Японская война 1904. Книга четвертая

Глава 1

Император и Самодержец Всероссийский Николай Александрович Романов категорически не понимал, что сейчас творится на востоке его империи. И ведь он всего лишь хотел укрепить личную власть, которую после смерти отца все только и норовили растащить по кусочкам, но… Каким-то образом еще недавно дикая Япония сумела силой распахнуть дверь в клуб великих держав, а никто в Европе словно не желал видеть опасности, притаившейся в этих раскосых и жадных очах.

— Аликс… — он остановился и посмотрел на жену в поисках поддержки. Для всех Александра Федоровна, для него — Алиса, Аликс, его опора.

— Да, Ники?

— Почему?.. Я уже несколько месяцев переписываюсь с Вильгельмом, чтобы тот пообещал мне мир на время войны с Японией, но… Он просто тянет время. Как будто это не Германии меньше всех в Европе нужно усиление Англии! Или Комб… Сколько заседаний совета министров Франции он провел безо всякой пользы? И только наша победа под Ляояном разворошила это болото. А ведь опять же, разве им это тоже не нужно?.. Пусть Франция и начала сближение с Англией, но Соединенные Штаты, которые со всем энтузиазмом юности готовы сожрать их азиатские владения, никуда не делись. Я столько писал, что нужно пользоваться моментом, пока все в Вашингтоне заняты ноябрьскими выборами. Но нет, Комб не верит, что республиканец Рузвельт сможет избраться на полный срок… А как бы после этих просчетов ему самому не потерять своего места!

Аликс горячо поддержала Николая в его непонимании и несправедливости ситуации. Почему ради возможности подставить Россию все словно готовы наплевать и на свои национальные интересы⁈ А тем временем к ним заглянул Михаил, младший брат Николая, которого государь буквально месяц назад назначил регентом своего наследника на случай возможной кончины. Нет, сам Николай и не думал отправляться на тот свет, но Михаилу он полностью доверял, а идею с регентством воплощал и вовсе просто следуя примеру отца.

— Ваше величество, — последним на встречу малого круга заглянул министр финансов Коковцов, и Аликс, понимая, что теперь мужу нужно остаться в мужской компании, ушла в свои покои.

— Рассказывайте, — Николай кивнул Владимиру Николаевичу, и тот сразу же вытащил подготовленную заранее бумагу.

— Я не буду касаться военной стороны дела, только финансов, — сразу заметил министр, дождался кивка и продолжил. — Итак, для начала новости об успехе под Ляояном помогли стабилизировать курс рубля и вернуть его к показателям начала лета. Япония отреагировала на это падением йены, но новые кредиты от американских евреев вроде Якоба Шиффа позволили им удержаться на плаву. Более того, они сейчас увеличивают закупки снарядов и припасов под армию примерно в 200 тысяч человек.

— Оставим Японию, — Николай покачал головой. — Давайте сначала разберемся с нами. Что вы думаете о миссии, с которой на восток отправились Витте и Плеве?

— И ваш дядя, — напомнил Коковцов.

— Сергей Александрович просто присматривает, чтобы никто не наломал дров, ничего более, — отмахнулся Николай, — а вот эти двое вызывают у меня опасения.

Коковцов хотел было возразить государю, но сдержался.

— Про Плеве не скажу, министерство внутренних дел живет своей жизнью, а вот Витте…

— Да, что вы скажете про бывшего министра финансов? — подбодрил Коковцова Михаил, который до этого предпочитал лишь молча слушать. — Говорят, он все еще делает вид, будто финансы империи в его руках, но… После него это пост уже занимал Плеске, теперь вы. К чему ему эти игры?

— К чему — понятно, — вздохнул Владимир Николаевич. — Его нынешний пост председателя Комитета министров звучит красиво, но не дает ему совершенно никакой власти. А Сергей Юльевич привык к ней. Я бы не удивился, если он и отправился на восток, потому как там его имя еще не слуху, и он вполне может показать себя. Снова проложить себе путь наверх, как он уже делал это однажды.

— Не стоит опасаться этого, — покачал головой Николай. — Скажу честно, уход Витте был скорее не моей, а его инициативой. Нет чтобы пойти на разумные уступки, но он словно специально уперся…

— А это звучит еще менее приятно, — неожиданно ответил Коковцов. — Если кто-то сбегает с официальных постов в преддверии большой войны…

— Никто не ждал, что нас ждет именно большая война, — возразил Михаил.

— Те, кто вооружал Японию, рассчитывали именно на такой размах, — отмахнулся Коковцев. — А у Витте с нашими иностранными друзьями очень тесные отношения, так что я не удивился бы, если бы он специально решил уйти в тень, чтобы его имя не было связано с какими-то провалами.

— Провал на войне? — спросил Михаил.

— Учитывая, что за ним по пятам отправился Плеве — возможно, не только там, — Коковцов находил в сложившейся ситуации все больше и больше странностей.

— Долгоруковы, Шуваловы и Нарышкины вроде как тоже не очень довольны Витте, — добавил Михаил. — Ходят слухи, что тот мог найти себе новых покровителей.

— За границей? — нахмурился Николай.

— Вполне, — согласился Михаил. — Учитывая его интерес к финансам, договориться напрямую с французами или американцами ему было бы совсем несложно.

— Не думаю, — довольно резко возразил Коковцов.

— И почему же? — в голосе Михаила мелькнула усмешка. — Все-таки лично я считаю, что Сергей Юльевич любит Россию, поэтому никогда не связался бы с Германией или Англией, то есть теми, кто уже скоро может стать нашим врагом.

Николай про себя вздохнул. Ну как можно жить в этой стране без крепкой руки, когда единственный вопрос, который возникает при обсуждении верности одного из высших сановников империи, это даже не «продался ли он», а «кому»? Если так пойдет, то ведь и до уровня Порты можно будет очень быстро скатиться… Нет, не зря он начал прибирать к своим рукам восток империи, собирая там верных именно ему людей.

— В этом-то и дело, — тем временем Коковцов начал отвечать Михаилу, — вы смотрите на мир как на противостояние территорий, мы же с Сергеем Юльевичем больше обращаем внимание на противостояние капиталов. И тут все выглядит немного по-другому. Например, если смотреть на глобус, то у нас почти нет противоречий с Францией, зато полно их с Германией. Если же отставить в сторону этот устаревший подход, то ситуация получится другой. Есть страны вроде нас или Германии, которые верят в реальные товары и хотят что-то создавать. Когда-то такой была Англия, но сейчас она, Франция и частично Соединенные Штаты превратились в экономики нового типа, где деньги — это не средство оплаты, а просто еще один товар, который можно и нужно продавать.

— То есть в этом разрезе мы с ними, считай, экзистенциальные враги, — задумался Михаил.

Николай предпочел ничего не говорить. Еще недавно он планировал рассказать о последнем отчете Плеве: тот нашел в Ляояне зверски убитую группу иностранцев, руководил которыми один старый знакомый Вячеслава Константиновича. Знакомый по Берлину. И вот теперь Николаю нужно было решать: стоит ли раскручивать маховик скандала или же, с учетом откровений Коковцова, лучше немного подождать. Например, чтобы лично поговорить с Вильгельмом… И теперь-то тот не откажется от сделки!

— Кстати, Владимир Николаевич, — Михаил продолжил расспрашивать Коковцова. — А что вы думаете про восходящую звезду генерала Макарова? Сначала он вроде бы неплохо себя проявил, вытащил тех пленников из Кореи, но потом… Самостоятельный рейд к Квантуну, когда он мог оказать помощь Порт-Артуру, но сбежал назад, лишь вымотав своих солдат. Или та непонятная ситуация под Ляояном. Да, он отбросил японцев, но опять же изначально они прорвались именно по границе его позиций. А те странные маневры на землях Китая? Повезло, что западные державы быстро забыли про эту оплошность, не став втаптывать нас в грязь, но… Это только из-за репутации Ники на мировой арене!

— Прошу прощения, — Коковцов снова вздохнул. — Лично я слышал все эти новости немного по-другому. Рывок к Квантуну смешал сроки наступления японцев по всем направлениям и увеличил объемы внутреннего займа почти на 12 процентов. Так же не буду касаться военной составляющей под Ляояном, но после него Макаров переформировал и снарядил 2-й Сибирский почти полностью за свой счет. Плюс его заказы на Путиловском, под которые они привлекли крупный французский займ и начали расширяться. Если честно, я давно такого не видел, чтобы военное министерство еще не провело конкурс, а заводчики уже начали что-то делать. А тут шевелятся, причем не только наши — а значит, смог Макаров их чем-то зацепить, смог.

— Вот только армия — это не про зарабатывание денег, — Михаил поджал губы. — Дядя тоже жалеет этого Макарова. Ругает, но не хочет ничего предпринимать, давая ему возможность проявить себя, а тот… Опять, как под Квантуном, только гоняет солдат туда-сюда, и никакой пользы.

— Насчет пользы я бы поспорил, — Коковцов опять отвел взгляд, но все же высказался. — Если бы вся армия работала как корпус Макарова, то мы бы могли не тратить на нее деньги, а чуть ли не зарабатывать… А мы же помним слова господина Бонапарта о том, что нужно для войны.

— Опять вы про деньги, деньги и еще раз деньги, — Михаил махнул рукой, но, заметив недовольный взгляд брата, не стал продолжать.

Николай тоже молчал. В чем-то он был согласен с Михаилом — ему хотелось даже не столько победить, сколько показать всему Петербургу и миру свою решительность. Ради этого ведь изначально все и затевалось… Однако, кого бы из министров он ни приглашал к себе на беседу, все находили в деятельности Макарова что-то полезное по своему ведомству. Учитывая, что у него самого не всегда все было гладко с этими людьми, подобное единодушие выглядело подозрительно. Впрочем, желание рубить с плеча у него в итоге все же пропало.

Да, определенно надо было подождать. И точно еще раз обсудить все с Аликс, она всегда тоньше всех чувствовала, что будет лучше для него и для России.

* * *

Император Мацухито, более известный как Мейдзи Тэнно, ждал важного гостя. Вот за листами рисовой бумаги появилась тень, а после и ее хозяин сам без лишних церемоний вошел в личные покои своего повелителя. Когда-то… Мацухито помнил время, когда каждый гость, какое бы положение он ни занимал, припадал к земле перед владыкой Страны восходящего солнца. Это время прошло. С другой стороны, не стало поклонов, зато личной власти у императора Японии теперь было гораздо больше. И будет, особенно когда он победит Россию, и его страну окончательно признают одной из великих мировых держав.

— Ито, я рад, что, даже оставив свой пост, ты готов тратить время на своего императора, — Мацухито прищурился, давая Ито Хиробуми насладиться его словами.

Тот действительно заслужил признание. Первый премьер-министр Японии. Человек, который четырежды получал эту должность и лишь в 1901-м по собственному желанию ушел в отставку. Впрочем, и после этого Ито продолжал работать. Сначала пытался заключить договор с Россией, но общение с Витте так ни к чему и не привело. А потом он же, чтобы Япония не осталась одна, добыл сделку с Англией. Он был против войны, он был за союз с Россией и не стеснялся об этом говорить, но все равно сделал свое дело.

— Тэнно хэйка, — Ито склонил голову, использовав обращение к божественному императору.

Да, он никогда не стеснялся признавать чужую власть. И то, что чутье еще не покинуло старого лиса, придало Мацухито энтузиазма. Пора было переходить к тому, ради чего он позвал к себе одного из своих гэнро.

— Я хотел бы узнать твое мнение об этой войне…

— Она не нужна нам, не с Россией.

— Не о самой войне, а о том, как она складывается, — Мацухито поморщился. Он не любил обсуждать то, что уже не изменить.

— Что ж, — Ито еле заметно слонил голову. — Мы добились успеха на море, но…

— Адмирал Того уверен, что сможет разбить даже новый русский флот, — сразу оборвал своего старого советника император.

— Я буду с ним согласен, только когда падет Порт-Артур, — покачал головой Ито. — Пока там стоят корабли 1-й Тихоокеанской эскадры, русские смогут собрать силу не равную, а даже превосходящую нас. И пока у их адмиралов остается возможность укрыться в его гавани, они не будут принимать бой с ходу, так что план подловить их где-нибудь к востоку от Японии или в Цусимском проливе просто не сработает.

— Значит, Порт-Артур…

— Да, это ключ к будущей победе. И разве мы изначально не планировали взять Корею, Квантун и остановиться?

— Русские отступали. Мы могли сразиться сейчас на своих условиях или получили бы войну позже, когда они были бы готовы к ней гораздо лучше.

— И это еще одна причина, почему нам не стоило влезать в эту войну, — снова не выдержал Ито. — Как можно надеяться победить, когда нам приходится идти на такие ухищрения, чтобы достичь только части их силы? С новыми кредитами мы еще сможем какое-то время продолжать, и, пока армия будет расти тысяч до двухсот, наши силы будут равны. Но потом русские перевезут сюда триста тысяч солдат, четыреста…

— Мы выставим столько же.

— Да, я видел планы мобилизации. Это действительно возможно, но… Что будет со страной, если хотя бы половина, да хотя бы четверть от такой армии не вернется домой? А если нас разгромят? Потеряв сразу несколько поколений, Япония может уже никогда от этого не оправиться.

— Мы победим, — Мацухито понял, что успел отвыкнуть от старого Хиробуми, который пусть вежливо, но всегда говорил, что думает. В последние годы с ним никто так жестко не разговаривал, не боясь спорить с тем, что уже давно, кажется, было принято за бесспорную истину.

— Мы сделаем все, чтобы победить, — ну вот опять Ито поправил своего императора. — И вы, и я, и каждый из наших солдат, но… Исход войны будет зависеть не от нас, а от того, пойдет ли Россия до конца. Так нам уже один раз не повезло, когда у них нашелся тот удачливый генерал.

Мацухито снова поморщился. Неудача под Ляояном была обидна еще и потому, что ему пришлось лично просить о новых кредитах. А еще он подготовил такое насмешливое письмо с цитатами из трудов Куропаткина, которое бы красиво дополнило поражение русского главнокомандующего. Увы, все его едкие мысли так и остались лишь на страницах черновиков.

— Я бы не хотел говорить об удаче, — Мацухито перешел к своему изначальному вопросу. — В последние недели к нашей войне начали проявлять повышенный интерес Франция с Германией. Точно ли угроза Англии удержит их от вмешательства — неизвестно, но… Недавно в Ляояне была полностью вырезана вся наша агентура. Кто-то перехватил все контакты и несколько дней водил за нос как нас, так и русских, пока и его тоже не уничтожили. Так что вы думаете, останется ли эта война только нашим с Россией делом или же стоит готовиться к чему-то большему?

Император выдохнул, закончив такую длинную речь, и с удивлением отметил, что на этот раз Ито совершенно не спешит с ответом. А ведь казалось, они у него были готовы на совершенно любой случай!

— Так что вы думаете? — повторил Мацухито.

— Я думаю, что наша судьба в еще большей опасности, и теперь нам точно нельзя проигрывать. Репутация, деньги, территории — я бы больше не обращал на это внимание. Если разразится буря, то все это потеряет какое-либо значение. Только армия, только люди, только сила и… Я хотел бы попросить своего тэнно снова призвать меня на службу. Думаю, если выйти на контакт с моими старыми друзьями из России и детьми еще более старых врагов из Японии, я смогу принести пользу.

— Тогда, — решительно кивнул Муцухито, — я рассчитываю на вас, Хиробуми.

* * *

После того, как Склифосовский на старости лет уехал лечиться в свое имение, покинув столицу, как многие думали, уже навсегда, Эрнст фон Бергман стал ведущим авторитетом для российской и в чем-то даже мировой медицины. По крайней мере, он лично в этом не сомневался, как и многие его ученики, которые защитили уже сотни работ на основе его трудов по лечению коленных суставов или асептике…

Вот только благостная картина мира, к которой он почти привык, в последние месяцы начала трещать по швам. А все из-за врачей, которые по ранению возвращались из армии и пытались начинать свою практику, полные каких-то безумных идей. И ладно бы их пациенты умирали, как у большинства энтузиастов, но нет. Многие, кого сам фон Бергман был готов записать в трупы, шли на поправку. Антисептика вместо асептики, переливания крови вместо обильного питья — все это с каждым днем вызывало все меньше смешков и больше интереса.

Вот и сам Эрнст не выдержал и пригласил к себе в помощники молодого врача Гордова, успевшего послужить у самого Слащева, над недавней статьей которого он успел немало поиздеваться.

— Прошу, — он пропустил Гордова к пациенту бесплатной клиники.

Какой-то бродяга из деревни, испугавшийся гудка на заводе и бросившийся под лошадь. Случай неприятный — колено было раздроблено довольно сильно. Фон Бергман сам даже не стал бы пытаться его собрать, но этот выскочка… Только проследил за дезинфекцией раны, выждал, пока подействует укол с опиумом, и взялся за скальпель.

Фон Бергман пристально следил за работой фронтовика. Движения совсем не элегантные, но в то же время… Ничего лишнего. Разрез — ни на миллиметр больше, чем нужно, работа с осколками — без всякой суеты. Увы, сердце больного не выдержало и на двенадцатой минуте остановилось, вот только… Это была случайность, которая могла произойти с каждым. А вот сама операция, по мнению Бергмана, выходила очень даже успешно.

— Сколько вы таких делали на фронте? — спросил он Гордова, ожидая услышать цифру около десятка.

— Сто сорок семь.

— Так много?

— Вы, наверно, не читали статью доктора Слащева, — Гордов не заметил, как уколол фон Бергмана в самое сердце. — По предложению генерала Макарова госпитали в его полку, а потом и корпусе были разделены по направлениям. Так что я там, собственно, только по суставам и работал.

Сто сорок семь операций — неудивительно, что даже средний врач смог подняться до такого высокого уровня. Фон Бергман и раньше про себя соглашался с какими-то тезисами из той скандальной статьи, но… Теперь, увидев работу фронтовика своими глазами, он поверил в новый этап развития медицины. Вот только его сейчас больше интересовали не открытия — на старости лет они уже не так важны — а его собственная жизнь.

Врачи-одиночки вроде Гордова порождали слухи, но ничего принципиально не могли изменить. Но что будет, когда война закончится? Когда приедут тысячи, десятки тысяч таких вот хирургов, которые в разы будут превосходить тех, кто сидел дома? Да они лишат работы всех домоседов и стариков вроде него! Опять же не сразу, они ведь тоже не сдадутся без боя, но в итоге исход предрешен… Все, даже те чиновники, что сейчас с удовольствием берут его деньги, обязательно захотят поправлять здоровье только у лучших, а значит…

Можно было уйти прямо сейчас с поднятой головой или же… Фон Бергман вспомнил, как по столице ходили слухи, что на фронт собирался Павлов. Так почему бы и ему тоже не съездить в Маньчжурию? Пока никто еще ничего не понял, можно будет подгрести под себя всю эту новую волну. Вреден мешаться не будет. Военным, как обычно, наплевать. А кто там еще есть? Неожиданно фон Бергман вспомнил одно полезное имя. К нему же недавно приходили Гагарины и просили повлиять на их дочь, которая руководит каким-то госпиталем для легкораненых в Ляояне.

Женщина — и начальник целого госпиталя! До чего докатился этот мир… Впрочем, если подходить к делу грамотно, то ему будут нужны не только врачи, но и управляющие. И тогда эта Татьяна Гагарина может очень даже пригодиться. Про такое и газеты с радостью напишут за весьма скромное вознаграждение. Что там нужно? Вернуть ее домой к жениху Юсупову? С такой-то фамилией — да проще простого! А в итоге он получит благодарность от двух крайне влиятельных семей, новой молодой пары и сохранит свое положение.

Определенно без поездки на восток было не обойтись.

* * *

Стою, перевожу взгляд с карты на тонкую полоску рассвета над окрестностями Сяошахэ. Уже около часа гремят пушки — пока немного, и мы, и японцы усиленно делаем вид, что совершенно не готовы к этому бою… Но уже скоро все свершится, и я уверен в успехе. Ведь что значит, когда армия готова к атаке? Что у нее собран впереди ударный кулак, а позади… Не пустота, конечно, но сильно ослабленные позиции, которые мы и так уже несколько недель растягивали на пару километров в день.

— Значит… — рядом Лосьев закончил наносить на карту изменения в расположении наших сил и направлении ударов. — Мелехов их провоцирует, японцы бьют вперед, а мы вбиваем клинья в основание их атакующей колонны и отрезаем от остальной армии.

— В идеале бы сначала сдержать их натиск, а потом уже вводить резервы, организуя этот котел…

— Котел — хорошее слово.

— Не для тех, кто внутри, — я покачал головой. — Но варить врагов совсем уж академично у нас не хватит резервов. Поэтому просто будем действовать быстро, агрессивно, перехватывая инициативу и навязывая свою волю.

Разум говорил, что я поступаю довольно рискованно, но чутье… Оно прямо-таки кричало, что все получится. Я видел свои силы, видел врага и точно знал, что мы можем! Если каждый сделает свое дело, если выложится по полной, то японцы кровью умоются! Лосьев кивнул. Он тоже был со всем согласен, ну, кроме академичности котлов, но теорию мы с ним еще после боя обсудим.

— 2-я дивизия на позиции! — от телеграфа долетел крик Чернова.

Шереметев доложился еще раньше. 1-й конно-пехотный пока в пути, но… У них еще есть время в запасе. А нам пора начинать, пока первый ход не сделали уже японцы. Опять мелькнула мысль — может, с обороной будет проще, но нет! Судьбу этого боя решит только движение, только инициатива!

Глава 2

Даже одна жизнь — это бесконечно много, но, когда смотришь за всем сражением сразу, думать об отдельных судьбах — это непозволительная роскошь. Генерал — это не человек, потому что одной пары глаз просто недостаточно, чтобы охватить все современное поле боя. Я смотрю глазами сотен разведчиков, я слушаю ушами тысяч офицеров, у меня даже мозг не один. Весь штаб трудится рядом в одной упряжке, беря на себя доведение каждого приказа по корпусу до конкретных задач на местах.

— Вскрыть сводные батареи за Чандапу и Чандапуцзы, — продолжил я, и через несколько минут в звуки боя добавился бас полноценного пушечного дивизиона.

Орудий мы на тех позициях собрали много, но разных: наши старые, японские трофейные, было и около десятка немецких из прошлого века, притащенных контрабандой из Китая. То, что нам самим было бы сложно использовать на дистанции — чинить, находить снаряды, корректировать таблицы стрельбы. А здесь и сейчас по плотности и ярости залпа они свою работу делали на все сто.

— Давай, Жирков! Получил капитана, отрабатывай! — шептал я про себя.

Да, я не могу жалеть людей, но помнить их мне это совсем не мешает. С Жирковым, еще поручиком, мы познакомились когда-то на Ялу, тогда он хорошо проявил себя вместе с Афанасьевым на трофейных пушках, и вот от пары стволов дорос до… дивизиона. Только бы выжил, собака!

— Минные команды выдвигаются. Подполковник Корнилов лично взялся их провести, — новый доклад.

Я стою с каменным лицом, а внутри нестерпимое желание набить одну наглую морду. Я ведь зачем Лавра Георгиевича туда отправил? Разведчиков курировать! Сейчас ему нужно было просто выделить сопровождающих и передвигаться на новый участок. А он куда полез? Да, пока пушки работают, перекрыть новыми минными постановками основные линии возможного наступления японцев очень важно, но…

— Скажите… — начал было я, но новый доклад меня опередил.

— Полковник Ванновский передает, что подстрахует на левом фланге лично.

И снова только киваю. Бывший мажор и бесполезный прожигатель жизни в моей истории в этой оказался ответственнее знаменитого белого генерала.

А тем временем сражение шло своим чередом. Японцы попробовали выждать, чтобы мы включились побольше, но… уж больно удачно пушки Жиркова работали по их плотным первым рядам. И Куроки, командующий стоящей напротив нас 1-й армией, не выдержал. Да он никогда и не любил сдерживаться, предпочитая сам навязывать врагу свою волю.

— 12-я дивизия атакует на стыке между нами и 6-м корпусом! — доклад, подтверждающий направление шевеления японцев, прилетел всего через минуту.

— 3-я и 5-я дивизии начинают накатывать с другой стороны! Гвардия с ними! Хотят взять нас в клещи! — Лосьев волновался, но пока все шло по плану.

Мы, конечно, могли только догадываться о точных намерениях Куроки и Оямы, но им было бы сложно сделать что-то совсем уж неожиданное. Поэтому мы довольно быстро подстроились под движение японской армии. Напротив Иноуэ оказалась дивизия Шереметева, напротив Хасэгавы и остальных — Мелехов. И снова бой на какое-то время повис в равновесии. Японцы подтягивали солдат, подтягивали пушки. И я все-таки ошибся.

Когда я узнал, что наш левый фланг атакуют более серьезные силы, то ожидал встретить там больше и артиллерии. Однако через час с той стороны все так же работали лишь 80 орудий, а вот 12-ю дивизию поддерживали почти две сотни. На 6-й корпус особой надежды изначально не было, а тут, попав под такой концентрированный обстрел, они просто откатились. Не подстрахуй мы их, и вышло бы как под Ляояном, когда японцы ворвались в мягкое подбрюшье русской армии и могли бить в любом направлении, не опасаясь ни минных полей, ни серьезных укреплений.

Но Шереметев сдержал этот натиск. Вернее, это сделал Алексей Борецкий, которому сегодня доверили мой старый 22-й полк. Вовремя выдвинувшись вперед, они перекрыли дорогу к Ляояну. Не заняли, подставляясь под обстрел, а перекрыли, окопавшись рядом на заранее подготовленных позициях, словно приглашая… Вы хотели пойти вперед? Так идите! Только не обещаем, что хоть кто-то сможет эту дорогу пережить.

Еще ничего не решилось, я чувствовал какое-то напряжение со стороны японцев и сам пока считал, что нужно выманить побольше их резервов. Но Шереметев на месте решил по-другому.

— Степан Сергеевич запрашивает разрешение перейти в атаку, — передал Чернов.

— Он уверен? — пока телефонные линии еще не повредили, и я пользовался этой роскошью на полную.

— Уверен. Говорит, что 12-я дивизия оголила фланг, но уже скоро окопается, и момент будет упущен.

— Тогда вперед, — я все еще чувствовал что-то неладное, но в то же время не собирался повторять ошибку Куропаткина, зажимая своих офицеров. Если Шереметев на месте видит шанс — надо бить. И если он ошибется, что ж, это будет моя ошибка.

На правом фланге заиграли трубы, и огромная махина 1-й штурмовой дивизии, которая до этого вообще не участвовала в сражении, пошла вперед. Два из трех оставшихся у нас на ходу грузовиков помогли первым ротам быстро добраться до вражеских рядов, закрепиться и начать подтягивать все новые и новые подкрепления.

На левом фланге ситуация развивалась примерно так же. Два полка 2-й дивизии Мелехова, выставленные в качестве заслона, сдержали удар, а потом основные силы обогнули японских кулак и ударили во фланг. Причем Хасэгава тоже попытался действовать быстро, даже двинул вперед конницу Акиямы, чтобы перехватить инициативу, но мы просто были быстрее. Первый встречный удар пехоты, а потом кавалерия, которой на свободном фланге было где разгуляться. Естественно, никто не рассчитывал на бодрый налет с шашками наголо, но две с половиной тысячи казаков Врангеля и Буденного, которые за считанные минуты преодолели километры до вражеских тылов, а потом спешились, удерживая плацдарм, оказались для японцев холодным душем.

И это было только начало. Вслед за ними Мелехов выдвинул вперед еще 2 тысячи конной пехоты, а батальон Хорунженкова с прыгающим на кочках последним грузовиком Славского и вовсе нацелились сразу на тыл.

— Подтягиваем железные дороги к левому флангу! — я тут же среагировал на этот успех, который нужно было закрепить регулярным подвозом снарядов. — И мне нужна связь на передовой! Любой ценой!

Не люблю последнюю фразу, но… Когда отряд Хорунженкова полностью выпал из поля зрения, и даже бинокль не помогал заглянуть за сопки и линию горизонта, другого выбора не было. Я на несколько минут погрузился только в события на левом фланге, упустив из вида правый, а когда посмотрел туда, чуть не выругался.

— Срочно! Передавайте Шереметеву, чтобы откатывался назад! — я словно почувствовал дыхание смерти, взглянувшей на наступающие части 1-й штурмовой.

Они шли медленно, с боем, и японцы отступали, но не перед мужеством русских солдат, а загоняя тех на такие удобные для обстрела позиции. В этот момент я словно вживую увидел десятки спрятанных до последнего батарей… А Иноуэ хорош! Я не мог не волноваться за своих и в то же время не мог не оценить его замысел. И ведь он просто повторил то же самое, что делали мы, но как хладнокровно! Настолько, что мы все до последнего ничего не поняли!

Секунды тянулись одна за другой, но вот… Связь сработала, от Шереметева пришло подтверждение, что он начинает отходить. Вот только еще ничего не было кончено — как только японцы осознают, что мы выбираемся из ловушки, они тут же откроют огонь. Да, не с идеальных позиций, но и так потери будут страшными. И самое обидное, что полностью их не избежать! Только уменьшить, и от этого просто выть хочется. Но некогда!

— Все бронепоезда на правый фланг! Готовиться к контрбатарейной борьбе! — я начал раздавать приказы.

Афанасьев все пушки врага не вынесет, и те, учитывая задумку, на него точно не отвлекутся, но хоть пару батарей подобьет, и уже будет легче. Дальше…

— Ганс Оттович, — посмотрел я на Брюммера, — берите мортирный полк и прикрывайте отход 1-й дивизии. От пушек вы их не спасете, но вот проследить, чтобы их не нагнали и не заставили ввязаться в позиционный бой под вражеским огнем — это ваша задача!

Не лучшая идея посылать штабистов на передовую, но мои уже успели понюхать пороха, и, учитывая ситуацию, только Брюммер с его опытом и стратегическим чутьем сможет увидеть, где и как поставить батарею. Вот не думал, что снова придется полагаться на мортиры с их полутора километрами дальности, но сейчас… Именно они с их мощными зарядами и возможностью стрелять из-за сопок лучше всего и сработают.

— Полковник Янь Сюнь, теперь вы, — я повернулся к командиру моих китайских частей.

Они все продолжали расти, и пусть большая часть местных шла в нестроевые части, в боевых их тоже накопилось на целый полк. В отличие от Брюммера Сюню я показал точную позицию, которую ему нужно занять. Потом подумал и отправил с ним Чернова, чтобы в случае чего суметь внести корректировки. Остатки 2-го Сибирского расползались во все стороны с огромной скоростью, и вот из способных что-то изменить резервов рядом со мной остались только тачанки поручика Зубцовского.

— Новости от Западного и Центрального отрядов? — я повернулся к Городову, который мгновенно переместился на место моего связиста.

— Там японцы тоже пошли вперед. Давят, но наши держатся. Линевич передает, что сдюжат, и чтобы мы довели дело до конца.

Я выдохнул. Хоть здесь без неожиданностей, а то спасать еще кого-то мы бы сейчас точно не потянули. К счастью, русская армия в обороне да на крепких позициях хорошо себя показывала даже без моего участия, обо что еще многим странам придется весьма и весьма неприятно споткнуться.

А тем временем 12-я дивизия Иноуэ поняла, что враг ускользает, и ввела в бой свои резервы. У меня до последнего была надежда, что я ошибся и что на такой узкий участок не выделят слишком много пушек — выделили! В первые минуты дивизию Шереметева спасло только то, что враг не пристреливал свои орудия, справедливо опасаясь, что их могут заметить. Но шли минуты, и снаряды летели все точнее, а что самое главное, роты, батальоны и полки 12-й дивизии тоже рвались вперед, чтобы не дать нашим ускользнуть.

Но Шереметев держался. Не знаю, каким чудом ему удалось не дать своим свалиться в панику, но все действовали четко и слаженно. Отходили, окапывались, прикрывали, пока отходят другие. А там первый бронепоезд подтянулся, и стало легче. На самом деле пользы от стрельбы почти на максимально доступной дистанции было не очень много, но сам факт, что ты не один, порой значит больше, чем даже танковая рота. Которой у нас и нет…

Японцев это появление тоже замедлило — опять же самим фактом появления огромной плюющейся огнем машины, которая уже не раз ломала их планы. А вот снайперы, которые так помогли при наступлении, в этот раз оказались почти бесполезны. Нет, они убивали солдат врага, заставляли офицеров держаться подальше, даже подавили пару пулеметов, которые японцы пытались подтащить поближе к передовой, но переломить ход боя им было не под силу.

А тут японцы еще и догадались, что раз мы начали отходить, то скоро и подкрепления будут. В общем, их трубы сыграли что-то бравурно-печальное, похожее на крик морской чайки, а потом 12-я дивизия перешла в атаку по всему фронту. Работали сотни пушек, не давая поднять голову, тысячи солдат бежали вперед, и даже мне на расстоянии казалось, что им нет числа. А как это выглядело из крошечных окопов? Японцы словно заполнили собой весь мир.

— Ура! — ответили на атаку штурмовики Шереметева.

— Полундра! — заорал небольшой отряд прибившихся к ним моряков с «Сивуча». Сколько их пережило И-Чжоу, сколько решило остаться с нами — дай бог пара десятков! Но как они кричат!

— Тэнно хэйка банзай! — не менее яростно отвечали японцы, встречая наши пули и посылая вперед свои.

Разрозненный залп не смог остановить атаку, казалось, еще немного, и японцы ворвутся на наши позиции. Но тут в ход пошли гранаты! Тренировок явно не хватило — ударили они довольно хаотично — и опять японцы понесли потери, но не остановились.

— Тэнно хэйка! — ревело над полем боя, поглощая собой все вокруг.

— Ура!

И снова выстрелы, гранаты. Каждая атакующая граната Лишина, разлетаясь на десяток метров, забирала с собой не меньше одного японского солдата, и один бог знает, сколько обзаводились в этот момент лишней сталью в организме. Японцы откатились. Еще десять минут адской канонады и снова натиск. На этот раз они тоже использовали свои гранаты, и, пусть они были не такие красивые, точные и надежные, они тоже взрывались. И тоже убивали.

И казалось, что на этот раз уже ничто не остановит японскую лавину, до края наших позиций оставались считанные метры, когда снова полетели вперед наши гранаты. Только эти были уже не с атакующими, а с оборонительными, более мощными зарядами. Новые взрывы разметали не только первые атакующие ряды японцев, но и наши. Большая часть стоящих на передке рот, бросивших эти гранаты, сами от них и пострадали… Но атаку отбили! И снова грохот канонады, чтобы выдохнули японцы, чтобы собрали силы и снова пошли вперед.

И нашим бы, пользуясь моментом, продолжать отступать, вот только никто уже не собирался это делать. Я не мог их видеть, но они стояли перед глазами как живые — суровые лица, залитые кровью бороды и бесконечная решимость в глазах. Все, кто недавно думал только об отходе, теперь ползли вперед, проверяли пульс у тех, кто прикрыл их в последней атаке, и каждого, кто еще дышал, оттаскивали назад. Кого-то, как положено, цепляли крюком за ремень и выдергивали из-под огня, кого-то — когда не было времени — просто хватали сами и тянули.

На один короткий момент жизнь каждого отдельного солдата больше не имела смысла, все стали единым целым. И японцы, когда затихла канонада, даже не сразу пошли в атаку. Только крики офицеров, подставившихся под пули снайперов, привели их в себя. Но даже так этот третий натиск лишь отдаленно напоминал то, что было раньше. Что-то определенно сломалось в 12-й дивизии: они еще владели инициативой, но уже не могли победить.

И наши каким-то образом это почувствовали, остановив новую атаку даже не выстрелами и гранатами, а одним криком.

— Ура! — ревели ждущие врага солдата.

— Ура! — ответили им подоспевшие подкрепления Брюммера.

— Чипай! — радостно вторили всем китайские части.

* * *

Правый фланг пропустил удар, но в итоге выстоял. Левый наступал, но о каком-то котле больше не шло и речи. Впрочем, выход в тыл — это тоже неплохо. Солнце село около часа назад, пушки же только начали стихать. Никого до конца не устраивали итоги сегодняшнего дня, но так ведь обычно и бывает. Планы работают только до того, как сталкиваются с реальностью, а дальше — нужно вносить корректировки. И завтра нас ждет второй день боя, когда нам нужно будет решить, как развивать успех, как сдержать японцев, которые попытаются нас остановить. И еще бы немного поспать… Но, боюсь, об этой роскоши в ближайшее время лучше не мечтать.

Я снова стоял на обзорной сопке, мимо прокатил санитарный эшелон. В течение дня мы провели две новые ветки: одну к позиции Шереметева, откуда вывезли почти три тысячи раненых, вторую — к изгибу левого фланга, где за успехи тоже приходилось платить кровью. Буквально полчаса назад я читал доклад от княжны Гагариной со всеми цифрами. Девушка скрупулезно подсчитала, кто, с какого направления, в какой срок к ней прибыл. Не все выдержали нормативы, что приведет к новым потерям, и после боя нужно будет и этим заняться…

Но пока я был просто рад, что княжна держит свое направление в ежовых рукавицах и даже не забывает думать о будущем. Расширенный под наступление госпиталь теперь мог принять под 10 тысяч человек, а не 5, как раньше. И вроде бы неприятно готовиться к потерям, но сколько солдат теперь выживет, потому что у каждого будет кровать, а не лавка в коридоре, дополнительная медсестра, а не пустые крики по ночам и чистые бинты вместо одной надежды?

В штабной палатке меня ждал великий князь Борис, который весь день ходил важный словно гусь, но так и не сказал ни слова. Вот только сейчас, когда бой встал на паузу, боюсь, рассчитывать на это больше не получится. Я прикинул, что с ночными вылазками и подготовкой к завтрашнему дню справятся и без меня, а мне… Чтобы определиться с новой главной стратегией на это сражение, надо было проехать по своим офицерам на местах. Иногда для верного плана нужны не только карты и цифры, но еще и возможность взглянуть в глаза тем, кто завтра пойдет в бой.

— Ваше превосходительство, — неожиданно из темноты вылез Джек Лондон. Он куда-то дел свой привычный костюм, вместо этого на нем довольно ладно сидела солдатская форма. Я присмотрелся: потертая, рваная и залитая кровью солдатская форма. Чужой кровью…

— Вы что, в бой ходили? — со вздохом спросил я.

— Ходил! Без оружия, конечно, в нестроевой команде, но ходил! — с вызовом ответил Лондон. — А то смотрел со стороны, слушал солдат и потом понял, что, если не попробую увидеть все изнутри, никогда себе не прощу.

— Почему не простите?

— Я же о войне пишу. А как можно честно о ней писать, если не сидел под обстрелом, не сжимал последнюю гранату?.. Знаете, теперь у меня совсем другие строчки в голове появляются. Настоящие! Например… Кому память, кому слава, кому черная земля… И я ведь даже не думал, это само теперь приходит!

Лондон взмахнул руками, изобразив какую-то новую идею, пришедшую ему в голову, и, широко улыбнувшись, убежал дальше в тыл. Хотя бы пообещал первому показать новую повесть, и то дело. А вот что мне совсем не нравилось, так это то, что уж слишком многие начали расслабляться, играть в героев. Тот же Корнилов, Лондон, да я сам, когда чуть не зевнул контратаку 12-й дивизии. И с этим точно нужно было что-то делать.

Глава 3

Смотрю на следы разгрома в палатке Шереметева: погнутый носик самовара, в беспорядке сваленные бумаги и сбитые в кровь костяшки пальцев.

— Надеюсь, никого не били? — кивнул я на руку командира 1-й штурмовой дивизии.

— По дереву врезал, — Шереметев тяжело вздохнул. — Сам не понимаю, что нашло… Но, когда японцы нас чуть не разбили, так обидно стало. Мы же столько готовились… Столько солдат хороших погибло… А могло еще больше!

— И что вы решили в итоге? — я внимательно смотрел на Степана Сергеевича.

— Знаете? — Шереметев потер голову. — Я тут подумал: раньше ведь, до вашего появления, я как-то жил. Вставал каждое утро, отчеты писал, даже водил солдат в бой — и не знал проблем. Был уверен, что один человек все равно ничего не изменит, даже если что-то казалось неправильным… Но потом пришли вы и все сломали! Мы ведь теперь не кто-то там, а 1-я штурмовая! Мы — лучшие, на нас корпус смотрит, армия, мы просто не имеем права проигрывать, а я… Я чуть до этого не довел! Да какое не довел! Проиграли мы тому японскому генералу! И как мне теперь людям в глаза смотреть? Вам? Своим офицерам? Солдатам?

— И что вы думаете, когда сейчас смотрите на меня?

— Ничего не думаю, просто стыдно так, что удавиться хочется!

— Но дозоры вы выставили?

— Конечно.

— Проверили, что припасы и снаряды на завтра прибудут в достаточном количестве?

— Так точно, — Шереметев с каждым ответом все больше и больше приходил в себя. — Железные дороги тоже заранее разметили, так что сейчас рабочие могут тянуть их даже в темноте.

— И чего вы хотите теперь больше всего на свете?

— Победить, — Шереметев сам не понял, как это слово будто само по себе вырвалось наружу.

— Вот и хорошо, — я улыбнулся. — Тогда последний вопрос… Вот мы, я и вы, Степан Сергеевич, вчера чуть не потеряли ваш фланг. Вы при этом на меня зла не держите, сражаться вон готовитесь, и мозги сосредоточены на самом главном. Так вот почему же вы тогда о своих солдатах так плохо думаете?

— Что⁈ — Шереметев растерялся.

— Почему вы считаете, что они, как вы сами, не готовятся к новому бою, не жаждут победы, а только и думают, как бы вас овиноватить?

— Я… Кажется, я понимаю.

— Тогда можно теперь и о деле. Японцы в сложном положении после нашего прорыва на левом фланге, но так просто точно не сдадутся и попытаются выправить положение.

— У нас!

— Точно. На вашем участке у них самое удачное положение, самый успешный генерал и достаточно артиллерии, поэтому если они где и ударят завтра, то именно здесь.

— И мы их сдержим!

— Нам нужно не сдержать, а победить.

— Тогда… Возможно… — Шереметеву было неприятно и неудобно это говорить, но он наступил на горло своей гордыне. — Мне бы пригодилось на передовой несколько батальонов Павла Анастасовича, они в обороне лучше держатся. А я несколько своих мог бы, наоборот, перебросить к нему. Там ведь враг тоже окопается, а мы… Мы ведь тоже не зря по шестнадцать часов в день учились штурмовать чужие окопы.

— К трем часам ночи должны будут закончить дорогу до новых позиций на левом фланге, — кивнул я. — К этому моменту полковник Лосьев точно посчитает, сколько именно солдат мы можем позволить себе перекинуть. Так что будьте готовы.

— Есть, — Шереметев усмехнулся, и на этот раз в его улыбке не было ни капли сожаления. Только предвкушение, надежда и жажда крови.

Я попрощался со Степаном Сергеевичем, забрался обратно в штабную двуколку и отправился дальше. В голове крутились мысли, что разговор прошел совсем не так, как я задумывал. Хотел ведь рассказать про то, что за одного битого двух небитых дают, но только увидел Шереметева, и как-то сразу стало понятно, что красивые хлесткие фразы — это последнее, что ему сейчас нужно. Вот и вышло все проще, грубее, но… правильнее. Главное, что полковник сейчас готов к бою, а насчет того, сделало ли его поражение сильнее и мудрее или же сломало, узнаю уже только завтра.

Добравшись до позиций 2-й дивизии Мелехова, я сразу ощутил совсем другую атмосферу. Здесь солдаты победили, и это чувствовалось во всем. В песнях, что тихо звучали у костров в тылу, во взглядах, которыми люди вокруг смотрели друг на друга и на меня, в словах, которыми они вспоминали прошедший день.

— У нас в отделении только двое раненых, — я слушал гуляющие эхом разговоры.

— У нас только один. Снайперы хорошо поработали!

— Наши тоже! У нас на участке было аж три японских пулемета, так они каждый успели снять до того, как нас накрыли.

— У нас только один был, но выглядело жутко. Весь обложен мешками с песком. Сбоку, сверху… Не знаю, как бы мы до него добирались, если бы не снайперы.

— Да! Этим что такое укрытие, что враг бы во весь рост стоял — есть куда попасть, точно попадут.

— Все-таки хорошо генерал придумал, что на несколько пятерок всегда есть пара прикрытия. Если бы не они, даже не знаю, что бы мы делали.

— Гранаты бы бросали, как в отряде капитана Сомова. Вы не слышали? У них сразу две группы снайперов посекло из пушек — враг будто знал, куда бить!

— Слышал. Говорят, там только поляк Мишек выжил, но один на почти десять пятерок — что он мог сделать. Тогда чуть все наступление не встало, но капитан Сомов как на тренировке: дополз по уши в грязи почти до пулеметной позиции, закинул им гранату прямо под щиток… А потом как прыгнул следом, пока все оглушенные стояли, чуть не один там японцев покрошил!

— Ну, не один. Там же все отделение за ним ползло. Но капитан точно герой, а вот не знаю, смог бы я так.

— Я бы точно смог!

— Да ты столько жрешь, что с твоим пузом только и ползать!

Несколько мгновений тишины, а потом она резко сменилась дружным хохотом. Все были свои, никто не обижался… Обижаются ведь только на правду. А тут каждый знал — и я тоже — будет нужно, и этот неизвестный солдат точно не струсит, точно доползет и так же точно бросит гранату.

— Вячеслав Григорьевич, простите… — на подходе к штабу 2-й дивизии меня встретил поручик Славский.

— Вячеслав Григорьевич, бес попутал… — рядом с ним с тем же самым шальным взглядом замер и Корнилов.

Два очень храбрых, но совершенно безответственных человека, которые бросили свои места. Ради дела, но бросили! Корнилов вместо рядовых разведчиков лично повел минные команды ставить заряды на месте будущего прорыва японцев — и хорошо провел. Никто не погиб, а те постановки в том числе не дали Иноуэ зажать части Шереметева со всех сторон. А Славский? Этот после взятия первой линии укреплений вместо того, чтобы дождаться прихода подкреплений, с ходу бросил свои грузовики на следующую. Фактически затащил целый взвод в центр вражеского строя: лишился последних машин, половина солдат отправилась в госпиталь к княжне, но… Именно этот быстрый прорыв почти на четыре километра вперед позволил нам задать темп всего наступления.

Очень безответственно и очень полезно.

— Знаете, я ведь шел к вам ругаться, — я снова смотрел на своих офицеров, и все заготовленные заранее слова таяли словно дым. — Хотел на пальцах объяснять, что ваше поведение не достойно офицера, что оно может завести ваших подчиненных в ловушку, но…

— Что? — Корнилов как разведчик до последнего ждал подвоха.

— Теперь я думаю, что был не прав. Вы молодцы, как солдаты молодцы. И я даже напишу вам представления на награды за этот бой.

— Как солдаты? — Славский нахмурился.

— Как солдаты, — кивнул я. — И это неплохо. Вы на самом деле герои — ваши решения, ваши поступки очень помогли армии, и я был бы плохим офицером, если бы сделал вид, что не вижу этого. Более того, я был бы ужасным офицером, если бы помешал вам так же помогать армии и в будущем. И я не буду вам мешать.

— Как солдатам? — переспросил уже Корнилов.

— Как солдатам, — снова кивнул я.

— Но мы — офицеры!

— Офицеры командуют, они несут ответственность за всех, кто идет вместе с ними в бой.

— Но мы никого не подвели.

— Случайно. Или хотите сказать, что заранее подумали об этом? Учли, что будет с доверенными вам подразделениями? Учли, как без вас все остальные будут выполнять задачи, стоящие перед всей армией? Иногда пойти вперед — это самое простое.

— Вы же сказали, что не будете нас ругать, — немного по-детски надулся Славский.

— А вы не видите разницу?

— Вы не верите в нас как в офицеров!

— А вы вели себя как офицеры? Будет повод — поверю, а пока… Как генерал я буду вынужден рассчитывать на вас как на героев, но не как на командиров.

— Но… — Корнилов тоже начал было спорить, но оборвал себя на полуслове.

— Помните, вы — герои, герои тоже нужны армии, — я по очереди пожал руки обоим молодым офицерам. — Но я буду рад, если однажды вы сможете вырасти и стать кем-то большим. А то так уж вышло, что героев у нас в армии хватает, а вот хороших командиров — вечный некомплект.

Я не ждал ответа прямо сейчас, его и не последовало. Корнилов со Славским только переглянулись, а потом дружно попрощались и растворились в темноте. Причем так решительно, что становилось очевидно: ни о каком сне ни один из них даже и не думал. Я несколько секунд стоял на месте, глядя им вслед, а потом решительно пошел вперед. Отдельные разговоры — это, конечно, важно, и пусть детали плана на завтра уже сложились и так, но… Все равно оставалось одно важное дело.

Я зашел в штабную палатку, тут же приметил все еще стоящего над картами Мелехова, подошел и без лишних слов крепко его обнял.

— Вячеслав Григорьевич!

— Спасибо, что смогли, — я отпустил Павла Анастасовича, напоследок хлопнув его по плечу. — А теперь… Обсудим, что нас ждет завтра.

* * *

До утра получилось поспать всего четыре часа: меньше, чем хотелось моему организму, и в то же время гораздо больше, чем могли позволить себе мои внутренние перфекционист и параноик.

— Доклад, — сполоснувшись из подвешенного на столб ведра, я тут же ворвался в штабную палатку.

— Отбили четыре японские вылазки, — Лосьев словно именно в этот момент ждал моего появления, тут же подхватил со стола бумагу и принялся зачитывать. — На участках 22-й, 33-й, 5-й и 17-й рот.

— Это все 1-я штурмовая?

— Так точно. Один раз они чуть не подловили нас во время ротации, но солдаты Степана Сергеевича тут же отбили позиции, и в итоге японцы так нигде и не смогли закрепиться.

— Ваше превосходительство, — вмешался в разговор Брюммер, потирая красные от недосыпа глаза. — А почему мы сами ночью не атаковали? Могли ведь тоже японцев побеспокоить, чтобы они свои глазенки от недосыпа совсем открыть не могли!

— А зачем атакуют японцы? Зачем лезут на минные поля, подставляясь под наши пушки и не имея возможности прицельно поддержать в темноте свой ограниченный натиск? Именно ограниченный, потому что на большую операцию ночью даже их безумные генералы еще не готовы решиться.

— Вы имеете в виду, что они идут на все эти риски, потому что не могут добиться того же днем? — понял Брюммер. — Ну, конечно! Мы-то научились прорывать их позиции, даже если японцы закопались по самые уши, а они… Либо им нужна успешная операция дивизионного уровня, как вышло у генерала Иноуэ, либо они так и бьются о наши позиции без всякой пользы.

— Пока бьются, — уточнил я. — Рано или поздно всему научатся, но пока… Нам нет смысла растрачивать силы ночью, лучше отдохнуть и хорошенько сделать свое дело при свете солнца.

И мы снова погрузились в штабную работу. Стук телеграфов, почтовые голуби, адъютанты на лошадях и даже пара сигнальщиков на воздушном шаре. Последний, правда, японцы почти сразу подбили: ну да, было наивно надеяться, что у них не получится рассчитать расстояние до цели и выставить дистанционные трубки на зарядах шрапнели. Я вздохнул: при обзоре с высоты мы бы такое преимущество получили, но… Японцы тоже это понимали и не собирались сдаваться.

Более того, они верили, что могут победить, и снова попробовали ударить в стык между нами и 6-м корпусом. Вдали, на правом фланге Оку давил на позиции Бильдерлинга и Зарубаева, но пока и там, и там наши уверенно отбивали все атаки. А вот на левом уже мы снова шли вперед. Работа отдельными пятерками помогала продвигаться, несмотря на огонь японских батарей. Пулеметы один за другим накрывали снайперские двойки, ну а окопы мы брали с помощью гранат. И пока японцы просто ничего не могли поделать с этой машиной. Совместная работа, прикрытие и бесконечное движение.

К полудню мы продвинулись на пять километров, начиная заходить в тыл японским позициям. В этот момент я словно начал чувствовать сердцебиение сражения: еще немного, и мы сможем нанести смертельный удар дрогнувшему врагу. Штурмовики проложат дорогу, а четыре тысячи конной пехоты довершат начатое.

* * *

Генерал Тамэмото Куроки не понимал, почему каждое новое сражение выходит у него хуже, чем старое. Он ведь не стал глупее. Его солдаты все так же храбры. И тогда… Неужели это русские с каждым разом становятся все сильнее? Как они умудряются растягивать свои силы и все равно держать линию фронта? Как такими крошечными отрядами они ухитряются прорывать их ряды? Почему несколько пятерок могут обратить в бегство целый взвод, и даже целые батареи, прикрывающие места прорыва, не могут накрыть эти юркие, постоянно ползущие вперед фигуры в глупых китайских ватниках?

— Тайсё, — Есимити Хасэгава склонился перед своим генералом, — разрешите гвардии ударить им навстречу! Их передовые отряды оторвались от артиллерии, а у меня свежий полк. Мы снесем самых наглых и дерзких, и остальные уже не смогут давить с той же силой.

Это было хорошее предложение. В любой другой ситуации Куроки дал бы добро одному из лучших японских офицеров, но… Уже второй день поступали сигналы о задержке поставок из Японии. Из-за штормов до Дальнего мог добраться только один из пяти обычно отправляемых кораблей. А до Инкоу и вовсе один из десяти. Большую часть просто нельзя было выпускать в море в такую погоду, а другие выходили несмотря ни на что, но терялись где-то в пути. И как в такой ситуации сражаться до конца?

Встанешь, повиснув словно собака на медведе, а запасы снарядов, которые так и не успели довести до нормы, покажут дно. Под Ляояном им хватило их на четыре дня боя, и тогда его артиллеристы стреляли меньше, чем сейчас. Раньше Куроки в таких ситуациях не сомневался, но прошлые поражения, слабость тылов — все это давило, и генерал, словно разом постарев еще на десяток лет, решил не рисковать.

— Вы ударите, — посмотрел он на Хасэгаву. — Но не чтобы победить, а чтобы отбросить русских. Хотя бы пару часов, но вы должны выиграть армии, чтобы мы смогли без лишних потерь отойти назад.

— Будем отступать? — сглотнул Хасэгава.

— Чтобы сохранить армию. Чтобы выиграть время и найти спасение от новой тактики русских. Возможно, генерал Иноуэ был прав, говоря, что нам нужно больше учиться у них.

Куроки вздохнул. Большинство японских офицеров еще испытывали нездоровый энтузиазм от старой европейской тактики. Так, в последние дни многие любили порассуждать про новые части, сформированные главнокомандующим Оямой с офицерами-германцами и англичанами… Как же наивно. Во-первых, что смогут изменить всего несколько полков? А во-вторых, Куроки на самом деле с каждым днем находил все больше смысла в словах Хикару, который считал, что старые европейские военные школы и в подметки не годятся новой русской.

— Тогда… Разрешите использовать все запасы ракет Конгрива, что нам скинули англичане, — Хасэгава вскинул вверх подбородок, а в его глазах загорелся недобрый огонек.

Тоже испортился… Куроки усмехнулся про себя, глядя своего подчиненного. Раньше он бы не стал и думать о каких-то хитростях, а теперь — чем дальше, тем больше все молодые офицеры, как он, как Иноуэ, стараются походить на русских. Думать, искать, побеждать, используя любую возможность, даже то, что еще недавно казалось невероятным или просто ненужным.

— Ракеты? — задумался Куроки вслух. — Они же слабо бьют. И не точно.

— Для русских солдат, которые считают, что скорость защитит их лучше окопов — должно хватить. А насчет точности… Нам скинули их почти две тысячи: если не экономить, то мы взорвем их столько, что не попасть просто не получится.

— Тогда начнем через два часа… — Куроки прикинул, сколько потребуется времени, чтобы передать информацию об отступлении всем своим офицерам.

Чтобы каждый точно не потерялся, чтобы продумал, как и куда отходить. Девять месяцев назад, когда война только начиналась, такая скорость командования и реакции армии на его решения казалась Тамэмото просто невероятной. Сейчас же, глядя на неотвратимо ползущие вперед русские отряды, на то, как они постоянно меняли свои цели и маршруты, эти два часа выглядели уже вечностью.

* * *

Лавр Георгиевич Корнилов ругался про себя. Вчера ночью, после того как Макаров высказал ему за неумение командовать, очень хотелось напиться, но… Еще больше хотелось доказать, что генерал ошибся. Что он, Корнилов, способен на большее, причем не когда-нибудь в будущем, а прямо сейчас. Славский, одержимый той же идеей, быстро нашел решение: собрал нестроевых, оттащил посеченные осколками остатки своих грузовиков и взялся приводить их в порядок. Как он сказал: для наступления их теперь точно не хватит, но вот раненых с передовой вывозить — вполне. Особенно в первые часы, пока железная дорога еще запаздывает, а носильщики уже давно вытащили с передовой первых пострадавших.

И ведь смог поручик! Выкинул из котлов все сложные детали, которые было не починить на передовой — мощность упала раза в три, но машины снова завелись. Скрипели, трещали, свистели, но ехали. И раненых таскали под сияющим взглядом Славского… У самого Лавра Георгиевича такой же яркой идеи, как себя быстро показать, не было. Пришлось просто работать, рассылать группы, собирать информацию, изучать… Очень хотелось опять рвануть на передок самому, чтобы кровь горела, чтобы сердце стучало, как рядом с самой прекрасной женщиной в мире, но… Корнилов раз за разом сдерживался.

Собирал информацию, изучал, и вот… Уже второй доклад от пластунов, идущих вместе с переданным 2-й дивизии 22-м полком, говорил о том, что японцы подозрительно зашевелились. Причем не на передовой, а в тылу — верный признак подготовки встречного удара. И теперь Лавру Георгиевичу нужно было решить, что делать: доложить как есть, одни догадки, или же сначала попробовать подобраться поближе и все точно разузнать.

Глава 4

— Панчик! Подвал слева! — крик Кунаева пробрал до костей.

Панчик резко повернулся, и действительно, он чуть не пропустил присыпанный японцами вход в подпол. А если кто-то что-то прятал, то явно не просто так! Выхватив из подсумка предпоследнюю гранату, Панчик катнул ее мимо старого платяного шкафа, которым и прикрыли спуск. Грохот и… стон! Точно не зря все было. А ведь изначально Панчик был из тех, кому оказалось физически больно кидать такие ценные гранаты просто на всякий случай. Все его естество требовало дождаться хотя бы мелькнувшего в темноте врага, но на тренировках из них, прежде всего, и выбивали эту нерешительность.

