже никто не мог испортить настроение, кивнула и коротко сказала:

— Понятно.

— Все ясно? — спросил инженер, прищурив глаза. — Никаких вопросов? Никаких?

Теперь он так пристально смотрел на нее, открыто не доверяя ей, что Оля в первый момент смутилась, но тут же, быстро продумав предложенный ей план, вдруг сообразила, что в нем есть какая-то непоследовательность. В полете будет не совсем удобно выполнять этот план в том порядке, в котором он был намечен инженером. Что же он — недосмотрел или проверяет ее?

— Вот только лучше сначала фотографировать на этой высоте, — заметила Оля, указывая в листок, — а уж потом спуститься. Так легче… Для летчика так легче, — уточнила она.

Инженер удивленно поднял брови, подумал, глядя в листок.

— Пожалуй… Верно. Абсолютно верно! Так и делайте, — оживился он, и постное лицо его сразу подобрело.

Оля поняла — инженер просто не подумал, как удобнее летчику, ему нужны были результаты. Но ее замечание, говорившее о том, что она хорошо знает свое дело, обрадовало его.

Когда испытания были закончены и вся программа успешно выполнена, инженер пришел благодарить Олю.

— Я очень признателен вам. Получилось отлично. Честно говоря, я как-то… не ожидал. Знаете, женщин-испытателей не встречал. Весьма признателен.

Оля была счастлива — начало хорошее. Летчики подбадривали ее:

— Лед тронулся, Ольга! Жми дальше!

Время шло, и Оле стали поручать все более сложные задания, с которыми она вполне справлялась.

Как-то утром на аэродроме подошел к ней Кубышкин, Олин непосредственный начальник, с которым у нее с самого начала сложились хорошие, дружеские отношения.

— Ямщикова, тут есть заявка на испытание высотности опытной маслосистемы. А все летчики, как на зло, заняты.

— Давай! — поспешно сказала Оля.

— Только учти — работа грязная и нелегкая…

— В каком смысле?

Оля знала, что Кубышкин полностью доверял ей — так в чем же дело? На ее вопрос он ответил улыбкой — ему было известно, с каким желанием бралась она за любые испытания.

— В каком смысле? Да в самом прямом. Во-первых, маслосистема. Сама понимаешь, что это такое — с ног до головы в масле… Не отмоешься!

— А во-вторых?

— Ну а во-вторых — если масло выработается, значит, посадка без двигателя. Правда, у тебя это, кажется, получается здорово.

Действительно, садиться точно у посадочных знаков с отключенным двигателем Оля умела мастерски. С любой высоты делала точный расчет — ни малейшей ошибки.

— Ладно, можно без предупреждений. Где машина?

Заданию она была рада — это было интересней, чем фотоустановки…

Немало полетов сделала Оля на самолете Як-9, проверяя работу опытной маслосистемы на больших высотах. Система еще не была доведена и отрегулирована, масло выбивалось наружу, текло и быстро расходовалось. Выработав весь запас, вся забрызганная маслом, грязная, но счастливая, Оля опускалась с «потолка», с высоты одиннадцати-двенадцати тысяч метров, и частенько садилась с отключенным двигателем.

— Я — «Барс-19»! Я — «Барс-19»! Дайте посадку. Иду без двигателя! — сообщала она на землю.

В наушниках звучал измененный до непохожести голос Прошакова, руководившего полетами:

— Внимание, внимание! Очистить посадочную полосу! «Барс-19» садится без двигателя! Немедленно очистить полосу!

Она садилась, докладывала о проведенных испытаниях и шла отмываться.

— Ну и работку тебе дали! — посмеивались над ней. — Кто это тебе удружил, неужели Кубышкин?

— Ничего, мы не гордые! — отвечала Оля, чувствуя к Кубышкину только благодарность.

Володя, который испытывал бомбардировщики и летал в другом отряде, после полетов встречал Олю, и вместе они возвращались домой, обмениваясь впечатлениями, иногда советуясь.

— Ты, Ольга, не сердишься на меня? — спросил он однажды. — Только честно!

— За что?

— Ну, втравил тебя в это дело. Уговорил тогда. Теперь все думаю — зачем? Ты ведь инженер, жила бы тихо, спокойно, без испытаний.

Оля укоризненно качнула головой.

— И без тебя?

Он негромко засмеялся, по привычке запрокинув голову. Смех у него был мягкий, гортанный. Оле нравилось, как смеется Володя, может быть потому, что случалось это редко — обычно он лишь улыбался и глаза его оставались серьезными.

— Ну нет! — возразил он. — Я говорю о полетах. Запомни — без меня ты будешь жить только в одном случае: когда меня не станет.

— Не хочу ни без тебя, ни без полетов! — быстро сказала Оля. — И вообще на эту тему — хватит!

Володя положил ей руку на плечо, легонько похлопал, успокаивая.

— Ну-ну, не буду.

— Знаешь, Володя, я же неспроста пошла в академию. Мне всегда хотелось стать испытателем.

Оля сейчас искренне верила, что так оно и было, хотя на самом деле она не ставила перед собой этой цели, а действовала скорее интуитивно, стремясь узнать о самолетах и авиации как можно больше, испробовать в полете каждый доступный ей самолет.

Володя понимающе кивнул, но все же сказал:

— Видишь ли, мне тогда больше всего на свете хотелось, чтобы ты была рядом… И теперь, конечно, — поправился он. — Но вот все думаю — зачем тебе испытания? Опасное это дело.

— Ну пожалуйста, Володя… Все равно не брошу!

* * *

Оля облетала уже несколько самолетов и вполне освоилась в коллективе испытателей, которые признали ее своей, когда произошел инцидент, не на шутку встревоживший ее.

Как-то утром, вернувшись из испытательного полета, Оля стояла на крыле, снимая парашют. Мысли были еще там, в полете, и в эти минуты все, что происходило вокруг, ушло на второй план. Надо было срочно решать, стоит ли еще раз проверить машину после заправки горючим или достаточно тех данных, которые уже получены. Раздумывая над этим, она заметила двух полковников, подошедших к самолету. Одного из них она видела впервые.

Оля хотела было поздороваться, когда тот, что был ей незнаком, произнес, указывая головой в ее сторону:

— Это что?

Сразу не поняв, о чем он спросил и к кому обратился, Оля машинально оглянулась, но ничего необычного не увидела. Однако тон, которым были произнесены слова, заставил ее насторожиться. Полковник явно чувствовал себя здесь начальником и был чем-то возмущен.

Здороваться сейчас, когда был задан вопрос, казалось неуместным, но представиться-то она как-то должна. Однако почему он возмущен? Неужели так грубо выразил свое недовольство? Видимо, действительно полковник спрашивал о ней, спрашивал как о неодушевленном предмете, потому что, вздернув подбородок, гневно разглядывал стоящую на крыле Олю.

Другой же, которого она не раз встречала в управлении, смущенно улыбался, глядя в землю, и молчал. Кровь бросилась Оле в лицо, тем не менее не спеша она сияла парашют, спрыгнула на землю и неожиданно для себя спокойным голосом ответила:

— Это самолет.

Она даже не стала представляться, чувствуя, что в данный момент это не поможет — ссора неизбежна.

Ей показалось, что полковник побледнел.

— Кто такая? Почему здесь, на аэродроме? Кто позволил?!

— Я — летчик-испытатель истребительного отделения капитан Ямщикова! — четко отрапортовала Оля. — Только я не понимаю, почему вы на меня кричите…

— Немедленно с аэродрома! Сию минуту! Ясно?

— Разрешите узнать — почему? — спросила Оля, хотя и понимала, что любые слова, которые она сейчас произнесет, будут только бесить полковника.

Не отвечая, он сделал два глубоких вдоха и, глядя в землю, резко сказал:

— В 15.00 с летной книжкой ко мне!

Круто повернувшись, он быстро зашагал прочь, так что его спутник еле успевал за ним.

В недоумении, оскорбленная до глубины души, Оля осталась стоять, глядя вслед разъяренному полковнику, который, как и Стефановский, не желал, чтобы среди летчиков-испытателей работали женщины. Она уже догадалась, что это был возвратившийся из длительной командировки начальник летной части. Видимо, ему еще не успели доложить, что Оля зачислена летчиком-испытателем, и первая встреча с ней вывела его из себя.