Граната — всего лишь вещь, человек — вот, что действительно важно. Капитан Лишин, полковник Мелехов, сам генерал Макаров — все ходили на тренировочные полигоны с простыми солдатами и вбивали в них эту простую истину. И тоже странно! Панчик ведь успел достаточно послужить, чтобы составить вполне однозначное впечатление о русской императорской армии. Костная, словно скроенная по лекалам прошлых веков, и кастовая, где офицеры и солдаты жили каждые в своих мирах. В такой армии было совсем несложно поверить словам братьев из родной Польши, тем более что за небольшие услуги те платили вполне конкретными полновесными рублями.

А потом все изменилось. В армии и в нем самом тоже как будто проснулось что-то новое… Панчик даже пару раз отказал братьям, но потом пришел тот посланник от самого Юзефа и взял его за яйца. Показал стопку подписанных бумаг, где Панчик расписывался за полученные деньги, показал список погибших из-за этой информации офицеров, а дальше можно было уже не продолжать. Панчику продемонстрировали, кто тут хозяин, а потом без лишних слов велели собирать вокруг себя верных людей. Кажется, невероятно сколотить организованную ячейку предателей прямо в чужой армии, но эти люди умели не спешить.

Сначала Панчик вернулся из штрафного отряда в обычный, потом в его взвод начали подтягиваться новые люди. Кто-то сразу говорил особые слова, кто-то ничего не знал, а потом… Новый бой, и лишние чужаки просто его не переживали. Нет, сами они никого не убивали, но верные люди были не только в пехоте. Где-то запаздывали снайперы, не прикрыв идущих вперед штурмовиков, и Панчик знал, что это дело рук тоже работающего на братьев Мишека. Иногда артиллерия могла промазать на пару сотен метров и накрыть своих — кто там работал на свободную Польшу, Панчик не знал, но ощущение раскинутых во все стороны щупалец внушало благоговение перед чужой силой и… безысходность.

Не сбежать, не передумать — один раз встав на эту скользкую дорожку, ему только и оставалось, что идти до конца.

— Иду дальше! — башка Кунаева мелькнула у соседнего дома, а руки несколько раз махнули, показывая направление, которое нужно прикрыть. Рыжий ведь мог уйти от них, его даже в 1-й конно-пехотный звали, но он опять решил не бросать старых товарищей и в который уже раз спас им жизнь.

— Панчик, надо задержаться, — рядом с поляком притормозил Чарный. Его маленькие черные глазки тревожно бегали из стороны в сторону, и на душе сразу стало неспокойно.

— Почему?

— Мишек сказал, что Кунаев слишком много авторитета набрал, из-за него многие новички не решаются идти до конца. А если их кровью быстро не повязать, то сдадут ведь!

— Что вы задумали?

— У Мишека сегодня напарника убили, — Чарный хихикнул. — Так что он без присмотра сейчас. Сказал, что подберет японскую винтовку и подстрелит из нее Рыжего. Нам только и останется, что потом повернуть его головой в другую сторону. Мол, испугался, подставил спину врагу и получил пулю — никто и не подкопается.

Панчик неожиданно ощутил, как внутри него разрастается пустота. Ему давно не нравилось то, что они делали, но вот так… Подставить друга, того, кто шел вместе с ними в смертельные атаки почти без шанса на успех, кто спасал им жизни — это был уже перебор. Тем более, еще и выставить трусом! Родным про такое, конечно, не напишут, но вот в роте и полку слухи пойдут, а там кто-то знакомый услышит… Панчик представил, как к его матери и сестре кто-то бы пришел и начал рассказывать, как он, их сын и брат, испугался и от смерти бегал!

— Прикрывай! — поляк оттолкнул отшатнувшегося от него Чарного, а потом бросился вперед. — Рыжий! Рыжий! — орал он, привлекая внимание затаившихся впереди японцев. — Не высовывайся! Сзади вражеский снайпер!

— Понял-понял! — в развалинах соседнего дома мелькнуло знакомое раскрасневшееся лицо и тут же исчезло.

Панчик выдохнул и поспешил рухнуть на землю, когда вокруг застучали японские пули. Все-таки он знатно нашумел, привлекая внимание Кунаева, и теперь к ним не меньше десятка узкоглазых повернулось. Но ничего, выживут, еще и не в таких передрягах выживали! А с Мишеком он еще поговорит! По-своему! Будет знать, бледная моль, как пытаться убить его, Панчика, людей! А не поймет, так кое-кому тогда придется уяснить на своей шкуре, что настоящего солдата никакие писульки, никакой страх не остановит, когда он решит идти до конца.

Панчик принял решение, и на душе сразу стало легко и просто. Правда, только до того момента, как японцы навалились. Следующие десять минут их утюжили, даже самодельными гранатами из бамбука закидывали. И ведь тоже та еще зараза! Убить такой сложно, но вот занозы, если словишь, всегда гноиться начинают. Зацепит желудок — и прощай!

— Никому голову не поднимать! — новый крик, и Панчик не сумел сдержать улыбку.

Это соседние пятерки среагировали на изменение обстановки и окружили собравшихся вокруг них японцев. Рухнув на землю и придерживая руками каску, он слушал, как гремят взрывы гранат. Пара минут, и все было кончено. Полезшие на них, словно на приманку, японцы подставились и закономерно получили по шапке. Теперь вся северная окраина деревни Ютбатай была за ними.

— Вперед! Вперед! Вперед! — Панчик вскочил на ноги, подзывая свою пятерку и задавая новое направление.

Другие тоже потянулись вперед, когда позади раздался резкий басовитый удар тяжелой батареи, а потом по всей линии фронта вверх полетели подсвеченные зелеными искрами сигнальные ракеты. Зеленый — значит, надо останавливать наступление и срочно окапываться. До этого им только один раз показывали, как выглядят такие сигналы, уж больно сложно было их делать. И раз генерал решил, что пришло время их тратить, значит, точно грядет что-то серьезное.

— Подвалы! — Панчик быстро повернулся к тому, из которого его недавно чуть не подстрелили.

Платяной шкаф полетел в сторону. Панчик подтянул несколько выбитых из стены глиняных блоков, окружая спуск небольшим редутом. Один ярус, второй — вроде бы достаточно. В уши ударил странный непривычный свист, словно кто-то бросил на раскаленную сковородку клубок гадюк и оставил их развлекаться. Рядом заканчивали свои укрепления Чарный и Кунаев, а в небе… Панчик задрал голову и увидел, как в сторону Ютбатая летит несколько сотен дымных следов. Слишком медленно для нормального пушечного залпа и слишком быстро для чего-то другого.

— Вниз! — успел крикнуть Панчик, а потом деревню заполнило пламя.

Странные снаряды походили на гранаты на палках, которые враг закинул к ним, словно решив подать пример, что такое на самом деле не экономить на железе и порохе. Вся южная половина деревни Ютбатай превратилась в сплошной костер, у них на севере было чуть спокойнее, но даже тут, даже в подвале немного да припекало. Панчик, поддавшись какому-то озарению, решился высунуться наружу только через полчаса, и вовремя. В еще не опавших до конца языках пламени вперед пробирались цепочки солдат в черных мундирах с красными штанами. Обычно японцы хорошо выделялись на фоне Маньчжурии, но сейчас… Их фигуры словно сливались с пламенем на земле и чадящей тьмой в воздухе.

Тряхнув головой, Панчик избавился от наваждения и навел винтовку на ближайшего солдата. Страшно немного одному идти против сотен врагов, но поляк знал, что на самом деле он совсем не один. Выстрел, выстрел… Японцы бросились врассыпную и попытались залечь, и тут в них ударили уже с других сторон. Его пятерка, кто-то из соседей… Панчик не сразу понял, что начал хрипло хохотать, посылая вперед пулю за пулей. Заранее сложенный бруствер очень помогал: особенно когда он бросил в сторону подобравшихся поближе врагов последнюю гранату. Ему было где укрыться, а им нет.

Смех Панчика стал громче, и в этот момент он заметил, как Чарный перебежал из своего начавшегося заваливаться дома в соседний и неожиданно навел винтовку не на врагов, а на Кунаева. Кричать? Если его уже раз ослушались — бесполезно!

— Опусти! — Панчик все равно попытался, и Чарный даже замедлился. На мгновение поднял голову, но потом только мотнул своей тупой башкой, сгорбился и снова прижался к винтовке.

— Как же я вас ненавижу! — заорал в этот момент Панчик и поднял свою.

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Пуля Чарного из-за дрогнувшей винтовки улетела куда-то в сторону, а сам черноглазый пошатнулся, посмотрел на Панчика с какой-то детской обидой и рухнул на землю, заливая все вокруг кровью. Побеленная стена фанзы какого-то маньчжурского торговца и красная кровь — совсем как польский флаг. Вот только какой в нем смысл так далеко от дома?

Панчик замер, словно на какое-то время выпав из этого мира. Он не заметил, как японцы не решились идти дальше и откатились назад. Не видел, как Кунаев с остальными членами его пятерки нашел его и положил на носилки, чтобы вытащить в тыл. Не видел, как к нему пытался прорваться и что-то сказать бледный Мишек… Лишь под утро, уже оказавшись в госпитале для легкораненых, он начал приходить в себя. Открыл глаза, вдохнул полной грудью, а потом осознал, что к его носу прижат мягкий женский платок, пропитанный странной вонючей жидкостью.

— А теперь нам надо поговорить, — голос звучал вкрадчиво, но вот рука, прижавшая Панчика к кровати, была совсем не слабой.

* * *

Хожу из стороны в сторону, словно хищник в клетке. Только вместо прутьев у меня законы мироздания, которые не позволяют человеку находиться сразу в нескольких местах. А так хотелось бы самому оказаться на передовой, все увидеть, все сделать, но увы, остается только ждать… Все началось с сообщения Корнилова, который обратил внимание на странную активность японцев. И только я хотел похвалить полковника, что тот начал вести себя по-взрослому, как всплыли остальные детали.

Да, Лавр Георгиевич не полез сразу к черту в пекло. Он сообщил все мне, он проработал маршруты для каждой из групп, отправленных на передовую, он даже под свою ответственность выдал каждой по катушке провода для срочной связи — очень разумно. Но вот потом он не отказал себе в старой привычке рисковать жизнью и тоже полез в тыл к японцам. Причем на самом опасном участке, почти без прикрытия, и только чудом, когда половину его отряда положили, сам Корнилов сумел пробиться назад.

И ведь не накажешь его, что самое обидное. Именно Лавр Георгиевич в итоге и смог добыть ту самую информацию о контрударе японцев. Я при этом тоже что-то чувствовал, но не мог понять что. Смущало, что Куроки совершенно не подтягивал артиллерию на направление нового удара, но, как оказалось, он смог найти ей временную замену. Несколько тысяч ракет Конгрива! Старье, которое, конечно, не идет ни в какое сравнение с ракетами моего времени. Старье, которое придумали еще во времена Наполеона! Старье, которое наклепали в огромном количестве под Крымскую кампанию, но которое проиграло конкуренцию нарезным пушкам и осталось гнить на складах даже не в метрополии, а в самых далеких колониях.

И вот через полвека англичане — или кто их сюда притащил — нашли им применение. Предложили японцам за относительно накрученную цену, и те не отказались. Восстановили деревянные части, заменили взрывчатку и не пожалели сразу всех запасов для одного массированного удара. Если бы не Корнилов, если бы мы пропустили его, то потери могли быть страшными, а так… Мы вовремя получили информацию, мы вовремя остановились и успели окопаться, пережидая самые опасные мгновения первого удара. Как же у меня тогда билось сердце, когда я видел, как тысячи разрывов заполняют собой километры пространства, но в итоге…

Мы успели! Да, потеряли атакующий порыв, да, были вынуждены остановиться, но потери были не такие и большие. Около тысячи человек, из которых большая часть легкие раненые, кто уже скоро снова сможет вернуться в строй.

— Ваше превосходительство, может, пока не будем спешить с новыми атаками? — Лосьев и остальные под впечатлением от японской удали стали осторожнее, чем обычно.

— Вряд ли у них будут ракеты для еще одного такого удара, — я покачал головой. — Нет! Нас попытались отбросить, мы выстояли, так что теперь наша очередь бить.

— Будем обходить Ютбатай? — предложил Борецкий, вернувшийся в штаб с передовой. — Если действовать быстро, то мы сможем отрезать от остальных пару батальонов, а то и целый полк, что пытался идти там вперед.

— А если более дерзко? — я обвел взглядом свой штаб. — Подумайте… Сколько японцы пустили вперед солдат после огневой подготовки?

— От двух полков до дивизии.

— Было бы этого достаточно, чтобы изменить ход боя?

— Нет, но они могли не знать всех наших сил, — задумался Лосьев. — Однако более вероятным будет… Да! Они хотели нас отбросить перед отступлением.

— Я тоже так думаю, — кивнул я. — И тогда нам нужно не обходы устраивать, а…

— Бить в лоб! — рубанул рукой Борецкий. — Пробьем их заслон и ударим по только что оставленным позициям.

— Прямо по центру? — Лосьев еще сомневался. — Если это ловушка, то… В принципе, мы всегда сможем остановиться. А если нет, то просто рассечем весь фланг на две части. И тогда не полк, не дивизия, а целая армия может оказаться в полной нашей власти!

Вот и решили! Мои штабисты засели за карты, продумывая точные маршруты движения для каждого отряда, я же отошел к телеграфу. Нужно было передать сообщения отрядам Бильдерлинга и Зарубаева, чтобы те нас поддержали. Желательно кавалерией! Если Самсонов и Мищенко обойдут японцев с правого фланга, то все это может обернуться даже не частичным, а полным разгромом.

Десять минут ушло на подготовку сообщений, еще час на перегруппировку и подвоз снарядов для ударного отряда, а потом… Мы снова пошли вперед. Шереметев лично повел штурмовые части точно между гвардией Хасэгавы, пытающейся удержать нас у деревни Ютбатай, и 12-й дивизией Иноуэ. Два часа яростной мясорубки, в которой мы лишились всех мобильных мортирных батарей и пулеметов, показали дно запасы гранат, но Степан Сергеевич прорвался. А потом в эту брешь ударили переведенные с левого фланга те самые четыре тысячи конной пехоты, что я все это время держал в резерве.

— Это невероятно… — шептал Борецкий, глядя как конная лавина без всякого противодействия проходит прямо по бывшему центру японских позиций.

Отряд за отрядом достигали каждый своей намеченной точки, спешивались и начинали окапываться. Еще час, и японцам придется умыться кровью, чтобы сдвинуть нас с места. Два, и мы просто никуда их не выпустим! Невольно вспомнился один из приказов Второй Мировой, когда немецкое командование запретило своим офицерам игнорировать прорывы русской армии, какими бы незначительными они ни казались. А то небольшой плацдарм за ночь могли окопать так, что даже при поддержке тяжелой техники с ним было совсем не просто справиться.

Умение защищать было у нас в крови, и я тоже собирался использовать его по полной. Вот только геройствовать, даже когда кажется, что надежды нет, умели и наши враги… Выходя во фланг отступающему Куроки и отрезая вырвавшуюся вперед 12-ю дивизию Иноуэ, я, конечно, помнил, что мы окажемся еще и рядом с 4-й армией Нодзу… Хотя какая это армия? Всего две дивизии и одна резервная бригада, 72 легких орудия и 6 эскадронов кавалерии — на фоне армий Оку или Куроки они смотрелись несерьезно. К тому же они еще и новички, которые до этого не участвовали ни в одном серьезном сражении. Когда мы вышли еще и к их мягкому подбрюшью, последнее, чего я ждал, это встречной атаки. Но японцы выбрали именно ее!

Без укреплений, без поддержки артиллерии, без опытных командиров они просто не понимали, в какую бойню себя загоняют, и именно поэтому даже не думали останавливаться. А у нас-то тоже именно сейчас рядом с местом прорыва еще не было пушек. Да, солдаты были опытнее, мы лучше стреляли, лучше двигались, лучше выбирали позиции и не стеснялись поддерживать себя гранатами, но… Японцев было много, они умирали, но шли вперед. Рота за ротой, полк за полком, и эта самоубийственная атака смогла сдержать нас не хуже, чем пара тысяч ракет…

— Солнце село уже давно. Еще полчаса, и будет совсем ничего не видно, надо отходить, — Лосьев стоял рядом со мной, сжимая кулаки.

И он был прав: мы перебили очень много японцев, не знаю, осталось ли вообще хоть что-то от 4-й армии, но… Даже разрозненными отрядами те зубами цеплялись за каждую сопку, и мы ничего не могли с этим поделать. Я мог сохранить за собой поле боя и рискнуть потерять в темноте свою армию или отступить и сохранить ее.

— Отходим, — приказал я, и все, что осталось от нашего ударного кулака, начало откатываться на подготовленные в тылу позиции. — Свежие части вперед и… Мне нужны цифры потерь. Наши и японцев.

Поле боя за рекой Сяошахэ погружалось в темноту, и только завтра мы сможем узнать, чем же все на самом деле закончилось.

Глава 5

Хикару Иноуэ с подозрением смотрел на стоящего перед ним китайца. Можно ли верить самому чжунго? А тому, кто его послал?.. В любой другой ситуации он бы предпочел действовать сам, но Макаров просто не оставил ему выбора. Хикару видел начало последней русской атаки своими глазами, но до последнего не мог поверить, что враг на самом деле решился на что-то подобное. Корпус против армии! Ударил в лоб, выбрав единственно верный момент, и рассек ее на несколько частей, неспособных больше защитить себя!

Как раньше любил поступать Куроки? Посылал гвардию Хасэгавы вперед, имитируя главный удар, а сам обходил врага с фланга. Так вот сегодня Есимити Хасэгаве пришлось столкнуться не с имитацией… 1-я штурмовая дивизия Макарова, которую самому Иноуэ вчера удалось так удачно подловить, сегодня показала, на что она на самом деле способна. Казалось, что в бой опять идут не люди, а самые настоящие ёкаи, которые не знают пощады и усталости.

А тут еще и гвардия подставилась, попытавшись атаковать и потеряв строй — в итоге их смели всего за несколько часов, и неожиданно Макаров, резко выдвинув вперед свою конную пехоту, смог подставить под удар сразу все части рассеченной пополам 1-й армии. О задуманном генералом Куроки спокойном отступлении теперь не могло идти и речи. Да и, вообще, сама идея отступления в тот момент казалась химерой, но… Все изменил Митицура Нодзу.

4-я армия была армией новичков, которые даже под Ляояном не успели ни разу сходить в штыковую. Недавние крестьяне и горожане из Нагои, а часть и вовсе из северного Сэндая. Кто рассчитывал на них всерьез? Точно не Хикару Иноуэ, но недавние мирные жители не знали других примеров войны и учились сражаться у тех единственных настоящих учителей, что сейчас стояли напротив них. У русских! Возможно, это стало той самой причиной, почему они шли вперед так яростно, так цепко держали строй и до последнего не думали отворачивать в сторону. Они не знали, что можно по-другому!

На мгновение Иноуэ даже позавидовал Митицуре: он сам вот так вот на смерть своих повести не решился. 12-я дивизия ведь тоже могла попытаться ударить… Через минные поля, сквозь сплошную линию выстроенных за сутки окопов, наперерез только и ждущим их русским бронепоездам. И, возможно, тогда все вместе они сумели бы еще раз перевернуть бой, но… Иноуэ не поверил сразу в решимость 4-й армии, не поверил в себя, а потом было уже поздно. Ему оставалось только использовать подаренный ему шанс и прорываться обратно на юг.

Увы, уйти из-под удара до темноты он так и не успел. И снова выбор: рисковать и продолжать движение в ночи, ждать утра и надеяться на слабое место в русских порядках или же просто встать насмерть, словно защитники замка Хара, которых вспоминают даже через триста лет. Вот только последнее было бы слабостью — уж слишком нужны были Японии его солдаты. Уходить на запад, забирая как можно дальше от 2-го Сибирского, вот что было бы разумнее всего, но…

На этом пути нужно было не просто прорвать позиции окопавшегося 6-го корпуса, но и найти десятки правильных дорог, чтобы вывести каждый из отрядов, на которые ему придется разделить свои силы. Увы, большая война — это не сказка, когда одной дороги достаточно, чтобы перекинуть десятки тысяч солдат… Иноуэ только представил, в какую колонну они бы растянулись и что бы с ними сделали с утра, когда смогли бы накрыть пушками прямо во время перехода, и это было страшно.

И вот в тот самый момент, когда он замер, пытаясь найти хоть какой-то выход, к нему и пришел китаец с неожиданными дарами. А вернее, с картами, где были отмечены те самые так нужные ему тропы! Возможность спасти всех, если таинственный доброжелатель говорит правду, или же, если он врет, потерять… Тоже всех.

— Час! — Хикару Иноуэ принял решение и повернулся к начальнику разведки 12-й дивизии. — У тебя будет час, чтобы твои люди проверили тропу номер три.

— Если нас заметят, то остальным пройти будет уже гораздо сложнее.

— Если заметят, то третья тропа идет в стороне от остальных, и это лишь отвлечет внимание от тех, где мы на самом деле двинемся на прорыв. Зато мы сможем убедиться, что хотя бы часть карты нас не обманывает.

Да, это было гораздо лучше, чем ничего.

* * *

Бегаю между штабной палаткой и наблюдательной сопкой, собирая в кучу все, что случилось ночью. И такое чувство, что у нас чуть ли не украли победу. Не знаю как, но 12-я дивизия Иноуэ, которую мы держали почти в полном окружении, смогла вывернуться и вырваться на открытое пространство. Еще и как это сделала! Разбилась на десяток колонн, и каждая — каждая! — сумела пройти между сопок именно там, где мы не смогли их заметить. Везет японцам!

— Посчитали предварительные потери 4-й армии! — прибежал с новым докладом Лосьев. — Около 7 тысяч погибших! И еще столько же раненых лежит на поле боя — те, кого сами японцы не успели забрать. Носильщики закончили с нашими, теперь начали собирать всех остальных.

Я кивнул, укладывая в голове новые цифры. Похоже, все же японцам не так уж и везет. Всего за день они лишились половины пусть не самой крупной, но тем не менее одной из своих армий. Это еще не считая потерь у Куроки, у которого мы почти полностью вырезали гвардейские части, ну и на другом фланге, где Оку стоял против Бильдерлинга и Зарубаева.

— Отряды Врангеля и Буденного передают первые сообщения! — снова Лосьев, и на этот раз его глаза сверкают.

Нашу кавалерию я отправил в обход еще до рассвета. Думал, что они или пошумят по тылам, добавив паники, или помогут японцам быстрее драпать, если те все-таки решат отступать. Сейчас и узнаем, что же на самом деле решили генералы Оямы.

— И что там? — я тоже говорил громко, чтобы слышали все, кто сейчас стоял рядом.

— Бегут японцы! — рявкнул Лосьев. — Даже не думают где-то останавливаться, а бегут, бросая застрявшие обозы!

Впервые за несколько дней я позволил себе выдохнуть и расслабиться. Этот бой дался нам непросто. Убитых по самым скромным подсчетам — около полутора тысяч, раненых — раз в пять больше, корпус на ближайшие недели сократился на треть. А если брать тех, кто прямо сейчас был готов продолжать бой, то и в два раза. Но мы победили! Отбросили врага от единственной естественной преграды на сотни километров вокруг, и теперь… Японцы смогут нас встретить разве что на границе Кореи и Квантуна.

Я погрузился в свои мысли и почти не слышал, как солдаты вокруг, то один, то другой, начали кричать «ура». Сначала отдельные звуки стали сливаться в одну волну, и, ощутив момент, я вскинул вверх правый кулак. Мы победили! Мы гоним врага назад! И у нас есть немного времени, чтобы насладиться этим мгновением! Но именно мгновением. Война — это не только маневры, не только честные и подлые удары друг по другу, но еще и умение использовать чужие слабости. Даже когда ты сам совсем не полон сил.

— Арсений Петрович, — я повернулся к Лосьеву и решительно двинулся обратно в штаб. — Через час чтобы все отправились спать, но пока… Нам нужно собрать тех, кого мы сможем отправить за японцами, чтобы им жизнь медом не казалось.

— Но ведь там уже Врангель и Буденный есть, — ответил штабист. — С ними еще Павел Кутайсов, которого вы поставили на свежие пополнения. Три тысячи кавалерии — они любой небольшой отряд, отбившийся от главных сил, просто сметут.

— Именно что отбившийся, — я покачал головой. — А мне нужно, чтобы мы как раз те самые главные силы тоже потрепали. Так что пусть Зубцовский собирает все пулеметы, что у нас остались, и тоже туда.

— Его ранили, — отвел взгляд Лосьев.

— Тогда пусть теперь уже Славский его прикроет, — решил я, припомнив, как поручик сумел показать себя в последний день. — А еще…

— У нас должно быть еще около тридцати горных пушек, плюс еще столько же у Нодзу захватили, — вмешался в разговор подошедший Брюммер. — Если поставить их на телеги, то с ходу, конечно, стрелять не сможем, но вот быстро подводить и бить — вполне.

— Мы так возили мортиры, но те-то стреляли навесом, можно было не подставляться, — тут же возразил другу Лосьев. — А тут… Выйдете на прямую наводку, вас японцы и накроют.

— Если будем работать вместе с кавалерией и тачанками, не накроют, — набычился Брюммер.

— И кто поведет эти пушки? — я внимательно посмотрел на молодого штабиста, уже зная ответ.

— Я и поведу… Только провода для связи дайте. И отряд связистов, чтобы пулям не кланялись. И мы уж позаботимся, чтобы японцы это отступление в кошмарах вспоминали!

— Будут!

Подготовку мобильного отряда для преследования отступающего врага я хотел уложить в час, но в итоге еле-еле справились за три. Все-таки хаос после сражения был еще тот. И это у нас. На другом фланге, где вроде бы и поспокойнее было, все почему-то оказалось гораздо хуже. Я ведь связался с Бильдерлингом, даже поймал его на месте и убедил тоже отправить кого-то вслед за японцами, но… У них там просто не было связи с кавалерией, которая гуляла где-то за горизонтом. А когда смогли до них все-таки достучаться, было уже поздно.

Не в том смысле, что поздно гнаться за врагом, а в том, что пришли новые приказы.

* * *

Снова Ляоян, снова высокие гости и большие начальники.

— Вячеслав Григорьевич, поздравляю вас с успехом, — великий князь Борис, который растерял было во время сражения привычную уверенность, ожил и снова сиял румяными щеками.

— Вячеслав Григорьевич, скажу честно, ждал от вас многого, но вы все равно удивили, — вслед за ним мне пожал руку и Линевич.

— Брат писал, еще неделю назад, — Бильдерлинг тоже подошел поближе и склонился к уху. — Они договорились с Путиловским о работе над грузовиками, так что уже скоро ждите большую посылку.

Последним, кто пожал мне руку, пусть и без лишних слов, был Плеве. Все же остальные предпочли ограничиться просто кивками. Зарубаев — глядя куда-то сквозь меня. Алексеев — пожимая плечами. Витте — с милой, подбадривающей улыбкой. И великий князь Сергей Александрович — тоже с улыбкой, от которой по спине сразу побежали мурашки. Какого бы успеха ты ни добился, если твои противники — а последних двоих я точно готов записать в этот список — так довольны, то это не к добру.

— Господа, мы собрались сегодня по очень хорошему поводу, — первым взял слово Сергей Александрович. — Вы все принесли очередную победу русскому оружию, о чем я уже отписал государю. И он был очень впечатлен вашими успехами. Вы подтвердили славу наших предков: встретили врага, отбросили его, а теперь готовы гнать прямо до его грязного логова.

До этого великие князя меня особо не хвалили, так что какая-то часть старого Макарова была искренне рада подобным теплым словам. Другая же, натренированная поручиком Огинским, куда смотреть и на что обращать внимание, сразу же зацепилась за акценты. Вы принесли победу, вы подтвердили славу… Сергей Александрович был готов признать победу Линевича и всей армии, но не мою и не 2-го Сибирского. И ладно бы дело было только в славе — очевидно же, что одними словами все это не закончится.

— Я уже прочитал ваши первые отчеты, — продолжал тем временем великий князь, — и понял, что самые тяжелые потери понес отряд Вячеслава Григорьевича. В связи с этим предлагаю доверить наступательную операцию свежим частям, а 2-й Сибирский мог бы, например, поддержать армию с фланга и использовать это время для восстановления. Николай Петрович, вы же справитесь?

Сияющий взгляд остановился на Линевиче.

— Справимся, — недовольно поморщился, но все же кивнул генерал. — Скажу честно, я бы предпочел и дальше иметь возможность рассчитывать на Вячеслава Григорьевича.

— Иногда нужно уметь быть благодарными, — Сергей Александрович продолжал блистать улыбкой. — Генерал Макаров заслужил немного отдыха.

Перед этой встречей я готовился к тому, что меня могут опять попытаться отправить поближе к Санкт-Петербургу, и был готов стоять до последнего. Вот только великий князь придумал способ хитрее: никаких резких решений, но в то же время между мной и продолжением войны словно разом выросли непроходимые горы. После встречи я подошел к Линевичу и уже детально расспросил, какую конкретно задачу для нас оставили и… Сергей Александрович действительно постарался: нам предлагали взять и удержать Инкоу.

Без флота и когда враг точно ждет нашего появления! В такой ситуации японские капитаны уж позаботятся, чтобы мы не сумели до них дотянуться, как было во время рейда Хорунженкова. А они в свою очередь хоть несколько месяцев кряду будут обстреливать нас, не давая закрепиться в городе и дожать его защитников. На сколько мы в итоге застрянем под Инкоу, пока остальные части будут прорываться к Порт-Артуру, решая исход войны?

И что самое обидное: если Линевич не справится, все мои прошлые успехи будут зря. Если же доведет дело до конца, то опять же наша роль будет казаться сущей мелочью, и мое возможное влияние на подготовку страны к новой большой войне будет сведено к нулю. Твою мать! Я врезал кулаком по столу. И это когда мои корейские части могли бы так помочь при штурме своих родных городов? Когда именно 2-й Сибирский показал, что умеет прорывать японские укрепления? Нас просто отбрасывают в сторону…

— Я не смог отказать великому князю, его просьба была вполне разумна, — Линевич, было видно, не привык извиняться и сейчас наступал на горло всем своим привычкам.

— Я понимаю.

— И я тоже понимаю вашу обиду, в свою очередь хочу сказать… Если вы возьмете Инкоу, если сможете обеспечить невозможность появления там японского флота, то… Я не буду никого слушать и только поддержу появление вашего корпуса на Квантунском полуострове.

Хорошая задача… Обеспечить невозможность высадки противника — без флота! Обида пыталась затопить меня изнутри, но я сумел взять себя в руки. С другой стороны, задача — да, непростая, но в то же время вполне конкретная. Сложная, тяжелая, но… Разве невыполнимая? Стоило мне побороть обиду, стоило сосредоточиться не на несправедливости, а на том, что реально можно было сделать, и в голове тут же стали прорисовываться детали плана.

Захватить город, уничтожить отряд миноносцев и целый броненосный крейсер, которые сейчас прикрывают восток Ляодуна — почему бы и нет. Просто нам нужно будет хорошенько подготовиться.

* * *

Всю следующую неделю мы приводили себя в порядок. Иногда отвлекались на новости от нашего мобильного отряда, но в целом почти все силы уходили на восстановление боеспособности. На одни рельсы, которыми мы застелили все свои позиции и которые теперь нужно было собрать, уходило огромное количество людей. Их ведь не только развинчивали, но еще проверяли и отсортировали. Часть на выброс, часть на калибровку и выравнивание, часть сразу в запасы наших уже почти официальных железнодорожных частей. То же самое со шпалами, которые мы использовали на мягких участках, или балками для блиндажей.

Конечно, можно было все бросить, понадеявшись на интендантов, новые поставки и могучий русский авось, но это не наш путь. Поэтому мы снова копали, разгребали завалы… А уж что творилось в госпиталях! Я запретил лечить японцев в ущерб нашим раненым. Перевозка в тыл, обработка ран, выделение мест — все это разрешалось делать только когда были закончены все работы по своим. Отдельное возмущение вызвал мой запрет на работу сверхурочно. Слащев с Вреденом приходили, пробовали скандалить, но ничего не добились и в итоге, кажется, решили перейти к тяжелой артиллерии.

Я заметил, как ко мне быстрым размашистым шагом шла княжна Гагарина.

— Я думал, вас отправят раньше, — первым заговорил я сам, сбивая девушку с толку.

— Что? — та действительно смутилась. — Вы шутите?

— Ничуть. Действительно думал, что наши светила медицины, зная о нашей дружбе, отправят вас раньше.

— Думаете, мы друзья? — девушка еще больше растерялась.

— Конечно, — кивнул я. — У меня их не так много, но вы точно входите в их число. А это значит, что как минимум мы можем говорить прямо, не пытаясь запутать друг друга красивыми словами.

— Тогда зачем вы меня смущали? — тут же подобралась княжна.

— Я не только смущал, — я невольно улыбнулся. — Еще хотел, чтобы вы на самом деле ответили. Так почему вы не пришли раньше?

— Была занята ранеными, времени не было совсем.

— Собственно, вот и ответ на все вопросы, что вы могли мне задать. Я не разрешаю нашим работать с японцами, потому что у них тогда не будет хватать времени на своих.

На самом деле все было не так печально. Полевые фельдшеры, закончив с выносом наших раненых, смогли взять за первичную обработку ран японцев. Хирурги тоже скоро начали освобождаться, так что процесс шел, и я был уверен, что не меньше двух третей оставленных нам на попечение солдат в черно-красных мундирах мы удержим на этом свете. Но русские доктора не были бы собой, если бы не хотели большего.

— Я знаю многих наших, кто был бы готов задерживаться на несколько часов, чтобы спасти больше жизней. Но вы даже это запретили! Почему?

— Вы сильно уставали в эти дни? — ответил я вопросом на вопрос.

— Конечно.

— Допускали ошибки с недосыпа?

Княжна покраснела.

— Вы хотите сказать, что мои доктора, перерабатывая с японцами, могли бы ошибаться потом? С нашими солдатами?

— Не обязательно даже ошибаться. Не выспавшись, доктор к кому-то не подойдет, когда будет нужно. Не перепроверит симптомы, как сделал бы в любой другой день. Спасать жизни важно, но японцы сами выбрали стать нашими врагами. Скажу честно, если бы у меня был выбор, спасти одного своего солдата или тысячу чужих, я бы даже не думал.

— Это жестоко.

— Это честно по отношению к тем, с кем я сражался плечом к плечу. И пусть я не могу повлиять на госпитали в других отрядах, но у нас… Все будет именно так.

— Я… понимаю, — неожиданно согласилась со мной княжна.

Слащеву и Вредену я рассказывал примерно то же самое, но эти двое словно фанатики уперлись в спасение жизней любой ценой и ничего не хотели слушать. И почему-то я был очень рад, что Татьяна оказалась совсем не такой. Настроение скакнуло на пару градусов вверх, и даже недавнее приглашение от полковника Пикара на важный разговор больше не вызывало у меня раздражения. Хотят французы поговорить в неформальной обстановке, ну и поговорим. Почему бы и нет.

Большое спасибо за поддержку и подписку в первый день! Продолжение завтра!

П. с. 1000 лайков! Мы это сделали!

Глава 6

Алексей Алексеевич Огинский думал, что еще долго не придет в себя после поступка брата — надо же, хотел скрутить его! Вот только большое сражение, за время которого поручик почти не спал, носясь туда-сюда по заданиям Макарова, как-то быстро прочистило ему голову. Он не то чтобы простил Владимира, скорее оценил его решимость добиваться своего любой ценой. Ему самому этой фамильной черты характера иногда так не хватало.

Вот как под конец сражения. Ванновский с Корниловым перетянули всех людей для работы на передовой, и он пошел у них на поводу. А в итоге что? Опасность пришла оттуда, где было тонко — с тыла! Именно здесь ведь нашелся тот таинственный доброжелатель, который помог 12-й дивизии выбраться из окружения. Поручик уже провел первичное расследование: следов пока не было, но в самом факте помощи он уже не сомневался.

— Ваше превосходительство, — встретил он Макарова, которого должен был сопроводить на встречу с французами. Тоже то еще мероприятие…

— Есть новости по той ночи? — тут же подобрался генерал.

— Есть! — закивал Огинский. — Вы же знаете, что я зарисовал все схемы отхода японцев: и все их отряды, даже самые малые, двигались строго по нашим рокадным дорогам. И пусть часть из них — те, что старые китайские — им могли сдать местные. Но вот новые, которые нестроевые части готовили именно под этот бой, без помощи изнутри им было бы не найти. Точно не так быстро, не в темноте и не без ошибок!

— Да, я помню ваши сомнения и полностью согласен с ними.

— Так вот, просчитав маршруты отхода, я пошел проверять раненых, которые прибыли с этого направления. И хочу сказать, что в 6-м корпусе в этом плане творится настоящий бардак. Вы представляете, там даже не фиксируют, где и когда они подобрали того или иного солдата…

Огинский так увлекся воспоминаниями о походе в соседний госпиталь, что не заметил легкую улыбку на губах Макарова. Словно тот был и согласен с ним, и в то же время прекрасно понимал, почему все остальные еще не готовы так быстро меняться.

— И вы кого-то нашли? — спросил генерал.

— Так точно! Пришлось потратить много времени, чтобы опросить всех, кто мог нам подойти, но в итоге я нашел четверых солдат, которых контузило недалеко от одной из троп. Так вот они видели отходящих японцев! Долго не сознавались, стыдились, что не решились ничего сделать…

— Ну да, четверо против пары рот? Или сколько там шло именно мимо них?

— Я им то же самое сказал, но их ефрейтор все равно остался при своем мнении. Что надо было шуметь, предупреждать остальных, и будь что будет! Он ведь так и собирался сделать, если бы японцы повернули в сторону наших. Но те уходили прямо на юг, и он просто не решился.

После того разговора Огинский долго думал, а что бы он сам сделал в такой ситуации. Пожертвовал бы собой или бы тоже выжидал до последнего, и найти ответ так и не получилось. Возможно, с некоторыми вопросами можно разобраться только когда приходит то самое время…

— Оставим тему подвигов, — Макаров развел руками, — пусть люди сами решают, когда на них готовы. Наше же дело маленькое: сделать так, чтобы мы могли победить и без них. Но что эти четверо видели?

— Карты! — выпалил Огинский. — Японские офицеры определенно шли по картам, сверяясь с ориентирами и компасом. Но это были не готовые карты, а зарисовки на обычных листах бумаги. Понимаете?

— Значит, информацию они получили в последний момент и нормально подготовить материалы для своих офицеров у них времени не было, — только и кивнул Макаров. — И что дальше? Это может нам как-то помочь выйти на помощника японцев?

— На первый взгляд, нет, — ответил Огинский, но через мгновение гордо вскинул голову. — Но помните же про те тропы, что я зарисовывал в самом начале? Девять из них были на всех наших картах, что дает уж больно широкий круг подозреваемых. Но одна… Совсем свежая прокладывалась для будущей железной дороги! Ее не было в общем доступе, только у очень ограниченного круга лиц, и теперь надо будет просто их проверить!

— Этот круг, а еще рабочих, что принимали участие в прокладке. Ну, и случайных любопытствующих, которые не должны были, но вполне могли получить доступ, — Макаров напомнил, что в таком деле не стоит спешить, и Огинский закивал.

Да, будет непросто, но, главное, он взял след, ему есть с чем работать, а значит, нужно просто довести свое дело до конца. Тем более, что несколько человек он проверит в первую очередь. Окружение брата и Витте — они вполне подходили под определение тех, кто не должен был, но мог получить доступ к полной карте. А еще Казуэ Такамори! Японка, еще недавний враг — и этим все сказано!

Тем временем они дошли до фанзы французского посланника, и там их уже ждали. Некоторые не обращают внимание на определенные мелочи, но Огинский сразу приметил, что прислуга зажгла все фонари вокруг дома. А не только те, что на главной улице. Также утром ему доложили о том, что французы заказали свежие продукты. Ну, и последнее — помощник посланника ждал их прямо у входа в парадном мундире, даже не подумав накинуть верхнюю одежду. И это под промозглым сентябрьским ветром! В общем, достаточно зацепок, чтобы твердо сделать вполне определенный вывод.

— Вас ждут, — шепнул Огинский Макарову. — Французы очень рассчитывают, что им удастся с вами договориться.

Макаров кивнул, благодаря поручика. Следующие пара минут ушли на положенные по этикету реверансы сначала с помощником посланника, а потом и с полковником Пикаром, который на этот раз был один. Слишком суетливого и резкого Гастона Думерга во избежание повторения ситуации на прошлом приеме решили на этот раз оставить в стороне. Желание французов договориться оказалось даже больше, чем ожидал Огинский.

А вот генерал как будто даже и не сомневался в том, что все будет именно так.

«Не знаю, смогу ли я когда-нибудь обрести подобную веру в себя, — невольно подумал Огинский. — Не знаю, но очень хочу!»

* * *

Мари-Жорж Пикар пригласил своих гостей в малую гостиную, где обычно проходят встречи только со своими. Они с Думергом решили выстроить отношения с новым русским Скобелевым через уважение. Русские ведь, всем известно, теряются, если начать признавать их заслуги. Именно поэтому люди Пикара всячески демонстрировали гостям уважение, а сам полковник планировал действовать максимально искренне — еще одна черта, которую от него тоже не будут ожидать.

— Вот что мы хотели бы вам предложить, — Пикар подвинул Макарову список 37-ми и 47-миллиметровых скорострельных пушек, которые Думерг был готов снять с французских кораблей. — Если вы согласитесь, то уже сегодня мы начнем их погрузку на транспорты в Ханое и перевезем в любой указанный вами русский или нейтральный порт.

— Цена? — Макаров совершенно не выглядел удивленным.

— Министр колоний Думерг готов уступить вам их по довоенным расценкам. 10500 рублей за тридцать семь миллиметров, 13500 — за сорок пять.

— Двести пушек, в среднем по 10 тысяч рублей, — Макаров сидел с каменным лицом. — Итого вы хотите получить с меня два миллиона?

— Не с вас, — осторожно возразил Пикар. — Разве военное министерство откажет вам в такой скромной сумме на так нужные армии орудия?

— Видимо, вы все же недостаточно хорошо подготовились к этому разговору, — Макаров неожиданно искренне улыбнулся и переглянулся со своим спутником. — Военное министерство не потратит на меня и рубля сверх того, что положено и не может быть отменено — это раз. А еще я точно не уполномочен вести переговоры от лица кого-то кроме себя самого — это два.

— То есть пушки вам не интересны? — нахмурился Пикар. — Но в прошлую нашу беседу вы определенно выразили к ним интерес. Если это была шутка…

Полковник оборвал сам себя на полуслове. Ведь хотел же вести себя совсем по-другому, но этот русский — он словно одним своим видом провоцировал его на резкость.

— Пушки меня интересуют, — сам Макаров ответил ему совершенно спокойно. — Однако я хотел, чтобы вы с самого начала понимали, что если и буду тратить деньги на наши общие дела, то только свои.

— И у вас есть два миллиона? — удивился Пикар.

Он заметил, что спутник Макарова хотел было того остановить, но генерал успел ответить.

— Есть, в том или ином виде… Но платить полную стоимость за ваше старье, от которого Франция сама не знает, как избавиться, я, конечно же, не буду. Так что, если нам и продолжать, то, во-первых, вам придется добавить хотя бы одну батарею 152-миллиметровых пушек Канэ, во-вторых, снаряды, и в-третьих, сбросить цену минимум раза в три.

Пикару показалось, что он перестал дышать.

— Вы же понимаете, что это невозможно?

— А вы понимаете, что русская 76-миллиметровая пушка обходится казне всего в 3 тысячи рублей? А вы хотите в разы больше денег за более слабые и старые орудия?

Разговор свернул в том направлении, которого Пикар ожидал меньше всего. И как же хорошо, что он не взял с собой Думерга — тот бы уже точно покраснел, как помидор, и начал плеваться ядом. Сам же Пикар на подобный торг по делу смотрел гораздо проще, тем более что и ему было что ответить.

— Три тысячи рублей русская армия платит за ствол и лафет, а вот минимальный комплект в три зарядных ящика по 36 снарядов в каждом обойдется еще в 7 тысяч. Учитывая нормы военного времени, добавим упряжь, щиток — и вот уже все 20 тысяч, не считая наценок от нечестных торговцев и стоимость доставки.

— Итого 20 тысяч за современную пушку в полном обвесе, — спокойно согласился Макаров. — А что вы готовы дать за десять тысяч?

Пикар невольно отметил, как они уже окончательно округлили цену за французские пушки в меньшую сторону, но спорить из-за такой мелочи сейчас уже было поздно.

— Ствол, лафет… — начал было он.

— Морской лафет? Не нужно, — тут же отмахнулся Макаров.

— Ствол, снаряды… — Пикар задумался. — В наши ящики их помещается по 48 штук, а на складах Ханоя их довольно много.

— Наши новые стоят 7 тысяч за 3 ящика, думаю, с учетом отказа от лафета вы могли бы дать девять.

— Шесть ящиков! — поперхнулся Пикар.

— Согласен, — Макаров тут же кивнул, заставив полковника мучительно пожалеть о своей поспешности. — Что же касается 152-миллиметровых пушек?

Русский генерал явно рассчитывал на самые современные французские орудия, но тут уже Пикар не собирался его жалеть.

— Стоимость ствола — 14 тысяч рублей, лафет — 18 тысяч, боекомплект на 500 снарядов — 77 тысяч. Итого 109 тысяч рублей за одно орудие. И это цена, которую Франция еще и не у каждого готова взять, если вы понимаете, о чем я.

— Значит, 91 тысяча без лафета, — задумался Макаров, словно ни мгновения не сомневаясь, что ему-то никто ни в чем не откажет. — Снарядов тоже можно раза в два меньше, думаю, мне хватит. Итого уложимся в 50 тысяч, двести — за батарею из 4 орудий. Два миллиона двести тысяч за все, что вы можете мне предложить. Все верно?

— Верно, — Пикар сглотнул, только сейчас осознав, о каких суммах они говорят.

— Тогда осталось договориться об условиях кредита, в который вы все это отпустите, и можно обсуждать, что именно вы хотите получить сами.

Макаров откинулся на спинку своего кресла и, пользуясь повисшей паузой, налил себе чая.

— Алексей Алексеевич? — предложил он его же своему спутнику.

Тот, впрочем, как и сам Пикар, был слишком взволнован, чтобы что-то ответить. Еще бы, два миллиона — к черту хвостик сверху — в кредит не государству, а обычному человеку! Да где это видано!

— Кстати, в рамках нашей возможной сделки хотел бы предложить вам кое-что от себя, — где-то через минуту Макаров опять нарушил паузу и пододвинул вперед лист бумаги.

Значит, тоже готовился к встрече, причем именно к этому моменту… Пикар с новым интересом протянул руку вперед, разворачивая схему странной машины. Три оси, броня, пушки, способы применения — перевозка пехоты, поддержка огнем наступательных операций, прорыв вражеских позиций.

— Что это? БМПП? — прочитал он название.

— Броневая машина поддержки пехоты, — ответил Макаров. — Скажу честно, те пушки, что я планирую от вас получить, пойдут, прежде всего, на эти милашки. Шасси подготовит Путиловский завод, броню — мои мастерские, тактику применения — уже я лично.

Генерал широко улыбнулся, и Пикар неожиданно увидел его предложение с другой стороны. Ведь Макаров действительно не только офицер и дворянин, у него есть и коммерческие успехи. Например, стальные русские каски, заполнившие их армию, уже себя зарекомендовали, и те же японцы, увидев их в деле, готовы платить любые деньги, чтобы перекупить их у китайских контрабандистов. А что будет, когда об этом узнают в других армиях? Патент на русскую каску легко перекроет те же два миллиона всего за пару крупных заказов, и это не считая других возможных успехов генерала.

Совместное предприятие начинало выглядеть уже не так вызывающе.

— Сколько стоит эта машина? — спросил Пикар.

— Учитывая, какие цены на орудия мы недавно обсуждали… — начал Макаров, и француз неожиданно понял, что весь разговор до этого был лишь подготовкой к этому моменту. — Сто тысяч за железо. Двести — если вы захотите, чтобы мы подготовили еще и экипаж.

— А туда помещается сколько?

— Одно отделение, десять человек пехоты. И отдельно водитель, командир и стрелок.

— Тринадцать человек за сто тысяч рублей?

— За обучение, которое вы не получите больше нигде в мире.

— А что вы думаете, — Пикар решил, что пришло время обозначить его последний козырь, — если Третья республика наградит вас за помощь в обучении нашей армии? Орден, возможно, что-то большее?

— Я скажу спасибо, но…

Полковник видел, что Макаров уже было почти отказался, но тут вмешался его спутник. Одно касание, обмен взглядами, и русский генерал тут же поменял свое мнение. Очень короткий эпизод, но он неожиданно позволил Пикару понять, в чем на самом деле сила этого нового русского таланта. Он ведь до этого все никак не мог понять, почему тот так легко готов учить иностранцев, почему так просто отказывается от опыта, который мог бы приносить России успехи еще с десяток лет. Глупость, наивность, идеализм… Он действительно рассматривал и эти варианты, но только раньше.

Сейчас все стало очевидно. Обучив французских офицеров, этот генерал создавал бы проблемы для всех тех, кто столкнется с ними в небольших кампаниях по всему миру. То есть для Англии и Германии. А вот если бы дело дошло до большой войны, где уже и Россия могла бы оказаться врагом Третьей республики, то весь этот опыт неожиданно начал бы играть против Франции. Почему? Потому что сам Макаров доверял своим офицерам, их опыту и умел слушать их советы. А вот во французской армии ни один из старых генералов точно бы не опустился до такой глупости. И все технические новинки, весь новый опыт разом стали бы просто бесполезны.

Разве что ему, Пикару, удалось бы протащить на самый верх кого-то вроде французского Макарова или же… Сделать так, чтобы настоящий Макаров не смог подняться у себя на родине. Тоже ведь вариант.

* * *

В итоге мы договорились. Французы пришлют сорок семь своих офицеров, которых я раскидаю по 2-му Сибирскому, и плата за обучение будет зачтена как первый взнос за обещанные нам пушки. Учитывая, что свободных денег у меня сейчас нет — вполне удачная сделка.

— Вячеслав Григорьевич, — тихо начал Огинский, как только мы вышли из дома французского посланника, — а вы уверены, что стоило соглашаться на такое количество чужаков?

— Они нам не помешают, — покачал я головой. — Тем более после обучения в поле собственных штабных офицеров у нас есть опыт, как правильно гонять подобных господ и не мешать при этом делу.

— А то, что они смогут узнать наши тайны? — продолжал хмуриться Огинский.

— Тут я рассчитываю на вас, — честно признался я. — Надо будет составить списки объектов и бумаг, к которым мы можем их допускать, а где станем держать на расстоянии. Сможете удержать наших гостей под контролем?

— Думаю, да, — взгляд Огинского загорелся от осознания масштабов стоящей перед ним задачи. — Но мне будут нужны полномочия.

— Тут еще проще. Всех, кто станет нарушать правила, просто будем тем же днем отправлять домой.

— Тогда нужно будет продумать инструктаж…

— И включите в него требование — обучение русскому языку. А то еще кто вздумает под гостей подстраиваться, так оно нам не нужно. Либо сдадут через месяц на минимальный уровень для своей должности, либо будем прощаться.

Мы какое-то время шли молча, обдумывая, что еще нужно будет учесть с такими новичками.

— Вячеслав Григорьевич, — снова нарушил тишину Огинский, — а вы правда хотите продавать французам новые машины? Они ведь выглядят очень полезно, так стоит ли?

— Все равно скопируют, — отмахнулся я. — А так — пусть лучше платят. Нам, заводам, рабочим, а мы на эти деньги придумаем и запустим что-то гораздо лучше.

— Точно придумаем? — немного неуверенно спросил Огинский. Вот нападает же на него иногда эта хворь!

— Точно! — лично я ни капли не сомневался в том, что именно так все и будет.

А еще… Теперь у меня появилась еще одна причина поспешить со взятием Инкоу. А то одно дело, когда французы бы повезли мои грузы во Владивосток, и мне бы пришлось не меньше месяца ждать — сначала пока их доставят по морю, а потом еще столько же по железной дороге. А вот если мы возьмем хотя бы на время порт прямо рядом с Ляодуном — это будет уже совсем другая история!

Глава 7

Военные после окончания сражения расслабляются, а вот для настоящих государственных мужей вся работа только начинается. Именно с этой мыслью Сергей Александрович Романов поспешил на телеграф, как только ему донесли, что там начали принимать сообщение от Ники.

— Сергей Юльевич, — поприветствовал великий князь Витте, который с неожиданной для его грузного тела ловкостью успел к нему присоединиться. Тоже волнуется: Петербург далеко, не все решения государя могут оказаться удобными, но именно им придется разбираться с ними на местах.

— Ваше высочество, — Витте ловко поклонился и занял место в экипаже напротив Сергея Александровича. — Уже есть какие-то новости?

— Пока нет…

— А может… — Витте на мгновение отвел взгляд, но потом все же продолжил. — Может, не стоило сообщать его величеству о прихоти французов? Тем более, ну что такое — кавалер ордена Почетного легиона, что они собрались ему присвоить?

— Вы, кажется, упускаете несколько важных нюансов, — вздохнул Сергей Александрович. — Во-первых, Франция — республика, там больше нет возможности награждать титулами, и орден фактически их заменяет. Во-вторых, не стоит говорить «всего лишь кавалер». Вы же знаете статут: все более высокие степени ордена можно присвоить только после первой. Даже французские премьер-министры получают офицеров лишь после двух лет службы на благо Третьей республики. Ну и в-третьих, вам нужно учитывать характер нашего государя. Николай может простить многое, но только не удар по своей репутации.

— Ну, какой удар?

— Когда другая страна награждает его офицера, а он сам словно не замечает его заслуги, как это выглядит со стороны? Как неблагодарность! А Ники никогда не хотел бы себе подобной репутации. И не простил бы, если бы мы вовремя не проинформировали его.

— И что, думаете, он решит?

— Я рекомендовал подобно французам: не спешить. Обойтись титулом попроще, но… Боюсь, в этой ситуации государь может закусить удила.

К зданию телеграфа оба сановника подъехали в некотором волнении и даже не обратили внимание на торжественную встречу, устроенную начальником отделения. А тот весьма постарался, разогнав всех обычных посетителей и уступив высоким гостям свой собственный кабинет.

— Как безвкусно, — Витте обвел взглядом раскрашенные под золото стены, заметил самовар и, усмехнувшись подхваченной за последние недели привычке, налил себе чашку.

Великий князь сразу погрузился в чтение телеграммы, но тоже успел кивнуть на свою кружку.

— Вот же… — закончив читать, Сергей Александрович выпил свой чай залпом и закашлялся. Все-таки тот был довольно горячим и крепким.

— Что там? — спросил Витте, не решившись самому взять брошенный на стол лист бумаги.

— Ники решил не мелочиться и дал сразу графа. Без земли, почетный титул, но… Теперь генерал у нас не просто Макаров, а Макаров-Маньчжурский.

Сергей Александрович недовольно поморщился. Он-то думал, что в худшем случае бросившему ему вызов офицеру дадут прозвище Ляоянский. Тоже неприятно, но… Зачем же привязывать его имя ко всей кампании?

— Но подождите… — растерялся Витте. — Я понимаю, титул, но Маньчжурский… Разве эти земли официально не принадлежат Китаю? Нет, все прекрасно понимают, что аренда через пятьдесят лет не закончится, но стоит ли акцентировать внимание на наших амбициях… Разве наши враги не сумеют раздуть из этого скандал?

— И снова вы недооцениваете его величество, — покачал головой великий князь. — Когда Ники нужно, он умеет действовать довольно быстро. Вот и сейчас он сразу же связался с императрицей Цы Си, и та одобрила его инициативу. Более того, предложила, чтобы к титулу шел один из городов вдоль железной дороги, что сейчас официально находятся в нашей зоне контроля.

Сергей Александрович поморщился еще и этому подарку судьбы. Если раньше после окончания войны Макарову пришлось бы освободить земли, где он развернул свои мастерские и заколачивал деньги на простых солдатах, то теперь… Ему фактически дали возможность развивать их и дальше. Впрочем, ничего удивительного! После включения И-Чжоу в цепочку поставок Пекин тоже начал получать свою долю с торговли и просто так отказываться от нее не собирался. Все-таки Цы Си та еще старая лисица.

— А его величество ведь не только с Макаровым разобрался, — неожиданно добавил Витте.

— Что еще?

— Помните конфликт из-за того китайского города, куда мы вводили войска якобы для помощи в подавлении бунта? Если раньше этот вопрос висел в воздухе, то сейчас, когда китайская императрица согласовала награду для Макарова, она фактически признала нашу правоту в этом вопросе. Теперь, какие бы слухи ни продолжали распускать английские и американские газеты, официально вопрос закрыт раз и навсегда.

— Действительно… Если ты награждаешь кого-то, то тем самым закрываешь все его былые прегрешения. Возможно, взлет Макарова — это не самая большая цена за то, что Россия получит мир на востоке.

Великий князь уже был готов тоже согласиться со статусом-кво, однако Витте снова показал, что его не зря называют одним из самых хитромудрых сановников империи.

— Или… — он внимательно посмотрел на Сергея Александровича.

— Что?

— А почему мы решили, что Макаров должен получить себе именно Ляоян?

— Что вы имеете в виду?

— Вы же сказали, что ему можно отдать любой город на нашей железной дороге.

— Ну, не Мукден же или Харбин ему оставлять! Рожа треснет, — Сергей Александрович поджал губы из-за невольно вырвавшегося просторечного оборота.

— Но и Ляоян, где он уже обустроился, выглядит слишком легкой добычей. А что, если вписать в награду Инкоу? Макарову же все равно как раз его надо брать по замыслу Линевича, так вот пусть и постарается в том числе ради себя.

— Инкоу — порт. Разве его ценность не выше, чем у запертого посреди континента Ляояна?

— Именно что порт, который японский флот будет держать под обстрелом до конца войны. А если Макаров там большое производство развернет, то и до десанта может дойти.

— То есть вместо синицы в руках мы дарим ему журавля в небе. Однако война закончится, придет 2-я Тихоокеанская эскадра, и что дальше?

— А дальше… Рядом немецкий Циндао, английский Вэйхайвэй, французский Ханой и, собственно, Токио с воинственными самураями никуда не денется. Думаете, восток при таком наборе соседей может успокоиться? И если дойдет до нового конфликта, то куда все ударят в первую очередь? По крупному городу вроде Дальнего или Порт-Артура, где и будет стоять русский флот? Или же по мелочи вроде Инкоу, где в лучшем случае окажется дозор из пары миноносцев?

Сергей Александрович задумался, и чем дольше он размышлял, тем больше смысла ему виделось в словах Витте. Те же англичане смогли огранить Индию, сделав ее самым дорогим бриллиантом в своей короне, а Макаров… Нет, ему, обычному офицеру, никогда не реализовать потенциал целого города вдали от родины! Так что пусть пробует, пусть пытается и каждый раз, когда его будет настигать новая неудача, вспоминает, как однажды перешел дорогу великому князю и тем самым навсегда определил свою судьбу.

* * *

Слушаю доклад о переброске наших сил на юг. Разведка донесла, что японцы отходят довольно компактно, прикрывая лишь дороги на Порт-Артур и Корею, вот я и решил пользоваться моментом. По уже отработанной схеме во время торговли с Китаем: часть пути по Тайцзыхэ, потом небольшой переход до ветки между И-Чжоу с Инкоу — и готово. Без долгих выматывающих марш-бросков мы получали возможность перебрасывать на юг до пары батальонов в сутки. И это еще до того, как мы закончили временную железную дорогу до китайцев напрямую от Ляояна!

— 2-я дивизия завершила первую линию укреплений возле деревни Хоукаухен, — принялся докладывать Лосьев.

— Сколько оттуда до Инкоу? Двадцать пять километров?

— Двадцать шесть до города, двадцать четыре до железнодорожной станции, двадцать два до первой линии укреплений.

— До моря?

— Двадцать девять километров, если считать до рейда, где стоят японские корабли.

Я еще раз мысленно перепроверил, ничего ли мы не упускаем. А то не хотелось бы попасть под обстрел до того, как сможем нормально закрепиться.

— Что насчет вылазки к станции Дашичао?

Еще одна дерзкая часть моего плана. Раз уж мы настолько быстро смогли оказаться так далеко на юге, то почему бы не попробовать перерезать главную линию железной дороги, по которой японцы еще перевозили свои основные силы.

— Позицию прикрывает полк из 12-й дивизии Иноуэ. Подполковник Хорунженков немного пошумел рядом, но те не дергаются и уверенно держат позиции. Таких если и выбивать, то только силой, когда мы подтянем на юг побольше частей.

— Отставить, — я покачал головой.

Все-таки одно дело быстрый набег как бы между прочим и совсем другое — пойти против прямого приказа заниматься только Инкоу. Дослушав доклад, я приказал работать дальше по плану и направился в сторону вокзала. Хотел бы сказать, что это уже приехали новые грузовики, но до них еще несколько недель. До французских пушек — и того больше, сначала надо взять и зачистить Инкоу, и только после этого Думерг обещает отправить ценную посылку. Но вот что уже приехало, так это новые вагоны!

Если в прошлый раз мне прислали просто усиленные, но в принципе стандартные для Путиловского трехосные платформы, то теперь… Не знаю, кому Анна Нератова выкрутила руки по итогам нашей переписки, но новые вагоны поражали воображение. Возможно, в моем времени опытный человек только посмеялся бы над их характеристиками… Но сейчас, в начале 20 века, глядя на этих монстров, я просто не мог сдержать улыбку.

— Красавцы, — подполковник Афанасьев тоже скалил зубы. — Надо же, как придумали!

— Четырехосные вагоны у нас с 1898 года делают, — немного поправил я своего артиллериста. — Другое дело, что тут у нас все современные достижения в одном собрали. Обычно как? Могли весь вагон на одну рессору посадить или пружины мягкие поставить. Их загрузишь больше десяти тонн, и считай, что и нет ничего.

— Да, а тут свои рессоры в каждой тележке. И колеса даже не литые, кованые, такие не погнешь… А что за белая полоса у них по кругу?

— Контроль износа. Если какие-то повреждения, трещины или даже смещения, то на белом цвете сразу видно.

— Хорошо же, а? — Афанасьев зажмурился, словно кот, и полез смотреть цельную раму, в которой сразу были подготовлены закладные и под будущие пушки, и под краны, если придется что-то прямо в поле менять.

После основного вагона мы еще посмотрели один экспериментальный. Там тоже было четыре оси, но не по две штуки на тележке, а каждая отдельно крепилась прямо к вагону. Грузоподъемность и мягкость так получались хуже, зато благодаря тому, что каждая ось могла поворачивать отдельно, в итоге такие вагоны смогут входить в более крутые повороты. Для больших пушек это не так важно — их мы все равно только по прямой стараемся пускать. А вот что-то поменьше, если надо будет подвести поближе к линии фронта да по сложному рельефу — тут-то подобное решение и сможет сыграть.

— А паровоз тоже новый? — вот мы с Афанасьевым дошли и до главного блюда.

— Новый, — кивнул я. — На самом деле его планировали выпускать не раньше чем через пару лет, но ради нас решили поторопиться. — Я достал сопроводительное письмо и зачитал детали. — Работа инженера Гололобова, 4 цилиндра, двойное расширение пара. Машина более сложная, нужен будет особый пригляд, но… Мы на пару таких паровозов сможем полную тяжелую батарею поставить! Да на броне не экономить! Легкие японские пушки такой поезд даже прямой наводкой не возьмут!

Мы еще несколько часов обсуждали компоновку вагонов, завтра-послезавтра Афанасьев должен будет подготовить тестовые образцы — погоняем их, обстреляем, и можно официально принимать решение. Тут я приметил идущего к нам Мелехова с Ванновским: оба были очень серьезны, и я тоже подобрался.

— Что-то случилось? — спросил я сразу в лоб.

Мелехов бросил взгляд на новый поезд и вздохнул.

— У нас рельсы кончились, — пояснил он. — Все, что уцелело после Ляояна и Сяошахэ, мы же пускали на временную ветку к И-Чжоу, так не хватило! Теперь приходится ждать, пока восстановленные подтянутся, а это считанные километры в день. Мы так не меньше месяца провозимся, а ведь еще нужно будет дороги у Инкоу строить!

— Немного новых рельсов подвезли с Путиловского.

— Сколько?

— Десять… Нет, одиннадцать километров, — сказал я и понял, что даже двадцать не спасут отца русской демократии.

— Мало, — подтвердил мои опасения Мелехов, а потом неожиданно загорелся. — А может… Пусть дорогой, вон, Афанасьев займется! Или я могу Шульгина оставить в помощь Лосьеву, а сам к своим под Инкоу отправлюсь. А то вдруг японцы полезут, а меня рядом нет.

И столько искренней боли было в этих словах.

— Меня тоже, — вздохнул я. — Меня тоже там нет, а знаете, как хочется! Вот только пока и вы, и я нужны, прежде всего, в тылу.

— Да, я понимаю, но… А дадут ли нам японцы столько времени?

Да уж, подвела нас скорость восстановления полевых дорог. Не думал я, что это займет столько времени, но кустарное производство, как у нас в Лилиенгоу — это все-таки кустарное производство. Темпы совсем не те.

— А оно нам и не будет нужно, — впрочем, я нашел решение. — Пехоту мы и по реке переправим, а поезда… Давайте как под Дашичао сделаем!

— Пересоберем дорогу? — сразу понял Мелехов.

— Точно. За три дня подполковник Афанасьев подготовит новые бронепоезда, благо для них у нас все готово. Справитесь же? — я дождался кивка артиллериста и продолжил. — Загоним их на недостроенную дорогу, потом разберем начало, и вот вам недостающие секции. А полноценную ветку от Ляояна до И-Чжоу уже после войны построим!

— Три дня? — Мелехов сразу расцвел. — Три дня — это уже очень даже хорошо!

Полковник ухватил Афанасьева за руку, и они ушли уже вдвоем обсуждать детали и сроки, а вот мне достался подозрительно молчаливый Ванновский.

— Глеб Михайлович, а у вас что случилось? — я внимательно посмотрел на начальника моей разведки, и тот, кажется, созрел для первого серьезного разговора после Сяошахэ. Все-таки русский офицер — это человек с очень тонкой душевной организацией. Из плюсов: иногда ему просто нужно немного времени.

— Я хочу обсудить все допущенные мной ошибки, — выдохнул Ванновский.

— А может, сразу перейдем к тому, как вы предлагаете поступить, чтобы в следующий раз вы собой гордились?

— Можно и так, — выдохнул Ванновский.

Я, если честно, тоже: а то, если бы он просто жаловаться начал, это была бы профнепригодность, но вот обсудить, что можно сделать лучше — это я всегда за.

— Итак?

— В первую очередь я переписал структуру разведывательной службы 2-го Сибирского, — начал тот довольно неожиданно. — Теперь ни я сам, ни кто-либо еще не сможет оголить ни одно из направлений. Ни передовую, ни тыловые службы.

Я кивнул.

— Так мы сможем не допустить повторения истории с тем японским прорывом, — продолжал Ванновский, — а еще… Мне очень не нравятся наши потери! По некоторым направлениям разведчики потеряли до 50 процентов личного состава. Мы, конечно, проведем проверки, чтобы исключить злой умысел или некомпетентность, но… Я и так скажу, что, учитывая стоящие перед нами задачи, такие потери — это еще и немного. Вот только еще одно такое сражение, и у меня уже перестанет хватать опытных людей, а новых воспитать — это дело не то что не пары недель или месяцев, тут пары лет может не хватить.

— И у вас есть какая-то идея?

— Так точно! Помните тот воздушный шар, с которого мы пытались осматривать японские позиции?

— И который они сбили меньше чем за десять минут.

— И тем не менее, я считаю, что за такими шарами будущее. Если мы придумаем, как их правильно запускать, то сможем закрыть самое опасное для разведки направление. Контроль противника прямо во время боя!

— Так… — мне стало интереснее.

С одной стороны, воздушные шары казались мне пережитком прошлого и хотелось чего-то более серьезного, с другой… Иногда не стоит забывать, какой сейчас год!

— Я привлек капитана Жиркова, чтобы тот помог мне с расчетами по артиллерии, — Ванновский вытащил из внутреннего кармана лист бумаги, весь исписанный мелким аккуратным почерком. — Смотрите, у японских пушек угол возвышения ствола доходит до 30 градусов. Где-то можно и выше задрать, но тогда о точной стрельбе придется забыть, так что берем эти цифры. Если добавить дальность выстрела в 4 километра при таком уклоне, то получается, что их шрапнель достанет нас только на 577 метрах.

— С учетом разлета самой шрапнели давайте округлим до шестисот, — задумался я. — А что тот подбитый шар, на какой высоте он летал?

— Триста метров[1], — вздохнул Ванновский, — но это из-за полевых условий. Я ведь пообщался с полковником Кованько — это командир того самого воздухоплавательного батальона. Так-то обычные шары и на несколько тысяч метров могут подняться!

— И мы так можем?

— Тут все зависит от размера шара, сколько в него водорода можно загнать, чтобы он и себя потянул вверх, и наблюдателя с корзиной, и все те канаты, которые ему улететь не дают. Но 600 метров Кованько точно сможет выдать! Мы как расчеты вместе посмотрели, как поняли, для чего нужно стараться, так сразу все на свои места и встало. Жалко только, что у них большинство аэростатов шаровые!

— Что это значит?

— Ну, они в форме шара! Их, как поднимешь, вокруг оси крутит — неподготовленный человек может даже сознание потерять, вместо того чтобы стабилизировать полет. И то — если ветер хоть немного сильный, даже самому опытному воздухоплавателю нечего ловить. А вот новые змейковые аэростаты более устойчивы. По расчетам даже ветер 15 метров в секунду смогут выдержать.

— Опытные полеты проводили?

— Пока нет, хотел получить ваше добро на перевод батальона полковника в наш корпус.

— Я не против, но его-то самого отпустят?

— А никто пока особой пользы в шарах не видит, — хитро улыбнулся Ванновский. — Так что держать не станут, особенно если я лично попрошу.

— Тогда… добро. Переводите и сразу давайте допуск на работу с нашими связистами. А то если такой шар запускать, то только с полноценным телефоном, чтобы сразу голосом наводить наши батареи. Тем более канаты у вас там все равно будут, а одним проводом больше, одним меньше!

— Есть выдать допуск! — Ванновский тут же расплылся в улыбке.

И было непонятно, что его сейчас больше радует. То, что его идея была так быстро принята, что если все сработает, то его люди будут реже умирать, или же… Он, как и я сам сейчас, сразу представил, как мы теперь сможем накрыть японцев даже за линией горизонта.

[1] Так как уже были споры на эту тему, то поднимали мемуары, на какой высоте реально летали шары в Русско-японскую, и средняя высота действительно была именно такой небольшой. Дальше Ванновский немного объяснит почему.

Глава 8

— Накрываем? — я ходил по краю полигона, словно лев в клетке.

В смысле злой! Столько работали, столько готовились, а потом показали Афанасьеву новые наблюдательные шары, и тот меньше чем за полчаса подобрал к ним ключик. Причем большую часть этого времени занял не поиск решения, а организационные мероприятия. То есть доставка и пристрелка гаубиц с мортирами. Там, конечно, были свои сложности, но…

— Баллистика — это наука! — в отличие от всех остальных Афанасьев был очень доволен собой. — Если у тебя есть формула и пушка, снаряды из которой по этой формуле летят, то… Враг будет уничтожен, и неважно, где он засел, на земле или в воздухе.

— Значит, все? — Ванновский потерянно опустил голову.

— Не думал, что шары так быстро выйдут из моды, — стоящий рядом с ним Кованько выглядел точно так же убито.

И эта растерянность словно придала мне сил. Сдаваться так просто? Не на того напали.

— Платон Львович, — повернулся я к Афанасьеву, — а что там по цифрам получается?

— Хорошо все получается. Угол возвышения ствола 78 градусов: из мортиры можно на 1100 метров закидывать гранаты, а из гаубицы — на все 4 километра. На такой высоте, конечно, уже формулы сбоить начинают, что-то мы явно не учитываем, но до километра-двух в целом зацепить шар шрапнелью точно не проблема.

— Не из мортиры, — я заметил первую очевидную проблему. — При ее дальности в полтора километра подтащить ее так близко к линии фронта мы не сможем.

— Ладно, — согласился Афанасьев. — Будем гаубицы использовать, но собьем.

— А тут еще одна проблема, — продолжил размышлять я. — Сколько у нас этих гаубиц на линию фронта? Две трофейные! У японцев больше, но тоже не так много.

— Это правда, — Афанасьев понял, что мы сейчас не его проверяем, и принялся искать решение вместе со мной. — Есть еще проблема… Когда шар висит на месте, рассчитать расстояние не так сложно. Особенно когда есть уже промеренные ориентиры на местности. А вот в сражении, еще если и ветер, и этот ваш аэростат будет двигаться, выцелить его будет гораздо сложнее. Еще и… Вы ведь обратили внимание, мы его зацепили, дырок оставили чуть не под сотню, а он просто медленно опустился, и все. Это случайность или эти штуки всегда такие живучие?

— Всегда, — закивал Кованько. — В марте 1891 года проводили натурные испытания в Красном Селе. Расстреливали воздушные шары, повзводно и поротно, из винтовок, из пулеметов и из пушек. Так под легким огнем шар почти полчаса провисел, а после Максима и шрапнели лишь медленно опустился.

— А я слышал, что водород может воспламениться, если вытечет наружу, — заметил я.

— В теории, — обрадовался моему интересу Кованько. — А на практике такого очень сложно добиться. Ведь если водород выходит, это что значит? Что шар пробили, и он опускается! Значит, движется, и этот самый водород размазывается, концентрации просто не хватает для начала реакции. Единственная опасность: если возле самой земли зацепит, когда этого самого движения уже не будет, но… Шансы на это не так уж и велики.

Я мысленно кивнул, вспоминая самую известную воздушную катастрофу первой половины 20 века. Объятый пламенем дирижабль «Гинденбург». Когда-то мне казалось, что подобный взрыв просто не мог не случиться, а теперь… Действительно, ведь на тех знаменитых кадрах «Гинденбург» уже замер у причальной мачты. Получается, случайность, в которой совпало сразу несколько довольно редких факторов. Ну или злой умысел, но чего сейчас гадать…

Кованько тем временем рассказал, что по результатам тех испытаний даже начали проектировать специальную 76-миллиметровую пушку со стоячим лафетом для воздушных целей. Афанасьев согласился, что с такой действительно будет проще работать по шарам, особенно в движении. Ну, а потом мы плавно перешли к тому, как с учетом всех этих факторов использовать наше новое оружие.

Да, оно получилось не совершенным, не идеальным. Но а кто на войне может таким похвастаться? Для всего есть свои контрмеры, и теперь нам просто нужно было придумать, как сделать так, чтобы японские против нас не сработали. Ну или сработали, но недостаточно быстро. На самом деле ничего сложного: когда это стало понятно, решения начали появляться одно за другим. И уже через час я больше не сомневался, что в следующем бою наша разведка сможет выйти на новый уровень.

* * *

Ганс Брюммер считал снаряды и думал об искусстве. В 1871 году Василий Васильевич Верещагин написал картину «Апофеоз войны», ту самую с горой черепов в безжизненной степи. Кто-то посчитал это просто впечатлениями от истории Тамерлана после поездок художника в Туркестан, кто-то справедливо указал, что это итог вообще любой войны… И сам Брюммер был согласен с последними. Все-таки 1871 год — это год, когда Пруссия разгромила Францию, когда стало понятно, что в Европе появился новый большой хищник, который жаждет крови. Тогда же Верещагин предсказал новые войны, новые смерти, причем не побоялся показать свою картину сразу на выставке в Мюнхене.

И сейчас, 33 года спустя, Брюммер, который тоже когда-то любил рисовать, чувствовал что-то похожее. Тоже появление нового хищника, тоже запах крови в воздухе, но в то же время уже не как простой человек, а как военный, он не мог не посмотреть на происходящее еще с одной стороны. Апофеоз войны — это тела и смерти, но в то же время апофеоз войны — это еще и совершенная тактика, которая приносит мир в твой дом. И то, что он, Брюммер, и другие командиры 2-го Сибирского, отправленные по следам японцев, делали в последние две недели, тоже было тем самым апофеозом.

Мог ли он еще несколько месяцев назад даже предположить, что небольшой отряд может отравить жизнь целой армии? Разве что в сказке… Но нет, вокруг была реальная жизнь, у них была пара тысяч конных казаков, два десятка тачанок, из которых половина возила даже не Максимы, а более легкие Гочкисы, ну и он, Брюммер, с дивизионом горных пушек. И они таким скромным отрядом сначала отбили пару обозов, потом вырезали несколько дозоров, а после этого целых четыре раза накатывались на стоянки основной армии, засыпая ее снарядами с ближайших сопок.

— Сколько? — подъехал к Брюммеру скособоченный Славский.

Один раз их чуть не загнали после особо дерзкого налета, и поручику досталась скользящая рана в бок. К счастью, всего лишь от штыка одного из добежавших до тачанок японцев. Если бы пуля задела, то идущие с ними врачи точно бы уложили к раненым. А так — перевязки, регулярные осмотры, но Славский смог выбить себе право оставаться в строю.

— По 5–6 снарядов на орудие, — вздохнул Брюммер. — Надо возвращаться.

— Может, малый налет? У меня еще по 300 патронов на пулемет, как раз напоследок пострелять хватит.

— 300 от стандартных 3 тысяч? Тоже копейки… — снова вздохнул Брюммер. — А если после такого нас со спущенными штанами перехватят японцы? Не думаю, что генерал будет рад.

— Это правда, — сразу согласился Славский.

Они были в армии, а в армии, где собрались серьезные мужики, не боящиеся крови, просто не могло обходиться без споров и ссор. Но во 2-м Сибирском как-то сам собой сложился довольно простой ритуал их решения. Просто представить, что в такой ситуации сказал бы спорщикам на разборе Макаров: кого бы похвалил, а кому пришлось бы оправдываться… И почему-то после этого сразу становилось очевидно, кто прав.

— Связисты поймали передачу от Инкоу, — присоединился к разговору Врангель, который благодаря подбирающимся холодам теперь совсем не расставался с любимой черной черкеской. — Говорят, 2-я дивизия Мелехова уже подготовила позиции, основные силы подходят каждый день. И наш мобильный отряд, чтобы прикрыть фланги, там был бы очень кстати.

— Тогда… — начал было Брюммер, но к ним подскочил резкий, как и всегда, Буденный. На этот раз, впрочем, у него был достойный повод.

— Японцы! Разведчики заметили впереди целый полк. И кажется, его послали специально по нашу душу, чтобы перехватить при попытке соединиться с основными силами.

— Место и время хорошо рассчитали, — оценил Славский и снова поморщился, то ли из-за раны, то ли вспоминая, как недавно предлагал потратить последние снаряды. После такого их действительно могли бы взять голыми руками.

— Тут не только тактика, тут еще и стратегия, — добавил Брюммер. — Смотрите… Всего один полк, но при должной удаче они смогли бы сначала нас разбить, а потом бы и к Инкоу зайти с фланга, добавляя проблем уже основным силам. Такие маневры, которые могут навредить сразу на нескольких уровнях — это показатель серьезного командира.

— Кхм… — прервал Брюммера Буденный. — Не скажу насчет стратегии, но вот то, как враг строится в поле перед боем — вы давно такого не видели!

— В смысле строится? — удивленно переспросил Врангель.

— В прямом, — улыбнулся Буденный. — Ровно, словно по линеечке. Взвод к взводу, рота к роте.

— Но это же… Глупость. После Ялу даже совсем зеленые офицеры себе такого не позволяют.

— А эти позволяют, так что… Может, покажем им, как тут на самом деле принято воевать? — Буденный обвел всех хитрым взглядом, и на этот раз ему никто не возразил.

Да и что тут скажешь? Кого бы в такой ситуации похвалил Макаров? Ясное дело, только того командира, который бы не простил столь глупо подставившегося врага.

* * *

У меня сегодня последний день перед отъездом на передовую. Мы подтянули к Инкоу уже достаточно сил: людей, пушек, снарядов и, конечно, бронепоездов, включая два новых состава. Один из них мы оснастили для боя, а второй просто подготовили для установки пушек Канэ, которые я рассчитывал уже в ближайшее время получить от французов.

В Ляояне в последние дни было довольно тихо. Большие генералы уехали вслед за основными силами на юг, столичные гости занимались какими-то своими делами, а я общался со своими офицерами да французами, которые уж больно зачастили в гости. В штаб их, ясное дело, не пускали, но вот после… Пришлось принимать на себя удар светской жизни и благодарить судьбу за Огинского, который взялся за все организационные вопросы.

Был, правда, соблазн поступить проще и в принципе отказать Пикару с Думергом в своем гостеприимстве. Мол, дела делами, но уж устал от я ваших рож, но… Они вели себя вежливо, установленные правила не нарушали, вот и приходилось сдерживаться, заодно подавая пример остальным, как уже им придется вести себя с французскими гостями, когда тех наконец-то пришлют.

— Читал новую повесть Лондона, — поделился со мной Пикар, обратив внимание, что я отвлекся от прихваченных с собой документов.

— И как вам? — спросил я.

Если честно, я тоже читал, но… Мне вот, несмотря на энтузиазм самого Джека, не понравилось. Раньше у него в истории всегда было хоть немного света, юмора, обычных простых чувств. А тут — только война. Да, честная, да, без прикрас, и после чтения внутри была лишь пустота. Сильно получилось, если уж откровенно. Но нужно ли?

— Мне кажется, что это книга-прививка, — ответил француз, привлекая внимание тут же подошедшего к нам Огинского.

— Прививка? — переспросил тот.

— Да. Для обычных людей, чтобы при слове «война» они представляли не рыцарские романы с прекрасными дамами, а реальность, от которой стоит держаться подальше. Возможно, я бы даже сказал, что это появление нового жанра. Военный реализм или поучительный реализм… Впрочем, не мне придумывать новые термины.

— Прививка? Поучительный реализм? — Огинский еле заметно усмехнулся. — Неужели вы считаете, что такая история сможет кого-то хоть чему-то научить?

— А почему нет? — француз пожал плечами. — Иногда достаточно нарисовать гору черепов, чтобы миллионы людей по всему миру согласились с главным: война — это зло.

— А черепа — это идеализм. Да, война — это смерти, но говорить, что только ими все и ограничивается — это лукавство. Война приносит смысл жизни, славу, деньги, территории. Разве не глупо пытаться делать вид, что этого нет? И, пытаясь раскрасить мир в черно-белый цвет, мы лишь прячем голову в песок, вместо того чтобы честно и прямо обо всем говорить.

— Говорить, что война — нормально?

— А говорить, что война — это зло, и продолжать воевать разве лучше? Чем больше самообман, тем большей кровью он обычно заканчивается.

— Вам не кажется, что мы ушли куда-то в сторону? — Пикар на мгновение задумался, но лишь тряхнул головой. — Разговор ведь начинался с повести Лондона, и я до сих пор считаю, что она поможет людям держаться подальше от войны. У вас есть в русском такое выражение — бьенвалле?

— Ложь во благо, — перевел я.

— Чаще всего те, кто пытаются обманывать во благо, в итоге обманывают сами себя, — Огинский только плечами пожал. — Думаете, кровь и грязь испугают людей? Нет, они теперь только лучше подготовятся к новой войне, и когда придет время убивать, лишь плечами пожмут и скажут: по-другому тут нельзя… И утопят весь мир в крови с таким энтузиазмом, которого еще никто никогда не видел.

Я в этот момент снова подумал о грядущих мировых войнах. И правда, миллионы смертей, что они принесли, случились лишь из-за того, что оружие стало более смертоносным, или же дело действительно еще и в людях? В том, что мы при всем внешнем лоске почему-то стали более кровожадными?

— Господа, господин генерал… — к нашей беседе сегодня решил присоединиться еще и Гастон Думерг, причем, судя по довольной улыбке, пришел он точно не просто так.

— Какие-то новости? — Пикар тоже что-то почувствовал и внимательно посмотрел на министра колоний.

— Не знаю, насколько этично будет таким делиться, — Думерг развел руками. — Все-таки мне об этом рассказали неофициально.

— Гастон, — посмотрел на него Пикар.

— Хорошо-хорошо, — Думерг снова всплеснул руками, слово не ради этого и приехал сюда. — Мои друзья рассказали, что японцы привезли на передовую два полка с иностранными инструкторами. Более того, эти инструкторы не просто тренировали японцев у себя в колониях, но и поведут их в бой.

— Какие иностранцы? — тут же заинтересовался Пикар. — Англичане?

— Не только… — Думерг надул губы. — Не буду указывать на них раньше времени, а то еще кто-то решит, что Франция просто сводит счеты, но… Транспорты из Циндао в последнее время зачастили, а кайзер Вильгельм давно хотел бы упрочить свое влияние в Китае.

— Англичане и германцы? — нахмурился Огинский и посмотрел на меня. — Вячеслав Григорьевич, вы не думаете, что с их опытом японцы могут стать особенно опасны?

— Я думаю… — я вдруг не выдержал и расхохотался.

— Что такое? Вы мне не верите? — возмутился Думерг.

— Вовсе нет, — я взял себя в руки. — Просто буквально несколько часов назад я получил отчет от мобильного отряда, который отходил в сторону Инкоу и столкнулся с необычными японскими частями.

— Те самые? Большие потери? — Огинский быстро оглянулся на французов, мол, стоит ли продолжать при них, но я только головой покачал.

Некоторые новости стоят того, чтобы раскрыть их как можно скорее, тем более сейчас и компания подобралась подходящая.

— Значит, вы уже сражались и… Судя по вашему поведению, все закончилось хорошо, я прав? — Пикар первый понял, что к чему.

— Они просто построились перед боем, — начал я и замолчал, давая собеседникам оценить ситуацию.

— И что? — Думерг еще не понимал.

— Просто в поле? — выдохнул Огинский.

— Не совсем, конечно. Позиции подготовили, прикрыли их пушками, застрельные команды пустили, но… Их солдаты словно ожидали, что мы будем с ними целый день с пары километров перестреливаться. А Врангель их просто отвлек, Брюммер подкатил пушки… Две целых батареи потеряли в итоге — жалко, но от их пехоты за эти десять минут осталось меньше половины. Другая просто побежала, и там не так много вариантов было. Особенно когда паника и…

Вот про то, что мы в таких случаях отстреливаем офицеров, я говорить вслух не стал.

— Тачанки! — Огинский тем временем догадался, чем все закончилось.

— Славский подловил их на отходе. Если бы у наших не было такого дефицита патронов, то так бы всех там и положили, но в итоге решили, что нам хватит и текущих потерь, и оставленного обоза. Кстати, теперь я понимаю, откуда там было столько денег, — я улыбнулся. — Зарплата тех самых наемных специалистов. Что ж, теперь она достанется тем, кто доказал, что на самом деле ее достоин.

— А ваши потери? — Думерг закусил губу. — Сколько вы потеряли?

— Два десятка раненых из артиллерийской обслуги.

— А убитых?

— Нет убитых. Я же сказал, враг уж слишком хорошо подставился, а в ближний бой мы не полезли.

После этого французы переглянулись и молча начали собираться. Кажется, случайная рекламная кампания наших новых возможностей вышла на славу. Пусть теперь думают, обсуждают и… Готовятся платить! Если до этого некоторые могли питать иллюзии, что настоящим европейским армиям этот азиатский опыт не так уж и нужен, то теперь от них остались лишь жалкие ошметки.

И то ли еще будет, когда я доберусь до Инкоу. Если наш план сработает, то японцев и всех остальных невольных зрителей будет ждать большой сюрприз!

Глава 9

Я видел карты Инкоу, я слышал, и не раз, детали операции Хорунженкова, но вживую это все-таки выглядело немного по-другому. Не так, как я рисовал себе в голове… Петля Ляохэ и выросшие на ней словно на ветке старые китайские деревни. Слева направо. Сначала совсем небольшая, всего на 8 домов, Кизаугоу. Потом чуть больше, уже на 10 домов каждая, Дугуаньшунь и Хоуюфань, между которыми чуть вдали расположилась железнодорожная станция. Следом Нюдхятун, уже в два раза больше, и, наконец, Чентуйцзы, плавно переходящая в окраины самого Инкоу.

Когда враг не ждал нашего появления, можно было действовать быстро, сейчас же японский генерал не стал отсиживаться в городе и выдвинул свои позиции вперед, перекрывая всю береговую линию. Очень разумно. Запрись японцы в Инкоу, и это сразу развязало бы мне руки, а так придется действовать последовательно.

— Что думаете? — спросил я своих офицеров, подъехавших ко мне на наблюдательную позицию.

— Если бы у нас был кавалерийский налет, — первым заговорил Врангель, — то я бы бил в стык между Дугуаньшунь и Хоуюфань, прямо по станции. Смотрите, перед ними лес, под прикрытием которого можно было бы подойти поближе. Стык позиций — очевидно, слабое место. Ну и, прорвавшись до железной дороги и складов, можно сразу пожечь очень много японских припасов. А если повезет, и они ринутся ее отбивать, то уже мы сможем поработать от обороны и замахнуться на что-то большее.

Я мысленно кивнул… В моей истории по такой вот схеме и пытался действовать Мищенко, когда Куропаткин впервые за всю войну решил отправить кавалерию в крупный рейд по тылам противника. Тогда японцы отбились, не хватило казакам запала и опыта на пехотную операцию, но да у нас возможностей-то побольше будет.

— … но так как у нас не налет, — продолжал тем временем Врангель, — то ничего лучше нашего изначального плана в голову и не приходит.

— Нам бы, конечно, еще натурные испытания провести, — задумался Афанасьев. — С другой стороны, взрыватели точно работают, пороха у нас достаточно… Если штурмовики зачистят фланги, то мы свое дело сделаем.

Я посмотрел на Шереметева с Мелеховым. Они только сосредоточенно кивнули — вот и хорошо. Пусть реальность и добавила деталей, но каких-то проблем для главного плана никто не видел. Можно было начинать.

— Не торопитесь, — подчеркнул я в последний раз. — Помните, главное, сделать не быстро. Главное, сделать вовремя!

Я крепко пожал руки каждому из своих офицеров, и те разъехались по своим частям. В 6:30 утра с первыми лучами солнца заработали две тяжелые батареи, сведенные в единый кулак. Мы били из-за пределов дальности легких полевых пушек Арисаки. Стоящие в бухте корабли могли бы нас накрыть, но вот попасть по тем, кого не видишь, да без наводчика — совсем не просто. А тем временем наши 40-килограммовые снаряды один за другим перекапывали японские позиции на их левом фланге в Кизаугоу.

Через полчаса от 8 старых фанз просто не осталось и следа: если там и были оборудованы какие-то позиции, то мы сровняли их вместе с защитниками. Через два часа казалось, что на месте деревни нет ничего кроме чистого поля.

— Шереметев спрашивает… — передал Чернов. — Может, штурманем?

— Отставить шутки, — я покачал головой.

Сейчас было не время для штурмов, сейчас было время копать. И под прикрытием обстрела сразу четыре железнодорожные роты, сменяя друг друга, километр за километром возводили насыпь для будущей дороги. Насыпь не в том смысле, что мы неожиданно решили именно сейчас построить тут что-то на века. Сама-то дорога, как и обычно, пойдет прямо по полю, а вот гора земли между ней и японцами поможет прикрыть ее от случайного обстрела. Да и линию будущей атаки будет сложнее просчитать.

В итоге весь день так и проработали только артиллеристы и нестроевые части. Мелехов и Шереметев, готовые отразить контратаку японцев, так и не дождались своего шанса и немного ворчали. Я же был доволен. Почти… Все-таки после разговора с Пикаром я теперь не мог не думать о цене каждого из снарядов, что мы выпускали. Выстрел из пушки Канэ стоил примерно 150 рублей — зарплата поручика за месяц. Русские снаряды были раза в три дешевле, но все равно… Дорого!

Нас пока выручало то, что мы пользовались трофейными запасами, которые неплохо пополнили во время бегства японцев от Ляояна. Да и половина пушек у нас были трофейными, так что все выходило один к одному, но… Мысли о своем оружейном заводике так и лезли в голову. Если на японцев, которые тоже оказались не готовы к совершенно новым цифрам расхода снарядов в 20 веке, наших сил еще хватит, то что будет потом? Те же европейцы, которых походя разбил мой мобильный отряд, пока совсем себя не показали, но я не тешил себя иллюзиями. Война — это не только люди, не только тактика и стратегия, но еще и экономика. Снаряды для фронта, еда для тыла — и тут наши западные соседи могли развернуться быстрее, больше и эффективнее, чем мы.

— Сколько? — отвлекшись от мыслей о будущем, я заглянул к Мелехову, который как раз закончил принимать последние доклады от железнодорожных рот.

— Три километра двести, — ответил полковник. — Если бы делали насыпь поменьше, то могли бы ускориться хоть в два раза.

— Меньше нельзя, — я покачал головой. — Вы же были на тестовых стрельбах с Афанасьевым… Сейчас нам может навредить разве что точное попадание из главного калибра японского крейсера. 203 миллиметра «армстронговской» пушки — против такого разве что полноценные укрепления строить и балками укреплять. Вот только таких пушек у «Асамы» лишь две, а 6-дюймовок — четырнадцать, и вот от их выстрелов мы должны быть прикрыты.

— Да я понимаю! — только и махнул рукой Мелехов. — Просто хочется поскорее добраться до японцев. А то вдруг догадаются.

— А даже если и догадаются, — я улыбнулся, — что они сделают?

— Уйдут! — удивил меня Мелехов. — Сбегут ведь гады, а этот «Асама»… Мне наши моряки про него все рассказали. Как именно он начал войну, когда со стаей миноносцев зажал нашего «Варяга» с «Корейцем» в Чемульпо. Вот было бы хорошо наконец ему отомстить.

Я только кивнул. И действительно, мы столкнулись с тем самым «Асамой», и его уничтожение было бы очень символично, чтобы подчеркнуть перелом в войне. Вот только это совсем не повод торопиться и губить людей. Иногда начинаю думать, что главная задача генерала с талантливыми офицерами под его началом — это держать голову в холоде и не давать им принимать поспешные решения.

В итоге на следующий день мы занимались тем же самым. И через день тоже… А потом японцы не выдержали. Ночью незаметно для нас собрали аж шесть рот и кинули их вперед, стараясь добраться до растущей каждый день линии укреплений и все там разрушить. Вот только пока это была только гора земли, и разрушать там было нечего, а еще… Пусть японский командир и сумел тайно собрать и подвести силы для ночной атаки, но мы все равно были готовы.

Слишком очевидно было такое решение. Так что первая растерянность быстро сменилась решимостью, и идущих вперед солдат встретили сначала гранаты, а потом, когда они бросились назад, их еще и накрыли подлетевшие под прикрытием насыпи тачанки вернувшегося в строй поручика Зубцовского. Славная получилась охота, а утром снова, словно ничего и не случилось, заработали пушки и заспешили вперед нестроевые чины.

Японцы попробовали сменить тактику, усилив участие флота. Накрыть наши пушки на дальней линии железной дороги у них не получалось, а вот пострелять по строителям — вполне. Пришлось замедлиться: все работы с поверхности ушли в окопы и траншеи. В итоге за четвертый день мы сделали меньше километра насыпи вместо трех, но… Это решение тоже было слишком ожидаемо, и японская предсказуемость, ведущая их строго в рамках нашего плана, сегодня подняла настроение всем моим офицерам.

* * *

Подготовительные работы продолжались еще неделю. Больше сотни часов посменного труда, и насыпь дотянулась до центра японских позиций напротив Инкоу, а «Асама» успел пострелять не меньше наших батарей. И вот пришло время второго акта. В это утро с первыми лучами солнца в небо поднялись наблюдательные аэростаты, и сработавшиеся двойки артиллерийских офицеров тут же начали передавать вниз координаты уцелевших японских позиций. Что-то мы видели и до этого, что-то узнали только сейчас. Почти полчаса ушло на уточнение карты, а потом по идущей за насыпью железной дороге вперед пошел первый бронепоезд.

За ночь мы успели проложить для него всего четыре километра пути, но и этого хватило, чтобы все позиции японцев к западу от станции Инкоу были просто сметены. «Асама» и тяжелые орудия из самого города попытались ответить, но… Мы были готовы. Паровоз впереди состава, паровоз позади: наш бронепоезд стоял на месте не больше пары секунд, и по нему если могли попасть, то только чудом. А вот несколько наших снарядов зацепило городские батареи, а один даже врезался в борт японского крейсера.

Естественно, наши даже самые мощные 6-дюймовки не смогли ничего сделать 127-миллиметровой броне верхнего пояса крупного корабля. Небольшой пожар от задетых шлюпок мгновенно потушили, а по нам начали стрелять с утроенной яростью. Сначала по отходящему бронепоезду, потом только по насыпи и железной дороге, вымещая ярость на единственной цели, которую мы оставили. Японцы ждали, они прямо-таки требовали продолжения дуэли, но мы собирались продолжать сражение исключительно на своих условиях.

А несколько — да даже много — поврежденных секций тахтаревки, которые мы заменим уже ночью… Это такая мелочь!

— Отчет, — кивнул я Лосьеву, собравшему для меня сводки со всей линии фронта.

— В Инкоу новые пушки: похоже, подвезли совсем недавно. Издалека не разглядеть детали, но наблюдатели-артиллеристы уверяют, что это гаубицы.

Я оценил серьезность настроя японцев в желании удержать этот город. Или победить меня?

— Дальше, — кивнул я.

— В городе было несколько накрытий японской батареи, но ее неплохо обустроили. Сверху земля, под ней бетон. Такое так просто не достать, только если ближе подбираться. А там пока «Асама».

— То есть без потерь?

— Посекли обслугу, но и все… Афанасьев считает, что обстрел города с этой позиции нецелесообразен.

— Что по флоту?

— Повреждения минимальные… — Лосьев еще несколько минут докладывал о потерях японской пехоты.

На первый взгляд подобный успех после целой недели подготовки можно было назвать даже провалом. Вот только настоящую подготовку мы, собственно, только и начали. Как в шахматах, чтобы провести свою комбинацию, тебе нужно, чтобы противник расставил фигуры определенным образом. На войне примерно то же самое. И вот сегодня мы сделали первый шаг, заставляя японского генерала реагировать и… делать именно то, что нам было нужно.

Следующие два дня прошли по тому же самому сценарию. Мы медленно удлиняли насыпь, японцы, уже зная в чем тут дело, стреляли. Японцы возвращались в деревни на своем левом фланге, и мы снова пускали бронепоезд, выжигая их оттуда и каждый раз пуская по паре снарядов еще и по кораблям с городом. Серьезных потерь пока не было ни с одной из сторон, если не считать японскую пехоту… И вот на четвертый день второго этапа, на тринадцатый с начала операции, в деревни Кизаугоу и Дагуаньшунь так никто и не пришел.

Мы выждали еще сутки, чтобы убедиться, что японцы совсем отказались от этих позиций, и вот очередной доклад от Кованько и его воздухоплавателей.

— Никого, — Чернов прочитал одно-единственное слово, и мы с штабистами переглянулись.

— Может, еще выждем, чтобы наверняка? — неуверенно предложил Лосьев.

— Согласен, — кивнул Брюммер. — Все-таки второго шанса у нас не будет, а один день ничего не изменит.

Я задумался, потом выбрался на наблюдательную позицию и еще раз окинул взглядом подсократившуюся линию японских укреплений. Какая-то часть меня предлагала согласиться с штабистами. А то вдруг ошибка, а я настою на своем, и провал окажется полностью моей виной? Страшно брать такую ответственность! Вот только в то же время я чувствовал, что время пришло. Как я недавно думал: главная задача генерала — сдерживать своих офицеров, когда те слишком расходятся? Нет! Главная задача генерала — поддерживать баланс между инициативой и осторожностью! Перебор в любую из сторон — ошибка. Только моя ошибка! Но сейчас я был как никогда уверен в себе.

— Сегодня ночью, — принял я решение, и больше уже никто не спорил.

Еще одно правило 2-го Сибирского. Пока мы прорабатываем тактику, спорить можно и нужно. Но когда решение принято, то все — нужно просто сделать все возможное, чтобы претворить его в жизнь.

* * *

Платон Львович Афанасьев лично вкручивал взрыватели в первую из подготовленных для ночной постановки мин. Весь мир признавал, что Россия — это один из лидеров в минном деле еще со времен Нобеля и Якоби, когда такие постановки смогли прикрыть Санкт-Петербург от объединенного англо-французского флота. Однако даже с такой школой Платон Павлович не ожидал того, что предложил Макаров. И ведь это было так просто, так очевидно!

Ведь как обычно работают взрыватели на минах? От контакта или от радиосигнала — в любом случае они либо должны располагаться довольно близко к поверхности, и их можно заметить, либо оставались провода, которые опять же давали шанс обнаружить постановку… У самого Афанасьева были идеи об использовании радиосигнала для подрыва мины, однако после того как обе стороны начали активно использовать помехи, эта идея ушла куда-то на дальний план. Возможно, если капитан Городов все-таки доведет до ума свою идею с выделенными частотами, что-то и получится, но когда еще это будет… А идея генерала была проста до безобразия еще и в своей реализации.

Ведь что такое любой современный корабль? Огромный кусок металла, который меняет магнитное поле вокруг себя. То есть берем самый обычный компас, и рядом с кораблем его стрелка будет отклоняться в сторону. Немного! Но систему ведь можно сделать более чувствительной! Корабль близко, специальная игла отклоняется, второй ее конец замыкает электронную цепь, и взрыв. Просто, надежно и… Такие мины, которые не обязательно должны касаться корпуса вражеского корабля, можно ставить глубже, чем обычные.

Шансы их заметить, когда не знаешь, что искать, равны нулю. Афанасьев, когда увидел результаты первых испытаний, сначала расстраивался только из-за того, что на такой мине могут раньше времени подорваться малые корабли. Но и тут нашлось решение! Если поиграть с чувствительностью стрелки, можно было рассчитать, чтобы та реагировала на суда от определенного объема. И вот те мины, что они подготовили, были настроены на три тысячи тонн: миноносцы пройдут и не заметят, а вот «Асама»…

Афанасьев усмехнулся, и в этот момент основной и запасной взрыватели с еле слышным щелчком встали на место. Скоро были подготовлены и остальные мины, а потом, стараясь не шуметь, они принялись грузить их на обычные деревянные лодки.

— Тихо? — на всякий случай спросил артиллерист у приданного ему казака из прикрывающего их отряда Буденного.

— Тихо, — кивнул тот.

Афанасьев выдохнул. Все-таки Макаров все верно рассчитал: выбил японцев из Кизаугоу, и теперь те просто не могли заметить их подготовку. Тихие лодки, никаких огней, все люди опытные и точно знают, что делать. Невидимой вереницей сотни плоскодонок, привезенных на поездах с севера, чтобы точно не насторожить местных, начали отходить от берега. На каждой по две мины. Каждую будут опускать в воду руками, чтобы даже легкий плеск не привлек внимание японских дозорных.

— Справятся они? — рядом с Афанасьевым нервничал капитан Жирков.

— Все рассчитано, ты же знаешь.

Афанасьев вспомнил, как они с Макаровым проверяли каждую мелочь. Например, он предлагал использовать якорь для мины с дополнительным грузом. Такой, как коснется дня, стопорит минреп, и в итоге мина погружается ровно на выставленную глубину. Незначительное усложнение конструкции в теории — на практике в условиях Маньчжурии это бы вылилось в недели дополнительных работ. Макаров же нашел последние карты промеренной от и до бухты Инкоу, и это позволило заменить механику просто канатом нужной длины. Надежнее и дешевле.

Два главных слова при внедрении любой новинки.

— Сигнал! — доложил не спускающий глаз с моря Жирков.

— Сигнал, — повторил немного опоздавший связист, с обидой посмотревший на артиллеристов.

— Начинаем, — выдохнул Афанасьев.

Сигнал — это специальный человек с направленным фонарем на лодке за Инкоу. Он будет открывать крышку фонаря ровно раз в минуту, в сторону от города и возможных наблюдателей. Шансы, что японцы заметят, не очень высоки, а даже если и обратят внимание, то вряд ли высунутся куда-то посреди ночи… А они по этому сигналу поставят мины и вернутся обратно. Туда-сюда, небольшая вылазка, буквально пара часов — ничего сложного.

Афанасьев успокаивал сам себя, но до самого завершения операции так и не сошел со своего места. И только когда последняя лодка вернулась обратно, когда ее вытянули на берег и потащили обратно в тыл, он позволил себе выдохнуть. Они сделали свое дело, но только завтра станет понятно, получилось или нет. Не всплывет ли случайная мина, не проявят ли сверхъестественное чутье японцы, смогут ли остальные части сделать свое дело… Скорее бы взошло солнце!

Глава 10

Разведка всегда идет за армией! Да, Огинскому хотелось бы задержаться в Ляояне и лично довести до конца проверку информации по помощнику японцев, но… Иногда важнее предотвратить новые беды. Именно поэтому текучку по проверке тех, кто имел доступ к картам, он скинул на своих помощников, а сам посвятил последние недели слежке за Такамори. Брат, сестра, каждый, кого они так или иначе привлекали к своим делам. Выглядело это не очень красиво, но Алексей Алексеевич наступил на горло своему воспитанию и делал вид, что не замечает намеков.

Увы, никаких ниточек к своему делу за эти две недели он так и не нашел, но… С другой стороны, и новой помощи японцам тоже никто так и не оказал. И не окажет! Сегодня ночью Макаров приказал ставить мины, и Огинский тоже решился перейти от наблюдения к действиям. Вернее, пока только к разговорам. Еще вечером он пригласил к себе Казуэ с Сайго, и те не смогли отказаться.

— Четыре часа ночи, — сидящая перед Алексеем Алексеевичем девушка зевнула. — Может быть, завтра продолжим?

— Прошу прощения, но мне нужно восстановить весь ваш график в тот день. Поминутно. Понимаю, что это занимает немало времени, но когда я закончу проверку, то смогу окончательно вычеркнуть вас из рядов подозреваемых.

— И перестанете мешать сестре работать, — тут же среагировал Сайго. — Ваши люди, которые ходят за нами по пятам и днем, и ночью — это уже перебор. А посмели бы вы так же вести себя с представителями русских дворянских семей?

— Если вам будет легче, то такая же слежка идет не только за вами. Там, правда, я вынужден ограничиваться внешним наблюдением, а вы сами согласились с тем, что мои люди могут вас сопровождать.

— Тогда я не думала, что это будет продолжаться настолько долго, — Казуэ устало улыбнулась, и Огинский почти был готов ей поверить. — Итак, мы остановились на пяти-пятнадцати. Как вы помните, на передовую и в штаб во время боя меня не пускают, так что я решила проверить нестроевые части 22-го полка, отходящие в тыл. Иногда, когда дело уже сделано, люди расслабляются и допускают ошибки, показывают больше, чем следовало бы. Я ищу такие моменты, чтобы взять расслабившегося было человека на заметку и вычислить, какую тайну он скрывает.

Казуэ не договорила, но Огинский прямо-таки почувствовал вызов. За сохранение некоторых тайн порой можно получить больше, чем за деньги. Информацию, услуги… Додумать эту мысль поручик не успел, потому что в этот самый момент к нему зашли те, кого он точно не ожидал увидеть. Точно не в это время.

— Простите, что без стука, — полковник Ванновский и, несмотря на все принесенные проблемы, выбившийся в его любимчики Корнилов широко улыбались.

— Мы сейчас заняты, — сухо ответил Огинский, но внук бывшего военного министра предпочел не обратить на это внимание.

— Раньше я не мешал вашей работе, но теперь, думаю, это уже излишне, — ответил Ванновский, а потом повернулся к Казуэ. — Госпожа Такамори, мы пришли сказать, что ваша информация полностью подтвердилась.

— Какая информация? — нахмурился Огинский.

— О польском подполье! — выпалил Корнилов. — Госпожа Такамори убедила Глеба Михайловича не брать сразу одного связанного с ними снайпера. А потом через него нашла другого поляка, некоего Панчика, который решил выбраться из этой компании и теперь дает показания. Мы уже взяли больше тридцати человек — представляете! — в том числе и контакты среди местных, финансовые цепочки, каналы контрабанды! За такое дело не то что благодарность, орден давать надо!

Огинский промолчал, невольно думая о том, как же вовремя Казуэ накрыло ореолом славы. И ведь снова она проявила себя — взяла иностранных агентов, и опять не японских! У самого Алексея Алексеевича после такого подозрений меньше не стало, но в то же время… Ванновский сейчас так выразительно на него смотрел, что продолжать давление на японку в прежнем ключе стало решительно невозможно.

— Госпожа Такамори, — Алексей Алексеевич поднялся и еле заметно склонил голову. — Благодарю за вашу работу.

— И можете быть свободны. Больше вам не станут мешать! — все-таки не выдержал и сказал лично сам Ванновский.

Огинский не удержался от вздоха. С одной стороны, Глеб Михайлович проделал и продолжает делать огромную работу для 2-го Сибирского, с другой, в нем все еще остались набранные в прошлой жизни черты… В том числе желание нравиться красивым женщинам. Впрочем, надо отдать ему должное, до этой ночи Ванновский держал себя в руках, но стоило Казуэ проявить себя, как он тут же снова надел свои любимые рыцарские доспехи.

— Что ж… — японка плавно, словно и не сидела без движения несколько часов, поднялась на ноги. — Раз мы хотя бы временно восстановили веру в мою честь, то прошу прощения, господа, но мне бы хотелось оставить вас и успеть немного поспать. До утра ведь всего ничего осталось. Сайго, составишь мне компанию?

Казуэ кивнула брату, чтобы тот следовал за ней, и уже почти ушла…

— Я тоже, — Огинский обогнул Ванновского с Корниловым и распахнул перед японкой дверь. — В качестве извинений за допрос провожу вас до дома.

— Вот и правильно, вместе же работаем, — согласился Ванновский, и Казуэ ничего не оставалось кроме как кивнуть.

Следующие десять минут они молча шли по ночному лагерю, а потом, попрощавшись с японцами, Огинский присел рядом с их палаткой. С каждой минутой все больше хотелось спать, но поручик и не думал смыкать глаза. Да, пришлось отозвать приглядывающих за Такамори сотрудников, но кто помешает ему лично дышать воздухом там, где хочется. И хотя бы сегодня, хотя бы в день большой операции, тайна которой никак не должна добраться до японцев в Инкоу, он проследит, чтобы эти двое никому ничего не смогли передать.

Вот из-за горизонта показался масляный краешек солнца, и заработали первые пушки. Еще немного.

* * *

Хожу из стороны в сторону, жду доклад от наблюдателей на шарах. И когда застучал телеграф, пришлось приложить всю силу воли, чтобы не подойти и не встать за спиной у Чернова.

— Есть, ваше превосходительство, — выдохнул связист. — Море чистое! Все мины встали как надо, со стороны ничего не заметно.

Я выдохнул. Одна из первых вещей, которая могла выдать наш план — это брак. Именно поэтому мы и делали максимально простую конструкцию, в которой просто нечему было ломаться.

— Выпускайте поезд, — я подал сигнал, переходя к следующему этапу.

Теперь все зависело от людей на местах, и я, выглянув из штаба, поспешил подняться на наблюдательную позицию. Вот уже привычно набирает ход бронепоезд, стучат колеса, грохочут пушки. Так же привычно отвечают японские корабли, заволакивая небо дымом от пороха и сажей из паровых машин. Три, четыре залпа. Пять! Есть первое попадание: да, опять без особого вреда, но немного паники лишним не будет.

Неожиданно внутри все натянулось, я почувствовал, что настал тот самый момент, когда мы могли повернуть сражение в свою пользу. И там, в десятке километров южнее, похоже, что-то такое же ощутил и Афанасьев, потому что именно в эту же секунду заработали скрытые на берегу пушки. Будь у нас в запасе хотя бы 8-дюймовки, будь у нас время подготовить для них хорошие бетонные укрытия, и подобная засада смогла бы сработать и сама по себе. Увы, у нас не было ни того, ни другого.

Но на нас работало кое-что еще. Слухи о том, как русские уже потопили тут две канонерки из старинной 10-дюймовки, и японская осторожность, которая после Ляояна начала накрывать их армию. И вот, оказавшись перед выбором, продолжить ли бой с неизвестными батареями или же сначала отойти и разведать силы русских, капитан «Асамы» выбрал второе.

— Они уходят… — выдохнул оказавшийся рядом со мной Брюммер.

Обычно на этом месте был Лосьев, но сейчас мой главный штабист просто не решился тоже покинуть штабную палатку. Мало ли какие прилетят новости, на которые надо будет реагировать как можно быстрее… Но пока все было тихо, и мы лишь стояли и смотрели, как стальные громады медленно отползают в сторону выхода из бухты. Вот на открытое пространство вышел первый миноносец, второй, третий.

— Из Инкоу началась активная радиопередача. Мы глушим! — от палатки долетел крик Лосьева. Все-таки японцы что-то заподозрили!

— Они сигналят флагами с башен… Нам эта кодировка не знакома, но они раз за разом повторяют один и тот же короткий сигнал.

Я сжал кулаки: теперь было уже очевидно, что в городе каким-то образом заметили мины и теперь пытались предупредить свои корабли. Успеют?.. «Асама» начал замедлять ход и отворачивать в сторону. Неужели?.. Кажется, мои зубы в этот момент хрустнули, но я даже не обратил внимание. Ну! Нос броненосного крейсера забирал все левее, но уже набранная инерция движения продолжала толкать корабль вперед. Ну же!

— Да! — меня оглушил крик Брюммера, который первым рассчитал, что «Асама» добрался до первой линии минной постановки. — Но почему нет взрыва?..

Он не договорил, потому что именно в этот момент справа по борту японского крейсера ударил водяной фонтан. Корабль качнуло в сторону, и тут же еще один взрыв. Воспитанный на фильмах и спецэффектах, я ждал, что «Асама» сразу же хлебнет воды пробитым боком и отправится на дно. Вот только эта гадина лишь загудела протяжнее, чем раньше, и продолжила разворот.

— Кажется, я понимаю, — выдохнул Брюммер. — Мы ставили новые мины глубже, и они просто не смогли пробить броню. Все-таки основная защита там все 178 миллиметров.

В словах штабиста был смысл, но в то же время я точно знал, что подобные мины использовали во Второй Мировой, и никто на них не жаловался. Наоборот, многие страны прикладывали немалые усилия, чтобы найти хоть какие-то способы противодействия… Но тогда что я не учитываю? Если не взрыв, то как эта штука повреждает корабли? Или в нашем случае мы просто засунули мало пороха? Да нет! В современные мины кладут по 20 килограммов, и ничего. Мы же от широты русской души положили всю сотню, от такой мощи одна ударная волна будет такой, что по всему кораблю волна прокатится.

И тут я понял! Взрывая мину на дистанции, мы не повреждали корпус напрямую, но били по его жесткости. Разрывая связи внутри металла, вырывали с мясом заклепки… Теперь, зная, что искать, я следил не за тем, как «Асама» погружается под воду — потому что он не погружался — а за тем, как тот движется. И он замедлялся, а там и… Нос японца неожиданно клюнул вниз, занырнув почти на метр. Еще пара секунд, и даже сквозь грохот пушек до меня долетел страшный треск. Словно огромный раненый зверь!

А потом, почти завершив свой разворот в сторону Инкоу, «Асама» окончательно замер и все-таки начал уходить под воду. Страшно! Сотни человек команды так и не успели выбраться из внутренних помещений, чтобы напоследок хотя бы взглянуть на солнце. Но были и те, кто смог спустить шлюпки, кто пытался выгрести в сторону берега вплавь. Капитаны ближайших японских миноносцев храбро бросились на помощь своим товарищам, но… Не стоило им забывать, что бой еще не закончился.

Если раньше миноносцы могли прятаться за пушками и крепкими бортами «Асамы», то теперь они неожиданно оказались один на один против нашего бронепоезда. Нет, были еще городские батареи, но без наводчиков движущаяся цель оказалась им просто не по зубам. Миноносцы в отличие от них нас видели и могли корректировать свой огонь, но у них была другая проблема. Не поставили на них нормальных пушек. А одно 75-миллиметровое орудие и пара 47-миллиметровых скорострелок — это совсем не то, что могло пробить нашу броню, усиленную после прихода новых более мощных локомотивов.

— Эх, если бы еще на берегу были нормальные батареи, а не обманки, — вздохнул рядом Брюммер.

— Не обманки, — поправил я его. — Просто легкие пушки.

— И пугачи, — хихикнул от нервов артиллерист.

— И пугачи, — согласился я.

Действительно, если бы мы поставили на берегу обычные полевые пушки, то японцы по одному звуку залпа смогли бы догадаться, что те им не страшны. С опытом и не такое начинаешь замечать на глазок. Именно поэтому мы добавили к нормальным орудиям детскую поделку. Пара стальных труб с порохом, которые выстрелить, конечно, не смогут, но вот басовито бабахнуть, добавляя дрожи в коленях — это вполне.