Раздумывая над происшедшим, Оля всячески успокаивала себя: ведь не новичок она, и на фронте воевала, и налет у нее — позавидовать можно. Не посмеет он выгнать ее — нет для этого причины.

Ровно в три часа Оля постучала в дверь его кабинета. Войдя, еще раз представилась по всем правилам.

Не ответив, он молча протянул руку за летной книжкой, которую Оля принесла с собой. Долго читал, перелистывая страницы, возвращался назад, перечитывал. Раза два скользнул глазами по ее лицу, будто случайно. Оля напряженно ждала, а он словно забыл о ней. Наконец поднял голову.

— Да, летали много, — коротко заключил, расправляя плечи. — Налет большой.

У Оли отлегло от сердца — слава богу! Кажется, доволен. Значит, не прогонит, а это — главное. Что же касается происшедшей ссоры… Отношения у них наладятся, как только он убедится, что на Олю можно положиться. Ведь летчик она — опытный! Да и сам он продолжал летать, об этом ей говорили испытатели. Значит, поймет ее.

И вдруг услышала:

— Полетали и — хватит! Точка!

Он громко захлопнул летную книжку, положил на стол, словно припечатал, и твердо взглянул на Олю, ожидая, какое впечатление произведут его слова.

От неожиданности она вздрогнула.

— Но… почему?!

— С вас довольно. Испытания — это, знаете…

На секунду он умолк, подбирая веское сравнение, и Оля, воспользовавшись паузой, пошла в атаку:

— Но я должна летать! Это моя работа! Я всю жизнь этим занимаюсь! Вы летчик, должны меня понять. Вот вы же летаете, не бросаете!

— Но я же мужчина!

— Да, но вы намного старше меня и вам пора бы…

Он недовольно повел головой, кашлянул и выпрямился — последние слова ему явно не понравились. Был он еще не стар, лет сорока пяти — сорока шести, к тому же следил за своей внешностью и всячески старался замаскировать изрядную лысину, зачесывая на нее волосы. Оля намеренно прибавила ему возраст, желая хоть чем-нибудь отомстить за грубость — и попала не в бровь, а в глаз.

— Вы, капитан Ямщикова, уж очень со мной круто, — сказал он, поднимаясь из-за стола и желая, видно, скорее закончить разговор.

Произнес он это полушутя-полусерьезно, но Оля сразу почувствовала, как больно задела полковника. Теперь, когда ей удалось переключить внимание на него самого, да еще представить его в невыгодном свете, следовало ожидать, что он будет не так самоуверен и заносчив и в то же время постарается доказать, что ее слова совсем не обидели его.

Действительно, опустив ладонь на летную книжку, полковник с чувством превосходства произнес:

— Ладно, идите. А ваша летная книжка останется пока у меня. Продолжайте работать. Посмотрим, какой из вас получится испытатель!

Он проводил Олю насмешливым взглядом, и ей стало ясно, что полковник не только не изменил своего отношения к ней, но напротив, открыто предостерег, желая заранее подготовить к тому, что малейшая оплошность с ее стороны будет служить поводом для отчисления. Положение неприятное, но не безнадежное, размышляла Оля и, будучи оптимистом, решила, что в этом поединке с полковником она выиграла: ведь не уволят ее только за то, что она женщина, это ясно. Нужны серьезные причины, но пока что у Оли не было никаких летных происшествий, за которые он мог бы ухватиться. А может быть, со временем у него это пройдет? Вполне возможно, что с течением времени полковник привыкнет к мысли, что среди испытателей есть женщина, и это не будет его тревожить.

О своем разговоре с начальником летной части Оля в тот же день рассказала Кубышкину.

— Ты, Ольга, не бойсь! — подбодрил он ее. — Плюй на все и летай! Честно скажу — мужик он довольно вредный, но мы тебя в обиду не дадим. Только уж ты, пожалуйста, здоровайся с ним по всем правилам — он это любит. А то полезла на рожон, при первом же знакомстве!

— Да он сразу напустился! По-моему, он не против меня лично, а просто не хочет допускать сюда женщин. Знаешь, есть такой сорт мужчин их оскорбляет, если женщина с ними наравне…

— Ну-ну, Ольга, ты это брось! Кажется, тебе жаловаться нечего.

— Да разве я жалуюсь? Наоборот, считаю, что мне повезло: был бы на твоем месте вот такой, как он…

— Ладно, обо мне нечего — я ко всем одинаково отношусь. В общем, наплюй, забудь и летай, поняла?

Улыбнувшись, Оля подумала, что ей действительно повезло с Кубышкиным — ее непосредственный начальник был не только отличным испытателем, но и хорошим другом.

Вскоре она еще раз убедилась в этом.

От полковника Каплунова поступило распоряжение — поручить Ямщиковой облетать истребитель, испытания которого были в свое время прерваны из-за поломки. Оля с готовностью пошла к самолету, думая про себя, что, вероятно, Каплунов решил проверить, не побоится ли она лететь на самолете, который летчики прозвали «гробом» — из-за слабой конструкции каждый раз с ним происходили поломки. Последняя была очень серьезной, и, хотя самолет отремонтировали, не было никакой гарантии, что он снова не сломается.

Надевая парашют, Оля шутила с техником, который угрюмо смотрел в землю, будто был виноват в чем-то.

— Ты что, Радько, так невесело меня встречаешь?

— Та на нем же бьются все… Хиба ж то самолет?! Пародия одна…

— Он же в ремонте был!

— Ну был. На нем и летать никто не хочет. Стоит и стоит себе.

— Вот я первая и полечу.

— Не, не полетите, — твердо сказал Радько.

— Как это?

— А так…

Он ушел и спустя минуту вернулся с Кубышкиным, который еще издали помахал Оле рукой, приказывая вылезть из машины. Она в недоумении пожала плечами и осталась сидеть в кабине.

— Ямщикова, вылезай! — сказал Кубышкин, когда подошел.

— Почему?

— Вылезай, тебе говорят!

Решив, что задание отменено, Оля послушно вылезла.

— Видишь — вон там бревнышки? — спросил Кубышкин, кивая в сторону, где в отдалении лежали сложенные бревна.

— Ну вижу.

— Пойди посиди на бревнышках.

— Зачем? — не поняла Оля.

— Снимай парашют. Давай сюда.

— Ты что это задумал? А лететь?

— Снимай!

Он помог Оле снять парашют, надел его на себя и стал залезать в кабину. Тут Оля возмутилась, поняв, что Кубышкин решил лететь вместо нее, но было поздно. Он еще раз крикнул ей:

— Капитан Ямщикова, приказываю вам: подождите на бревнышках!

Когда самолет взлетел, Оля побрела к бревнам, села и стала ждать возвращения Кубышкина. Настроение было скверное, на душе скребли кошки — зачем она так легко согласилась? И что это Кубышкину взбрело в голову лететь вместо нее? Захотел сам проверить самолет? Как будто не знает, к чему это может привести! Стоит только Каплунову узнать, ей не поздоровится. Оля представила себе небольшие острые глазки, которые с нескрываемой насмешкой и злорадством сверлят ее насквозь, и от досады поморщилась. Уж он непременно воспользуется случаем, чтобы стереть ее в порошок и вытурить навсегда. «Так вот вы как летаете, Ямщикова! Что же это за испытатель!..»

Хмурая, недовольная собой, Оля сидела на бревне, поглядывая в небо, которое затягивала белесая дымка. Жара не спадала уже много дней, было душно, и даже порывистый ветер, поднявшийся с утра, не освежал, бросая в лицо нагретый воздух.

— Эй, Ямщикова, почему загораешь? — крикнул кто-то из летчиков, проходивших мимо.

Она не ответила, безнадежно махнув рукой. Объяснять не хотелось, и, вздохнув, Оля отвернулась. Догадываясь, что Каплунов специально подсунул ей этот самолет — а вдруг не справится, чего-то не учтет, — она тем не менее упрямо хотела лететь на этой развалине, почему-то веря, что ничего с ней не случится. На каких только самолетах не приходилось ей летать, и всегда все кончалось благополучно, конечно же не потому, что везло — Оля чувствовала машину настолько, что в любой момент знала, как с ней обращаться, в каком она настроении, можно ли позволить себе повольничать с ней или, наоборот, поберечь. И с этим самолетом наверняка бы справилась.