Тем временем избиение японского флота продолжалось. Вслед за «Асамой» на дно отправился еще один миноносец, а оставшиеся четыре, бросив попытки вытащить своих из воды, поспешили отойти под прикрытие фортов Инкоу. За кораблями назад потянулись и все отряды, стоящие за пределами города, и за какой-то час все море и все внешние укрепления остались за нами. А еще… С учетом того, что ушедшие было вперед миноносцы сначала вернулись за утопающими, а потом не решились снова пройти над минами, получалось, что о нашем успехе никто во внешнем мире пока не знает.

И это открывало очень интересные перспективы.

* * *

Капитан Йоко с самого детства знал, что его имя означает «ребенок моря», и, возможно, это и определило его судьбу. Увы, из-за слабого здоровья на военный флот он не смог попасть, но и так он сумел показать себя. И сейчас именно его транспорт «Тачибана-мару», несмотря на скромные 6 тысяч тонн водоизмещения, шел первым в колонне с оружием и припасами, отправленными в осажденный Инкоу.

Злые языки иногда болтали, что против грозного русского Макарова городу не устоять даже при поддержке флота. Однако сам Йоко не сомневался в силе японских моряков, тем более что капитаном на прикрывающем город «Асаме» служил его старый товарищ Ясиро Рокуро. Они когда-то росли в одной префектуре, даже жили в соседних домах, и теперь Йоко искренне радовался, что может помочь старому другу удержать русского дьявола. Нет, возможно, против канонерок Макаров что-то и смог бы придумать, но вот полноценный броненосный крейсер… Нет, такую силу не остановить! И пока новый русский флот не придет к берегам Китая и адмирал Того не заберет «Асаму» для большого боя, до тех пор Инкоу будет неприступен!

— Тайсё! — старший помощник позвал капитана, и сердце Йоко, как обычно, сжалось. В детстве ему очень нравилось это прозвище, но чем взрослее он становился, чем яснее понимал, что никогда не получит это звание на самом деле, тем больнее было его слышать.

— Да? — похрустев просоленными суставами, Йоко потянулся и вышел на мостик.

— Подходим к Инкоу, Тайсё… Только там что-то странное.

Йоко поднял подзорную трубу и оглядел окрестности. Нигде не было видно «Асамы» — от этой новости его сердце неприятно сжалось — но в то же время нигде не было видно и русских. Их сплошная линия укреплений, которую он разглядел, когда они подвозили припасы в прошлый раз, казалась покинутой. Тогда, конечно, были сумерки, и деталей было не видно, но сейчас… Там определенно больше никого не было.

— Вызовите город. И сбавьте ход до 4 узлов, — Йоко решил не спешить.

— Инкоу на связи… — радиотелеграф, выделенный головному кораблю каравана, отозвался почти сразу.

— Все коды переданы верно. Сообщают, что ждут нас, — связист принял сообщение целиком и повернулся к капитану.

— Спроси, где «Асама» и где русские.

— У военных? Думаете, они ответят? — связист вытаращил глаза, но, увидев сжатые губы Йоко, передал все, как и было приказано.

— Передают… Капитан, вы с ума сошли? Следуйте в порт.

— Скорость до нуля, — Йоко выдохнул. — И передавайте, что либо они ответят на мои вопросы, либо я уведу караван обратно. И отвечу за это.

— Передаю, — связист сглотнул.

Следующие десять минут все стоящие в рубке люди нервно слушали перестук ключа, а потом… Инкоу ответил.

— Русские поняли, что ничего не могут сделать, и ушли. «Асаму» и половину миноносцев отозвали обратно к Того. А вам, капитан, придется ответить прямо тут.

— Половину? — Йоко поднял глаза к старому, но все еще идеально прокрашенному потолку. — Передавайте вопрос.

— Говорят… — связист успокоился и теперь с каждой минутой смотрел на своего капитана со все большим уважением. — Русские устроили диверсию. Потопили несколько миноносцев, и мы сможем увидеть их по пути в порт. «Асама» тоже пострадал, и поэтому в том числе был отозван. А теперь городу нужны припасы, и если мы их не привезем, то военные позаботятся, чтобы каждый из нас отправился в тюрьму до конца своих дней. Капитан…

Связист посмотрел на Йоко с такой надеждой, что стало очевидно. Угроза его зацепила, да и остальные в рубке начали перешептываться. Сам капитан еще чувствовал что-то неправильное в ситуации, но… В то же время он понимал, что если не поспешит, то его же люди могут его скрутить. Кто бы ни проводил переговоры с той стороны, опыта и умения запугивать ему было не занимать.

— Малый вперед, — Йоко кивнул штурману и довел корабль до входа в залив.

Тут им приказали остановиться, пока не приедет лоцман, чтобы провести их через минные постановки. И он действительно приплыл. Японец, представившийся Сайго Такамори. Из тех самых Такамори. Впервые за последние несколько часов Йоко позволил себе выдохнуть. Представитель старого сацумского рода точно бы не стал работать на врага, а значит, все его предчувствия — просто старость. Бывает.

Окончательно успокоившись, капитан подошел к краю мостика и начал крутить головой, пытаясь высмотреть те самые мины. Не увидел, зато смог разглядеть силуэт затонувшего недалеко от берега миноносца. А потом, стоило им подойти вплотную к площадке с кранами, как двери ближайших ангаров распахнулись, и оттуда на корабль уставились черные жерла пушек. Несколько десятков! Йоко замер, не смея пошевелиться, и тут к тяжелому молчанию стальных орудий добавился топот ног.

Сначала на причал, а через пару мгновений и на палубу корабля начали забегать солдаты в мундирах Русской императорской армии. Как же так?.. В голове Йоко крутились только эти три слова.

Глава 11

Потопить флот, захватить город, взять добычу… Кажется, это должен успеть каждый мужчина? Как ни странно, стоило нам добиться успеха на первом этапе, как это потянуло за собой все остальное.

Отошедшие в Инкоу японцы собирались яростно защищаться, но кто бы им дал. Еще до обеда мы удлинили железную дорогу, сделав разворот возле города, потом подтянули шары для корректировки, а дальше дело техники. Подавили одну за другой все батареи — подошли ближе. Добили остатки японской артиллерии, а заодно и миноносцы, у которых самый крупный калибр уступал нам в два раза, и не было возможности что-то сделать на нормальной дистанции.

Ну, а потом штурм. Роты 1-й дивизии Шереметева ворвались в город, зачищая плацдарм, а потом и рассекая Инкоу на две части. Ночью было немного нервно, но у японцев не нашлось командира, который смог бы придумать что-то большее, чем атаки в лоб. Выстояли, а потом продолжили работу. Разбили город на четыре части, потом на отдельные квадраты. Снаряды, гранаты — ничего не жалели.

В паре мест враг, впрочем, успел неплохо закопаться, и обстрел издалека ничего не давал, но мы не спешили. Зачистили те места, где было проще, а к самым укрепленным позициям прямо по городским улицам проложили временные железные дороги. Можно было и на своих плечах пушки дотащить, но зачем, если на поездах быстрее. Да и волю к сопротивлению они подрывают лучше.

Отряд в подвалах городской администрации мы взяли сразу, в порту, где защитники пытались прикрывать свои позиции с полузатопленного своими руками миноносца, пришлось повозить чуть дольше. Но тоже взяли, а заодно захватили в плен двух оглушенных японских командиров, которые и смогли организовать этот узел обороны. Лейтенанты Хайяо Тада и Ямада Отодзо.

Я решил обязательно с ними поговорить, когда придут в себя, но сразу на это времени точно не было. Надо было дальше зачищать город, считать захваченные японские припасы, готовить новые рубежи обороны на суше и на море… Первым делом, впрочем, я послал пловцов к затонувшему на мелководье «Асаме». Наши моряки подсказали, как можно нырять даже в такую погоду, натерев тело жиром, и несколько добровольцев пошли пытать удачу.

Артиллеристы, штабисты и даже пехотные офицеры — все дружно настаивали на том, что нужно постараться как можно скорее снять пушки, но это точно было дело не быстрое, если вообще возможное. А вот на мостик, в каюту капитана и, наконец, в радиорубку ныряльщики заглянули в первые же минуты. И удача оказалась на нашей стороне. Тетрадку с кодами для связи не успели уничтожить, и таким вот образом мы получили возможность выйти на второй этап операции с захватом идущих в город транспортов.

— Повезло, — выдохнул стоящий рядом со мной Врангель, готовый двинуть своих казаков вперед в случае неприятностей.

— Вовсе нет, — не согласился я с бароном. — Мы, вообще-то, с самого начала работали на этот успех. Связисты, которые глушили все передачи. Ваши пластуны, которые нашли каждый телеграфный кабель, идущий из города. Причем даже те два, которые были закопаны! Если бы не это, враг бы просто передал сообщение о потерях, и любые наши находки не имели смысла.

— Если честно, не думал с этой стороны, — Врангель растерянно почесал лоб.

— С победами всегда так. Если хочешь выжать из них побольше, надо чтобы все работали как единое целое.

— Кстати, теперь можно будет связаться с французами, — напомнил Огинский. — Пусть везут свои пушки, пока японцы сюда весь свой флот не пригнали.

— Весь не пригонят, — покачал я головой. — Тогда ведь наши смогут из Порт-Артура выскользнуть. А то, несмотря на то что город еще держится, там до внутреннего рейда уже месяц как японские пушки добивают. Пусть неточно, пусть на излете, но все равно неприятно.

— Пригонят-не пригонят… Мне кажется, нет смысла гадать, а вот поторопиться с французской посылкой очень бы хотелось, — просиял Брюммер, которого я включил в группу по продумыванию новой техники, и теперь штабист рвался перейти от теории к практике.

— Алексей Алексеевич, — повернулся я к Огинскому. — Вот как вы думаете, если французы узнают, что мы захватили Инкоу и собираем тут японские транспорты, они нас сдадут?

— Японцам?

— И им в том числе.

— Если честно, мне кажется, что господа Пикар и Думерг уже осознали, что сотрудничество с вами может дать им больше, чем мелкая подлость…

— Но? — я уловил явную паузу.

— Но японская разведка раскинула свои сети не только у нас, а у французов с безопасностью и умением хранить секреты большие проблемы. Так что, может, и не сами, но новости из Ханоя доберутся до Токио уже сегодня.

— Я тоже так думаю, — кивнул я. — Поэтому предлагаю не спешить. Вот раскроют нас японцы сами, тогда и вызовем французов. А пока… Давайте посмотрим, что еще нам подкинет госпожа удача.

Мы еще немного постояли над шумящим словно муравейник городом, а потом все разбежались по делам. И их было еще очень много. Надо было вместе с артиллеристами напомнить еще не приставшим к берегу кораблям, чтобы они не дергались. Вместе с казаками и разведкой рассортировать новых пленников. Вместе с нестроевыми начать выгрузку и сортировку прибывших из Японии ящиков. Вместе с 1-м конно-пехотным и саперами продолжить операцию прикрытия.

А то тут ведь в чем проблема. Если утонувшие миноносцы мы встроили в легенду, мачты «Асамы» обломали без особых проблем, то вот торчащие в метре от поверхности воды трубы крейсера уже не оставляли сомнений, что тут что-то пошло не так. Надо было их как-то прикрыть, и именно Александр Александрович предложил выпустить над проблемными местами якобы рыбацкие лодки. Подобные стаи рядом с берегами Китая никого не удивляли — сети, люди, шум и гам — глаз просто старался побыстрее проскользнуть мимо.

Вот и наши гости ничего не заметили. А завтра, когда придут новые транспорты, еще и погода должна испортиться. Вообще ничего видно не будет. Но ведь на этом, хочется верить, еще ничего не закончится. Будут новые дни, некоторые даже солнечные. В общем, мачты и трубы «Асамы» нужно было дальше разбирать и прятать… Что мы и делали, и стук сбивающих заклепки молотков летел над волнами.

Вечером, как обычно, было собрание штаба и подведение итогов дня.

— Разобрали 90 процентов грузов с последнего каравана, — докладывал Мелехов, — там еда и снаряды. Правда, не знаю, будет ли кто-то из наших есть этот японский рис, даже если прижмет.

— Закидывайте в Китай через И-Чжоу, — сразу предложил я. — У них с едой всегда проблемы, а так пойдет на оплату железной руды и металлолома, который мы от них возим.

— Можно нестроевые части на рис перевести, — предложил задумчивый Лосьев. — У нас там все равно по большей части местные, им эта еда привычна…

— Но выделять чужих в своей армии мы не будем, — остановил я штабиста. — Тем более свежий хлеб очень помогает от желудочных болезней, так что на здоровье не экономим.

— Тогда, — согласился Лосьев, — рис в Китай, но немного оставим себе про запас. А то если наши в случае чего сухари поедят, то у местных от них заворот кишок. Если я правильно помню последнюю записку доктора Слащева.

— Все верно, запас оставляем, — кивнул я и повернулся снова к Мелехову. — А что по артиллерии и снарядам получается?

— По осадной артиллерии: у нас две батареи по 4 пушки, на каждую по 450 выстрелов. По новым скорострельным 76-миллиметровым пушкам — тут самая проблема. Армия их нам ни разу не выделяла, только то, что взяли в бою. Три неполные батареи, немного до дивизиона не дотянули, зато снарядов почти по тысяче штук. Горных пушек, наших и японских, два полных дивизиона и те конные батареи, что приданы кавалерии. Японских снарядов с шимозой почти по полторы тысячи штук, наших с пироксилином — по 800.

— Мортиры и гаубицы?

— Мортиры выбивают часто, но мы прямо перед Инкоу их пополнили, снова 28 штук! Снарядов, правда, всего по двести. Гаубиц — две штуки, снарядов — по 98.

— А разве у японцев ничего не захватили? — с надеждой спросил я. — Они-то точно из них стреляли.

— Увы, несмотря на скорость нашего продвижения, японские артиллеристы успели все подорвать, — Мелехов покачал головой.

— Жалко, — я вздохнул и посмотрел в сторону моря. — Ну, может, завтра еще подвезут?

Завтра нам снова привезли риса и… словно дразня надеждой на что-то большее, снаряды для гаубиц, доводя наши запасы до 200 штук на орудие. На третий день — только рис. И у японцев начали появляться вопросы, почему в порту стоит столько кораблей. К счастью, Казуэ и Сайго отрабатывали на все сто. Я, если честно, опасался, что они откажутся, но брат с сестрой Такамори на разрыв контракта не пошли. Девушка делилась вводными по тем капитанам, что к нам приходили, а Сайго, только добравшись до транспортов, строил их команды так, что там никто даже пикнуть не смел.

На четвертый день у нас появилась первая сложность.

— Транспорты с солдатами, — предупредила меня Казуэ, опознав содержимое кораблей только по обводам.

— И аж два крейсера сопровождения, — добавил Афанасьев, принявший на себя командование береговой обороной.

Я тоже видел два вооруженных до зубов корабля, которые пока держались чуть мористее, но которые уже скоро подойдут почти вплотную к берегу. И этим заткнуть рот будет уже совсем не так просто. К счастью, мы готовились, рассматривая в том числе и такой состав гостей.

— Выпускаем рыбаков! — я принялся отдавать приказы.

— Поднять шар! — присоединился Ванновский, а потом, чуть понизив голос, спросил у меня. — Может, все-таки стоит повесить на него японский флаг? Чтобы никто точно ничего не заподозрил.

— Зачем? — я улыбнулся. — Японцы на свои ничего не вешают, мы тоже… Нет, мы не будем привлекать внимание ничем необычным.

— Сайго готов выдвигаться, — доложила Казуэ. — Но он говорит, что от входа в бухту будет видно колокол, который вы готовите для подводных работ.

— Ничего страшного, — успокоил я и японку. — Если будут вопросы, то пусть так и отвечает. Да, хотят что-то поднимать. Что именно — не знаю, как работает — тоже, но, между нами, такие кессоны уже несколько сотен лет используют, так что вряд ли флотских он удивит.

— Правда, используют?

— Не совсем такие, но, в целом, правда.

Я на мгновение задумался, представил себя на месте японского капитана, подумал, что на самом деле могло бы меня смутить или наоборот снять все вопросы. Ответ пришел сам собой.

— И добавьте, — я широко улыбнулся, — что это все подготовили приглашенные английские инженеры, которые просили как можно скорее освободить левую часть бухты для продолжения работ.

— Подальше от «Асамы» и прямо напротив той батареи, что вы спрятали на берегу, — Казуэ понимающе кивнула, и на ее лице не мелькнуло ни тени эмоций.

И опять мне показалось, что девушка вот-вот сорвется, но нет… Пальцы сжались в кулак, губы превратились к тонкую нитку, глаза сощурились еще больше чем обычно. И все! Пока Казуэ держалась, и хотелось верить, что она не решится на какую-то глупость.

* * *

Иван Петрович Павлов вышел на вокзал станции Ляоян и огляделся по сторонам. Как же далеко тут было от дома, от родной Рязани и не менее родной Москвы, и в то же время — люди здесь были те же самые. И русские, и местные… Неважно, кто и как выглядел, главное, что голова и нервная система у них работали одинаково.

В этом 1904 году Иван Петрович получил Нобелевскую премию за работу по физиологии пищеварения, но все равно главным своим интересом еще полный сил 55-летний доктор видел именно изучение природы психофизиологических процессов. А в таком деле если и начинать, то с самого главного — с головного мозга. Павлов невольно подумал, как же мало о нем сейчас известно.

Хотя это с какой стороны посмотреть… Так, сам Иван Петрович находил немало интересных фактов, только подтверждающих его интерес. Например, в Крымскую войну англо-французские войска потеряли до 28 процентов раненых от черепно-мозговых травм. В последующих конфликтах это соотношение могло меняться в зависимости от интенсивности боевых действий, но ниже 20 не опускалось… До Макарова и его касок, которые свели долю умерших от ран в голову до смешных двух процентов.

Впрочем, Павлов старался себя не обнадеживать. Все-таки цифры, которые использовал доктор нового русского генерала, были посчитаны им самим, и нельзя было поручиться, что все настолько хорошо. Однако надежда была.

— Иван Петрович, это вы? — Павлов обернулся на голос и увидел незнакомого мужчину в гражданской одежде.

— Меня зовут Илья Генрихович! Короленко! Я фельдшер, ой, уже доктор! Один раз попал на вашу лекцию и теперь сразу узнал. А вы к нам приехали? Я могу вас отвезти. Часть отделений уже перебрались поближе к Инкоу, но наше нейрохирургическое пока придержали.

— Нейрохирургическое отделение? Здесь, в Маньчжурии? — переспросил Павлов.

— Да, все травмы черепа или повреждения нервной системы — это когда остальные не могут понять, что с раненым — это к нам, — Короленко с каждой секундой говорил со все большим и большим воодушевлением. — У меня вот напарник, тоже молодой врач, доброволец, Коля Бурденко — так он настоящий гений. Больше сорока трепанаций сделал, и все выжили!

— Что вы говорите.

— Коля вообще везучий! Однажды он с самим генералом Макаровым операцию делал, ассистировал ему. Впрочем, и мне тоже довелось! Правда, я только с анестезией помогал, но все равно… Когда видишь, как Вячеслав Григорьевич делает то, что считалось невозможным, внутри пробуждается что-то новое. Наверно, это вера! Что и тебе все по силам!

От голоса бывшего фельдшера у Ивана Петровича по спине пробежали мурашки, но он постарался не обращать на это внимание и продолжил расспросы, удивляясь неожиданным и таким очевидным вроде бы деталям. Были технические моменты. Например, аспиратор — прибор для отсасывания септической жидкости и дезинфекции раны прямо в процессе операции. Или организационные. Вроде палаты пробуждения, когда за ранеными после операции на мозге отдельно присматривали, и даже был отдельный постоянный пост сестер только для таких больных.

— А еще… — Короленко провел Павлова на отдельный поезд до госпиталя, заставив в очередной раз сравнить Маньчжурию и то, что он видел в Москве, Санкт-Петербурге и даже Европе. Совсем не в пользу для запада. — Мы сейчас над такой штукой работаем!

— Над какой? — Павлов заинтересовался еще и потому, что раньше его спутник ни разу не задумывался, стоит ли о чем-то промолчать.

— Вы же тоже используете рентген-аппараты, — продолжил Короленко после небольшой паузы, и Иван Петрович кивнул. — И наверняка обращали внимание, что порой на снимке очень непросто что разглядеть.

— Тут зависит от качества аппарата и реагентов, — Павлов вздохнул про себя, невольно радуясь, что хоть в чем-то еще не отстает от этих диких мест.

— А не только! — обрадовался Короленко. — Мы как-то пожаловались генералу, что приходится пилить слишком большие дырки в черепе, потому что не всегда точно понятно, а где проблема… И тот, даже не думая, сразу предложил взять и просто подсветить сосуды. Понимаете?

— Наверно… — Иван Петрович от неожиданности идеи чуть не впал в ступор. Наверно, в этот момент у него остались только две мысли. «А разве так можно?» и… «Я тоже хочу»!

— Коля после этого сутки не спал, а потом поймал Вячеслава Григорьевича, час записывал его мысли, и вот мы с тех пор дорабатываем эту технологию. Назвали «снимок с контрастом»… Подождите!

Короленко словно что-то вспомнил, закопался в вещи и через несколько секунд вытащил из прижатой к груди кожаной папки бумагу с такой точной и детальной картой сосудов, которую Иван Петрович никогда в жизни не видел.

— Это…

— Снимок сосудов головного мозга. Подсветили с помощью раствора йода. Вводили его через бедренную артерию, она толстая, и если аллергическая реакция будет, всегда можно успеть поправить. Жалко, что до препаратов, которые бы могли блокировать гистамины, еще далеко, но есть пара врачей, которые и над этим работают.

— Гистамины? — Павлов услышал новое слово.

— Точно, эту же статью еще никто не взял на печать! — возмутился Короленко. — Один американский журнал написал, что мы проводим опыты на пленных японцах, и теперь все дружно делают вид, что ни доктора Слащева, ни нас всех просто не существует. А гистамины… Это не моя специальность, но это что-то вроде рецепторов, которые за все аллергические реакции отвечают. Их несколько видов, и каждый можно блокировать, чтобы организм не отвергал лекарства. Ну, или препараты, которые нам нужны, чтобы понять, какие лекарства давать.

Короленко еще долго рассказывал, но Иван Петрович, поражаясь каждому слову самого обычного рядового врача, сначала должен был разобраться в главном.

— Простите, — он дождался паузы в речи своего спутника. — А на самом деле вы опыты на японцах проводите или нет?

— Мы их лечим, — Короленко пожал плечами. — Если можем, обычными методами. Если не можем, признаемся и предлагаем попытаться сделать что-то новыми. По каждому случаю есть подписанное разрешение и история болезни, чтобы не было никаких недомолвок. А этим… им бы только оболгать тех, кто и вправду что-то делает. И самое обидное, наши русские доктора, которые вроде бы и должны поддерживать своих, больше верят иностранным журналам, чем своим товарищам!

Иван Петрович на мгновение задумался. С одной стороны, использовать согласие смертельно испуганного человека, находящегося в плену, не совсем этично. С другой, с историями болезни всегда можно будет проверить, действительно ли не было другого выбора и не переступил ли кто грань человечности. Как и в самих лечебных делах, тут тоже чувствовался системный подход. А значит…

Когда-то и резать людей для спасения жизней пытались запретить!

— Нам еще долго ехать? — спросил вслух Павлов. — А то уж больно хочется вживую посмотреть на то, как вы тут работаете.

Глава 12

Считаю пузатые транспорты — к нам приехали минимум пара батальонов, и это очень хорошо. Учитывая привычку японцев обеспечивать каждому отряду запас автономности, припасов у них должно быть прилично. И артиллерия… Да, такой отряд точно не отправили бы без артиллерии! Единственная проблема — военные корабли. Два крейсера… Не броненосные, как «Асама», но и так у них хватит орудий, чтобы доставить нам неприятности. А еще они не пускают ко мне моих пленных и мои пушки!

И никакие хитрости по радио с такими серьезными ребятами не помогают. Чертов, Того… Как же вольготно сейчас чувствует себя японский флот, что может так разбрасываться силами.

— Ну, что? — я посмотрел на Чернова, закончившего принимать последнее сообщение.

— Говорят, встанут на внешнем рейде и отправят к нам офицеров на шлюпках для проверки ситуации и чтобы протянуть кабель для телефонного разговора.

Нехорошо. Если нужную картинку для ограниченного обзора из порта мы бы еще смогли организовать, то вот разговор голосом моментально нас выдаст.

— Может, объявим карантин? — предложил Мелехов. — Скажем, что у нас холера разгулялась, предложим высадить новеньких отдельно от наших. И как раз у Кизаугоу есть мель подходящая — отправим японцев, куда и хотели.

— Не поверят, — Ванновский покачал головой. — Когда причины разные, а ведут все время в одно место — тут кто угодно насторожится.

— А что, если «налет» устроить? — загорелся Буденный. — У нас конница все равно за городом, я за полчаса доберусь до них, все объясню, и мы хорошенько попылим.

— А японцы решат, что это русские возвращаются, — подхватил идею Лосьев. — Если добавить еще поезд да взорвать несколько зарядов на севере города, то будет вполне похоже на начало удачного штурма. Под такое дело вполне можно будет попросить их об огневой поддержке. И пусть они хоть кабанчиком, хоть тушкой, но зайдут в бухту! А дальше мы уже никого не выпустим.

— Не выпустим! — решительно кивнул Афанасьев, подтверждая слова штабиста. — Даже если на мины никто не выбросится, и оба корабля дадут бой… Это все-таки обычные крейсера, не броненосные. С короткой дистанции мы таким и нашими 6-дюймовками сладкую жизнь устроим.

— А ночью, если выстоят, можно будет и на десант замахнуться, — помечтал Шереметев. — Лодки-то есть, их еще далеко не увозили. Если отвлечь внимание, да подплыть и запалить пару зарядов в нужных местах, то хрен нас японцы отбить смогут.

План чем дальше, тем больше обрастал деталями. Появлялась вариативность, подстраховка, и что особенно приятно, рисков было не очень много. Не сработает — ну, значит, не завалим эти крейсеры, не наберем новых пленников. Ничего страшного: просто случится то, что и должно было случиться, когда мы взяли Инкоу. Врагу придется признать потерю и двигаться дальше. Вот только…

— Казуэ, вы с Сайго справитесь? — я понял, что дальше тянуть уже нельзя, повернулся и посмотрел на замолчавшую в последние минуты японку.

Все-таки все наши планы строились в том числе и на том, что мы сможем и вживую говорить с нашими гостями. Случайные пленники на это не годились, так что вся надежда была на Такамори… И вот я смотрел на девушку, та буравила меня взглядом в ответ, и с каждой секундой становилось все очевиднее, что простого решения не будет.

— Две минуты, — принял я решение, а потом ухватил Казуэ за руку и вышел с ней на свежий воздух.

— Я… — оказавшись со мной наедине, обычно гордая и строгая японка словно сломалась. Прямая струна спины согнулась, глаза опустились, а руки начали дрожать. Никогда ее такой не видел.

— Я понимаю, — вздохнул я. — Не понимал бы, не было бы и этого разговора. По крайней мере, вот так, между нами.

— Я… — Казуэ сжала кулаки и вскинула голову. — Я не буду вести японские корабли на убой! Вы не представляете, сколько стоил моему народу этот флот! Сколько семей голодает, сколько работает за копейки, как вы говорите, чтобы тэнно сумел получить все это оружие. А тут… Удачная позиция, незамысловатая хитрость и… Это ведь может сработать! Я знаю наших капитанов, они могут смотреть на всех остальных сверху вниз, но, если армия попросит, флот всегда скажет «да». Мы же один народ, одна страна, и я просто не смогу. К демонам сделку, к демонам всяких хитромордых чиновников, к демонам вас, генерал!

— Как насчет пересмотреть сделку? — просто сказал я, и японка замерла.

— Что вы имеете в виду?

— Раньше мы делали вид, что вы ищете шпионов. Но и вы, и я знали, что японцев вы мне никогда не приведете. В то же время ваши успехи в защите от других иностранцев было бы глупо игнорировать, так, может, к демонам не меня, а условности?

— Вы разрешите мне не работать против Японии?

— Да. Будем считать, что как будто у нас союз, и вы помогаете этому союзу против внешних врагов. Это устроит вашу честь?

— Устроит. И я могу обещать, что не буду передавать своим информацию о вашей армии.

— Мы разве не договорились, что не будем лукавить? Не знаю, были ли иллюзии у Плеве, но лично я не сомневаюсь, что, если у вас будет возможность, вы нас сдадите.

— Но искать ее сама не буду и… — голос Казуэ дрогнул. — Еще в Ляояне мне подбросили вот эту фигурку.

Девушка показала грубоватую, вырезанную из дерева фигурку коня с крыльями.

— Пегас?

— Так назывался корабль, на котором один… японец однажды поехал учиться в Англию и начал строить свою карьеру. С тех пор она служит символом его приглашения на разговор.

— Князь Ито Хиробуми? — у меня в голове всплыли сначала ассоциации, а потом имя.

— Вы знаете… Впрочем, я не удивлена. Но тогда вы должны знать и то, что он всегда хотел не войны, а союза с Россией. И ваши недавние слова… Шутка про тот же самый союз. Или это не совсем шутка?

Я не стал отвечать. Возможность найти друзей в Японии, которых хватило бы, чтобы не уничтожать врага, тратя наши общие силы, а превратить его в союзника, чтобы готовиться к встрече с теми, кто на самом деле хочет и может уничтожить Россию — это было слишком хорошо, чтобы я в такое поверил. Точно не сейчас, точно не просто так. Но дать добро Казуэ на продолжение контактов — тут мы сразу договорились. Пришла пора возвращаться в штаб и решать, что мы будем делать дальше без помощи японцев.

— И все? — Казуэ не выдержала. — Вы просто уйдете? Просто откажетесь от возможности ослабить японский флот на еще два корабля⁈

— А я смог бы заставить вас сыграть свою роль силой? — я пожал плечами.

— Нет, — Казуэ покачала головой.

— Тогда о чем говорить? Да, отказываться от удачной возможности ослабить врага я не буду, но и строить на ней всю свою кампанию я тоже не собираюсь. Не вышло с кораблями, ничего страшного… Впрочем, а кто сказал, что мы не справимся сами?

Лицо Казуэ побелело, у нее сразу же появилась целая куча вопросов, но я только улыбнулся и направился обратно в штаб. Война продолжалась.

* * *

Поправляю стул, чтобы вместе со вторым они стояли на равном расстоянии от стола. Мелочь, но раз уж я решил устроить себе первый выходной с начала войны — пусть все будет идеально.

— Уже можно? — немного хриплым голосом спросила Татьяна.

Точно, тут же ветер, как бы не простыла… Я поспешил подойти к девушке и аккуратно снял с ее глаз повязку, которую сам же и завязал, когда мы подъезжали к бывшей высоте номер три за деревней Кизаугоу. Хотя тут правильнее было бы сказать: и бывшая высота, и бывшая деревня.

— Как вы ловко придумали, — Татьяна оценила столик с едой, стулья и вид на бухту и город, где продолжала кипеть работа.

— Пришлось, — я помог княжне присесть и укутаться в плед, чтобы ее не продуло на позднем сентябрьском ветру. — После вчерашней заварушки я заставил своих офицеров взять хотя бы по полдня отпуска, чтобы перезагрузить голову. Но они согласились только при условии, что я тоже последую их примеру. Шантажисты, и однажды им придется за это ответить.

Я изобразил злобную ухмылку, и Татьяна звонко рассмеялась.

— А меня вы почему позвали? — спросила она через пару секунд, и вот на этот раз ответить честно было уже сложнее.

— Мне нравится проводить с вами время, — выдал я полуправду, — и вас тоже нужно было вытащить из госпиталя! Так что давайте наслаждаться моментом. Чаю?

Вместо положенного на такие мероприятия вина я выбрал кое-что потеплее. Огинский со всем столичным шармом и легкостью предлагал взять для согрева водку, но вот настолько расслабляться я был еще не готов. А чай с гаоляном… При всей его странности, когда он с непривычки прямо-таки шибает в нос, к нему быстро привыкаешь. И хорошему разговору он ни капли не мешает.

— Чаю, — согласилась на мое предложение Татьяна. — Кстати, а вы знали, что англичане всем рассказывают, будто это они придумали такие вот пикники, но на самом деле французы выезжали на них со всем шиком еще в 17 веке?

— Мне что-то такое рассказывал Джек, когда я собирался. Правда, он каждые пять минут добавлял, что настоящие пикники с размахом есть только в Америке.

— Да, там любят размах, но… Мне вот нравится и вдвоем, — Татьяна потянулась за кусочком сахара, и наши руки столкнулись.

— Вдвоем, — я не спешил убирать свою, — это больше римская традиция. Не в укор французам, выбираться на природу любили и умели еще во время самой первой республики.

В этот момент в порту Инкоу что-то громыхнуло — не взрыв, просто какие-то железки — и наши мысли вынырнули из прошлого и вернулись к нынешнему 1904 году. Вчера к нам приплыл японский караван в сопровождении двух крейсеров… После отказа Казуэ мы нашли японского чиновника, который согласился на сотрудничество, устроили целую операцию, чтобы заманить вражеский флот в заминированную бухту, но японский капитан нам не поверил. Не знаю, что именно он увидел или услышал, но караван развернулся и пошел назад. А крейсера даже попробовали обстрелять город с внешнего рейда.

И вот это было уже зря. На большой дистанции подбить японские корабли было непросто, но мы все равно попадали, разнося мелкие орудия, клиня крупные и оставляя подпалины на еще недавно таких идеальных корпусах. Полчаса они держались, но потом, когда наши гаубицы пристрелялись и при помощи шаров накрыли один из крейсеров… Те просто бежали. И с одной стороны, это была неудача, но с другой, именно сейчас мы показали всем, что не просто захватили город, но и можем защитить его от вражеского флота. Не хитростью, а силой! Тоже очень большое дело.

— Может, вы расскажете, что нас ждет дальше? То, что не секрет, конечно, — Татьяна отпустила мои пальцы, но теперь поймала меня взглядом.

— Все самое интересное, увы, всегда секрет, но… — я кивнул в сторону города и залива, где даже на расстоянии было видно, как кипит работа. — Давайте мы просто обсудим то, на что вы сами обратите внимание и какие при этом можно сделать выводы. Так мы и что-то интересное накопаем, и я заодно смогу понять, а не слишком ли очевидны некоторые наши тайны.

— Как игра? — княжна улыбнулась.

— И как планерка наших разведчиков.

— Тогда… — девушка задумалась. — Я видела в порту подводный колокол, который вы крепите к одному из торговцев. Учитывая затонувшие на отмели корабли и то, что в армии всегда любят большие пушки — вы хотите снять пару орудий с «Асамы»?

— Пару?

— Все⁈

— Конечно, все. Корабль лежит так близко к берегу, у нас есть достаточно торговцев, с которых можно вести работу, колокол, чтобы не отвлекаться. Ну и… Вы слышали о Николае Николаевиче Бенардосе?

— К сожалению, нет.

— Действительно, к сожалению. Увы, некоторые имена порой не получают того, что на самом деле заслуживают. Так вот Николай Николаевич придумал несколько аппаратов, с помощью которых можно варить железо. Ну или резать. Все с помощью электричества.

— Я слышала про сварку. Точно, и имя Бенардоса тоже! Кажется, это было 5 лет назад, тогда ему и еще Александру Попову присвоили звание почетных инженеров-электриков. А еще его упоминали в газетах буквально пару недель назад… В некрологе.

— Это печально, но… Его дело живет и точно будет жить еще очень и очень долго, — я расстроенно покачал головой.

Княжна тоже замолчала, но, как оказалась, думала она в этот момент совсем не о потерях ученых мужей.

— Подождите! — возмутилась она через пару секунд. — Я вот сидела, вспоминала про сварку и… А как вы собрались использовать ее под водой? Я видела размеры колокола, и даже на маленькие пушки вы его не наденете.

Я вздохнул. Когда мы обсуждали будущие работы с Мелеховым, я надеялся, что никто не обратит внимание на подобные мелочи, но… Татьяне потребовалось на это меньше десяти минут, японцам и другим наблюдателям — вряд ли намного больше. И даже если они не найдут непосредственных свидетелей, то все равно будут вопросы.

— В сложных местах будем просто сбивать заклепки молотком и срезать специальными ножницами.

— Вячеслав Григорьевич! Если мы докопались до какой-то тайны, так и говорите! Если же что-то еще можете сказать, то мне очень интересно.

Я вздохнул. В моей истории до подводной сварки дошли только в 1932 году, причем сама идея была довольно простой. На руки резиновые перчатки, чтобы не бахнуло, на электроды водоотталкивающую смазку — и вперед. Я про это рассказал своим без особой надежды, но саперы неожиданно сказали, что смогут повторить. В общем, пока остальные собирали кран для монтажа на кораблях и последующего подъема даже самых больших пушек, ребята с коричневыми погонами под командованием капитана Галицкого пытались творить историю.

— Есть возможность, — наконец, ответил я княжне. — Детали не буду рассказывать, но есть.

— Опять вы сами придумали?

— Я предложил, но вот делают самые обычные русские солдаты и офицеры. И если смогут, то это будет только их заслуга.

— Все бы так верили в простых солдат и офицеров, — Татьяна широко улыбнулась. — Кстати, а что за пушки на этом японском броненосце?

— Броненосном крейсере, — поправил я девушку. — То есть до полноценного броненосца «Асама» не дотягивает, но в то же время в отличие от обычных крейсеров сражаться в строю все же приспособлен.

— Значит, будет что-то больше 6 дюймов! — с энтузиазмом прикинула Татьяна, а я невольно улыбнулся тому, до чего довела девушку война. Вон теперь с ней про артиллерию можно поговорить, и ей на самом деле будет это интересно.

— Будет, — кивнул я. — Четыре 8-дюймовки.

— Я слышала обсуждение среди раненых, что у японцев в основном пушки английские и германские. А эти чьи, и в чем разница?

— На «Асаме» английские — все-таки его именно на острове строили. Так что это творение «Армстронг-Уитворт».

— Неужели англичане отдали японцам пушки, которые ставят и на свои корабли?

— Почти, — я задумался о том, были ли в этом времени экспортные версии оружия. И да, были! — Например, в Англии уже используются снаряды с латунным корпусом. То есть внутри одного снаряда и собственно граната, и заряд пороха, чтобы долететь до цели. На «Асаме» же и других японских кораблях латунные снаряды идут разве что для малых скорострельных пушек, а что-то больше 6 дюймов — и встречаем старые добрые картузы.

— Знакомое слово. Это же мешочки с порохом.

— Точно, шелковые мешочки. Их закидывают перед снарядом, закрывают затвор — и вперед. Если честно, у такой системы есть даже плюсы. Можно корректировать мощность выстрела, все это занимает меньше места, но… С общей гильзой пушка будет надежнее и баллистика предсказуемее, а это может решить исход боя.

— А германские пушки чем отличаются? — Татьяна вспомнила, с чего мы начинали.

— У них тоже есть вариант с единым патроном, но и для Германии это дороговато, так что большинство крупных пушек все так же с картузами. Если же говорить про главные отличия, то считается, что у них лучше сталь, поэтому германцы, добавив два слоя обручей на ствол, получают возможность делать заряды чуть мощнее. А значит, снаряд летит быстрее и дальше.

— Сколько?

— Кажется, Афанасьев говорил что-то о 9 и 13 километрах[1].

— Большая разница!

— Но попасть на таком расстоянии пока все так же непросто, так что говорить, что именно она будет решать исход сражения, еще рано.

После 8-дюймовок, которые, скорее всего, придется оставить для обороны Инкоу, мы еще час болтали про четырнадцать 6-дюймовок, которые пригодятся нам уже и в полях, про 20 скорострельных пушек, которые помогут проверить какие-то идеи по бронированным машинам еще до прихода посылки французов. Ну, и про 5 торпедных аппаратов, которые мы точно не сможем вытащить, но так бы хотелось… Хорошо посидели. Вроде бы и о деле поговорили, но и на душе при этом было так легко.

А потом пришло время возвращаться. Мы доехали до города, запрыгнув на площадку притормозившего перед внешним кольцом укреплений поезда. А на вокзале взгляд сразу же зацепился за еще один состав, которого тут не должно было быть. Разве что наши, наконец, зачистили ветку от Дашичао… Но зачем тогда первым делом отправлять сюда гражданские вагоны? Еще и без полезной нагрузки, да с отдельным паровозом, когда их постоянно не хватает?

Сразу же появились недобрые предчувствия, и действительно… Стоило нам выйти, как из того самого поезда показался какой-то столичный франт. Молодой мужчина лет 25, с прилизанной прической и редкими черными усиками.

— Николай, — выдохнула княжна, как только его заметила.

— Татьяна, — тот сразу же повернулся на голос девушки и расплылся в улыбке. — А я тебя как раз и искал.

От княжны его взгляд скользнул ко мне, потом остановился на наших сжатых друг у друга в ладонях пальцах, и вместо ленивой радости в голосе сразу появился лед.

— Николай Феликсович Юсупов, с кем имею честь разговаривать? — неожиданный гость смотрел мне прямо в глаза, и с каждым мгновением я все четче и четче чувствовал что-то знакомое. Что передо мной стоит человек, очень и очень похожий на одну из проявившихся после переноса в это время частей моей личности. На убийцу.

[1] Вообще, для этих калибров есть цифры по дальности в 12 и 15 километров, но все это уже после доработок по итогам Русско-японской войны. А пока ориентируемся на итоги тестовых стрельб в 1901–1902 годах.

Глава 13

Стою, думаю, считаю… Какова вероятность, что за полгода в этом времени в тот единственный раз, когда я решил сходить на свидание, оно закончится встречей с приехавшим из столицы бывшим? Статистическая погрешность! Но нет, вот она стоит и думает, как бы меня прибить, чтобы без лишних последствий. Или если очень припрет, то и с ними — легкая безуминка, горящая в глубине глаз, не оставляла сомнений, что этот человек ни перед чем не остановится.

— Вячеслав Григорьевич Макаров, — представился я, продолжая думать, что же делать дальше. С другой стороны, а зачем искать сложные решения?

— Вячеслав Григорьевич, вы уделите мне минуту наедине? — Юсупов предложил отойти-поговорить. Более вежливо и почти куртуазно, но суть-то та же. Причем это был даже не вопрос, а утверждение, с которым так не хотелось спорить.

— Не думаю, что это имеет смысл, — я широко улыбнулся.

— Что вы имеете в виду?

— Вы приехали на территорию, где русская армия проводит секретную операцию. И вам придется ее покинуть.

— Вы угрожаете князю?

— Вы спорите с генералом?

— Я никуда не поеду.

— Тогда вы не оставляете мне выбора. Под арест его…

Что-то мне подсказывало, что где-нибудь в Санкт-Петербурге жандармы или даже солдаты могли бы и не выполнить подобный приказ, но то в столице… Здесь же, в Маньчжурии, дежурящие на вокзале казаки Буденного резво подскочили к незваному гостю и скрутили ему руки за спиной.

— Спрошу еще раз, — я подошел поближе и посмотрел молодому князю прямо в глаза. — Вы уедете сами или мне вас арестовать за попытку помешать мне выполнять приказ императора?

Вот теперь и Николай сумел почувствовать во мне что-то знакомое: по его телу пробежала дрожь, мышцы напряглись, он словно забыл про удерживающую его веревку… Несколько мгновений мы давили друг друга взглядами, и, наконец, гость уступил. Не проиграл, а только признал, что здесь и сейчас сила на моей стороне.

— Я уеду, прикажите своим шакалам развязать меня.

— Рекомендую по возвращении домой проверить зрение, — я не спешил отдавать приказы. — Присмотритесь, это никакие не шакалы, это настоящие матерые волчары.

На лицах нахмурившихся было казаков мелькнули улыбки.

— Вы же понимаете, граф, — Юсупов показал, что на самом деле прекрасно знает, кто я такой, — что вам придется ответить за это нападение?

— А вы посмотрите по сторонам. Видите этот город? Мы взяли его у японцев. Там в порту под водой лежит броненосный крейсер, тот самый «Асама», что начал эту войну. Так как вы думаете, князь, хватит ли мне аргументов, чтобы доказать свое право прогонять тех, кто мне мешает?

— Не всегда вы будете на коне, и тогда я позабочусь, чтобы вы уже не смогли подняться.

— Вы как будто провоцируете меня показать вам местный карцер.

— Тогда, может, хватит болтать? Развязывайте вашу веревку, и я уеду.

— Десять минут, — я кивнул казакам, чтобы те добежали до машинистов княжеского поезда и объяснили им политику партии.

В итоге Юсупову еще какое-то время пришлось постоять с веревкой на руках, но в итоге мы его все-таки развязали. И даже не треснули напоследок, хотя казаки на меня так смотрели, что было очевидно: только кивни, и хотя бы пару ударов по ребрам Николаю Феликсовичу достанется… Впрочем, меня устраивало и то, что он в принципе уберется как можно дальше отсюда.

— Как я рада, что он уехал, — Татьяна, которая все это время молчала, наконец, взяла себя в руки. — Увидела его и словно опять стала той старой собой, какой была раньше в Санкт-Петербурге.

По телу девушки пробежала дрожь, и я, скинув мундир, накинул его ей на плечи.

— Тогда, возможно, и хорошо, что вы встретились, — задумался я. — Тут же как с болезнью. Теперь вы знаете свою слабость и, значит, сможете с ней справиться.

— Будет непросто.

— А вы очень сильная. Уверен, запустить госпиталь для легкораненых было в разы сложнее, чем поставить на место одного франта. И вы справились.

— Вы должны знать, Николай не франт. У него легкомысленная репутация, но в то же время иногда, когда никто чужой не слышит, про него рассказывают и страшные вещи. Говорят, он убивал.

— Я тоже.

— Но вы-то врагов и на войне, а он…

— Если перейдет границу, то станет врагом, а дальше вы уже знаете.

— И все же, — у княжны все никак не получалось успокоиться, — может, стоило, как вы и угрожали, посадить его под замок?

Казаки одобрительно кивнули на последнее предложение девушки. Я подумал отправить их подальше, но потом решил — пусть слушают. Заодно потом запустят правильные сплетни. Раз уж их все равно не избежать.

— Вы же сами сказали, что Юсупов совсем не франт, — я развел руками. — Так вышло, что я чувствую подобное в людях. И знаю, что небольшое заключение таких не сломает. Озлобит, но на это-то плевать, а вот что плохо — если бы я перегнул палку, это бы дало нашему гостю оружие. Возможность бить по моей репутации. Возможность мешать мне и нам всем делать свое дело.

— Вы правы, — кивнула княжна, — Николай умеет использовать чужие ошибки и собирать вокруг себя тех, кто загребет для него жар… Вячеслав, вы все сделали правильно.

Татьяна назвала меня только по имени, еле заметно покраснела и поспешила убежать, крикнув напоследок, что ее уже точно потеряли на работе. А еще она так и не отдала мой мундир… Вот так и закончилось наше свидание. Я несколько минут стоял, думая о том, как все прошло, а потом с улыбкой отправился в порт. К счастью, у меня было слишком много работы, чтобы забивать голову тем, что только могло бы случиться…

Улыбка стала еще шире.

* * *

Вечером мы собрались с Мелеховым, Афанасьевым и капитаном саперов Галицким, чтобы обсудить первые итоги подводных работ.

— Для начала про главное, — заговорил я. — Как работают насосы в колоколе? Не было проблем с ними? С людьми?

Галицкий поспешил кивнуть, и я облегченно выдохнул. А то опустить такой вот колокол в воду — это только в теории просто. Даже в это время уже знали о кессонной болезни, и тот же Эрисман, который больше известен своими трудами по гигиене, о ней писал. Вернее, почему людям становится плохо после работы на глубине еще никто не знал, но в наличии проблемы уже не сомневались.

— Ваше превосходительство, — осторожно спросил старший сапер, еще до конца не понимая, стоит ли лишний раз открывать рот в мое присутствии, — а зачем нужны были все эти сложности? Приборы для измерения давления, насосы, подъем со скоростью не быстрее метра в минуту?

— Всем интересно? — мне достались три быстрых кивка, и я решил, что короткое отступление ничего не изменит. — Тогда вы должны знать, что при погружении на нас влияют два важных фактора. Первый — это давление.

— Точно, — закивал Галицкий. — Поэтому на каждые десять метров погружения мы увеличивали это самое давление внутри купола на одну атмосферу.

— Верно. До дна двадцать метров, до палубы «Асамы», на которой и проводились работы, десять. Мелочь, но нам пришлось увеличить привычное людям давление в два раза. И тут вступает в дело второй важный фактор. Воздух, которым мы дышим, состоит из самых разных газов, в том числе из азота, который в обычной жизни никак не используется, но и не мешает нам. Однако при погружении оба этих фактора смешиваются. Высокое давление, ненужный нам азот…

— Он проникает в кровь, — выдохнул Галицкий.

— Все-таки кто-то уже об этом писал? — удивился я.

— Нет, — покачал головой сапер. — Просто у некоторых при быстром подъеме, как говорят, кипит кровь. А тут ваш рассказ, и само собой вырвалось.

— Само собой не нужно, но в целом вы все правильно сказали. Азот — газ, при увеличении давления чем дальше, тем больше его попадает в кровь. А потом, если резко подняться… Давление снаружи упадет, азот попытается вырваться из жидкости обратно наружу, и вот тот самый эффект. У кого-то скрутит суставы, а у кого-то онемение, паралич, и так вплоть до смерти.

— Гадкая штука, — поморщился Мелехов.

— К счастью, мы знаем, что делать.

— А как медленный подъем помогает бороться с этим самым азотом? — снова не удержался от вопроса Галицкий. Впрочем, понимаю: ведь именно он и его люди у нас сейчас работают на глубине.

— Если медленно, то микропузырьки азота выделяются в крови, но не успевают пробиться наружу. Их доносит до сердца, оттуда в легкие, и вот оттуда уже на свободу с обычным дыханием. Без лишних неприятностей.

— Удивительно, как просто. И сколько жизней это может сохранить, — покачал головой Галицкий.

Ну и я, пользуясь случаем, договорился с ним, что после завершения работ он подъедет к доктору Слащеву и поможет ему с новой статьей и новой работой. Пока у нас появились некоторые проблемы с печатью, но, уверен, рано или поздно мы с этим разберемся. А пока… Можно было переходить от самих работ к их результатам, тем более новые расчеты, которыми так увлекся Афанасьев, прямо-таки кричали о том, что мы что-то не учли. Не заметили!

И, как оказалось, это был настоящий такой слон! В смысле, прилив.

— Я ведь раньше служил на Черном море, — принялся объяснять Афанасьев. — А там приливы — чуть! Море-то закрытое, на пару сантиметров гуляет вверх-вниз — и все. Ну, иногда во время сизигии — до десяти, мы на это давно перестали обращать внимание на постановках.

— Сизигия? Что это такое? По-гречески означает соединение, но смысл не пойму.

— Это когда в небе сразу несколько объектов в линию выстраиваются. Солнце, Луна, еще что-нибудь… — принялся объяснять Афанасьев, а я невольно задумался, на самом ли деле игры гравитации влияют на высоту приливов или все это просто какая-то астрология, которая в начале века стала довольно популярна.

— Оставим небо, — остановил я своего главного артиллериста, — вернемся к приливам. Так сколько сантиметров их у нас в Инкоу?

— Море открытое, часть огромного Тихого океана, — Афанасьев начал издалека.

— Так сколько?

— Еще залив сложный, приливная волна усиливается из-за формы дна, а потом сталкивается с волнами Ляохэ…

— Сколько?

— Около 4 метров.

Я чуть по-простецки не присвистнул от такой разницы. Значит, где-то пара сантиметров, а где-то прилив мог бы накрыть целый дом.

— В доминионе Канада, по слухам, есть залив, где приливы доходят до 15 метров, — добавил Галицкий, но я вернул всех к главному:

— Но если тут такие большие приливы, то как же сработали наши мины? Мы их и так глубоко ставили, а тут еще прилив.

— Повезло, — выдохнул Афанасьев. — Повезло, что мы начали рано. Приливное течение приходит в 6 утра, а мы примерно в это же время и пустили бронепоезд. Высота не успела подняться. Возможно, контактная мина и не смогла бы ничего сделать в итоге, но у наших дистанционных возможностей все же больше. Взорвались, добили до корабля и повредили обшивку… Тут бы «Асаме» остановиться, и наверно ничего бы не было.

— Но они, наоборот, выкрутили машину на полную, — я вспоминал детали боя. — Пытались уйти от мин и сами себя подставили.

— Повезло, — кивнул Мелехов.

— Вовсе нет, — не согласился я, как и всегда, когда мои офицеры были готовы отказаться от результатов своей работы. — Мы сами создали эти мины, эту ситуацию, на суше и на море, так что не надо говорить об удаче. Без тяжелого труда всего 2-го Сибирского, каждого из вас, каждого солдата — ничего бы этого не было. А теперь нам просто нужно еще и сделать правильные выводы, поправить наше оружие, наши тактики и стратегии и двигаться дальше.

— Но как? — Мелехов врезал кулаком по столу. — Раньше мы думали, что мины прикроют порт от чужого флота! А теперь? Получается, в прилив враг просто пройдет над ними, и мы ничего не сделаем. А поставим мины повыше, и в отлив их будет мотать по поверхности, а там или взрыватель не выдержит, либо враг их заметит и просто расчистит себе путь.

Неожиданно… На суше, когда Мелехов понимал, что возможно, а что нет, он всегда был спокоен. А вот как дело коснулось чужой для него стихии, это испугало его больше, чем тысяча японских пушек. Мне доводилось читать про то, как опасен и разрушителен страх неизвестности, но вот вживую и так ярко мы еще не встречались. К счастью, решается эта проблема довольно просто — знанием.

— Осадка крейсера вроде «Асамы» — семь метров, — Афанасьев как раз закончил свои расчеты, и, кажется, это как раз то, что нам нужно. — С учетом дистанционного взрывателя мина на глубине 9 метров[1] сможет его задеть. При этом даже при отливе она все равно не поднимется достаточно высоко, чтобы ее заметили и смогли повредить. Впрочем, тут можно не полагаться на случайность и добавить еще один ряд мин на большей глубине как раз на такой случай.

— А если… — задумался Мелехов, словно сражаясь за свое право паниковать дальше. — Если враг во время отлива расстреляет верхний ряд мин, а потом с приливом все-таки прорвется⁈

— Тогда это был бы очень разумный ход, — согласился я. — Но благодаря схеме, предложенной Платоном Львовичем, мы точно будем прикрыты от внезапной атаки, и это уже очень и очень много.

— Еще стоит учесть, что при отливе крупные корабли точно не смогут зайти в бухту, просто сядут на мель, — добавил Галицкий. — И нужно будет что-то придумать на случай прихода совсем уж малых кораблей. Миноносцы, канонерки — у них осадка метра три, и это открывает разные варианты.

— У японских даже два, — поправил я, вспомнив кое-что из будущего. — Они специально дорабатывали свои канонерки, чтобы иметь возможность работать в устьях рек. А при неполной загрузке они и полтора метра смогут выдать, так что нужно будет учесть все.

Афанасьев кивнул и снова подтянул свой листочек с расчетами. Данные о повреждениях корпуса «Асамы» от наших мин, вариант новых постановок с учетом этих вводных… И вот в итоге получилась схема, которая должна была перекрыть все самые опасные места. Придется, конечно, потратиться на металл, порох, но безопасный порт того точно стоил. Главное, чтобы мы еще смогли вытащить пушки для береговых батарей, под которые я уже заказал несколько эшелонов известняка из Китая. Будем лить бетон, закопаем наши стволы так, что эти укрепления даже броненосцам с их 12 дюймами придется не меньше часа выковыривать…

И тогда, если сюда и придут новые корабли, мы им будем даже рады.

* * *

Совещание закончилось за полночь, и я уже думал сразу идти спать, когда меня неожиданно перехватил Огинский.

— Вячеслав Григорьевич, — он хитро улыбнулся, — мы тут почти шпиона поймали.

— Почти? — удивился я и против воли широко зевнул.

— Там не срочно, можно и завтра обсудить, — тут же среагировал Огинский.

— Ну, вы хотя бы в двух словах расскажите, а там решим.

— Совсем в двух словах не получится, но если коротко, то на том поезде, на котором вы отправили князя Юсупова обратно, приехал еще один человек. Он сначала под вагоном подслушал ваш разговор, а потом спрятался под перрон, чтобы его тоже не завернули. Ползком пробрался в город, украл одежду одного из нестроевых, работающих на возведении вокзала, потом смешался с толпой и прогулялся сначала до порта, а после и почти в ваш штаб пролез.

— И это вы называете почти шпион? Почти? — я даже спать расхотел от такой истории. — Если бы кто из людей Глеба Михайловича показал подобные успехи, сразу бы получил повышение. Кстати, и откуда все эти подробности о его перемещениях?

— А мы его сразу заметили! Помните, вы разрешили приставить к вам пару человек, как раз на такой случай? Кто-то следит за вами, а мы за ними. Так вот сработало! А дальше по инструкции младший сразу доложил мне, а старший продолжил наблюдение, чтобы выйти на контакты шпиона в городе. Вот только оказалось, что этот герой больше не по ведомству полковника Ванновского, а из собратьев господина Лондона.

— Писатель?

— Журналист, американец, зовут Джулиан Готорн, работает на самого Хёрста.

Картина сразу стала понятнее. Хёрст в начале 20 века — это наравне с Пулитцером один из двух главнейших медиамагнатов Америки. Причем именно с этим человеком у нас дела не сложились. Именно его «Нью-Йорк Мэгэзин» печатал детали о якобы учиненной нами резне в И-Чжоу и про бесчеловечные опыты над японцами, из-за чего у нас такие проблемы с продвижением новых направлений в медицине. Причем Хёрст работал сразу по нескольким фронтам. Газета била в лоб, а принадлежащий ему же журнал «Космополитан»[2] печатал небольшие рассказы на те же темы уже с деталями и легкими художественными дополнениями.

И вот журналист от такого человека прибыл ко мне лично. Хочу ли я с ним поговорить? Определенно. Рассчитываю ли я на то, что мы сможем найти общий язык? Определенно нет. А значит, не стоит играть в хорошего полицейского… Приняв решение, я попросил Огинского придержать журналиста до утра в том самом карцере, который обещал устроить Юсупову, а утром ждать меня, прихватив Лондона. Гость как раз станет чуть больше настроен на диалог, а мне пригодятся консультанты. Огинский, чтобы не подставиться с местными традициями, а Лондон — чтобы с американскими.

С этими мыслями я уснул и, несмотря на все, что успело сегодня случиться, спал как младенец. Говорят, после войны бывают кошмары — но это потом. А сейчас у меня совершенно не было на них времени. Утром я без спешки умылся, позавтракал и неторопливо направился к зданию бывшего губернатора, где мы разместили все служебные помещения. Огинский с Лондоном уже были на месте, я приветственно махнул им рукой и сразу же заглянул в следующую комнату, из которой уже было видно камеры.

Если честно, после вчерашних рассказов я ожидал, что встречу кого-то вроде молодого Индианы Джонса, но вместо него передо мной оказался сухонький старичок, застрявший где-то между 50 и 60 годами с невольно вызывающей симпатию внушительной щеткой пушистых и густых усов.

[1] Пока заложили минимальное значение, а так… Подобные взрыватели и на 50 метрах работали во Вторую Мировую.

[2] Женским «Космополитан» станет уже во 2-й половине 20 века, а пока это больше литературный журнал.

Глава 14

Смотрю на нашего пленника, и чем дальше, тем очевиднее становится, что больно уж тот доволен собой. Не бывает такого настроение у людей, которые провалили поставленную задачу.

— Вячеслав Григорьевич! — американец заметил мое появление и замахал руками.

Я же совершенно невежливо развернулся и вышел обратно.

— Что-то случилось? — нахмурился Огинский.

— Вы тоже заметили какой-то подвох? — Лондон почесал свою начавшую расти бороду.

— Да, — ответил я сразу обоим, а потом посмотрел уже только на своего разведчика. — Алексей Алексеевич, можно вас попросить отправить человека, а лучше лично сходить на телеграф и связаться с нашими людьми в Америке? У нас же есть какие-то контакты?

— Что нужно?

— Проверьте, не выходило ли в последних выпусках газет Хёрста что-то связанное с Россией, лично нами или этой войной.

Перед Джеком я извинился, что зря выдернул его так рано, и пообещал, что когда я все-таки буду готов к разговору с американцем, то снова позову его. Я уже прикинул, что до обеда, пока пройдут все сеансы связи, я успею заняться и другими делами, но тут почти сразу вернулся Огинский, а вместе с ним и бледный полковник Ванновский.

— Глеб Михайлович, плохие новости? — сразу понял я.

— Да! — выпалил тот без лишних слов. — Со мной прямо с утра связался Полозов Павел Николаевич… А, вы же не знаете. Это специальный человек, посадил его в Ляояне в доме прессы, чтобы собирать для нас самые срочные новости. И вот он прислал краткое содержание статьи, которая вышла в крупнейшей газете Нью-Йорка, а теперь наверняка как пожар полетела и по всем мелким изданиям.

Ванновский сунул мне в руку чуть помятый лист бумаги, и я пробежался взглядом по ключевым словам. Письма из русского лагеря, американец в плену у русских, варварские пытки и издевательства — на чем стоят русские успехи в Маньчжурии, заключенные и китайские рабы куют победу русского тирана… Внутри поднялась злость от топорности этих обвинений, но почти сразу получилось взять себя в руки. Правда это или нет, никого не будет волновать. Главное, история яркая, ее читают, и поддержка Японии в Штатах после такого точно пойдет вверх.

— Вы оценили, как красиво сработано? — я обвел взглядом своих разведчиков и писателя.

— Красиво⁈ — возмутился Ванновский. — Да тут ни слова правды!

— Правда или нет, разве это важно? — озвучил мои мысли Лондон. — В 1898 году была похожая ситуация. На Кубе вспыхнуло восстание против испанцев, газеты Хёрста подняли после этого целую волну разгромных публикаций, и Америка просто не смогла остаться в стороне.

— Ага, против воли и с тяжелым сердцем сделали то, о чем давно мечтали. Выкинули последнюю европейскую державу из Карибского моря, — хмыкнул Огинский.

— Здесь важнее то, что эту войну вряд ли бы поддержали в народе без агитации Хёрста.

— Сейчас вряд ли Америка вмешается лично, но все кредиты, которые могли оказаться под вопросом, Япония получит. А вместе с ними и поддержку простых людей на всех континентах…

— Надо будет найти тех, кто передал эти лживые письма от Готорна и переслал их в Америку! — Ванновский все еще горел яростью, но хотя бы попытался сосредоточиться на деле.

— Глеб Михайлович, — я придержал его пыл. — Не всегда стоит искать предателя.

— Что? — тот сначала растерялся, но быстро понял, что к чему. — Точно, его же взяли только вчера. При всем желании он бы не успел так быстро написать даже явную ложь и тем более переправить ее на родину. Получается, — его осенило, — они подготовили все эти статьи заранее? Подготовили, а потом подвели нам этого человека, чтобы мы его захватили и тем самым легализовали любую ложь про русский плен, которую они теперь будут писать?

— Я же говорю, очень красивая задумка. Подлая, циничная, но красивая.

— И что вы будете делать? — тихо спросил Лондон. — Я могу помочь написать опровержение…

— Которое, даже если его напечатают в Америке, прочитает в тысячи раз меньше людей.

— Но что тогда делать? — Ванновский задумался. — Может, хотя бы отправим этого Готорна на Сахалин? Тут недалеко, посмотрит на настоящую каторгу!

— Вряд ли это нам поможет, — покачал головой Лондон. — Наоборот… Уверен, в редакции Хёрста только и ждут каких-то резких шагов с нашей стороны. Суд, ложные обвинения, незаслуженное наказание — все будет работать против нас.

Никто не обратил внимание, как писатель сейчас сказал «нас» вместо «вас». Он даже сам этого не заметил, а вот у меня в глубине души появилась довольная улыбка. Ну и пусть на той стороне Тихого океана сидят наши враги, хитрые и умные, зато рядом есть друзья… А поиск решения тем временем продолжался.

— Но наши обвинения совсем не ложные! — возмутился Огинский. — Есть протокол задержания, показания агентов…

— Никто не будет на них смотреть, не в Америке, — вновь покачал головой Лондон. — А вот речи адвоката Готорна — они наймут для него лучшего из лучших! — напечатают полностью. Нет, если пытаться работать в лоб, Хёрст нас просто размажет.

Спор становился все громче, уверен, какие-то слова сейчас долетают до сидящего в камере американского усача, поднимая тому настроение. И ситуация действительно выглядела плохо, Лондон был прав в том, что важна была не истина, а то, что о ней напишут в американских газетах и… Были ли у нас шансы? Кажется, нет. Вот только я помнил кое-что из своей истории. Как после всех поражений 1904 и 1905 годов Витте приехал в Портсмут на подписание мира, как его клевали все те самые журналисты, но Сергей Юльевич смог не просто отразить эту атаку, но и поднять свою волну. Как? Что он сделал такого особенного, что разбил американцев на их поле и по их правилам? И не сможем ли мы повторить эту стратегию?

Быстрого ответа, увы, не нашлось, но я не собирался спешить. Приказал всем пока заниматься своими делами, а вечером мы лучше еще раз отдельно соберемся и на свежую голову обсудим все, что успеем надумать за это время.

* * *

Думал, не смогу выкинуть американцы из головы — смог. Буквально через пять минут меня прямо по пути к штабу перехватили Афанасьев с Галицким и тут же завалили новостями. Как оказалось, эти двое трудились всю ночь, дорабатывая наши возможности по минированию входа в бухту и дальнего рейда… И у них появилось сразу несколько перспективных идей.

— Почему мы не используем обычные контактные мины? — вещал Афанасьев. — А потому что японцы уже потеряли на них достаточно кораблей за эту войну и просто так теперь не сунутся. Вон сколько в Дальнем их высыпали, и подорвался кто-то? Нет! Все протралили, пусть это и заняло время! И у нас так же будет, если мы, конечно, не решим раскрыть свою артиллерию раньше времени и разменять ее на пару ржавых корыт.

Платон Львович, конечно, сгущал краски. Если мы вытащим крупные калибры да зальем позиции бетоном, они еще попьют крови японцам. Но, конечно, стрелять по тральщикам, если в это же время по городу будут работать военные корабли, будет неприятно. А как сказал Афанасьев, старых и ржавых корыт в случае чего нагнать сюда совсем не сложно.

— Я помню, — кивнул я. — А еще у нас не так много пороха, а бесконтактные мины перекрывают больше пространства.

— Верно, — Афанасьев немного смутился, но тут же продолжил. — В общем, мы решили проверить, а нельзя ли сделать магнитные взрыватели более чувствительными…

— Вырастет же риск ложного срабатывания, — сразу напомнил я. — Да и чем сложнее, тем в целом выше вероятность ошибки.

— И тем не менее, — упрямо продолжил артиллерист. — Мы сделали несколько тестовых экземпляров, и дальность срабатывания вполне можно увеличить с 2 до 5–10 метров.

— И это еще не все! — подхватил Галицкий. — Мы думали над радиовзрывателем и приглашали связистов, чтобы те подсказали, есть ли у них способы защиты от помех. Насчет этого у них пока решения не нашлось, но вот для датчика магнитного поля они предложили использовать не простую иголку, а добавить к ней сначала катушку усилителя. И тогда мину можно будет опустить хоть на 50 метров.

— Кажется, что это очень большое расстояние, чтобы нанести хоть какой-то урон даже малому военному кораблю, — стоило саперу отвлечься на вдох, как снова заговорил Афанасьев, — но на самом деле тут простая физика! Раньше не думал об этом, но после нашей атаки на «Асаму» и анализа его повреждений все стало очевидно. Вода ведь в отличие от воздуха почти не сжимается, поэтому взрывная волна из глубины к поверхности двигается практически без потерь. Если мы заложим не 100 килограммов, а, например, 500, то от такого взрыва на корабль обрушится давление в сотни атмосфер. И плевать на расстояние! Корпус погнет, заклепки вырвет… Если корабль в этот момент будет двигаться, точно наберет воды.

— А если мина взорвется идеально, прямо под кораблем, — продолжил Галицкий, — то тут даже броненосец не устоит. Его, конечно, не подбросит, но поднимет. А это, в свою очередь, повреждение продольных балок, труб, рулей и всех других механизмов.

— А то и вовсе корпус разойдется, и корабль сразу на дно отправится, — закончил Афанасьев и уставился на меня.

И ведь эти двое во всем правы. Те же немецкие мины М1 времен Второй Мировой почти подобным образом и действовали. И кто бы мог подумать, что мы сможем так легко их повторить… Вернее, не так легко. Как я и сказал в самом начале, запасы свободного пороха у нас не столь велики. А сколько нужно на подобное улучшение? Немцы использовали 350 килограммов гексогена, то есть около 600 килограммов в тротиловом эквиваленте. У нас есть мелинит и пироксилин, которые будут помощнее тротила, хоть и не такие надежные… Их для подобного же эффекта понадобится около полутонны — как же Афанасьев угадал с весом, когда на глаз набрасывал характеристики будущей мины. И где столько взять?

Последний вопрос я сам не заметил, как задал вслух.

— Разберем старые, — выпалил Афанасьев без лишних раздумий. — Сейчас даже с тремя линиями они нас спасут только если японцы дуром попрут! А с новой схемой мы сможем не просто выиграть время, а полностью защитить порт. Одна мина прикроет расстояние, на которое нам раньше нужно было пять старых! Да даже больше!

В принципе, все звучало логично.

— И сколько вам понадобится времени для подготовки тестовых взрывателей?

— Уже готовы! — Афанасьев потер красные глаза. — Утром проверяли их на мелководье, все работает.

— Нужно будет еще испытать полноразмерный муляж и полноценную мину. В том числе и в боевой обстановке… — я задумался. — Для последнего выделим один из захваченных транспортов, чтобы еще раз проверить, точно ли все сработает так, как мы рассчитываем.

— Три дня, и все сделаем, — закивал Галицкий.

— Тогда буду ждать результатов, — кивнул я, потом задумался, вспоминая кое-какие хитрости из своего времени, и дополнил. — И привлеките еще раз связистов. Если будете ставить катушки, то можно будет добавить к ним счетчик срабатываний.

— Зачем? — заинтересовался артиллерист.

— Ну, японцы же не дураки… Один раз попадутся, может, даже два раза, но потом-то поймут, что к чему.

— Но траление же все равно не сработает. И пушками такие мины не достать! — сжал кулаки Афанасьев, словно готовясь защищать свое детище.

— Не сработает. Но если пустить тот самый тральщик просто вперед? Или сразу два-три таких старых ржавых корыта, чтобы обмануть чувствительность наших взрывателей? Уверен, японцы быстро нащупают такое простое решение, и проход в минной постановке будет открыт. Хоть весь флот, который к нам отправят, сюда заводи.

— А счетчик тогда… — Афанасьев на несколько секунд задумался, а потом вспыхнул. — Ну, конечно! Он будет считать проходы. Добавим шестеренку, как в часах, и каждое колебание контура будет поворачивать ее на одно значение. Сколько выставим, столько и будет холостых оборотов!

— То есть первые мины ставим, чтобы сработали сразу. Вторые — после первого прохода, а потом, как в игре «верю — не верю», — восхищенно закончил Галицкий. — Я всегда знал, что взрывы — это тоже искусство.

Эта парочка в итоге услышала все, что хотела, мы договорились о том, что мне будут приносить результаты работ и испытаний каждый вечер, и на этом мы разошлись. Я только напоследок напомнил, чтобы с новыми минами не забыли про подводные работы и поднятие пушек с «Асамы», впрочем, это было лишнее. Через пять минут я дошел до порта, и сразу стало видно, что работа тут кипела уже с самого утра.

То же самое — тысячи людей, которые с энтузиазмом занимались своим делом — было и по остальным направлениям. На работах по укреплению города и порта, в госпиталях и, конечно, на тренировочных полигонах, которые мы развернули почти сразу после захвата Инкоу. Во-первых, надо было занять людей, а во-вторых, война дело такое, что либо ты каждый день становишься лучше, либо к следующему сражению уже враг может подготовиться лучше тебя.

В общем, рядовые сжигали порох и патроны, офицеры разбирали свои и чужие решения в прошлом сражении, и все вместе отрабатывали маневры. Пусть развивается оружие, пусть дорабатываются тактики и стратегии, но только постоянное и осмысленное движение могло обеспечить возможность вовремя реагировать на любые угрозы. Мимо как раз прошел знакомый отряд… Очень захотелось хотя бы на пару часов присоединиться к переходу 22-го полка, того самого, в котором когда-то начинал на Ялу, но, когда в любой момент к нам могли прийти японцы, увы, я не мог себе это позволить.

Поэтому просто пожелал парням хорошей тренировки и все-таки дошел до штаба.

— Есть новости? — обвел я взглядом закопавшихся в бумаги штабистов.

Борецкий и Бурков, отвечающие за штурмовиков и кавалерию, выглядели даже отдохнувшими. Брюммер, судя по красным глазам, сегодня не спал вместе с Афанасьевым и Галицким. Кутайсов ходил по ближайшим деревням вместе с 1-м конно-пехотным Хорунженкова, дополняя карты и расширяя нашу зону контроля. Ну и Лосьев, ставший за последний месяц моей правой рукой, походил на призрака в идеально сидящем мундире.

— Вместо себя заместителя, сам — отдыхать, — приказал я ему, даже не став дожидаться ответа на свой первый вопрос.

Арсений попытался было возразить, но я снова помахал ему в сторону двери.

— Вот нападут японцы, я ты сляжешь — и кому от этого легче будет? Да и вашим помощникам тоже надо опыта набираться! — я дождался, пока Лосьев покинет штаб, а потом повернулся к бледному капитану, который как раз и должен был его прикрывать.

— Могу я… — хотел было предложить свою помощь Брюммер, но и его я тоже остановил.

— Сам, — строго сказал я и кивнул капитану. — И представься еще раз… Кстати, мы ведь уже виделись на поле боя?

— Все верно, под Вафангоу, когда вы пришли нам на помощь, — офицер словно немного расслабился. — Капитан Катырев! Выбыл из строя из-за ранения и был приставлен помощником к полковнику Лосьеву, а потом… Он меня и не отпустил назад. Оставил при себе и пригрозил, что после войны обязательно отправит в Академию Генерального штаба.

Закончил он немного растерянно, и я даже улыбнулся про себя. Действительно, угроза.

— Что ж, меня вы знаете, — внешне я остался предельно серьезен. — Тогда к делу.

Капитан быстро закивал, закопался в бумаги Лосьева — не очень ловко, зато потом довольно четко и детально просветил меня по всем направлениям. Новости с подводных работ, с укреплений — все, что я частично видел и сам, но на этот раз еще и с точными цифрами, чтобы можно было сверить с ними свои впечатления. Потом Катырев перешел на новости от большой армии, которая с короткими боями все ближе и ближе подходила к Ляодунскому полуострову, прижимая к нему японские войска и готовясь прорываться к Цзиньчжоу.

— Есть новости по флоту? — спросил я.

— Вчерашние крейсера ушли и пока не возвращались. Есть мнение, что Того собирает флот, чтобы поддержать Ояму во время скорого сражения на перешейке. Если честно, даже не знаю, сдюжат ли наши огонь морских орудий. Там же ширина от моря до моря всего 4 километра, все будут как на ладони.

— А вы что думаете? — посмотрел я на Брюммера.

— Если пойдут большими силами, то, конечно, будет тяжело, — тот прикрыл глаза. — Рядом с Цзиньчжоу мели, флоту близко не подобраться, но если цель будет большая, то точность станет и не важна. Несколько крупных калибров даже на пределе дальности все там перекопают. В такой ситуации, если и штурмовать перешеек, то малыми группами, как мы это делаем во 2-м Сибирском… Тогда даже под огнем если и потеряем людей на подходах, то не так много. Вот только не знаю, сумеют ли остальные отряды справиться с подобной задачей.

— Оставим остальных… — я покачал головой.

Да, у меня тоже были сомнения, сможет ли Линевич использовать наш опыт. С одной стороны, очень умный мужик, с другой, сложно ему будет продавить изменения и воевать не так, как привыкли его солдаты и офицеры. Вот только обсуждать чужие сложности не самое благодарное дело, тем более у нас и свои есть.

— Тогда… — вскинулся Катырев. — Полковник Лосьев собирал информацию по японскому флоту, чтобы прикинуть, кого могут к нам отправить. А еще приехали первые мастера из Лилиенгоу, к завтра должны обжиться, и можно будет начинать выпуск новой памятной медали. С чего начнем?

Естественно, мы начали с флота. Добавили на карту, где, когда и какие видели последний раз японские корабли. Потом вспомнили, какие отряды уже использовали японцы, и посчитали, сколько разным таким соединениям придется до нас добираться. Вариантов было немало, но одно не вызывало сомнения. Даже с учетом операции у Цзиньчжоу, даже с учетом необходимости блокировать 1-ю Тихоокеанскую эскадру в Порт-Артуре просто так в покое нас не оставят.

Глава 15

Считаем русские и японские корабли. С учетом того, что после сражения в Желтом море прошло больше месяца, какие-то новости до нас уже добрались.

— Начнем с броненосцев? — посмотрел на меня Катырев.

— Броненосцы к нам не направят, — покачал я головой. — Но для понимания ситуации почему бы и нет.

— Тогда… «Микаса» адмирала Того получила больше десяти попаданий, в том числе по башням главного калибра. «Асахи» досталось в корму, и он точно потерял несколько узлов скорости. «Сикисима» — повреждены казематы среднего калибра. «Фудзи» почти как новый. Все вместе как сила они еще очень опасны, но японцы явно ждут завершения навигации, чтобы поскорее привести их в полный порядок.

— Крейсера?

— «Ниссин» получил несколько попаданий в надстройку, «Касугу» разве что посекло осколками, «Якума» без повреждений, ну и «Асама» — вы знаете, — на лице Катырева мелькнула невольная улыбка. Все-таки приятно было уничтожить врага, который попил нам столько крови.

— Что по нашим?

— Флагман «Цесаревич» получил 12-дюймовым снарядом прямо в рубку. Именно тогда погиб адмирал Витгефт и было утрачено командование флотом. Также после того, как японцы сосредоточили огонь именно на нем, «Цесаревич» лишился почти всех орудийных башен, серьезно пострадала надстройка. После боя он отстал от основной эскадры, повернул было в сторону Владивостока, и тут бы его и взяли, но миноносец «Бесшумный» отвлек и задержал идущие по следу корабли японцев почти на два часа.

— То есть «Цесаревич» остался в строю? — удивился я. В моих воспоминаниях его после этого сражения больше не упоминали.

— Принявший командование капитан 1-го ранга Иванов приказал отвести крейсер в Циндао, где его и интернировали… — Катырев сбился, поймав мой яростный взгляд.

А меня на самом деле накрыло. Вроде бы, действительно, какие были шансы у настолько побитого японцам корабля, но… Прийти и сдаться без боя, отдать свой флагман германцам, при том, что его пушки, его команда так могли бы еще помочь армии. Вот бы эти калибры да этих артиллеристов нам — мы бы такого шуму навели.

— Дальше, — я взял себя в руки.

— Продолжаю по броненосцам. «Ретвизан» — попадания у ватерлинии, потеря скорости, крен, вернулся в Порт-Артур. «Победа» — большие пожары, повреждена корма, тоже вернулся. Вообще, все остальные броненосцы смогли отойти, и по «Пересвету», «Полтаве» и «Севастополю» информации о повреждениях нет. Или ничего серьезного, или просто мы чего-то не знаем.

И снова я задумался. Да, последние три броненосца были облегченной конструкции, и выпавшие из боя лидеры существенно подорвали мощь эскадры, но… Почему я в этот момент вспоминаю Куропаткина, который постоянно отступал, когда еще можно было сражаться? С другой стороны, к японцам должны были подойти еще два броненосца, «Хацусэ» и «Ясима», и это могло стать концом для 1-й Тихоокеанской. А вместе с ней и для Порт-Артура, который бы точно не выдержал одновременного штурма с земли и моря.

— Что с крейсерами?

— «Диана» получила подводную пробоину, отстала от ведущего и после боя ушла на юг, в Сайгон. Интернирована.

— Дальше.

— «Аскольд» под командованием контр-адмирала Рейценштейна получил пару пробоин, но пошел на прорыв. Его сигнал в горячке боя, к сожалению, заметил только «Новик», но и так они смогли прорваться. Кстати, как раз мимо «Асамы». Увы, «Новик», получив повреждения, отстал и потом решил уйти в сторону «Владивостока». Там его, к сожалению, заметили, и он, дав бой, затопил себя у берегов Сахалина. Пушки вытащили и еще с берега обстреляли японцев.

От последних слов почему-то стало тепло на душе. Да, корабль потерян, но сражался до самого конца.

— А что с «Аскольдом»?

— Они с утра оценили свои повреждения и поняли, что без ремонта им не потянуть. В итоге дошли до французского Сайгона и тоже интернировались.

Кажется, я сегодня услышал слово «интернирование» больше, чем за всю жизнь до этого. И вроде бы ничего постыдного в нем нет. Спасли экипаж, спасли корабль, который можно будет вернуть после войны — а это миллионы сэкономленных рублей. Да и японцы, ничего не захватив, не смогли усилить свой флот, но… Все равно, не могу избавиться от ощущения, что это выглядит как бегство. Впрочем, может быть, это влияют воспоминания о том, что я когда-то читал про Первую Мировую?

Тогда после революции у нас и капитуляции Германии русские части неожиданно для себя оказались за границей. Во Франции, Польше, в Прибалтике… И их, разом ставших ненужными чужаками, принуждали к интернированию. Офицеры, солдаты сдавали оружие, полагаясь на слово недавних союзников, но… Их сгоняли в лагеря, их кормили по остаточному принципу, лечением занимались разве что сами — и в итоге в ту холодную зиму остатки царской армии потеряли больше людей, чем во время самых жестоких сражений.

Вспомнил, и снова накрыло осознанием того, на что на самом деле я замахнулся.

— Вячеслав Григорьевич? — Брюммер кашлянул, привлекая мое внимание.

— Да, я здесь, — тряхнул головой. — Так что вы решили по итогу, кого нам ждать в гости?

— Как вы и сказали, броненосцы будут продолжать блокировать Порт-Артур, а вот крейсеры после исчезновения угрозы со стороны «Аскольда», «Дианы» и «Новика» будут свободны. У наших осталась только «Паллада», так что… Мы думаем на третий боевой отряд. Броненосный крейсер «Якумо» и легкие — «Читозе», «Такасаго» и «Акаси». Ну и прикрытие из миноносцев, конечно.

— Двоих из этой четверки мы, полагаю, как раз и видели, — кивнул я.

— А они видели нас, — согласился Брюммер. — Думаю, в следующий раз придут уже все вместе.

— В то же время, — я продолжал оценивать ситуацию, — Нельзя исключать влияние фактора Цзиньчжоу. Наши еще не дошли до него, но точно дойдут. И тогда японцам нужно будет держать поблизости корабли, способные добить до берега, не заходя на мели. Броненосцы они кинут, только если начнется главный штурм, а для чего-то попроще как раз сгодились бы главные калибры крейсерского отряда.

— То есть, думаете, оставят нас в покое? — удивился Катырев.

— Не оставят, но и надолго отвлекаться на нас нельзя, — ответил я. — Все, что могут позволить себе японцы, это один мощный удар. Третий боевой отряд для этого вполне подойдет. И думаю, нам нужно готовиться именно к нему.

В голове невольно крутились мысли про Ляодун и Цзиньчжоу. Словно я уже был там… Как можно было бы использовать отливы, выманить броненосцы и воспользоваться моментом для атаки уже нашего флота… И всего-то нужно — получить право всеми командовать и научить этих всех действовать вместе. Я и раньше уделял как можно больше времени совместной работе самых разных видов войск, но теперь понимаю, что ее важность еще выше.

В итоге мы закончили собрание не только доработкой обороны с учетом мощной разовой атаки, когда враг не будет жалеть силы и снаряды. Но потом еще около часа согласовывали новые тренировки совместных действий. Кавалерия, пехота, артиллерия, нестроевые части, разведка, связь… Потому что победить мы сможем только все вместе.

Следующие несколько дней все работали как проклятые. Кажется, что сложного в том, чтобы вырезать пушку с корабля? Отвинтил все, что отвинчивается, срезал все остальное и — тащи. Так это все равно десятки часов работы! Но саперы справились. На четвертый день из воды показались освобожденные 8-дюймовые пушки из носовой башни. Причем нам удалось не просто достать одни лишь стволы и казенную часть, но и поворотный механизм сохранить.

— А заряжающий уже не смогли, — повинился Галицкий. — Слишком глубоко в корпусе, слишком сложно работать.

— Вы и так сделали больше, чем нужно, — поблагодарил я главного сапера, и неожиданно, но как это порой бывает на волне успеха, в голове вспыхнула такая простая и яркая идея.

Мы ведь так и не придумали, что делать с тем американским журналистом и поднятой с его помощью информационной волной. А то мне уже и Сергей Александрович, и Линевич написали. Причем оба даже не подумали сомневаться в написанном и с искренним негодованием требовали от меня объяснений. Возможно, если бы не взятый так вовремя Инкоу, то могло бы и до резких кадровых решений дойти… К счастью, успехи пока прикрывали меня от увольнений в запас и переводов, но ситуацию нужно было решать как можно быстрее.

* * *

Джек испытывал странное чувство. И самое обидное, он, писатель, то есть человек, который умеет замечать и описывать те самые чувства, не мог понять, что это такое. Стыд? Да нет, не может быть.

— Господин Лондон, — к писателю заглянул один из адъютантов Макарова. — Генерал зовет вас в бывший губернаторский дом.

Там же тюрьма и Готорн… Лондон мгновенно ухватил утепленный плащ, без которого в последние дни на улице было просто нечего делать, и поспешил на выход. Неужели Вячеслав Григорьевич что-то придумал? Джек снова ощутил что-то непривычное, но на этот раз расшифровал почти сразу. Обида. Он уже смирился с тем, что генерал гораздо лучше, чем он сам и чем — чего уж тут таить — любой американец разбирается в войне. Но вот в гражданских интригах и журналистике… Тут Джеку хотелось верить, что они еще впереди.

— Хотя нашел чем гордиться, — неожиданно сказал он сам себе, и на лице мелькнула довольная улыбка.

Главное ведь тут что? Что Макаров скоро расскажет свой план, и, возможно, новая неожиданная идея вдохновит самого Джека на новый рассказ. После прошлого, тяжелого и терпкого, словно грязь и кровь, у писателя все никак не получалось восстановиться… А хотелось! Вокруг происходило столько всего интересного, что так и просилось на бумагу!

— А вот и вы! — Огинский, один из разведчиков Макарова, встретил Лондона у входа и проводил его к генералу, который что-то объяснял старшему корейского отряда Киму.

— Ваше превосходительство, господа, — Лондон кивнул всем присутствующим, а потом поспешил поделиться тем немногим, что смог сам сделать за эти дни. — Я списался с парой старых знакомых журналистов из «Ворлд». Это издание принадлежит Джозефу Пулитцеру, они с Хёрстом вечно соперничают, так что пусть сейчас они и пишут прояпонские статьи, но, если будет что-то интересное, что подорвет главную историю конкурента, то это тоже готовы напечатать. Но сразу скажу, просто опровержение не подойдет. Это не интересно, не принесет тираж, не станет сенсацией.

— Я понимаю, — спокойно кивнул Макаров, и Джек не сомневался, что тот действительно понимал.

Вот он сам иногда не мог найти ни одного подходящего объяснения, каким образом еще недавно простой русский офицер так легко и точно разбирается в американских реалиях. И эта тайна порой интересовала Джека даже больше, чем воинские таланты Макарова… В голове начал даже разворачиваться новый сюжет. Американка, ребенок, ушедший из семьи отец и русский дворянин, который усыновил парня, став ему другом и наставником, дал свою фамилию… Русские военные традиции и свободный дух Америки. Это было бы красиво.

Писатель на мгновение отвлекся, но тут же, едва услышав, что именно придумал Макаров, снова вернулся к разговору.

— Вы хотите одеть наших корейцев в японские мундиры, а потом сделать серию снимков с нашим пленником, как будто он не в русском плену, а у них?

— Вы же хотели сенсацию, вы ее получите, — Макаров улыбался. — Заодно добавим пару кадров на фоне затопленного «Асамы», это добавит понимания, какие потери несут враги России.

— Но… — теперь не выдержал Огинский, который, как оказалось, тоже не был в курсе задумки. — Это же не правда!

— Правда бы нас слишком сильно ограничивала в отличие от наших противников, — Макаров пожал плечами. — Вы знаете, какая главная проблема будет у любого с той стороны океана, кто попробовал бы защитить нашу точку зрения?

— Нет.

— Его спросят: неужели он верит русским больше, чем своему пленному журналисту, своим газетам, своим американцам?

— Но ведь они врут.

— И опять же это не имеет значения. Любой ответ на такой вопрос принесет победу нашим противникам. Признать, что чужаки могут быть ближе к истине, чем свои — это красный флаг. То, что вам никто и никогда не простит, как бы правы вы при этом ни были.

И снова Джек удивился, как точно Макаров понимает его соотечественников, а тот продолжал:

— Если же мы сможем напечатать эти фотографии, то мы лишим противника самого опасного аргумента.

— То есть наши сторонники смогут говорить, что Хёрст не врет, а просто ошибся. Одна волна столкнется с другой, причем с нашей будут не только слова, но и подтверждение в виде фото, — понял Огинский. — Наверно, это действительно может сработать. Но что будет, когда правда все-таки всплывет?

— Тогда война уже закончится, и это не будет иметь значения, — ответил Джек.

— Возможно, но мы на всякий случай подготовимся и к такому повороту, — не поддержал его Макаров. — Официально все эти фотографии будут готовиться для методички по тому, как американцам правильно сдаваться в плен японцам.

— Что? — вытаращил глаза Огинский. — Это же чушь! Кто поверит в подобный бред?

— И опять, — Макаров улыбнулся, — логика и здравый смысл тут будут совсем не на первом месте. Важнее то, как это будет восприниматься. Например, нас, русских, воспринимают как врагов, поэтому обидная бумажка ничего не изменит, и нас даже обсуждать не будут. А вот репутация журналиста, который примет участие в подготовке такого материала, и газет, что его напечатают, сильно пострадают. Кстати, думаю, мы господину Готорну даже заплатим — символические тридцать рублей. И потом приложим платежку к материалу, если до него дойдет.

— Это… — Огинский растерянно переводил взгляд с Макарова на Лондона.

— Это может сработать, — решил Джек. — Более того, это должно сработать. Только вы же на самом деле не будете эту методичку печатать? А то Америка, конечно, не воюет с Японией, но все равно… Как-то неприятно.

— Не буду, — успокоил писателя Макаров. — Думаю, будет вполне уместно, если мы в процессе передумаем. Скажем, встретив одного храброго молодого американца, который показал, чего на самом деле стоит его нация. И для него мы сделаем методичку, как не сдаваться, а побеждать японцев. С детальными описаниями техники и обмундирования, что мы используем.

— Хотите еще и рекламную кампанию в это все встроить? — изумился Лондон, невольно смущаясь от осознания того, на кого на самом деле намекал Макаров, говоря о том самом американце.

— Конечно. Когда к нам будет столько внимания, грех не пустить его на доброе дело. Нам же нужны деньги. И заказы. И если Америка хотя бы проявит интерес, то французам сразу придется платить гораздо больше, — на лице генерала появилась хищная улыбка, с которой он и зашел к пленному журналисту, чтобы объявить, что того ждет. Та самая тяжелая работа и щедрая оплата.

Интересно, а как быстро Готорн догадается, во что именно его втянули?

* * *

Пленный американец все понял и устроил скандал, к счастью, уже только под конец фотосессии. К тому моменту все нужные кадры были готовы, так что его без лишних разговоров вернули обратно в карцер. Теперь оставалось только грамотно оформить материалы и написать нужным людям… И надо будет передать спасибо Сергею Юльевичу.

Да, в этом мире Витте вряд ли поедет в Портсмут, но именно его пример из моего времени помог составить этот план, сыграв на вражде Хёрста и Пулитцера. Ну и уже лично от себя я добавил щедрую порцию самой откровенной лжи — этакий привет из более поздних эпох, которые научили, что сдерживаться в словесной войне стоит не больше, чем в обычной.

Мимо прогрохотал побитый, но живой «Бранобель». Две чудом пережившие все последние сражения машины сейчас возили известняк и глину от вокзала в китайский городок, где начали собираться все переехавшие из Лилиенгоу мастера. Если честно, думал, что многие захотят остаться на старом месте даже после нашего ухода, но нет… Собрались, встали в очередь сначала на лодки, потом на поезда и приехали вслед за 2-м Сибирским. Приятно. Хотя есть у меня подозрения, что тут дело в чем-то еще, но пока никто не собирается делиться со мной информацией.

Продолжая размышлять об этом, я заодно вспомнил несколько подозрительных намеков, которые великий князь Сергей Александрович ловко вставил между угрозами, когда писал последний раз. Вот только добраться до хоть сколько-то серьезных выводов не получалось, все мысли сбивал грохот работающих щековых дробилок и мельниц. Мы готовили запасы сырья, а завтра к утру Мелехов со старейшинами нового городка обещали запустить печь для цемента. Причем не устаревшую шахтную, когда все загружается и выгружается сверху, останавливая всю работу, а современную вращающуюся.

Кстати, я в этом продвижении прогресса был даже ни при чем. Мои офицеры и мастера сами подготовили и установили под небольшим углом двадцатиметровый стальной барабан. Благо стали — спасибо захваченным японским транспортам, которые мы без жалости обдирали — у нас было с запасом! А дальше все просто. Сверху на него сыпется известняк с глиной, снизу вдувается угольная пыль с мазутом. В итоге сырье движется, постепенно пропекаясь, и где-то за 6 часов проходит полный цикл. Очень быстро! Остается только охладить и можно мешать с песком и камнями, заливая наши береговые укрепления, каркасы которых каждый день все больше и больше разрастаются вдоль всей прибрежной линии.

Неужели мир сломался, и все наконец-то идет как надо?

— Вячеслав Григорьевич, — я только в самый последний момент заметил движение за углом и, поддавшись инстинктам, встретил вышедшую мне навстречу девушку пистолетом под подбородок.

— Казуэ…

— У меня новости, — японка делала вид, что ситуация ее ни капли не смущает. — От китайцев, с которыми вы работаете.

— И?

— На них надавили англичане, и, боюсь, день или два, и все поставки известняка и глины, что сейчас вам возят, остановятся.

Я выдохнул. С миром ничего не случилось, неприятности никуда не делись, а значит, все как обычно. Даже легче немного стало. И я не извращенец, который жить не может без проблем, просто с ними же ничего сложного — нужно взять и разобраться. Казуэ поняла меня без лишних слов и протянула лист бумаги. Имена, фамилии, города… Все, что нужно, чтобы донести для китайских англофилов простую истину. Британия далеко, а мы рядом, и уже никуда не денемся.

Глава 16

Обидно. Я бы сам хотел сходить в рейд в Китай, прикрыть одних партнеров и провести внушение другим… Но нельзя. Так что снова пришлось собираться Хорунженкову: все-таки 1-й конно-пехотный был лучше других подготовлен для таких вот самостоятельных операций.

— Не бойтесь, господин генерал, — Александр Александрович мандражировал, хотя и старался не показывать вида. Понятно: в прошлый раз все закончилось не очень хорошо, и тем более теперь успех был нужен и самому Хорунженкову, и его людям.

— Сил у вас немного, буром не прите, — давал я последние наставления, и Хорунженков старательно кивал.

— Будем вас ждать, — Врангель тоже пришел проводить товарища. — Жаль, что на этот раз не вместе. Я бы тоже не отказался вернуть должок: вы же понимаете, что те, кто нас в тот раз подловил, и те, кто сейчас воду мутят, это одни и те же люди.

— Вы тут нужнее, — улыбнулся Александр Александрович. — А мы справимся. Постараемся и сделаем все, как положено. Тем более нам выделили такую подмогу.

Хорунженков кивнул в сторону, где вместе с основными частями строился еще и целый батальон китайских добровольцев под командованием Янь Сюня, которые возьмут на себя сбор информации и все операции под прикрытием. Рядом же стояли Корнилов и Казуэ — эти тоже отправятся в путь и помогут с планированием разведывательных операций. На этот раз мы будем действовать не дубинкой, а скальпелем. Тоньше, точнее — то, что и нужно для такого рейда по почти нейтральным тылам. И не только…

Отправив 1-й конно-пехотный в дорогу, я двинулся в сторону вокзала. Еще одна причина выбрать именно такую стратегию и именно такой состав для этой миссии заключалась в том, чтобы удалить Казуэ из Инкоу. С одной стороны мы с ней обо всем договорились, с другой, показывать раньше времени самые перспективные наши идеи я не хотел. А к вокзалу как раз подходили четыре эшелона с Путиловского, под завязку загруженные нашими заказами.

Один занимали дополнительные партии тахтаревки и фугасные снаряды, которых в Маньчжурии все так же не хватало. Во втором дед Анны Нератовой спихнул мне все старые дизели малой мощности, что удалось по-быстрому закупить. Из минусов: они на самом деле были слабыми и выдавали не больше 5 лошадиных сил. Из плюсов: мы получили их много и быстро.

А еще в этом же эшелоне, сложенные аккуратными стопочками и крепко связанные, чтобы не повредить друг друга, лежали тележки под будущие машины. Именно тележки, как будто мы планировали собрать много маленьких поездов, но… Конечно, нет. Просто диски и резину мы делали здесь, на месте, корпус собрать тоже не проблема, особенно сейчас, когда запас металла с захваченных пароходов перекрывает все наши потребности.

— Так, длина 4 метра 36 сантиметров, — Афанасьев, также прибывший на разгрузку, тут же принялся замерять размеры одной-единственной сразу собранной машины-образца. — Ширина — метр девяносто четыре. Высота — два тридцать. А этого точно хватит для чего-то серьезного?

— С такими слабыми моторами эти машины кузов побольше и не потянут, — пожал плечами Мелехов, с которым мы вместе и готовили этот проект. — Зато она легкая, и привод на четыре колеса. Будем гонять ее и писать рекомендации в столицу, как эту штуку сделать более живучей.

— А как назовем ее? — поручик Славский, прибывший как старший по всему нашему автопарку, без лишних слов влюбился в свою новую подопечную.

— «Буханка». Можно «Буханочка», — с улыбкой ответил я, решив не лишать историю такого названия, тем более что внешний вид вполне соответствовал.

Потом на мгновение сбился: а точно ли к этому времени хлеб уже выпекали именно в такой форме? А то у нас-то в армии делают кирпичики, а как дело в городах я уже и не знаю… Но все всё поняли.

— «Буханка»… — Славский попробовал слово на вкус. — Мне нравится. Тепло звучит, а учитывая, что мы эти машины на эвакуацию раненых будем пускать, так и вовсе самое то.

Мы коротко обсудили компоновку мест внутри будущих «буханок» для санитарных войск. Сразу же выделили треть парка, которую пустим на срочные грузовые перевозки. Там сборка вообще простой должна получиться. Мелехов все записал, зарисовал и пообещал, что уже к вечеру китайцы начнут работы по новому направлению.

— А что дальше? — Славский отвлекся от своей прелести и неожиданно обнаружил, что мы прошли меньше половины от прибывших к нам вагонов.

— Дальше… — я подошел к ближайшему и отодвинул боковые двери, чтобы было видно, что внутри. Как раз выглянуло уже ставшее редким в конце сентября солнце, и лучи заблестели на маслянистых боках стальных гигантов.

— Какие большие! — выдохнул Славский. — Раза в два больше, чем на старых «Бранобелях».

— Так те двигатели весят 600 килограммов, а эти — уже тонна двести, — Мелехов, не раз копавшийся в документации, легко вспомнил все нужные цифры. — Прошлые — наша местная разработка, а для этих уже лицензию купили. Причем купили еще в 1903-м, но раньше у Нобелей не хватало заказов для нормального запуска. А тут мы! И еще Путиловский предложил людей и место для расширения, вот дело сразу и пошло.

— Мощность? — Славский сразу перешел к главному.

— Пока 20 лошадиных сил, — ответил я, — но… Сейчас в этих двигателях только один цилиндр, добавим два, сможем довести до 40–60. И вот с ними уже можно будет по-настоящему развернуться. Возможностей для модернизации очень много. Увы, для нее нужно время, поэтому пока будем обходиться тем, что есть.

— И все равно, — глаза поручика сверкали от предвкушения, — уже так мы поднимаем грузоподъемность в два раза. Тогда… Как и считали, хватит на пушку и на броню! Я после того, как мы в тот раз все обсуждали, так и не решил, что лучше, противопульная со всех сторон или усиленная, но только спереди…

Славский любил упомянуть, что его приглашали для обсуждения новой машины. И еще бы я его не позвал, когда он у нас единственный и самый главный практик по этому направлению. Звучит немного странно, но его несколько суммарных часов командования нашими бронированными грузовиками — это лучший результат в мире для подобных соединений. Наш местный Ротмистров, Гудериан и Паттон в одном флаконе.

Я продолжал идти вдоль вагонов, заглядывая то в один, то в другой. И вот… Я снова распахнул дверь, и на этот раз все увидели не ряды моторов, а крепко прикрученные к полу основы для тех самых будущих броневиков.

— Ого! — Славский присвистнул.

— Крепко сделали! — Мелехов тоже оценил толстую сталь каркаса, мощные рессоры и довольно низкие дуги под установку будущей брони.

Полковник огляделся по сторонам и, не заметив никого постороннего, даже повис на одной из балок, а потом попрыгал на укрепленных закладках для установки будущего мотора и пушки.

— А целый есть? — Афанасьев бросил взгляд назад, где стояла тестовая «буханка», и с интересом повернулся ко мне. Хитрый какой.

— Нет, целого нет, — я покачал головой. — Если обычную машину в столице в принципе понимают, как делать, то вот броневик нужно будет дорабатывать на месте именно нам. Тестировать броню, влияние того или иного веса, места для бойцов, расположение бойниц, пушки… — тут я сделал паузу и внимательно посмотрел на Павла Анастасовича. — И эту работу доверять китайцам мы не будем. Отдельные узлы, которые могли бы пойти на что угодно — возможно. Но полную сборку и понимание того, что и как тут будет устроено, должно остаться только среди самых проверенных людей.

— Есть, — понимающе кивнул Мелехов.

— И как обычно, — я хмыкнул, — не забудьте позвать связистов. Понимаю, что радиопередатчиков у нас не так много, но на каждую головную машину если не взвода, то роты нужно будет выделить. Ну, а приемники собрать не сложно — хотелось бы на каждой.

— А сколько у нас таких броневиков получится? — уточнил полковник.

— Я рассчитываю на три роты, в каждой по четыре взвода на четыре машины. Но лучше меньше, да лучше, чем наоборот.

— Постараемся, — на этот раз Мелехов задумался, но потом, поймав мой взгляд, хмыкнул и снова повторил с прежней удалью. — Есть! Сделаем!

Вот и хорошо. У меня есть люди, которые смогут делать новую технику, люди, которые сумеют ей управлять. И как в такой компании можно не победить? В этот момент со стороны порта донесся взрыв, и мы все на мгновение замерли… Одна секунда, две, три. Никто не поднимал тревогу — а значит, это опять саперы продолжают испытания новых мин. Мы с каждым днем становились все сильнее, и, боюсь, еще неделя-другая, и я даже начну возмущаться. А где японцы?

* * *

— Где японцы? — фельдфебель Тюрин обвел взглядом свое отделение, отмечая, что за время его отсутствия в госпитале народ расслабился.

Вон, и окопы выкопали не в полный рост, и еду каждый готовит на себя. А все из-за того, что пустячная царапина от пули вывела его из строя больше чем на месяц. И как обидно вышло! Ляоян с его позорным отступлением он зацепил, а вот победное Сяошахэ уже нет. И наступление, когда японцы откатывались каждый день, отходя все дальше на юг, тоже. Ну да ничего, он еще успеет всех в разум привести и свой краешек славы ухватить. Пусть пока 1-й Сибирский барона Штакельберга не успел себя показать, но это просто еще время не пришло.

Фельдфебеля тем временем проводили до ближайшего леса, где его солдаты оборудовали наблюдательную позицию. Стало тепло на душе: хоть что-то не забыли. Тюрин вскарабкался повыше, пригляделся сначала обычным взглядом, а потом взялся за положенный ему как унтер-офицеру бинокль. Солнце еще не село, так что укрепления, подготовленные японцами прямо по границе Ляодунского полуострова, можно было рассмотреть во всех деталях.

И Тюрин с трудом удержался, чтобы не воскликнуть. Он, конечно, ожидал, что враги не сдадутся без боя, был уверен, что те смогут подготовиться, но чтобы так… Впереди лежали совсем не привычные по их собственным позициям полутора-двухметровые окопы, усиленные земляными валами и мешками с песком. Нет, японцы подготовились гораздо серьезнее!

— Говорят, это им немцы помогали строить, — зашептал рядовой Петров. — Их 2-й Сибирский в поле разбил, так они в тыл сбежали и решили японцам хоть в защите помочь.

— Вот всегда так! — возмутился рядом рядовой Сытин. — 2-й Сибирский кого-то бьет, им вся слава, а нам расхлебывать!

— Тише! — оборвал Сытина фельдфебель, только жалоб на своих ему тут сейчас не хватало.

— А что тише? — и не подумал умолкать Сытин, пользуясь тем, как его поддержал общий ропот других рядовых. — Думаете, мы слепые? Одним слава, деньги, а другим — переть на это… — он сглотнул. — Разведчики рассказывали, что там укрепления порой до 4 метров в землю уходят. Каждые сто метров бункеры устроены, специальные канавы провели, чтобы воду отводить и в сухости сидеть. А еще туда каждый день тысячи китайцев гоняют и все выкладывают кирпичами да бетоном. Как такую крепость подземную можно будет взять? Ее же даже пушки не пробьют!

— Я сказал, прекратить, — уже менее уверенно ответил Тюрин.

— А вы знаете, что там еще собачьи укрепления строят?

— Что?

— Ну, пестунги по-немецки.

— Не пестунги, а фестунги, — поправил Сытина старый ефрейтор Глыбов, тоже лишь сегодня вернувшийся из усиления разведывательных рот. — Укрепленные узлы с пулеметами. Видите?..

Он бросил на разговорившегося солдата насмешливый взгляд, подошел к Тюрину и показал несколько залитых бетоном позиций, от которых уходили целые пучки траншей. Еще и все зигзагами — даже если попадешь в такую из пушки, зацепит всего пару солдат. Тюрин невольно вспомнил, как ходил после Ляояна по позициям 2-го Сибирского, смотрел, как те укреплялись, и только у Земляного корпуса, как их порой называли злые языки, можно было встретить что-то подобное.

Вслед за этим фельдфебель вспомнил, сколько японцев полегло, пытаясь взять те позиции, представил, что будет ждать уже их роту, и по спине потекли капли холодного отрезвляющего пота.

— Мы все умрем, — продолжал паниковать Сытин, словно вслух говоря то, что крутилось в голове у самого Тюрина.

Глухой удар, и паникующий солдат рухнул на землю, растерянно потирая щеку.

— Глыбов… — Тюрин перевел взгляд на потирающего кулак ефрейтора. — Что вы творите?

— То, что давно должны были сделать или вы, или я сам, — ответил тот. — Привести людей в чувство. А то ходят тут между взводами некоторые, рассказывают, что война не нужна, что офицерам лишь бы убить кого — что своих, что чужих… А что свои позиции при этом не готовы, на это всем наплевать. Вот только если лишь слушать да болтать, то не удивлюсь, что на самом деле половина армии здесь поляжет.

— А мы будем делать! — Тюрин взял себя в руки.

Он, кстати, тоже видел тех, кто говорил с солдатами. Прямо в госпитале видел. Правда, там это были не рядовые, а какая-то незнакомая девушка. Тюрин еще постеснялся подойти к ней и прямо спросить, что тут происходит… А, оказывается, такие по всей армии! Отвлекают, пугают, и жандармам с разведкой как будто до них дела нет. Фельдфебель вспомнил, как сам смеялся над жесткими порядками во 2-м Сибирском, где каждого новичка в специальную картотеку добавляют… Зато у них ничего подобного в принципе случиться бы не могло.

Стало обидно за роту, за корпус, за тех, кто такое допустил… Обойдя все еще лежащего на земле Сытина, Тюрин прошел к самому краю секрета, где был самый лучший вид. Справа Ляодунский залив, слева горная гряда, отделяющая их от Корейского полуострова. Впереди японцы: не прижались к самому Квантуну, а заняли нормальную позицию, чтобы обеспечить себе свободу маневра… Хитрые и опытные. Бой точно будет трудным, ну да и они тоже кое-чему научились.

— Возвращаемся, — приказал Тюрин. — Сегодня ляжем попозже, будем углублять окопы и копать вторую линию, на случай если японцы решат не отсиживаться в обороне, а тоже на нас навалиться. Да и спокойнее, когда знаешь, что за спиной все крепко.

— Есть, — ответил за всех Глыбов.

— А завтра… — фельдфебель задумался. — Я попробую сходить в тыл. Говорят, что там есть несколько человек, которые работают на Макарова и которые могут достать для желающих его новомодные гранаты.

— Так за деньги же! — возмутился прямо с земли Сытин.

— Ему они тоже не просто так с неба падают, — вздохнул Тюрин. — В госпитале сразу несколько офицеров рассказывали, что гранаты Макарова стоят чуть дороже пороха, что на них уходит. Так что не наживается он на нашем брате, а дает возможность… Пока еще начальство поймет, что гранаты нужны, пока еще их официально закупят для армии. А мы пусть и потратим свои деньги, но выживем.

Тюрин не был уверен, что одних его слов хватит, чтобы солдаты и унтеры согласились расстаться со своим кровными, но… Стоило только упомянуть, что они будут закупать гранаты и каски Макарова, и этого неожиданно оказалось достаточно, чтобы никто больше не спорил. Некоторые даже сразу сказали, что готовы скинуть в общий котел хоть все свои деньги, прося не экономить и закупить отдельные запасы для тренировки своих отделений.

И вроде бы сегодня все сегодня прошло совсем не так, как оно должно быть в армии. А все равно на душе у фельдфебеля Тюрина стало спокойнее. И что это было? Надежда, уверенность в себе или что-то совсем новое?

* * *

Я думал, что через неделю начну скучать по японцам, но те заявились уже через пять дней. В пять тридцать утра четыре миноносца первого класса зашли в утренних сумерках со стороны Шанхая и выпустили по одной торпеде в стоящий на внешнем рейде «Тачибану-мару».

Формально мы держали один из транспортов чуть мористее, чтобы запускать с него аэростаты для лучшего обзора и затопить на фарватере, если совсем припрет. На самом же деле в способности маленького каботажника перегородить проход в бухту никто не верил, но я решил, что японцам нужна жертва, чтобы те почувствовали кровь, а заодно и взяли темп, который не оставляет времени на лишние раздумья.

В итоге «Тачибана» отправился на дно, дежурная команда, хотелось верить, успела заметить врага и уплыть к берегу… А миноносцы уверенно полетели дальше. Никто из моих офицеров не верил, что наши враги решат действовать столь безрассудно, а вот я ни мгновения не сомневался в решительности японских капитанов. Убедившись, что их атака оказалась успешна, что дорога открыта, они продолжили движение, чтобы выйти напрямую к порту и поразить еще и стоящие там корабли.

— Они совсем не боятся наших пушек? — возмутился замерший рядом Ванновский, а потом показал мне большой палец. Последнее означало, что наблюдатели все-таки успели и никто не пострадал.

— Опасаются, но японские капитаны давно научились считать, — ответил полковнику Брюммер. — Математика тут простая. Легкие пушки сразу выкидываем: японцы думают, что фугасов у нас нет, а значит, и бояться их нет смысла. Какую-то опасность представляют 6-дюймовки, но самоходные мины Уайтхэда, которые используются на миноносцах типа «Хаябуса», поражают цель на расстоянии в 1 километр. При этом по стоячей цели в порту промазать будет очень сложно. А вот 6-дюймовая пушка с берега на такой же дистанции дает точность 10–12 процентов. По стоячей цели. По цели, которая будет менять курс, а японцы будут это делать — шансы стремятся уже к 1–2 процентам.

— Все равно риск, — покачал головой Ванновский. — Стоит ли оно того?

— Стоит ли? — Брюммер усмехнулся. — Будь я на месте генерала, точно поставил бы часть пушек на корабли, чтобы получить возможность ими маневрировать. Или самоходные мины с них запустить. Или брандеры собрать. Корабли, даже гражданские, дают возможности. Дают маневр. Так что желание лишить нас этого выглядит вполне разумно с учетом известных японцам рисков.

— Это точно, вот только вы стреляете точнее, чем пишут в отчетах, — улыбнулся Ванновский. — Повезло, что некоторые им так верят.

— У японцев, скорее, нет выбора! Они-то еще не воевали с нашей пехотой, тем более с пехотой из 2-го Сибирского, так что приходится ориентироваться именно на общие цифры.

— А мин они не боятся? — продолжил Ванновский. — Очевидно же, что мы перегородили вход, а они прут себе вперед и прут.

— Прилив, — пожал плечами Брюммер. — В отличие от нас японцы сразу обращали на него внимание. И в последние дни вода поднималась даже не на четыре, а на шесть метров. Если они наблюдали и видели, что мы не делали новых постановок, то ближайшие пару часов им нечего их бояться. Опять же по их мнению.

— По их, — согласился я.

Впрочем, миноносцам на самом деле ничего не угрожало, потому что, даже уничтожив пару малых кораблей, мы бы принципиально ничего не изменили. Поэтому чувствительность наших мин осталась на прежнем уровне — от 6 тысяч тонн, чтобы если взрывать кого-то, то чтобы цель тянула хотя бы на десять миллионов рублей. И мы знали, что эти враги тоже рядом. Их было еще не видно невооруженным глазом, но наблюдатели на городских аэростатах уже доложили о серых силуэтах, чадящих черным дымом.

Четыре крупных корабля… 3-й боевой отряд Объединенного японского флота пришел к Инкоу. И мы были готовы, как к быстрому рывку, так и к игре в долгую.

Глава 17

Жду.

Мы встретили японские миноносцы огнем наших 6-дюймовых батарей, и тут уже без поддавков. Команды 1-й и 2-й батарей работали быстро, четко, как на учениях. С шара по прямой телефонной связи их корректировал лично капитан Жирков, и уже на двух с хвостиком километрах мы получили первое накрытие. Половину рубки предпоследнего миноносца снесло, словно ее и не бывало, и тот, потеряв ход, поспешил отвернуть обратно в море.

Остальные продолжили свой набег. Ровно два километра — новых попаданий все не было, но снаряды летели все ближе, все кучнее. Километр восемьсот. Стало очевидно, что еще немного, и хоть один залп точно должен попасть в цель. А много ли нужно небольшому миноносцу?..

Жду. Весь штаб и все солдаты и офицеры, что могут со своих позиций следить за боем, тоже ждут. Те, что не могут — слушают и все равно… Ждут.

Еще один выстрел, еще… И миноносцы, так и не дойдя до дистанции запуска торпед, отвернули в сторону.

— Мы глушили связь, но с одного из крейсеров в море запустили сигнальную ракету! — крикнул Чернов, и стало понятно, что враги не струсили, а это командир эскадры оценил наши силы и решил, что размен боевых кораблей на корыта у нас в порту того не стоит.

— Теперь ждем крейсеров? — потер вспотевший лоб Брюммер.

— Да, — кивнул я. — Мы наглядно показали японцам, что малой кровью не обойтись. Так что они придут, вот только пока непонятно как…

Что делали в подобных ситуациях англичане, французы, да и наши моряки, когда сила флота и калибров была на их стороне и нужно было подавить береговую артиллерию небольшого городка? Если пушки позволяли расстрелять город за пределами дальности его орудий, расстреливали. Но если нет, то шли вперед и просто подавляли батареи одну за другой. Так действовали в Крымскую войну полвека назад и так будут действовать через десять лет в Первую Мировую.

Кажется, что батарея на земле в более выигрышной позиции из-за лучшей защиты, но… Одна батарея — это четыре орудия. Один форт, до которого лично нам как до Луны, может вмещать несколько батарей, но флот всегда атакует так, чтобы по нему могла стрелять лишь их часть. Получается: с земли бьет в лучшем случае десяток орудий, а с моря проходят корабль за кораблем, накрывая противника изо всех своих пушек. С одной стороны, попадания размазываются по всем кораблям, а с другой — снаряд за снарядом накрывают именно те несколько орудий, что бьют именно в эту сторону.

В колониях эта тактика срабатывала всегда, в битвах великих держав уже были варианты. Тот же Нахимов устроил Синоп, а Гамильтон не сдюжил в Дарданелльской операции.