Но вот и Кубышкин. Заходит на посадку, шасси выпущено, все в порядке. Оля поднялась, следя за тем, как снижается самолет. Теперь она сядет в кабину, что бы там ни говорил Кубышкин, даже если самолет окажется никудышным.

Наблюдая за посадкой, Оля как бы присутствовала там, вместе с Кубышкиным: вот он тянет ручку на себя, чтобы плавно приземлиться — но не слишком ли быстро приближается машина к земле? Надо бы тянуть поэнергичнее… Да и ветер — боковой. Впрочем, такой летчик, как Кубышкин, справится, конечно. Оля успела подумать, что истребитель, видно, не так уж плох, как о нем отзывались, как вдруг раздался треск и самолет окутало клубами пыли.

Сорвавшись с места, она бросилась на посадочную полосу. Туда же побежали еще трое, впереди всех — техник. Пыль еще не осела, когда Оля оказалась у самолета — шасси было сломано, из кабины вылезал, чертыхаясь, Кубышкин.

— Живой? — обрадовалась Оля.

В этот момент с другой стороны самолета остановилась примчавшаяся легковая машина, и Оля услышала зычный голос Каплунова:

— Кто разбил самолет? Вы, Ямщикова? Безобразие! Доверить нельзя!..

Но тут он разглядел взъерошенного Кубышкина и заметил Олю, стоящую у самолета. Словно поперхнувшись, умолк, а Кубышкин немедленно напустился на Олю:

— Вы почему здесь, Ямщикова? Где я велел ждать — на бревнышках! На бревнышках!

Каплунов понял, что его провели, пробормотал что-то невнятное, хлопнул дверцей машины и укатил, злой и разъяренный.

— Что с машиной? Почему сломалась? — спросила Оля.

Кубышкин промолчал, сердито глянул в ее сторону.

— Почему, Кубышкин? Что, и раньше так было? — допытывалась Оля.

— Почему! Почему! — вскипел Кубышкин. — Сломалась — и все! Видишь, какой боковик дует! А шасси — дрянь! Давно известно.

И все же Оле казалось странным, что он как будто совсем и не жалеет, что самолет сломался, — так, мол, ему и надо. Но докапываться до истины она не стала, а Кубышкин, казалось, совсем забыл о происшествии.

Оля продолжала летать, все время ожидая, когда ее вызовет Каплунов, чтобы устроить разгром, однако время шло, и никто даже не вспоминал о случившемся. Вскоре стало известно, что Каплунов, получив новое назначение, покинул часть. На его место прибыл другой начальник, Георгий Филиппович Байдуков, в прошлом известный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, участник выдающихся дальних перелетов.

О Байдукове еще до войны Оля слышала много хороших отзывов как о талантливом летчике, а теперь, встретившись с ним на испытательной работе, убедилась также и в его человеческих достоинствах.

* * *

Испытывая один из новых самолетов, Оля заметила, что он неустойчив во время выполнения фигур пилотажа. На глубоких виражах, например, он стремился увеличить скорость вращения, и Оле стоило больших усилий удержать его в нормальном режиме. Снова и снова выполняла она виражи в зоне — каждый раз продольная неустойчивость подтверждалась, однако со временем ей стало казаться, что самолет ведет себя почти нормально. Не понимая, в чем дело, она продолжала проверять его, уже не находя той неустойчивости, которую обнаружила вначале. Пробыв в воздухе довольно долго, обескураженная, посадила самолет.

На земле напряженно размышляла, стараясь найти объяснение странному поведению самолета. Молча шла на обед, молча, сосредоточенно обедала. Сидевший напротив Володя, поглядывая с удивлением на Олю, спросил:

— Лелька, ты сегодня какая-то пришибленная. Что случилось?

— Ничего, просто задумалась.

— О чем бы это?

— Что я, задуматься не могу? — ответила Оля, все еще поглощенная своими мыслями.

— Теоретически, конечно, можешь, но как правило…

Он умолк: Оля смотрела куда-то сквозь него, будто и не слышала его слов. Но вдруг взгляд ее ожил.

— Ты понимаешь, Володя… Нет, рано еще. Потом.

— Загадками говоришь. Что это — тайна? Даже мне нельзя?

— Потом, потом скажу. Я пока еще не выяснила.

— Надеюсь, я тут не замешан? — пошутил он.

— Не знаю, не знаю, — улыбнулась наконец Оля. — Видишь ли, мне сегодня показалось… Кстати, ты не знаешь, когда выпишут из госпиталя Малыгина? Он туда с аппендицитом попал.

— Малыгина? Я не в курсе. А почему ты спрашиваешь?

— Ему было поручено испытать этот самолет. И он, кажется, один раз успел слетать. Теперь вот я вместо него…

— Что там у тебя с самолетом? Объясни толком.

— Видишь ли, самолет неустойчив, — неуверенно сказала Оля. — Особенно на виражах…

— Доложила ведущему инженеру?

— Пока нет. Хочу проверить как следует еще раз. Дело в том, что иногда все бывает нормально. Ни к чему не придерешься.

Володя внимательно посмотрел на Олю, понимая ее беспокойство — ведь ей, молодому испытателю, приходится нелегко.

— Так, конечно, докладывать нельзя — нужна ясность. Понаблюдай, когда это бывает.

— Завтра с утра опять полечу, — решительно сказала Оля.

Утром следующего дня она пришла на аэродром, чтобы снова поднять самолет в воздух.

— Заправлен? Можно лететь? — справилась у механика.

— Полностью.

Она взлетела и направила самолет в зону, отведенную для пилотирования. Делая глубокие виражи, отметила то же самое, что и накануне, — самолет увеличивал скорость вращения, выходил из нормального режима. Сомнений не оставалось — нарушена продольная устойчивость, и это повторялось каждый раз, как только Оля вводила самолет в вираж. От сердца отлегло — теперь никаких расхождений, и можно с чистой совестью доложить об этом.

Она пошла на посадку. Однако в тот момент, когда, выравнивая самолет, потянула ручку на себя и уменьшила скорость, неожиданно обнаружила, что самолет стал «задирать нос», стремясь свалиться на крыло. Все та же неустойчивость! Но вчера при посадке не было ничего подобного, откуда же это сегодня?

Не задерживаясь на земле, Оля снова взлетела, сделала круг и села — все повторилось. И в третий раз — то же самое. Явно самолет неустойчив. Но где искать причину? Это еще предстояло выяснить.

Когда Оля доложила свои наблюдения ведущему инженеру, тот удивился.

— Неустойчивость? Не может быть, — возразил он авторитетно. — На этом самолете уже пробовал летать испытатель, он этого не заметил. А в воздухе был долго.

— Странно, я с полной ответственностью утверждаю — в самолете есть серьезный дефект. Я только что села.

— Но почему у вас — дефект, а у него — нет? — настаивал инженер. — Правда, он не успел довести дело до конца. Жаль, его нет сейчас здесь. Но все же он летал!

Не сомневаясь в том, что права, Оля обиженно сказала:

— Значит, вы мне не верите? Тогда пусть слетает кто-нибудь другой! И прямо сейчас!

Инженер, чувствуя, что высказался резковато, произнес уже более спокойно и миролюбиво:

— Ну что вы, Ольга Николаевна. Не надо же так — сразу в амбицию.

— А я настаиваю, — заупрямилась Оля. — Нужно выяснить, кто прав. Это же для дела нужно!

Инженер подумал и сказал:

— Хорошо. Проверим, конечно. Я попрошу, чтобы выделили сейчас летчика.

Вскоре явился знакомый испытатель и, весело поглядывая на Олю, спросил:

— В чем вы тут сомневаетесь?

— Я-то не сомневаюсь, — сухо ответила Оля. — Но лучше, если результат подтвердит кто-нибудь еще.

— Понятно. Горючего хватит?

— Я недолго летала.

Летчик проверил по прибору количество горючего.

— Полно еще. Значит, говоришь, на виражах и особенно на посадке? Посмотрим.

Оля промолчала. Хоть она и была уверена в своих выводах, все же опасение оставалось: было неясно, почему вчера самолет временами вел себя нормально.

А что, если сейчас у испытателя все будет в порядке? Но говорить об этом Оля не хотела. Лучше подождать, когда летчик возвратится со своими собственными выводами — он ведь опытнее Оли.

С нетерпением ждала она его возвращения. Ей казалось, что прошло очень много времени, что и горючего в баках не осталось. Наконец испытатель сел. Посадка была идеальной, тем не менее он снова взлетел и, сделав круг, посадил самолет так же хорошо, как и первый раз. Сердце у Оли упало — так и есть, все нормально.

Когда летчик зарулил самолет и вышел, по выражению его лица, непроницаемому, даже мрачноватому, Оля сразу догадалась: он с ней несогласен.

Подошел инженер.

— Ну как, подтвердилось?

Не глядя на Олю, летчик уверенно заявил:

— Ерунда. Все придумываете. Никаких дефектов нет, самолет ведет себя без отклонений. И на виражах, и на посадке.

— Значит, никаких отклонений? — специально переспросил инженер.

— Никаких!

Оле стало жарко, она мгновенно покраснела до корней волос. Наступило неловкое молчание, которое длилось, как ей показалось, бесконечно долго.

— Неужели… вы так ничего и не обнаружили? — с трудом произнесла она.

— Ровным счетом — ничего.

В этот момент Оля мучительно решала, сказать ли, что и у нее временами тоже все было нормально. Но то было вчера, а сегодня… Нет, надо ей полетать еще самой, подумать, поразмышлять. Не верить летчику она не имела никакого права.

И все же она запротестовала:

— Значит, то, что я обнаружила — неправда? Вы должны мне тоже верить! — воскликнула она, волнуясь. — Видите ли… вчера и у меня самолет иногда вел себя вполне нормально, был устойчив. А вот сегодня…

— Ну, знаете, Ямщикова! — развел руками инженер.

Действительно, положение глупое. Ведь могут подумать, что она ошиблась, а теперь просто изворачивается, даже определенно так думают. Оля умоляюще смотрела на инженера. Летчик молча собрался и ушел, выполнив то, о чем его просили. Остальное его не интересовало — пусть сами разбираются.

— Мне необходимо еще полетать. Хочу убедиться. Постараюсь узнать причину дефекта — я ведь тоже инженер, — сказала Оля.

— Конечно, конечно. Это ваше право. Ищите, — быстро согласился ведущий инженер, которому тоже нужна была определенность.

И Оля искала причину неустойчивости самолета. Упорно летала, выполняла виражи, пилотаж, посадки, сравнивала результаты, полученные в различных условиях полета. Надо было выяснить, почему в одних случаях самолет неустойчив, а в других ведет себя нормально. А это бывало даже в один и тот же день. Точно так случилось и в тот день, когда у нее все было из рук вон плохо, а у летчика, проверявшего самолет следом за ней, оказалось все в порядке. В чем же причина?

Наконец Оля добилась ясности. Все оказалось настолько просто, что в первый момент она поразилась — как же сразу не догадалась! Выяснилось, что устойчивость нарушалась, когда самолет был полностью заправлен горючим — в этом случае центр тяжести самолета перемещался назад, выходя за пределы нормы. Когда же в полете топливо постепенно расходовалось, центр тяжести возвращался в нормальные пределы, и самолет вел себя без отклонений. Летчик-испытатель, вылетев после того, как Оля уже некоторое время пробыла в воздухе, естественно не обнаружил никаких ненормальностей в поведении самолета. Все было вполне логично.

Первым делом Оля обратилась к своему непосредственному начальнику — Кубышкину.

— Слушай, Кубышкин, я хочу попросить, чтобы тот испытатель слетал еще раз.

— Это зачем? Он выполняет другое задание.

— Ну один раз. При полной заправке самолета.

— Чего ты мудришь, Ольга? Не могут снять его с испытаний — у него там другие заботы! Да ты объясни толком — может, лучше я слетаю?

Оля покачала головой.

— Нет, пусть он. Конечно, и ты можешь отлично подтвердить все, но лучше, если это сделает он.

— Так он ведь летал уже! Пошлет нас к чертям подальше… Говори, в чем дело!

И она объяснила, почему настаивает и в чем дефект самолета.

— А, докопалась! — обрадовался Кубышкин. — Молодец! Настырная ты, Ольга! Только не будем из-за личного престижа морочить ему голову. Докладывай ведущему свои выводы и давай доводи машину, поняла?

Когда испытательные полеты были окончены и дефект ликвидирован, Олю как-то встретил Стефановский.

— Как работается, Ямщикова? — спросил он мимоходом.

— Все в порядке, товарищ полковник, — ответила Оля.

— Не обижают?

Не останавливаясь, Стефановский быстро прошагал мимо, так что Оля, не сразу ответив, успела лишь проводить удивленным взглядом его высокую фигуру.

* * *

Почти все испытатели уже начали летать на реактивных истребителях, а Олю пока придерживали.

— Вы, Ольга Николаевна, на меня обижаетесь, я это вижу, — сказал ей однажды Байдуков. — Да, это я пока не даю команды. Вы уверены, что хорошо изучили самолет?

— Я ведь инженер, — напомнила Оля, которая уже давно готовилась к тому, чтобы подняться на реактивном самолете, проштудировала всю имеющуюся литературу по этому вопросу, подолгу сидела в кабине.

— Да-да. Ну, если считаете, что готовы, тогда в ближайшие дни приступайте — в соответствии с программой.

Ведущий инженер, который слышал этот разговор, подошел потом к Оле.

— Ну как — жива еще?

— Жива! — засмеялась Оля, догадываясь, почему он спрашивает.

— Так вот — надо это дело перебить! Поболей-ка ты несколько дней, отдохни.

— Я?! Да мне разрешили на реактивном…

— Вот именно поэтому. Обязательно нужен перерыв! Три раза подряд — это уж слишком.

Несколько последних полетов были для Оли неудачными. А может быть, наоборот — удачными, так как, несмотря на сложность ситуации, каждый из них закончился благополучно. Настораживало то, что полеты с происшествиями следовали один за другим. Летчики этого не любят, считая плохим признаком, или, скорее, предупреждением…

В одном из испытательных полетов неожиданно отказал двигатель, и Оле пришлось издалека планировать на аэродром. Правда, запас высоты был достаточен — четыре тысячи метров.

Сразу же Оля сообщила по радио:

— Я — «Палитра-2»! Сажусь на вынужденную без двигателя! Я — «Палитра-2»! Иду к аэродрому! Дайте посадку!

Земля тянула, не давая ответа. Оля снова запросила посадку.

— Я — «Палитра-2»! Дайте посадку!

Ответили не совсем ясно:

— «Палитра-2», заходите осторожно, полоса занята.

И снова — молчание. Тогда она решила обратить на себя внимание другим способом:

— Дайте посадку! Я — два пол-литра! Я — литр!..

— «Палитра-2», полоса свободна!

На земле Олю отчитал Прошаков:

— Ямщикова, что за безобразие в воздухе! Тут не до шуток — полосу не могли освободить…

На следующий день на Олином самолете при посадке отвалился закрылок.

Еще через день — новое происшествие, которое едва не кончилось катастрофой. Утром перед взлетом Оля уселась в кабине и, как обычно, проверила ход ручки управления — ручка двигалась неравномерно: то слишком легко, то очень туго.

— Что-то ручка туговата — нужно большое усилие, чтобы дать вперед, — пожаловалась она технику.

— А вы посильнее. Рука у вас женская… Все будет нормально, я проверял, — уверенно ответил техник.

После его слов Оле показалось неудобным настаивать, и она приготовилась к взлету. Однако во время разбега, когда самолет, набрав скорость, уже готов был оторваться от земли, оказалось, что ручку вообще невозможно двинуть…

Оля быстро убрала газ, прекращая взлет, и в этот момент к своему ужасу вдруг увидела впереди выруливающий бомбардировщик. Истребитель несся прямо на него — столкновение было неизбежно. Не медля, на большой скорости Оля рискнула дать правую ногу, отворачивая в сторону… В этот момент где-то в сознании мелькнуло воспоминание: разрушенный Воронеж… Заминированный аэродром… Посадочная полоса под углом — в конце пробега нужно свернуть вправо, чтобы не напороться на мины…

Истребитель чуть свернул… «Рули, рули скорее!..» — успела подумать Оля о бомбардировщике, расстояние до которого быстро сокращалось… И в тот же миг ее самолет промчался под правым крылом бомбардировщика…

Когда истребитель остановился, Оля осторожно потрогала себя обеими руками. Было невыносимо жарко… По лицу катились капли пота. Она стянула с головы шлемофон.