— Будут стрелять издалека, — Брюммер вернулся с наблюдательной позиции и показал на карте траекторию движения японских крейсеров. — Боятся!

— Если у тебя меч, а у врага пистолет — это не значит, что он трус, — напомнил я. — И сколько бы ты его ни стыдил, если он тебя пристрелит, то все это не будет иметь никакого значения.

— Да я понимаю! — махнул рукой штабист. — Но просто это же так странно! В сражении между кораблями японцы легко лезут вперед. Не боятся смерти, готовы разменять свои жизни на наши. А тут? Будут стрелять издалека, лишь бы ничего не случилось?

— Я думаю, — ответил другу Лосьев, — что тут дело в деньгах.

— Как это?

— Вот ты сказал про размен жизней. Так в битве флотов — корабль на корабль, и выходишь в ноль. А у нас? Разменять миноносец и тем более крейсер на пару береговых батарей — это уже минус. А у Японии не так много денег, чтобы ими разбрасываться.

— А я думаю, что дело в капитанах, — высказал свою теорию Катырев. — Если флот ведет трус, то он никогда не решится на резкий маневр. Причем бояться можно не только смерти, но и того, что потом тебя спросят за потери. И лично я знаю немало офицеров в нашей армии, кто из-за такой вот мелочи порой впадал в самый настоящий ступор.

— А есть еще мямли! — добавил Борецкий. — Время атаковать, а этот миролюбивый болван стоит, пот со лба вытирает и ничего не делает. Якобы солдатиков жалеет. А то, что в соседних полках в итоге в два раза больше людей погибнет, что вся атака не принесет успеха и завтра придется начинать сначала, этого он не замечает!

За такими разговорами штабисты прятали накатывающую нервозность. А она всегда приходит, когда бой идет, а ты сам лично ничего не можешь сделать. И мы не могли… Японские крейсеры, словно шакалы, рыскали на пределе дальности орудий, иногда подходя чуть ближе и обстреливая Инкоу.

— Сволочи! — сжимал кулаки Брюммер, глядя на очередные попадания. — Они ведь даже не по нашим орудиям бьют, которые мы специально подсветили во время атаки миноносцев. Просто на город вываливают и куда бог пошлет.

— Разве? — я перевел взгляд на карту городских пожаров, которые так же оперативно, как и все остальное, добавляли на карту.

— А ведь и правда… — Брюммер перестал смотреть на конкретные пораженные дома и обратил внимание на районы целиком, куда японцы пытались попасть.

В каждом из них были склады снарядов, которые мы не стали собирать в одном месте, а раскидали на множество точек поменьше. Так и все разом не подорвут, и логистику снабжения всегда можно поменять, подстраиваясь под огонь врага и выбирая самые безопасные маршруты.

— Глеб Михайлович, — я повернулся к Ванновскому. — Нужно будет проверить, это японцы где-то рядом высадили своих наблюдателей или в городе нашлись их помощники.

— Проверим, — кивнул полковник и тут же засобирался.

Недоволен собой, а зря. В городе тысячи китайцев, за всеми проследить — просто нереально. Наводчиков наши разведчики тоже искали, регулярно объезжая все окрестности. Нет, тут либо поступать как англичане в Южной Африке, сгоняя всех мирных в концентрационные лагеря, чтобы точно никто не мог помочь врагу, либо… Работать на репутацию, но и не удивляться осведомленности противника.

Такая вот перестрелка продолжалась до самого вечера. И если японцы рассчитывали, что смогут удивить нас пожарами и устроить панику, то зря. Подобные обстрелы они уже применяли по время войны с Китаем, так что мы заранее подготовили пожарные команды. Телеги с песком, цистерны с водой, которые мы гоняли на самые крупные возгорания по железнодорожным путям… Многие дома пострадали, но ни один пожар так и не успел разрастись во что-то серьезное.

А вечером начались работы по разбору завалов, и если учитывать, что у нас большая часть армии днем отдыхала, то сил, чтобы довести дело до конца, у нас было более чем достаточно.

* * *

Утром Инкоу выглядел как новенький, и вряд ли это обрадовало японских капитанов, которые наблюдали за нами издалека.

— Получили, шакалы! — потряс кулаком Брюммер и повернулся ко мне. — Порт-Артур они тоже издалека пытались поджечь и не смогли! Будут знать, что русские не горят!

Впрочем, пыла нашего артиллериста никто не поддержал. Все знали: новый день будет тяжелым, а для кого-то он уже начался.

— Ночью миноносцы заходили на внешний рейд, — доложил заглянувший Афанасьев. — Мы маршруты постарались зафиксировать, но стрелять наугад не стали. Как и договаривались.

Все верно. Во-первых, наугад попасть в морскую цель, считай, нереально, а во-вторых, мы провоцировали японцев. Слабость в нужном месте и в нужное время — это почти сила.

— Только миноносцы? — спросил я.

— Моряки зуб дают, что ничего крупнее точно не было. Да я и сам уже, кажется, научился по шуму машины определять, кто именно рядом с нами гуляет.

— Тогда продолжаем!

И японцы продолжили. Четыре крейсера третьего боевого отряда снова прохаживались на пределе дальности орудий, продолжая забрасывать снаряды с шимозой в город. Впрочем, эффект от обстрела был слабее, чем даже в первый день. Тут сработало и то, что люди привыкли, и то, что ребята Ванновского постарались. Они, правда, никого не поймали, но одной их активности хватило, чтобы информация о том, куда мы перетащили боеприпасы из обстреливаемых районов, никуда не ушла.

— И долго они так могут продолжать? — не выдержал к обеду Лосьев, когда какой-то шальной снаряд зацепил один из пожарных паровозов.

Не хотели его посылать, но уж больно хорошо горела японская шимоза. Так что при попадании в деревянную застройку приходилось рисковать и гонять технику прямо при свете дня. И вот попали! Мелехов, правда, сразу доложил, что поезд только посекло, восстановим, но все равно обидно.

— 8-дюймовых снарядов на крейсере под сотню на ствол, — тем временем Брюммер принялся считать. — Но их пока выпустили буквально с десяток, когда пытались накрыть наши склады с боеприпасом. Сейчас экономят. 6-дюймовых 150–200 — этих уже точно половину потратили.

— Значит, либо они уйдут пополнять запас… — начал Лосьев.

— Либо если мы были правы насчет желания японского командования решить вопрос побыстрее, — подхватил осмелевший в последнее время Катырев, — то уже скоро стоит ждать атаки.

Собственно, на этом и строился наш план. Ничего невероятного. Мы показываем крепкие батареи, которые не взять издалека, но которые вполне можно разрушить, если ударить в лоб. Японцы осторожны, японцы не любят рисковать, но время сейчас играет против них. Они спешат, а мы выглядим опасной добычей, которая им при этом вполне по зубам.

— Завтра или послезавтра, — кивнул Брюммер.

— Завтра… Утром, — я прикрыл глаза, прислушиваясь к еле заметному ритму боя.

* * *

Платон Львович Афанасьев лично дежурил на 6-й батарее. Лично он назвал бы ее 1-й или, край, 2-й, но Ванновский с Макаровым настояли, чтобы главным калибрам отвели совсем не главные номера. А еще по отдельному приказу никому из солдат и офицеров нельзя было покидать позицию.

— Словно в театре, — жаловался другу один из наводчиков. — Выйти нельзя, делать ничего нельзя, только сиди и смотри.

— В театре хотя бы кормят, а нам еще и самим готовить, — фыркнул второй.

— За те деньги, что в театре просят, я бы и там сам готовил, — рассмеялся первый.

Да, народ был недоволен и ворчал, но в то же время после того, как генерал лично им все объяснил, они были готовы потерпеть. Чтобы враг точно не узнал, чтобы точно не ждал главного удара. Того, что и должен решить исход боя.

— Идут! — крикнул связист и поправил провод, связывающий их центром.

Вся информация от аэростатов шла сначала туда, а потом уже передавалась на отдельные батареи. А то подвесишь шар над собой и точно получишь пару снарядов прямо в лоб, а так… Обычные связисты центра порой даже не знали, кому именно они передают те или иные координаты. Афанасьев потратил месяцы на выстраивание и доработку этой системы, но сейчас она уже работала как часы. Даже без него…

Платон Львович поморщился, представив, что скажет Макаров, если узнает, что он покинул центр в такой момент. Но в то же время сам артиллерист чувствовал, что будет нужен именно здесь. Возможно, в последний раз прямо на передовой.

— Миноносцы вышли из тумана всего в полутора километрах от берега. Подкопченная четверка с ними, — наблюдатель торчал в специальной башенке, и пока они не откинули специальные щиты, только он видел, что происходит.

— Что наши? — спросил Афанасьев, и в этот момент по ушам ударил тяжелый «бам-м-м».

— 6-дюймовки отвечают. Поздно заметили, мало времени на пристрелку. Начали… Нет! Миноносцы сменили курс.

— Уходят?

— Нет, идут ко входу в бухту по более резкой дуге… Выходят на дистанцию… Один достали, но остальные выпустили торпеды.

Несколько взрывов разорвали стоящие на ближнем рейде торговцы. На какое-то время Афанасьев и остальные лишились слуха, но благодаря специальным затычкам уже скоро пришли в себя… Платон Львович лично рванул к наблюдательной позиции, отодвинул солдата и вгляделся в тяжелую дымную пелену, которая начала заполнять собой порт.

Пожары, дым… Идеальное прикрытие, чтобы береговые батареи не видели, куда стрелять.

— Откидываем заслонку! Готовимся встречать крейсера! — крикнул Афанасьев.

— Но… — осторожно начал один из офицеров. — Еще же не было приказа! Выдадим себя!

— Готовимся! — только и рявкнул Афанасьев. Он даже не чувствовал, он знал, что прав, и знал, что генерал точно его поймет.

Канониры тут же бросились вперед, выбивая чугунные стопоры, и через пару минут стальные створки, прикрывавшие бойницу, полетели вниз. Внутрь тут же ворвались резкое утреннее солнце, ветер и соленые брызги. Три других 8-дюймовых орудия с «Асамы» поставили на площадку повыше, но одно — их! — разместили почти у моря, чтобы можно было встречать врага прямой наводкой. Опасная позиция — тем, что ее легко подбить, тем, что враг, если узнает, сможет достать ее оттуда, куда не добьет их собственное орудие.

Вот только Макаров был уверен, что японцы после сражения в Желтом море, когда успех им принесло именно сближение на 3–4 километра, и сейчас будут придерживаться похожей тактики. Полгода назад Афанасьев никогда не пошел бы на такой риск, а сейчас… Он знал, что генерал прав. Враг придет, враг подставится, а им просто нужно будет сделать свое дело. Позиция одного шанса, который они либо используют, либо… Нет! Обязательно используют!

— Угол заряжания! — скомандовал Афанасьев, заметив, что ствол немного задрался. А для правильной закладки снаряда нужно было, чтобы он шел почти параллельно земле. Чем точнее все будет, тем лучше.

— Затвор! — новая команда.

Сам Афанасьев предпочитал клиновые. Да, они более старые, зато легкие и быстрые. Поршневой был понадежнее, но какой же он тяжелый. В первые десять раз не обращаешь на это внимание, но когда бой заканчивался на десяти выстрелах?

Когда затвор отвели в сторону, пришла очередь снаряда. 113 килограммов стали и смерти. Потом картуз… Интересно, а лет сто назад кто-то мог представить, что этот мешок с порохом будет весить под 40 килограммов? Вряд ли! Особенно те, кто имел дело с деньгами и мог бы посчитать, во что обходится армии каждый такой выстрел.

— Закрыть затвор!

Теперь пушка была готова к выстрелу, оставалось только задать угол с направлением, а для этого дождаться японских крейсеров. Афанасьев ждал. С каждой секундой тянущая пустота внутри становилась все сильнее. А вдруг он все-таки ошибся? Вдруг японцы не планировали атаковать под прикрытием этой дымовой завесы? А он зря выдал их позицию… Все испортил… Платон Львович сглотнул и сощурился, чтобы точно не пропустить никакое движение в тумане.

— Центр передает! Японские крейсера идут к городу! Первую батарею уже подавили из главного калибра, сейчас ведут огонь по второй! — крик ударил Афанасьева по ушам.

Все-таки он был прав. Жалко ребят с первой — если их так быстро разнесли, то это просто невезение. Толстые бетонные стены хоть и не схватились до конца, но могли довольно долго держать удар даже главного калибра японцев, но тем, похоже, опять улыбнулась удача. Золотой выстрел… Так говорят, когда один снаряд подрывает боеприпас и разом отправляет врага на дно или на тот свет.

Вслед за новостями центр передал координаты, откуда придут японцы. А потом Афанасьев и сам заметил в тумане огромную серую тень. Очень характерный силуэт — трубы, обводы бака, кормы — который выдавал в корабле один из итальянских броненосных крейсеров, перехваченный Японией у Аргентины буквально в этом году. «Ниссин» или «Касуга»? Афанасьев задумался и тут же вспомнил скорость, с которой японский флот разобрался с 1-й батареей. Вот и ответ.

«Касуга» отличалась от своего собрата тем, что в носовой башне было не два 8-дюймовых, а одно 10-дюймовое орудие. Идеально для осады береговых укреплений! И небольшая потеря скорости, которой страдал этот корабль после сражения в Желтом море, этому совсем не мешала. Все очень логично, очень грамотно, но… Кто бы ни задумал эту операцию с японской стороны, кто бы ни вел этот корабль, он слишком увлекся!

Афанасьев довернул орудие, чтобы стрелять в заднюю часть корпуса, начавшего отворачивать от берега корабля. Туда, куда врагу обычно не удается добраться, туда, где броня всегда тоньше.

— Огонь!

Первый выстрел, второй… Их почти сразу заметили, и японские крейсеры, осознав опасность, начали уходить еще быстрее. Сколько у них времени? Павел Анастасович сам начал доводить орудие, обжигая руки, просто пронося их рядом с разогревшимся стволом. Плевать! Так близко враг больше может и не оказаться. Восемь выстрелов. С верхней батареи попали разок, но неудачно: «Касуга» вспыхнула, но даже не замедлилась. Проклятье! Еще семь выстрелов, и пушке в идеале надо дать отдохнуть. Они, конечно, все равно продолжат, но точность упадет еще больше.

— Надо правее брать! Буквально полградуса! — связист пытался перекричать гуляющее по бетонному бункеру эхо.

— Правее! Полградуса! — Афанасьев крутил пушку, ловя то особое чутье, когда снаряд за снарядом летят точно в цель.

Перекрестился, а потом довернул еще немного. Вот теперь точно правильно. Огонь! Сначала показалось, что они снова промазали, но в этот момент в тумане расцвел огненный цветок.

— Попадание! Всю корму разнесло! — передал от наблюдателей связист.

— Добиваем! — Афанасьев мысленно представил, куда инерция и течения снесут вражеский корабль. Снова чуть довернул орудие, выстрел.

Артиллерист чувствовал, что попал, но нового взрыва почему-то не было. С обидой повернулся к остальным… Там тоже никто ничего не понимал, но тут один из канониров растерянно посмотрел сначала на свои руки, потом на пушку и, наконец, на ящик, из которого таскал снаряды.

— Ваше высокоблагородие! — выпалил он. — Простите! Бес попутал, зарядил не фугас, а бронебойный…

Он еще не договорил, когда от наблюдателей пришло подтверждение. Попали! Минусы бронебойных на такой дистанции в том, что они могли прошить корабль насквозь, оставить после себя дырку, а взорваться где-то вдали… Тут же повезло! Дыра оказалась на самой ватерлинии, еще и разнесенная корма сыграла свою роль. И уже второй броненосный крейсер японского Императорского флота отправился на дно рядом с простым китайским городом Инкоу.

— Ура! — вырвалось у каждого из команды 6-й батареи.

— Ура!!! — долетали крики с других позиций.

— Чипай! — не отставали от остальных работающие в тылу китайцы. Они были хоть и далеко, но брали количеством.

* * *

Мы потопили всего один крейсер. Хотя, если так посмотреть… К городу, у которого еще недавно и укреплений-то не было, подошло четыре крейсера, и пехота потопила один из них. Целый крейсер! Броненосный! Сказка! А учитывая задачи японцев на основном театре военных действий, сюда, можно сказать прямо, они больше не сунутся.

Афанасьев, конечно, расстроил, что бросил командирскую позицию, но… Все же молодец, чертяка! Не знаю, кто вел его руку, но он почти на трех километрах положил снаряд точно в кормовую крюйт-камеру! И ни 120 миллиметров брони, ни современная система орошения для предотвращения пожара не смогли ему помешать. Пробитие, пожар, взрыв… В общем, мы отбили полноценный штурм с моря, сохранили порт и даже можем принимать тут какие-никакие суда.

Вон, например, прямо сейчас в город заходят два французских транспорта, и видно, как все члены команды высыпали на палубу, чтобы заценить антураж. Впрочем, прекрасно их понимаю. Когда еще доведется поплавать сквозь такую кучу затонувших прямо рядом с поверхностью кораблей. И пусть большая часть из них транспорты, но есть и миноносцы, и крейсер. В общем, картинка соответствует. Мы даже специально сделали снимок во время отлива, когда их лучше всего видно, и отправили в отечественные газеты.

Там меня, конечно, не очень любят. Но вдруг напечатают, будет интересно почитать, посмотреть на реакцию общества. Что простые люди скажут, что высший свет…

Глава 18

Жозеф Пуаре никогда не пропускал утренние газеты. Именно они помогали ему чувствовать, что он держит руку на пульсе всего, что творится вокруг, и, главное, сумеет поддержать разговор на излюбленную в высшем обществе тему… Куда же катится этот мир. И одной из стран, которая катилась быстрее всех остальных, всегда была Россия. Дед Жозефа читал об этом в «Журнал де л’Эмпрэ», отец — в «Журнал де Пари», и он сам — в «Ле Тё». Падение затянулось, но сейчас-то точно пришло время.

Царизм не успевал за движением времени, дворяне глупели, обычные люди умнели, и огромная махина, которая одним фактом своего существования сдерживала развитие всей Европы, постепенно скатывалась в болото. Увы, пока Франция и Россия были союзниками, но Жозеф с интересом следил за всеми неудачами, которые преследовали русский флот и русскую армию. Правда, в последние месяцы новостей с фронта стало меньше, но молодой француз не сомневался, что вряд ли ситуация за это время успела сильно измениться. И тем сильнее было его удивление, когда из администрации самого Гастона Думерга пришел заказ на перевозку груза в русский порт.

Всю дорогу, пока «Мерс-эль-Кебир» карабкался на север, капитан Пуаре пытался найти ответы на вопросы. Почему Франция решила протянуть руку помощи России? А еще как эта самая Россия смогла вернуть себе захваченный японцами порт?

— Знаешь, что я думаю? — первый помощник капитана Жебер Копе чихнул и закутался в специально купленный как раз для такой погоды полушубок.

— Что?

— Что наше название «Мерс-эль-Кебир» в этих водах звучит странно. Зачем Франции называть корабль в честь города в Алжире, где мы воевали еще при первом Бонапарте? И есть ли где-то в Средиземном море посудина с гордым названием «Вунгтоу»? Просто чтобы мир держался в равновесии.

— Что за чушь ты несешь! — Пуаре отмахнулся от своего помощника. — Лучше скажи, что ты думаешь о цели нашего путешествия и грузе?

— А чего тут думать, — Копе только плечами пожал. — Хитрые господа продали русским старье по двойной цене, так еще и отправили его туда, где все перехватят японцы. Двойная выгода!

— Это да, — согласился Пуаре, вспоминая, что видел статью с похожими мыслями, но, как назло, не успел ее прочесть. А успел бы, и можно было бы не мучиться вопросами.

— Русские будут нам должны, — продолжал болтать Копе, — а пушки уйдут японцам! Красота же!

Когда мир снова стал простым и понятным, настроение капитана Пуаре сразу улучшилось, и он даже нормально вздремнул. Вот только дни шли, а странные мысли все возвращались и возвращались. Почему русские пошли на эту сделку? Почему решили, что смогут отбить порт? Они совсем сошли с ума или же это он, простой парень Жозеф Пуаре, чего-то не знает?

И вот впереди показался Инкоу!

Вся команда «Мерс-эль-Кебира» была уверена, что сначала они увидят дымы окружившего город японского флота, но… Японцев не было, а город с развевающимся над ним черно-желто-белым флагом стоял. Нет, не так! Он кипел жизнью! На улицах сновали солдаты и совершенно не обращающие на них внимание местные жители. В море толпились рыбацкие лодки, а в порту грели на солнце пузатые бока потрепанные жизнью торговцы. Словно и нет никакой войны, нет победоносного японского флота!

Пуаре ничего не понимал, но тут к ним прибыл лоцман, и корабль зашел в бухту. Практически сразу в глаза бросились странные стальные отблески под водой, капитан пригляделся и обмер. Корабли! Под водой лежали десятки потопленных кораблей! Один торговец прямо у входа в бухту. Дальше несколько миноносцев… Крейсер! Мерд! Пуаре даже перекрестился и задержал дыхание, пока они проплывали мимо развороченной туши стального гиганта.

— Смотрите, там на корме какая-то надпись! — заметил кто-то из матросов.

— Традиционные японские изречения, — Пуаре ответил словно сам себе. — Они их рисуют на некоторых кораблях как символ удачи.

— Иши но уе нимо саннен, — тихо прочитал Копе, который немного знал японский. — Терпение превращает камень в пух… Неужели русские просто явились сюда, взяли город, а потом еще и потопили каждый корабль, что посмел к ним заглянуть? Неужели для них нет ничего невозможного?

Капитан Пуаре ничего не ответил. В этот момент он думал о том самом терпении, которое может победить даже камни. А ведь это подходит России: они долго ждут, долго собираются, но, если начинают, остановить их уже невозможно… Камни сотрутся в пыль, и даже время для этого не понадобится. Кому как не им, французам, которым деды и прадеды рассказывали о русской армии в Париже в 1814-ом, стоило об этом помнить?

Капитан долго смотрел на затопленные корабли, но все-таки гораздо больше его поразили люди. Китайцы, которые каким-то образом нашли со своими захватчиками общий язык, и ни те, ни другие не казались в Инкоу чужими. И сами русские. Ладно офицеры — эти, как слышал Пуаре, воспитывались в бесконечной преданности своему царю, но простые нижние чины… Откуда была в них эта уверенность, лихость и гордость?

— Что это? — Пауаре заметил, что на груди у каждого солдата выделяются два стальных кружка, и задал вопрос выданному французам сопровождающему.

— Первая — медаль за Ляоян, ее отливали из сплава с захваченных японских пушек. А вторая — за Инкоу, туда пошла сталь с японских крейсеров, сразу с обоих, что нам удалось потопить.

— Два крейсера?

— Два броненосных крейсера, — поправил капитана сопровождающий. — Второй, правда, лежит на глубине, но немного стали для медали мы достали.

— И что дальше? — сам у себя спросил Пуаре, но русский услышал его и принял это за новый вопрос.

— Дальше? — он и не подумал ничего скрывать. — Дальше Порт-Артур, дальше Япония и… все те, кто встал в этой войне против нас.

Жозеф Пуаре только кивнул в ответ. Про такое в утренних французских газетах почему-то совсем не писали.

* * *

Сижу, пишу письма и тихонько зверею.

Кажется, я понял, как великий князь Сергей Александрович решил со мной расправиться. Не сумел выпнуть из армии, так завалил письмами…

— Снова намекает, что за потери вам головой отвечать? — спросил сидящий рядом Огинский. Он тоже сейчас на письмах.

Если великим князьям и министрам я отвечаю лично, то вот со всеми остальными справлялся уже Алексей Алексеевич. Вообще, это было не обязательно, но у меня с репутацией сейчас непонятно что творится, вот я и решил воспользоваться моментом. А Огинский быстро ухватил суть. Девушкам отправлялись фотокарточки с пожеланиями. Дворянам — предложение вместе собраться, можно просто деньгами, и бить японцев. Бывшим военным и техническим специалистам — уже личное приглашение и обещание работы. А то, если раньше наши китайские мастерские справлялись, теперь же стало очевидно, что без подходящей базы мои задумки в жизнь уже не воплотить.

А я всего-то и хотел собрать простенький стабилизатор для пушек. Даже не замахивался на две плоскости, думал, выдержим горизонталь и ладно. Не смогли! А ведь там делов-то всего ничего! Гироскоп фиксирует отклонение от плоскости, электродвигатель вращает червячную передачу, та вращает колесо, а уже оно через рычаги или шестерни регулирует положение оружия. Просто же? Я искренне гордился собой, когда вспомнил все эти детали. Рассказал Мелехову, старейшине китайцев, и те заверили, что если и соберут что-то подобное, то не больше одного стабилизатора в месяц. И не факт, что он будет работать.

В общем, инженеры, особенно с практикой и опытом, были нужны как воздух.

Тут я вспомнил, что Огинский еще ждет ответа, прокрутил в памяти его вопрос и продолжил разговор как ни в чем не бывало.

— Уже не намекает, — я бросил взгляд на письмо от великого князя. — Кажется, он до этого рассчитывал, что японцы нас серьезно потреплют. А теперь просто до всякой мелочи докапывается. Мол, как мы могли потерять почти целую батарею пушек при штурме? Или почему не поставили противоторпедный бон перед захваченными торговцами и не сохранили их для России?

— Но ведь мы же на эти торговцы выманивали японские миноносцы! Чтобы они в свою очередь прикрыли крейсера, и те решились подойти! Пара ржавых корыт за еще один броненосный крейсер на дне — разве это не, считай, бесплатно? — Огинский даже вскочил на ноги от возмущения, потом замер, вздохнул и закончил уже спокойно. — А хотите, если там ничего серьезного, то я могу взять на себя еще и письма великого князя?

Было видно, что он сам не верит, будто кто-то может отказаться от возможности вести переписку с такой персоной, пусть и не по самому приятному поводу. Но лично я не сомневался ни мгновения. Встал, обнял поручика и совершенно искренне пожелал ему удачи и бесконечного терпения. Слава богу, у меня есть те, кому можно совершенно спокойно доверить все аппаратные игры и не сомневаться… Огинский не подведет.

А я наконец-то смог сосредоточиться на том, что на самом деле было важно. И пусть в подготовке к броску на Ляодун пока все тоже шло своим чередом, здесь я чувствовал себя на своем месте. Очень много времени уделялось тренировкам солдат и офицеров, отработке старых тактик и поискам новых. Броневики и «буханки» медленно, но уверенно принимались на вооружение. Да, они были тихоходными, не особо надежными, а броня… Ее всегда мало! Однако они появлялись, и в следующем сражении мы определенно сможем включать их в план операции не только на уровне отдельной роты, но и всей армии.

Я вышел на улицу и как раз встретил новенький взвод. Четыре машины со свежей броней и французскими пушками ехали в сторону полигона. То-то артиллеристы с «Сивуча» будут рады — теперь техники на всех хватит. Хватило бы людей…

А то ведь мы как начали выпускать броневики, так сразу и обнаружили, что железо железом, но к нему нужны еще и те, кто будут с ним управляться. И если водителей с механиками мы готовили сами, то вот артиллеристов хотелось готовых. А моряки — это люди, уже знакомые с 37-ми и 47-миллиметровыми пушками, которые и наведут, и выстрелят, и, если что, стукнут где надо, когда заклинит. Естественно, одних «сивучцев» было мало, но у нас нашлись еще несколько десятков неучтенных моряков в добровольцах.

Неудачное для русского флота начало войны многих оставило на берегу. Кто-то просто продолжил жить как раньше, кто-то выжидал шанса вернуться на море, а кто-то пошел туда, куда его были готовы взять. А кто собирал больше всех добровольцев? Правильно, 2-й Сибирский! В общем, на один батальон броневиков стрелков набралось, но… Прям впритык! А дальше — под новые машины, на случай потерь — нужно было срочно учить новых. И мы этим занимались, но когда еще новички смогут уверенно встать вровень со своими опытными товарищами?

Время… Все упиралось в него, и именно его у нас не было.

Главная армия, несмотря на готовность японцев отступать, каким-то чудом умудрилась застрять еще в начале Ляодунского полуострова. И тот же Линевич был готов дать нам буквально пару недель, но потом ждал 2-й Сибирский на направлении главного удара.

* * *

Фельдфебель Тюрин лежал и смотрел, как правее них идет в атаку 18-я рота 1-го Сибирского корпуса. Они были знакомы с поручиком Сапиным и фельдфебелем Грузовым, и те хорошо подготовились. Сползали на разведку, передали артиллерии самые точные координаты японских укреплений, закупились пуховиками, касками и гранатами… И вот после часовой подготовки две сотни человек, разбившись на небольшие группы, короткими перебежками рванули вперед.

Тюрин сжал кулаки: это тоже его идея. В госпитале он успел пообщаться с теми, кто видел, как работает 2-й Сибирский, и когда обида на их успехи немного улеглась, он же и предложил опробовать их тактику. И вот 18-я рота уже совсем близко. Враг установил перед позициями два ряда колючей проволоки, но в каждом взводе есть солдаты, которые тащат бревна. Они помогут придавить и перебраться через ограждение, причем не в одном месте, где их могли бы накрыть артиллерией, а по всей линии фронта.

— Ну, давайте же! — сжал кулаки Тюрин.

До колючей проволоки оставалась всего пара метров, когда под ногами бегущих впереди всех Сапина и Грузова что-то взорвалось. Мины! Организованная сила, которая еще мгновение назад знала, что и как будет делать, разом потерялась… Сейчас кто-то закричит «назад», и они и вовсе собьются в толпу. А японцы как раз начали высовываться из окопов, готовясь вести огонь по подставившемуся врагу.

— Господин фельдфебель, — ефрейтор Глыбов тоже все видел. — Может, поможем?

Помочь? Такое простое и понятное слово. Вот только нет у них приказа, и тогда, даже если все пройдет идеально, если они и спасут 18-ю роту и японскую позицию возьмут, именно ведь с него, Тюрина, спросят, а зачем он полез вперед. Зачем подставил своих солдат.

— Ваше благородие, — фельдфебель Тюрин не смог себя побороть и просто подполз поближе к командиру роты, поручику Красову. — Может, поможем?

Поручик молчал. Тюрин сначала подумал, что того накрыло от страха, такое иногда бывает с молодыми офицерами. Протянул руку, хотел было предложить свою флягу с купленным еще в госпитале коньяком, но Красов неожиданно уронил голову и сполз в сторону… На груди у него расплывалось красное пятно. Случайная пуля, которая нашла свою цель почти за две тысячи метров от чужих позиций. Тоже бывает…

— Господин фельдфебель! — Глыбов все заметил и заволновался. — Что будем делать?

И в этот момент Тюрин осознал, что если японцы сейчас решат пойти вперед, то они не выдержат. Не то, что с атакой не справятся, а свои собственные позиции потеряют. Подставят соседей, весь корпус, армию… Все как всегда: одни приносят Родине славу, а другие позор. И от последней мысли стало так обидно, что фельдфебель не выдержал и, приказав себе не думать о будущем, вскочил на ноги.

— Ура! В атаку, братцы! — заорал он. — Поможем своим!

— Поможем своим! — в два раза громче заорал Глыбов, словно прогоняя из себя все страхи и сомнения.

— Ура! — подхватил кто-то рядом уже без всякого заднего смысла.

— Ура!!! — полетело на сотни метров во все стороны, когда их рота пошла вперед.

18-я, услышав их клич, догадалась залечь, а они за считанные минуты добежали до японских позиций. Часть бревен для колючей проволоки полетела на землю перед ней, подрывая мины и расчищая дорогу. Точек прорыва в итоге получилось всего две, и японцы успели подтянуть к одной из них пулемет, но его накрыли гранатами. Рядовой Сытин, который, казалось, ничего не умеет кроме как жаловаться, рванул вперед и поразил его точным броском почти на 20 метров.

Японские винтовки, впрочем, и без пулемета устроили у них над головами целое море из пуль.

— Вперед! Вперед! — было очень страшно поднимать голову, даже на пару сантиметров, но Тюрин знал, если поддаться страху, если остановиться, то тут их и возьмут.

Рывок. На земле осталось не меньше десяти человек, но остальные подобрались на дистанцию броска.

— Не жалеем! — снова крикнул Тюрин, и все оставшиеся у них гранаты полетели вперед.

Весь японский окоп окутало дымом, и пока враги не успели отступить, их рота рванула вниз с штыками наперевес и уже в ближнем бою поставила точку. Вышло неожиданно непросто. Слишком узким, слишком неправильным был окоп, словно специально, чтобы неудобно было работать штыком, но… Время сориентироваться у них было, и они справились.

Враг был уничтожен, враг не успел отступить, рядом так же прорвалась и 18-я рота. Тоже без офицеров, и фельдфебель Тюрин понимал, что теперь именно ему нужно принимать решение, что же делать дальше. Он пополз вперед, чтобы осмотреться и выяснить, что же творится у японцев в тылу и…

Там не было тыла. За первой линией окопов шла вторая, третья… И это были не времянки, а такие же залитые сталью и бетоном монументальные укрепления, как и те, что они только взяли. И сидящие там японцы уже готовились встречать их. Получается, они победили, но… Это ничего не меняло.

Враг был готов продолжать и уже подтягивал артиллерию, чтобы наказать две дерзкие роты. В другом месте, в другое время… Если бы вперед пошли и другие части, если бы их прорыв поддержали свои пушки, все это имело бы смысл. Но барон Штакельберг на сегодня планировал только одну небольшую пробную атаку. И все.

Наверное, с точки зрения всей войны, всей армии он поступал и правильно. Но вот для их двух рот — очень обидно. Фельдфебель Тюрин сполз назад в окоп, а потом, пока у них еще было время, скомандовал отступление. Они еще победят, обязательно победят… Просто не сегодня.

* * *

Три дня до выступления.

При этом половина нестроевых частей с охранением из казаков Врангеля и Буденного уже как неделю у Ляодуна. Готовятся, потому что армия — это только на десять процентов бравый вид и свистящие пули, а на девяносто — ожидание и тяжелый труд, чтобы, когда дело дойдет до той самой десятки, именно мы смогли выжить и победить.

— Газеты, ваше превосходительство! — ко мне в комнату, наплевав на все приличия, ворвался Лосьев, потрясая стопкой помятых листов.

— Я слышал, что их придумали уже как пару веков назад, — заметил я.

— Наши газеты! В смысле, это газеты про 2-й Сибирский! Наверно, про то, как мы взяли город и потопили японцев!

— Кто напечатал? Уже читал? — сразу подобрался я.

Все-таки сейчас 1904 год. Отправленная нами в столицу фотокарточка с кладбищем японского флота, дай бог, проехала только половину пути до Санкт-Петербурга. Конечно, помогавший нам с отправкой и подготовкой материала Чернецкий мог что-то написать и заранее, но… Почему-то у меня нехорошие предчувствия.

Глава 19

Как оказалось, Лосьев так спешил, что привезенные с последним поездом газеты так и не посмотрел. В итоге мы читали все вместе. Я, он, еще и Брюммер с Ванновским, которые тоже поучаствовали в срочной доставке прессы.

— Что ж, кажется, «Русский инвалид» о нас весьма высокого мнения, — я отложил в сторону газету с уже поплывшими буквами. Сколько ее успели почитать до меня, пока она ехала из столицы?

— И что пишут? — тут же подскочил Брюммер, которому как младшему пока вообще ничего не досталось. — Кто-то уже подсчитал, на сколько миллионов мы японцам кораблей потопили?

— Там пока разбирают только Ляоян и Сяошахэ, — я напомнил, что между нами и Санкт-Петербургом около 40 дней пути. — И господин Поливанов больше не про деньги рассуждает, а про новые технологии. Предлагает закупать на нашем примере больше пулеметов и не экономить снаряды.

— Я, кстати, слышал про этого Поливанова, — на мгновение оторвался от своей газеты Ванновский. — Ветеран Русско-турецкой, помимо «Инвалида» еще и «Военным сборником» занимается. Но это ненадолго, ходят слухи, что с нового года его хотят кинуть на крепостной комитет, а на его место поставят Шуваева, но… Это все пока разговоры.

Ванновский вернулся к чтению, а я задумался о том, что тоже слышал эти фамилии, и не сказать, что в хорошем ключе. Оба — военные министры Российской империи во время Первой Мировой. Поливанов занимал эту должность в 1915-м, Шуваев — в 1916-м… Кстати, и там они шли друг за другом. Впрочем, наверно, не стоит сваливать на эту пару все наши провалы в то время. Так или иначе, первый все-таки смог наладить тот самый рост современного производства, за который ратует уже сейчас, а при втором… При втором был Брусиловский прорыв.

Тут я заметил, что Лосьев закончил со второй газетой, потянул к ней руку, но штабист, покраснев, поспешил отодвинуть ее в сторону.

— Это, кажется, какая-то желтая газетенка. Наверно, зря я ее прихватил, — сглотнул он.

— «Русские ведомости»? — я прочитал название. — Кажется, ее чуть ли не с 60-х издают?

— Все верно, — оторвался от чтения Ванновский. — Начала выпускать московская профессура как противовес более консервативным «Московским ведомостям», а сейчас… Обе газеты довольно радикальны, одна вправо, другая влево. Кстати, левых в последние годы взял под крыло промышленник Морозов, продвигает Думу и ругает войну.

Я не удержался и показал большой палец своему главному разведчику. Все-таки чем дальше, тем он больше учится работать с информацией. Вон как четко и, главное, по делу дал справку. Сразу понятно, что к чему.

— Так что там пишет про нас малый и крупный бизнес? — повернулся я к Лосьеву.

— Пишут, — тот вздохнул, — про наши тачанки. Рассказывают, что это жалкое подобие изобретения Шаррона, Жирардо и Вуа. А потом в деталях рассказывают, как хорошо все получилось у французов, и как жалко у нас.

Шаррон? Что-то знакомое… Кажется, это какие-то автомобилисты.

— И что они делают? — спросил я.

— Броневики, — выпалил Лосьев. — Прям как наши, только их еще в 1902 году начали выпускать.

— Совсем как наши?

— Ну, привод неполный, броня только противопульная. И тут в статье еще хвалят вращающуюся башню с пулеметом, но она же такая тяжелая получится! Возить будешь всегда, а вот чтобы использовать, придется постараться. Вот был бы мотор помощнее, тогда да, а сейчас…

— Подождите! — вмешался Брюммер. — Если французы сами придумали и собирают такие машины уже как пару лет, то почему Думерг и Пикар так заинтересовались нашими, при том что мы их еще даже не сделали? Причем не просто заинтересовались, они нам уже сотню пушек привезли в зачет будущих поставок!

— Возможно… — задумался Ванновский, но так и не нашел ответа.

— У кого-то есть идеи? — я обвел взглядом всех собравшихся.

— Разве что… — было видно, что Лосьев сомневается. — Они платят не столько за железо, сколько за наш опыт? За науку, как их использовать.

Ему было сложно поверить, что знания, которые нельзя даже пощупать, могут столько стоить.

— Именно, — кивнул я. — Вы же помните договор? Мы ведь там отдельно прописывали обучение. Кстати, готов поспорить, что броневики Шаррона после тех опытных образцов больше и не делали?

— А вот и ошибаетесь, — тут же возразил Лосьев. — Вернее, сами-то французы действительно так и не смогли решить, зачем им машина, которая стоит как четыре пулеметных расчета, и отказались от проекта. А вот у нас!..

— В России?

— Да! Как раз в этом году князь Михаил Накашидзе заказал три таких броневика, чтобы представить их царю. Тут в статье его тоже ругают — мол, зря он утяжеляет машину более толстой броней, а башню, наоборот, делает легче. Зачем стрелку обзор, если его убьют…

— Вообще, идеи этого князя звучат очень разумно, — задумался я. — Если брать тот концепт, то я бы еще подвеску усилил…

— А он так и сделал! — обрадовался Лосьев. — В газете как раз заодно прошлись по лишним тратам и нашим дорогам.

— А контакты этого Михаила Накашидзе у кого-нибудь есть? — спросил я. — Его-то машина с учетом необходимости платить французам все равно не выстрелит, но можно показать ему наши наработки. Может, захочет поучаствовать. Или пусть сам отдельно собирает, если у него есть для этого средства… Есть же?

— Есть, — степенно кивнул Ванновский. — Еще бы им не быть, если его в этом году бакинским губернатором поставили. А с князем Голицыным, который у нас главнокомандующий по всему Кавказу, они и вовсе в дружеских отношениях.

— А схема-то еще интереснее получается, — оценил я. — Если товарищ… В смысле князь из Баку, то у него в этом деле прослеживается и очевидный финансовый интерес. Не столько сами машины…

— Сколько топливо под них! — понял Лосьев.

— Точно нужно ему написать и предложить сотрудничество, — решил я. — Вряд ли, конечно, в этом году мы что-то с Кавказа получим, но лишнее топливо нам и в следующем пригодится, а то…

Продолжать я не стал, все наши и так знали, сколько у нас вылезло проблем, когда встала задача, а как заправлять наш разросшийся автопарк. Что-то, конечно, и так ехало из России — как раз из Баку. Вот только совсем не в тех объемах, что нам были нужны. Немного выручили японские запасы и, конечно, всеядность дизеля этого времени. Это в будущем он может загнуться, если зимой налить летнее топливо, а сейчас все проще.

Ведь как работает дизель? Камера, где поршни создают давление, при котором даже пары сотен градусов хватает, чтобы топливо вспыхнуло. Замерзло что-то за ночь, можно просто развести под ним костер. А где-то и вовсе до сих пор запуск идет от калильной головки! Ну и само топливо. Можно было заливать сырую нефть, неочищенный мазут, различные варианты керосина и даже угольную пыль. Все, что могло взорваться внутри двигателя, толкнуть поршень, и так раз за разом.

Ладно, насчет угольной пыли все же перебор. Можно в теории, но на практике будут сложности с подачей. А вот перегонка угольного масла — вполне. Тем более рядом с И-Чжоу как раз работали довольно крупные Фушуньские шахты, где коксовали уголь и были рады продать излишки, которые при этом получались. Двигатели после такого, конечно, быстро умрут от нагара, но уж на пару месяцев до следующей большой операции их хватит. А там и запасные машины уже успеем собрать.

В этот момент я заметил, что Ванновский опять вернулся к своей газете, и на этот раз я разглядел ее название. «Вестник знания».

— Неужели и там про нас пишут? — удивился я.

— Не про нас, — нахмурился мой главный разведчик. — Журнал случайно захватили с новыми газетами, но… Тут мне попалась статья про новую немецкую взрывчатку, называется тринитротолуол. Пишут, что они ее с 1891 года начали производить, а с 1902-го уже полноценно начиняют боеприпасы и готовы продавать союзникам. Я вот прочитал и задумался: если в Маньчжурии появились германские инструктора, то не может ли кайзер отправить сюда и чего посерьезнее? Все же громкий успех русской армии сильно связал бы ему руки в ближайшие годы.

— Что за толуол? Чем он лучше нашего пироксилина или японской шимозы? — Лосьев тоже подобрался.

— Не реагирует с металлами, как шимоза. Вы же помните, какие у нас меры безопасности, чтобы японские боеприпасы хранить и использовать. Где-то изоляция прохудилась, пошла реакция, и все, взрыв. А тут можно заливать в снаряды и хранить хоть 20 лет.

— Заливать?

— Да, этот тротил, как его называют, можно плавить при 80 градусах. Тот же мелинит, шимозу тоже можно, но…

— Там чуть что, и взрыв. А этот?

— Еще один плюс: при горении реакция начинается только при 240 градусах, так что запас прочности большой.

— А ничего, что он после плавки слишком плотно ляжет? — включился в разговор Брюммер. — Нужно, наверно, несколько запалов, чтобы он разом схватился?

— Одного достаточно.

Обсуждения еще продолжались, но уже стало понятно, что не просто так тротил стал основным взрывчатым веществом к Первой Мировой. Да и в мое время про тротиловый эквивалент не забывали. Вот только…

— Господа, — прервал я своих гостей, — я с вами со всеми согласен, но вы не учитываете кое-что очень важное. Германская взрывчатка, конечно, хороша, но хороша именно на дистанции. С точки зрения экономики, логистики снарядов… Но здесь и сейчас она не заменит все обычные японские боеприпасы, не решит исход боя.

— Согласны, но…

— Если будет информация о ней или возможность достать, берите! — кивнул я, с ходу поняв вопрос Брюммера. — Кстати, так как мы используем орудия и технику в атакующих операциях, польза может быть и от небольшого количества тротила. Те же снаряды в боеукладке броневика. Риск, что они взорвутся из-за близкого накрытия или пожара, сразу упадет в несколько раз.

Штабист сразу же вдохновился и закрутил головой в поисках Мелехова или Афанасьева, с которыми они обычно все артиллерийские новинки и обсуждали. Не нашел, но не страшно, будет у них время поболтать. И у меня тоже: сегодня еще надо встретиться с китайцами. Не из мастеров, а из контрабандистов, которые занимались поставками нашей продукции в другие отряды. Кстати, что-то быстро они вернулись. Неужели кому-то из генералов хватило дурости их завернуть? Или… Ну не могли же так быстро кончиться все выданные им припасы?

* * *

В доме 210 по Саут-стрит было всего 6 этажей, но кто мог запретить самому господину Херсту называть его небоскребом? Тем более вид из его офиса открывался шикарный, прямо на Бруклинский мост, а если подойти поближе к окну, то можно было разглядеть и мэрию, из которой никогда не стеснялись заходить к нему в гости.

— Уильям, — пожилой человек с аккуратной бородкой и русскими усами сидел на диванчике для важных гостей со стаканом виски в руках и разглядывал лежащие рядом газеты, на которых бросались в глаза фотографии закованных в сталь машин. — Не думал, что ты разбираешься в оружии.

— Я разбираюсь в людях, которые разбираются в оружии, — устало улыбнулся Херст.

В последние недели ему пришлось немало поработать, создавая новую информационную волну. В прошлый раз он выкинул из Карибского моря испанцев, теперь пришел черед Китая и русских. Отец не верил в него, не верил в газеты, а он смог. Обрел власть, которая и не снилась никому из их предков. А то, что заодно можно было и подзаработать — это так, приятные мелочи. Как шутил Херст в узком кругу: сегодня я потерял миллион, завтра потеряю два… Таким образом, пройдет еще 60 лет, чтобы пришлось закрыть газету.

— Это правда, в людях вы разбираетесь, — кивнул гость. — Сенат одобрил выделение Японии нового кредита, и мы помимо процентов получим долю во всех их портах и несколько концессий в Корее.

— Больше, чем вы рассчитывали, — заметил Херст.

— У самураев не очень идут дела, так что им было нужно больше денег. Говорят, их император решил форсировать мобилизацию, перекинул на юг все, что плавает, и хочет до конца года довести численность своей армии с 200 до 400 тысяч. А к следующей весне до 600.

— У них после такого хоть что-то от страны останется?

— С деньгами, которые они потратят на закупку оружия у нас и у англичан? Конечно. Тем более это нам на руку. Чем дешевле иена, тем больше мы заберем за долги. А главное, русским предстоит неприятно удивиться, когда они увидят, сколько против них окажется японцев. После такого если царским генералам на что и рассчитывать, то только на чудо.

— Кстати, насчет чуда. Мой человек следит за ситуацией в Санкт-Петербурге… И, несмотря на все наши статьи, того удачливого русского генерала до сих пор не сняли.

— Рассматриваете это как личное оскорбление?

— Возможно… — Херст закурил.

— Тогда я вас еще обрадую. В знак нашей дружбы, — гость вытащил из кармана конверт. — Это копия, оригинал достать не получилось даже за деньги, но, думаю, вам стоит узнать заранее.

Херсту пришлось встать из-за стола, чтобы взять конверт и вытащить из него сложенный несколько раз лист бумаги и четыре фотокарточки. Развернул… Это оказался плакат, на котором необычным широким шрифтом была написана… инструкция по сдаче в японский плен. Для американцев! С фотографиями его журналиста! А еще сам текст: хлесткий, резкий, очень обидный.

— Медленно поднимите руки ладонями вниз. Сначала коснитесь лба, потом вытяните их вверх… — Херст рыкнул. — Это же почти салют Беллами. Они переделали жест верности флагу в символ сдачи! Когда народ на улицах прочитает это, русских порвут!

— Думаете, их? — спросил гость.

Херсту пришлось выдохнуть, взять себя в руки и подумать. И чем больше он представлял последствия этой бомбы, тем меньше они ему нравились.

— Не русских порвут, плевать на них. Нас порвут, меня. За Готорна, за японцев, которые наверняка не имеют об этом ни малейшего представления.

— Не имеют. Думаю, их дипломатов будет ждать сюрприз на следующей неделе.

— Значит, у меня есть всего неделя, чтобы нанести ответный удар, — Херсту хватило увиденного и одной минуты, чтобы понять, кто его враг. — Что ж, этот русский решил уничтожить мою репутацию, а я не оставлю и камня от его доброго имени.

На губах Уильяма мелькнула злая усмешка, и последнее, о чем он думал в этот момент, так это о том, что именно он и нанес первый удар в этой войне.

* * *

Вот уже две недели они ездили по китайским городам как напоминание о силе, что стоит за всеми русскими грузами. И вроде бы сработало. Железо, еда, ткани, какое-то угольное масло — все, как и раньше, продолжало ехать в Инкоу и меняться на твердые русские рубли. Вот только с каждым днем Казуэ все больше казалось, что ее просто отодвинули подальше от действительно серьезных дел.

— Как ты думаешь, разве можно найти хоть какие-то следы англичан или немцев, если мы в каждом городе задерживаемся дай бог на пару часов? — Казуэ с обидой посмотрела на брата, словно он тоже был виноват в том, что у нее пока ничего не получалось.

— Неа, — Сайго опять что-то жевал. С новыми нагрузками он стал есть раза в два больше, чем средний японец, но при этом не толстел. Все на беготню уходило. Нет чтобы читать или хотя бы просто головой работать побольше…

— А зачем тогда Макаров нас сюда отправил? — продолжила Казуэ.

— Корнилов вон что-то делает, — заметил Сайго.

— Он не ищет никого. Тоже понял, что бесполезно.

— А что тогда?

— Людей набирает. Гоняет их на скорость, картинки показывает, чтобы память проверить — в общем, ищет себе новых разведчиков.

— Китайцев прям в разведку возьмут?

— Макаров возьмет.

— Он возьмет, — сразу согласился Сайго, в генерала он всегда верил. И иногда слишком защищал. Вот и сейчас… Брат задумался, нахмурился, а потом выдал. — А вы что, поссорились?

— Нет.

— Ты сама сказала, что он тебя прогнал. Значит, есть повод так думать? — продолжил Сайго.

Иногда, словно назло ей, он становился на диво проницательным.

— Есть. Я отказалась вести два наших крейсера ему на убой.

— А он?

— Он разрешил.

— Макаров может, — Сайго и не подумал ничему удивляться. — И что теперь?

— Теперь либо я принесу ему что-то, что докажет ему пользу от рода Такамори, либо… Все потеряет смысл, и можно будет возвращаться в Японию. Правда, там нам тоже не обрадуются с пустыми руками.

— Там нам в принципе не обрадуются, — поправил сестру Сайго.

Они какое-то время сидели молча.

— О чем ты думаешь? — спросила наконец Казуэ.

— О том, что вам с генералом надо помириться. И ради вас, и ради того, чтобы нам было куда возвращаться, — Сайго ответил неожиданно серьезно. — А еще я видел у тебя статуэтку Пегаса. Это то, о чем я думаю?

— Да, князь Ито прислал приглашение на встречу, — Казуэ не стала отпираться.

И опять, когда не нужно, Сайго становится слишком умен. Или нужно?

— Почему ты спросил? — напряглась девушка.

— В прошлом городе, когда поднимали все записи на телеграфе, я заметил одну необычную расшифровку. Сообщение без адресата: из ниоткуда в никуда.

— Что там было?

— Двум лепесткам цветка-креста…

— Цветок-крест? Это символ Сацумы, — Казуэ сразу поняла, что заинтересовало Сайго. — Лепестки — мы. Что дальше?

— Дальше цифры. Я проверил: скорее всего, координаты и время.

— Где, когда?

— Через три дня в Пекине.

— Надо ехать! — Казуэ подскочила, но тут же замерла. — Вот только отпустят ли нас русские без сопровождения фактически в руки врага?..

— Макаров отпустит, — и опять Сайго не сомневался. В ней — да, иначе бы рассказал все сразу, а вот в нем ни капли.

Впрочем, Казуэ и сама была уверена, что этот странный русский генерал не станет их держать. Точно не когда появилась возможность выяснить, что же затеял один из японских князей и советников самого императора. Но в любом случае надо торопиться… 1-й конно-пехотный уже начал смещаться в сторону Кореи, а путь до столицы Китая неблизкий, не стоило тратить зря ни единой минуты.

Глава 20

Александр Александрович Хорунженков готовился к очередному переходу. Это веке в 14-м можно было махнуть рукой и сказать «поехали», а сейчас… Нужно отправить разведку, подготовить места для размещения почти тысячи человек там и расплатиться с китайцами, у которых они размещались, тут. Куча рутины, без которой, увы, было совершенно нельзя.

Теперь, когда брат с сестрой Такамори уехали, будет полегче: меньше суеты, меньше оцеплений, на которые приходилось по очереди дергать то один взвод, то другой…

— Ваше высокоблагородие! — в фанзу к Хорунженкову ворвался Корнилов.

Тоже та еще проблема. Вроде бы и старше его по чину, но сейчас находится в подчинении, вроде бы и проблем с дисциплиной нет, но все равно… Словно мина, рядом с которой гуляет целая рота, и она может среагировать на любой чих.

— Что случилось?

— Нужны люди. На оцепление!

— Казуэ же уехала… Неужели теперь вы решили начать гонять моих просто так?

— Точная информация, — Корнилов перешел на короткие рубленые фразы, и сразу стало понятно, что все серьезно. — Вы же знаете! Я всех новичков, что набираю, засылаю перед основными силами в город. В качестве учебы, ну и местные на них лучше реагируют. Так вот они успели разговорить пару человек и вот только доложили, что тут есть одна интересная банда.

— Мы же не воюем с хунхузами, — удивился Хорунженков. — По крайней мере, специально.

— Эта банда уже несколько раз мелькала, нападая на тех, кто выступал против сотрудничества с англичанами. У них могут быть бумаги, подтверждающие заказы посольства или отдельных лиц. Ну, или хотя бы имена, чтобы мы уже могли дальше действовать сами.

— Какая нужна помощь? — Хорунженков поднялся из-за стола и начал надевать мундир. Кажется, скоро придется побегать.

— Нужна помощь в захвате.

— У вас же под сотню человек уже. Не справятся?

— Там целый квартал. Несколько домов по кругу, словно настоящая крепость. Есть пулеметы и другое оружие. Боюсь, мои люди просто не умеют брать такие укрепления.

— Мои умеют. Правильно вы пришли, — тряхнул головой Хорунженков, а потом широко улыбнулся.

Наконец-то можно будет забросить чертовы бумажки и заняться делом. Даже дышать стало легче! В том, что они справятся с бандитами, пусть и вооруженными английским оружием, командир 1-го конно-пехотного не сомневался.

* * *

Лавр Георгиевич Корнилов настоял, что тоже будет участвовать в штурме.

Так уж получилось, что он, лишь немного потеревшись при штабе и почти сразу закопавшись в дела разведки, никогда и не видел, как на самом деле работает 2-й Сибирский. А тут такой шанс… В голове у Корнилова предстоящая операция выглядела примерно так: пара взводов окружает дома с бандитами, огонь, штурм. Нет… Полковник вспомнил результаты разведки. Минимум два пулемета, причем один в случае чего установят прямо напротив главного входа. Нельзя на такое в лоб переть.

И что бы он сделал, если бы командовал отрядом сам? Лавр Георгиевич задумался, но простого ответа не находилось… А Хорунженков, наоборот, словно и не видел во все новых докладах от наблюдателей ничего страшного. Спокойно развернул войска, поднял в воздух один их приданных им аэростатов, подтянул артиллерию… Кстати, может, вот он, ответ?

— Вы хотите их просто похоронить под обстрелом? — спросил Корнилов.

С одной стороны, такой подход выглядел грубовато. С другой, никаких своих потерь, а пара раненых так или иначе им достанется. Люди — живучие твари, и просто так их не убить, всегда кто-нибудь забьется в угол потемнее, поглубже и выживет.

— Нет, — короткий ответ оборвал все мысли полковника.

— Но…

— Фанзы хунхузов в два этажа, значит, не глиняные, а каменные. И даже если бы я решил потратить на них все фугасы, что у нас есть, то мы бы все не разрушили. А я не решу. Эти снаряды нам на что-то действительно серьезное могут пригодиться, а тут… — Хорунженков только рукой махнул.

И дальше Корнилов просто следил за работой 1-го конно-пехотного.

— Начали! — рявкнул Хорунженков через десять минут, когда все заняли свои позиции.

В тот же момент по ближайшей фанзе без всякой жалости ударили из нескольких сотен винтовок. Кто-то из хунхузов попытался подобраться к окнам и ответить, но тут еще и снайперские двойки работали. Всех энтузиастов быстро сняли, а потом под прикрытием не замолкающего огня вперед побежали саперы.

— Зачем они? — все-таки не выдержал Корнилов.

— У двери пулемет, там нас ждут. У окон тоже. Чем терять людей, проще сделать новые проходы. Надо просто выбрать места потоньше.

На стенах тем временем закрепили заряды, саперы рванули назад, а на их место начали подтягиваться боевые пятерки… Взрыв. В пробитые в стенах дыры тут же полетели гранаты. По рассказам они взрывались ярко и с огненной вспышкой размером с лошадь. Вранье. Как оказалось, наступательные гранаты — это еле заметный серый хлопок и бьющая по ушам ударная волна. Впрочем, тем, кого заденет или она, или летящие во все стороны осколки, легче от этого не станет.

С той стороны стены раздались крики, а внутрь одна за другой залетели ведущие пятерки. Одна так даже с пулеметом шла. Корнилов сглотнул.

— Это чтобы коридор прикрыть, — заметил его удивление Хорунженков. — И саперов, им теперь ведь и внутри стены взрывать.

Больше Александр Александрович не отвлекался, отслеживая ситуацию по сообщениям от наблюдателя с воздуха и от приданного атакующим отрядам связиста. Враг несколько раз пытался закрепиться, но к нему по той же схеме быстро заходили в тыл, и хунхузы просто не успевали сообразить, что происходит. Немногих пулеметчиков сняли снайперы и одну особо крепкую позицию разнесли артиллеристы, остальных в основном глушили гранатами. Винтовками пользовались для контроля и чтобы выводить оглушенных пленных на свежий воздух.

— Это просто невероятно, — выдохнул Корнилов, глядя на собранную на улице толпу.

— Это вы еще 1-й штурмовой не видели в деле, — улыбнулся Хорунженков, но было понятно, что ему приятно. — Жалко, что оружия для такой войны пока не хватает.

— Оружия?

— Ну да, винтовки хороши в поле, но для такого боя накоротке, в доме или в окопе, лучше бы пригодилось что-то другое… Мы с генералом уже не раз это обсуждали: увы, пока ничего интересного не подворачивалось, но он обещал, что будет искать варианты. Кстати, ваших людей уже можно запускать внутрь, пусть ищут то, что нужно, а я, — Хорунженков вздохнул, — пойду общаться с местными властями.

Корнилов обернулся, проследив за его взглядом. И действительно, пухлый китаец, видимо, специально выжидавший, пока бой закончится, спешил к ним, возмущенно размахивая руками… Впрочем, Лавр Георгиевич был уверен, что и с этим они справятся. Один раз 1-й конно-пехотный уже попадал в перестрелку, и законный представитель императрицы Цы Си спокойно принял все объяснения, подкрепленные относительно скромной суммой. А потом так даже благодарность вынес русской армии за союзническую помощь в поддержании порядка.

Корнилов крепко пожал руку Хорунженкову, а потом, махнув своим людям, побежал в дом. Договорятся или нет, чем раньше они закончат, чем раньше найдут английские бумаги и проведут допросы, тем лучше.

* * *

Фельдфебель Тюрин встречал уже третьего поручика, которого ставили на их роту после начала боев за Ляодунский полуостров. И самое обидное, все эти смерти были зря. После того первого успеха, когда они ворвались на позиции японцев, больше ничего такого не получалось и в помине. Любые попытки приблизиться к вражеской линии обороны встречались огнем. Днем, утром, ночью, неважно когда. А русской артиллерии просто не хватало мощности залпа, чтобы подавить японцев и прикрыть своих солдат.

— Не сомневайтесь, — вещал молодой поручик, чье имя даже не успело отложиться в голове у Тюрина, — план генералов Линевича и Штакельберга обязательно принесет нам победу. Вот сколько вы уже давите супостата? Три недели? Вот! Значит, скоро они уже не выдержат. Главное, не останавливаться.

Фельдфебелю было что сказать в ответ, но он уже устал спорить. Вместо этого он просто обернулся, оглядывая то, что осталось от их роты, и… Неожиданно услышал странный гул, словно сама земля начала дрожать от ужаса.

— Что это? — новенький поручик тоже заволновался.

— Кажется, свои… — Тюрин повернулся в сторону 17-й сопки, где сидели полковые наблюдатели. Все на месте, но тревоги не поднимают. — Точно свои.

Следующие полчаса все в роте то и дело крутили головами, пытаясь увидеть, что же это такое происходит. И вот показалось сначала облако пыли, а потом в нем получилось разглядеть несколько тысяч всадников.

— Не казаки! — удивился поручик, опознав пехотные мундиры. — Почему пехота едет на лошадях?

— Это 2-й Сибирский, — на выдохе ответил Тюрин, сжимая кулаки. — Они, когда нужно своих куда-то быстро перебросить, всегда лошадей используют. Или поезда.

— И им их выделяют?

— Нет, но генерал Макаров для своих всегда сам все, что нужно, покупает.

— А… — поручик так и не задал следующий вопрос, потому что разглядел в облаке пыли не только конную пехоту.

Он даже глаза потер, чтобы убедиться, что это не мираж. А вот Тюрин ничему не удивлялся: про 2-й Сибирский уже столько слухов ходило, что гремящие, закованные в сталь машины вызвали у него лишь кривую ухмылку. Ну, придумал золотой генерал новое чудо, так какая разница? Все равно: где он, а где они… Но неожиданно и Тюрин сглотнул.

— Они останавливаются.

— Что? — переспросил поручик.

— Они останавливаются. Люди, машины эти — они у нас останавливаются.

— Значит, этот 2-й Сибирский будет работать на нашем направлении. Вернее, на стыке между нами и соседями, — на этот раз поручик сразу понял, что к чему. — Нужно будет съездить к полковнику, узнать, что к чему.

Фельдфебель Тюрин ничего не сказал. Все это время он словно соревновался с чужими успехами и, раз за разом понимая, как же безнадежно отстает, лишь сгорал в пламени обиды. Но сейчас… Все было по-другому! 2-й Сибирский не просто пришел за славой, он поможет именно им. Сколько ребят сможет теперь выжить.

— Как бы нас теперь на убой не послали вместе с этими героями, — поручик еще собирался и в отличие от Тюрина не видел в появлении новых частей ничего хорошего.

Тихая, медленная война казалась ему гораздо понятнее и безопаснее.

— Я лучше с этими героями… — тихо заговорил Тюрин, — на японские фестунги пойду, чем буду, как раньше, тут сидеть и ждать смерти.

— Глупо. Война — не место для геройства.

— А тут и не геройство. У Макарова даже со всеми его атаками и успехами самые низкие потери в армии. А даже если и прилетит что, то в его госпитале ставят на ноги раза в четыре быстрее, чем у нас. Говорят, там пулю у солдата из головы вытащили, и тот пошел.

— Брешут! — удивился поручик и тут же нахмурился, осознав, как же глупо он сейчас выругался.

— Может, и брешут, — пожал плечами Тюрин, — Но я в генерала верю…

— И зря! — поручик все больше заводился. — Вот полезет он в лоб на японцев, только людей положит. И своих, и наших!

В этот момент макаровцы начали поднимать свои аэростаты. Обычные, круглые, которые тут же начали неистово крутиться на сильном ветру. А еще они были довольно близко от линии фронта. Тюрин вспомнил, как били по ним два дня назад японские гаубицы, и они ведь и сейчас смогут дострельнуть. И вот, словно сглазил… Не прошло и часа, как японцы открыли огонь, накрывая сначала окрестности рядом с шарами, а потом и их тоже.

— Я же говорил, — с непонятной гордостью заявил поручик, как раз вернувшийся из полка. — Не разобрались в ситуации, поперли на рожон и закономерно получили по роже. Поэтому-то и так важно действовать последовательно, осторожно…

Не успел поручик договорить, как к гулу японских гаубиц добавился стук стальных колес и басовитый рев тяжелых русских пушек. И одновременно в трех километрах от первых шаров взмыли вверх новые — эти были уже вытянутыми, не крутились в воздухе, и даже на расстоянии было видно, как сидящие в корзинах под ними офицеры машут руками и передают какие-то сигналы.

— Или генерал все же понимает, что делает, — ответил поручику Тюрин. — Видите, он все знал. Повесил пустые шары там, где японские пушки уже могли бы их достать, заставил раскрыть новые позиции… Японцы поверили, а он поднял настоящих наводчиков там, где уже просто некому было им помешать, и накрыл врага.

— Еще не факт, что накрыл, — поручик не сдавался. — Расстояние тут приличное, укрепления у японцев хорошие…

Он еще даже не договорил, а одна из работающих по русским позициям батарей уже замолчала. Наводчики на шарах точно были профессионалами и каким-то образом умудрялись координировать своих после каждого выстрела. Неужели у них связь прямо в воздухе есть?

— Нет, с такими артиллеристами и такими орудиями, конечно, все возможно, — поручик тоже впечатлился и решил немного сменить позицию. — Если бы у нас в запасе было две батареи осадных пушек, мы бы тоже этим японцам показали. За неделю вынесли бы всю их артиллерию… Нет, недели за 2–3, все-таки вряд ли японский генерал сдался бы без боя и не подтянул подкрепления.

— А мне почему-то кажется, что Макаров не будет столько ждать, — неожиданно возразил Тюрин.

Сначала он не мог понять, откуда такая уверенность, а потом вспомнил, как быстро подтягивал сюда силы 2-й Сибирский. И сразу стало понятно, что все эти старания были вовсе не для того, чтобы враг успел подготовиться. Вот только даже без прикрытия из тыла японские бетонные укрытия, колючая проволока, растянутые на километры минные поля… Все это не давало ни шанса на успех.

— Машины… Они пустили вперед те машины! — поручик заметил движение в рядах макаровцев и, не удержавшись, побежал к наблюдательной сопке.

— Стойте… — Тюрин хотел было предупредить офицера о японских стрелках, но потом понял, что тем сейчас точно не до того, чтобы открывать по ним огонь.

Фельдфебель оглянулся, чтобы никто из солдат не заметил, а потом и сам со всех ног бросился вслед за поручиком. Он как раз успел, чтобы увидеть проезжающую мимо них колонну. Причем те ехали не наугад: то тут, то там мелькали фигуры показывающих дорогу разведчиков. И когда только те успели тут появиться?

— Как черепахи… — молодой поручик совершенно забыл про свой недавний скептический настрой, и в нем проснулась почти забытая вера в чудо. — Или как ежи! А солдаты на них сидят, как грибы!

— Как вы думаете, ваше благородие, — спросил Тюрин, — а зачем солдаты? Сами-то машины с броней, как корабли на море, но зачем солдаты-то вокруг?

— А на море ведь так же, — ответил поручик, на мгновение задумавшись. — Броненосцы тоже без сопровождения не ходят. Пойдут, их даже отряд миноносцев подкараулит и подобьет! Так, наверно, и тут: машины защищают солдат, солдаты — машины. И вместе они — сила! Главное, чтобы с минами справились!

Тюрин отметил, что поручик больше не сомневается в том, что макаровцы прекрасно ориентируются на местности и в силах японцев. А потом он обратил внимание на стальные тележки, которые катили перед собой первые 12 машин. Чем-то они походили на бороны, словно кто-то собрал сразу несколько штук в ряд, поставил сверху груз и… Такая штука ведь на самом деле может расчистить дорогу.

— Доехали, — выдохнул поручик, когда машины-черепахи легко снесли сначала столбы с проволокой, а потом заехали на перепаханное взрывами поле.

Это они пытались подорвать мины издалека с помощью обстрела, но… помогало слабо. А вот бороны макаровских черепах… Одна из них зацепила первую мину. Взрыв! Волна земли ударила в морду машины, заставив ту покачнуться. Тюрин чуть не подпрыгнул, стараясь побыстрее разглядеть детали, и вот… Взрыв погнул часть зубьев бороны, но сама машина осталась цела и тут же поползла дальше. Еще взрыв, еще… Рядом ползли другие сухопутные тралы, расчищая проход для будущей атаки.

И в том, что она будет, теперь уже никто не сомневался.

— Фельдфебель, вернитесь к нашим и прикажите, чтобы готовились! Как только Макаров прорвет оборону японцев, мы должны его поддержать! — сам поручик при этом и не подумал уходить с наблюдательной позиции.

Тюрин бы тоже не отказался увидеть все детали будущего боя, но… Поручик прав. Если Макаров прорвется… Нет, когда Макаров прорвется, чтобы закрепить успех, ему потребуются все их силы.

— Есть! — фельдфебель сжал зубы, в последний раз бросил взгляд назад, отполз с наблюдательной позиции и побежал обратно к расположению роты.

* * *

Вот мы и прибыли к Ляодуну. И будущая операция была гораздо сложнее всего того, что мы планировали и делали раньше. Во-первых, потому что японцы успели окопаться, и теперь нужно было не сдержать их встречный удар, а выбивать из укреплений… Причем хороших укреплений! Ну, и во-вторых, до этого, несмотря на сопки, добавляющие перепадов высот в каждое поле боя, мы каждый раз сражались на равнине. А на Ляодунский полуостров прямо по его центру заглядывал край горного хребта Цяньшань.

Этакие Альпы, из-за которых японцам достаточно было удерживать только довольно узкие проходы вдоль моря. Около 30 километров с запада, со стороны Ляодунского залива, и примерно столько же на востоке, со стороны Корейского. В такой ситуации даже с нашими силами и возможностями упираться просто в лоб было бы опасно, но вот если добавить еще и обходной маневр, то… появлялись варианты.

Главное, чтобы Врангель с Буденным, которым предстояло повторить подвиг Александра Васильевича, справились со своей задачей.

Глава 21

Стою, смотрю… То на краешек поля боя, который можно разглядеть своими глазами, то на карту, где видно всю обстановку на десятки километров вокруг. И везде сегодня работает 2-й Сибирский. Уже сыграли свою роль аэростаты отвлечения внимания, уже артиллеристы подогнали бронепоезд и вывели из строя ближайшие японские батареи, уже двинулись вперед броневики разминирования, заодно прикрывая идущих за броней штурмовиков… И пока без сбоев.

— Сработало… — тихо прошептал Лосьев.

— Не накаркай, — тут же возразил ему Брюммер.

— Поздно уже каркать, — Лосьев только головой тряхнул. — Нет у них тут больше пушек, чтобы остановить наши броневики.

— Нет, — согласился я. — Теперь главное, чтобы ребята продержались!

Ребята — это Врангель с Буденным, которые повели две тысячи казаков через горы. Кажется, что такое две тысячи в современной войне, но это… только кажется. Японцы строили оборону с упором на рельеф: хорошие укрепления и много орудий на равнине, и чисто символические дозоры со стороны гор. Там и пары тысяч хватит для прорыва, а больше… Их и заметить проще, и накрыть огнем на узких горных тропах — тоже.

Две тысячи же — это то, что мы могли провести тайно. Что могли сосредоточить рядом с врагом и быстро ввести в бой. И именно они начали это сражение! Еще три часа назад.

* * *

— Петр Николаевич! — к Врангелю подбежал адъютант, прижимая к груди расшифровку с радиотелеграфа. — Семен Михайлович передает. 4-й батальон вышел на позиции и взял плацдарм.

— Потери? — спросил Врангель.

— Убитых — 12, раненых — 40. Сколько из них тяжелых, пока непонятно.

Врангель вздохнул: много, но… Ожидаемо. Они не могли взять с собой через горы тяжелое вооружение, и даже те несколько пушек, которые тащили на своих плечах восемь артиллерийских команд, нельзя было пускать в первой волне. Именно поэтому Буденному нужно было брать ближайшую деревню только винтовками, штыками и парой пулеметов. Но смог! Смог, чертяка, а значит, у них есть шанс!

Врангель отдал приказ, чтобы вперед выдвигались другие отряды. Один батальон на подготовку позиций — чуть позже после отдыха к ним присоединятся солдаты Буденного. А два других батальона, на ходу разбиваясь на роты, взводы и отдельные пятерки, начали рассасываться по округе.

— Как ты? — Врангель крепко пожал ладонь Буденному, встретив его рядом с временным госпиталем.

— Словно заговоренный, — только и махнул рукой Семен. — Рядом двоих подстрелили, а мне — хоть бы что.

— Не стоит гневить судьбу…

— А чего тут гневить? Просто людей жалко! Нам бы пушек сюда да хоть одну ту машину Славского и… Никого бы не потеряли!

— И ты знаешь, почему их у нас не было.

— Знаю, — Буденный словно сдулся. Он действительно знал. — У нас не обход, у нас фактически десантная операция.

— И в чем разница? — Врангель продолжал давить, помогая другу прийти в себя.

На войне иногда кроет — на то она и война — и именно в такие моменты должны помогать те, кто рядом. Иногда по морде дать, иногда просто вправить мозги.

— Разница… — Буденный выдохнул и продолжил уже спокойнее. — Когда мы по флангу обходим, то мы же и давим врага. А когда десант, то наша задача внести неопределенность в его планы, заставить раздергать силы, чтобы остальным нашим было проще прорвать фронт.

— И как пара тысяч солдат в тылу этому поможет?

— Ну хватит, Петр, я уже в норме.

— Как⁈

До Русско-японской Буденный был рядовым, и чтобы подготовить его к поступлению в Академию Генштаба, именно Врангель чаще всего занимался со вторым главным кавалеристом 2-го Сибирского. Или первым… Петр Николаевич был готов признавать, что в последние месяцы Буденный сделал больше него.

— Мы отвлекаем силы — раз… — начал Семен.

— Пример.

— Врагу нужна будет артиллерия, чтобы выбить такой десант, когда он окопается. А мы окопаемся! И даже пара батарей, которых не будет на фронте — это неприкрытый участок, это ослабленные остальные позиции, которым не хватит сил прикрыть друг друга.

— Ты сказал про «раз», а что будет на «два»?

— Два — это хаос. Противник опытный, у него есть планы на случай нашей атаки, как бы успешно она ни начала развиваться. В этих планах четко прописана роль каждого японского отделения, учтены необходимые силы, чтобы остановить тот или иной неприятный для самураев вариант. А тут мы… Какие-то части сразу кинут на сдерживание наших двух тысяч в тылу, какие-то позже на штурм. И когда придет время следовать планам по отражению главного удара 2-го Сибирского, то окажется, что солдат не хватает то здесь, то там. И либо враг по умолчанию будет действовать слабее, чем следовало бы, либо ему придется менять планы прямо на коленке. А это ненамного лучше.

— Ну вот, — Врангель улыбнулся, — совсем другое дело. Не солдат, генерал!

— Да хватит тебе, — Буденный только отмахнулся. — Скажешь тоже, генерал.

На его лице, впрочем, в этот момент появилась мечтательная улыбка. За маской простого парня порой мелькали очень серьезные амбиции, и у Буденного на самом деле были для этого основания. Только бы побороть излишнюю горячность, и цены такому командиру не будет… Про свои амбиции Петр Николаевич пока старался особо даже не думать. Всему свое время, а пока им нужно было действовать.

Пока японцы не опомнились — давить, а как сами попрут — держаться! Держаться, оттягивая врага столько, сколько потребуется! Впрочем, в глубине души Врангель верил, что их главные силы не будут слишком тянуть.

* * *

— Первую линию окопов прошли, — донесения с передовой летели каждую минуту. — Сейчас наводят мосты через окопы, чтобы Борь перевезти.

Броневая машина разминирования «Борона», она же Боря. Сама по себе она могла бы перевалить через японские окопы, но вот с подвесом нужно было тратить время.

— Как они? — спросил я у оставленного сегодня при штабе Афанасьева.

— Потеряли две штуки…

— Окончательно?

— Под ремонт. От взрывов переднюю ось повело — надо все-таки еще больше ее укреплять. А вот колеса из литого каучука себя показали выше всяческих похвал. Мягкости хода, конечно, нет, но и на любые осколки им плевать, хоть бери и снимай передний бронещиток.

— Не стоит так спешить… Что с японской артиллерией?

— Пока все еще молчит. Такое чувство, — Афанасьев смущенно кашлянул, — что они эшелонировали пехоту, нарыли побольше окопов, а вот пушки по старинке в одну линию расположили. Потом что-то дернули в тыл, что-то мы подбили, и на всем участке фронта у них разом ничего не осталось.

Я только головой покачал. Во Вторую Мировую, да даже в Первую подобное было бы немыслимо, а сейчас… Все только набивали свои первые шишки, и нужно было выжимать из момента максимум.

— Вводим вторую волну броневиков!

Теперь в тылу остался только один взвод, зато скорость передвижения вперед разом увеличилась. До этого японские фестунги с засевшими в укреплениях из бетона пулеметчиками мы брали с помощью снайперов. Причем их и подстрелить-то было непросто, приходилось действовать в два этапа: заставляли врага залечь, а за это время поближе подбирался боец с гранатой. Сбоев схема не давала, но она тратила время…

А броневик с 47-миллиметровой пушкой плевать хотел на пулеметные очереди. Он подъезжал и прямой наводкой просто-напросто разносил укрепления одно за другим. А дальше опять гранаты для надежности, зачистка и снова вперед-вперед-вперед. На третьей линии обороны нам начали попадаться укрепления с пушками. Шрапнель в лоб могла бы надолго остановить обычных солдат, но броневики опять же… Просто продолжили движение.

— Хорошо, что фугасов у них мало, — Афанасьев сжал кулаки, глядя, как одну из машин на левом фланге все-таки подбили.

— Заметил? — посмотрел я на артиллериста. — С начала боя прошло всего два часа, а они уже поняли, что сзади броня попроще, и начали туда целить!

— Гады!

— Умные гады, — согласился я.

За последние полчаса мы в итоге потеряли 6 броневиков — больше, чем за весь бой до этого. Но оно все равно того стоило. Вся линия укреплений японцев, на все четыре километра в глубину, была прорвана, и мы начали вводить туда войска. Часть чтобы продолжить зачистку укреплений, часть чтобы прикрыться от возможных ударов… Но вся 1-я штурмовая Шереметева без лишних слов просто рванула вперед. Как можно быстрее, как можно дальше — пока японцы не оправились, пока они не готовы!

Жалко, что со Штакельбергом так и не удалось договориться. Солдаты 1-го Сибирского могли бы очень пригодиться, прикрыв тылы и дав нам больше времени и сил на прорыв, но… Надеюсь, мы и так справимся!

* * *

Фельдфебель Тюрин потер глаза. Невероятная, немыслимая по количеству укреплений, солдат и орудий японская линия обороны была прорвана всего за пару часов. Причем как прорвана! Без героизма! Без тысяч смертей и рек крови! Просто, буднично, словно это не война, а кто-то в булочную за хлебом сходил.

— Прорвали, — подошедший поручик тоже был растерян.

— Ну что, тогда помогаем?

— Из штаба пришло указание: ничего не предпринимать без отдельного приказа.

— В смысле? — переспросил Тюрин.

— В прямом. Ждать приказа, в наступление 2-го Сибирского не лезть. За ненужные потери с каждого пообещали шкуру спустить.

Тюрин сглотнул. Возможно, он что-то не понимает, но… Дыра в японской обороне — вот же она! И теперь просто надо расширять плацдарм, давить японцев, пока те не очухались! Если получится, они ведь до самого Цзиньчжоу посыпятся. А тут…

— И что мы?

— Мы… Наверно, мы не получили последнюю телеграмму, — поручик скомкал лист бумаги у себя в руках.

— Тогда?.. — по спине Тюрина побежали мурашки.

— Командуйте наступление, фельдфебель! Поможем нашим! — поручик вскинул голову и уверенной походкой отправился вперед.

Вслед за ним даже без лишних команд начали подниматься ближайшие взводы. Неожиданно в памяти Тюрина всплыла фамилия поручика, которую до этого ну никак не получалось запомнить. Но теперь это был не просто очередной офицер со смазанным лицом, это был Дроздовский Михаил Гордеевич, его командир.

— Вперед, братцы! — кричал Тюрин и махал рукой, поднимая дальние взводы.

Мелькнула мысль: вот же будет глупо, если макаровцы их после такого развернут назад, но… Тут они как раз проходили мимо одной из первых подбитых бронированных машин. Взгляд Тюрина зацепился за сорванную ось, погнутый закопченный корпус и следы крови на водительском сиденье… Нет, несмотря на все их успехи, 2-й Сибирский — это тоже просто солдаты, просто люди. Им тоже нужна помощь! И они шли!

Офицеры, унтера, солдаты… Потому что по-другому было бы не то что неправильно. По-другому было нельзя!

— 19-я рота, 1-й Сибирский корпус, — поручик Дроздовский представился встретившему их офицеру. — Можете на нас рассчитывать.

— Полковник Мелехов, — суровый дядька оказался одним из легендарных офицеров, которые были с Макаровым с самого начала. — Рады вас видеть и… Конечно, для вас найдется работа.

Тюрин ожидал легкого хаоса, который всегда бывает, когда встречаются разные части и пытаются без должной привычки работать вместе, но… Им выдали карты. Очень детальные! А на них были отмечены позиции. Где зачистить, где расположиться.

— Даже сектора обстрела для каждого отделения размечены, — с легкой завистью выдохнул Дроздовский. Очень легкой, потому что и он, и Тюрин прекрасно понимали, сколько труда стоит за таким, кажется, простым листом бумаги, и после такого…

— Неудивительно, что они умеют побеждать, — добавил фельдфебель. — Таким картам, такой технике даже германцы позавидуют… Как думаете, у 2-го Сибирского получится? Все-таки только один корпус.

— Разве? — Дроздовский обернулся назад.

Там сквозь пробитый проход в японских позициях вперед подтягивались их соседи, 18-я и 20-я роты.

— Кажется, не только у нас проблемы с телеграфом, — выдохнул Тюрин.

А вслед за ними на бывшие японские укрепления медленно, но верно накатывались и другие русские части. Кто-то шел к месту прорыва, кто-то, пользуясь растерянностью врага, пробивал свой путь. На несколько километров во все стороны японская линия фронта трещала и, казалось, была готова обрушиться в любой момент.

* * *

— Сколько в итоге пришло к нам на помощь? — переспросил я.

— Мелехов говорит, что отдельными ротами уже не меньше двух полков собралось, — ответил Лосьев. — Достаточно, чтобы оставить на них фланги, и тогда можно будет еще одну нашу бригаду послать на помощь Шереметеву. Как раз на острие будущего японского прорыва пригодятся.

Я задумался. Отправлять слишком много своих сил в узкую горловину прорыва было рискованно, особенно учитывая, что фланги нам сейчас помогали держать фактически в нарушение всех правил. Я-то знал, что большие генералы решили не рисковать, принимая участие в нашей атаке, и все, кто пришел к нам сейчас, сделали это только по собственной воле. Но такая возможность! Я прислушался к ощущениям внутри себя, и вот там не было ни капли сомнений.

— Усильте фланги туземными частями и добровольцами, — решил я. — Мелехов пусть идет вперед, но… без фанатизма. Его задача не помочь Шереметеву в атаке, а только развернуть укрепления по линии Чшаньданьпу — Куньтудзы.

— Если мы перекроем проход в долину реки Ченсухэ, то, может, отправим по ней сразу кого-то на восточный край Ляодуна? — предложил Лосьев. — Пуганем хотя бы японцев с той стороны, чтобы не спешили на помощь.

— На восток пусть идут Врангель с Буденным, — согласился я. — Они у нас сейчас на ходу, потери небольшие… Только напомни, что на этот раз никаких плацдармов. Пошумели, показали себя, а как за них возьмутся всерьез, сразу назад. Полноценно работать на фронте в сотню километров мы пока все же не потянем.

— Есть, — Лосьев убежал передавать приказы дальше, а я снова замер над картой.

Все ли мы учли? Нет, не так… Где же именно враг сможет подкинуть нам сюрприз, поступить не так, как мы от него ждем?

Я смотрел на место прорыва, куда продолжали подтягиваться все новые и новые части 1-го Сибирского. Нет, тут нас уже не сомнут. Следующее слабое место — убегающий вперед Шереметев. С одной стороны, у него очень важная задача: лишить японцев подкреплений и припасов, загнать в цейтнот и заодно окопаться сразу перед Цзиньчжоу, закрепляя за русской армией сразу большую часть Ляодуна. С другой… Если отступающие японцы соберутся, если еще и ударят совместно с основными силами из Квантуна и Кореи, то 1-я штурмовая окажется в очень сложной ситуации.

Вот только с тыла мы ее прикрыли Мелеховым. 2-я дивизия сыграет роль волнореза, который если и даст японцам пройти на юг, то лишь небольшими отрядами. Ну, а корейские войска… Даже если японское командование решится оставить тот фланг и все бросить на нас, то уже наша кавалерия должна их задержать. Хотя бы день, хотя бы полдня, и мы успеем снова собрать силы в кулак, чтобы справиться с любой угрозой.

— Что японцы? — спросил я вернувшегося Лосьева.

— Стоят… — просто ответил тот.

И вроде бы такая пассивность, неготовность осознать, что именно сейчас творится с фронтом, сейчас играет нам на руку, но… Как же хочется, чтобы они наконец-то все поняли и начали действовать. А то как будто даже неудобно: столько готовились, столько опасных ударов планировали отражать, и все зря.

— На левом фланге движение! — от телеграфа донесся крик Чернова, и вот…

Кажется, началось!

* * *

Хикару Иноуэ был в ярости.

Сначала свои! Почти половину месяца половина офицеров 4-й армии Нодзу, которая и держала вход в Ляодун, заглядывала к нему, чтобы посмеяться над любовью Хикару к русской тактике. Всего несколько десятков немецких советников и инженеров в кратчайшие сроки построили такую линию укреплений, с которой их враги просто ничего не могли поделать.

И плевать всем было, что против них действует не Макаров, что Иноуэ просил их сохранять бдительность… 4-я армия после Ляояне и Сяошахэ была фактически переформирована заново, и молодые неопытные офицеры убедили себя, что так будет всегда. А тут еще и постоянные потоки подкреплений, каждый день идущие из метрополии, слабость русских — все это привело к самому настоящему головокружению от успехов.

А потом были новости о падении Инкоу, о целом отряде броненосных крейсеров, что Макаров потопил, лично наводя пушки… Здесь, конечно, не обошлось без преувеличений, но сам факт. Проклятый русский генерал снова побеждал и скоро он должен был подойти к Ляодуну. И чем ближе было это время, тем злее становились шутки над Иноуэ, а потом…

Не было долгих недель, как под Сяошахэ, когда русские прокладывали железные дороги для обстрела японских позиций. 2-й Сибирский просто пришел, просто ударил в лоб, и хваленые германские окопы и фестунги ничем не смогли помочь. Дивизию Иноуэ это наступление зацепило только краем, но и они… Несмотря на все тренировки, несмотря на постоянную бдительность тоже никого не остановили.

Немного помогли пушки. Наплевав на модные тренды про бетон и пулеметы, Иноуэ продолжал, как и раньше, верить в большие стволы и тяжелые фугасы. Сохранив несколько батарей до самого конца, 12-я дивизия встретила русские броневики почти в лоб, но… Те выдержали. Потом начали отвечать и… Возможно, еще неизвестно, как бы все сложилось, но меньше чем через минуту к небольшим пушкам новых машин, гранатам и винтовочному огню пехоты присоединились еще и русские гаубицы.

4-й армии, а вместе с ней и 12-й дивизии пришлось откатываться назад, а потом… Нашлись идиоты, которые, несмотря на то что видели, как около десятка полков 2-го Сибирского ушло им в тыл, все равно хотели окопаться и держать новые позиции. Разве не очевидно, что русские взломают выкопанную наспех оборону еще быстрее, чем то, что готовили почти месяц? К счастью, генерал Нодзу внял голосу разума, и отступление началось.

Солдаты Иноуэ, как самые опытные и лучше всех себя показавшие, шли в арьергарде, чтобы сдержать подгоняющих их русских. В чем-то так было даже проще: главные силы Макарова были впереди, а остальные русские генералы не особо и напирали. Хикару даже поверил, что они смогут сохранить свои основные силы, особенно когда флот подогнал к берегу старый китайский броненосец «Чин-Иен». Захваченный еще в 1895-м из-за небольшой скорости и устаревших медленных пушек, он не мог особо помочь на море, но вот против сухопутных армий его 12-дюймовые орудия были до сих пор страшны.

Именно под его прикрытием основные силы 4-й армии попытались прорвать правый фланг взявших их в клещи русских. Не получилось! Уж больно крепко те окопались, но… Оставалась небольшая полоса вдоль берега, которую прикрывал «Чин-Иен» и по которой небольшими отрядами вполне можно было просачиваться дальше на юг. И это было последнее, что привело Иноуэ в ярость. Выведя потрепанные остатки своей дивизии на сопку повыше, он как раз увидел такой «прорыв».

Целый полк быстрыми перебежками стелился по берегу. Со стороны моря изредка грохотали тяжелые орудия, но русским, разбившимся на множество мелких групп, как будто и не было до них дела. Они лежали и деловито стреляли из винтовок по проходящим японцам. А те даже не думали отвечать!

— Сколько там русских? — выдохнул Иноуэ, стараясь не сорваться.

— Около роты, — доложил так же сжавший от ярости зубы разведчик. — В тылу еще достаточно наших, что не смогли отступить вместе со всеми, поэтому их главные силы продолжают держать укрепления на линии Чшаньданьпу — Куньтудзы. А тут… Они словно специально поставили немного солдат, чтобы мы могли прорываться, но…

— Чтобы убивать при этом нашу гордость, — Иноуэ набычился.

Целый полк шел с опущенными головами, они даже не пытались отстреливаться, они были живы, но их души уже были мертвы. И это было, наверно, самое страшное, что Хикару видел на этой войне.

— Подготовьте пушки и пулеметы, сметем эту роту, — приказал он.

Увы, несмотря на довольно быстрые действия 12-й дивизии, дерзкая рота, увидев, что на них нацелились всерьез, просто откатилась назад под прикрытие уже своей артиллерии. Пришлось отступиться… И пусть этот рывок стоил его солдатам почти всех оставшихся сил, Иноуэ знал — только так и было правильно. Они отступали, они не могли победить, но они еще были армией, они еще могли сражаться.

Глава 22

Столица Российской империи никогда не спала. Даже в самое темное время суток горели фонари, маленькие окна модных салонов добавляли света на центральные улицы, а огромные окна заводов — на окраины. Впрочем, больше всего света давал Зимний дворец, и сегодня тут тоже кипела жизнь.

Николай Александрович очень устал, но в его жизни были те, кому он был рад в любое время суток.

— Знаешь, что мне сегодня рассказала Сюзанна? — Аликс специально дождалась, когда он закончит с бумагами, и тут же заглянула в кабинет.

— Сюзанна?

— Ты забыл? Зинаида Николаевна Юсупова, но Сюзанна звучит гораздо утонченнее, ты не находишь?

— Кажется, была французская принцесса Зенаида Бонапарт. Разве так уж плохо это имя?

— А ты не помнишь, чем она кончила? Вышла замуж за своего кузена, и опять ты меня сбил.

— Ты встречалась с Юсуповой…

— Точно! И она рассказала, что уже несколько дней вся столица бурлит, обсуждая Макарова.

— Ты думаешь, я не знаю?

— А я сейчас говорю не о военных, чиновниках и заводчиках, с которыми ты общаешься. О девушках!

— Что ты имеешь в виду?

— Например, Анна Игнатьева, между прочим, родственница твоего киевского губернатора, позавчера пришла в салон Юсуповых с фотографией от Макарова. Представляешь, она написала в армию письмо с пожеланием победы, одно из тысяч, что обычно валяются в полевых почтах, а потом и вовсе теряются с концами. А тут ей ответили, причем сам герой Маньчжурии. Прислал фотографию потопленных кораблей, слова благодарности за поддержку и подпись… С уважением, ваш генерал Макаров. Как ты думаешь, Ники, что после этого надумала себе молодая наивная девушка?

— Ничего хорошего? — вздохнул Николай.

Царь сам только недавно узнал детали успешного рейда Макарова, к которому, как оказалось, и он лично приложил руку. Тот самый город для военных предприятий генерала… Николай разрешил выбрать любое место в Маньчжурии, а Макаров не стал мелочиться и замахнулся на целый порт. И взял его! Дерзко, но очень полезно для армии. Дядя после такого даже сменил к нему отношение и признал, что при должном контроле такой генерал сможет принести немало пользы России, Романовым и… Ему, Николаю Александровичу.

— На самом деле, наверно, хорошее есть, — Аликс тем временем размышляла вслух. — Девушка, которая недавно думала только о будущем муже и месте при дворе, заинтересовалась судьбой Россией. Начала собирать деньги на помощь армии, причем не через военное министерство и интендантов, уже потирающих руки в ожидании новых миллионов, а договорилась о прямых заказах с кем-то на Путиловском заводе.

— Кажется, там были не только слова признания, но и пара дельных советов, — улыбнулся Николай.

Иногда активность подданных может приносить проблемы, и их нужно одергивать, но не сейчас. Сейчас все успехи Макарова, всех, кто его поддерживал, работали на него, Николая. Он начал вкладываться в Корею и Маньчжурию еще пять лет назад, и теперь любой успех на востоке будет именно его успехом. И заодно провалом тех, кто все эти годы смел ему мешать.

— Ты кое-что упускаешь, — в голосе Аликс мелькнули знакомые коварные нотки, которые обычно не несли ничего хорошего.

— Что?.. Ну, конечно! — понял Николай. — Такое письмо получила не только Игнатьева!

— Именно! Многие писали в армию, и только в первую неделю октября с фронта пришли сотни таких писем. Так вот на последнем приеме Анна чуть не подралась с Кати Шереметьевой, представляешь? Они спорили, кому из них генерал написал более личное письмо.

— Получается, — Николай сглотнул, — у нас в столице сейчас сотни молодых девиц из самых благородных семей, которые готовы передраться из-за какого-то генерала?

— Готовы передраться, готовы собирать ему деньги и оружие, готовы… Даже не знаю на что! Надо срочно приводить их в порядок, хотя… Если с фронта хотя бы месяц не будет ярких новостей, возможно, все само собой и уляжется. Век мирской славы короток, так же говорят?

— Не думаю, что это касается нашего Макарова, — Николай растерянно улыбнулся. — Это будет в газетах лишь через день-два, но мне только сегодня пришло сообщение с фронта. Макаров отправился на помощь основным силам, прорвал позиции японцев на границе Ляодуна, отбросил их до самого Цзиньчжоу и… Знаешь, на что мне жалуется Линевич? Что ему приходится тратить все силы и время на то, чтобы окружить оставленные Макаровым в тылу японские войска. Представляешь, он прошел их насквозь, обрезал снабжение, и теперь, если остальные их все-таки дожмут, Япония разом потеряет с пару дивизий.

— Они подерутся, — Аликс только руками махнула. — Бог видит, я сделаю все, чтобы успокоить высший свет, но после такого… Точно подерутся. И о чем только думал этот возомнивший о славе Мюрата вояка, когда устраивал все это непотребство!

Николай не знал, что ответить. Впрочем, высший свет он решил оставить Аликс, а вот ему самому завтра предстояло несколько других не менее важных встреч. Дамы дамами, и даже победы победами, но… В новостях с востока было уж слишком много информации о новых тактиках и новом оружии, которые могли оказаться полезны и в войнах на Западе.

Всю ночь царю снились прекрасные сны. Сначала победа, потом триумфальное шествие, которое он устроит победоносным частям в столице, и, наконец, признание… От дворян, от народа и, конечно, от всех других великих держав. Николай проснулся с легкой улыбкой: пусть все это еще не случилось, но он верил, что пришел в этот мир для чего-то великого. Увы, встреча с министрами мгновенно испортила ему настроение.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы слушать их с ровным выражением лица.

— Броневики? Чушь, — вещал военный министр Сахаров. — Французы пытались строить такие машины еще два года назад, но… Они правильно посчитали: какой в них смысл, если за эти же деньги можно собрать половину тяжелой батареи или целую пулеметную роту? Только трата ресурсов.

Николай кивнул. Он очень не любил спорить с другими, предпочитая слушать, а потом просто принимать свои собственные решения.

— Ничего не скажу насчет военной необходимости, — министр финансов Плеске, как обычно, выражался витиевато, — но с точки зрения финансов такие машины сложнее даже не самой своей ценой, сколько усложнением всей системы. Новые скорострельные пушки, которых раньше не было на суше и под которые нужно будет строить новые линии по сборке снарядов или сразу закупать все за золото за границей. Дальше топливо: если в Китае на местном мазуте все выглядит довольно привлекательно, то во сколько обойдется обслуживание подобной машины на западном военном театре? Купить топливо, доставить его, хранить — очень много вопросов, и каждый из них потребует денег на системном уровне.

— От себя добавлю, — включился князь Хилков, отвечающий за министерство путей сообщения. — Зачем нам строить новую инфраструктуру под новый вид машин, когда все те же задачи и даже лучше могут решать поезда? Что, кстати, тоже доказали боевые действия в Маньчжурии. Они возят грузы, причем дороги в случае необходимости прокладываются за считанные дни. Они возят пушки, причем гораздо более серьезные. И они даже возят раненых…

После такого продолжать обсуждения смысла особо не было, и Николай поспешил завершить встречу побыстрее. Его гости ушли уверенные, что смогли убедить государя в своей правоте, он же сам… Отметил, что Хилков и Плеске хотя бы увидели, какие сложности несет новый вид войск, а вот Сахаров просто сослался на французов. Если бы Николаю был нужен совет от представителей Третьей республики, он бы у них и спросил, а военный министр… Пожалуй, надо будет удовлетворить его просьбу и дать отставку, которую тот просил еще в июле.

Что же касается броневиков Макарова… Николай был согласен со всеми услышанными доводами, но в то же время смотрел на ситуацию шире. У Линевича были сотни пулеметов, пушек и те же бронепоезда, которые армия заказала по примеру 2-го Сибирского. И помогли они старому генералу взять японские укрепления? Нет. А вот Макаров со своими броневиками сделал это за сутки! Так, может, иногда эти машины будут и лучше сотни пулеметов и даже бронепоезда?

Просто всему свое время и место, недаром те же французы уже готовы платить за них миллионы, хоть и пока только бартером. И даже кузен Вилли, несмотря на то что новости с востока пришли едва ли вчера, уже предлагает встретиться и поговорить. Николай Александрович неожиданно сделал интересное открытие: мир начинает понимать, что не готов к большой войне, и ищет, чем бы ее заменить. Впрочем, ответ давно известен. Вместо одной большой — много малых, вместо пушек — газеты, вместо кавалерийских атак — финансовые.

Николай вспомнил, как недавно читал роман «Ким», написанный английским писателем, поэтом и разведчиком Редьярдом Киплингом. И там для всего этого было такое хорошее выражение — большая игра. Игра, которая началась еще в 1812-м, когда, словно забыв про Наполеона, английские советники помогали персам против русской армии, и которая идет прямо сейчас… Один вопрос. Россия и Англия — это игроки, тут-то никаких вопросов, но кем тогда будет Япония? И может ли еще хоть кто-то это изменить?

* * *

Казуэ стояла на баке «Мерс-эль-Кебира». Спасибо капитану Пуарэ, который по пути в Индокитай согласился завести их с братом в Пекин. Возможно, они успели бы и по суше: русские лошади быстрые и выносливые, если взять запасных, у них были все шансы. Но Макаров, когда узнал об их планах, просто сказал ехать в Инкоу, запрягать французов и не мучить задницы… Насчет последнего он точно был прав. На корабле в этом плане было в разы удобнее.

— Вроде бы огромные расстояния, а как быстро они пролетают, — Сайго думал о том же самом. — Мы день ехали до Инкоу, день сюда… А что дальше?

— От Тайцзиня, — Казуэ вспомнила название китайского порта, ставшего морскими воротами Пекина, — до столицы около 100 километров. К счастью, пешком и даже верхом нам ехать не придется, с 1897 года тут действует Лухоуская линия, где местные чиновники никогда не против прикрепить пассажирский вагон к любому составу. Причем за весьма скромные деньги.

— У генерала за такое самоуправство головы быстро бы полетели, — ухмыльнулся Сайго.

После этого разговор затих сам собой, сначала все внимание обоих Такамори привлек сам город-порт, похожий на огромный улей. Потом они заметили несколько кораблей под русским флагом, блокированные японским флотом. Очередное противостояние, которое длится уже столько времени, и до которого никому нет никакого дела.

Поездка по железной дороге оказалась довольно обычной, а вот Пекин удивил. И тоже в не самом хорошем смысле. Еще от железнодорожного вокзала Казуэ обратила внимание на желтые крыши домов Запретного города. Чем-то архитектура Китая была похожа на то, к чему девушка привыкла дома, но в то же время она была и неуловимо другой… Впрочем, сейчас молодую Такамори волновало совсем не это.

— А почему крыши желтые? — спросил Сайго, проследив за взглядом сестры.

— В Запретном городе живут императрица Цы Си и малолетний Пу И, поэтому крыши и окрашены в цвет императора.

— А зачем ров вокруг?

— Чтобы посторонние не ходили туда, куда им путь заказан. Говорят, до восстания ихэтуаней туда даже европейцев не пускали… — голос Казуэ дрогнул, потому что даже сейчас, через три года после той бойни, в Запретном городе выделялись пятна пожарищ.

Раньше она думала, что Китай и Япония шли разными путями. Китай сдался, принял все требования европейцев и отказался от своего будущего, а Япония, наоборот, взяла лучшее и приготовилась бороться, но… Нет ведь разницы! Китай грабили, а когда он пытался подать голос, били. Японию же — тоже грабят! Есть ли разница, вывозят из твоей страны все ценное с честной пиратской ухмылкой или же потрясая бумажкой с неподъемными долгами? И с этой точки зрения путь Китая даже выглядит в чем-то лучше: по крайней мере, они не несутся к краю пропасти с радостной улыбкой на губах.

Сайго тем временем достал карту, сверился с записанными координатами, а потом ткнул пальцем к югу от Запретного города.

— Квартал иностранных миссий, — понимающе кивнула Казуэ, теперь она знала, куда идти дальше.

Поймав дженьли чэ, легкую двухколесную телегу с рикшей, девушка указала направление и кинула китайцу целый русский рубль. Очень много, но вместе с офицерскими мундирами 2-го Сибирского, которые они не подумали снимать, это станет хорошим знаком, что не стоит отклоняться от маршрута. А то всего пара хорошо одетых японцев могли показаться слишком легкой добычей для местных банд, которые и контролировали пекинских рикш.

Пару минут Казуэ все же следила за дорогой, но их везли точно в нужную сторону, и девушка позволила себе немного оглядеться. Квартал иностранцев выглядел… тоже странно. Казалось бы, великие державы Запада уже давно должны были забыть восстание обычных крестьян, но нет. Каждое посольство походило на крепость. Высокие стены, бойницы с пулеметами, кто-то даже не постеснялся оградить их колючей проволокой.

— А ведь они боятся, — тихо шепнул Сайго. — Победили, втоптали Китай в грязь, но все равно боятся до дрожи в коленках!

Казуэ ничего не успела ответить, потому что их как раз довезли до японского посольства. Внешне оно никак не отличалось от других зданий-крепостей, разве что тут был расчищен черный вход. Недавно расчищен: следы от стоящих еще вчера укреплений выделялись в дорожной грязи.

— Проходите! — их заметили, в приоткрытой двери мелькнула чья-то опущенная голова.

Сайго, отодвинув Казуэ, пошел первым, но никакой опасности не было. Просто работник посольства, который не хотел, чтобы его видели лишний раз. А в кабинете, куда их провели по длинному темному коридору, брата с сестрой уже ждали. Ито Хиробуми стоял у окна: было видно, что когда-то он был довольно высок, особенно для японца, но годы взяли свое. Волосы наполовину проиграли свой бой лысине, в традиционной для генро двадцатисантиметровой бороде было полно седых волос, но вот взгляд… Ярок и полон сил.

— Я рад, что вы смогли меня услышать. И приехать, — князь, словно забыв о своем положении, первым склонил голову.

— Прошу прощения! — Казуэ поспешила отвесить поклон, даже более глубокий, чем положено.

— Прошу прощения! — повторил за ней Сайго.

— Вам не за что извиняться, — покачал головой князь Ито, — я на самом деле рад вас видеть. Ведь ваше появление означает так много.

— Что? — совершенно невежливо спросил Сайго, из которого Макаров каким-то образом умудрился выбить не только природную японскую мнительность, но и воспитание.

— Раз вы смогли найти и понять мое сообщение, значит вы умны. А если вы смогли сюда приехать, и русские не стали вас удерживать, то шансов найти общий путь у нас даже больше, чем я думал.

— Вы хотите сдаться? Подписать с ними мир? — спросила Казуэ и неожиданно поняла, что русские вольности задели и ее саму.

— А мир — это плохо? — устало спросил старый князь, а потом предложил молодым Такамори занять свои места на заранее подготовленных футонах.

— Мир — нет, но поражение… Да! — выпалила Казуэ. Изначально она не рассчитывала, что они будут говорит так прямо, но старый Ито умел подать себя именно так, как нужно ему.

— Все войны рано или поздно заканчиваются миром, — князь взял маленький чайник и наполнил все три стоящие рядом с ним кружки. — Вы же знаете, что эта война началась по определенной причине. Причинам.

— Что-то хотели мы, что-то хотели русские, — ответил Сайго, и Казуэ с обидой поняла, что тот первым поймал ритм этого разговора.

— Именно! У каждой стороны есть желания, а война, даже всего несколько месяцев этой войны, в свою очередь показывает, у кого сколько сил, чтобы претворить их в жизнь. И если уже сейчас понятно, что будет через год, то зачем доводить до потерь, которых мы вполне могли бы избежать?

— И вы видите, чем все закончится? Преимущество Японии на море неоспоримо, и еще ничего не кончено, — возразил Сайго.

— Видите, — неожиданно искренне улыбнулся Ито, — заговорив о море, вы уже приписали победу на суше России, хотя численное преимущество даже сейчас остается за армией генерала Оямы. А с учетом новых кредитов и усиления мобилизации оно и еще больше вырастет.

— И что это значит? — нахмурилась Казуэ.

— Вы знаете такую игру, покер? — неожиданно спросил Ито. — Она очень похожа. Игроки делают ставки. В нашем случае на суше русские ставят победы, а мы новые дивизии. На море победы уже на нашей стороне, но уже русские ведут свой новый флот. Похожие противостояния идут в промышленности, экономике и на десятках других фронтов… И вот ставки сделаны, и игроки оказываются перед последним выбором. Открыть мертвые карты, дать бой, чтобы узнать, кто на самом деле сильнее, кому уходит банк. Или же пойти на компромисс. Тому, у кого карты лучше, достанется чуть больше, у кого хуже — меньше, но никто не уйдет с пустыми карманами, когда только и можно, что повеситься.

— Или же достать пистолет и застрелить победителя, — добавила Казуэ.

— Такое тоже возможно. Именно поэтому умные люди предпочитают договариваться заранее. Взять немного меньше, но получить под боком должника, а не нищего убийцу, которому нечего терять.

— И вы думаете, что мир возможен? — тихо спросил Сайго.

Казуэ, которая знала про кредиты, про обязательства, которыми опутана Япония словно цепями, про амбиции ее промышленников и императора, только покачала головой. Если уж князь заговорил про игры, то можно ли спасовать, когда играешь на чужие, а у спины взведенный пистолет?

— В лоб… Уже нет, — согласился с ее мыслями Ито. — Но я вполне представляю, как создать условия, чтобы это стало возможно. С пользой для обеих сторон. Но для этого мне нужно будет встретиться с вашим покровителем.

— Министром Плеве? — осторожно уточнила Казуэ.

— Нет, — покачал головой князь Ито. — У него немало власти и сил, но даже их не будет достаточно, чтобы сделать то, что нужно. А вот у генерала Макарова такая возможность есть. Так как, вы сможете устроить нам с ним встречу? На нейтральной или даже на его территории, меня устроит любой вариант.

— Конечно, — сразу же кивнул Сайго.

— Что получит за это род Такамори? — Казуэ же не стала торопиться, и на лице князя мелькнула легкая улыбка.

Глава 23

Новый штаб русской армии расположился у высоты две тысячи двести десять. Вообще, мне было бы привычнее назвать ее четыре четыреста — именно столько в ней было метров от уровня моря, но… В карты ее вписали еще при закладке города Дальний, а его хоть и начали строить всего 6 лет назад, но при этом успели как раз за год до «Положения о мерах и весах», когда Николай II разрешил использовать метрическую систему наравне со старой.

Впрочем, как ни называй, выше этого места в округе все равно не было. Отсюда можно было разглядеть и японские позиции у Цзиньчжоу. В центре пехота, окопавшаяся не меньше чем на десять километров в глубину. Еще и под прикрытием: со стороны Ляодунского залива — 4 канонерки, со стороны Корейского — 3 крейсера. Вторые хоть и выглядят более опасными, но с их осадкой под 8 метров выходить на дистанцию огня смогут лишь два раза в сутки во время прилива. В остальное же время — только пугать и запускать аэростаты, отслеживая движение войск в нашем тылу.

А они у нас сейчас постоянно движутся. Несмотря на то, что с момента прорыва укреплений 4-й армии прошло больше недели, еще ничего не было закончено. Несколько дивизий продолжали зачищать тылы от разбежавшихся или же окопавшихся японских отрядов, которые, несмотря на всю безысходность ситуации, предпочитали сражаться до последнего. Мимо всей этой суеты, добавляя хаоса, ехали прибывающие из России подкрепления и припасы. И еще один поток: на север в сторону Кореи тянулись 5-й и 6-й Сибирские корпуса, брошенные Линевичем на сдерживание отошедшей туда дивизии Хасэгавы.

— А я, если честно, думал, что это нас пошлют в сторону Кореи, — словно прочитал мои мысли Врангель.

Они с Буденным как раз только сегодня вернулись из своего рейда на восток Ляодуна и теперь вместо заслуженного отдыха ходили за мной и просили новое дело.

— Мы, как сказал Линевич, ему пригодимся для прорыва обороны у Цзиньчжоу, — вздохнул я. — Ну, а 5-й и 6-й корпуса все еще зеленые. В Корее как раз доведут слаживание до ума, и через месяц-другой на них уже можно будет всерьез рассчитывать.

— Да, в Корее им бояться нечего, — улыбнулся Буденный и бросил довольный взгляд на Врангеля.

Все с этой парочкой было ясно.

— Да молодцы вы! Молодцы! — я подошел и крепко обнял каждого их своих кавалеристов. — Где это видано, чтобы пара тысяч казаков, прорвавшись в тыл, согнала со своих позиций целую дивизию? А вы сделали! — тут я задумался. — Кстати, а что, японцы вот просто так испугались и решили без боя уйти?

— Нет! — Врангель с трудом сдерживал смех. — Это Семен придумал. Говорит, вы ему как-то рассказали про психическую атаку, и вот…

— А что? — тут же заторопился Буденный. — Мы с гор скатились под самое утро, ворвались в ближайшую деревню. Японцев побили, хотели склады пожечь и отойти, но… Там туман с моря такой густой и мокрый пришел, что просто ничего не горело. Жжешь-жжешь, а оно только дымит и все. А тут еще разведчики доложили, что между нами и следующим отрядом японцев кладбище, в общем, я и подумал… Туман, ветер сносит дым в сторону врага, и тут мы — я просто предложил попробовать, ну и еще волком повыть во время атаки.

— Он когда показывал, как это выглядит, — признался Врангель, — я чуть не… В общем, с трудом удержал все в себе. И ведь знал, что это Семен, но вой, туман… А еще горечь во рту и глаза щиплет от дыма, но в такой момент ты не сразу это понимаешь. Кажется, что на самом деле ад распахнулся, мертвецы поднялись и пришли по твою душу.

— Ну, мы налетели, снайперы удачно сняли пару офицеров, что пытались навести порядок. А дальше как снежный ком, — Буденный махал руками. — За одной ротой побежала вторая, потом целый батальон, полк… И, наконец, японский генерал от греха подальше отвел и всех остальных. Нам только и оставалось, что маячить на границе их зрения, чтобы не снижали темп. Так до Ялу к вечеру и дошли.

Я лишь головой покачал. Бывает же такое… Да, с нашей стороны Ляодуна японцев было больше, но все равно, насколько же пришлось выложиться, чтобы их сковырнуть. А тут пара тысяч казаков — дунули-плюнули и погнали врага… Я остановился! Нет, не так! Случайные бы люди так точно не смогли. Не решились бы рискнуть, не пошли бы за ними солдаты, да и японцы уловили бы фальшь. А тут никто не дрогнул такое изобразить, так еще и потом двое суток целую дивизию пугали, пока подкрепления не подошли.

— Господа, — я еще раз пожал руки Буденному и Врангелю, — скажу честно, я вас недооценивал. А после такого… Может, генералов и полковников вам сразу и не дадут, но по ордену и войскового старшину каждому — костьми лягу, но выбью.

Парочка переглянулась.

— А мы слышали, что кого-то уже повысили, — хитро улыбнулся Буденный.

— Говорят, что при дворе вас наконец-то признали, — добавил Врангель.

— Ходят слухи даже про особый мундир с вензелем Николая II.

— И аксельбантом.

— Генерал-адъютанта мне не дали, — оборвал я сплетни. — Намекнули, но не дали. Впрочем, дядя царя нехотя добавил, что Его Величество разрешил мне лично к нему обращаться, чем я и буду пользоваться.

— Расскажете, как всю армию сделать по нашему подобию? — подскочил Буденный.

— Сомневаюсь, что даже самой длинной телеграммы в мире хватит, чтобы объяснить все детали. И чтобы мне поверили… — я покачал головой. — Однако! Я уже смог сохранить за 2-м Сибирским все наши трофеи после Инкоу, теперь официально. А еще я готовлю доклад о наградах. Наконец-то можно будет довести чины всех наших до того уровня, на котором они реально работают.

— То есть… — Буденный начал и сбился.

— То есть, — продолжил за него Врангель, — когда вы говорили про то, что не обещаете нам генералов и все остальное, вы не шутили?

— Таким не шучу.

Кажется, что награда должна бодрить, но на самом деле это не так. Награда — это как точка, как закрытый гештальт, как признание того, что ты все делал верно… Вот и сейчас, осознав, что именно их может ждать, Буденный с Врангелем как-то разом начали зевать. Напускная энергия и бодрость исчезли без следа, и это хорошо… У нас сейчас пауза, время отдыхать, и чем больше наших сможет это осознать и восстановиться перед новыми битвами, тем лучше.

* * *

Мелехов возвращался в Инкоу на поезде через Дашичао в отдельном вагоне, который только ради него и прицепили к составу.

Павел Анастасович предпочел бы руководить подготовкой оборонительных рубежей у Цзиньчжоу, но генерал сказал, что с этим справятся и его офицеры… Страшные слова, которые так легко принять за намек, что сам ты уже совсем не нужен. Вот только рядом с Макаровым подобные мысли казались лишь глупостью. Ну, какое не нужен, когда вокруг столько важных дел! И каждому достанется то, что именно ему будет по плечу.

— Приехать, организовать расширение производства… — бормотал про себя Мелехов, пытаясь сложить все, что нужно сделать, хоть в какое-то подобие плана.

— Павел Анастасович, разрешите вопрос? — к Мелехову подошел один из инженеров, которых выбил ему в помощь Макаров.

Владимир Гадолин, сын самого Акселя Гадолина, который от изучения кристаллографии плавно перешел к способам укрепления металлов и расчетам крепости стволов для русской артиллерии. Жаль, умер около десяти лет назад, говорят, хороший был человек, но семейное дело оказалось не забыто.

— Разрешаю, — кивнул Мелехов.

— Это правда, — молодой инженер пучил глаза от волнения, — что государь выделил Инкоу генералу Макарову, разрешив открыть там любые производства?

— Верно.

— То есть меня и всех остальных, — Владимир обвел рукой десяток насупленных мужчин, сидящих чуть в стороне, — сняли с линии фронта, где именно мы помогали саперам прорывать японские укрепления, чтобы… Чтобы генерал просто побыстрее разобрался со своим хозяйством⁈

Мелехов несколько раз тяжело вздохнул. Некоторые слухи порой появлялись словно из воздуха, и чем безумнее они были, тем больше люди были готовы в них верить. И это ужасно раздражало.