— Да ты в рубашке родилась, Ольга! Представляешь, что могло быть… И как ты умудрилась — проскочить под крылом? — воскликнул Кубышкин. — Феноменально!

— А если бы самолет взлетел? — тихо добавила Оля. — Ручка-то не ходит…

При проверке самолета оказалось — свернулся набок контрбалансир и заклинило руль высоты.

И тогда ведущий инженер сказал:

— Три происшествия подряд — так нельзя! И это перед вылетом на реактивном!

Когда утром следующего дня Оля пришла на аэродром, чтобы проверить в воздухе работу нового прибора, как было предписано полетным заданием, самолета для нее не нашлось. К какому бы самолету ни подходила она, оказывалось, что лететь он не может.

— Этот не полетит: ведущий инженер будет проверять топливную систему, — ответил один техник.

— Не готов. Ремонт небольшой буду делать, — сказал другой.

Тогда Оля направилась прямо к инженеру по эксплуатации.

— Петр Самсонович, да что же это такое! Все сговорились! Скажите им, пожалуйста! — взмолилась она.

— Ольга Николаевна, вы пришли кстати. Вас просят в управление. Помогите там составить инструкцию по эксплуатации самолета, который вы испытывали. У них какие-то затруднения.

Укоризненно посмотрев в лицо инженеру, она вздохнула.

— Хорошо, я «перебью», — сдалась наконец.

В течение трех дней Оля не летала. После этого продолжительное время никаких происшествий с ней не случалось.

Первый полет на реактивном самолете прошел буднично, просто. Было раннее утро, еще держалась прохлада после ночного дождя, но тучи уже разошлись, светило ясное летнее солнце.

Прошаков, выпускавший Олю в полет, взглянул на часы и кивнул. Оля приготовилась выслушать напутствие.

— Пора. Ну, Ямщикова, все как обычно. Только за скоростью следи. Ни в коем случае не превышай!

Усевшись в самолет, Оля осмотрелась. Кабина со всеми ее приборами, рукоятками, тумблерами и кнопками была заранее изучена и теперь казалась привычной. Сверху Оля посмотрела на Прошакова, который опять кивнул.

— Давай! С богом…

Получив разрешение взлетать, Оля начала разбег. Еще не просохшая бетонка помчалась навстречу все быстрее, быстрее. Мгновение — и реактивный истребитель легко взмыл к небу.

Реактивный истребитель усовершенствованной конструкции понравился Оле. С особой остротой она испытывала радость, ощущая стремительность полета, словно не самолет нес ее вперед с огромной скоростью, а сама она, обретя крылья, мчалась в пространстве быстрой серебристой птицей.

Полет подходил к концу.

— «Барс-19», сколько горючего осталось? — запросили с земли.

Оля взглянула на прибор, понимая, что внизу беспокоятся, так как запас горючего скоро должен был кончиться.

— Я — «Барс-19». Горючего осталось минут на пятнадцать. Иду на посадку.

Правила предписывали заканчивать полет, имея некоторый запас горючего на случай непредвиденной аварии.

Снижаясь, Оля поставила кран шасси на выпуск — вышло основное шасси, но сигнальная лампочка выпуска стойки переднего колеса не загорелась: колесо не выпустилось. Снова убрала и выпустила шасси — нет, переднее колесо не выходило.

Оля давно приучила себя не теряться, не проявлять излишней торопливости в критических ситуациях. И сейчас старалась действовать хладнокровно, однако мысль работала напряженно, с лихорадочной быстротой. По инструкции следовало воспользоваться аварийной системой выпуска шасси. Но сначала — уйти на второй круг.

Еще раз попыталась выпустить колесо — безрезультатно… Тогда, взявшись за рукоятку аварийного выпуска, потянула — сейчас все должно стать на место… Но рукоятка не поддалась. Оля энергично рванула ее и в то же мгновение поняла: слишком энергично… Трос, идущий от рукоятки к замкам выпуска стойки шасси, оборвался, и теперь оборванный конец свободно болтался в кабине, а сама аварийная рукоятка осталась у Оли в руке. Она взглянула на эту окрашенную в красный цвет рукоятку и мысленно отругала себя — ну зачем было так резко дергать!.. Как же теперь?

Горючего оставалось на двенадцать минут. Всего двенадцать минут… За это время нужно найти выход из положения и посадить самолет. Но — как? Может быть, сесть «на брюхо» с невыпущенным шасси? Тогда — куда садиться? На бетонированную полосу или же на грунт? В любом случае машина будет разбита. А если приземлиться на основное шасси без переднего колеса? Почти верный капот…

Машину необходимо сохранить — она не должна быть разбита! Только об этом и думала теперь Оля. Неужели нет выхода?! Опытный самолет — и вдруг она разобьет его!..

Но сохранить машину можно лишь при условии, что выйдет шасси. Значит, надо пытаться… Пытаться выпустить! Прекрасно зная конструкцию самолета и всех систем, Оля до мельчайших подробностей представила себе схему основной и аварийной систем выпуска шасси. Переднее колесо не выходило — заклинило стойку. Это ясно. Необходимо ее выдернуть, поставить на место. Трос оборван… Как же это сделать?

И тут ей пришла мысль — а что, если сдвинуть стойку, используя силу перегрузки? Вдруг — получится?! Теперь, когда появилась надежда, Оля, стараясь говорить спокойно, запросила землю:

— Я — «Барс-19»! Я — «Барс-19»! Аварийная ситуация — невыпуск переднего колеса. Разрешите лететь в зону. Попробую перегрузкой.

С земли подсказали:

— «Барс-19», воспользуйтесь аварийной системой!

— Аварийная отказала! Разрешите в зону!

Когда разрешение было получено, Оля быстро набрала высоту. Сообразив, что оставшийся трос может быть использован, намотала конец его на оторванную рукоятку: потянуть в нужный момент, чтобы облегчить выход стойки из заклинения.

Пикируя, Оля разогнала самолет, на большой скорости резко потянула на себя ручку управления и одновременно дернула рукоятку с тросом аварийного выпуска. Почувствовала, как ее с большой силой прижало к сиденью, голова ушла в плечи и все тело, отяжелев, стало опускаться вниз, вниз. Не было сил противодействовать этому давлению. Однако стойка по-прежнему оставалась на месте. Все напрасно…

Неужели так и не получится? И сразу решила попробовать еще раз: надо энергичнее выходить из пикирования, увеличить перегрузку. Мысль работает молниеносно: время! горючее! Осталось несколько минут… Надо бы оставить небольшой запас — без этого нельзя… Нет, не получится… И снова — набор высоты, разгон самолета и — крутой вывод. Опять сотни килограммов наваливаются на голову и плечи, отвисает нижняя челюсть. Сила перегрузки вдавливает Олю в сиденье, но… сигнальная лампочка не горит.

Спина взмокла, пот катился по лицу. В голове стучало. Что же теперь — просить разрешения на посадку без шасси? Нет! Еще одна попытка — проклятая стойка! Силы перед последним шагом удесятерились, и, сцепив зубы, вся собравшись, Оля решительно отдала ручку от себя, войдя в пикирование. Скорость растет… Сейчас колесо до отказа поджато к фюзеляжу. В следующий момент — вытолкнуть его в обратном направлении! Ручку — энергично на себя! От перегрузки потемнело в глазах, поплыли пятна… Трудно выдержать… В ушах звон… Трос! Нужно тянуть аварийный трос! И в этот момент под сильным давлением стойка, наконец, встала на замок выпущенного положения. Лампочка зажглась!

Оля смотрела и не верила глазам — горит! Переднее колесо вышло!

— Я — «Барс-19»! Иду на посадку. Кончается горючее. Я — «Барс-19»! Шасси выпущено!

Снижаясь, Оля почувствовала, что в кабину задувает. Откуда-то снизу. Догадалась: стойка, сдвинувшись под большой нагрузкой, вырвала кусок обшивки — в дыру заходит воздух. Уменьшить скорость!

На малой скорости самолет заходит на посадку. Впереди тянется бетонированная полоса, куда Оля должна посадить истребитель. Теперь, снижаясь, она была уверена, что сядет, хотя и неприятно будет доложить, что в самолете дыра. Но это такой пустяк по сравнению с тем, что могло произойти, если бы не удалось выпустить колесо…

Посадка прошла гладко. На земле Олю встретили механики, осторожно затащили самолет в ангар.

С трудом вылезла Оля из самолета, чувствуя себя так, словно совершила десятикилометровый кросс — только теперь, когда спало напряжение полета, она поняла, как устала. И все же ей хотелось сейчас же осмотреть самолет вместе с механиками.

Оля еще не совсем пришла в себя, когда в ангар вошел Стефановский. Хмурый, никого не замечая, тяжелым взглядом окинул самолет и, видимо зная лишь, что в воздухе не выпускалось переднее колесо, презрительно бросил, как всегда окая:

— Вот оно: посади бабу в самолет, она и рукоятку аварийную не сможет дернуть!

Сердце у Оли запрыгало, губы задрожали, но усилием воли она сдержалась, чтобы не показать своей обиды. Молча бросила перед собой на пол красную аварийную рукоятку с обрывком троса, которую все еще держала в руке.

Стефановский застыл на месте, мрачно глядя на аварийную рукоятку. И вдруг преобразился, просиял, поднял глаза на Олю, качнул удивленно головой:

— Ну и силища. Четырехмиллиметровый трос оборвала!

Впервые в его голосе Оля почувствовала не осуждение, а одобрение, даже радость — видно, Стефановский был доволен, что она, Ольга Ямщикова, которую он в конце концов вынужден был допустить к испытательной работе, не оказалась размазней…

С этих пор Стефановский резко изменил свое отношение к ней. Первым здоровался, протягивал руку, даже улыбался, стараясь загладить свою вину и перечеркнуть все то прежнее, что было между ними.

* * *

Первый советский реактивный самолет был поднят в воздух летчиком-испытателем капитаном Бахчиванджи еще в 1942 году. Весной следующего года летчик разбился вместе с самолетом. Причина катастрофы долгое время оставалась неизвестной.

Война на некоторое время задержала дальнейшие работы над совершенствованием реактивной техники, но уже в первый послевоенный год стали появляться опытные образцы истребителей с реактивным двигателем. После всесторонних испытаний реактивные истребители Як-15 и МИГ-9, поступившие в массовое производство, были приняты на вооружение.

Эти первые истребители с реактивными двигателями были еще не совершенны — расходовали много горючего, следовательно, не могли долго летать, имели разные ограничения в эксплуатации, из которых главным являлось ограничение в скорости: максимальная скорость полета ни в коем случае не должна была превышать околозвуковую, иначе самолет затягивало в пикирование, из которого он не выходил. Именно это и было причиной гибели Бахчиванджи, самолет которого не вышел из пикирования.

На реактивных самолетах сначала не разрешался высший пилотаж. Первым испытателем, кто успешно провел пилотаж на Як-15, а затем и на МиГ-9, был Стефановский.

Однако «звуковой барьер» все еще оставался непобежденным. На скоростях, близких к скорости звука, самолет вел себя как расходившийся необъезженный конь, который стремится сбросить седока. Дело кончалось тем, что летчик не мог справиться с огромным усилием, затягивающим самолет в пикирование.

Конструкторская мысль напряженно работала, летчики-испытатели проверяли новые самолеты, искали и находили причины явлений, связанных с большими скоростями, часто расплачиваясь за это собственной жизнью.

Вскоре работа над совершенствованием реактивных самолетов пошла по пути создания более тонкого профиля крыла и применения стреловидных крыльев, что позволило со временем достигнуть огромных скоростей.

Но летом 1947 года реактивные самолеты со стреловидным крылом еще только осваивались. Поэтому, когда правительство предложило в День Воздушного Флота продемонстрировать реактивную технику, новый реактивный пульсирующий двигатель ПуВРД решено было установить пока на самолетах Ла-11: именно эти самолеты строем должны были пролететь над Тушинским аэродромом.

Когда стало известно, что в воздушном параде будут участвовать самолеты с реактивными двигателями, Оля не надеялась, что ее возьмут в число тех, кто пролетит над Тушинским аэродромом: вряд ли Стефановский согласится…

Однако она ошиблась.

— Ольга, я предложил включить тебя в парадную девятку, — сказал ей Кубышкин. — Тренировки будет проводить сам Стефановский. Он — ведущий.

— Ну и как он — не возражал?

— Я сказал — никто не летает в строю лучше тебя.

— Ну ты и загнул! — засмеялась Оля.

— Да ведь так оно и есть — ты у нас мастер! Садиться без мотора, летать в строю… Так что полетим вместе.

— На чем?

— На Ла-11. Под каждое крыло — по реактивному двигателю ПуВРД. Скорости добавим ему, километров сто, наверное.

— Вот грохоту будет! Представляешь — сразу восемнадцать двигателей прогрохочут!

— Для убедительности, — улыбнулся Кубышкин.

— А места в строю уже распределили? — поинтересовалась Оля.

— Полетим клином — три звена. Наше звено правое. Ты справа от меня, Масич — слева. Учти, ты — самая крайняя в строю. При левых разворотах держись, не отставай, а то оторвешься…

— Ты же говорил, что я — мастер!

— Ладно, я на всякий случай. Мало кто из испытателей умеет прилично летать в строю. Фронтовики только.

Началась подготовка к параду. Сначала тренировались звеньями, по три самолета. Во время одной из тренировок случилось происшествие, из которого Оля вышла с честью.

Следом за Кубышкиным и Масичем подняла в воздух свой ЛА-11 и она. Набрав некоторую высоту, поставила кран шасси на уборку, и шасси убралось, но в тот же момент в кабину вдруг прорвалась гидросмесь и стала хлестать под давлением. Мгновенно вся кабина заполнилась, как дымом, эмульсией… Стекла стали матовыми… Оля быстро сообразила: пока есть еще давление в гидравлической системе — скорее выпустить шасси, открыть фонарь! И сделала это вовремя: давление упало.

Но как лететь дальше? Впереди — ничего не видно. Как сесть?

— Масич, помоги — посади меня. Ничего не вижу вперед, — попросила Оля.

Самолет Виктора Масича приблизился, Оля увидела его рядом слева.

— Теперь хорошо вижу тебя.

Виктор Масич, опытный фронтовик, Герой Советского Союза, понял Олю с полуслова. Он привел ее на аэродром, и Оля, повторяя все его движения, вместе с ним зашла на посадку. Так, вместе, они и приземлились. В тот же день Оле официально была объявлена благодарность.

Когда была достигнута хорошая слетанность в звеньях, Стефановский собрал всех летчиков.

— Будьте внимательны! Каждый держит свое место в звене, а звено — в общем строю! Двигатели включать строго по команде!

Немало пришлось повозиться с пульсирующими реактивными двигателями, которые нужно было отлаживать перед каждой тренировкой. Этим занималась специальная бригада техников. Они добивались, чтобы на самолете оба дополнительных двигателя включались одновременно, иначе самолет тянуло в сторону неработающего двигателя, и тогда нарушался весь строй.

Пульсирующие реактивные двигатели, подвешенные по одному под каждым крылом, служили ускорителями и включались кратковременно, все же остальное время работал основной двигатель. Во время работы эти реактивные двигатели страшно грохотали, извергая из сопла длинные языки пламени.

Стефановский с особой тщательностью отрабатывал выход девятки на Тушинский аэродром строго в назначенное время. Точность выхода ни в коем случае не должна была превышать 10 секунд, иначе нарушался весь ход праздника: можно было налететь на впереди идущий строй самолетов или помешать тем, кто шел следом.

— Плохо, плохо выходим! — нервничал Стефановский. — Запаздываем! Долго разворачиваемся! Держите свои места, не отставайте!

Наконец наступил день 18 августа 1947 года. Перед этим всю ночь техники отлаживали двигатели, все было готово к вылету.

Точно в назначенное время девять самолетов Ла-11 поднялись в воздух и взяли курс на Тушино.

На аэродроме собралась масса народу, правительство, генералитет. Праздник был в разгаре, все с нетерпением ждали пролета реактивных самолетов, надеясь рассмотреть их как следует.

Они появились сразу, как вихрь. С большой скоростью на высоте около ста метров, почти бреющим, промчались истребители, грохоча и сверкая языками пламени… Перепуганные зрители, оглушенные громом, не успев понять, что происходит, упали на землю, как скошенная трава. Все были потрясены…

На следующий день пришла просьба совершить пролет еще раз: фото- и кинорепортеры не успели заснять этот неповторимый момент. Стефановский снова поднял девятку, но на этот раз четкого строя не получилось — двигатели не были отлажены и не включались равномерно. Так и не был заснят на пленку первый парад реактивных…

В этом первом параде участвовали опытные летчики-истребители: полковник Стефановский П. М., майор Кубышкин А. Г., майор Кувшинов Л. М., инженер-майор Седов Г. А., инженер-майор Терентьев А. Г., капитан Манучаров А. А., инженер-капитан Трофимов В. П., капитан Масич В. Г. и инженер-капитан Ямщикова О. Н.

Как всегда, на аэродром шли вместе. Время от времени Оля машинально меняла ногу, подстраиваясь к широкому шагу Володи.

Прямая улица поселка вела к железной дороге, за которой тянулась полоска леса. Было ясное осеннее утро, тихое, безветренное. Пожелтевшие листья берез и кленов еще не успели опасть, и деревья, освещенные мягкими солнечными лучами, ярко горели на фоне чистого неба.

За леском сразу открылся горизонт. Прозрачный сухой воздух позволял видеть самые отдаленные предметы, четко выделялись все неровности и складки местности, каждый домик, каждое дерево. Прямо впереди раскинулось огромное поле аэродрома с постройками и ангарами. Свинцово поблескивала бетонированная взлетная полоса.

— Отличная видимость сегодня — мильон на мильон! Как по заказу! — воскликнул Володя.

Оля согласно кивнула, взглянув на него внимательно. В этот момент она раздумывала, сказать ли ему сейчас о том важном, что должно случиться с ней, или немного подождать, пусть отлетает — сегодня у него серьезные испытания. Собственно, для себя она уже решила определенно: ребенок будет. Хотя, конечно, с ее профессией это не просто — придется сделать перерыв в полетах, а это вызовет разговоры (вот, мол, как это неудобно, когда испытатель — женщина!), тем не менее свое решение она не изменит. Остается только сообщить Володе.

— Ты что загрустила, Ольга? Из-за меня, что ли? — спросил он, обняв ее за плечи. — Не волнуйся — полет как полет.

И Оля подумала — нет, конечно, не сейчас. Ему предстоит рискованный полет на опытной машине, он весь поглощен этим, хотя внешне не очень заметно. Перебить его настроение — значило бы нарушить состояние готовности, в котором он находится. Это чувство хорошо известно Оле — даже в том случае, когда испытатель сам старается отвлечься, забыть о том, что ему предстоит, и это ему удается, даже в этом случае сохраняется состояние собранности, напряженного ожидания и полной готовности.

Улыбнувшись, Оля сказала:

— Ты сегодня в хорошей форме. И погода отличная. А в воскресенье в Большом — «Жизель». Пойдем?

— С удовольствием. Уланова будет?

— Конечно.

— Это который же раз — на «Жизель?» — прищурился Володя. — Четвертый, кажется?

— Ну и что! Пусть четвертый. Ее можно смотреть сто раз!

Володя засмеялся своим негромким гортанным смехом и легонько похлопал ее по спине.

Впереди на летном поле уже шла работа. На дальнем конце аэродрома гудел с мягким шипящим свистом двигатель, из ангара на буксире вытаскивали опытный самолет, на котором должен был лететь Володя.

— Твой выкатывают, — сказала Оля. — А ветра совсем нет. Смотри, колбаса обвисла.

Полосатый флюгер над зданием мертво висел. И вдруг Володя заговорил каким-то чересчур спокойным голосом, медленно, словно обдумывал каждое слово.

— Слушай, Ольга. Пока есть время, я хотел тебе сказать… Вернее, предупредить…

— Предупредить?

Насторожившись, Оля догадалась: значит, он чувствует себя неуверенно, чего-то опасается. Ей, конечно, известно было, что новый опытный самолет несовершенен, в нем есть какой-то серьезный дефект. На прежней опытной машине испытатель разбился, а причину так и не удалось выяснить. Поднять в воздух новый самолет выпало Володе. Правда, ему вчера удалось сделать два отрыва — оторвав самолет от земли, он садился прямо перед собой, но поскольку управление показалось ему туговатым, дальнейшие полеты были отложены.

— Понимаешь, — продолжал Володя, — если у меня вдруг не получится… А впрочем — мура все это. Просто, я чувствую, что если он и полетит, то… к чертям собачьим!

Он опять засмеялся, подпрыгнул и быстрым движением сорвал с клена большой желтый лист.

— Знаешь, Володя, с таким настроением лететь нельзя. Может, отложить?

— Нет, ты не так поняла, — поспешил он объяснить. — Это я — только тебе. Я готов. Ко всему готов, — сказал он спокойно и умолк.

Больше он к этому разговору не возвращался. Однако у Оли остался неприятный осадок — что-то было недоговорено, чего-то он боялся. Но оба хорошо знали — полет должен состояться.

Не доходя до края летного поля, у небольшой рощицы, дорога разветвлялась. Володя остановился.

— Я провожу тебя до самолета? — спросила Оля.

— Нет. Жди здесь. Тут хорошо…

Он посмотрел вверх на синеву неба, глубоко вдохнул полной грудью, обвел взглядом тонкие березки, окутанные золотыми листьями, и взял Олины руки в свои, легонько сжав их.

— Ну, я пошел.

И решительно зашагал по направлению к старту. Сердце у Оли упало. Машинально она сделала несколько шагов следом за ним и остановилась. Ей захотелось окликнуть его, но она сдержалась.

Отсюда, из рощицы, хорошо было видно все, что происходило на летном поле.

Ведущий инженер и его помощник уже шли к самолету. Вскоре собралась вся испытательная бригада, приехал и начальник института.

Издали Оля наблюдала, как Володя отделился от группы, сел в самолет. Вскоре заработал двигатель. Провожающие отошли в сторону.

Сейчас самолет начнет разбег… И Оля вздрогнула — вспомнилось, как спокойно предупредил ее Володя… Нет-нет, все будет хорошо.

Она представила себя там, в кабине, и почти физически ощутила, как сжимает ручку управления. Ну — двигай…

Словно услышав ее, самолет устремился вперед и, отчаянно гудя, побежал по бетонке, быстро уменьшаясь в размерах. Еще немного, и он оторвется от земли… Оля внимательно следила — пора! И с облегчением увидела, как отделились от земли колеса — расстояние от шасси до бетонки увеличивалось, самолет начал набирать высоту.

Пока можно было различать самолет, она не отрывала от него взгляда. Но вот гул отнесло вдаль, и наступило время ожидания.

Прислонившись к березе, Оля смотрела в ту сторону, где исчез самолет. Мысленно она была там, с Володей.

На ветках деревьев щебетали воробьи, давно привыкшие к гулу самолетов. Один из них слетел на землю, запрыгал у самых Олиных ног, вращая маленькой головкой, поглядывая снизу вверх то одним, то другим глазом. Пошарив в карманах куртки, где оказались крошки хлеба, она бросила их прямо в траву. Испугавшись движения руки, воробей мгновенно вспорхнул на дерево и, выждав немного, снова спустился, стал выклевывать одну за другой из травы, каждый раз опасливо отскакивая. Слетели с деревьев и другие, уже без боязни выискивая остатки.

Послышался гул, и Оля сразу увидела самолет. Он летел параллельно посадочной полосе чуть в стороне от летного поля. Не снижаясь, развернулся, и Оля подумала, что, видно, Володя сделает еще один круг. Так и есть — самолет снова ушел, растаяв в синеве неба, и спустя некоторое время возвратился, чтобы сделать заход на посадку.

Развернувшись далеко за пределами аэродрома, самолет вышел на последнюю прямую и стал быстро снижаться. До земли оставалось каких-нибудь двадцать метров, когда он неожиданно опустил нос и круто пошел вниз… В то же мгновение раздался взрыв — в разные стороны разлетелись куски самолета.

Оля успела только крепче сжать рукой тонкий ствол березки. Стояла как вкопанная, неотрывно глядя туда, где взорвался самолет, где шевелилось клубами дымное облако и в нем поблескивало пламя.

— Володя… — прошептала она.

К месту катастрофы помчались две машины — пожарная и теперь уже ненужная санитарная. Туда же бросились люди.

Оля осталась на месте. В первый момент происшедшее оглушило ее, притупило сознание. Как-то сразу потеряв силы, она обеими руками обняла березку, почти повисла на ней. И молодое деревце качнулось, согнулось под тяжестью, разделяя ее большое горе.

* * *

Постепенно острота горя притупилась, но осталось щемящее чувство невосполнимой утраты. Оля старалась не давать себе отдыха, однако и особенно перегружаться опасалась. В это тяжелое для нее время помогало сознание того, что где-то рядом с ее сердцем бьется другое, что Володя не бесследно исчез из ее жизни.

Оля располнела, но никто из окружающих пока ничего не замечал. Носила она широкую куртку, скрывавшую изменившуюся фигуру. Правда, как-то Кубышкин сказал:

— Смотрю я на тебя, Ольга, и не пойму — что-то непривычное в тебе появилось. То ли выражение лица… Скучное такое. Или болеешь? Эта куртка — не жарко тебе в ней?

— Нет…

— Ты не горюй уж так. Раз пошла в испытатели, то держи себя в руках — все под богом ходим.

Однажды Олю вызвали в управление и предложили поехать в воинскую часть, чтобы помочь летчикам освоить новый реактивный самолет — в такие командировки ее посылали уже раньше. Оля сразу догадалась, что это Кубышкин удружил ей, желая отвлечь от грустных мыслей.

— Вы работали инструктором, вам и карты в руки. Поучите их. На этом самолете есть ограничения — вот и не рискуют штопорить. Нужно, чтобы у летчиков появилась уверенность.

— Я не смогу.

Подполковник, который не сомневался, что Оля сразу согласится, удивленно посмотрел на нее — странно было услышать отказ от такого опытного летчика. Уж кто-то, а майор Ямщикова всегда бралась за любую работу.

— Почему же, Ольга Николаевна? Вы прекрасно знаете особенности этого самолета и справитесь как нельзя лучше. Да и ехать не завтра, а через недельку… Что-нибудь случилось у вас? Вы, кажется, расстроены.

— У меня скоро будет ребенок, — поспешила сказать Оля, чтобы все сразу стало на место.

Подполковник не сразу нашелся, что ответить. На лице его застыло выражение крайнего недоумения. Наконец он сообразил, что майор Ямщикова не только летчик-испытатель, но и женщина, и это ее право — иметь ребенка.

— Извините, Ольга Николаевна, я как-то… не догадался. Конечно, в этом случае… Почему же вы летаете — вам никак нельзя!

Олю временно перевели на нелетную работу. А спустя три месяца у нее родилась девочка.

Вернувшись из отпуска, Оля продолжала испытывать самолеты.

Прошло несколько лет. Оля много летала, отдавая любимому делу все свои силы. Контрольные испытания серийных самолетов, государственные испытания, определение летных характеристик самолетов, проверка различного оборудования, отдельных агрегатов и систем, вооружения — какие только испытания не приходилось проводить.

Но помимо всего этого, она была постоянно загружена и другой работой: ее избрали депутатом городского Совета, к ней обращались незнакомые люди, которым нужно было помогать, писали письма девушки, мечтавшие попасть в летную школу… Оля хлопотала, помогала, устраивала.

Часто Олю приглашали на разные встречи — с молодежью и ветеранами, рабочими и колхозниками, школьниками и учеными. И она рассказывала о крылатых годах, когда мечты становились былью, о суровой войне, о девушках-летчицах, о Рае Беляевой, об испытательской работе. А поздно вечером, уставшая, долго не могла уснуть, лежала и думала. Как много друзей ушло безвозвратно… Не слишком ли велики потери? И становилось ей грустно… Тогда приходила Рая. Смеялась, щуря глаза и привычным движением рук заправляя под шлем тугую косу. О чем только не говорили они вдвоем! Собственно, говорила Рая, а Оля только слушала и вспоминала…

«Лелька, ты, кажется грустишь? Брось! Жертвы неизбежны. А жизнь идет вперед, ты летаешь — это же такое счастье! Ни на что не променяла бы… Ты можешь все! Ты — бог! Бывает, хмурое небо, никакого просвета — сплошь облака. И люди мирятся, покорно ждут, когда появится солнце. Да разве можно ждать? Лететь, лететь на крыльях ввысь, пронзая облака! Ведь там, за облаками — солнце!..»

Оля непрерывно летала, и казалось — сил хватит еще на многие годы, стоит ли думать о том, что будет впереди. Каждую весну медицинская комиссия официально разрешала ей продолжать полеты — здоровье позволяло.

Но вот однажды наступил день, когда врачи поинтересовались:

— Ольга Николаевна, сердце не побаливает? Как у вас с давлением? Что-нибудь чувствуете?

— Все нормально. Ничего не болит.

— Мы вас понаблюдаем. Давление у вас выше нормы.

А спустя еще некоторое время:

— Мы не советуем вам летать. Перегрузки, знаете, и прочее — все это крайне нежелательно. Мы вынуждены запретить…

— Но как же без полетов? Всю жизнь я летаю. Двадцать три года… Нет, без полетов я не смогу!

— Вы имеете и другую специальность — авиационный инженер.

— Имею…

В медицинской книжке появилась запись: «По состоянию здоровья к летной работе не допускается».

Оля понимала: спорить нет смысла.

Инженер-испытатель. Ведущий инженер… В этом качестве теперь предстояло ей продолжать испытания самолетов. Отныне она будет отвечать за испытания, разрабатывать программы, давать задания, обобщать результаты. Будет ходить по земле рядом с самолетами, но никогда не поднимет в воздух ни один из них…

«Эх, Лелька, что же ты! Скисла! Неужели тебе уже четыре десятка? А впрочем… Если бы я была жива, мне было бы больше… Не жалей — ты много успела. Помнишь, я ругала тебя, когда ты собралась в академию? Зря ругала. Теперь ты будешь инженером-испытателем. Все-таки — авиация! Ах, как я любила высший пилотаж, Лелька! А из штопора выйти не смогла… Я пыталась, я так хотела жить! Но самолет не слушался… Не унывай, Лелька, ты счастливее меня. Авиационный инженер — это важно и это тоже самолеты! Работай, впереди у тебя — долгие годы. Считай, что ты начинаешь еще одну жизнь…»

Еще одну жизнь… Начиная эту новую жизнь, Оля не предполагала, что работа инженера-испытателя полюбится ей так же, как и полеты. И лишь пятнадцать лет спустя она, полковник Ямщикова, первая в мире женщина-испытатель реактивных самолетов, ведущий инженер-испытатель, сможет остановиться и оглянуться на пройденный путь. Сорок лет в авиации. Пятьдесят типов самолетов, на которых она поднималась в воздух. Восемь тысяч полетов…

Медленно шла Оля домой. Расцветала весна. На березах ветер шевелил молодые клейкие листочки.

Вот она, березовая роща на окраине аэродрома. Та самая… Отсюда, простившись, ушел в свой последний полет Володя. Как и тогда, щебечут птицы, голубеет высокое небо. Березки выросли, окрепли.

Послышался мягкий приглушенный гул — на аэродроме еще не кончился рабочий день. Оля остановилась. По летному полю не спеша рулил серебристый истребитель. Развернувшись, замер на краю бетонки. Плавные линии, округлые обтекаемые формы, крылья отведены назад, как у быстро летящей птицы, — ничего лишнего.

Content

Наталья Федоровна Кравцова
За облаками — солнце

«Своебышная»

Крылатые годы

Любовь и небо

Авиационный инженер

Командир эскадрильи

Летчик-испытатель