— Вы помогали саперам прорвать японскую оборону? — хриплым от злости голосом переспросил Мелехов. — А мне вот показалось, что это именно генерал Макаров уничтожил их укрепления на Ляодуне! И мы же пойдем в первых рядах пробивать всем остальным путь, когда придет время брать Цзиньчжоу!

— Я не спорю, что генерал много сделал и еще сделает, — инженер сглотнул, — но разве это дает ему право использовать армию ради своей выгоды? Продавать свои каски, свои гранаты… Теперь вот вы хотите наладить выпуск своих машин, и тоже ведь не бесплатно их будете раздавать?

Со стороны других инженеров раздалось одобрительное гудение, и Гадолин продолжил уже увереннее.

— А если подумать и разобрать победы генерала, то и там будут вопросы. К нам вот недавно занесли американскую газету «Нью-Йорк Мэгэзин», так там поднимаются очень важные темы. Например, сражение при Ляояне: генерал дает разбить 5-й Сибирский и только потом по их телам идет вперед. Причем не сам идет, а гонит перед собой собранные по всему полю боя отряды. Вот вы, «макаровцы», очень любите хвастаться низкими потерями, а вы думали, откуда они берутся? Ответ прост. Мясные штурмы! Сначала Макаров гонит вперед чужие части и только потом свои! Я мог бы сказать, что это выдумки, но своими глазами видел ваш якобы знаменитый штурм Ляодуна. Почти месяц 1-й Сибирский размягчал оборону японцев, а потом в самый последний момент пришел Макаров — и вот он, спаситель, при том, что все было сделано без него! Еще и половину японцев упустил! Если бы барон Штакельберг прорвал оборону, как и планировал, то окружил бы всю 4-ю армию, а так не меньше половины успело сбежать и теперь продолжит штурмовать Порт-Артур, пока мы будем убиваться о новую линию укреплений.

Гадолин, выдав такую длинную речь, набычился и опустил голову, ожидая споров и оправданий. Вместо этого полковник Мелехов, по слухам, будущий генерал, снял с правой руки белую перчатку, а потом голой ладонью врезал молодому инженеру так, что тот чуть не рухнул на колени.

— Обойдусь без красивых слов, — во взгляде Мелехова читался приговор. — Вы же дворянин, и вы оскорбили не меня, вы поверили врагу и оскорбили всю русскую армию. И я как русский офицер требую удовлетворения.

* * *

Княжна Гагарина только-только развернула госпиталь у Ляодуна, и пришлось перебираться дальше к Цзиньчжоу. И снова бессонные ночи, бесконечные часы за бумагами и споры-споры-споры. И почему все всегда хотят все сделать по-своему, а не так, как надо? Сегодня княжна на день вернулась в старый госпиталь, где оставалось всего одно отделение для тяжелых, что попали к ней случайно и кого еще было рано перевозить дальше. Нужно было решить, сколько еще придется тратить на них место, врачей и возить припасы…

Княжна подумала, что, возможно, ее мысли звучат и жестко, но… Два доктора и четыре медсестры на двадцать восемь раненых — это же сколько времени они ничего не делают! Причем не из лени, а только из-за того, что тут просто нет нагрузки. А вот перевезет она их на передовую, и вся эта команда сможет помочь уже целой сотне раненых. График, конечно, получится не самый легкий, зато каждый — каждый! — пострадавший солдат, что рискует жизнью за Россию, получит все необходимое ему лечение в самые короткие сроки.

Увы, перевозить местных раненых было нельзя — еще минимум неделю придется держать это отделение. Татьяна вытащила записную книжку, чтобы внести изменения в план поставок. Внутри помещения было недостаточно светло, и она вышла на улицу. Мимо как раз гремел колесами один из транспортных эшелонов: судя по стоящим на отдельных платформах броневикам Макарова, это был скорый до Инкоу. Вот только почему он тогда тормозит?

Почувствовав неладное, Татьяна крикнула казаков из приданного госпиталю отделения и побежала в сторону вокзала.

— Что тут? — немного опоздав, она оказалась на месте, когда суета рядом с поездом закончилась неожиданным грохотом.

Выстрел! Враги? Но почему тогда собравшаяся толпа так спокойна?

— Что тут происходит⁈ — рявкнула Татьяна и, расталкивая солдат и рабочих, принялась пробиваться к самому поезду.

— Княжна… — растерянный знакомый голос.

Девушка повернулась — на нее смотрел смущенный полковник Мелехов. Сначала на нее, а потом на лежащего на земле молодого человека в инженерном мундире. К счастью, над ним уже склонился железнодорожный фельдшер, обрабатывая рану.

— Нам надо поговорить, — Татьяна мгновенно поняла, что произошло, и попросила Мелехова отвести ее в сторону.

Раненый… Девушка за эти месяцы видела достаточно ран, чтобы понять — ничего серьезного. Выздоровеет, причем довольно быстро.

— Специально стреляли в плечо? — спросила она через минуту, когда рядом уже не было никого из посторонних.

— Он дурак, но это не повод убивать, — Мелехов почесал затылок. — У него, представляете, даже рука дрожала, когда пистолет взял. Но не отступился. Как такого убивать?

— Почему в левое плечо стреляли? Если бы он собрался, то смог бы и ответить.

— Я таких людей видел. Они могут быть бесконечно храбрыми, но к боли нужно привыкнуть. Он так еще не умел… А с рабочей правой рукой его же почти сразу можно будет снова приставить к работе? — Мелехов посмотрел на княжну с надеждой. — А то генералу уж очень нужны доработанные чертежи наших броневиков, чтобы отправить их в столицу. А тех, кто сможет сделать это достаточно грамотно, увы, в Маньчжурии не так много.

— Вернется в строй ваш инженер, — махнула рукой Татьяна. — Только вы уверены, что он захочет и дальше с вами работать?

— А почему нет? — Мелехов пожал плечами. — Это как в драке. Если за дело получил по морде, то это вовсе не повод обиженно убегать. Скорее выпить вместе.

— Глупые военные традиции.

— Работающие военные традиции.

— И все же! Вы знаете, Павел Анастасович, что возле Цзиньчжоу в последние сутки тоже случилось уже три дуэли? И все с офицерами 2-го Сибирского.

— Тоже ту газету цитировали? — сразу все понял Мелехов. — И кто только догадался привезти эту писульку в действующую армию. Надеюсь, Ванновский их найдет и вздернет… кхм, накажет.

— Кто бы ни привез, надо быть осторожнее. Вы только представьте, как бы тяжело пришлось 2-му Сибирскому, если бы вас сегодня ранили. Или, не дай бог, убили! Это же дуэль, все возможно.

— Тут вы правы, на дуэли все возможно, — согласился Мелехов. — Но и молчать было нельзя. Если бы мне предложили обсудить эту статью, я бы слова дурного не сказал. Но когда так, когда кто-то заранее поверил, что мы способны на такое по отношению к своим же — тут по-другому было нельзя. Только стреляться. И слава богу, что в русской армии, несмотря на официальные запреты, еще есть традиции, которые позволяют защитить свою честь.

Татьяна замерла, обдумывая слова Мелехова.

Часть девушки была совершенно не согласна: есть противоречия, так и решать их нужно цивилизованным образом. Но другая, которая набрала силы здесь, в Маньчжурии, просто представила… А как бы все пошло, если бы не эти дуэли? Если бы макаровцы не были готовы защищать себя? Ответные статьи? Но остались бы те, кто предпочел бы поверить именно американцам. Суд? И опять же… Вон сколько революционеров судили, причем даже с присяжными, и что? Все равно находятся те, кто готовы их оправдать.

— Возможно, вы и правы… — ответила княжна вслух. — Но точно ли страх — лучшее лекарство от подобного? Нет, я понимаю, что разброд в армии гораздо опаснее, и в итоге могут погибнуть не единицы, а тысячи, но…

— Не страх, — оборвал девушку Мелехов и покачал головой. — Решительность.

— Что?

— Решительность, вера в свою правоту. Когда я, когда все наши готовы стоять за себя, другие это видят. И пусть американцы у себя хоть что угодно придумывают, но еще день-другой, и вся армия осознает, что трусы не будут стреляться за свою честь. Чтобы нас достать, надо будет придумать что-нибудь посерьезнее.

И столько силы, столько той самой веры в свою правоту было в словах Мелехова, что Татьяна ему поверила. Все-таки вокруг Вячеслава Григорьевича собрались очень непростые люди… Или это он помогает им разглядеть в себе что-то большее, чем они привыкли встречать в зеркале и глазах окружающих?

Продолжая размышлять обо всем увиденном и услышанном, Татьяна вернулась в госпиталь. И там ее уже ждали. Николай! Юсупов! Он не решался приехать на саму линию фронта, помня о приеме, что устроили ему в прошлый раз, но вот в тыл… Рискнул! Тоже по-своему храбрец, как и тот инженер с простреленным плечом.

— Татьяна… Мне сказали, что сегодня вы будете здесь. Нам нужно поговорить! — Юсупов подлетел к княжне и ухватил ее за руку.

За левую… Мысленно отметила девушка. А потом, снова вспомнив все, о чем они только что говорили с Мелеховым, она взяла и залепила молодому князю пощечину. Если веришь в себя, если считаешь, что прав — не надо бояться и сдерживать себя…

— Ой… — Николая откинуло почти на метр назад.

Девушка оценила, что месяцы постоянной работы, когда она и сама не чуралась таскать раненых и помогать докторам, не прошли зря. Удар стал резче, злее, тяжелее — или это просто то самое ощущение правоты?

— Уходите, — холодно сказала Татьяна, глядя сквозь Юсупова.

— Вам придется ответить за это. Не стоит забывать даже не о моем влиянии, а о том, что есть у моей семьи. Если вы запамятовали, то моя мать дружна с самой Александрой Федоровной…

— Вон! — Татьяна рассмеялась.

Когда не боишься смотреть в глаза своим страхам, некоторые из них выглядят даже не смешно. Жалко.

* * *

— Вячеслав Григорьевич…

Я только закончил изучать сводку по последним событиям в лагере. Дуэли из-за американской статьи пошли на спад всего за пару дней, удар Хёрста оказался совсем не таким страшным, как мне показалось, когда я прочитал его пасквиль в первый раз.

— Вячеслав Григорьевич! — Линевич окликнул меня в два раза громче, и тут я осознал, что просто так командующий всей Маньчжурской армией ко мне бы ни пришел.

Да я вообще не могу представить ситуацию, в которой ему бы имело смысл это делать вместо того, чтобы вызвать меня к себе.

— Нам объявили войну Англия, Германия и княжество Монако?

— Что? Почему Монако? — Линевич настолько растерялся, что даже забыл, зачем пришел.

— Потому что Монако — это протекторат Франции. Сами бы те вряд ли решились разорвать наш союз, а вот надергать каштанов чужими руками — вполне.

— Хватит! Ваши шутки… Порой мне кажется, что они каким-то образом разъедают мне мозг, — Линевич поднял руки, показывая, что сдается. — Надо будет спросить у врачей, возможно ли это на самом деле.

Вот теперь пришла моя очередь удивляться, но через мгновение я сообразил, что это теперь уже Николай Петрович шутит.

— Так что случилось?

— Посланник императрицы Цы Си. Какой-то важный китайский хрен, приехал и требует встречи с вами, чтобы обсудить все оскорбления, что вы нанесли династии Цин. Так что вы сделали, Макаров?

Глава 24

Идем, болтаем с Линевичем, обсуждаем, что нас ждет.

— Так как, вы сказали, зовут нашего гостя? — спросил я.

— Асиньоро Икуан.

— Наверно, тогда Айсиньгьоро, то есть из клана Айсин Гьоро, — задумался я.

— Хм, а я думал, что это просто одно из тех имен, что местные подхватили у португальцев. Знаете, туземные обычаи: услышали, что могущественные чужаки говорят друг другу «сеньор», и назвали так ребенка, чтобы ему досталась часть их силы. Кажется, о подобном мистическом мышлении даже научные работы есть.

— А насчет имени вы уверены? Точно Икуан? — переспросил я.

— Точно, и я, кажется, слышал его раньше, — задумался Линевич.

— Пекинское восстание, — подсказал я.

— Верно! — вскинулся генерал. — Он же подписывал Заключительный протокол со стороны Китая вместе Ли Хунчжаном. Конечно, тогда он на фоне Наместника Чжили совсем не смотрелся, а сейчас, вы случайно не знаете, какую должность он занимает?

— Наместником же становился высший сановник? Что ж, значит, Икуан пока еще не догнал своего наставника. Он был старшим министром, юцянь дачэнь, но в 1903 году ему пришлось уступить должность сыну. Он же остался главой вайбу — это что-то вроде министерства иностранных дел, а заодно министерства финансов и обороны.

— Серьезно? У китайцев глава финансов и обороны — это одна должность? Еще и контакты с европейцами этому человеку отдали… — Линевич в очередной раз показал, что дела китайцев его особо никогда не интересовали.

— А что вас удивляет?

— Да просто представил на таком месте нашего Сергея Юльевича, чтобы он и деньгами, и военными заказами управлял — к чему бы это привело Россию?

— Кто знает, — задумался я. — Вон Меншиков воровал, причем как воровал, а пользу Петру Великому приносил.

— Это правда, всякое бывает, — снова закивал Линевич, — но лично я все же больше за справедливость. Пусть дела пойдут и медленнее, но чтобы каждый получал по заслугам. Кстати, насчет скорости… Когда вы будете готовы к новому штурму? А то мне каждый день приходят новости о том, что японцы подвозят и подвозят войска. Если так пойдет и дальше, то уже скоро весь полуостров будет забит ими, не протолкнуться, а там… Как бы уже нам не пришлось защищаться.

— Как вы правильно сказали, солдат там много: начнем давить их в лоб, и это может плохо закончиться. А нам еще надо довести до конца зачистку в тылу, протянуть дополнительные линии подвоза, накопить припасы…

— Есть ведь железная дорога, — возразил Линевич.

Причем он не спорил, он как будто на самом деле пытался понять, что я думаю. Если Инкоу наше командование постаралось не заметить, то вот после прорыва на Ляодун моя репутация точно подросла.

— А высадят японцы десант и перережут ее? — ответил я. — У нас же коммуникации растянуты на полконтинента. Без запаса, когда нас в любой момент могут загнать в цейтнот… Тут либо половину армии оставлять на севере, прикрывая все точки высадки, как делал Куропаткин, либо готовиться действовать в том числе и автономно. Тем более что в нашей ситуации есть не только минусы, но и плюсы.

— И что же вы видите главным плюсом?

— Что японцы собрали свои главные силы в одном месте.

— Есть еще Корея.

— Если мы разгромим Квантунскую группировку, если Япония разом лишится двух своих самых опытных армий — это будет означать конец войны.

— Не думаю… — начал было спорить Линевич, но остановился. — С другой стороны… Сопротивляться-то они смогут, а вот победить уже нет. И тогда действительно: вся армия в одном месте, причем весьма ограниченном месте — это очень удобно. Точно удобнее, чем если бы флот высаживал десанты по всему побережью. Надо просто победить.

— Две недели мне понадобится, чтобы восстановить то, что мы потеряли во время прорыва на Ляодун. За это же время будем искать и способ прорыва, но скажу честно. На новую большую операцию я бы рассчитывал не раньше чем через месяц.

— У вас совсем нет идей?

— Наоборот, их слишком много. И мне нужна информация, чтобы отсеять то, что точно не сработает. Или что будет слишком рискованно.

— Можно самое дерзкое? — глаза Линевича сузились.

— Морской десант.

— Перебросить силы за японские укрепления во время отлива? В ночь полнолуния, говорят, он будет особенно сильным. Вода отступит на километры в сторону, и если собрать достаточно лодок…

— Я имел в виду десант на Японские острова, — осторожно поправил я генерала.

— Это невозможно, они полностью контролируют море.

— У них даже с малыми меньше полусотни кораблей — это совершенно недостаточно, чтобы на самом деле контролировать все побережье. Мы вполне могли бы изучить их графики движения или отправить кого-то, кто их выкрадет, но… Есть пути проще. Китайские контрабандисты — они до сих пор ездят ходят пролив, и никакой японский флот их не останавливает. Правда, в обоих этих случаях нам придется довериться. Или чужой информации, или просто случайным людям, и как бы мы их ни проверяли, риски никуда не денутся.

— Вот видите, невозможно.

— Но есть еще союзники японцев, которых те просто не решаются трогать. Да и нейтралов вроде Франции или Германии они вряд ли станут обыскивать.

— Вы хотите поднять чужой флаг? Это не поможет, японцы знают все суда, что тут могут ходить: любое новое вызовет вопросы.

— И поэтому мы могли бы захватить настоящие. В порту Пекина, говорят, много чего есть… Причем даже японские корабли, и если действовать быстро и обрезать связь, то мы всех очень и очень удивим.

— Это будет скандал. Европейские и американские газеты от нас камня на камне не оставят…

— Как будто сейчас они готовы писать правду о войне.

— Но… нам могут выставить ультиматум.

— Если честно, мне кажется, что нам его и так выставят, когда мы уж слишком прижмем японцев. Помните, как в 1878-ом под Константинополем?..

— Помню, — Линевич зло сжал зубы. — И тогда в ваших словах, возможно, что-то и есть. Слушать чужие ультиматумы с войсками у вражеской столицы и без них — это две совершенно разные ситуации.

— Две большие разницы, как говорят в Одессе.

— Грубовато звучит, но смешно… И много сил вы бы хотели так перекинуть?

— Меня бы устроил полк. Тогда бы мы имели возможность замахнуться на совершенно любую цель — от доков, где японцы чинят свои броненосцы, до императорского дворца.

— Без подвоза припасов? Без путей отступления?

— Вот видите, поэтому, в том числе, все это пока не больше, чем идея.

— Понимаю. Я бы… — Линевич задумался. — Буду честен, я бы не хотел за такое оправдываться, но я бы не отказался прочитать про такое уже в русских газетах.

А вот и главный итог разговора. Мне ведь не столько было интересно поделиться одним из самых безумных своих планов, сколько понять… На какую поддержку со стороны главнокомандующего 2-й Сибирский может рассчитывать. И Петр Николаевич вполне четко указал границы.

— Тогда… — начал было я, но Линевич махнул рукой и остановил меня.

— Знаете, Вячеслав Григорьевич, я тут еще подумал… А газеты-то у нас выходят довольно редко, да и пишут там даже в наших, даже о самых славных делах такую дрянь, что… Я, пожалуй, не откажусь взглянуть на что-то подобное и из первых рядов. Естественно, когда вы продумаете уже все детали.

— Спасибо, — я невольно сглотнул.

— И еще… Пусть я не помню лично этого Икуана, но я знаю, как китайцы ведут свои дела… Скажем так, многие вопросы проще решить лично, один на один. Поэтому раз уж мы договорились, что доверяем друг другу, то не будем зря тратить мое время.

Еще более неожиданно. Кажется, то, что именно ему нужно было знать про китайцев, Линевич все-таки знал и использовал.

— Вы…

— Я вас оставлю, но… Я буду рассчитывать, что вы решите все проблемы между русской армией и императрицей Цы Си, а потом… Расскажете мне итоги хотя бы в общих чертах.

— Договорились, — кивнул я и крепко сжал протянутую мне руку. Сухую, морщинистую, но еще крепкую и полную сил.

* * *

Айсиньгьоро Икуан ждал русского генерала, размышляя, хватит ли тому такта и власти, чтобы прийти без лишних глаз. Хватило. Знаменитый Макаров выглядел не очень презентабельно: обычный мундир, совсем без украшений… Однако Икуан был не настолько ограничен, чтобы оценивать всех только по китайским меркам. Он также заметил, что его гость чисто выбрит, что его сапоги идеально чисты, а на мундире можно разглядеть словно по линейке отглаженные стрелочки.

Значит, не денди и не месье, а прусский служака… Икуан повесил на гостя ярлык и начал разговор с соответствующей заготовки.

— Ваши войска проводят военные операции на территории империи Цин без дозволения Пекина. Я прибыл сюда, чтобы мы смогли решить этот вопрос до того, как императрице придется выносить его на свой уровень.

Все четко, в лоб, как только и умеют понимать подобные люди. Их порой сложно продавить, зато когда они осознают ситуацию и пытаются торговаться — как же жалко они выглядят.

— Просьбы местных властей, благодарности от них же за помощь в наведении порядка, — генерал с каменным лицом поставил на стол кожаный чемоданчик и один за другим начал выкладывать листы бумаги.

Причем какие! Взгляд Икуана зацепился за довольно неожиданный формат: слева текст на китайском, справа на русском. Фраза напротив фразы, чтобы не было даже намека на то, что кто-то посмеет добавить что-то лишнее.

— Это все, что вы хотели узнать и ради чего отвлекли меня от борьбы с нашим общим врагом? — генерал продолжил давить. — Замечу, Россия в качестве заботы и уважения к империи Цин не потребовала от Китая выполнения союзнического долга и взяла все тяготы войны на себя. После такого ваши ложные обвинения можно принять за работу на врага, вы не находите?

Прямолинейный служака? Вовсе нет! Икуан понял, что внешний вид генерала оказался лишь ширмой, за которой скрывался настоящий хитрый лис. Из минусов — будет сложнее, из плюсов — такой сможет понять не только реальные, но и возможные угрозы. Арсенал китайского сановника разом стал гораздо шире.

— Очень интересные бумаги, но… Вы же понимаете, что если я сейчас уеду, то каждый из этих губернаторов уже через неделю напишет еще одну. Что вы принудили его силой, запугали. И под угрозой окажутся все поставки в Инкоу, что вы так ждете каждый день. Заметьте, я ничего не говорю о поставках продовольствия, что идут всей русской армии, которая, как вы правильно заметили, сражается за нас всех. Но вот ваши личные дела могут оказаться под ударом.

Генерал несколько долгих секунд молчал.

— Кажется, вы меряете свой товарооборот в серебряных американских долларах? И выходит что-то около 400 миллионов, то есть 800 миллионов рублей, все верно?

— К чему вы ведете? — напрягся Икуан.

— Я веду к тому, а насколько малую часть этой суммы вы видите на самом деле? Цены на китайские товары занижены в десятки раз по сравнению с европейскими и американскими рынками, и то же самое с тем, что привозят сюда, в строго оговоренные порты со строго оговоренной наценкой — все получается в разы дороже. Вам диктуют эти цены, и каждый год императрице, чтобы выровнять разницу, приходится либо выкидывать на рынок золото, либо обрушивать цены на все, чем живет ваш народ. А тут еще Индия начинает обгонять Китай на рынке чая, а это треть от всего, что вы сейчас зарабатываете. Сможет ли шелк, фарфор или соевые бобы компенсировать эти потери? На то, что вы сможете тайно вывозить и продавать опиум в достаточном количестве, думаю, даже вы сами не рассчитываете.

— К чему вы ведете? — Икуан начал злиться, пытаясь понять, откуда случайный генерал может столько всего знать.

— Вы предложили мне подумать о будущем, я предлагаю вам сделать то же самое. Есть ли у Китая будущее, если он, как и раньше, продолжит держаться за английскую юбку? Может, еще на ваше поколение запаса прочности хватит, но что достанется вашим детям? А еще представьте, что лет через десять начнется большая война между великими державами, к которой уже давно все идет. Где после нее окажутся страны, которые настолько зависят от внешнего мира?

— Я бы мог обсудить с вами, есть ли у Китая выбор, напомнить про опиумные войны и про то, что Россия тоже принимала участие в этой торговле, но я скажу проще… Вы что-то хотите предложить?

— А я мог бы еще раз сказать, что надо готовиться к великим потрясениям, но… Я лучше действительно предложу. Зачем бороться с тем, кто предлагает Китаю гораздо лучшие условия торговли, чем все, что у него есть? Может, лучше, наоборот, помочь, и тогда новые товары вполне смогут перекрыть все те проблемы, о которых мы с вами вспомнили.

Икуан представлял, как хорошо было бы сдавить горло наглого чужака, который смеет такое говорить о Китае. Сдавить и радоваться его мучениям прежде всего потому, что он прав. И ни один хитрый лис, с которыми Икуану приходилось договариваться раньше, не вел себя подобным образом. Они могли угрожать, могли приказывать… Старому маньчжоу приходилось смирять себя и жить по новым правилам, но сейчас все было не так. Его разозлили, чтобы он вспомнил, что такое чувствовать, а потом продали будущее. То, каким оно могло бы стать.

— Что именно вы предлагаете? Даже если представить, что все ваши производства разрастутся настолько, что вы начнете получать с них сотни миллионов — я не видел, чтобы вы были готовы делиться ими с Китаем.

— Так и останется, — генерал продолжил злить китайца и как будто не видел в этом ничего плохого. — Я мог бы соврать, но… Все самое современное производство техники будет и дальше принадлежать России. И даже если бы я по какой-то причине решил с вами поделиться, у вас пока нет ни технической базы, ни достаточного количества обученных инженеров, чтобы догнать нас или другие великие державы, которые как раз-таки смогут включиться в гонку. Однако вы можете поверить мне, что скоро машин, как у нас, станет много. Очень много, по всему миру. И если сейчас многие думают, что достаточно просто их собрать, то уже скоро начнут осознавать, что этого недостаточно.

— Топливо, сталь, каучук… — задумался Икуан. — Все, что сейчас скупаете только вы…

— Скоро начнут скупать уже все. Того, что есть в мире, будет не хватать, и та страна, что сможет дать другим эти товары, обеспечит себя, свой народ и свое будущее.

— Вы уже который раз упоминаете народ. До этого было образование… Вы на самом деле считаете, что это важно? — Икуан сам удивился, когда задал подобный вопрос чужаку, но… Уж слишком странным был этот разговор.

— Конечно, — Макаров пожал плечами. — Люди как алмазы — они могут принести немало пользы и так, но ограните их, и цена сразу вырастет в несколько раз.

— Возможно… — Икуан задумался о том, что прямо не сказал русский генерал. Люди — это ценность, и скоро вырастет цена не только на нефть или сталь, но и на них тоже.

— Кстати, — неожиданно голос Макарова обрел бодрые нотки, — мне бы не хотелось, чтобы вы уходили от меня с пустыми руками. Поэтому как насчет небольшой покупки? Такой, которая могла бы пригодится не только в будущем, но и сейчас.

— И что вы хотите у меня купить?

— Не я, вы у меня, — Макаров продолжал улыбаться, снова раздражая Икуана. — Как насчет моих поврежденных броневиков? Всего за сто тысяч мы могли бы переделать их в тракторы… Такие машины, чтобы пахать землю, сеять и множество подобных мелочей. Возможно, с ними вам будет проще запасти больше зерна и пережить голодные года в будущем. А то и помочь соседям, которые окажутся менее предприимчивыми.

— Сто тысяч за каждый такой трактор? Мне нужно будет увидеть их в действии.

— Через месяц пришлем в Пекин образец со специально обученной командой, которая вам все покажет.

— Зимой?

— Мне кажется, так будет даже проще осознать разницу и успеть выделить деньги на закупку до начала сезона. А еще… Мы могли бы продать вам эти машины не за 100 тысяч, а за 200.

— Те же самые? Дороже?

— Именно, 100 тысяч за бывший броневик и еще сотня за технологию, как вам самим переделать его в трактор.

Икуан хотел было возмутиться, что это не имеет смысла. Зачем переплачивать и делать что-то самим, когда можно в два раза дешевле получить готовую вещь? Но потом он осознал. Броневики и технология переделки — это по факту нетронутые боевые машины, которые самому Китаю после восстания ихэтуаней и введенных после него ограничений закупать довольно проблематично. Вон в прошлом году они попытались привезти партию германских пулеметов, так англичане, которые уже сорок лет держат в стальном кулаке всю китайскую таможню, просто все завернули.

А тут покупка будет внутри страны, и это… Действительно было интересно.

— Вы меня заинтересовали, — честно признался Икуан. Слова, которые он не говорил вслух уже несколько десятков лет. — Давайте обсудим детали.

* * *

Этот тощий китаец с бледными усами меня вымотал.

Сначала я даже опешил от его угроз, потом не угадал, предложив поработать вместе на будущее Китая, а вот конкретный совместный проект здесь и сейчас сработал как надо. Даже договорились еще и о следующих поставках подбитой техники. В общем, я был доволен, а потом старая традиция доказала, что радость, как и беда, предпочитает гулять в компании.

— Алексей Алексеевич, вы-то мне и нужны, — у входа в штаб я приметил Огинского и тут же отвел его в сторону.

— Что нужно сделать? — поручик, который по примеру Лосьева завел себе блокнот, вытащил его и приготовился писать.

— Надо нагнать Павла Анастасовича в Инкоу, и восстановленные броневики из первой партии поедут не на фронт, а в Пекин. Нам их предложили купить за 200 тысяч штука, и я просто не смог отказать. За эти деньги мы потом соберем в разы больше новых, причем гораздо-гораздо мощнее.

— Что⁈ — вытаращил глаза Огинский. — Китайцы предложили по 200 тысяч за старые и побитые? С моторами на 5 лошадей?

— С пятерками у нас «Буханки», — поправил я. — Их, кстати, тоже побитые продаем, но всего за 30 тысяч. А в броневиках — 20 лошадей.

— И… — тут Огинский смутился. — А мы себя не ослабим? Да, запас по моторам пока есть, но и выбывают они быстро. А после того, что эти броневики показали, я без них армию уже не представляю. Деньги-деньгами, даже очень большие деньги, но…

— Все будет в порядке, — я широко улыбнулся. — Буквально за пару минут перед вами меня нашел Чернов и передал телеграмму от Нератовых. Так Анна пишет, что в столице просто бум благотворительных сборов. Путиловский от заказов зашивается и даже скидывает их в Тулу, Ижевск и Сестрорецк. Пытались еще на Обуховский, но у тех военные заказывают столько снарядов, что у них и так все хорошо, чтобы отвлекаться на лишнюю обузу.

Я хмыкнул, представив, что будет уже через полгода, когда на Обуховском осознают, от чего они отмахнулись.

— И сколько моторов и шасси они смогут нам отправлять? — тихо спросил Огинский, пытаясь осознать масштабы. — И, главное, когда начнутся полноценные поставки?

— Уже… — я улыбнулся. — Уже отправили два полных эшелона и готовят расширение производства. В начале следующего года обещают новые улучшенные модели с учетом наших пожеланий, так что… Пошло дело, Леша, пошло. Главное, теперь и нам не сбавлять темп!

Глава 25

19-я рота как пришла в самом начале на помощь 2-му Сибирскому, так с тех пор и застряла на зачистке Ляодуна. Крупные отряды были уничтожены довольно быстро, а вот малые рассеялись по предгорьям и теперь периодически скатывались на равнину, пытаясь ударить по складам или даже напасть на железную дорогу.

— Ваше благородие, как думаете, это нас за помощь Макарову тут гоняют? — спросил Тюрин у поручика Дроздовского, пытаясь выбить из мундира въевшуюся пыль.

— А коли и так, главное, делом заняты, и врагу ох как не сладко, — Михаил Гордеевич за эти дни очень сильно возмужал.

Куда только делась былая щуплость! И даже привычка щуриться то ли из-за плохого зрения, то ли для красоты осталась в прошлом.

— Эй, пехота! Вы готовы? — рядом остановился взвод броневиков, и из головного высунулась чумазая башка.

— Готовы! — бодро отозвался Дроздовский.

— А мы нет, — не менее радостно ответил макаровец. — Нужно полчаса, чтобы моторы остыли после перехода. А то мы сейчас в штурмовом обвесе, им непросто дается.

Продолжая болтать, он выскочил из броневика наружу, сполоснулся из висящей на поясе фляги и по очереди пожал руки Дроздовскому и Тюрину.

— Поручик Славский, — представился макаровец. — В смысле, капитан. Или, может, уже даже больше… Нам звания за Ляодун еще не приходили.

С любым другим человеком Тюрин сразу бы понял, что тот хвастается, а тут… Фельдфебель действительно верил, что этот офицер может так шутить над своим чином. Тем более, его имя… Знаменитый Славский, командир всех макаровских броненосных машин, и тут, с ними!

— А почему вы здесь? — осторожно спросил Дроздовский. — Не в том смысле, что мы не рады, но… Разве вам не стоит быть с главными силами у Цзиньчжоу, готовиться к новой атаке?

— Я и готовлюсь, — только махнул рукой Славский. — Вот сидеть на месте, когда для нас там пока совершенно нет задач — это не подготовка. А тут мы делаем то самое главное, что не умеет еще никто в мире.

— Что? — вытаращил глаза Тюрин.

— Готовим людей! Учим их управлять в бою новой техникой, даем опыт, который в тысячи раз ценнее тех моторов, что мы пожгли за время зачистки… — на последней фразе Славский поморщился, и сразу стало понятно, что моторы ему все-таки жалко.

— Если нужно, мы и сами можем попробовать справиться, — Дроздовский тоже это понял и впервые с начала разговора посмотрел в сторону окопавшихся японцев.

Их было около роты. Спустились с гор и сразу же рванули в сторону побережья, видимо, надеясь попасться на глаза кому-то из своих. Увы, японские корабли вдоль берега ходили не так часто, а вот русские аэростаты и патрули старались никогда не упускать его из виду. В итоге беглецов заметили, но окружить не успели. Те прорвали первое окружение, пробились к старой китайской деревне и теперь готовились к обороне. Бойцы храбрые, но укреплений и тяжелых орудий у них не было, так что Тюрин тоже не сомневался, что у них все получится.

— По морде хочешь? — неожиданный вопрос Славского застал фельдфебеля врасплох.

— Что? — переспросил он вместо так же опешившего Дроздовского.

— Зачем людей губить, когда броня есть? — только махнул рукой Славский. — Ее ведь для того и придумали, чтобы врага бить и жизни при этом беречь. Так что не стоит жалеть железо! Будет надо, мы еще сделаем, а вот новых солдат рожать пока не умеем-с…

Макаровец с улыбкой посмотрел на них, и Тюрин не выдержал, фыркнул от смеха. Причем рассмешила его совсем не старая как мир шутка Славского, а то, как 2-й Сибирский отличается от всего, к чему он привык. Люди — важнее железа. Посмел бы он так сказать, когда им приказывали выводить пушки из-под огня под Ляояном… А то, что пехота после этого почти полдня стояла без прикрытия, никого совсем не интересовало.

— Не стоит беречь железо, тем более такое, смешно, — Дроздовский тоже улыбнулся.

— Не верите? — с азартом спросил Славский. — А хотите прокатиться? В смысле возьму вас в бой!

— Нас? — выдохнул Тюрин.

— Нас? — повторил Дроздовский. — Но как же наша рота? Мы не можем ее бросить.

— Точно, — макаровец искренне расстроился, но тут же нашел выход. — Но нам же все равно надо провести пристрелку. Вот и прокатимся, буквально пара минут, туда и обратно.

— А еще вы же говорили, что нужно свои экипажи натаскивать, — сказал уже Тюрин.

Словно он боялся согласиться на это предложение. Глупость же!

— Нужно, — легко согласился с ним Славский, — но генерал Макаров еще сказал, чтобы я остальных к нашим машинам приучал, чтобы не боялись и в то же время не ждали чуда. Так что не волнуйтесь, у нас во 2-м Сибирском все учтено. А еще…

Последние слова макаровца Тюрин уже не расслышал. Тот говорил слишком тихо, а сам фельдфебель, не теряя времени и словно боясь, что еще кто-нибудь что-нибудь сболтнет, запрыгнул на броню и подбежал к лазу внутрь. Маленький… Первое, что мелькнуло в голове, когда по кивку Славского он скользнул вниз. И тут все маленькое. Оказавшись в чреве броневика, Тюрин с удивлением осознал, что внутри почти нет свободного места. Все утыкано оборудованием, сиденьями, ремнями, трубами, ящиками, болтами.

А еще металл. Снаружи были земля, дерево, открытое пространство, а тут — только сталь. Все сделано из нее, и она пахла. Пахли ребра усиления, пахла полезшая со стороны стыков ржавчина — словно все тут было живое. И побитые, где-то даже погнутые пластины брони только усиливали это ощущение. Броневик жил. Как чудовища, которые пробуждаются в полумраке, которого тут тоже хватало… Вот только это было их чудовище!

— Ваше благородие, — Тюрин повернулся к спустившемуся следом Дроздовскому и с радостью обнаружил, что тот тоже понял.

— Эта машина… Она словно живая, — тот прижал руку к обшивке, и в этот миг внутрь заскочил Славский.

— Это вы еще не видели, как она дышит, — он махнул рукой сидящему за рулевым колесом солдату, тот что-то сделал, и… Заработал дизель.

И снова Тюрину стало страшно. В нос ворвался тяжелый масляный запах топлива, а еще… Все задрожало! Фельдфебелю доводилось плавать на кораблях, причем даже в шторм, и он знал, что такое качка. Но тут все было другое. Тут тряслись не только пол и стены, тут трясся потолок, и даже сам воздух, казалось, вибрировал, передавая дрожь на руки и сердце.

— Температура?.. — Славский начал задавать какие-то вопросы своим помощникам.

Водитель, стрелок, механик — каждый по очереди ему что-то отвечал, и, кажется, все прошло хорошо. Славский объявил минутную готовность, а потом показал Тюрину и Дроздовскому бойницы. Над узкими, похожими на тюремные лавками действительно были небольшие прорези как раз для закрепленных на стенах карабинов. Патроны нашлись в ящиках внизу, и, стоило Тюрину снарядить свою винтовку, машина рванула вперед.

Казалось бы, тряска должна была усилиться, но фельдфебель даже не заметил ее, настолько его все поглотило. Рывок, поворот, резкая остановка — несколько раз бахнула пушка. Снова вперед. Тюрин пытался что-то разглядеть через крошечную бойницу или через край смотровой щели водителя, которую было видно с его места. Ничего! Все мелькало, прыгало, сжатый в руках карабин искал цель, но не находил.

А потом машина остановилась.

— Вот и все, — Славский спрыгнул со своей наблюдательной позиции где-то под потолком машины.

— Что все? — не понял Тюрин.

— Съездили.

— Но… — фельдфебель понял, что внутри него поднимается обида и раздражение.

Такое приключение, такой шанс, а он так ничего и не смог увидеть и понять. Дроздовский рядом выглядел не лучше: словно ребенок, которому показали игрушку и тут же отобрали.

— Знаете… — начал было поручик, но Славский его опередил.

— Хочу сказать, что вы оба только что прошли тест, через который мы гоняем всех наших новичков.

— Что за тест?

— Проверка. Что не боитесь машины — раз. Вы так не то что не боитесь, вы готовы ее полюбить. Дальше, вы следовали приказам — два. Вам сказали стоять у бойниц, вы стояли. И последнее, несмотря на всю необычность ситуации, вы верно оценили обстановку и не сделали ни одного выстрела — три.

— И это хорошо? — тихо спросил Тюрин.

— Как говорит генерал, это база, чтобы поступить на наши броневики, и я, — Славский широко улыбнулся, — предлагаю вам написать прошение о переводе. Сделать это или нет, решать вам, но мы точно будем вам рады.

Вот так и поговорили. После этого Тюрин с Дроздовским вернулись к своим, выбили японцев, а потом весь вечер рассказывали всей 19-й роте о новых русских машинах. Какие они на самом деле, в чем их сила, в чем слабость, и почему без пехоты даже самый мощный броневик не более чем просто большая и толстая мишень. Раньше фельдфебель этого не понимал, но теперь, побывав внутри, постояв у узкой бойницы и послушав, как дрожит сталь, он осознал то самое, ради чего генерал Макаров все это устроил…

— Михаил Гордеевич, а что вы думаете насчет этого предложения? — спросил Тюрин, уже когда все начали расходиться.

— Я думаю, — тот говорил медленно, — что нет менее или более важных отрядов, только вместе броня и пехота становятся силой.

— Значит, остаетесь, — Тюрин сжал кулаки.

— А еще я думаю, — продолжил Дроздовский, — что Макарову на самом деле нужны офицеры для его машин. Гораздо больше, чем есть сейчас. И тогда… Пехотных офицеров в России достаточно, тем более многие за эту войну уже заслужили повышение, а вот…

— А мы пойдем туда, где нужнее, — понял все Тюрин.

И это на самом деле было правильно.

* * *

Щурюсь на солнце и ежусь от ветра. Странная погода порой в Маньчжурии — то ли холодно, то ли тепло, не поймешь.

— Ваше превосходительство, — рядом со мной сидит Огинский. — Идет!

У него полно дел, да и у меня не меньше, но ради такой встречи пришлось отвлечься. Более того, пришлось даже бросить все и приехать в Инкоу, а то не приглашать же японского князя осматривать наши позиции прямо на линии столкновения. А тут… Пусть смотрит! Потопленные корабли собственного флота всегда настраивают на правильный переговорный лад.

Английский корабль, который князь Ито выбрал для того, чтобы добраться от Пекина до Инкоу, тоже выглядел как послание. Кажется, мы еще не встретились, а разговор уже начался — мило. Я посидел на балконе с видом на бухту еще десять минут и только когда корабль с нашим гостем подошел к причалу, двинулся ему навстречу. Разговор по договоренности пройдет без особых удобств, но и без лишнего урона для статуса каждого из нас.

— Он тоже не спешил, — Огинский оценил, что Ито показался на краю корабля только когда ему доложили о нашем появлении.

В подготовленный для разговора шатер мы также зашли одновременно. С одной стороны мы с Огинским, с другой — князь и незнакомый офицер. Впрочем, почему незнакомый? Знаки 2-го отдела Генерального штаба Японии, погоны полковника… Кажется, я встретил коллегу Ванновского и Жилинского, Акимото Канэюки.

— О нашей встрече стало известно слишком многим, — после приветствий князь почему-то решил начать с объяснений. — Поэтому меня попросили взять с собой наблюдателя.

Очень странно. До этого Ито словно изо всех сил старался держаться на равных, а тут… Оправдывается?

— Можете не обращать на меня внимания, — Акимото Канэюки тоже представился и сразу обозначил свою позицию. — Я не буду вмешиваться в переговоры, пока они не нарушат границы, которые мне обозначили пославшие меня люди.

— Пославшие его люди — это те самые, которые обеспечили нам транспорт и заодно выследили ваших посланников через кабинет Гирса, — как бы между делом заметил Ито и уставился на меня.

Гирс — это посланник России в Китае. И можно выдыхать. Никаких оправданий со стороны Ито не было: просто двухходовка, чтобы заставить уже меня объясняться и доказывать, что Россия сможет обеспечить выполнение своей части возможного договора… Следующие пять минут ушли на общий обмен любезностями, каждый уступал другому право начать, и вот японцам пришлось признать, что это именно они искали этой встречи.

— Что вы думаете о мире с Японией? — спросил Ито, замирая и буравя меня взглядом.

— Не думаю, что он много даст России. Сейчас уже пришло время, когда нам проще взять свое на поле боя.

Пауза, и каждый из нас сейчас легко может говорить не то, что думает, а то, что поможет в переговорах. Я так точно.

— И что вы возьмете дальше?

— Дальше мы не возьмем, мы вернем себе Квантун и Порт-Артур. Война началась и шла на нашей территории, не думайте, что одного отхода Японии на земли метрополии будет достаточно, чтобы все всё забыли. И это я пока даже не беру финансовую сторону вопроса.

— Это официальная позиция России? — поднял голову Канэюки.

— Прошу прощения, — я начал подниматься, — меня пригласили сюда как частное лицо и дворянина. Я согласился, но только в этом статусе.

— Прошу прощения за своего коллегу, — Ито поднялся и склонил голову. — Он забылся. Естественно, у нас исключительно частный разговор.

Вот же! И как они это делают? Пытается подставить один, извиняется второй, а неудобно мне?

— Тогда, возможно, у вас будет другой вопрос? — уточнил я, выкидывая лишнее из головы.

— Вы думали, что будет после взятия Порт-Артура?

— Япония потеряет армию, попробует за счет флота действовать по побережью, но ровно до того момента, как мы высадим десант на острова.

— Я не про Японию, — сжал губы Ито, кажется, и мне удалось его зацепить. — Что будут делать наши союзники, которые вложили деньги в эту войну и которые при нашей капитуляции потеряют даже шанс на их возвращение? Для примера… Вы же знаете, что 2-я Тихоокеанская эскадра вышла из Либавы 2 октября. А в ночь с 8-го на 9-е случился Гулльский инцидент: адмирал Рожественский принял мирных английских рыболовов за миноносцы и несколько часов расстреливал их из пушек.

— Если там на самом деле были рыболовы, а не миноносцы! — запальчиво возразил Огинский.

Ну вот, взял человека, чтобы сдерживал меня, а тут уже мне приходится его одергивать.

— Алексей Алексеевич, давайте дослушаем нашего гостя.

— Спасибо. Так вот газеты уже окрестили вашу эскадру «флотом сумасшедших», а 28 английских броненосцев собираются в Бискайском заливе и готовятся нанести ответный удар. Не знаю, смогут ли ваши дипломаты договориться, но давайте честно… Мы же все понимаем, что всё это не просто так. И если русский флот будет ждать свободный Порт-Артур и возможность обеспечить себе численное преимущество на море, то его никто не пустит в Азию, на какие бы вольности и скандалы для этого ни пришлось пойти.

Я замер, обдумывая слова Ито.

В моей истории тоже были Гулльский инцидент, блокировка флота и уступки со стороны России. Но что, если наши успехи вынудят Англию пойти до конца здесь и сейчас?

— Если позволите, я дал бы вам совет просто не торопиться. Несколько месяцев, пока русский флот не пройдет Средиземное море и Суэц… — осторожно продолжил Ито, почувствовав мои сомнения. — Потом продолжите, если решите, что другого выхода нет, но… Даже на войне и даже врагам можно договариваться, можно находить общие интересы, и именно для этого я просил этой встречи.

— Что ж, тогда позвольте мне добавить пару деталей от себя, — заговорил я. — Для начала английский флот. 28 броненосцев — звучит серьезно для газетной статьи, но мы-то с вами знаем, что кораблей типа «Эдуард 7» в нем всего 8 штук, а типа «Дункан» — 6. Все остальные — постройки 90-х годов, и они уже начинают сильно уступать своим современным собратьям по скорости и бронированию, а мы все видели в Желтом море, к чему это приводит.

— Вы хотите сказать, что английский флот вам не страшен? — снова поднял голову Канэюки.

— Я хочу сказать, что английский флот все еще сильнейший в мире, но в то же время его сила на бумаге и в реальности сильно отличается. А что будет, если он решится на сражение с эскадрой Рожественского и понесет потери? Легкие или тяжелые, сейчас даже не важно. А как сам их факт скажется на борьбе Англии за колонии с Францией или Германией? В общем, в то, что Англия решится пойти на прямой конфликт, пока есть Япония и возможность загребать жар чужими руками, я не верю. Ну, а про проход через Суэц вы и вовсе, наверно, пошутили? Нашим броненосцам с их осадкой там просто нечего делать, так что прогуляемся вокруг Африки, как раз мы на суше успеем все закончить.

— То есть вы видите в Японии даже не проблему, а защиту от личного вмешательства других великих держав? — князь Ито задумался. — Костер, где они сожгут свои ресурсы… Но это сработает, только если Япония после войны не начнет отдавать долги. Понимаю, вам были бы приятны наши страдания, но так ли они нужны, если принесут пользу вашим врагам?

Как же быстро он перестроился. Вызывает уважение.

— Кажется, вам есть что предложить? Что-то реальное.

— Возможно… — князь Ито закашлялся. — Возможно, Японии и не нужен пока статус великой державы. Стабильность, безопасность, возможность развиваться за счет общих интересов с соседями по региону нас тоже устроит. И тогда… Что бы вы сказали, если бы после войны Япония отказалась от своих обязательств перед союзниками?

Канэюки вскинулся, но остался на месте.

— Пожелал бы удачи, когда к вам приплывут эскадры с английскими и американскими кредиторами.

— А если у нас останется наш флот, если Япония при этом будет не одна? Например, нас бы поддержала русская эскадра со своей базы на «Сацуме»… Как вы сами недавно заметили: потеря флота для Англии сейчас неприемлема. Для Америки тоже. Так каковы шансы, что они решат идти до конца, ставя под угрозу все свои колонии?

— Вы сами верите, что подобное возможно? — я внимательно посмотрел на князя.

— Сейчас нет, — тот не стал юлить и просто покачал головой. — Но в перспективе, если создать условия внутри наших стран для этого союза… Почему нет?

— Все! — Акимото Канэюки не выдержал и вскочил на ноги. — Я долго терпел ваше самоуправство, Хиробуми. Вы вышли далеко за рамки того, что вам разрешил император, поэтому я прекращаю эти переговоры и арестовываю…

Он не договорил. Старый князь ловко вытащил из своей высокой прически заколку-кинжал и вогнал ее в сердце своему спутнику. В тот же миг в его сторону оказался направлен пистолет Огинского, но Ито Хиробуми не обратил на него никакого внимания.

— Вы не сказали прямо, что не верите в мое предложение, — хрипло заговорил старый японец. — Но я знал, что так будет, еще до того как увидел сомнения в ваших глазах. Именно поэтому я попросил молодых Такамори заехать в ваше посольство, отметиться и обеспечить нам это сопровождение. Жертву, чтобы наглядно показать, как именно я обеспечу нам будущий союз.

Я молчал. Старый японец сумел удивить: резкостью, жестокостью, продуманностью… Сколько дней он провел рядом со своим спутником, уже зная, что убьет его? И точно так же он поступит со мной, если увидит вариант получше, но… Если бы он рассказывал, как верит и любит Россию, я бы точно ему не поверил, а так — шанс есть. Если у него получится, почему бы и нет — будем говорить. Нет — своей активностью князь точно ослабит наших врагов.

— Я не буду отказываться от вашего предложения, но я не буду и останавливаться. 2-й Сибирский продолжит идти вперед, и если вы хотите успеть договориться, то вам лучше поспешить. А еще вам придется прямо сейчас, без всяких обязательств оказать мне одну услугу… — я протянул руку, и худая морщинистая ладонь без всяких сомнений сжала ее в ответ.

И почему у меня ощущение, что я сейчас заключаю сделку с дьяволом? А еще… Почему мне стало так беспокойно за наши собственные тылы, где на самом деле тоже не очень спокойно и где народ уже закипает в преддверии первой русской революции 1905 года?

Но время же еще есть?

* * *

Роман Исидорович Кондратенко как обычно с утра выехал на инспекцию фортового пояса. В начале осады некоторые офицеры еще не понимали, насколько он важен, рассчитывая в случае чего отойти еще раз за стены самого Порт-Артура. Вот только с каждым днем становилось все очевиднее: старые правила осады больше не работают, и если они дадут прижать себя к морю, то все… Современные дальнобойные орудия уничтожат и всех защитников Порт-Артура, и остатки флота.

Но они держались! Не пускали врага! И после отражения очередного штурма Роман Исидорович раз за разом вспоминал полковника Макарова, что прорвался к ним в самом начале осады. Он ведь еще тогда предупредил о тактике японцев и даже предсказал главные направления ударов. Вот сейчас армия Ноги как раз нацелилась на высоту 203, она же гора Высокая… И как бы тяжело пришлось полковнику Семенову, какие бы страшные потери понес 26-й Восточно-Сибирский полк, если бы не снятые заранее и подтянутые для прикрытия тяжелые орудия?

Впрочем, больше, чем за военные советы, Кондратенко был благодарен за дополнительные 8 тонн медицинских припасов. И те, что им сразу передали, и те, что они успели потом купить за подаренные японские иены. Лекарственные препараты, карболка для дезинфекции, бинты — вроде бы мелочи, но в госпиталях по всему городу лежало уже около 10 тысяч солдат. А во сколько бы раз их было больше, если бы врачи не успевали их лечить и возвращать в строй? А ведь тогда… Миротворцев не раз говорил, что еще чуть-чуть, и могли бы получить вспышку холеры. Но пока бог миловал.

Роман Исидорович невольно задумался, а как идут дела у самого полковника Макарова. Интересно, а не повысили ли его уже? Когда новости еще доезжали до Порт-Артура, то среди команд «прорывателей» ходили слухи, что тот сумел отличиться при Ляояне. Но потом блокада стала гораздо жестче, и с тех пор они не могли получить даже крохотную весточку из большого мира. Что там? Как идут дела у Куропаткина? Когда ждать помощи? Весь мир, казалось, сжался до линии укреплений и бесконечных орд японцев там, вдали.

— Владимир Григорьевич, ваши позиции опять не узнать, — Кондратенко дежурно пошутил про перекопанные японской артиллерией укрепления. Со стороны казалось, что 26-й действительно каждую ночь проводит перепланировку, стремясь запутать противника…

Однако, а что полковник делает на открытом месте? И пусть враг сегодня притих, но все равно… Нельзя терять бдительность.

— У меня… — Семенов сглотнул, а потом протянул Кондратенко новенькую кожаную сумку. — Тут послание для вас.

— Что? Для меня? Но как посланник прорвался мимо японцев?

— А японцы и передали. Приехал какой-то важный седой дядька, потом попросили одного из наших подойти, и я…

— Это могла быть ловушка.

— Была бы ловушка, забрал бы их с собой, — Семенов махнул рукой в сторону склада с самодельными гранатами из артиллерийских снарядов, которые в последние месяцы немало помогли в обороне города.

— И что тот седой? Кто это был?

— Он ничего не сказал. Вернее, сказал, что мне нет смысла ему верить, поэтому ему нет смысла тратить время на разговоры. Поэтому вот послание с той стороны от того, кому вы, Роман Исидорович, должны сто тысяч иен, — было видно, что Семенов смущен от одной мысли о том, что у их генерала могут быть такие долги.

— Макаров! — сам же Кондратенко сразу все понял. — Только ему хватило бы наглости передавать весточку не через контрабандистов, а сразу через японцев. И что в посылке? Уже смотрели?

— Бумаги и детали для радио… Катушки, конденсатор, причем не слюдяной, а с пластинами внутри, и инструкция с шифром. Прошу прощения! — выпалил Семенов. — Пока вас не было, я не удержался и показал бумаги и технику нашим связистам, и они считают, что в теории…

— Да говорите уже!

— Мы сможем настроить радиоприемники на конкретную частоту! Павловский даже читал про что-то подобное в лондонском «Электришен», там, правда, обсуждалась голая теория, а тут — вот он прибор, осталось только собрать. В смысле добавить к нашему радиотелеграфу.

— И? — Кондратенко уже все понял, но боялся сглазить.

— Если у наших будет такой же прибор, на такой же частоте, то мы сможем их услышать. Даже несмотря на японские помехи! Тут еще было указано точное направление для антенны, чтобы связь была еще лучше, но… Вы же понимаете?

— Понимаю, — Кондратенко с трудом сдержал появившиеся в уголках глаз слезы. — Если мы сможем поймать сигнал, если его смогут передать… Значит, наши уже совсем рядом!

Их не забыли! К ним пришли! Все лишения, все смерти, все геройства — все было не зря. И теперь их уже ничего не остановит. Ничего же?

* * *

Вера смогла выбить себе место в министерском поезде. Узнала, что Плеве собирается обратно в столицу, попросилась, и тот не отказал. Интерес Вячеслава Константиновича был понятен, он рассчитывал выйти через Веру на ее отца, а девушка в свою очередь хотела побыстрее оказаться в Санкт-Петербурге. До нее только дошли слухи, что планируется большая акция… На Покров собрать людей уже не успели, но вот на крестный ход от Казанского собора в ноябре — вполне.

И Вера планировала использовать эту возможность на полную. Как она научилась у Макарова: хочешь добиться своего — действуй. Не бойся, рвись вперед, удивляй, чтобы никто даже подумать не мог о том, на что ты решишься… И она решилась! Поезд как раз тряхнуло, когда тот остановился на каком-то неизвестном полустанке. Ради такого никто из свиты Плеве даже не пошевелится, а вот Вера… Тихо поднявшись со своего места, девушка выскользнула из министерского вагона и незаметно добежала до одного из санитарных, которые прикрепили к поезду, чтобы вернуть тяжелых раненых домой.

Еще недавно для этого не хватало времени и сил, но благодаря победам Макарова мир начал меняться. А она сделает эти изменения необратимыми.

— Получилось? — улыбнувшись остальным солдатам, Вера остановилась перед койкой, где завернутый по самые брови лежал ее невольный помощник.

Чернецкий не хотел уезжать из Маньчжурии, но Вера умела быть убедительной, и прятавшийся за маской газетного прохвоста бомбист не смог ей отказать. Закинул в поезд груз и поехал лично, чтобы за всем проследить.

— Получилось, — выдохнул Чернецкий. — Ящик с 12-ю гранатами прямо подо мной, а снайперская винтовка в одном из тубусов связистов. Если в поезд не ударит молния и не сожжет всю радиоаппаратуру, то они туда не полезут… Кстати, знаешь чья?

— Винтовка? Чья?

— Самого Макарова. Первая, которую он под себя своими руками правил еще на Ялу. Потом она в обоз уехала, а я нашел. Согласись, будет символично, что ты сделаешь все именно из его оружия?

— Мне все равно, — Вера совершенно искренне пожала плечами. — Все эти символы — это для старого мира. А для нового важны только дела. И я все сделаю. Убью царя, и тогда уже никто не сможет остановить те изменения, что начал на востоке Макаров.

— Все-таки важны для тебя символы, — Чернецкий улыбнулся, сверкнув золотой коронкой и еще десятком почерневшим от курева зубов.

— Нет!

— Важны, — более опытный бомбист гнул свою линию. — Ты можешь говорить что угодно, но… Макаров и стал для тебя тем самым символом нового мира. И если бы он позвал, разве бы ты не пошла за ним?

— Меня на надо звать, — Вера начала злиться. — Я сама решаю, что нужно делать. И делаю! Все, мне надо идти, пока меня не хватились и…

Не договорив, девушка убежала, а Чернецкий еще долго смотрел ей вслед и думал. Молодая, опасная — очень опасная — но в то же время такая наивная. Думает, что это она все решает, а на самом деле — стоило ей только подкинуть идею о том, как смерть царя поможет ее Макарову, и тут же сорвалась с места. И ведь даже ни разу не задумалась, чем на самом деле все это может закончиться! Обязательно закончится…

Конец 4-й части.

Надеемся, вам понравилось! Если вы еще не ставили лайк или не поделились впечатлениями, то… Вы же знаете, что сделать.

Продолжение через 2 недели… Знаем, что много, но очень хочется хорошенько подготовиться и продумать все повороты, что будут ждать ВСК, Макарова и вас тоже))) Надеемся на понимание и… Не вздумайте пропустить, будем всех ждать!

Кто не подписался, не забудьте нажать тут — https://author.today/u/eisbooks/series

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Японская война 1904. Книга четвертая

Content

Японская война 1904. Книга четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene