Нищий барин

Глава 1

Герман Карлович, он же Гера, владелец небольшой лавки по продаже бумаги, наслаждался заслуженным отдыхом. Массажистка — девица лет двадцати — ловко сняла с него все заботы прошедшей недели, и теперь он расслаблялся в бассейне, куда попал сразу после финской сауны. Голова его, как у истинного философа после третьей рюмки, рождала самые неожиданные мысли. Одна из них была до безобразия проста: «Надо бы съездить к родителям в деревню». Всего-то час езды на такси — и он окажется в старом добром родительском доме, окруженный привычными вещами и запахами.

«А чего тянуть?» — подумал Гера, оделся, вызвал через приложение «Яндекс Такси» машину и на всякий случай набрал телефон матери.

— Ой, Гера позвонил! — раздался неожиданно веселый и немного нетрезвый голос в трубке. — Поздравить хочешь?

Гера слегка смутился.

— Привет, мам! А я к вам собрался. Через час буду.

После слова «поздравить» его озарило: «Так ведь сегодня у матери день рождения! Вот откуда веселье!»

— С днём рождения, мам! Всего тебе самого!

— Спасибо! — почти пропела довольная мама и добавила для кого-то в комнате: — Сынок звонит.

«Как удачно вышло! Вроде я и не забыл», — с облегчением подумал Герман Карлович, усаживаясь в такси.

Однако благодушное настроение вскоре исчезло.

— Добавить бы надо! — с акцентом произнёс водитель, увидев пункт назначения на экране навигатора.

— Цена по приложению! — возмутился Гера.

— Не поеду за такие деньги! — неожиданно зарамсил таксист. — Я не обязан. Мало ли что там в приложении пишут! Я вам не раб! Отменяй заказ!

— Сколько ты хочешь? — спросил Гера, хотя на языке вертелось: — «Сам отменяй и вызывай полицию, я так просто из их машины не уйду». Он уже делал так один раз в жизни и своего добился, но нервов потратил на нищеброда-таксиста без меры.

— Другой разговор! Пятьсот накинь, и вперёд! — глаза таксиста загорелись.

Гера, вздохнув, достал пятихатку и передал её водителю.

— Остальное потом, — твёрдо сказал он, явно решив не уступать больше в этом торге.

Но пятихаткой дело не ограничилось — таксист продолжал ныть, что едет по ухабам, что далеко, что опасно, что «Яндекс Такси» — жлобы. «Как будто его туда насильно загнали работать», — подумал Гера, надеясь, что водитель не превратит поездку в часовую лекцию на тему «Как тяжело быть таксистом в наше время».

— А можно молча ехать? — наконец не выдержал Герман Карлович.

Таксист, явно обидевшись на такое грубое замечание, обернулся к нему с возмущением:

— Да что ты понимаешь?

И, как положено в таких случаях, потерял дорогу из виду. Это была роковая секунда. Машину резко бросило в сторону — она нырнула в яму, коварно притаившуюся на обочине дороги, затем ещё одно неверное движение таксиста, судорожно пытающегося вернуть власть над железным конём, и… бац! — такси на полном ходу врезается в ближайшее дерево.

Темнота. Где-то далеко мелькнул свет. Голоса. Глухие, неясные, будто сквозь сон.

— Барин, барин, вы как?

— Ой, и Тимоху убило!

Гера открыл глаза и осмотрелся. Вместо вечера был светлый день. Вокруг десяток мужиков в лохмотьях, какие-то телеги, да и сам он лежит на одной из этих самых телег, разбитой о дерево. Рядом валяется другой мужик, по виду кучер.

Кучер, или кто он там, к счастью, оказался жив, так как открыл глаза и произнёс:

— Съездил, называется, в деревню. Как я сюда попал? Киношники балуются, что ли? А зачем?

— Эй, ты из «Яндекс Такси»? — недоверчиво спросил Гера. — Я же твой пассажир. Что за цирк тут вокруг творится?

— Из такси, — подтвердил кучер, тоже пытаясь понять, что происходит. — Ты, кстати, похож на моего пассажира, но когда успел переодеться? А у меня руки и тело чужие. Это что, кино?

— Барин, испей водички, — мне суют баклажку с водой.

Глава 2

Оглядываюсь вокруг и понимаю — такое не привидится. Вместо нормальной асфальтированной дороги — пыльная тропа, вместо вечера — день, вместе поздней осени — лето! Но самое главное то, что я узнаю местность! Вон пригорок, с которого мы скатились на телеге, вон там двугорбая гора вдалеке виднеется, а вот «гадун-камень» — огромная глыба около дороги при въезде в деревню. Я её помню с самого детства, лет с трех! Бабушка рассказывала, что название эта глыба размером с трехэтажный дом получила из-за гаданий там деревенских девок в старину. Но и это ещё не все, впереди виднеется деревня: ряд плохоньких домиков, огороженных жердинами, и церковь, ещё строящаяся, но узнаваемая. Церковь я тоже помнил и в голове даже всплыла дата её постройки! В 1996 году ей исполнилось ровно 170 лет, а на следующий день после своих «именин» она сгорела от удара молнии. Об этом в газетах писали и по телевизору говорили, вот и запала цифра в голову. Только вернули церквушку хозяевам, и на тебе — сгорела. Судя по всему, сейчас 1826 год. Дата ничего мне не говорит, кроме вложенного в голову советской пропагандой восстания декабристов, и то — было оно или нет, не помню. Рядом, потирая огромную шишку на голове, кучер-таксист задаёт глупый вопрос:

— А чего светло-то так? И тепло?

Смотрю на себя и не узнаю. Моё тело — молодое, лет двадцати пяти, не больше, и, что важно — одет я весьма неплохо для этой эпохи. И окружающие глядят на меня с почтением. Хотя, глядит всего пара человек, остальные глаз не поднимают.

Решение приходит молниеносно. Наклоняюсь к таксисту и шепчу:

— Мы в прошлом. Если не хочешь на костёр, как колдун, попасть — молчи. Я тут, судя по всему, главный.

Кучер посмотрел на меня с изумлением, но кивнул, явно решив, что в такой ситуации лучше не спорить. Он замолк и тоскливо огляделся вокруг. Отхлебываю из деревянной баклажки холодной и удивительно вкусной воды и, повернувшись к окружающим, говорю:

— Что глазеете, коня спасайте!

Наш «двигатель» мощностью в одну лошадиную силу валялся в остатках упряжи, явно тоже пострадав от недавнего «ДТП». Моё ободранное воинство опомнилось и кинулось спасать коня, оставив мне лишь одного собеседника, которого я опять же случайно знал по имени. Это был первый батюшка в новой церкви, или приходской священник — кто их там разберет? Имя у него было Герман. Об этом тоже писали в газетах! А вот как зовут меня, или, например, кучера, я не помню. Герман одет, конечно, бедновато, но все же не так, как остальные — этот хоть не оборванец. На груди у него висит огромный крест, внушающий уважение.

— Что, отец Герман, веди меня домой, о коне без нас позаботятся.

— Барин, Алексей Алексеевич, куда вам своим ходом? Сейчас кликну ещё телегу. Ой, зря вы решили озоровать, да с горки так лететь! — запричитал священник, решая сразу несколько моих проблем.

Во-первых, я — барин и теперь знаю своё имя, во-вторых, я не спалился и с именем священника — правильно его вспомнил, в-третьих, меня отвезут домой, и не надо гадать, где он находится.

— Слышь, Алексей Алексеевич! — внезапно решил открыть рот таксист. — Как бы нам домой попасть?

Сука! Сказал же — молчать! Вот как его заткнуть?

— Ты что, Тимоха, ополоумел? Сначала чуть Алексей Алексеича не убил, а теперь дерзишь? — встал на мою защиту поп.

— Да я обернулся только…, — попытался оправдаться кучер, явно говоря про автомобильную аварию. — И не Тимоха я, а Адам…

— Вот ирод! Адам он! На тебе! — и могучий поп врезал своим посохом по голове кучера, попадая не иначе в больное место таксиста и повергая того в беспамятство.

Ну какой полезный человек этот поп — решил ещё и проблему с сильно болтливым, но тупым попаданцем!

Коня не спасти! Лица моих крепостных по этому поводу выражали вселенскую скорбь, мне же лично было пофиг. Пусть сами переживают, а у меня и без того голова раскалывается. Вскоре приехала телега, и нас с таксистом аккуратно погрузили на солому. Комфорта там было мало — солома колючая и жёсткая, к тому же пахла навозом. Ну да ладно, как говорится, не до жиру.

Зря я опасался, что не найду барский дом, он был единственный двухэтажный на всю округу. Осторожно захожу, передвигаясь с помощью священника, внутрь, где меня встречает охающая жабоподобная бабища, тем не менее вкусно пахнущая свежеиспеченной сдобой.

— Матрёна, осторожнее, барин покалечился! — сурово произносит Герман, взяв ситуацию под контроль. — И пошли кого в город за лекарем.

— Тимоху тоже в дом тащите, — отдаю приказ пейзанам. — И отправляй за лекарем немедленно, худо мне.

Шатаясь, бреду в свою комнату. Ну, как в свою… Она точно моя, раз ноги сами несут меня в нужном направлении. Первым делом — на горшок. Он стоит за ширмой, как я и предполагал. Потом срочно захотелось курить. Где там моя табакерка? Но тут меня пронзила мысль: откуда я это могу знать? Я ведь понятия не имел, где находится эта комната, не говоря уже о горшке. Да и курить я бросил ещё в десятом классе! Кидает в холодный пот, но сейчас не до рефлексий — боль накатывает волнами, сил терпеть просто нет. Похоже, тушка барина, в которую я переселился, серьёзно пострадала. Чувствую, как теряю сознание и проваливаюсь в беспамятство.

Очнулся от резкой боли в руке. Кто-то колет меня чем-то острым, и это вовсе не сон. Открываю глаза и вижу толстого дядю с таким важным выражением лица, которое не у каждого губернатора бывает. Кошу глаза вниз и ору:

— Ты зачем в меня ножиком ткнул?

— Не извольте волноваться, барин. Дурную кровь надо спустить!

Ой, уморят меня местные эскулапы!

— Спустил и молодец! Хватит! Что там Тимоха мой?

— Да, что ему будет, собаке? — зло отзывается Матрена. — Жрет как не в себя! Очнулся давно, чего тут непонятного — подлое сословие.

— Что со мной? — спрашиваю я с целью потянуть время и понять — раскололся таксист или нет? В дурку неохота.

— Ушиблись вы, барин, но я вас спас! — гордо отчеканил круглолицый доктор, явно ожидая оваций по этому поводу.

Лезу в ящик стола (с какого перепуга я вообще знаю, где тут что лежит?), вытаскиваю свежеотчеканенную полтину с двуглавым орлом и протягиваю лекарю. Тот, чуть ли не в реверанс становясь, кланяется и — на минуточку! — целует мне руку. Я, честно говоря, в шоке, но делаю вид, что всё так и должно быть. И тут меня снова колбасит: а откуда я знаю, где тут монеты лежат, сколько дать денег доктору за приём и выезд⁈ Руку мне ещё целуют, как барышне! Тьфу…

— Идите, а мне Тимоху позовите, — отдаю приказ Матрене и лекарю.

— Завтра надо бы повторить, — угодливо говорит обладатель пятидесяти копеек.

— Вылечил уже, будешь нужен — позову! Отвезите его назад.

— Мне бы муки пеклеванной с собой. Я и купить могу! — не уходит лекарь.

— Ну, покупай, коли богат. Как раз на полпуда хватит, — смеюсь я.

А в голове мелькает: «За десять минут работы — косарь по-нашему! Не хило тут кровь пускают…» Опять не мои мысли.

Лекарь, наконец, уходит, и ко мне приводят Тимоху-Адама. Киваю Матрене, чтобы оставила нас одних.

— Ты понял, что случилось? — азартно шепчет таксист. — Мы в прошлое попали! Как в кино, понимаешь?

— Не видел я таких фильмов, — пожимаю плечами. — Но ты прав, тело точно не мое, а какого-то местного барина. Как меня до сих пор не раскусили, ума не приложу.

— А меня как? — Тимоха возмущённо разводит руками. — Я ж армянин, русский язык даже в школе не учил, а тут говорю, как на родном! Там мы погибли, а тут — живы! Ара! Давай тут жить! Ты, главное, не проговорись! — учит меня тертый жизнью армянский таксист.

— Я-то могила, — и смотрю с сомнением на товарища по несчастью. — А вот с тобой что делать будем?

— Бизнес, брат! — Тимоха расправляет плечи и лицо его светится энтузиазмом. — Хорошо жить будем! Я продавать умею!

А чего продавать? — всё-таки спросил я. Всё! — посулил товарищ по несчастью.

— Ладно, ты чего выяснил, пока я в отрубе был?

— Жена у меня есть, молодая. Сегодня попробую… Ты сирота уже два года: папа погиб на войне, а мама недавно в горячке померла. Деревня у тебя — сто двадцать душ, и два хутора в придачу, итого — сто сорок душ крепостных. Долги имеются. Церковь строят: положен священник с псаломщиком… Храм будет двухъярусный — нижний тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний — холодный, во имя Живоначальной Троицы.

— Бля! — вырывается у меня. — Как ты это всё узнал⁈

— Поп рассказывал. Падла с посохом. Здоровый — жуть! — поежился Тимоха.

Наш разговор прервала… нет, не Матрена, а смешливая молодая девка, подавшая нам выпечку и чай в красивых чайных парах. Чай, заметьте, не из каких-нибудь травок, а настоящий, и, судя по аромату и объёму, дорогущий. Я под завистливым взором Адама шлепаю девку по заднице и выпроваживаю прочь.

— Да, барином быть лучше! — тянет через губу он. — А все ведь уверены в том, что ты меня выпорешь!

— Болтать будешь — и вправду выпорю, — спокойно отзываюсь я, дуя на горячий чай и заедая божественно вкусной ватрушкой.

Тимоха тоже не отстает.

— Ты, главное, не спались! Ни о чём не спрашивай, делай выводы из контекста, — учит меня Адам.

— Ты откуда такой вылез? У меня свой бизнес по продаже бумаги, а ты — таксёр! Нашел, кого учить!

— Не злись. Просто не хочу на костёр, — машет рукой армянин.

— Пошутил я про костёр. Нет такого уже нигде в этом времени, — сознаюсь я.

— Ты… А, ладно! Всё равно, без палева надо бы… — остывает горячий южанин.

— Всё, теперь вали к жене. Если что, просись к барину, — обрываю я его.

Тимоха ушёл, а меня мутит. И слабость, не иначе как от этого дурацкого кровопускания. Но надо бы устроить шмон в своих покоях. Для начала подхожу к зеркалу. Из него на себя смотрю… я сам, но моложе. А ведь мои родители и деды тут жили. В этой самой деревне. Так что я могу быть предком самого себя. Хотя… не было у нас господ в родове! Не было! С другой стороны, барин и бастарда мог заделать. Или как это по-русски? Байстрюка? А ведь поперло мне — барин, да ещё молодой. Войны никакой не предвидится, вроде. До Крымской (когда, кстати, она?) далеко. Историю в школе не учил, так, книжки почитывал. Это плохо. Ладно, скажем «спасибо боже» за лишние годы жизни, пусть и в такой дыре, как наше село. Черт, а молитв-то я не знаю! Ну ни одной! Тут мой взор падает на молитвослов, лежащий на столике. Кроме него, там аккуратно разложены лист бумаги и чернильница с пером. Вот и как к этой находке отнестись? Писать-то пером я научусь, а правил языка не знаю. Ладно, хоть молитвослов почитаю — авось научусь говорить, как полагается.

Открываю книгу наугад. Слева — картинка, справа — текст. Много точек над буквами. Читаю:

МЛТВЫ ОуТРЕНIM.

Во имя Оца и Сна и стаго Дха. Аминь.

….

И дальше все в том же духе. Листаю. Год издания — 1811. Внезапно взор мой сфокусировался, и читать стало легче! Может, зрительная память прежнего хозяина тела сработала?

Осматриваю комнату. Вернее, здесь две комнаты, так как за ширмой стоят красивый резной стул без днища и ведро с крышкой под ним. Рядом имеется деревянная расписная лохань метра полтора в длину, явно для омовения. Ну что ж, быт барский постепенно проясняется! Думаю, барин-то жил неплохо, раз даже санузел в его покоях имеется. Пусть и с ведром… А лохань — просто произведение искусства, хоть и для купания.

На стенах видны следы покраски, словно кто-то пытался освежить интерьер, но не слишком старался. Вдоль длинной стены стоит кровать, над ней висят портреты родителей — те самые, кого я, по всей видимости, теперь должен называть «батюшкой» и «матушкой». Напротив — небольшой шкафчик с графинами и посудой. Среди всей этой стеклотары выделяется красивый чайный сервиз на шесть персон, явно не из дешёвых. А рядом, в уголке, стоят маленькие иконки, придавая всему этому пространству какой-то милый религиозный уют. На полочке там же покоятся четыре книги — может, в них что-нибудь интересное для местного барина?

В углу у самого входа, расположена большая икона — судя по всему, местная святыня, ведь для неё даже отдельную полочку выделили. Вся мебель скромная, но основательная: три стула, точнее, один стул и два полукресла с массивными подлокотниками. На полу — ковер! Красивый и дорогой на вид, хоть и чуть потертый. А я по нему обутый. Непорядок! Вон и тапки стоят аккуратненько, будто ждут, когда я соизволю снять сапоги.

Открываю ящики стола и сразу натыкаюсь на кое-что интересное. В верхнем ящике обнаруживаю кремнёвый пистолет, причём такого калибра, что его и пушкой не стыдно назвать. Рядом лежат принадлежности для чистки — шомполы, порох, коробка с пулями, штук сто, не меньше. Пули круглые, большие, такие, что пробить, наверное, могут и дубовую дверь. Среди принадлежностей замечаю какой-то странный предмет, похожий на кувшинчик, который вставляется под ствол пистолета. «Скорее всего, это для отмеривания пороха», — понимаю я. Надпись на французском на нём. Трофей, что ли? Лезу дальше. В ящике пониже нахожу две трубки, изрядно прокуренные, ножик с красивой деревянной ручкой и пару пачек табака, заботливо завернутых в вощеную бумагу. И вот ещё одно сокровище — табакерка из дерева, расписанная в греческом стиле: на крышке древнегреческие герои, будто с античного барельефа сошли. Красота да и только!

Осторожно открываю самый нижний ящик и… Бинго! Деньги! Считаю. Тридцать семь тяжелых серебряных рублей, разного фасона. Копейки посчитал с трудом — вышло три рубля пять копеек. Но это ещё не всё. Ассигнации — тридцать пять красных десяток, сорок одна синяя пятёрка. Всё новенькое, год выпуска — прошлый. Бумагой набралось на пятьсот пятьдесят пять рублей. Много это или мало? А кто его знает. Хотя лошадь же у меня пала! Вот и проверю.

— Матрена! Подь суды! — ору своей служанке.

Блин, я стал странно говорить, да и у Ары, заметил, акцент пропал. Чудеса.

— Шо, барин? — в комнату вплыла Матрена.

— Что с конём? — строго спрашиваю у неё.

— Ох, горе какое. Не выживет, наверное. Такие убытки у нас. А как теперь карету запрягать? Одним конём? А второго дорого купить…

— Сам знаю, что дорого, — делано ворчу под нос. — Напомни, почем мы коня брали?

— Задешево брали. Двести пятьдесят рубликов отдали всего. Сейчас, поди, дороже, — вздыхает Матрена, причмокивая.

— Сколько там у меня? — начинаю прикидывать, глядя на ассигнации.

— Они один к трем с половиной идут к серебру, не хватит там, — с грустью в глазах говорит баба.

— А ты почем знаешь, сколько у меня?

— Так не было ничего почти. Ну вы и семью Петра продали за пять сотен… Никак запамятовали? Ой, горе!

— Что-то в голове шумит, — потираю я виски. — Посплю, пожалуй. А ты молодец. Да не переживай — деньги будут ещё, — уверяю я Матрену.

— Будут, если что опять продать, — не унимается Матрена. — А так только после урожая. А кого продавать? Четыре семьи по хуторам да тридцать домов в деревне осталось, — напомнила она, вздохнув.

Служанка ушла, а я задумался. Тимоха сказал, что у меня сто сорок душ. То есть мужиков? Может, он перепутал, и всего сто сорок человек крепостных? А я ещё и семью продал. И конь один остался. Зато карета есть! Завтра гляну, что с этим добром делать.

Сон сморил меня, и я прилёг на мягкую кровать. Хоть разулся заранее, и то хорошо.

Разбудил меня, как ни странно, не мочевой пузырь, а петух! Убью, гада! Так спал хорошо, а как встал резко, опять замутило.

Раннее утро. После туалета осторожно выхожу во двор и оглядываю двухэтажный не шибко большой дом. Во дворе уже суетится мужик. «Мирон, вроде», — всплывает в башке. Он колет дрова, и уже хорошая такая стопка дров аккуратно сложена под навесом. Девчонка, что давече подавала нам с Тимохой чай, носится с кормом для курей. Так вот чего петух орал — ему не курица нужна была, а пожрать. Сварить, что ли, его? Слева от дома расположена конюшня, справа — банька. Колодца не видать. Интересно, откуда воду берут?

Теперь самое время осмотреть дом. Не такой уж он и маленький. Есть большой, неплохо обставленный зал с дорогим ковром на полу и камином. Как бы пожара не сделать. Слева в торце находятся мои покои, справа — кухня и комнатки для слуг, которых у меня четверо: кроме Мирона и двух баб, есть и мой незадачливый таксист Тимоха, но он живет в своей собственной избе. Ну как своей? У своего отца. Остальные живут тут, в доме, где у каждого своя комнатка.

В барском крыле — ещё три большие комнаты. Одна из них — моя бывшая детская, как я понял. Позже гляну. Во дворе отмечаю фруктовые деревья, крепкий забор и широкие ворота с калиткой. Как раз в этот момент калитка открылась, и во двор зашёл Тимоха. Вид у него, мягко говоря, был нерадостный.

Глава 3

— Ну что, вредитель! Загубил коня? — подмигивая конюху, говорю я притворно сурово.

— Розог ему, надобно, велеть выписать! — неожиданно кровожадно молвил мужик с дровами.

— А, пожалуй, велю задать ему плетей тридцать! — подхватил я, входя в роль, да так, что сам себе удивился.

— Помилуй, барин, за что плети-то? — неожиданно заступилась за конюха Матрена. — Розги ему — и хватит! Герман там виноват! Он заступил дорогу вашей телеге, ему тоже розог надобно!

Оп-па! Это что, священников пороли в это время? Но тут явно не я ему должен прописывать плети — у попа своё начальство имеется. А картина происшествия всё проясняется и проясняется. И ещё оказывается, плети хуже, чем розги! Учту.

— Так ить он не виноват! — вступается дровосек. — Он не знал, что Тимоха озорует. А ему вы, барин, приказали, — простодушно обвинил меня во всех бедах мой слуга Мирон.

— Ты говори, да не заговаривайся! — прикрикнул я на него, и собственно зря — Мирон и сам испугался.

— Барин, пожалуйте завтракать! Всё готово! — ловко перевела стрелки Матрена. — А ты, Тимоха — сыть лесная — иди хоть на коня посмотри, не издох ли?

— Отставить коня! Тимоха — за мной, — приказываю я.

Завтракать барин изволил в общей комнате с камином, «на аглицкий манёр». На столе стояли: серый хлеб, парное молоко, вареные яйца, пироги рыбные и сладкие, ущица и отдельно вареная рыбка. Что-то несли ещё, но я уже с аппетитом наворачивал уху, заедая свежевыпеченным хлебом. «А мяса-то на столе нет — или бедность, или пост», — отметил я про себя.

Тимоха дождался, когда Матрена выйдет, схватил кусок пирога и начал свой рассказ:

— Думал, жена молодая и красивая, а она хоть и молода, но выглядит хуже бомжих наших. Да ещё детей у меня трое — мал мала меньше, плюс одного в пузе носит, — торопливо прожевывая яство, жалился мой собрат по несчастью. — А я её и бью ещё, оказывается! Вся морда в синяках. Батя старый совсем, помрёт скоро, хотя как старый — сорок пять лет, но работа его измотала.

— Ну, а как ты думал? — кряхтя от неловкости, или от сытости, откинулся я на спинку кресла.

— Как бы нам обратно свалить? — хмуро уставился на меня Ара.

— Куда? Окстись! Мы там, в будущем, в лепёшку разбились! Но от жены, так и быть, спасу — будешь за конём ухаживать и жить здесь, у меня под боком. Потом придумаю что-нибудь. Ты расскажи лучше, что нового узнал про деревню.

— О, тут вообще охренеть можно! Представляешь, ты тут царь и бог! Ты — барин, а мы твои крепостные!

— Тимоха, ты дурак? Неужели вчера этого не понял? — искренне удивился я. — Знаешь, какой год сейчас? Тысяча восемьсот двадцать шестой!

— Значит, восстание декабристов подавили уже, — блеснул познаниями мой собрат по несчастью, чем немало удивил меня.

— Этого я не помню. Что ещё расскажешь?

— В июле начнётся русско-персидская война и закончится через два года победой России. Часть каспийского побережья получим, — глядя в себя, произнёс Тимоха.

— Ты историк там был, что ли? — удивился я.

— Я армянин! Царь Николай после победы организовал Армянскую область, куда входила и Нахичевань. После изгнания в семнадцатом веке всех армян оттуда, на этой армянской земле вновь появились армяне из Ирана. Поэтому и знаю.

— А по специальности ты кто? Не всегда же таксовал? — решил пропустить вековую боль армянского народа мимо внимания я.

— Отец учил сапожному делу. И что интересно: здесь я, помимо того, что у тебя конюхом и кучером служу, ещё и обувь шью. А ты, тот старый, который в машине был, сильно похож на себя сейчас, молодого. И ещё… ты перед едой молитву не прочёл! А это тут обязательно! Давай я тебя поучу.

— Сапожник — это хорошо. Раз поели, пошли ко мне, молитвы учить.

Интерлюдия.

— И что ты говоришь, они сейчас там делают вдвоём? — спрашивает поп Герман у Мирона.

— Уже два часа как молятся! Заперлись в кабинете и молитвы читают.

— И барин? Вот ведь никогда не любил, а тут смотри, уверовал во Христа. Того и гляди пост блюсти начнет, человеком станет.

Мы и правда пару-тройку часов учили молитвы на все случаи жизни, и в какой-то момент на меня упал довольно увесистый пласт знаний по религии. Я вспомнил, например, отчего мой батюшка решил церковь поставить в таком маленьком приходе. А это дядька мой покойный, герой войны, в завещании так распорядился. Вроде как целевой кредит… хотя нет, не кредит, а целевое финансирование, как сейчас бы сказали. А чтобы поп мог прокормить себя и своего служку, ещё и деньги положил на проценты! Вот сволочь! Мог бы и мне оставить. Хотя чего уж там — пропил бы я их так же легко, как и ту свору охотничьих собак.

А деньжищи от дядьки были немалые — целых девять тысяч рублей! Вот это капиталец! В год такой приносит триста пятьдесят рубликов с проценту. Ну и, конечно, попу-то моему повезло не по-детски: и домик себе отгрохал, и семейством обзавёлся, да ещё и помощника своего женил! Вот она, удача святая!

Потом я стал разбираться со своими крепостными. Всего сто сорок четыре человека, из них мужиков разного возраста — семьдесят девять! И это, по словам моего лазутчика, наконец ушедшего ухаживать за покалеченным конём, очень даже неплохо. Время от времени государство предпринимало ревизии — переписи крепостного населения страны. Прежде всего с целью установить количество людей мужского пола, годных в рекруты. Поэтому «ревизской душой» назывались не все крепостные крестьяне, а только крестьяне-мужчины. На последнюю ревизорскую сказку, я владел девяностами душ. На земли тут не смотрели, ведь основной добытчик — это крепостной, он и даёт продукт. Поместье-то моё на барщине было, по закону три дня в неделю мужики должны отрабатывать, а как оно там на деле — не знаю.

Я поднялся на второй этаж. Это не этаж даже был, а просторный флигель со стороны крыла слуг. Внизу было нечто вроде гаража для моего выезда, где стояла небольшая изрядно пошарпанная четырехместная карета со следами былой роскоши. Вверху располагались две комнаты для гостей, и я, зайдя в одну из них, впервые оглядел свое село с высоты второго этажа. «Хотя, пока церковь не открыли, это не село, а деревня», — вспомнил я.

Вид поражал своей безнадегой. Земельные участки у домов были большие, а вот сами дома все как на подбор весьма убитого вида и скромных размеров. А если учесть, что там могут ютиться с десяток человек, то это вообще теснота адская!

По дворам бегали дети, что навело меня на мысль о школе. Надо обдумать, стоит ли мне этим заниматься? Вид у детей был оборванистый, да и прочий люд богатством одежды не блистал, а про обувь и говорить нечего: почти все или лапти носили, или вообще босые ходили. Что особенно удручало, так это полное отсутствие улиц.

«Кто так строит⁈» — поморщился я.

Был свой земельный надел и у моей усадьбы, вот он светился порядком! И уж не знаю, слуги ли мои так стараются или кто-то из крепостных радеет за барский имидж, но глаз прямо-таки радовался.

— Вы бы, барин, побереглись, — посоветовал трудолюбивый Мирон, в данный момент, таскающий из колодца в баню воду.

— Баньку затеял? Молодец! — похвалил я.

— Так это… завтра ж Елисей Пантелимоныч приедет, наш сосед, да и купец Зернов к утру пожалует. Неужто не помните?

— Помнил, но забыл. Купец — это хорошо! Нужен он мне.

— Так может и не приехать Карп Петрович, он ведь в отпуске ещё. Болезнь души! Правда малая, а большая у него зимой была уже в этом году. А Карп аккурат две недели пьет, а больше по указу ампиратора и нельзя в малый отпуск, — вконец запутал меня Мирон.

Плюнув на палево, я уточнил у крепостного, что купцам разрешалось брать отпуск во время запоя. По существовавшему уставу купеческой гильдии, подписанному Александром Первым в 1807 году, всякий купец имел право на ежегодный отдых по «болезни души». Так поэтично именовался запой. Разрешалась «малая» (длительностью 2 недели) и «большая» (сроком на месяц) «болезни души».

Подивившись вывертам собственного сознания, я поймал себя на мысли: а что мне, собственно, здесь нужно для жизни? Что оставить, а от чего можно и избавиться? Решил я, например, табак и все его принадлежности пустить с молотка. Не мой это товар, да и привычка дурная. А пистолет? Да что мне с ним делать⁈ В кого тут стрелять? Ружьишко ведь есть — уже успел заприметить его на стене. Пусть лучше оно и останется — вещь надёжная.

А вот что купить — вопрос философский. Полдня ломал голову и осторожно расспрашивал кого только можно, чтобы не показаться совсем уж «не в курсе». И вот до чего докопался: картошку мы, оказывается, тут не выращиваем! Ну, это совсем не дело. Уже ведь июнь на дворе, но картошку посадить ещё можно успеть, в наших краях под Костромой она вызреть успеет. Остальные овощи в изобилии росли в огородах: репа, горох, чеснок, капуста, огурцы с помидорами, свекла да лук, редька, тыква… Даже зелени всякой хватало.

Остаток дня я провел, разбираясь со списками своих крепостных, ведь местное письмо читалось с трудом. Впрочем, читаю и понимаю его я все лучше и лучше.

Утром проснулся почти свежий, если можно так сказать. Ночью духота, конечно, докучала, но вроде выспался. Да и планы уже начали вырисовываться — чувствую, что впереди много забот, да и раздумий немало.

Глава 4

Встаю, потягиваюсь и делаю небольшую зарядку. Потом утренний туалет, стакан молока (я его люблю, оказывается) ну и кусок пирога с молодым щавелем, или «щавей», как сказала Матрена. У нас в Костромской губернии все так говорят.

— Матрена, а где у нас чернила?

Всё утро я тренировал почерк, и, надо сказать, мышечная память работала и тут.

— Никак всё извели? Это что же вы пишете-то? — изумилась моя домоправительница.

— Стихи пишу, — недовольный лишними вопросами буркнул я.

— Есть чернила, как не быть, но немного. А потом — или покупать, или ждать, пока орешки нарастут.

— Какие орешки? — изумился я.

Оказывается, чернила тут варят из дубовых орешков. Хотя, орешками это не назовёшь — внутри живёт гусеница. Вот после её жизнедеятельности и остаются те самые «орешки», из которых потом чернила делают. К этому делу ещё железные опилки добавляют, что-то кислое (до конца не понял, что именно), да вроде смолу сливы — камедь. Её-то я как раз на участке у родителей видел: маленькие красные шарики на стволах, как будто дерево кровоточит. Помню, как они назывались, странное такое слово. А сам орешек появляется, как и жемчуг в раковине — насекомое, что на жука похожее, откладывает личинку, а та постепенно обрастает этим самым «орешком», точно соринка в устрице жемчугом.

Чудная штука, конечно, но одно ясно: запасов этих орешков на зиму сделать надо побольше. Чернила мне тут понадобятся!

Настроение тратить последние чернила пропало, и я пошёл прогуляться по деревне. Немногочисленные крепостные с любопытством разглядывали меня, а я их. Выглядели они голодранцами: невесть из какой мешковины сшитая одежда, босые и неопрятные. Их дворы тоже вызывали жалость — покосившиеся заборы, вросшие в землю дома. Но у всех имелись большие участки земли под огород.

Дошёл до конца деревушки. Чего хожу, спрашивается? От нечего делать пересчитал все дворы, коих оказалось тридцать две штуки. К церкви пока не иду, но издалека видно — работа там кипит вовсю.

— Барин, не извольте гневаться, мне бы дров в лесу набрать, — раздался вдруг голос, прервав мои размышления.

Оглядываюсь — передо мной стоит девица, тощая до невозможности, вся в обносках, но с такими голубыми глазами, что я невольно поплыл. Черты лица у неё были как у мадонн на старинных иконах — правильные, красивые, не для этой жизни, казалось.

— Гм… А ты кто, напомни, красавица, — протянул я, разглядывая свою крепостную, невольно любуясь.

— Не упомните? Дочка я Никандра, нашего пастуха. Евфросиньей кличут, — ответила она звонким голоском.

— Дозволяю, — барственно киваю ей, разглядывая девушку внимательнее. — А ты чем занята? По хозяйству, наверное, хлопочешь?

— Скажете тоже, — кокетливо стрельнула глазами Евфросинья, заметив мой пристальный взгляд. — Какое у нас хозяйство, барин? Корова есть, правда, тем и спасаемся. Да и ту батюшка пасёт в вашем стаде. А так… стираю, на огороде копаюсь, кушать готовлю. Семья у нас большая — десять человек, а душ-то всего шесть. Вот и крутимся как можем.

— Есть у меня для тебя работа — собираюсь я у себя на огороде картошку посадить, вижу, никто не садит её здесь, — говорю я.

— Это на барщину или за плату? — мгновенно сориентировалась девушка. Сообразительная оказалась.

— Дочка, с кем ты там говоришь? — прервал нас голос немолодой женщины, вышедшей на крыльцо. — Ох, простите, барин.

— Ничего. Ваша дочь попросила позволения набрать дров в лесу. Я дал согласие и предложил ей поработать на моём огороде.

— Добродетель вы наш, не дадите пропасть. Не то, что ваш батюшка…, — ляпнула глупость тётка и тут же заткнулась.

Махнув рукой, показывая, что не сержусь, и приказав завтра с утра быть Евфросинье у меня в усадьбе, я направился к строению, которого прежде избегал. К церкви. Постройка её уже подходила к концу. Пяток мастеров, нанятых на деньги дядюшки, отделывали внутренние помещения церкви, а всё остальное уже было готово. Хотя главный колокол ещё не вешали, и он, блестя начищенным боком, пускал зайчика мне в лицо.

— Исповедаться пришли? — пробасил поп, здоровенный мужик лет тридцати пяти навскидку.

— Скажи, батюшка, а ты учился где, или как? — спросил я.

— А как же, в семинарии, — ответил он, как кажется, сбитый с толку моим вопросом. — А чего спросил?

— Поучил бы ты меня, чему знаешь. Не бесплатно, конечно.

— Конечно, не бесплатно, гривенник за урок возьму. Чудной ты барин сегодня — трезвый, не чудишь, не злишься на меня.

— Бросаю пить, надо жизнь налаживать. А зачем на тебя злиться?

— И правда, незачем? Я ведь не виноват, что дядька деньги на церковь оставил, а не тебе. На Троицу будем её освящать, приходи. И не напейся, прошу.

— Приду, а ты сам будешь освящать?

— Куда там, мне миро не по чину, такое таинство. Из города кто-то будет, а кто — пока не знаю. Раньше бы князь Голицын решал, а сейчас министерство упразднили.

— Что упразднили? — не понимаю я.

— Министерство духовных дел и народного просвещения, — пояснил поп.

— А чего, царь не хочет образованных людей? — удивился я.

— Что ты болтаешь такое, охальник? Царь Александр-то, упокой его душу, удвоил число духовных школ, да и Николай Павлович милостью Божией про них не забудет, это я тебе говорю. Жалко, не короновали его в июне, но ничего — в августе коронация будет! — И тут поп широко перекрестился, словно отгоняя дурные мысли. — Всё под Божьим промыслом, барин, не забывай.

Обратно иду загруженный новой информацией: я — бухарик, оказывается, и на попа злобился. «Миро» — что за таинство такое? Ну и с чего это князь решает, кто церковь освящать должен? Про царей более-менее разобрался: Александр — тот, что школы духовные плодил, а Николай, получается, вот-вот коронован будет. Раньше я их путал, конечно, но теперь, надеюсь, запомню. Интересно, а почему коронацию перенесли?

Ноги принесли меня домой, где меня уже поджидали собрат по несчастью и коновал, который мне кровь пускал. С коновалом я разобрался быстро — дал тому гривенник и отказался от его услуг. Впрочем, выгнать его сразу не удалось, пришлось поить чаем с пирожками.

— Слушай, друг, а у нас проблемы, — взволнованно сказал Тимоха. — Гости к тебе едут. Купец какой-то! И ещё жена послала меня к старосте купить говядины для твоих гостей. Матренино задание думаю! Рубль дала! Надо взять шестую часть пуда. Сколько это, не знаешь?

— Смотри-ка, домострой на дворе, ты лупишь жену почем зря, а деньги всё равно у неё хранятся, — удивился я. — Пуд — примерно шестнадцать кило, то есть тебе рубля этого даже на три килограмма не хватит.

— Эх, врали дед и прадед про прежние годы, — согласился Тимоха, мотнув головой. — Не сильно-то нас, видать, бабы и боялись. С мясом — это да, понятно. А вот про пост слышал? Скоро Петров пост начнётся, через неделю после Троицы. Так что гляди в оба, чтобы не спалиться нам перед гостями.

— Да, ещё и сосед наш явиться должен, вот-вот прибудет. Мои на кухне угощение затеяли. Ты уж дома сиди, я сам постараюсь всё уладить.

На том и расстались. Я вызвал к себе свою Матрёну, чтобы узнать, как идёт подготовка к посиделкам с купцом и соседом.

— Ой, да не в первый раз, барин, — Матрёна улыбнулась, поправляя платок. — Всё как водится: заяц уж готов, белорыбица присолена, пироги с визигой с утра в печи поспели. Наливочку сосед привезёт, он этим хвастаньям мастак, а не привезёт — у нас своя имеется. Какую хошь, ту и подадим.

— Матрёна, слышал, на Троицу церковь освящать будут. Я вот о подарке думал, хотел спросить…

— Да икона уже приготовлена, Карп Петрович привезёт, как обещал. Деньги-то уж давно уплочены, а Карп слову своему крепко верен. Не извольте, барин, о том беспокоиться. А не угодно ли вам с утра закусить? Поставлю завтрак.

Я изволил, но за завтраком продолжил размышлять о текущем положении дел. Судя по всему, Зернов приедет с этакой автолавкой, вернее, телего-лавкой. Может и сбыть всё ненужное ему? Сразу после трапезы иду откладывать то, что продавать буду — пистолет с принадлежностями и трубки с табакеркой и табаком. Интересно, на сколько потянет? Хорошо, что я не курю. Для пистолета коробку подходящую нашёл — резную, деревянную, чем-то на посылку смахивает, вот только крышки не хватает. А чтобы по-богатому выглядело, обернул её в кусок шёлка и патроны на дно аккурат уложил. Смотрю, получается красиво. Хоть продать, хоть в дар поднести — всё одно солидно.

Внимательно оглядел свои книги. Кроме Библии, в моём арсенале были ещё «Четвероевангелие», 1818 года, «Новый Завет», 1821-го, и «Псалтырь», 1822-го. Но настоящей вишенкой на торте стала вот эта жемчужина — «Полезные и занимательные эмблемы» 1816 года издания. Как взял её в руки, так и крякнул от невольного удивления. Пролистал это иллюстрированное… э-э-э произведение. Честно говоря, мало чего для меня полезного и уж точно ничего занимательного в этих эмблемах не нашлось. Посему без лишних раздумий откладываю и её в сторону — пусть идёт под продажу вместе с табаком и пистолетом.

Гениальная мысль мелькнула в голове — а не заглянуть ли в комнаты родителей? Авось там найдётся что-нибудь ценное для продажи. Идея хорошая, только вот воплотить её не успел — гости прибыли. Причём прибыли вместе, что наводило на мысль: купец гостил у соседа. Ну что ж, надо встречать.

Быстро переодеваюсь в парадное и выхожу во двор. Там уже вовсю хозяйничают гости, что Алексею внутри меня активно не нравится. Ходят по двору, как у себя дома! И оба мужика — здоровенные, похожие друг на друга, как братья. Только зубы сверкают от радости при виде меня.

— Лешка, — басит один из них. — А ты ведь трезвый сегодня! Молодец!

Глава 5

Два важных господина, одетые в дорогие добротные вещи. Один — чернобородый, солидный, явно купец, в руках икона. Другой — рыжий, наверное, сосед мой, помещик. В его корзине весело поблёскивают бутылки с наливочкой. От и нахрена он мне тут нужен? Купца ждал, а вот бухать нет желания.

— Пожалуйте в дом, — тем не менее радушно приглашаю я.

Обнимаемся и с Карпом Петровичем, и с соседом. Бля, не узнал как того зовут. Но приходит на помощь купчина:

— Елисей Пантелеймонович, — говорит он, подталкивая рыжего в бок. — Иди первым, а мне ещё надо покупки достать.

Точно, вспомнил! Мирон, мой слуга, как-то называл имя соседа — Елисей Пантелеймонович. Значит, всё верно. А вот купец Зернов, помимо иконы, кажется, ещё что-то привезти должен был… Но что именно, память, как назло, молчит. Любопытно даже стало, что он там в телеге прячет.

Во дворе стало тесновато. Сначала замечаю карету — замызганное, массивное чудовище метров пять в длину, запряжённое парой лошадей. Ею управлял кучер, который теперь суетливо тащит корзину с подарками в дом, весело перекрикиваясь с прислугой. Во-вторых, есть ещё и телега, крытая какой-то дерюгой. Та точно купчины. Тоже пара лошадей, ну и возчик уже, а не кучер — мордатый здоровый дядя, который у хозяина и за охрану, поди, ещё.

Не жду покупок, иду в дом. На столе полное изобилие. Деревенское, конечно. В центре стола огромная рыбина, метр в длину, не меньше, запеченная целиком в печи — чешуя блестит золотистой корочкой, а аромат такой, что в животе невольно заурчало. Мои слуги расстарались.

Гостем выкладываются кривоватые разновеликие бутылки из темного стекла и что-то вроде закуски мясной. Четыре штуки, навскидку, все, примерно, по литру! Это если даже и вино, то его очень много. Рассаживаемся. Купец уже вручил мне икону — на вид дорогая, золотистая, вся в искусной работе. Но, кроме иконы, у него при себе ещё свёрток да деревянная резная шкатулка сантиметров сорок на двадцать имеются.

— Что, Лешка, заждался? — басит он, наливая себе вишневой, как выяснилось, наливки. — Я своё слово держу! На то мы, Зерновы, и купцы! Извернусь, но найду что обещал! А?

Память по-прежнему отказывается мне помогать, и я вгрызаюсь в запеченную белорыбицу. Покажет же он мне когда-нибудь то, что я у него купил? Гость пошевелил усами и недовольный моим спокойствием нажал на какой-то зажим на столярном изделии.

Шкатулка открылась. Я поначалу и не понял, что там лежит. Длинная костяная трубка с каким-то выростом по краю, вроде как из камня, фарфоровая красивая миска, что-то вроде циновки, пара железяк с костяной ручкой, одна из них похожа на ступку, но с квадратным основанием. Что за хрень⁈

Зернов сидит довольный, как будто вынул из шкатулки какое-то величайшее сокровище.

— Настоящий набор, из Лондона! — хвалится он, разворачивая сверток и протягивая мне какой-то довольно увесистый мешочек. — Товар лучше, чем тот, что я тебе привозил раньше!

Развязываю и сначала не понимаю, что там за коричневатая масса виднеется. А потом дошло — опиум. Я ещё и нарик?

— Сорок два рубля ассигнацией ещё мне должОн! Не хватило, — окончательно добивает меня добродетель.

Держу покерфейс — купил и купил. Употреблять же мне сейчас это не обязательно. Тем более в случае чего как обезболивающее пойдет.

Первый тост — за хозяина дома, то есть за меня. Назло гостям отпиваю только один глоток и ставлю стопку обратно на стол. Стопка, к слову, кривоватая и мутная, граммов на сто пятьдесят.

— Не пойдёт так! — ревёт медведем Елисей, возмущённый до глубины души. — Обидеть хочешь?

— Дохтор пить запретил, — отвечаю спокойно, не ведясь на уговоры, — расшибся давеча на телеге.

Мордовороты тут же потускнели лицами — явно расстроились. Не иначе моё пьяное состояние им для чего-то нужно. Ясно как божий день. Переглядываются между собой, думая, что я этого не замечаю. Лешка бы, может, и не заметил. Но Герман Карлович в его теле уже собаку съел в подобных делах.

Плавно, пока не набухались гости, перевожу разговор на нужные мне дела — прошу достать несколько мешков картошки.

— Есть у меня с собой эта чертово яблоко, проросла уже. Отдал бы за так, но лучше поменяю, да хоть на рыбку копченую, уж очень она у тебя хороша! — кивает головой купец на белорыбицу.

Кстати, а откуда у меня такая вкусная рыбка? Волга далековато отсюда, километров двадцать будет.

— И ещё — томаты другого сорта есть? — вспомнил я неказистость своих плодов.

— Томато? Что за штука такая? — переспросил купец, не понимая, о чём речь.

— Ну, помидоры такие… Красные, жёлтые, — попытался пояснить я.

Наконец, меня поняли.

— Любовные ягоды то. У нас их все «псинками» зовут. Да брал же ты весной их у меня, неужели не прижились? — деловито спросил Карп Петрович.

— Другой сорт хочу, — сконфузился я. — А ещё желаю продать пистолет.

— Тот, батюшкин, от француза доставшийся? Я возьму! — рявкнул Елисей, который уже тяпнул грамм триста, не меньше, своего натур продукта.

— Да ты со мной сначала рассчитайся, — хитро заметил Карп Петрович, скрестив руки на груди и глядя на Елисея.

Елисей, не обращая внимания на упрёк, выдвинул свой бартер:

— А давай сменяем! Ты мне пистолет, а я тебе щенка от своей легавой! — предложил он с таким видом, будто делал мне невероятное одолжение.

— Да я не охотник, зачем мне щенок? Я же и своих продал! — отбрехиваюсь от мены я.

— Мне и продал, лопух. Задешево, — говорит Елисей и оба гостя ржут, не стесняясь моего присутствия. — Не хочешь на щеня, давай на девку. Прасковью помнишь? Понравилась же она тебе, когда по весне гостил у меня? Отдам!

Предложение, очевидно, хорошее, судя по приунывшему Карпу Петровичу, который, по всему видно, уверен в том, что я соглашусь.

— Задница — во! Титьки — во! А кричит как⁈ Заслушаешься! — напоминает похотливый сводник-сосед.

— Я ещё за прошлый раз грехи не отмолил, — наугад отмазываюсь я, помня лютость своего попа.

Вижу, прокатило. Елисей с Карпом успокаиваются, а вот тело, будь оно неладно, на одно только имя Прасковьи реагирует слишком живо. Помнит, видать, то, чего я, Герман Карлович, в этом теле знать не могу.

Гости тем временем степенно продолжают выпивать и закусывать, но кушают, прямо скажем, не слишком аккуратно и культурно. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь чавканьем да звяканьем вилок о тарелки.

— Быка забирай. Малыша! — настойчиво предлагает Елисей, который, видимо, ни за что не отступит от своего желания заполучить пистолет.

— Так ему десять лет! — выпаливаю я, прежде чем успеваю подумать.

Упс… Прорвалось. Это явно информация от прежнего хозяина тела. Не знаю, откуда взялась эта цифра, но, судя по моему тону, десять лет — это много.

— Эх! Забирай бочки, что у меня делают. Четыре штуки отдам!

— Это дело. Бочки у Елисея хорошие, жестяные, — подтвердил Зернов.

Итак, примерная цена пистолета — либо породистый щенок, либо молодая баба, бык неизвестной породы или четыре бочки. Честно говоря, хрен тут разберёшься в их мерах и ценностях. Бочки явно нужны будут, ведь я в Кострому урожай отвожу по осени.

Иду за пистолетом и, судя по возгласу гостей, понимаю — оружие с историей.

— Точно! Это из него твой батюшка на дуэли графа подстрелил! Почистить, чтоб блестел, и в гостиную! — вертит покупку Елисей.

М-да, пистолет с историей и без оной — разные вещи. Настроение заметно упало. Даже выпил с мужиками немного. Предложил им остаться у себя с ночевой, в баньке попариться. Ну и когда язык у тех развяжется, порасспрашивать о жизни — что да как. Да куда там? Часа три просидели у меня в гостях, и в путь, к другому моему соседу.

Зернову долг я, конечно, отдал, всё по-честному. Бочки обещали привезти через неделю.

— Э! Ара! Глупый ты! Надо быка брать было! — поучал меня бывший таксист. — У меня в доме пусто, мне хоть что пригодится. Это ты тут по коврам ходишь!

Матрена, не одобрявшая нашего с кучером сближения, насупившись, молчала. Но, когда принесла ужин на двоих, невежливо толкнула мощным бедром Тимоху.

— Думаю, надо полную перепись своего хозяйства провести. И бюджет составить. Завтра и начнем, — говорю я, уже немного захмелев. — Ты и будешь проводить. Жаль только, чернил у нас мало.

— Записывай: у меня корова старая, молока мало даёт, свиней нет, кур — меньше десятка, но цыплята будут, жинка сказала. И ты мне шестнадцать рублей платишь, да ещё припасы, — бойко отчитывается Тимоха.

— Ты же крепостной, чего это я тебе платить должен? — удивился я.

— Хлебом в основном платишь. Я же твой дворовой, за кучера у тебя, ну и так работы много какой делаю: и сено кошу, и в огороде работаю, и на полях вкалываю. И за то, что я не езжу на отход, а постоянно при тебе.

— Куда не ездишь? — не понял я.

— На заработки в город.

— Кучер хреновый из тебя, вон чуть не угробил меня, — припомнил я таксеру то, как мы сюда попали.

— То не я, а прошлый Тимоха, — возмутился он.

— Так и сено косил тоже не ты, а прошлый Тимоха, — справедливо заметил я, на что таксист надулся.

— Зачем тебе деньги? — с интонацией Остапа Бендера спросил я.

— Овец хочу купить. В городе их по восемь рублей продают, — буркнул тот.

— Барин, Евфросиния пришла! Говорит, звали вы её, — с недовольным видом в комнату вошла Матрёна.

— Звал. Веди девку в дом! — киваю я и говорю Тимохе: — Ну, всё, иди к себе в семью. Что беременную жену бросил, работы нет? Я найду. Завтра приходи, расскажу, что надо делать.

— Да я лучше посижу тут, — упирается Тимоха.

— Ой, пороть надо, испортился паря, — произнес Мирон, невесть откуда появившийся, с двумя зайцами, уже потрошёнными, в руках.

Сижу, развалившись на диване, весь такой из себя барин барином. И тут, смущаясь, в гостиную заходит давешняя крестьянка.

Смотрю на девицу и думаю: — «Ох, не картошку она пришла садить».

Глава 6

На ней по-прежнему обноски — старое платье в пол, сама она босиком, педикюра и маникюра, как водится, нет, но… голова чистая, коса заплетена, а значит, мылась в бане. И макияж присутствует! По нынешней моде, конечно.

— Это у тебя румяна на щеках? — спросил я из любопытства. — А где взяла?

Не может ведь быть, чтобы крепостная, с такими латаными-перелатаными вещами, разорялась на румяна!

— Так то ж свекла! — обрадованно и бойко ответила девица, будто раскрыла секрет красоты.

Послышалось недовольное шипение Матрены.

Оглядываю красотку ещё раз и понимаю — телосложение у девицы модельное. Грудь — тройка, не меньше, попка округлая, талия узкая. Интересно, я как барин могу с ней сблизиться? Ну не забесплатно, рубль дам, например! На такие деньги много чего купить можно, раз целая овца восемь рублей стоит. Хм.

— Но вечером садить — бога смешить, — удачно рифмую я. — Завтра утром начнем. Вон, вишь, у Зернова мешок картохи купил.

Зернов и правда оставил мне картошки с пуд: мелкой, красной и проросшей. Да мне такая и нужна!

— Так мне идтить? — спросила девица, зыркая глазками.

А глазки хороши! Брови, правда, густоваты, такие не очень люблю, но ресницы длинные безо всякой хрени летуалевской. Ну и голубые глаза, вернее, цвета неба.

— Садись, поснедай со мной, поговорим, скучку мне развеешь.

— А там и баньку можно сообразить! — внезапно произнёс Мирон, неслышно вошедший в гостиную. Спецназовец, как есть!

— Можно и баньку, — расплываюсь в улыбке я и слышу ругань Матрёны в сенях.

— Барин, тут Тимоха вернулся, пущать? — деловито спросил Мирон, очевидно, бывший у меня за мажордома.

— Чё ему надо? — удивился я. — Ну, пусть зайдет.

— Барин, не вели казнить, вели слово молвить, — поклонился в пояс Тимоха.

— Ара, ты задрал меня. Сказал же — иди домой, — злюсь я на весь этот цирк.

— Мне бы детишкам гостинец какой взять! — говорит Тимоха с невинной мордой. — Ведь не сожрёшь всё, что тебе тут наготовили. И Елисеева настоечку, если можно!

Конечно, о детях он и не думал, специально вернулся на девку поглядеть.

— Настойку тоже детям? — иронично поднимаю бровь я. — Ой, да бери и сваливай, не мешай мне общаться!

Тимоха нагрузился от души. Уволок с собой не только литровую бутыль настойки, но и остатки рыбы, остывшей, но всё ещё аппетитно пахнущей, кулебяк с пяток, и даже конфеты забрал, которые я на столе и не заметил — видимо, сосед привёз. Наконец, он ушел, и в доме стало тише. Наливаю своей гостье настойки.

— Ну, расскажи, что умеешь! Да закусывай, а то хмель в голову ударит, — ласково говорю я, пожирая взглядом грудь девицы. Платье на ней старое, лифона нет, и соски, кажется, вот-вот разорвут тонкую ткань.

— Ничего не умею… Девушка я, — растерялась Евфросиния, опустив глаза.

И тут Матрена не выдержала:

— Тьфу! Когда ж ты, барин, грешить-то перестанешь? — пробурчала она где-то вдалеке.

— Матрёна! Подь сюды! — рявкнул я.

Через секунду в проёме двери появилась блюстительница морали, недовольная, но готовая к ответу.

— Чего изволите, Алексей Алексеевич? — сказала она, скрестив руки на груди, явно не одобряя того, что тут творится.

— Тебя давно пороли? — грозно спрашиваю я.

— Да за что, барин⁈ — всплескивает руками толстуха.

— Ещё раз услышу, что ты меня хаешь, лично выпорю! — угрожаю я.

— А я ведь вместо мамки тебя титькой кормила! — голос Матрены наливается обидой и праведным гневом.

Теперь даже Евфросинья отложила в сторону кусок хлеба и уже смотрит на меня без симпатии. Ну как же, «почти мамку» — и пороть! М-да.

— Матрена, я вырос, и сейчас твой барин! Не сметь меня обсуждать! — упрямо говорю я.

Душить фронду надо в зародыше, это мне мой опыт управленца подсказывает.

— Не будешь слушать, продам тебя Велесову! — угрожаю, и тут же перед глазами всплывает образ этого самого Велесова. Самый крупный наш сосед, человек богатый, владеет пятью тысячами душ, миллионщик. Но и жестокий до ужаса: для него запороть челядь — всё равно что высморкаться. Нас с ним связывает старая вражда — батя мой на дуэли однажды дырку ему в боку сделал, и с тех пор тот меня не жалует.

Всё это в голове пролетело за секунду.

— Ох, Лексееич… — зарыдала Матрёна, как дитя, и слёзы градом полились по её круглым щекам.

— Поди прочь! — ору я, взбешённый всей этой сценой.

— Барин, ты бы остыл! — вместо всхлипывающей Матрёны в комнату тихо входит Мирон.

— И тебе зубы выбить? — рявкаю, уже почти не контролируя себя. — Я просил совета?

Чёрт, и правда, меня понесло. Еле торможу и внутри понимаю: это не я, это прежний хозяин тела буянит. Его опека явно достала до печёнок. Нужно взять себя в руки.

— За что? — Мирон смотрит угрюмо, не поднимая на меня глаза.

— Это я-то плохой барин? Матрёна на моих харчах в дверь скоро не пройдёт, ты — в сапогах городских ходишь. У меня один конь, а у тебя — два! И всё равно я вам плохой? Так, может, тебя тоже Велесову продать? — спрашиваю я с угрозой в голосе.

Мирон тяжело вздыхает.

— Хороший ты барин, — отвечает он, тихо. — Только Матрёна тебе вместо мамки была, а с мамкой так нельзя.

— Мирон, — говорю уже сдержаннее, — ты же с батюшкой моим воевал. Что будет, если солдат начнёт спорить с командиром?

— Известно чего… Выпорют, — снова вздыхает Мирон, словно принимая неизбежное.

— Вот и поясни это Матрене. А сейчас иди прочь, — добавляю я, уже успокаиваясь.

Ну что за дела! Алексей Алексеевич, какого хрена ты распустил дворню?

Дальнейшее общение с Фросей не заладилось. Та хоть мне и не перечила, но сидела за столом молча, глаз не поднимала. Запугал, получается, девчонку. А ведь ей всего шестнадцать, ребёнок ещё, можно сказать. Младшая она в семье, мамка больше не рожает — по местным меркам она старуха. А ведь матери всего сорок, а начала рожать с четырнадцати. Такие нынче времена.

Злой и неудовлетворенный ложусь спать.

Утром просыпаюсь и сразу понимаю — мне объявлена война. На столе завтрак: блины, пшёнка и кисель. И всё! Никаких тебе мясных изысков, рыбы или пирогов — Матрёна явно решила показать своё недовольство.

— Барин, Фрося и Тимоха ждут тебя, — входит в комнату какая-то молодуха.

Блин, а как её зовут? Вылетело из головы. Девка неказистая, постоянно на подхвате у Матрёны бегает. Спросить сейчас? Да ладно, дождусь, пока кто-нибудь её кликнет, тогда и узнаю.

— Зови сначала Фросю, — даю указания я.

На улице раннее утро, солнце ещё не добралось до своего зенита, но уже сейчас можно сказать — день будет жарким.

В гостиную вплывает павой девушка. Пудра, румяна, вся фигня и… фингал под левым глазом.

— Кто бил? — удивленно спрашиваю я.

— Батя разуму поучил, — вздыхает девица. — Прости, Алексей Алексеевич, дуру. Не ведала я по малолетству своему, чего мужчине надобно.

— Прощаю, — смутившись, торопливо говорю я. — Вон вишь картоху в мешке?

— Это ж чертово яблоко! — восклицает девица.

— Во-о-от! Берешь, отрезаешь ножиком ростки и сажаешь их в землю.

После того как я объяснил девке все премудрости посадки картофеля, та ушла на огород вкалывать. Зову Тимоху. Морда у него помятая. Бухал вчера?

— Болеешь? — без сочувствия спрашиваю я. — Похмелить?

— Да я уже того…, — машет рукой Адам-Тимоха.

— Чё там у тебя дома? — интересуюсь я.

— Ой, да все хорошо. Жена вокруг меня летала бабочкой, хоть и брюхатая. Оно и понятно — столько добра в дом приволок. Дети сытые — пирогов твоих объелись. Спасибо, барин, — с явной издёвкой отвечает он, поклонившись мне в пояс.

Но мне сейчас не до его подколок. Я настроен решительно.

— Короче, Ара, бери бумагу, перья и за работу! Каждый дом обойди. Нужно знать, какой скот в каждом дворе, сколько птицы и какой, состав семьи, в чём нуждаются, чем занимаются. Сегодня деревню обходишь, а завтра по хуторам пойдёшь. Денег у меня мало, но чтобы с голоду подыхали мои пейзане — не хочу этого.

— А денег мне дашь? — спрашивает ушлый попаданец. — На овец?

— Дам рублей сорок, — киваю я.

Тимоха уходит, а я решаю обойти дом, посмотреть, что у меня там в комнатах имеется. Окромя моей, в барском крыле есть ещё три комнаты: отца, матери и для гостей. Начал с гостевой. Вижу две аккуратно заправленные кровати, зеркало в полный рост, скромный комод. В комоде нашлось немного вещей: свечи, маленький молитвенник, два стакана и ножик. В нижнем ящике — бельё. И всё! Ничего интересного.

Перехожу в мамину комнату. Здесь чуть больше роскоши: кровать с балдахином, тяжёлые шторы, два стола, комод — близнец гостевого. На резном столике стоит фигурка ангелочка, рядом письменный набор (вот где ещё чернила есть!), салфетки, скорее всего, маминой работы, и два маленьких портретика: батин и мой. На нем я, как настоящий ангелочек!

Открываю комод и аж подпрыгиваю от неожиданности!

Глава 7

Сначала я подумал, что в комоде лежит фаллоимитатор — уж больно форма была подходящая. Но, приглядевшись, понял, что это моржовый клык. Хотя, честно говоря, и для непотребных целей сгодился бы. Внутри комода — тряпки, одежда, полотенца и прочая мелочёвка. Вот серебряный крестик — непонятно чей, ведь хоронят-то нынче с ним. Ещё нашёл что-то с кружевами, но брать побрезговал. В глубине ящика попались мамины записи. Почерк у неё красивый, округлый, но чертовски сложный для понимания. «Казённый сбор — два рубля с души», — только и смог разобрать. Это я должен платить, или мне? Наверное, я. Лежит и список двухгодичной давности, по которому вижу, что душ было сто семь, а сейчас — семьдесят девять. Надо бы Тимоху дождаться, разобраться.

Вот ещё: покупка хлеба — 1200 рублей, итого на одну семью тридцать рублей, примерно. Я, что ли, покупать должен? О, как я тут выживу⁈ Расстроенный, сажусь на мамину кровать и смотрю в окно, сдвинув пыльную штору. А там кино поинтереснее: моя «картофелесажалка» марки Ефросинья закончила движение задом ко мне и, почти уперевшись попой в стекло, развернулась лицом. Меня не замечает, так как в окошко не смотрит, а мне её тугая титька, почти выскользнувшая из платья, хорошо видна! Зашевелился червячок сомнения: а по назначению ли я использую Фросю? И так, надо сказать, прилично зашевелился. Ничего, никуда девка от меня не денется. Пойду в отцову комнату, там посмотрю.

У отца захламлено, примерно так же, как у моего родного бати в его сарайке. Жуть. Тут и ковер, сразу видно, негодный — дырка на дырке, и что-то вроде удочек, и сеть, запутанная, рыбацкая. Батя рыбак был? Ого! А эти монструозные доспехи похожи на панцирь! Откуда они? Из цельного листа железа, мне велики. А это что? Лампа Аладдина? Нет просто кувшин красивый, восточный. Трофей, возможно. Сабля! Барабан! Сука, а щенка нет, продал я его! Сабля богатая, с каменьями какими-то красноватыми. Надо у Тимохи спросить. Может, он разбирается в камнях?

— Барин, снедать будете? — заглянула чумазая молодуха из моей дворни.

Интересно, а я её того… или нет? Некрасивая она на мордашку.

— Буду, накрывай! — неожиданно я понял, что кашкой с утра не наелся.

На обед были: суп гороховый, каша пшенная, кролик тушёный (или заяц это?) Неизменные пироги с разной начинкой, соленья. Хотя, откуда грузди — непонятно! Прошлогодние, не иначе.

Матрена морды своей виноватой не кажет. Да и виновной себя не считает, уверен.

Бормочу про себя молитву. Уже привык по поводу и без повода крест на себя накладывать да «Отче наш» читать.

— Готово, барин! Яблоко это чертово закопала, как вы и велели! — слышу звонкий голосок Фроси.

— Руки мой и садить со мной обедать! Еще тебе задание дам, — командую я.

Матрены, слава богу, нет, возразить некому.

— Благодарствую, — и не думает отказываться девушка.

— Что, пойдешь ко мне в дворню? — предлагаю я ей.

— Пойду, коли прикажешь, а что делать-то надоть? — простодушно спрашивает милаха.

— Постель греть да в бане спинку тереть, — шучу я.

Ложка супа застывает на лету, а в голубых глазах появляются слезы.

— Что ж так, я тебе не нравлюсь? — неожиданно злюсь я.

— Да меня потом замуж никто не возьмёт! — сквозь прорывающееся рыдание говорит Фрося.

— Ну и хорошо! А зачем тебе замуж? Что бы муж бил и заставлял работать? — пытаюсь разобраться в местной жизни я.

— Может, и не будет бить, — неуверенно произносит Фрося, задумавшись. — Вон Аглая, например, сама мужа бьёт!

— Пьяного? Да ведь Аглая толще и выше своего муженька? — наугад предполагаю я.

— Правда твоя! Она и моего батю била, когда наша коза к ней в огород забралась, — признаётся девушка. — А детишки? Детишек же надо, иначе не по-людски!

— Что, я тебе детишек не заделаю? — шучу я.

Пейзанка стремительно краснеет.

— Ох, да что же ты такое говоришь, ирод! Мало я тебя розгами в детстве била! Мало!

В разговор вступила Матрена. Подслушивала, не иначе! М-да. И как мне, бедному, половой вопрос решать в таких условиях? Разве что кастинг устроить? Так мне ведь Фрося уже приглянулась. Я ей и денег дать могу, и вольную даже. Черт, а если детишки появятся? Презервативов же нет ещё! Впрочем, есть и другие способы… Но что-то мне подсказывает, что не так просто будет уговорить девицу на них.

— Шучу я, Фрося! Не буду я тебя портить! Мужу целой достанешься! — обещаю я. — Есть для тебя другая работа!

— Я согласна! — вздыхает девушка. — Да и нет у меня жениха, кому я нужна такая: тоща и неказиста.

Смотрю подозрительно. Это она придуривается? На комплимент нарывается? Да нет. Вроде, серьёзно так считает.

— Восемь рублей проси! Работы в доме много! — слышу голос Матрены откуда-то из-за стены.

Это не в день скорее, а за месяц, — прикидываю про себя я.

И как же задрала меня вздорная домомучительница. Ещё и розгами меня била, оказывается, в детстве. Тело на слово «розги» откликается вздрагиванием. Точно, помнит Лешка такой факт.

— Дам десять! И два рубля прямо сейчас. Есть работенка для тебя — в маминой комнате порядок навести: пыль стереть, вещи разобрать, бельё женское, особо то, что моль поела, отдельно положи, что продать можно — тоже отдельно, — даю я указания.

— Давно бы так! А то не разрешал даже заходить в комнаты барские, — слышу довольный на этот раз голос Матрены.

Ловлю себя на ощущении, что где-то в комнате появилось новомодное устройство «Алиса», и я с ней разговариваю. Вернее, устройство это — «Матрена»!

— Матрена, включи музыку! Громкость — семь! — командую я, наливая себе в большую кружку густого киселя.

— Благодарим Тя, Христе боже наш, яко насытил еси нас земных…, — забубнила молитву после еды Фрося.

— Заболел, Леша? — в комнату заглянула встревоженная моська Матрёны. — Кака-така музыка?

— Что, даже граммофона в доме нет? — спрашиваю я, не помня, когда это устройство было изобретено.

— Ой, беда! Заговариваешься! Надо опять кровь пущать, — озаботилась кормилица.

— Себе пусти! — ору я в гневе.

Чую, убьёт меня местная медицина. А ведь я только жить начал!

— Есть что пожрать? — в комнату заскочил мой собрат по попаданству.

От скандала меня спас Тимоха! Вернее, скандал всё равно был, но ругали уже моего конюха — нерадивого, который «коня не покормил, а убёг по деревне людей от дела отрывать». А ещё он руки не помыл — эта претензия уже от меня. Молитву перед едой не прочитал — опять Матрёна. Повадился барский стол подъедать — тоже ясно кто. Вжав голову в плечи так, что ушей стало не видать, Тимоха торопливо наяривал гороховый супец, который, кстати, был чудо как хорош! Опытный, сука! «Васька слушает да ест».

— Всё исполнил, что поручил! — громко сказал мой дворовой, думаю, больше для грозной бабы, чем для меня. Я-то рядом сижу, чего орать?

— Ну, — разрешил докладывать дальше я.

— Есть у тебя два кулака! У них по три коня, пяток коров и прочего добра полно. Семеро середняков, у которых конь или вол имеется, три коровы, ну или корова и телята. Остальные нищие. Хорошо, если корова у кого есть, остальные голодают. Особенно по весне. Сейчас уже и лучок, и прочая редиска растет, а весной ранней мёрли люди. Им бы на заработки уйти, а нет такого! И ещё — пьёт народ у тебя по-черному! Приходит к тебе некий Ермолай, говорит: «Барин, помираем от голода, отпусти на откуп семью кормить». Ты отпустишь, а он в корчму — бухать.

— У нас корчма есть? — удивляюсь я.

— По полям, если версты три, будет проезжий тракт, там и корчма, — докладывает разведчик. — А ещё Гришка лес твой ворует и с топором на меня кинулся!

— Что за Гришка, и почему лес мой? — вопрошаю я.

— Гришка Кожемяка на той стороне ручья живет, — пояснило мне из-за стенки устройство типа «Матрёна».

— Матрена, тебе если делать нечего, так я работу-то вмиг найду! — грозно говорю я и слышу хлопок входной двери.

— Ну, идём, посмотрим на вора! — принимаю решение.

— Вместе пойдём! — слышу я голос Мирона почему-то со второго этажа или ещё выше. — Уж я задам супостату! Били его, били, да, видать, не впрок!

— Нет, ну как медом им намазано на барской стороне! — искренне возмущаюсь я ещё одним ушам.

Глава 8

Глава 8

Идём по деревне. Народу навстречу попадается немного, в основном дети, да и те совсем мелкие — ребятня с пяти лет уже помогает по хозяйству. Оказывается, когда я гулял давеча, не все дома пересчитал! За ручьём прячутся ещё восемь домов, один из которых принадлежит тому самому Гришке Кожемяке. Кстати, на его работу никто не жаловался. Вот и сейчас он возился во дворе с какой-то телячьей шкурой. Увидев его, я остро пожалел, что продал свой ствол. Григорий был здоров, волосат и угрюм физиономией. Мирон, конечно, у меня тоже не подарок, а вот меня и Тимоху такой Гриша задавит одной левой!

И что я за барин? Дом покосившийся, приземистый, топится по-черному, во дворе баня и колодец, пара стаек, тоже из потемневшего от старости дерева. По двору бегают голопузые дети, числом пять штук, ещё парочка парней лет двадцати пытается подправить покосившийся угол дома.

Гришка смотрит на нас без должного почтения и испуга. Похоже, разбаловал я своих крепостных, пока бухал.

Доказательства кражи лежат во дворе: пяток сосен, обрубленных до голых стволов. Орудие преступление находится тут же — топор, воткнутый в чурку, валяющуюся у ворот.

— Грабишь барина? — с угрозой спросил Мирон, сжимая и разжимая кулаки.

— То не я их срубил! Другой! Нашёл в лесу! — ответил Григорий, и я понял, что Мирона-то он боится.

— Вот я тебя, дурака, поучу сейчас, — и Мирон шагнул к ворюге.

Далее события понеслись со скоростью стиральной машинки на отжиме. Гришка схватил бревно, одно из четырехметровых, и попытался изобразить из себя монаха Шао-Линя, раскручивая оное вокруг себя. Дети с визгом разбежались по двору, Тимоха быстро удрал на улицу, а Мирон, храбро прикрываясь мной, потянул меня туда же.

— Барин, отойди, ушибет, — ревел мой дворовой.

Я поступил неожиданно и для себя и для врага: схватил каменюку и метнул прямо в физиономию Гришке. Бросок был точный, что ещё больше разъярило бунтаря. Тот ринулся на нас с Мироном и на Тимоху в засадном полку, и это было его ошибкой. Сосна ударилась о стойку ворот и, не сломавшись, вылетела из рук мужика. Тут же Мирон, отодвинув меня в сторону, схватил за космы громилу одной рукой и хорошенько врезал по морде другой. От удара Кожемяка распластался на пыльном дворе!

— Убили-и-и!

На Мирона летела, очевидно, жена Гришки с ухватом в руках, но была она не сильно статями награждена, и Мирон легко обезоружил бабу — заехал той в челюсть, отчего баба упала рядом с мужем. Он ещё и ногой её пнуть хотел, но я, ещё не изживший из себя человека будущего, помешал это сделать.

— Ушибу, — очнулся поверженный боец на шестах, то есть на бревнах.

— Молчать, скотина! Запорю! В солдаты! На каторгу! Велесову продам! — разорялся я, выйдя из себя.

Вдруг Гришка зарыдал, как дитя и, встав на колени, пополз ко мне, моля о прощении.

— То не тебя, Мирона стукнуть хотел! Прости!

От яростного нападения до искреннего раскаянья десять секунд и один удар Мирона.

«Да он бухой!» — сообразил я, учуяв запах сивухи.

— Значит так! Пятьдесят розг тебе и тридцать твоей бабе! Теперь рассказывай, зачем тебе эти столбы? — спокойно говорю я, присаживаясь на чурку, предварительно вынув оттуда топор.

— Изба покосилась барин. Бес попутал! Отработаю! — винится Гришка, одновременно пытаясь привести в чувство свою жену.

— Да брось ты её. Дышит, и ладно, — злюсь я. — А чего у меня не спросил вначале?

— Дак просил и неделю назад, и пять ден, и три! Ругался ты страшно во хмелю, — развел руками Гришка.

— Да все берут! — пришла в себя его боевая спутница жизни, тоже, сука, бухая.

— Такс-с-с… давай подробнее, — потребовал я.

— Надысь Лизкин муж сажень дров нарубил, — побитая баба кивнула в сторону соседей.

«Сажень — это сколько?» — задумался я и тут же получил ответ из глубин подсознания — поленница дров два на два метра, и, видимо, ещё на два. Стоит рубля три серебром, ассигнациями — десятка. Это меня, получается, нехило так грабят!

— Ещё кто? — холодно спрашиваю я.

— По весне Никита, Митрича сын, обособился который, тоже дрова вёз. Уж, думаю, не купил их! — торжествующе продолжает сдавать всех бабенка.

— Всех пороть! Тимоха, запиши! — командую я слуге.

— Голодают, барин… — нерешительно произнес Мирон позади меня.

Ой, чую, нечиста душа и у моего дворового тоже!

— Сколько у тебя пашни? — спрашиваю у Григория. — И каков урожай с неё?

— Два на десять десятин, — отвечает тот. — Прошлый год собрали семь десятков четвертей зерна и две сотни пудов сена.

У этого мужика примерно 22 гектара пашни, собирает он с неё три тонны сена и тонн пятнадцать зерна. За минусом посевного материала, налогов и прочих расходов… в деньгах он имеет, думаю, рублей триста в год. Плюс приработок на коже. Но хрен с него много возьмёшь. А семья, поди, человек десять, коня опять же нет, но есть вол, на нём и пашут. А ещё неурожайные годы если вычесть. Всё это я считаю в уме и неожиданно быстро.

— Лес себе оставь, отработаешь! Утром пороть будем, — говорю я и, подавив бунт, иду назад.

— А почему утром? — интересуется Мирон.

— Пьяные они, боли не почуют, не дойдёт до них наука, — поясняю я.

— Барин, ты — голова! — подкалывает меня трусливый Тимоха, но так искренне на голубом глазу подхалимничает.

Мирон, ясное дело, согласен.

Гришка, этот абьюзер, хоть и не на меня кинулся, но вполне мог и задеть! Нанять парочку мужиков для охраны своей тушки, что ли? А вообще, с нищетой делать что-то надо. Гляну сколько у меня леса, может, что-то можно выделить на постройки? Не дело, когда в одном доме три поколения живут. Кострома — край лесной, и у меня леса хватает.

За этими мыслями не заметил, как наткнулся на попа Германа.

— Пошто исповедаться не приходишь? — недружелюбно спрашивает он вместо приветствия.

— И тебе здравствуй, батюшка, — кивнул я. — Приду, завтра же приду!

— Сегодня приходи, а то до причастия не допущу.

— Икону мне привезли. Принесу! — не спорю я.

— Что за икона? — вмиг подобрел «отец наш».

Блин, а я даже не знаю, кто там изображен. Не смотрел! Неудобняк.

— Увидишь, как принесу. Это на освящение церкви мой подарок будет, — выкрутился я.

— Темнишь, Лешка, — буркнул Герман и потопал по своим делам.

От попа тоже несло спиртным, но он, может, по работе своей вынужден пить. Кто этих церковных знает?

В усадьбе меня ждала радостная Фрося.

— Всё готово, барин, извольте принять работу! — довольно хвастается она.

— Ну, веди! — шлепнул я по округлой попе девушку. А что? Пусть привыкает к моим ласкам.

В отцовой комнате действительно был порядок. Всё лишнее куда-то исчезло, нагрудник стоял в углу и блестел металлом, пыли нигде не было. Хотя, на шторках есть! Пылесборники, а не шторы. Одежды у отца много, но вся не моего размера. Впрочем, вот эта лисья шуба мне нравится. Можно её перешить попробовать. Сапоги — точно мимо. Китель с наградами! Ух, ты! Неясно, какого звания был отец, даже непонятно, где служил, но пулям явно не кланялся. «За труды и храбрость», — читаю я надпись на одном кресте.

Работой Ефросиньи я остался доволен.

— А что в маминой комнате? — поворачиваюсь я к девушке.

Она ведёт меня в комнату по соседству, уже опытно пряча свою задницу от поощрительного шлепка.

Тут тоже порядок. Одежда разложена по кучкам, пыли нет.

— Это старое совсем, негодное. Кружева спороть можно, разве что, — показывает мне трудяжка. — А вот тут письма и драгоценности!

Передо мной на столе стоит большой ларец, и стопка бумаг рядом лежит.

— Ты что, в ларец залезла? — обернулся грозной тучей я на Фросю.

— Что ты, барин! Я у Матрены спросила разрешения! — испугалась та.

— И письма не читала? — улыбаюсь я испуганной физиономии девахи.

— Смеётесь, барин? Разве ж я умею?

— Хочешь, научу? — против воли вырвалось у меня.

— Нет! И не проси, барин! — почему-то испугалась та.

Глава 9

И что с ней делать? Напугал я девушку. Нет, не понять мне «женщин в русских селениях». До идей феминизма ещё далеко. Стоит, глаза в пол, чуть не рыдает. Хотя бабы — те ещё актрисы.

— Себе ничего не присмотрела? — спрашиваю я, ибо количество тряпья, оставшегося от матери, меня потрясло. Маман у меня та ещё модница была.

— А можно? — на меня смотрят два васильковых фонаря, в которых нет и следов слез. Я же говорю — актрисы!

— Можно, коли я разрешу, — степенно, как мне кажется, киваю я.

— Нет, и не проси барин…, — опять начинает причитать девица.

Блин у неё все мысли об этом, что ли? У меня в этот раз и намерений-то таких не было. Просто и дворовая девка, имени которой пока не знаю, и Матрена моя ходят в приличных одеждах. А уж Мирон — так тот иной раз сам барином выглядит.

— Значит так! Выбери себе два платья, если надо — перешьешь. Дома ты можешь ходить в чем угодно, а тут мне замарашки не нужны! — с напускной суровостью говорю я.

Вихрь по имени Ефросиния умчался из комнаты в один момент. Только толстые русые косы взметнулись вентилятором. И ведь что интересно — никаких супер шампуней сейчас нет, а волосы у девицы длинные, блестящие — таким любая модель из будущего позавидовала бы.

— Вот! — передо мной стоит уже не вихрь, а столбик испуганной от неожиданно свалившейся на неё радости девушка.

В руках действительно два платья. Отмечаю, что вид у них почти не ношенный, но как по мне, великоваты они ей будут. Ну, ничего, велико — не мало, можно ушить. Даю Фросе обещанные два рубля. Ассигнациями, конечно, нечего баловать.

Готовя ужин, Матрена расстаралась. Более того, поставила передо мной настоечку, а сама зырит — буду пить или нет. Не желая разочаровывать интриганку, я наливаю полную стопку, вернее, почти что стакан, и… подаю Мирону, который по какой-то своей надобности возится в данный момент в гостиной.

— Благодарствую, барин, — в пол кланяется тот.

Выпил одним махом сто пятьдесят грамм и закусывать не стал! Тут я с ним солидарен — закуска градус крадёт! Второго моего дворового нет — допивает подаренную мною бутыль и отходит от конфликта с Кожемякой, наверное. Ну, или жену лупасит. Ума не приложу, чем мои пейзане занимаются при свете лучины? Это у меня свечи во всех комнатах горят, а все улицы в полной темноте.

Вспоминаю про обещание, данное батюшке и, вздохнув, иду выполнять его. Благо, рядом тут.

Темнеет, но в церкви светло. Прямо над головой висит огромная люстра со множеством свечей. Интересно, а как они свечи зажигают? С любопытством оглядываю внутреннее убранство храма. Церковь ещё не освящена, но уже всё, что нужно там есть, в том числе и небольшой четырехугольный столик, покрытый парчой, на котором лежит икона. Хрен знает, кто там изображён, я пока не силен в познаниях на эту тему.

Стою перед отцом Германом на исповеди. Форма исповеди, как я помнил из прошлой жизни, тоже может быть произвольной, поэтому решительно приступаю к делу:

— Господи помилуй!

Вижу, что Герман еле заметно морщится. Да и пусть!

— Грешен я…

И начинаю перечислять свои грехи, коих накопилось немало: гнев, чревоугодие…

Батюшка слушает меня внимательно и сам подталкивает:

— А было ли любодеяние?

Сразу рассказываю, как меня сосед пытался соблазнить Прасковьей, но я отверг этот соблазн! Или «любодеяние» это другое что-то означает? Тьфу, плаваю! Надо закругляться скорее.

Вижу, Герман удивлён, видно раньше я каялся в том, что не мог удержаться от соблазнов.

— Было ли сребролюбие? — опять вопрос от попа.

Тоже отвергаю и рассказываю, что, наоборот, имею замыслы помочь своим крепостным материально. Герман смотрит на меня ещё более удивленно и недоверчиво.

— Не залеживался ли в постели утром и не пропускал ли в связи с этим утреннее молитвенное правило? Не садился ли за стол, не помолившись, и не ложился ли спать без молитвы? Знаешь ли наизусть самые главные православные молитвы: «Отче наш», «Иисусову молитву», «Богородице Дево, радуйся», молитву к своему Небесному покровителю, имя которого носишь? Не произносил ли без надобности имя Божие?

— Нет, Нет, Да, Нет — отвечаю я, вспоминая дела давно минувшего референдума. Удивляюсь, что ответил не так, как рекомендовали. Там было точно наоборот: «Да, Да, Нет, Да».

Поп сыпет вопросами дальше…

— Правильно ли совершаешь крестное знамение, не спешишь ли при этом, не искажаешь ли крестное знамение? Не отвлекался ли при молитве на посторонние мысли? Читаешь ли Евангелие, другие духовные книги? Носишь ли нательный крестик и не стесняешься ли его? Не используешь ли крестик в качестве украшения, что грешно? Не гадал ли, не ворожил? Не скрывал ли перед батюшкой на исповеди свои грехи из-за ложного стыда, а затем недостойно причащался? Не гордился ли перед самим собой и перед другими своими успехами, способностями? Спорил ли с кем-либо только ради того, чтобы взять верх в споре?

«Да иди ты в жопу!» — уже злюсь я, но исповедь, наконец, заканчивается отпущением моих грехов.

Уже во дворе своей усадьбы ко мне неслышно подходит Мирон.

— Я баньку истопил.

Напугал, зараза, темно же.

— А давай свою баньку! — решаю я.

— Катерину звать, спинку потереть? — добивает меня в спину вопрос от Мирона.

Катерина, походу, та самая молодая девчонка из моей дворни. Вот и имя её узнал! Это что же, я её того… Она же страшненькая!

«Хотя, фигурка у неё ладная, да и темно в бане… Грехи отпустили, можно заново начинать грешить… Не согрешишь — не покаешься!» — нашёптывает мне коварное подсознание.

— Один пойду! — не ведусь на его уговоры я.

В бане темно, как у негра в… но вскоре появляется Катерина с подвесной лампадкой, или как эта штука называется? Меня не стесняется, руками уже теребит ворот платья, расстегивая пуговицы на нем. И когда я отсылаю её назад, вид имеет разочарованный. А что, женщинам тоже секс нужен!

Уходя, Катя оставила кусочек хлеба с крупной солью. А стопочку принести забыла! А что Суворов говорил? «После бани укради — но выпей!» Хотя выпить у меня есть что — кваса кувшин стоит в предбаннике, и я его уже пригубил. Странно, что холодным он оказался, ведь, до холодильников ещё далеко. Вроде, я про ледник какой-то слышал в моем поместье. Надо бы поузнавать.

— Леша, полночь скоро, смотри не усни! Банник замучает, — слышу голос Матрены со двора. — Катюха, ты хлеба баннику поднесла?

— Поднесла, — говорит неудовлетворённая девица.

Тут я понимаю, что хлеб предназначался не мне, а этому мифическому существу. Но меня, взрослого мужика из будущего, этой хренью не напугать.

А париться я люблю и умею. Баня пар держит хорошо, и я получаю настоящее удовольствие от процесса. Собственно, здесь имеются сама баня и две комнатки — одна парилка с полатями и вторая — предбанник, где квас стоит.

Матрена стучалась два раза, упрашивая выйти, мол, уже насиделся в жаре. Наконец, чую, что молодое моё тело получило нужную нагрузку. Выхожу в предбанник, нахожу кувшин с квасом и пью прохладный напиток с удовольствием. Затем открываю входную дверь — во дворе стоит Матрена с полотенцем и свечами. Ждёт меня.

— Как ты такой жар терпишь, мне и тут горячо? — вздыхает она.

Вдруг из-под лавки, а затем и из бани, вылетает с противным воем некое существо!

«Вот ты какой, банник!» — в первый момент подумал я, а потом понял — кошка это! Животное резво запрыгнуло на забор и исчезло, вильнув хвостом! Блин, откуда кошка? Или кот? Не видел я в деревне у себя ни одной.

— Господи! — орет Матрена, бросив полотенце и начав размашисто креститься подсвечником. — Лешка банника из бани выгнал!

— Что ты орешь? Кошка это была, — возмущаюсь я такой средневековой дикости. — Пока дверь закрыта была, выйти не могла, открыл — удрала.

— Леша, это Обдериха была! Она кошкой оборотиться может! — тихо скулит взрослая, и вроде ничего не боящаяся Матрена.

— Кто? — не понял я.

— Банница! Не банник у нас, а банница была! Ой, надо на чистый четверг черную курицу найти! — бормочет моя домоправительница.

Поднимаю полотенце, вытираюсь насухо и, надев штаны, топлес иду в дом. Не хочу знать, зачем этим диким и темным людям курица, причем непременно черная. Но знания настигают меня в спину.

— Задушим и, не ощипав перьев, под порог бани закопаем, — сообщает вселенной свои черные в отношении птицы с редким окрасом замыслы Матрёна.

«Вот и живи теперь с этим», — глумится взрослое мышление внутри тела молодого барина, не верящее ни во что подобное.

Глава 10

«А, может, я попал в другой мир, где водятся эти банники? Может, и магия тут есть?» — размышлял я перед сном и даже попытался наколдовать что-нибудь. Ясно, что это глупости — кошка там была! Наверное…

Уснул, конечно, так ничего и не намагичив. Снились бабы. И те, что были, и те, которые, надеюсь, ещё будут. Та же Фрося снилась в новом платье, коротком, причем. А коленки у неё ладные, округлые. Проснулся со стояком. Половой вопрос надо срочно решать!

А ещё скоро освящение церкви и большой праздник церковный — Святая Троица. Именно в этот день хотят освятить нашу культовую постройку. Надо ждать гостей из Костромы — сам архиерей прибудет. Кстати, не мешало бы мне туда, в Кострому, наведаться. Но конь один… была бы ещё бричка цела. Но что-то с ней неладно, а в карету одного коня запрягать — моветон. Верхом я, вернее, тушка барина, тоже умею, но ещё не пробовал. Из нехорошего — после праздника почти сразу же начнётся Петров пост. Правда, рыбу есть можно будет, ведь апостол Петр, в честь которого этот самый пост, был покровителем рыболовов. Это мне Герман рассказывал, не я такой умный.

Да, блин, с этой религией и так куча забот: перед освящением будет вечерня, потом всенощное бдение, потом ещё литургия… аж семь дней подряд! И ведь никто не поймет, если я не буду соблюдать все эти, дурацкие с моей точки зрения, правила. Ох, житиё моё!

— Пес смердящий! — услышал я голос Мирона во дворе.

Оказалось, Мирон ругал Гришку и его жену, послушно пришедших получать свое наказание в виде розг. Настроение с утра было благодушным, и я уже хотел простить своих крестьян, но побоялся, что местные осудят меня за такое человеколюбие. И потом, как в армии говорил наш ротный: «Куда солдата ни целуй — всюду жопа!» Так и тут с моими крепостными. Тем не менее, наказание я им уменьшил — десять розг жене и двадцать Кожемяке. Благодарили искренне!

Утром пришли Фрося и Тимоха. Даю задание Тимохе осмотреть бричку. Вообще, у него обязанностей сейчас немного — одна лошадка у меня осталась, так что, мой конюх и возчик в одном лице не перерабатывает. Фросе даю новое задание — крупу перебрать. Натурально! Золушка, мля. Сидит девушка, гречу прошлогоднюю шелушит. Вообще-то, не я дал задание, а моя Матрена. Она сегодня смотрит на меня с огромным уважением и не перечит ни в чем.

Моя вчерашняя эпическая победа над Обдерихой уже обросла слухами и сейчас я беседую со встревоженным попом Германом.

— Молитовку прочитал перед баней, как положено, а мои дуры решили умаслить нечисть, хлеба там принесли, соли крупной, — с удовольствием сдаю женский пол усадьбы я.

— Что ты, Лексеич! — всплеснул руками поп. — Что я только ни делал, а девки на Святки так и продолжают гадать! Хоть пори их!

— А как гадают? — любопытничаю я.

— Известно как — подходят к бане вечере, открывают дверь и задирают юбку! — пояснил поп, зажёвывая домашнее пиво редиской.

— И что? — живо интересуюсь я, ведь известно, что нижнего белья молодежь сейчас не носит, и если сидеть в бане, то можно насмотреться видов!

— Если банник коснётся ноги мохнатой рукой — у девушки будет богатый жених, если голой — бедный, а если мокрой — пьяница, — пояснил Герман.

— Да ладно! — поразился я.

— Известно, бабы — дуры! — резюмировал служитель культа.

Хорошо так посидели с отцом Германом. Оказывается, и культурная жизнь есть в русской деревне!

Потом взялся за планирование своего бюджета. Что я понял из маминых записей? Я не банкрот, но нищий! Может и вправду кого ещё продать из сельчан? Но это средства производства! А вот с барщины на оброк можно перевести. Хотя… вот если мои денежные запасы в утках подсчитать… Утка по семь копеек идет!

— Смотрел я твою бричку. Поправить можно, но кузнеца в деревне нет, — вечером жаловался мне Тимоха.

— Коня угробил, сволочь, — ругнулся я.

— Пороть его надо! — поддержала меня Матрена глухой фразой из-за стенки.

— И нищета задолбала! — жалуюсь я таксисту.

— Ты же хотел купить там своим крестьянам живности, чтобы не голодали, — напомнил Ара.

— На коня или вола каждой семье денег не хватит. По овце всем купить могу, по два десятка куриц. Но что курица? На один раз пожрать, и то мало будет, если семья большая, — жалуюсь я. — Реально я могу им помочь на неделю, или на три, а чтобы там прям средства производства им дать — это не в моих силах!

— Гуся дашь? — кивнул на остатки обеда Тимоха.

— Пороть! — повторила стенка голосом Матрёны.

— Да бери! А если кто будет мне перечить, то ночевать будет в бане, — негромко говорю я.

Меня услышали — раздалось громкое «Ох!» и бормотание молитвы.

— У тебя лес большой, кстати. Его продать можно! Правда недорого — в Костроме лес дешёвый, — предложил мой товарищ по попаданству.

Про лес свой я тоже уже посмотрел в маминых записях — есть, и много. Но разный. Самый ценный — сосновый, его продавать жалко, однако ценность это немалая — триста десятин. Вообще, у меня тысяча сто десятин пахотных земель, покосы заливные — тридцать десятин и ещё суходол какой-то — двести! И леса много! Кроме соснового, березовый и дубовый понемногу. Всего пятьсот десятин. Опять-таки непонятный мне «выгон» — там у меня цифра в пятьдесят десятин стоит. Усадебная — двадцать, прочая — тридцать. Итого, у меня около двух тысяч десятин земли. Для примера, у моего соседа Елисея, который был у меня с визитом, столько же земли, но народу раз в десять больше! Озерцо у меня, кстати, имеется небольшое.

Земли много, а крестьян мало, откуда взяться доходам? Смотрю записи мамы и вижу, что мы с трехсот душ в былые годы скатились до сотни. Продали большую деревню пятнадцать лет назад этому самому Велесову, когда папа на войну ушёл. С Наполеоном. Что интересно, я в теле Лешки по-французски шпарю бегло — жила у нас училка из Франции. Померла лет пять назад.

Собираюсь к своему сельскому старосте. Имя его — Иван, имеет коня, семь коров, вола и много прочей живности в хозяйстве. Двадцать пять десятин сеет. Мог бы и вызвать, но мне интересно посмотреть, как он живет. Иду с Мироном и Тимохой. А как иначе — идти-то не знаю куда! Но всё оказалось рядом, добрались быстро.

Высокая ограда, по виду новая — дерево ещё не потемнело. Мощные ворота. Стучим. Нам открывает калитку парень лет двадцати, который меня узнал, и сразу в поклон. Уважительный. Открываются ворота. Вроде минута всего прошла, как мы постучались, а уже из дома бежит тетка лет сорока пяти, не иначе жена старшины (может, и помладше она будет, тут трудно возраст, особенно у женщин, угадать) с хлебом и квасом в руках, а следом выскакивает девица, рыжая, как солнце, неся графин со стопками! Вот это сервис! Двор не меньше моего, с хозяйственными постройками, да и сам дом выглядит ухоженным.

Открывается дверь дома и по ступеням спускается мужик. Бородатый по здешней моде, в расшитой узорами рубахе, в кожаных сапогах. Ну, чисто барин!

Кланяется мне в пояс.

— Здрав будешь, Алексеей Елексеевич, — немного перевирает моё отчество дядька.

Сзади довольно крякает Мирон и язвительно хмыкает прожжённый армянин Тимоха.

— Никак ждал меня, Иван Митрофанович? — восклицаю я.

— Два месяца жду! Господь милостив, вот сподобился барина увидеть, — ещё раз отвешивает поясной поклон Иван.

Это он щас на что намекнул? Что я два месяца бухал?

Заходим в дом. На пороге мне подносят чарку водки, или что там прозрачное в графине плескается? Закусываю хлебом и кусочком сала.

— Не гневайся, барин, нет в том моей вины! Корчма-то государственная, как я могу мужикам запретить туда ходить? — отвечает Иван на мой упрёк в поголовном пьянстве в деревне. — Сейчас нас батюшка окормлять будет, он и наставит на путь истинный!

— Такой наставит, — подтверждает Тимоха, вспоминая лютый нрав батюшки.

— А по второму вопросу? — буравлю взором старосту я, ибо, второй вопрос для меня даже важнее первого.

— Да с удовольствием! Завсегда рад услужить! Только не обижайся, Лексееич, сам за кучера буду, — недобро косится он на Тимоху.

Есть у моего старосты приличная бричка, а мне край башки надо в Кострому попасть: продать кое-что, купить, да, возможно, к блудным девкам зайти. Организм требует.

— Тогда с утра и поедем! — даю команду я и собираюсь на выход.

— Слышь, шеф! Возьми и меня с собой, а? Дома жена и дети, в усадьбе Мирон замучил приказами. А я тебе коня помогу выбрать! — ноет таксист-кучер.

— Ты? Коня выбрать? — насмешливо смотрю я.

— Ей богу, не вру, проснулась у меня память Тимохи этого, а он хоть и шельма ленивая был, но коней любил. Да спроси у Мирона, я за твоим конём ухаживаю лучше, чем за родным ребенком! — горячится Тимоха.

— Ну, поехали, — нехотя соглашаюсь я.

Едем мы с ночевкой, так как до Костромы около пяти часов в один конец. Староста приехал за нами рано, часов в шесть, ну тут все так встают, с солнышком вместе. Все, кроме меня. Я — барин, к тому же обычно пьяный, могу и позже встать. Бричка у Ивана заметно лучше моей сломанной. Четыре колеса, спереди одно место для Ивана Митрофановича, сзади могут и трое поместиться, если не шибко толстые попы у них. Из минусов — это полное отсутствие крыши, но этим при хорошей погоде меня не напугать. Вместимость небольшая, а нам и не товар возить в ней. А вот отсутствие рессор — это плохо! Ведь трясет на местных дорогах немилосердно.

Белогривый молодой конь старосты несет почти двести килограмм груза с приличной скоростью. Кругом однообразный пейзаж — поля да лес. С удивлением обнаружил, что я спал, несмотря на тряску. Меня растолкали уже у «Северных ворот», так они сейчас называются. Солнце в зените, а значит, дорога заняла пять-шесть часов. Проехали заставу — каменные обелиски с орлом. Кострома уже губернский город и крупная торговая пристань на Волге, вот только сколько тут сейчас живет народу — не знаю.

Заезжаем на приличный постоялый двор, ночевать тут придётся. Сейчас забронируем, так сказать, номера, пообедаем, у нас с собой провизия имеется — и на рынки, коих в городе много. Хотя сначала надо в «церкву зайти», как сказал Иван. Она тут тоже рядом — «Всехсвятская» называется. Вопреки моим ожиданиям в городе большинство построек каменные, как, например, эта гимназия для мальчиков, расположенная на Всехсвятской улице. А вот постоялый двор — деревянный, уже потемневший от времени. Тем не менее выглядит солидно.

Ставим бричку во дворе, заходим внутрь и натыкаемся на что-то типа ресепшена. Не подсказывает память название. Отдельные здания на огороженной территории — это конюшня, баня и трактир. Прежде чем заплатить, иду смотреть самые дорогие номера. Для себя, конечно. Для Ивана и Тимохи и одного хватит на двоих, за пятнадцать копеек в сутки. Я же взял номер за восемьдесят копеек: приличный, двухкомнатный, с ванной и отхожим местом. Ванну за отдельную плату надо заполнять. В номере также имеются камин, кровать, диваны. Мини-бара, жаль, нет.

Глава 11

Иван отпросился по своим делам, да он нам сейчас и не нужен, а мы с Тимохой идём в церковь, высокий шпиль которой виднеется вдалеке. Нищих и калек по пути встретили десятка два, все активно просят. Подаю по копейки троим самым молодым. Количество лавок и торговых точек поражает, их тут сотни, по моим прикидкам. Заходим на рынкок, где торгуют лошадьми и скотом разным. Тимоха присматривается к овцам. Денег я ему дам, но сейчас покупать нет смысла — как их доставить домой? Цены на хорошего коня кусаются, но я для себя решил взять что попроще на год-два, а потом поднакоплю денег и буду уже выбирать лучшее из лучшего. Но вот как поднакопить, идей пока нет. Была одна, вроде сооружения кирпичного заводика, ведь у меня в имении хорошая жирная глина имеется, и песок. Но тут в Костроме таких кирпичных заводов десятка два, как мне сказал староста. Много и суконных фабрик. По пути на рынок я даже видел завод, который колокола льёт! Но вернёмся к лошадям — хороший конь, которого не стыдно людям будет показать, стоит тут от ста пятидесяти рублей. Я и сам знаю, что кони сейчас дороги — война забрала многих, а конезаводов по разводу лошадей очень мало.

Купил-таки за двести рублей, по совету армянского товарища по несчастью, вполне приличное животное лет восьми по кличке «Мальчик». Похож немного на моего выжившего после аварии, но уже не работоспособного коня. Того на ноги не поставить уже, а на мясо жалко пускать. Самое интересное — Тимоха мне реально пригодился! Коня купили у армянина! Мой конюх с продавцом даже поговорил о чем-то по-армянски, изумив всех знанием языка. Да и торговался он как профессиональный торгаш.

У торговца лошадьми я узнал про проституток. Оказывается, есть уже такой термин сейчас. Легальных заведений нет, но на рынках и в других местах услуг подобного рода полно.

Коня мы оставили у продавца пока, затем сходили посмотреть Кремль Костромской, ни разу тоже не деревянный, ну и успели на рынок зайти, что около пристани. Рынок не рыбный, вернее рыба там тоже имелась, но был и другой самый разнообразный товар со всей Волги. Например, бочки жестяные, по сто двадцать рубликов за штуку вместимостью литров двести или больше. То есть получается, пистоль папин я продал сотни за три с половиной рублей. А тут и за двадцатку продаются, но кремниевые. Но моё оружие все же с историей! Жалко!

Зашел в книжную лавку, желая сдать ненужные книги, но делать этого не стал — берут раз в пять дешевле, чем сами продают. Зато прикупил чернил немного, на гривенник. Мои иссохлись все.

Пообедав с Тимохой в моем номере, решили мы искать публичный дом, ну или как тут это заведение сейчас называется? Нашли. Посмотрели девок. Выбрать не из кого, от слова «совсем». «Жрицы любви»… ну, если только что жрут много, а так все потасканные, с дебильными рожами и без нормальной фигуры. Не сговариваясь, вышли и пошли гулять по городу. Забрели в несильно приличный район, если судить по домам и редким прохожим, и уже хотели повернуть назад, но внезапно я увидел нашего старосту, деловито заходящего в суконную лавку.

— Смотри, пошёл деньги тратить, — дернул меня за рукам Тимоха, тоже заметивший нашего спутника. — Давай, зайдем в лавку.

— Вижу. Подождём, посмотрим, что купит, — тормознул любопытного товарища я.

Ждать нам пришлось недолго — минут через пять вышел Митрофанович с небольшим свертком в руках и заспешил, не видя нас, к нам навстречу. Но что интересно, за старостой следили не только мы! Едва он зашёл за перекресток и уже заметил нас, как на него напали! Не обращая на нас с Тимохой никакого внимания, его, немного замешкавшегося от встречи глазами со мной, потащили в проулок две бородатые хари. Разумеется, я кинулся спасать свою собственность. Тьфу… Да от дури я бросился за ними! И сразу чуть не напоролся на тесак размером… с небольшую саблю. Как увернулся — не понимаю, а ещё более странным для меня был мой прицельный пинок по руке с оружием. Тимоха, как всегда, прикрывал мне тыл и в драку не лез, да и нож он видел. Моя двойка в рыло бородача прошла успешно — а всего-то занимался боксом года два после армии! Иван тем временем боролся со второй харей. Сверток старосты в процессе борьбы выпал и рассыпался по земле крупными бусами, а его оппонент, видя поверженного своего товарища по опасному бизнесу и нас троих со злыми решительными мордами (ну хорошо, не троих, а двоих и одного трусоватого Тимоху), бросил борьбу за чужое имущество и рванул по проулку со скоростью гепарда. Иван Митрофанович от рывка сел на землю, а мы услышали свисток и топот ног, раздавшиеся откуда-то со стороны центральной улицы. В проулок забежали два мужика в форме, возможно, местный ППС. Они и справились с харями.

А вот ни фига это не полиция, а просто парочка сердобольных отставников. Да каких — из самого Костромского девятнадцатого пехотного полка! Правда, мне эта информация ни о чем не говорит. Я только со школы еще стишок помню про солдат русских:

Там Бобик Жучку шпарит раком

Чего бояться им собакам⁈

Тьфу! Не то.

Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат мусью!

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За родину свою!

…

Зачитал им это стихотворение, которое учил, на минуточку, лет тридцать назад и в другом времени! И что ты думаешь? Стоят мои спасители и плачут. Без всхлипов, но слезы текут. А потом — бух! — оба на колени передо мной. Два простых русских инвалида: один без глаза, второй без трех пальцев на руке.

— За душу взяло, барин, — говорит один, тот, что без глаза.

— Папа воевал, — неловко поясняю я.

Мой Тимоха все про стих понимает, но занят делом и к нам не лезет — обшаривает убитых. Мы с этими отставниками, так получилось, грохнули обоих нападавших. Мой офигевший от вида крови староста, собирает свои бусы, или что там у него?

— Это вам, солдатики! — даю я по пятерке обоим отставникам. — Помяните павших.

— Проводить, может, куда, барин? — и не думают отказываться мужики.

— На Всехсвятскую, — киваю головой я. — Иван, собрал свое барахло? С нами пойдешь! Что там у тебя за бусы?

— Жемчуг речной, барин, — замешкавшись с ответом, опускает голову Иван Митрофанович, хотя я косяка тут не вижу — ну купил и купил.

У меня же не рабы, в конце концов, которые не могут иметь своего имущества, а крепостные, которые, в теории, могут и выкупиться. Самое интересное, жемчуг речной я у своих крепостных видел, например, у жинки Кожемяки бусы, да и у меня дома целая шкатулка жемчуга валяется. И тут, на рынке речном, встречал рыбачек с нитками жемчуга. Джинсы… тьфу, жемчуг сейчас доступен даже самым отсталым слоям общества. В Волге нашей много его водится. В это время, по-крайней мере. Так что, причин замешки я не понял.

Идти оказалось недалеко, и около постоялого двора мы прощаемся с одноглазым. Его товарищ остался ждать представителей власти, их тот же одноглазый вызвать и обещался.

Ещё не темно, и время прогуляться есть, но настроения нет.

— Можно, барин? — дерзко просовывается в мой номер Тимохина голова.

— Заходи, — киваю ему.

Тимоха датый, но это он с моего разрешения выпил — дал я ему задание разговорить соседа по номеру.

— Этот дурак уверен, что скоро волю дадут всем крепостным, — сказал мой слуга, развалившись вольготно в мягком кресле.

— Дадут. Лет через тридцать пять, — прикидываю я про себя.

— Да и я про то же, но твои люди верят. А ведь царь месяц назад даже декрет издал — мол, никакой воли не планируется, а тем, кто слухи такие распространяет — наказание.

— Да? — удивляюсь я, так как ничего подобного не помнил. — А жемчуг ему зачем?

— Да то не ему. На хуторе лесном Прошка дочку замуж отдаёт, то ему, — махает рукой Тимоха.

— Прошка? — пытаюсь вспомнить я.

— Пасека там у тебя… Не всё вспомнил ещё? Да я тоже, но вспоминаю вот потихоньку. Лучше бы забыть половину, — вздыхает Тимоха.

— Пасека моя, значит, и мед мой? — нахмурился я. — И много ульев? Каков мёд?

— Полста штук всего там, маме твоей три года назад привезли откуда-то из-под Чернигова. Там есть новатор некий — Петр Прокопич, настоящие улья делает. У него и купил, — наморщил лоб Тимоха. — А мёд наш Костромской хвалят, говорят, отличается своей белизной, прозрачностью и особым ароматом. Воск тоже хорошего качества.

— Зачем покупали? Своих нет, что ли? Чем те улья лучше? — заинтересовался я.

— Тут вообще ульев ни у кого нет, колоду ставят — вот и весь улей. А ведь, правда! Прошка твой мёд ворует, вот отчего Иван юлить и начал. Соучастник, как есть! — обрадовался нетрезвый товарищ по попаданству. — И вообще, недоволен Иван тобой.

— Да чем же я ему не мил? — пытаюсь понять мотивы.

— Перевел с оброка на барщину, управляющего у тебя нет, как попало учёт ведется. Оброк, конечно, тоже отдавать надо. Но не сейчас, осенью. Примерно рублей шесть-восемь серебром с хозяйства, в зависимости от того, сколько там земли и мужиков, — пояснял Тимоха.

— А если не будет им никакой воли? — спросил я.

— Взбунтуем, — широко зевая, безучастно произнес Тимоха явно повторяя чьи-то слова.

Глава 12

Стук в дверь. Толстая трактирная подавальщица известила, что меня городовой внизу в трактире дожидается.

Спускаюсь, и точно — сидит усатый дядя в форме. Пуговицы блестят, сабля на боку, а за ним мой спаситель без пальцев выглядывает. Ясно — визит по поводу напавших сегодня на нас лихих людишек. Вернее, не на нас, а на моего старосту. Так-то это мы на них напали.

— Навел татей кто-то, — уверенно сказал представитель власти.

— Лавочник? — вскинулся я.

— Может, кто-то проследил за ним раньше? — пожимает плечами непонятный мне чин полиции.

Вопросов ко мне у него было немного. Ну, убил и убил грабителей. Никаких последствий в виде уголовных дел. Я в своём праве!

— Выпей со мной! — предложил я беспалому, когда страж порядка ушел.

— Выпью, чего не выпить, и закушу, не погнушаюсь, коли предложишь, — соглашается отставник.

Смотрю на него — на вид мужику лет сорок с гаком, но по нынешним временам вполне может быть и меньше, жизнь-то тяжёлая. Мощные кулачищи, и саблей орудует на загляденье. Пальцы на левой руке некоторые отсутствуют. Воевал ещё с Наполеоном. Скоро у них праздник намечается в полку, где командиром то ли Врангель, то ли вообще Врунгель. Самого военного звать Владимиром, из мещан он. В солдатах был с 2-го года по прошлый. По отставке дали ему пенсию в пять рублей, но не в месяц, а разово. Сейчас как награду пенсию выдают, но вроде новый царь готовит указ по пенсиям, — слышал краем уха Владимир.

— А ладно ты саблей орудуешь! Поучишь? — в лоб спросил я. — Кормить и жить есть где, денег запросишь — не обижу.

Не нужно мне учение это, умею кое-что, а вот охранник лишний в поместье лишним не будет.

— Изволь! За двенадцать рублей ассигнациями согласен! Только на три денька задержусь тут — я склады охраняю в порту, как раз через три дня получу жалование и приеду. И жинку бы мне, обидно одному век коротать.

Утром я вызвал к себе Ивана и стал пытать про мёд. А ведь прав Тимоха был — воруют у меня! Расколол старосту до самой жопы. Оказалось, он своего сына женит на дочке Прохора. Осенью договорились провести сиё мероприятие.

Сидит передо мной угрюмый, прикидывает, что ему за это соучастие будет?

— Выпороть вас обоих надо! — вздыхаю я. — Но наложу на вас задание.

При этих словах Иван приободрился.

— Да все, что скажешь, барин! Не гневайся, бес попутал!

— Дом Петра, которого я продал, пустует? — спросил я.

— То не дом, а развалины одни, — скривился староста.

Будто у меня все другие дома в деревеньке хорошие. Пяток нормальных, остальные — откровенная рухлядь.

— Значит так: беру я себе для обучения инвалида. Ну, ты его видел… тот, который нас вчера спас. Не одноглазый, а другой. Этот дом отдам ему. Ну, раз тот домик рухлядь, тогда давайте со своим будущим родственником новый стройте, лес вам выделю.

— Исполню, барин! — радуется Иван.

— Не всё ещё! Невесту подыщи ему, можно с ребятнёй вдову какую, — даю ещё одно задание я.

— Аглая недавно овдовела, но отпустит ли её отец? Два сына растут, девяти и семи годов, уже помощники! — прикидывает Иван.

— Кто его спрашивать будет? Как велю, так и будет, барин я или нет? — хмурюсь я. — А хороша ли Аглая? Сколько лет?

— Лет ей двадцать пять, не молодка уже. А собой хороша, на отцовских харчах не голодает, зад — прости господи, — и Иван перекрестился. — В общем, справная баба, чисто подарок! Только чем им жить-то? Этот год уже не посеешь, даже если землю дашь. Огород только, так этим зиму не прожить…

— Не твоя забота, — отмахиваюсь я, а сам прикидываю, что надо будет им живность какую прикупить.

— Барин, беда! — заскочил ко мне в номер Тимоха.

Не постучался даже засранец. Палит меня, сволочь, перед местными. «Надо будет выпороть его, чтобы не думали, что мы приятели», — пришла мне в голову «гениальная» мысль.

— Стучаться тебя не учили? Выпорю! — пугаю я конюха, злобно глянув на него. — Что за беда у тебя стряслась?

— Прости, барин, — затараторил Тимоха, отдуваясь, — торопился я. Коня нашего чуть не украли!

Тьфу, идиот! Ну не украли же!

— Конь у продавца еще. Забыл? — напоминаю ему. — украдут — вернет деньги.

Я как раз сегодня собирались забрать свою лошадь и ехать домой. И так три дня тут живем. Сегодня вот в Дворянское Собрание только зайду и можно выдвигаться.

Дворянское Собрание… По книжкам я вообще не помнил, что это такое, а это, оказывается, полноценная общественная организация, которая выполняет множество отнюдь не декоративных функций. Например, проводит выборы. Систему выборов мне изложили, но, как по мне, заморачиваются они с ней — кидают шары — белые и черные — в урны для голосования. А у нас, в будущем, всё проще… хотя… тоже хрен поймёшь. У меня, кстати, тоже есть право голосовать, не у всех оно имеется. Оказывается, в Костромской губернии ввели ценз на участие в выборах в сто душ. Но выборы проводят раз в три года, так что сейчас я могу кидать шары за кого хочу.

Деревянный особняк, где находилось Дворянское Собрание, я уже приметил — стоит он неподалёку от церкви Вознесения. Но заходить туда пока не доводилось. Всё как-то откладывал. А вот сегодня, похоже, придётся.

— Так что с конём? — спрашиваю у Тимохи, выслушав его сумбурное объяснение. — Отбил?

— Пока да, барин. Но чую я, что этот кунац меймун, — ругнулся он по-своему, — нашего коняку второй раз продал.

— А в чём цимус? — пропустил я армянское ругательство мимо ушей.

— Какой цимус? А… понял. Да дали тому цену больше, он нашего коня и перепродал, а нам вернет деньги, наверное. Даже если и вернёт, всё равно в плюсе будет — продал ведь дороже!

— Так идти же надо! — тороплюсь я.

Бежим через площадь мимо новенькой гауптвахты и высокой пожарной каланчи. Гауптвахта хоть и одноэтажная, но украшена с размахом: лепнина на тему триумфа русского оружия 1812 года прямо дышит победным духом. Шесть белокаменных мраморных колонн на фасаде блестят под солнцем. Ну и место! Я даже мельком подумал, что сюда заглянуть стоит на досуге.

Однако бежим дальше — к пристани. Успели! Как не кривил армянский продавашка морду, но не отдать купленного, а следовательно, уже нашего коня, не посмел. Тимоха, сияя от радости, взял жеребца под уздцы, и мы направились к выходу с рынка.

— Кто таков⁈ Куда нашего коня повёл, шельма? — уже на выходе из конюшни нас застал чей-то грозный оклик.

Высокий дядя лет сорока с наглой мордой. Одет… пожалуй, лучше меня, собака. А за ним ещё двое в зипунах или что это за фуфайки такие, чёрт его разберёт. Морды у обоих злые, кулаки — пудовые, в руках садистские девайсы: конская сбруя и плётки.

«Вот этой плёткой по спине, наверное, пребольно будет,» — некстати мелькнула мысль в голове.

— А ты ничего не перепутал, дядя, — Лешкин тонкий голосок дал поначалу петуха, но взрослый мужик внутри него справился: — Купили и ведём куда надо. Тебя, псина неумытая, не спросили!

— Да ты знаешь, кто я⁈ Я приказчик купца Дурыгина! — лицо детины аж побагровело от злости.

— А я дворянин и срал я на твоего купца, — спокойно выкладываю единственный свой козырь.

— Да Дурыгин с самим губернатором чай пьёт!

— С Баумгартнером? — лениво интересуюсь, уже зная, кто тут главный в Костромской губернии. — И что? Он отнимет у сироты погибшего защитника Отечества купленную лошадь? Да не верю! Ты, значит, власть позорить вздумал? Что за Дурыгин?

— Это тот, который трёхэтажным доминой в центре города владеет. У нас ещё там музей будет в будущем, — шепчет мне на ухо Тимоха, стоящий за спиной.

Ну да, купчина явно из богатых. Дом его я как-то рассматривал: на каждом этаже по пятнадцать окон в ряд. Можете представить, сколько там комнат? Однако, я-то — дворянин, а этот купец — чернь! Пусть и богатая, но чернь. И кто он там с губернатором Баумгартнером — тайным советником или генералом, мне, честно говоря, плевать. Как мне уже шепнули, наш губер — тот ещё мздоимец. Назначает на должности за деньги, со всех берет.

— Ты погоди, паря. Давай к хозяину коня вернёмся, и пусть он нас рассудит, — уже спокойнее продолжает приказчик.

— Я хозяин этому коню уже три дня как! Просто стоял он у бывшего владельца. Если он тебе моего коня продал, то сам с ним и разбирайся! — не ведусь я.

— Ну, шельма! — зло высказался по поводу продавца дядька.

— Сам шельма, — пробурчал тихонько Тимоха себе под нос.

— Ладно, барин, — проговорил, наконец, приказчик, уже окончательно успокоившись. — Но если чего — к Дурыгину идём разбираться!

— Да идите хоть к самому царю! — отмахиваюсь я.

Приказчик что-то пробурчал, махнул своим людям, и они убрались восвояси.

— Давай, дуй в гостиницу и там сиди, жди меня. И с коня глаз не спускай! — даю указания я кучеру, а сам направляюсь в Дворянское Собрание.

Глава 13

Швейцар, а таковый в заведении имелся, удивил меня, узнав с первого взгляда. Видимо, Лешка с батей сюда не раз захаживали. Может, и с матушкой. Так или иначе, пропустил меня без лишних вопросов. Внутри пока пусто — рано я, видать, явился. Читаю начертанный на листе бумаги план сегодняшнего собрания:

Дело о взыскании Дворянским депутатским Собранием денег за оставшийся с 1812 года провиант по 4-му Костромскому пехотному полку с луховского мещанина Первовского Федора (бывший ратман) и с мещанина Аристова.Дело о взыскании Костромским Дворянским Собранием денег за провиант с провиантского чиновника губернского секретаря Воронина.Дело о взыскании Костромским Дворянским Собранием денег за муку и крупу с провиантского чиновника I-го резервного ополчения Констапеля Андрея Киленина.Представлении в казённую палату отчёта об израсходовании денег на отделку каменной гауптвахты в городе Костроме и постройку гостиниц на Нижегородском тракте.Разное.

Оно мне надо? Что там с кого взыскивать — мне вообще фиолетово.

Собрался было уходить, но тут вижу — ко мне катится колобок на кривых ножках. «Местный распорядитель дядя Мурза», — как выдала моя память. — «Татарин, друживший с моим батей и частенько гостивший у нас в доме».

— Давненько, Леша, тебя тут не было, — искренне радуется он мне. — Поснедать хочешь?

— Да ел недавно, — отчего-то лыблюсь я.

Думаю это память прошлого владельца тела, любил он дядьку. Меня проводят по всему особняку, довольно ветхому, кстати. Карточные столы, пара диванов, шкафы с медалями и оружием: медаль за победу при Чесме, за взятие Парижа. Какие-то карты на стенах. В отдельном кабинете служебные документы: родовые книги, печати и штампы.

— А много у нас в губернии дворян? — интересуюсь я.

— А вот тут всё имеется, — охотно отвечает довольный Мурза.

Из шкафа извлекается толстенный талмуд и зачитывается:

— В городе Кострома, если брать потомственных дворян, то мужского полу будет 377 человек, а женского — 390. Личных дворян — 496 и 442, соответственно. Если по уездам, то наш… — Мурза на минуту зарылся в цифрах.

— Итого четыре с лишним тысяч дворян у нас? — удивился я многолюдности местного дворянства.

— Это потомственных, — поправил дядька. — И личных, тех, что звания за службу получили, а не по рождению, ещё почти две тысячи. Но беда — многие из них без земли, да и без крепостных, прости господи. А у девяти из десяти меньше сотни душ обоего пола набирается! Ещё тысяча имеет от одного до десяти. Половина дворян не имеет вообще крестьян — сами пашут.

Он ненадолго замолчал, выжидая, когда вся эта картина у меня в голове уляжется, и продолжил:

— Селений у нас больше десяти тысяч, а там полмиллиона крестьян и тысяч тридцать дворовых. Имений у помещиков — четыре тысячи. Из них на оброке — две трети, — с каким-то видимым удовольствием сыпал цифрами дядька, будто каждое имение сам лично опекал.

Меня аж передёрнуло от этих цифр. Оказалось, что многие дворяне, как ни крути, почти разорены, а у остальных — по чуть-чуть земли, без крепостных да без средств. По сути, лишь единицы действительно что-то значат. Похоже, что мои владения, хотя и скромные по сравнению с богачами, были ещё не так плохи.

— А те, что совсем без земли, — уточнил я, — чем занимаются?

— Как чем? В чиновники идут, служат, — ответил Мурза, пожимая плечами. — Или в бедности живут.

Постепенно в зале Собрания начали появляться люди. Самые разные — старики с седыми висками и морщинами, мужчины в расцвете сил, дамы разной комплекции, но молодых девиц среди них, увы, не видно. Досадно. Ведь половой вопрос так и не закрыт!

Меня знают далеко не все — батя погиб давно, когда я маленький был, а вот мама тут бывала со мной на выборах пару раз.

Мурза, будучи человеком опытным и умелым, представляет меня тут одному, там другому. В лучшем случае я удостаиваюсь небрежного кивка, мол, «видели такого», а в худшем — меня начинают учить жизни. Покровительственным тоном, естественно, раздаётся целая вереница советов. Кто-то начинает рассуждать, как управлять крестьянами, кто-то советует, как «правильно» вести себя в Собрании.

— Вот ты, Алексей Алексеевич, — вещает один, лысый, с важным видом, — не забывай, что честь рода на твоих плечах лежит. Надо к Собранию относиться серьёзно.

Другой, пожилой, с маленькими усиками, поучает:

— Крестьяне твои — это твоя сила. Не дай им сесть тебе на шею, но и не забудь, что без них и ты ничто.

Я киваю, иногда вставляю что-нибудь типа: «да, конечно», «вы правы», но, честно говоря, слушаю краем уха. Сама по себе местная знать мне пока не особо интересна, но ясно одно — по уму надо лавировать, иначе утянут в свои интриги.

Скоро должно было начаться обсуждение вопросов Собрания, но мало кто, похоже, этим интересовался. Дворяне развлекались, кто как мог: кто выпивал, кто в карты играл, а кто музицировал — отдельная зала с роялем для этого специально была отведена. Большинство разговоров крутилось вокруг псовой охоты. Я быстро понял, что это тут чуть ли не священный ритуал. Осень на носу, охотничий сезон открывается — а я-то свору свою продал! Сейчас понял, что зря — теперь без собак, пожалуй, трудновато будет влиться в этот дворянский коллектив.

Набрел на комнату с зеркалами. Постоял перед одним, другим, третьим… И чем больше себя разглядывал, тем сильнее росло чувство недовольства. Да, дворянин я по рождению, но выгляжу на фоне этих расфуфыренных городских, как какой-то нищеброд. Одет скромно, рубаха простая, сапоги хоть и не старые, но явно не на парад. А они тут все в бархатах, сукне и атласе щеголяют.

Только вышел из комнаты, как тут же поспешил назад.

— Вы подлец! Дуэль! — услышал я чей-то громкий молодой голос в зеркальной комнате.

— Миша, Миша! Полноте вам! Ну выпили! — раздался басок мужчины постарше.

Сцена маслом: передо мной стоит молодой поручик, нетрезво покачиваясь на ногах — щеки пунцовые, глаза горят. С ним жеманная девица, лет двадцати — вся в кудряшках, с томным взглядом и грудью, которая едва сдерживается лифом платья. И как я её раньше не заметил⁈ А рядом два мужика постарше. Один из них басистый миролюбец, который только что пытался успокоить поручика, и как я определил его звание? А вот второй — толстый дядя лет за тридцать, богато одетый, не чета мне, нищеброду. И на дуэль вызвали именно его.

— Да что ты лезешь не в своё дело, щенок! — в исступлении брызжет слюной толстяк.

— Право, Михаил. Вы не так Карла Модестовича поняли! То была шутка! — вступилась за дядю и девица, нервно махая веером.

— Не так? Да он вам в содержанки идти предложил! — выпалил пьяный паренёк, и, как мне показалась, не соврал.

На мгновение в зеркальной комнате повисла тишина. Девица замерла, её веер замедлил своё движение, а Карл Модестович — тот самый толстяк — побагровел ещё сильнее. Его лицо начало походить на надутый красный шар.

Однако, какое дело поручику до всего этого? Я, как человек из двадцать первого века, прекрасно понимаю Карла.

Пока я размышлял о местных нравах, пьяный Миша вдруг заметил мой откровенный взгляд на «кандидатку в содержанки» и тут же вскипел:

— А ты чего вытаращил свои зеньки? — рявкнул он на меня, в пьяном угаре переводя свой гнев на новую мишень.

Вот щас не понял! Мне его теперь тоже надо на дуэль вызвать? А стрелять я умею? Или тут как мушкетёры на шпагах дуэлируют?

Стою в полном обалдении. Принять вызов или послать поручика куда подальше?

Вдруг дошло до меня, что этот молодой франт не просто слегка нетрезв — он мертвецки пьян! Еле на ногах стоит шатаясь.

— Дуэль! — продолжает разоряться парень. — Сначала убью тебя, — поручик тычет в толстого, — а потом этого молодого наглеца!

Я успеваю сделать шаг назад, кляня своё любопытство на чем свет стоит, заставившее меня за каким-то чертом вернутся в зеркальную комнату и вляпаться в скандал. Но поздно — брызги слюны пьяного поручика попали мне на одежду. Мой боксерский рефлекс — не Алексея, а именно мой — сработал молниеносно: я с силой врезал хаму по морде, отчего тот рухнул на пол, нехорошо стукнувшись головой о деревянные доски.

— Эх, Лёшенька, теперь и не замнёшь этого! Не бил бы ты его, тогда вызов был бы недействительным по причине пьянства, — выговаривал мне Мурза, качая головой, пять минут спустя, за которые успели привести в чувство поручика Грачева (фамилию я узнал из обрывков разговоров).

Тот больше в меня не плевал, а держался руками за челюсть, предусмотрительно отойдя на приличное расстояние. «Похоже, в рыло получать ему не по душе», — мелькнула довольная мысль.

— Ну, что там? — тихо спросил я у Мурзы, который продолжал наблюдать за всем происходящим, поглаживая усы.

— Взбаламутил ты водицу, Лёшенька, — озабоченно ответил он. — Теперь точно стреляться придётся.

— Может, он и не доживет до дуэли, — высказываю тайную надежду я. — Убьёт его Карл Модестович, он же раньше вызван.

— Карл Модестович — не дурак, откупиться! Пришлёт секундантов с деньгами, а Грачев принесёт ему свои извинения, и будут все довольны. — Этот шельма, — кивнул он в сторону поручика, — уже не в первый раз так делает: находит повод для вызова, а потом просит прощения. И я точно знаю, за деньги. Доказать этого, конечно, нельзя. Но с чего ты думаешь, он полез заступаться за вдову Панкратову? Тем и живёт, паскудник! А тут уж ты ему под руку попался.

— И что, хорошо стреляет? — совсем поник духом я.

— Редко промахивается! С пятнадцати шагов-то грех промахнуться! Секундант тебе нужен хороший, Лёша. А я не могу — по должности не положено.

— Да зачем ему меня убивать-то надо? — спорю я, хоть и не понимаю до конца всех этих местных обычаев. — Его же потом посадят!

— Не посадят. Штраф могут выписать или, на крайний случай, в Сибирь сослать. Но даже дворянства не лишат, — проясняет Мурза.

— А отказаться от дуэли я могу? — с надеждой смотрю на дядьку.

— Как это? Да тебя потом «обчество» не примет. Ни одна девица из благородных за тебя замуж не пойдет. Позор это! — возмущённо воскликнул Мурза, глядя на меня как на полного идиота, и добавил, тяжело вздохнул, видимо, смиряясь с неизбежностью: — Ладно, пойду искать тебе секунданта. Только, ради бога, Лёшенька, не лезь больше ни в какие ссоры!

Глава 14

Да я и не лез! Оно мне надо? А вообще странно все это! Если анализировать ситуацию умом взрослого бизнесмена из будущего, то картина шита белыми нитками. Что имеем: если Грачев меня убьёт или ранит, то получит штраф или высылку. И то и другое, уверен, не нужно этому продуманному прощелыге. А плюс для него какой? Только моральное удовлетворение? Или оружие ещё тут забирают после победы… доспехи там какие-нибудь? Тьфу! Такое бывает в рыцарских поединках, а откуда тут доспехи могут быть? Хотя про доспехи — мысль хорошая! Если пузо защитить чем-то металлическим, то не так уж все и драматично выглядит. Стоп! Не о том думаю. Я про то, что нет выгоды в дуэли со мой Грачеву, одни минусы! Хотя… Я же его при всех ударил! Над ним ведь смеяться будут — как теперь разводить лохов, если ему заехали в морду при всех⁈ Выходит, у Грачёва и нет особого выбора, кроме как стреляться. Репутация на кону.

Эх, маловато ещё я разумею в местных порядках. Порицание общества, как ни стращал Мурза, меня вообще не пугает. Да и чего мне терять? Могу ведь поехать к себе в имение, махнув рукой на всю эту дуэль. Но вот стреляться… этого я точно не хочу. Кто его знает, повезёт ли мне с третьей жизнью, если опять помру? А вдруг окажусь в теле дряхлого старика или вовсе без тела? С другой стороны, стартовые позиции тут у меня весьма неплохие. Я дворянин, есть кое-какие материальные ценности — те же крепостные, имение, молодость опять же. От такого ведь не отказываются!

Значит, вопрос с Грачёвым надо решать, но не через секундантов, а тет-а-тет. Выход только один — попытаться уладить всё лично. Надо понять, как выйти из этого дурацкого положения, и постараться сделать так, чтобы обе стороны сохранили лицо. Грачёву ведь, скорее всего, тоже не особо хочется стреляться, но и репутацию терять он не может.

«Взять бы биту да руки хаму переломать!» — кровожадно подсказывает коварное подсознание. Мгновенно представляю, как поручик валяется на полу с переломанными руками, уже не способный ни стреляться, ни выпендриваться.

— Имею честь представить — Алексей Алексеевич, — разрушил мои видения Мурза, подойдя с каким-то лысым и худым, как жердь, старичком.

— Добролюбов Илья Евстигнеевич, — представился тот, протягивая мне руку. — Ваш, надеюсь, будущий секундант. И сразу скажу — не надо благодарностей, я сам от этого мерзавца пострадал год назад.

— Год назад? — переспросил я, пытаясь понять, что тот имел в виду.

— Да, да, тот же самый поручик Грачёв! — презрительно выдавил из себя Илья Евстигнеевич. — Тогда он вызвал меня по пустяковому поводу, думал, что сможет из меня деньги стребовать. Но тут не вышло. Мы стрелялись! — в голосе старика прозвучала какая-то гордость. — Правда, всё кончилось благополучно, ранение ноги у меня легкое было. Но меня это задело до глубины души!

Похоже, дядя полон желания теперь отыграться через меня.

— Вообще не понимаю, чего он на меня окрысился, — жалуюсь я, глядя на Илью Евстигнеевича. — А ударил я его нечаянно! Просто он плюнул на меня…

Но Добролюбов, пропуская мои причитания мимо ушей, тараторит, как заведённый:

— С секундантом Грачева я знаком, — говорит он с каким-то холодным блеском в глазах. — Так что договоримся быстро. Вы где остановились? Я к вам вечером зайду… Смысла затягивать нет, на завтра дуэль и назначим… Есть у вас пистолеты? Или может на шпагах там желаете? Как вызванная сторона вы имеете право…

— Да какие там пистолеты! — пытаюсь втиснуться я в разговор.

— Впрочем, мои лучше, — продолжает старик, не дождавшись ответа. — Я вам презентую свои. Проверенные, надёжные, — его голос звучал так, будто дуэль — это обычное утреннее развлечение.

— Подождите, Илья Евстигнеевич, — всё же вставляю я, немного ошарашенный. — Может, есть шанс как-то договориться без стрельбы? Вы уж слишком рьяно за это дело схватились…

— Договориться? — Старик хмыкнул. — Ладно, попробую поговорить. Вполне возможно этот мот польстится…хотя вы его по лицу же! Ах как славно право! Нет. Пожалуй нет, обещать не стану.

Да какой он старик, если приглядеться? Лет сорок пять, не больше. Просто на первый взгляд так показалось — худой, лысоватый, да с лицом помятым жизнью. Впрочем, тут я с удивлением начинаю замечать одну странность этого времени: люди взрослеют и стареют куда быстрее, чем в моём будущем. Даже тридцатилетние выглядят, как наши пятидесятилетние.

Неустроенный быт, суровые условия жизни и отсутствие элементарной медицины делают своё дело. Вот и Добролюбов кажется старше своих лет. А на деле — просто закалённый жизнью мужик, который уже, видимо, не раз через дуэли проходил.

Но это меня не утешает. Он-то готов в любое время стреляться, а я в своей голове всё ещё пытаюсь придумать способ, как бы избежать этой нелепой дуэли и при этом не оказаться в позорной яме перед «обчеством».

Выдав нужную информацию своему секунданту, я поспешил откланяться. Надо было действовать быстро — в голове внезапно созрел план. «Владимир!» — пронеслось в голове. Этот отставной вояка, мой новый слуга, а вернее, тренер по сабельным баталиям, должен помочь. Он только что закончил свои дежурства в порту и должен был ждать меня в гостинице на Всехсвятской.

Поворот на улицу Всехсвятскую — и вот уже знакомое здание гостиницы впереди. Захожу внутрь и кричу хозяину постоялого двора:

— Любезный, ещё на день продлим номера. И это… для моего… фехтмейстера, получше нумер найди! Копеек за пятьдесят!

Поднялся наверх, к себе в номер, с Владимиром и, конечно же, с Тимохой — куда уж без него? Он всегда был при деле и к тому же в курсах всех моих передряг. В комнате я быстро пересказываю своим спутникам всю печальную историю, включая мой «гениальный» план, как можно отмазаться от дуэли.

— А ведь сработает! — задумчиво произносит Владимир. — Если забрали тебя в полицию, то и вины на тебе нет!

Я предложил напиться и каким-нибудь способом нарушить общественный порядок. Как — пока не знаю. В голову лезет какая-то ерунда, вроде того, чтобы обоссать городового, ну, или, например, в участке стекла побить. Последнее лучше!

Надо сказать, что план этот родился у меня не на пустом месте, а под впечатлением воспоминаний о Пушкине, которого, если верить слухам, друзья пару раз таким образом «сдавали» полиции, чтобы избежать дуэли. Правда, великий поэт сам в такие мелкие хулиганства не лез, а просто башлял продажным мундирам, и дело улаживалось. Хотя, может, и это всё выдумки? Но попробовать всё же стоит.

— Был бы пистолет, можно было пристрелить гада… ночью, например, — вдруг мрачно произносит Тимоха, удивив своей кровожадностью не только отставного военного, но и меня.

— Экий ты злой! На каторгу хочешь угодить? Или больше четвертование тебе по душе?

Тимоха лишь сверкнул глазами, поняв что выбился из образа забитого крепостного конюха, но после ухода Владимира продолжил:

— Грохать надо его сегодня же!

Развиться интересной теме помешал стук в дверь. На пороге стоял мой секундант Илья Евстигнеевич с видимым удовлетворением на лице.

— Ну что, Алексей Алексеевич, договорился я обо всём. Завтра утром дуэль. Стреляться будете с двадцати шагов, но можно пять шагов сделать друг другу навстречу. Каждый по одному выстрелу делает. И вот ещё… поручик Грачев готов забыть о недоразумении и простить выбитые два зуба за… ваше имение. Деревеньку требует на себя переписать.

Так я и думал! Деньги для этого прохиндея все же важнее! Но вот отдать ему своё имение — разве это не потеря чести для меня? Да уж, с этими предрассудками высшего общества можно сойти с ума. Честь, дуэль, а в итоге — всё сводится к деньгам. Я начал чувствовать себя в каком-то абсурдном спектакле, где мне подсовывают то пистолет, то сделку с совестью, и всё это под маской «дворянского долга». Ну разве это не безумие?

— Пусть катится ко всем чертям! — в сердцах восклицаю я. — И где стреляться будем? Место уже выбрали?

Илья Евстигнеевич, явно довольный моим решением, в подробностях объяснил детали предстоящей дуэли и назвал точное время встречи. Можно успеть позавтракать. Но вдруг ранение в живот будет? Тьфу, ты господи!

Утром настроение вообще упало. Но что делать — другого плана не придумал. Никаких обходных путей не осталось. Быстро собираюсь, накидываю плащ и вместе с верным Тимохой, а также не менее верным, я надеялся, Владимиром, моим наставником-инвалидом, направляюсь к ближайшему полицейскому участку.

Идти, оказалось, прилично — чуть ли не километр. Надеюсь, всё выгорит, иначе, боюсь, дышу местным навозом в последний раз. То, что может случиться что-то нехорошее, мне подсказывает сердце-вещун (или это паника Алексея внутри меня?)

Выйдя из-за поворота, я увидел что мой план накрылся медным тазом — полицейский участок весело горел! И моя помощь в разбивании стекол уже не требовалась, так как ни одного целого окна не осталось, а где-то в глубине участка слышались истошные голоса, скорее всего, арестантов, временно там пребывающих.

От пожарной каланчи до участка тот же километр, но пока доблестных МЧСников не наблюдается. Около горящего здания мечутся только с пяток полицейских и один важный начальник, непонятно в каком чине. Дядя пузат, усат и громко ругается на всех, а значит, чин имеет немалый!

— Ох ты, господи, помочь же надо! — широко крестится отставник и бросается на помощь, правда, только добавив хаоса в это броуновское движение полицейских.

— Ты-то хоть не лезь, — дергает меня за рукав Тимоха, увлекая назад. — Хотя… если сгоришь, то не застрелят, — иронично добавляет он.

Я уже собирался ретироваться вместе со своим конюхом, как вдруг раздался громкий, отчаянный вопль изнутри горящего здания:

— Помогите, православные! Сгорим!

Глава 15

Глава 15

— Сгорят ироды, — картавя, глухо проворчал один служивый, повернувшись к своему товарищу. — Пятеро там, сегодня как раз на каторгу отправить их должны были. Здание полиции полыхало пока не всё, лишь край, но пожарные запаздывали.

Не знаю, какой чёрт меня под руку толкнул — быть может, инстинкты Лёшеньки сработали — но, не мешкая ни секунды, я рванул к охваченному пламенем участку. Во дворе заприметил телегу, запряжённую парой массивных битюгов, и увидел решётчатое окно, за которым мелькали перекошенные, обезумевшие от страха вопящие лица. Они там не горят, но дыма уже полно, да и доберется до них огонь.

В голове неожиданно созрел отчаянный план: — «Так, привяжу один конец верёвки к решётке, другой к телеге, авось вырву проклятую железяку!» Верёвка как раз под рукой: толстый, основательный канат свёрнут бухтой на самой телеге. Разбираться, что тут делает эта телега, кто возчик и зачем ему канат, буду после — времени в обрез! Быстро разматываю канат и кричу возчику, крепкому мужику лет тридцати с суровым выражением лица:

— К телеге крепи конец! Да покрепче, слышишь!

А сам бросаюсь к огненному зданию… Ох, и дурак же я, ох, и дурак!

Возчик на удивление быстро смекнул что к чему, и принялся натягивать верёвку на ярмо. А я, не теряя времени, мотаю второй её конец вокруг решётки. Пока привязывал, наглотался дыма, обжёг руки, но мысль о том, что людям за решёткой гораздо хуже, придавала силы.

— Пошёл! — крикнул я что есть мочи, но кони, не впечатлившись от моего крика, лишь лениво пару раз переступили ногами и застыли на месте, упрямо фыркая.

— Ну-ка, не так надо! — гаркнул пузатый начальник, явно понимая суть моего замысла, и, поднеся пистолет к уху одной из лошадей, разрядил его с оглушительным треском.

Пара вздрогнула, и кони, будто только этого и ждали, рванули вперёд с такой силой, что телега даже слегка подпрыгнула. Канат натянулся, решётка с лязгом вырвалась из стены, и тут же из проёма повалили обгорелые, задыхающиеся каторжане. На их голых спинах чернели клейма «КАТ». Первый раз такое вижу вживую.

— Воды, — сиплым голосом прохрипел один из них, с трудом держась на ногах.

Наблюдающие за происходящим представители власти, наконец, вышли из ступора и уже катили к пострадавшим бочку с водой. Из бочки с хлопком выскочила пробка, и, подставив руки, заключённые жадно припали к воде, льющейся по их бородам и закопченным телам.

Да эти преступники, может, и поживут ещё на каторге, но возможно совсем недолго! Глупо, конечно, соваться в пекло ради тех, чья судьба уже, можно сказать, предрешена. Но смотреть, как они заживо горят, оказалось невыносимо. И, судя по одобрительно смотрящим на меня лицам служивых, не мне одному это зрелище не по душе пришлось.

Чёрт! А волдыри на руках ведь будут… особенно на правой. Уж очень горячие прутья были — пока завязывал веревку, обжег руки. Болит пока несильно, но скоро, чую, будет хреново. Надо бы лёд найти или что-то холодное…

— Ну ты и отважный, барин! — с уважением обращается ко мне Владимир. — Дохтура бы тебе, руки знатно пожёг.

— Стреляться теперь никак не сможешь, — негромко выдал за спиной Тимоха, отчего боль сразу стала тише!

Ну ещё бы! И дело богоугодное сделал и себе помог. Хотя спасти пятерых матёрых урок — это, может, и не вполне хорошее дело. Я же не знаю, за что их на каторгу законопатили? Может убивцы какие? Но что сделано, то сделано.

«Дохтура» в Костроме, конечно, найдутся, но что они могут сделать с ожогами? В голове сразу рисуется картина, как местный эскулап предлагает кровь пустить или пиявки поставить — лечение, по сути, бесполезное. Обезболивания, понятное дело, тоже ждать не приходится.

— Мазей-то, я уверен, тут нет подходящих, и вообще — с медициной в Средние века плохо всё, — вслух усомнился я, размышляя, стоит ли вообще искать местного лекаря.

— Сейчас не Средние века, а мазь я знаю какую надо. Сам сделаю! — удивил меня мой крепостной Тимоха. — Но тебе охладить руку бы! Прям вот срочно! Да и несильно у тебя тут… Но стреляться теперь не надо!

По счастью рядом оказался колодец, и через пару минут мы с Тимохой уже склонились над бадьёй, полной ледяной воды. Я опустил руку, и ощущение было почти блаженное: жгучая боль сразу же утихала.

— Алоэ-то у нас в усадьбе имеется, мед тоже найдётся, не сумлевайся, — уверенно произнёс Тимоха, словно он был не просто конюхом, а настоящим знахарем. — Мазь сделаем на славу: алоэ рану успокоит, мед инфекцию не допустит и заживёт быстрее.

Я слушал его, понимая, что это, пожалуй, даже лучше, чем поход к здешнему лекарю. Травы, мед — хоть и примитивно, зато надёжно.

Тати, прознав кому обязаны своим спасением, кланяются и благодарят, чуть ли не слёзы пуская. Чувствую себя не в своей тарелке, такое благожелательное внимание со всех сторон к моей персоне впервые. Не ожидал, что это так приятно.

— А ты герой, Лёшка! Вот уж не думал, что из тебя такой храбрый юноша вырастет, — жмёт мне руку, очевидно, знакомый со мной полицмейстер. — Ведь в гимназии две беды были — ты да Акакий!

— А много у вас людей? — оглядываю я двор полицейского участка, где вовсю хозяйничают пожарные, заливая остатки огня.

Память молчит, но мне молчать не стоит, надо что-то ответить важному дяде, который по факту и спас каторжников.

— Немало… я сам, секретарь мой Прошка, ещё есть брандмейстер, зараза ленивая! Погнать его со службы бы, да нельзя — племянник он мне! Ну, парочка частных приставов, восемь квартальных надзирателей, писари… Почти два десятка народу наберется! Так и город у нас немаленький, — почти хвастается важный чин, оглядывая, то что натворил огонь.

— Да, так и забот у вас полон рот! — подхалимски поддакиваю я, прикидывая, как побыстрее удрать в гостиницу, а то ляпну ещё что-нибудь не то!

— И не говори! Хотел вот спектаклю смотреть идти, а теперь куда? А без моего одобрения, постановку зрителям не покажут! Хорошо хоть императорский театр уехал после войны. Но балетмейстер Большого театра, Глушковский, до сих пор мне на тезоименитство поздравления шлёт. Я же тоже Адам, и у нас именины в один день! Он в моём доме жил во время войны, когда хранцуз Москву занял.

Фамилия эта мне не знакома, но делаю зарубку в голове, что Большой театр уже существует. Надо бы проветриться как-нибудь в столицу. На балерин посмотреть, например!

Меня отпускают и мы возвращаемся в наш отель. К моему удивлению, старосты там не оказалось. Как и кареты. Это как же нам теперь домой вернуться? Средства передвижения-то нет. Один конь остался. Но нас трое, да и скакать на лошади — то ещё удовольствие. Вспоминаю, что вчера сам же дал своему крепостному команду уезжать, и матерюсь про себя, что приказ отменить не успел. Очень уж я был расстроен предстоящей дуэлью, а мой староста и не думал спорить: барин сказал ехать — он и уехал, ещё и покупки наши прихватил. С одной стороны, он поступил как положено, не нарушив приказа. С другой — такую свинью нам подложил! Ладно, надо быстро придумать, что делать дальше. Идти в каретные мастерские, что я тут рядом видел? Или сначала все же к доктору?

К местному лекарю мы всё равно сходили — надо же было зафиксировать тот факт, что я не трус и, получив травму в результате геройства на пожаре, стреляться никак не могу. И да, отмазка прокатила! Секунданты потолковали промеж себя и договорились о переносе, а то и вовсе об отмене дуэли! Как уж Грачев решит.

Утром следующего дня я, довольный собой и исходом этой истории, отправился домой.

Итак, движемся мы на своей бричке, купленной у Мурзы по сходной цене. Нас трое: я, мой друг-попаданец, и Владимир — новый наёмник и ветеран-инвалид. Помню ещё со школы, что многие русские классики описывали бричку как крайне шумный вид транспорта. Бричка Льва Толстого, например, «подпрыгивала», у Шолохова она «гремела» или «громыхала», а Александр Серафимович писал, что «за ней катилось нетерпимо знойно-звенящее дребезжание». Моё же свежеприобретённое средство передвижения делало всё это одновременно. Всякий раз, как мы попадали на кочку или в ямку бричка вздрагивала, а при движении по камням или колдобинам издавала такой треск, будто вот-вот развалится.

Расположились в бричке мы с трудом. Я и Владимир устроились в крытой задней её части, где, тьфу-тьфу, от дождя хоть какая-то защита была. Удачное приобретение: пусть бричка и рассыпается на ходу, зато крыша имеется! А вот бедному Тимохе повезло меньше — он сидел впереди на козлах, под открытым небом, и терпел ливень, костеря всё, что можно, — начиная с непогоды и заканчивая старостой, что оставил нас без транспорта.

Из минусов моего «мерседеса» — цена: пришлось раскошелиться на приличные триста семьдесят рублей. И полное отсутствие места для багажа. Всё нехитрое имущество Владимира — шинель и пару мешков — закрепили верёвками за нашими сиденьями, отчего всю дорогу бывший военный то и дело выглядывал из брички, проверяя, не обронили ли по дороге его скромный скарб.

С Мурзой я договорился об удобной рассрочке до конца года — сумма немалая, но платёж мне разбили на части. Цен я не знаю, однако, не думаю, что Мурза мог бы надуть сына своего старого друга.

То ли конь наш был слишком плох, то ли бричка слишком потрёпанная, но до деревни мы тащились больше десяти часов. Честно говоря, ещё повезло, что не заблудились — навигаторов-то никаких нет, а дорогу эту мы с Тимохой всего один раз проезжали. Хотя, если честно, я тогда всю дорогу в Кострому проспал, так что как добраться обратно, не имел ни малейшего понятия.

По расстоянию от города до имения выходит примерно километров пятьдесят, но местные в таких единицах ничего не измеряют — ни километры, ни килограммы тут не в ходу. Впрочем, уверен, что вся эта задержка скорее от скотского умения Тимохи управлять лошадью, а не от слабости нашего коня. Ещё и нытьём своим надоел. Владимир слушает и удивляется, но помалкивает, не вникая в особенности наших с кучером отношений.

— Барин! Живой! — воскликнула Матрёна, не веря своим глазам.

На щеках её ещё блестели остатки слёз, но, увидев отставника Владимира, она вдруг смутилась, выпрямилась и зачем-то начала приглаживать волосы рукой, украдкой бросая взгляды в его сторону.

— А что, сомнения были? — искренне удивился я.

— Да как же, барин! — с горячностью заговорила она. — Староста наш, Иван Митрофанович, вчерась сказал, будто застрелили тебя на дуэли. Вот мы все и гадаем, кому имение твоё отойдёт, коли родни у тебя немного…

Матрёна замялась, но глаза её светились неподдельной радостью.

— Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены! — говорю строго, стараясь не подать виду, что меня тронули эти искренние переживания кухарки о моей судьбе. — Так! Собирай еду на стол! Устал как собака!

Глава 16

Матрёна заулыбалась ещё шире, одёрнула передник и мгновенно развернулась к кухне.

— Барин, мне с тобой? — угодливо засуетился Тимоха.

— Нет, иди к старосте, пусть тот покупки наши привезёт на двор. А ты, Владимир, заходи, — вежливо обращаюсь я к новому жильцу своего села.

Владимир, чуть наклонив голову, коротко кивнул. Сдержанный, серьёзный, он все это время стоял у входа по стойке смирно.

— Ох, не готовили, нет ничего… — искренне сокрушалась по дороге на кухню Матрёна, не забыв при этом ещё раз бросить заинтересованный взгляд на нового гостя.

Насчёт «нет ничего» моя прислуга соврала! Нам налили наваристых щей с говядиной, принесли гору пирожков с рыбой и смесью варёных яиц, лука, и ещё какой-то травы. Вполне приемлемые, кстати. Бутыль вина радовала взор искусной чеканкой на стекле и объемом литра в два! Рядом с ней скромно примостились сыр, творог, мёд и тонко нарезанный окорок. Если это «нечего», то не представляю, что такое «пир» в понимании моей кухарки⁈

Не успел я доесть обед, как прибыл Митрофанович, прикатив во двор телегу с моими покупками. Вот хитрец! Мог бы все сразу Матрёне отдать, так нет же — припрятал, видимо, рассчитывая, что когда меня грохнут, о покупках никто и не спросит. Как он думал уговорить пройдоху кучера хранить молчание, не представляю. Однако каялся староста так искренне, что я решил пока обойтись без выводов и порицаний.

Тимоху пришлось всё-таки покормить, уж больно жалостливо тот глядел на стол, уставленный яствами.

Разбираю покупки. И хоть денег у меня было немного, но кое-что я купил. Одним из самых ценных приобретений стала книга о нашем уезде ценою в три рубля серебром. Вернее, это и не книга вовсе, а брошюра, издаваемая Дворянским Собранием. Из неё выяснилось, что уезд наш называется «Буйским», и самый ближайший крупный населённый пункт — это имение Молвитино, принадлежащее помещику Яшкину. Интересный момент: в этом Молвитино, по данным брошюры, проживает даже больше народу, чем в уездном центре с неожиданным названием «Буй».

От Мурзы я успел узнать, что Буй — городок совсем небольшой, домов тут от силы две-три сотни, так что название «уездный центр» звучит почти издевательски. Зато Молвитино, ранее принадлежавшее князьям Мещерским, оказалось знаменито своими ремесленными мастерскими и крупной ярмаркой рабочих лошадей, проводимой здесь регулярно. Впрочем, местные на этих ярмарках продают лошадей для работы, а не для передвижения, так что правильно я сделал, что отправился в Кострому. Мурза был прав, когда незаслуженно хвалил меня за это решение.

Второй ценной покупкой оказалась аптечка, которую я, правда, собрал самостоятельно, выбирая всё необходимое. Но особенно порадовала находка ртутного термометра — вещь редкая и крайне полезная. Ещё я прикупил хороших, дорогих чернил, зная, что здесь с ними большая проблема.

И не удержался — добавил к нужным покупкам и кое-что для удовольствия: свежей рыбы и икры. Взял чёрную осетровую и белужью, причём не только свежесолёную (нерест как раз в разгаре), но и прессованную. Всё это обошлось в сущие копейки.

Рыбу и икру тут же утащила Матрёна к себе на кухню, а ко мне с докладом зашел ещё один из моих дворовых — Мирон.

— Барин, пока вас не было, сосед заезжал, дружок ваш… — осторожно начал он.

— Акакий? — сразу припомнил я молодого соседа из Лукошкина, весёлого парня, с которым как смутно помню давно знаком.

Это про него говорил важный чин из полиции! Мол мы две занозы главные были. Дороги к Лукошкино от меня нет, вернее, есть, но не прямая, а вкругаля. И всё из-за речушки, что течёт меж нашими землями, да густого и непроходимого леса. Хотя по расстоянию-то совсем близко между имениями будет — не больше десяти вёрст. А вот добираться приходится окольными путями.

А «дружок мой» — совершенно пустой человек. Да и не мне он дружок, а прежнему владельцу тела Алексею. И чего этому охламону надо?

— Он самый. Должок привёз, — сообщил Мирон, лезя за пазуху, поскольку ни одного кармана на его одежде не было.

— Долг? — память наотрез отказывалась мне помогать.

Мирон бережно развернул сверток.

— Епть мать! — невольно вырвалось у меня.

В замасленной тряпице лежала внушительная пачка ассигнаций, перетянутая бечевкой…

Мой слуга Мирон, очевидно, уже ознакомился с содержимым свёртка и сейчас сверлил меня взглядом, не решаясь продолжать дальше учинять допрос барину. Взял ли он какую-то часть суммы себе? Не думаю, ведь, по его мнению, я должен был знать, сколько мне должны. А в деньгах тут… пожалуй, две тысячи рубликов будет!

Но этот свёрток вызвал лишь досаду: если такие деньги у меня были в распоряжении, зачем я экономил на коне, влез в рассрочку за бричку и даже продал пистолет? Ах, если бы память от прежнего владельца досталась мне целиком — таких бы промахов точно не случилось!

— Остаточек зимой только сможет отдать, — угрюмо завершил Мирон, явно недовольный отсутствием эмоций с моей стороны.

— Так он ещё должен? — задумчиво протянул я, прокручивая в голове варианты, зачем бы прежний Алексей мог занимать такому персонажу, как Акакий, и сколько ещё этот «остаточек» может составлять. Хотя, в сущности, это и неважно. Главное, что жить теперь стало веселее!

Утром меня разбудил шум на улице. Даже через закрытые окна явственно было слышно, как кто-то бранится. Женский визгливый и пронзительный голос, от которого хотелось зажать уши, не стеснялся в выражениях, ругая какую-то Катерину.

Окончательно проснувшись и осознав, что это не сон, я натянул халат и подошёл к окну, но ничего толком не увидел — голос доносился откуда-то сбоку, у самых ворот. Оставалось одно: выйти во двор и разобраться, кто это так рано устроил концерт.

Во дворе первым делом отправился в туалет. У меня в комнате есть горшок, но… сидеть на горшке? Совсем неприятное это занятие для человека из будущего. Иду в летний туалет, где по моему распоряжению уже повесили и мешок для мха, и рукомойник — всё, что и положено для современного культурного человека, пусть и застрявшего в этом веке.

Скандал был на улице, и моя дворня, привлеченная бесплатным развлечением, толклась в воротах, распахнутых наполовину. Ну или закрытых наполовину, это уж от взгляда на мир зависит. Краем уха слышу:

— Вот принесёшь в подоле, барин прознает и выпорет тебя!

«Барин — это я», — приходит ко мне осознание уже в сортире. Странно. Почему это я бить должен незнамо кого! Оказалось — знамо! То была Катерина — моя рябая девка (вот и сподобился узнать её имя!). Спуталась девица с мужем этой визгливой тётки, и та с утра устроила бесплатный цирк для всего села. Однако пороть за столь незначительный, с моей точки зрения, грех, да ещё возможно беременную служанку, не хочу. У девки может и шансов-то залететь не предвидится — кому нужна сирота без дома, без приданого и страшная на лицо? Пусть! А малого, или малую, уж прокормим как-нибудь!

Тут пришёл поп и, застав концовку ссоры, живо принял в ней участие, раздав наказания всем причастным. И Матрёне за то, что не уследила, и Катерине за блуд, и жинке гулящего мужика Авдотье за сквернословие.

— Садись, батюшка, откушай со мной, — пригласил я Германа, стараясь быть как можно радушнее.

— Некогда мне, Лексей, некогда. Завтра освящение новой церкви! Придёшь ли? А ведь ты икону обещал, не забыл? — Поп пристально смотрит на меня. — А ещё завтра Троица, праздник великий, значит, сегодня у нас всенощная… Ох, грехи мои… А ну как вместо архиерея приедет кто чином поменьше? Ну то только завтра узнаем. Готов ли к прибытию гостей?

— Они у меня разве жить будут? — удивился я.

— У тебя заночуют, а где ещё? Да толковали с тобой об этом. Али забыл? — удивился поп. — Ах, ты ж пьяный тогда был!

— Всё хорошо, комнаты подготовлены, — успокаиваю я священнослужителя, думая, как бы отмазаться от всенощной.

— Ну и красота же! — Герман разглядывал заготовленную для подарка икону.

На ней были изображен дядька с каким то поверженным гадом. Подобная вещица, судя по всему, стоит целое состояние. Под это дело моя просьба откосить от ночного бдения была принята благосклонно. Очевидно (хотя Матрёна сто пудов наушничает), от алкаша Алёшки иного и не ожидалось.

Завтра, получается, Троица, а ещё через неделю Петров пост. Будучи в Костроме, я всё аккуратненько выяснил у церковных старушек. Даже дату знаю: Троица в этом году выпала на 4-е июня. Значит, сегодня третье, и ещё значит, что я свой день рождения скоро праздновать буду! Не свой — Лёшкин. Лексей Лексеича. Интересно, подарят мне что-нибудь? Хотя, о чём это я? Кто бы подарил? У крепостных моих и нет ничего. Разве что староста- жулик какой-нибудь гостинец сподобится принести.

Картошку, жаль, поздно посадили, мы обычно с мамой в середине мая высаживали. Ну а что делать, если я так попал сюда? Пост я, кстати, соблюдать не собираюсь. Хотя Матрёна, думаю, и стучит Герману, но поп у нас вменяемый, мзду берёт охотно, так что, думаю, сговоримся. Как говорится: не погрешишь — не покаешься!

Во время завтрака пришёл Владимир. Он с утра уже осмотрел и свой будущий дом, и участок возле него и, судя по довольной морде, жильё ему понравилось.

— Крышу подправить бы не мешало, — начал он деловито. — Печка крепкая, но на зиму дров заготовить надо. Посуды нет и живности никакой… ну, хоть курей каких, — мужик посмотрел на меня с лёгким намёком. — А так-то могу хоть сегодня за обучение твое взяться.

Обучение… Я его брал для охраны, в основном. Впрочем, позаниматься тоже можно. Воевать я, конечно, не планирую, но после истории с поручиком Грачёвым понял, что иногда дело может дойти до дуэли — а тут лишний навык явно не помешает.

— Ну что ж, начнём занятия. Для защиты, так сказать, от возможных наглецов, — подмигнул я Владимиру. — А насчёт крыши и курей — позаботимся, не переживай.

Кличу Матрёну, и та налаживает гулящую Катерину на уборку в избе отставника, а также советует мне, с кого можно за барщину востребовать услуги по её ремонту.

— Ячмень-то уже посеяли все, — информирует моя домоправительница.

На мой приказ выделить посуду и какое-нибудь бельё Матрёна реагирует благожелательно. Я думал, баба спорить по своей дурацкой привычке начнёт, ан нет, только головой кивнула в согласии. Упс! А не положила ли она глаз на моего Владимира? Да и тот на неё уж как-то больно маслено смотрит. А вот Матрёна избегает глядеть военному в глаза, хотя крутым бедром и задела дядьку пару раз. Неспроста это!

Хмыкнув про себя, даю задание готовить комнаты для гостей, в том числе и верхние. Тем более предмет моего вожделения Фрося уже пашет на огороде с самого утра. Меня девка по-прежнему побаивается, но после подарка в виде старых платьев все приказы исполняет со скоростью гоночного болида.

— Барин, бездельник этот Тимоха коней закончил обихаживать и к тебе просится, — заглянул в зал Мирон. — Пущать?

— Ага, — зевнул я, хотя подмывало сказать что-то вроде: — «А пусть идёт рожь косить, охламон!»

Глава 17

— А Аглая с Авдотьей разодрались из-за… — с набитым ртом Тимоха пересказывает мне последние новости в селении.

— Да по бую, из-за чего! — обрываю я его. — Ты, братец, поел? А что ж сидишь? Дел-то нет? Так я найду!

— Чего ты? — обиделся Ара.

— Шучу, шучу, — отмахнулся я. — Просто эти местные склоки, признаться, слушать неинтересно. Вот лучше скажи… Может, нам вовсе уехать? К примеру, в США — они ж вроде уже есть…

— Там гражданская война скоро будет, — наморщил лоб Ара. — Или не скоро? О! Золотая лихорадка в Калифорнии уже началась! Или нет? Не знаешь?

— Да откуда? Тут интернетов нет. Да и не имею желания на золотых приисках горбатиться, нас и так неплохо кормят.

— Это тебя, а моя жинка последнюю репу сварила сегодня утром. Когда ещё урожай поспеет… — нахмурился Тимоха.

— Дам я тебе репы, — ухмыляюсь я и, видя, что конюх реально обиделся, добавляю: — Да не обижайся ты, лучше скажи: кроме баранов, ещё что-нибудь себе прикупить не хочешь? А то я, понимаешь, разбогател слегка — долг мне вчера вернули…

— А как залегендировать это дело? Ну, то, что ты мне и баранов, и другое купить дозволил? Заприметят — спалимся, — Тимоха почесал затылок, озадаченно хмурясь. — Хотя… Отпусти меня на следующей неделе на ярмарку в Молвитино. Может, там чего присмотрю, а?

— Да езжай, кто тебе не даёт! Так что насчёт Америки?

— И здесь можно устроиться. Надо только вспомнить что-нибудь из будущих изобретений… Вот бы производство какое открыть… — мечтательно произнес Ара.

— А разве крепостным можно что-то производить? — решил подколоть я товарища.

— Второй год как можно. Царь-батюшка разрешил. И торговать им можно. Даже оптом! Уже с десяток лет как крепостные на ярмарки с товаром ездят, а вот теперь ещё и промысел себе выбрать могут, — удивил меня собеседник.

А я-то думал, крепостные в это время совсем никаких прав не имеют. Однако либеральные тут нравы! Это точно наше прошлое?

— Ну да — кто нас в той Америке ждёт? Если мы здесь ничего не можем заработать, то откуда вдруг там разбогатеем? — признал я, вздохнув. — А ты, Тимоха, разве ничего из будущих идей не помнишь, что ещё не придумано? Хоть какую подсказку бы дал, а?

— Да думаю, день и ночь думаю, — Тимоха вздохнул, хлебнув чаю. — Только в голову ерунда всякая лезет: то алмазы в Африке да Якутии, то антибиотики. Эх, знал бы, что в прошлое попаду, хоть подготовился бы как следует!

Он ещё раз отхлебнул чаю и закусил свежеиспеченной булочкой.

— Детям возьми сладости. И муки ещё… Скажешь Матрёне, я приказал.

— Угу, спасибо! Да на озеро бы сходить порыбачить. Тоже, скажу, ты разрешил?

Конюх мой уже собрался было уходить, как вдруг у порога резко обернулся. Глаза его горели энтузиазмом.

— Слушай, а идея одна есть! Что если нам торговлю организовать?

— Кому продавать-то будем? В городе разве что, а там таких ушлых пруд пруди, — возразил я. — И чем, собственно, торговать?

— Например, коврами, — Тимоха оживился. — У нас в Армении ковры отличные делают. Тут, конечно, ковры тоже водятся… Откуда-то из Средней Азии везут или из Персии, но, скажу тебе, наши-то куда лучше будут.

— Давай ещё подумаем, — вздохнул я.

— Тогда я завтра по своим делам?

— С ума сошёл? Завтра праздник Троицы. И освящение церкви! Приедет… забыл кто… черт… короче чин какой-то церковный. Мне все нужны тут будут. Гости у меня остановятся. На одну ночь только, но и то головная боль! Потом порыбачишь. Вон, если хочешь, возьми ту рыбину, что из Костромы привезли.

— Я вообще в армянской церкви крещён… Ну да ладно, это почти одно и то же.

Вечером долго ворочался, лежа в кровати: сон всё не шёл. Тишина в доме давила: из всей дворни остался лишь Мирон, бабы, как и полдеревни, отправились в церковь. Тягостные мысли не отступали: да что я, собственно, умею в этом времени? Ни тебе особых навыков, ни знаний… Разбогатеть? Тоска смертная! Лишь одно радует — стал моложе. Хотя, с местной медициной… ещё вопрос, проживу ли я здесь дольше, чем в своём времени. Ну, если бы не авария, конечно…

Всё же под утро задремал. И снится мне сон… красочный, словно действие наяву происходит. Я за кулисами театра пользую балерину! И так энергично, словно я молодой. Хотя я и есть молодой!

Церемонию освящения храма я едва не проспал — Матрёна, которая обычно поднимала меня на ноги быстрее петуха, сама со службы ещё не вернулась. Всенощное бдение — дело святое, но без неё дом казался подозрительно тихим. Хорошо хоть Тимоха сбежал с торжества пораньше и заглянул в господский дом в поисках жратвы. Без него я бы точно проспал всю церемонию, и был бы скандал!

— Барин, ты чё, ополоумел? Все уже у церкви — поп обижается, люди гудят, а ты дрыхнешь! — ругал меня Тимоха, поминая на ходу всех святых. — Дуй быстрее!

С трудом проморгавшись, я плеснул на лицо ледяной воды из тазика — для бодрости, схватил в руки икону, словно щит перед битвой, и полетел к храму.

Подхожу… Мамочки! Народу собралось — в два, а то и в три раза больше, чем в селе душ! Похоже, из соседних деревушек съехались. Тут вам и старушки в платках, и мужики с бородами аки лесные медведи, и девки, нарядившиеся словно на смотрины. А румяные мальчишки, как воробьи, облепившие колокольню, увидев меня, зашептали: — Ого, сам барин пожаловал! — и тут же кинулись друг другу на спор доказывать, кто громче сможет крикнуть, когда прозвонят колокола.

В церемониях освящения храмов, как оказалось, не всё так просто. Это вам не просто в колокол пробить и свечи зажечь. Различают два вида освящения: малое и великое. Малое совершают, когда церковь лишь подлатали или крыша прохудилась — ремонт закончили, и порядок. А вот великое освящение — это уже не шутки, здесь нужен сам епископ, если храм построен заново.

Причём всё происходит в несколько этапов:

«Чин на основание храма» — как только закладывают фундамент, читаются особые молитвы. Основание поливают святой водой, а под углы иногда даже закладывают реликвии или монеты.

«Чин на поставление креста» — важнейший момент перед тем, как крест вознесётся на кровлю. Тут уже и песнопения, и кадило в ход идёт. Крест — символ защиты, который видно за версту.

«Чин благословения колокола» — перед тем как колокол займёт своё место на звоннице. Это не просто кусок металла — каждый колокол «звучит» по-своему и благословляется, чтобы его голос очищал души и наполнял округу покоем.

Впрочем, спрашивать, что да как, я не решаюсь — вдруг все вокруг в курсе тонкостей обряда, а я со своими вопросами выставлю себя полным невеждой или, того хуже, безбожником. Однако, кое-что знаю точно: мою икону нужно освятить! Поэтому, видя, что мероприятие идёт к концу (уже стены миром мажут), я торжественно шагнул вперёд.

— Дозволь, Владыко, подарок сделать!

Мой поп Герман на мгновение скривил губы — может, фамильярно я обратился, а может, вообще не по форме? Вот же падла! Мог ведь заранее научить, чтобы я не позорился! Но высокий церковный чин гость к моей просьбе отнесся благосклонно.

Он чуть кивнул головой и торжественно произнес:

— Господь видит твоё усердие, чадо моё. Пусть дар твой во славу Ему будет!

А приехал в мою деревню ни кто-нибудь, а сам Епископ Костромской и Галичский — владыка Самуил, в миру Запольский-Платонов. Статному бородатому дядьке лет за сорок с орлиным взглядом и выправкой военного генерала, облачённому в сверкающую золотом ризу, наверняка было жарко в его одеянии, но виду он не подавал.

Мой дар принял молоденький служка — худенький, с лицом, будто вырезанным из морёного дуба, но с глазами, полными усердия. Видно, был на подхвате у высокого гостя и гордился своей ролью. Он аккуратно развернул икону — здоровенную, добрый метр на полметра, — снял тряпицу, и золотой оклад вспыхнул на солнце.

Толпа разом ахнула, будто впервые увидела нечто столь величественное.

— Это где же такую красоту заказали? — прогремел гость могучим басом.

И что сказать⁈ Я ведь ни черта не помню, и память Алексей Алексеевича молчит! Но, к счастью, на выручку пришёл мой поп Герман — вот уж кому я в тот миг мысленно простил все мелкие прегрешения и даже его привычку кривить губы.

— Сия икона заказана в Ипатьевском монастыре. Год писали её! — торжественно объявил он.

Епископ бросил вопросительный взгляд на ещё одного нарядного дядьку в золотом облачении — тоже явно не последнего человека в церковной иерархии. Тот важно кивнул, подтверждая, что всё в порядке. Тогда владыка Самуил степенно сложил руки и произнёс:

— Благодарим за святой образ архангела Михаила!

Я бросил взгляд на икону. Ну да, всё верно: статный мужик с мечом и весами попирает ногами какого-то рогатого демона, которого аж перекосило от унижения. Да ведь и мой храм, а точнее нижняя теплая его часть, в честь этого Михаила и названа! «Так-то оно все и сходится!» — мелькнула мысль, и я выпрямился и приосанился, как будто сам архангел мне на плечо руку положил.

Мою икону — весьма внушительную, по сравнению с другими, освятили первой. Служка трижды обвел её кадилом, и облачко ладана медленно поплыло к своду храма. Икона будто засветилась изнутри, а я почувствовал себя человеком, которого на миг приобщили к чему-то великому. Особо я не веровал в бога, Лешка кстати в существование его не сомневался, но скажем так — как в существовании Америки. Ну есть и есть. А сейчас немного торкнуло. наверное на меня подействовала общая атмосфера на мероприятии. После моего дара приступили к освящению остальных икон, что висели по стенам храма.

А вечером Матрёна расстаралась на угощение. Такого изобилия у меня сроду не было. Вот ведь дворня моя какая. И не только Матрёна, но и Катерина с Мироном встречали гостей и хлопотали по угощению для важных людей. Стол ломится от закусок, наличествует и спиртное, которое от меня уже и прятать перестали. Видит Матрёна что не пью почти. Сидим мы узким кругом за длинным дубовым столом: владыка Самуил, я, настоятель Ипатьевского монастыря Михаил (не архангел, конечно, просто совпадение), ну и наш поп Герман. Псаломщика, служку епископа и, разумеется, Тимоху никто не звал. Две комнаты наверху уже приготовлены для гостей, что уедут завтра, а пока ведем неспешную беседу. Вернее говорят гости, я больше помалкиваю или отвечаю на прямые вопросы.

Глава 18

Настоятель Михаил оказался разговорчивым человеком. О себе рассказывал с упоением: и про то, как пришёл в монастырь мальчишкой, и про скудные постные дни, и даже про историю святой обители — а ведь Ипатьевский монастырь на Костромской земле с такими событиями повидался, что на несколько хроник хватит.

А вот владыка Самуил был сдержан и говорил ровно столько, сколько было нужно. Рассказал только, где родился — в Московской губернии, как оказалось, и где учился — в Московской духовной академии! Да ещё и ректором там был некоторое время! «Учёный муж», — невольно подумал я, поглядывая на него с уважением.

Народ в основном пытал меня, и мой поп Герман как мог выгораживал своего главного спонсора, и смею надеяться, впечатление на гостей я произвел хорошее.

В какой-то момент, чтобы разрядить обстановку, я со смехом рассказал про недавний случай, как мои дворовые в бане перепугались чёрной кошки, приняв её за банницу. Дядьки посмеялись и наложили на Матрёну и Алёну наказания в виде чтения псалмов. Я уже напрягся, предчувствуя, что в отместку меня ждёт слабительное в утреннем супе, но… выражение лица у Матрёны было счастливым. Очевидно, от такого человека и наказание в радость. Почетно, наверное.

— А сам не хочешь в семинарии поучиться? — ласково спросил меня Самуил.

Ага, щас! А всё моё имущество — церкви? Зашибись они придумали! И в голове сразу встал облик ксендзов, охмурявшись Козлевича с целью получения транспортного средства в своё распоряжение.

— По научной части хочу идти, учителей вот выискиваю, — зачем-то соврал я.

А сказал это я зря. Наш епископ был очень осведомлен о том, где можно получить хорошее образование.

— Научная стезя — дело благое, — наставительно произнес он. — В Москве сейчас для этого все возможности есть. Вот, например, Московский университет…

Ух ты, МГУ уже есть! А я, оказывается, с отличием закончил Костромскую гимназию… эн лет назад!

От количества нахлынувших воспоминаний, принадлежащих бывшему владельцу тела, я замер. Да, учился я прилежно и сейчас заученные ранее предметы сами собой распаковывались в голове с бешеной скоростью. Всего четыре года провел в учебном заведении в начале Всехсвятской улицы, но учеба там — не халтура: чистая и прикладная математика, опытная физика, история с мифологией и древностями, география и статистика, философия, изящные и политические науки, естественная история, начальные основания наук, относящихся к торговле, и технология, латинский, немецкий, французский языки и рисование.

И я, человек, знавший из языков лишь кое-как английский и то на уровне неподражаемого товарища Мутко с его «Лет ми спик фром май харт», вдруг с удивлением обнаружил, что могу говорить на французском так, что наш гимназический преподаватель — господин Делюсто — просто захлёбывался от восторга, когда хвалил при всех и ставил высшие баллы. Высшие баллы ставил и наш учитель немецкого господин Иван Иорданский, но этот дядька был скуп на похвалы.

Пока я предавался воспоминаниям о гимназической юности, мои гости вовсю обсуждали моё будущее, предлагая возможные варианты дальнейшего обучения. Сначала они выбрали город, коим, отбросив Кострому, мог быть Петербург или Москва. Потом, отстранив от обсуждения Германа, два высоких церковных чина решили, что это будет ближняя Москва, а потом уже епископ, убрав от решения последнего конкурента, единоличным решением выдал указание мне поступать в Московский университет.

— Там четыре факультета и с десяток кафедр, если не больше. А поскольку ты на кошт точно не пойдёшь, то тебе, как бескоштовому или вовсе вольному слушателю, доступны все четыре, — рассуждал Самуил. — Плати тридцать рублей в год — и учись сколько хочешь. Серебром, конечно.

«Кошт — это за счёт государства,» — припомнил я.

В общем, выбирать особо не из чего — всё за меня уже решили. Хотя одно утешение: выбор факультета оставили за мной. Хотя какой там выбор? Нравственных и политических наук, физико- математических, словесных наук, врачебных и медицинских наук. Медицина и физика — сразу мимо. Словесных… Да, в своё время директор нашей гимназии Юрий Никитич Бартнев, друживший со многими писателями и поэтами России, в том числе с Пушкиным, хвалил меня и мои вирши, но не лежит душа к этому. Поэтому только неведомый мне факультет нравственности и политики.

На самом деле мне внезапно захотелось поскорее отделаться от гостей и уйти к себе разбираться с полученными знаниями. Но, разумеется, так невежливо я поступить не мог. Пришлось ещё часик поддерживать беседу. За это время я узнал пару интересных вещей. Оказывается, в гимназии теперь учатся почти в два раза больше учеников, чем в мои годы — не два десятка, а целых сорок человек. Кострома растёт и развивается! А вот Московский университет, по словам Самуила, пока что не может похвастаться таким ростом. Всего меньше тысячи студентов и вольных слушателей.

— Мало, — искренне сокрушался владыка. — Преподаватели многие в возрасте. Уйдут или помрут — кто их заменит? Где молодая кровь?

Тем не менее всё когда-то заканчивается — гости наконец-то откланялись, а я, едва очутившись у себя в комнате, первым делом полез в бумаги.

Так-с… Вот оно! Гимназию я закончил в 20-м году, в семнадцать лет. А сейчас, стало быть, мне двадцать три. Листаю выписку из личного дела, где отражены оценки — одни высшие баллы! Ну что ж, Алексей Алексеевич до того, как стал бухать после смерти матушки, был толковым парнем, да ещё каким!

Пробую про себя крутить фразы на французском, немецком и даже латинском — и ловлю себя на мысли, что они ложатся на язык так легко, будто я всю жизнь говорил на них. У парня талант к языкам был, не то что у меня в моём прежнем теле. Может и правду на факультет словесности податься? Но не лежит душа Германа Карловича к этому. Кстати, за моё обучение родители платили всего два рубля в год! Остальное выделила губерния, ну и доброхоты, как водится.

Я припомнил и своих гимназических дружков, в том числе и соседа Акакия. И тут же вспомнил для чего тому были нужны деньги! Мой сосед был дюже азартным человеком — спорил на всё подряд, поигрывал в картишки и бильярд. И вот что всплыло: Акакий до сих пор должен мне три тысячи рубликов. Солидная сумма, между прочим. Правда, сейчас это меня не особо интересовало. Гораздо интереснее было другое: я неожиданно вспомнил, где находится мой тайник!

Конечно, при горящей свече расковырять кусок пола, да ещё в углу комнаты, трудно. Но я смог поддеть ножиком кусок доски, и мне открылся неглубокий тайничок…

Так, стихи свои потом почитаю… Откладываю листы бумаги и первым делом разворачиваю кусок тряпицы. Я уже припомнил что там, но волнение всё равно присутствует.

Да всё верно, богато инкрустированный кинжал — подарок отца с войны. Помню, матушка в годы нужды хотела продать оный, но я выдержал целую битву с ней и подарок сберёг. Красивый, даже какой-то хищный… ножны в камушках, сами — или золотые, или позолоченные. На рукоятке кинжала чей-то герб. Как рассказывал отец, этим кинжалом его ранили, но он убил своего врага и трофей домой привез! Папаня мой умер уже после возвращения Наполеона из ссылки. Из-за травм, полученных на Отечественной войне, он долго лечился и в конце жизни был очень плох.

Я припомнил властного невысокого мужчину, имевшего звание ротмистра в Екатеринославском кирасирском полку. Командиром его полка был наш дальний родственник по материнской линии — Волков Михаил Михайлович. Тоже фигура незаурядная: боевой офицер, человек с широкой душой. Жаль, что уже покойный… будь он жив, никакой бы нужды у нас не было. Хотя чего я заладил — нужда, нужда… Вот у моих крепостных — нужда, а у меня… даже приличных долгов нет!

Глава 19

На следующий день важные гости откланялись, оставив после себя ворох хлопот и смутное чувство облегчения. Пообещали, что отпишут в университет насчёт моего поступления — мол, экзамены ещё не скоро, есть время подготовиться. Ну, коли так — пусть пишут.

Разделавшись с делами, я даже немного позанимался сабельным боем с ветераном. А то он зазря мой хлеб ест и с Матрёной… лясы точит. Оба ведь немолоды, лет по сорок пять им, а смотри-ка, ещё ничего человеческое им не чуждо! Да пусть их.

— Ну что, дозволяешь завтра поутру в Молтвитино поехать? Наши на четырех телегах поедут, заодно и я с ними, — спрашивает у меня Тимоха.

— Уже и наши? — усмехнулся я. — А чего они разрешения не спрашивают?

— Наши… ну, деревенские. А чего им спрашивать? В одном уезде и село наше, и Молвитино. Это мне как дворовому без твоего согласия нельзя, а им можно. Тем более ты всех с барщины на оброк перевел. Дадут тебе по осень деньгу, и в расчете.

— На вот, — протягиваю вместо своего согласия товарищу по попаданству пятьдесят рублей. — На овец там и на прочее.

— А ежели спросят, за что одарил? — оживился Ара, явно прикидывая, не стоит ли и побольше запросить.

— Отправляй ко мне, я разъясню. — Всё, иди. Дела у меня.

А дела мои, скажем так, кобелиные. Фрося, уже обласканная рукопожатием по ягодице, смотрит на меня благосклонно, про честь свою девичью не вспоминает. Значит, обстановка располагает.

— Скажи, Фрося, а ты бы хотела научиться читать, писать, считать? — спрашиваю я девушку.

— Так, я немного считать умею. Един и един будет два! Два да един — то три! — смотрит на меня с лёгким недоумением она. — А читать мне пошто? У нас и книг-то в доме нет.

— Даже Библии нет? — теперь уже удивился я, ведь, насколько я понимал, в эти времена народ был настолько религиозен, что уж священное писание в каждом доме точно должно было быть.

— Нет. У отца Германа есть, он и читает! А молитву я знаю и не одну… Наизусть учила.

В самом деле, зачем ей уметь читать? Книг нет, газет нет, даже вывесок нет. Но у меня появилась мысль взять с собой Фросю в Москву. За последние дни она показала себя умелой хозяйкой, а главное, старательной и уважительной. Не то что эта Матрёна моя. Спору нет, Матрёна готовит хорошо, но не лучше Фроси, к тому же позволяет себе временами излишнюю фамильярность по старой памяти. А если ещё учесть, что у Фроси высокая грудь и красивая задница… Хотя мой новый сотрудник со мной, думаю, поспорил бы — вон как Матрёну взглядом оглаживает! Мужик только что зашёл в дом и отряхивается от капель дождя, что лениво моросит на улице.

— Чего тебе, Владимир?

— Алексей Алексеевич, отлучиться бы мне на два дня…

— В Кострому, что ли? Дела какие?

— Нет, не в Кострому. Мне на хутор надо, а потом в Гридеевку…

— Ну ладно, надо так надо. Считай, отпустил!

— А коня взять можно?

— Коня? Нового бери. А чего тебе в Гридеевку? — всё-таки полюбопытствовал я, припоминая, что сия деревенька расположена в глуши несусветной.

— Так, скарб свой забрать. У брата его оставил. А раз уж я к тебе переселился… то чего он там, а я тут? — немного путано пояснил ветеран.

— Ой, барин, как это ты взял и коня так просто отдал, — ворчит Мирон. — А если с концами уедет?

— Что ты, леший, вздор мелешь! Как это «с концами»? Владимир Юрьевич — серьёзный мужчина! Воевал! — подала голос Матрёна.

Что-то уж слишком рьяно она за ветерана вступилась… Прямо огонь в глазах, даже щёки слегка порозовели. Точно между ними что-то есть! Химия! Ну а чем я хуже?

Утром, едва проснувшись, взялся за наведение порядка в своем хозяйстве. Пахотных земель у меня немного, но есть. Вызвал старосту, заслушал доклад о том сколько чего посажено, сколько ожидается к жатве. Термины понимаю с трудом, память Лешки совсем не помогает. «Рожь продали по семь рублей в восемь мер». Вот как это перевести? Пока жива мама была, она всем этим занималась. А последнее время Лёшка только бухал. Нет, на барщине мои крепостные работали исправно, но доходы с поместья всё равно упали — было восемь тысяч в год, а теперь еле-еле четыре набегает!

Отделавшись от Ивана, обедаю и выхожу во двор. Все заняты делом — кто с дровами возится, кто с лошадьми, кто просто создаёт видимость бурной деятельности.

Оглядываю двор и нахожу нужный мне силуэт.

— Фрося, идём ко мне в комнату! — командую я крепостной.

Девушка зашла в дом вслед за мной, ни словом не выразив возмущения или протеста. Но оглядевшись по сторонам, сделала замечание:

— Грязно у вас тут, барин, постель не в порядке! Дозволь я сначала приберусь?

А ведь точно, грязновато у меня… Хм. Как-то раньше не замечал, но теперь, после слов Фроси, даже немного неловко стало.

— Ну, давай, — разрешаю, пожав плечами.

И тут же с изумлением наблюдаю, как Фрося буквально превращается в вихрь!

Действовала она настолько быстро и слаженно, что у меня не оставалось сомнений — хозяйственный опыт у Фроси немалый. Первым делом она взялась за постель. Заново скинула и перину, и одеяла, и подушки. Миг, и уже вместо неопрятной кучи на моей широкой кровати произведение искусств: тяжелое покрывало из бархата цвета спелого граната раскинулось по пуховому одеялу, а кружевные края простыни из-под него свисают, касаясь гладкого пола. В изголовье — три подушки, набитые лебяжьим пухом и покрытые тончайшей тюлью. Ох, дорогая она, наверное, сейчас. Я даже не сразу понял, что это за красота передо мной — ведь раньше никогда не стелил её. Она вообще пылилась в материном сундуке! А Фрося — нашла и сразу пустила в дело, будто знала, что так и должно быть.

Потом метнулась в закуток за ширмой — туда, где у меня расположился так называемый санузел. А именно: деревянная лоханка для умывания и стул с дыркой, под которым стоит горшок.

Горшок, конечно, пуст. Ещё бы! Хожу я исключительно в уличный сортир. К тому же он у меня барский, отдельный, просторный, с дверцей на засов. Кроме меня, туда могут заходить разве что гости, если прижмёт. Нет, в горшок я дела делать не привык. Вернее, отвык лет с двух. А ведь зимой придётся! Зимы у нас такие, что и тридцатник вдарить может запросто!

Что ж, пока об этом думать не буду. Я и в ванной своей ни разу не мылся ещё. Ведь это же надо воду таскать, греть, лить в лохань, а потом ещё и выливать. Лучше уж баня!

А Фрося тем временем уже протирает портреты батюшки и матушки, что висят прямо над кроватью. Потом, не теряя темпа, метнулась к столику — разложила бумаги ровными стопками, ножик мой складной убрала на место, крошки смахнула. Следом — шкафчик с посудой: там тоже всё переместилось на свои законные места. Но на этом она не остановилась! Исчезла за дверью, чтобы через пару минут появиться с веником и ведром воды. Шустро почистив ковёр, напоследок переходит к полочке с иконами и книгами.

Обращается с ними бережно, понимает: книги — вещь дорогая. На всё про всё ушло минут пятнадцать, и моя комната приняла вид старинного музея дворянского быта России. Некстати вспоминаю, что я запрещал Матрёне убираться в своей комнате, и вообще был изрядным свинтусом. Хочется сунуть Ефросинье, например, рубль, но что-то останавливает. Разбалую ещё!

Усаживаюсь в полукресло и киваю девушке на стул рядом.

— Псалтырь возьми и садись. Учить читать тебя буду!

Но стать грамотной у моей дворовой опять не вышло.

— Барин, Никодим принять просит! — ворвалась в мою комнату Матрёна.

— Что? Какой к чёрту Никодим⁈ — возмутился я, приподнимаясь с кресла. — Ты почему без стука⁈ А если я здесь голый⁈

Матрёна остановилась в дверях, скрестила руки на груди и, не моргнув глазом, выдала:

— Что я там не видела-то?

Ну да, логично. Она же меня с пеленок знает. Как пришла пятнадцатилетней девчонкой в дворовые к маменьке, так и осталась. А чего? Баба она хозяйственная, непьющая, честная. Готовит хорошо, даже по меркам будущего. Вот только наглости в ней через край!

Сейчас не пойму что-то: это я ворчу, или Алексей Алексеевич внутри меня голос подаёт?

— И чего ты голый будешь? — с подозрением глянула на меня прислуга.

Фрося, сидящая рядом, покраснела как мак! А значит, мысли у неё… В общем, нравится мне их направление.

— Я для примера сказал! Какой Никодим?

— Нешто позабыл? — всплеснула руками Матрёна. — Посыльный от соседа нашего Елисея Пантелеймоновича! Привез бочки на телеге.

Из моей комнаты двор не видать, так бы заметил, наверное, гостя. Иду в залу, где уже сидит мужичок довольно плутоватого виду. Одет неброско, но видно, что хорошего качества у него и одежда, и обувь. Начищенные сапоги, новенький картуз из добротного сукна, который Никодим, не сильно смущаясь, положил прямо на стол.

— Барин, не извольте сумлеваться, всё, что обещал хозяин мой, привёз! — радостно сообщил новость мужик, но прозвучало это без угодливости, без привычного крепостного заискивания. Впрочем, и снисхождения в голосе тоже не было — говорит ровно, по делу.

— И письмецо вам! — добавил он, вытаскивая из-за пазухи сложенный вдвое лист. — Ответа ждать?

На кой-чёрт мне эти бочки сдались? Я тогда только попал в это тело, голова ещё кружилась от всего нового, вот и совершил обмен дурацкий: пистолет отцовый с историей, на четыре бочки сменял. Пистолет! Настоящий, боевой, трофейный — и променял на тару! Ну не глупец ли? Ладно… Если не пригодятся, продам.

Разворачиваю сложенный лист бумаги. Никакой печати, никакого конверта нет. Читаю:

«Лёшка, до Петрова хочу за кабаном пойти! Девятыго к обеду приезжай. Будет М. и А. Возьми то, что у Зернова купил.»

Размышляю. «До Петрова» — это, наверное, до начала поста. Когда он, не знаю, кстати. Кто такие М. и А. — загадка. А вот что привезти просят, тут ясно — шкатулку с курительными принадлежностями. Очевидно, именно из-за неё меня и зовут, потому что охотник из меня, мягко говоря, никакой. Ни в прежней жизни, ни в этой.

Если честно, приглашение это меня даже обрадовало. Скукота тут — просто жуть! Решаю поехать, хоть посмотрю на других своих соседей и на этих самых М. и А. Вдруг это, например, Маша и Аня?

— Чернила неси и перо! — командую я Матрёне, но неожиданно писчие принадлежности приносит Фрося.

Уже разделили обязанности? Скорее всего. Я принимаю чернильницу, раскрываю крышку и сразу замечаю разницу — чернила хорошие, густые, не водянистые. Не та жалкая бурда, что была в доме до моего попадания сюда. Самодельные. Вот и пригодилась покупка, сделанная в Костроме! Вовремя я тогда догадался подкупить добротных чернил, теперь хоть писать не мученье.

Надеюсь, Владимир успеет вернуться с конём, ведь иначе придётся ехать на бричке. А, собственно, почему бы и нет? Бричка — дело надёжное, это тебе не в седле трястись, а с комфортом прокатиться. И Тимоху возьму с собой — должен же он вернуться к тому времени… Сегодня седьмое, значит, послезавтра с утра выезжаю. До Мамайки — соседского имения — примерно верст двадцать. Если выехать часиков в шесть утра, то к обеду как раз буду на месте.

Весь следующий день ушёл на подготовку к визиту. Сначала баньку принял, потом Матрёна меня постригла. Дальше самое сложное — бритьё. Бритва у меня есть — целый бритвенный набор, папкин бывший. Но сама бритва — это нечто. Жуткая штуковина, похожая на миниатюрный тесак маньяка-парикмахера. Станков бритвенных, похоже, ещё не изобрели. Спрашивал и в магазине, и на рынке в Костроме — никто и слыхом не слыхивал о таких. Может, самому изготовить? Вещь-то не сильно хитрая.

Матрёна и дорожную одежду, и для охоты аккуратно сложила в саквояж. Видать, привычная к сбору барина на охоту. А вечером вернулся и Тимоха, причем был он побитый, с фингалом под глазом да ещё и босиком!

Я уставился на него в полном недоумении. Овец купил, пять штук. Ещё и мешок с собой какой-то тащит — значит, деньги не просохатил. Но вот вид у него…

— Ты где так умудрился? Дрался с кем? — изумленно разглядываю конюха, которому, вижу по глазам, неловко.

Глава 20

Вообще, прожжённому армянскому таксисту тем более в обличии не менее прожженного конюха Тимохи стыдно бывает очень редко… Да что там — я вообще не помню, чтобы он когда-нибудь стыдился! И Тимоха, в чьё тело попал Адам, тоже наглый тип был. А тут глянь чего — стыдно ему!

— Блядские женки побили, — пробормотал он, не поднимая на меня глаз, и тут же жалобно попросил: — Барин, обувку бы мне какую взять, до дома дойти. Сил нет уже по камням ходить. А ещё овец гнать, да мешок этот…

— Блядские жёнки? — таращу глаза я.

— Ну, проститутки, — тихо пояснил Тимоха.

— Идём в дом. Найду тебе что-нибудь на ноги, заодно расскажешь про поездку. А овец пока во двор загони, — даю приказ я, отчего Тимоха заметно веселеет.

— Садись, поужинаем! — радушно предлагаю я конюху.

Матрёна хоть и видно, что недовольна визитом «пустяшного», как она считает, Тимохи, но мне не перечит. Ставит на стол ужин: щи с мясом, пироги, сыр домашний… Спиртного не дала, кстати! Строгая она у меня, но по-своему справедливая.

Жду когда лишние уши уйдут, и настоятельно требую рассказа:

— Ну⁈

— Деньги у меня были, остались от покупок. Думаю — чего не потратить на нужное дело? — начинает рассказ ара о своих злоключениях. — Ну, ты сам знаешь, как в этом времени с бабами — страшные все, стареют быстро… А эти три в трактире показались мне ничего так, справными. С пьяных глаз уже, конечно. Вот и взял одну, чернявенькую, — Тимоха разводит руками, дескать, дело житейское.

— Так это она тебя, что ли? — подбадриваю я товарища по попаданству.

— Да всё хорошо было, мне даже понравилось. Уснул, проснулся от шума. Смотрю, а девка у меня по карманам шарится! Такое зло взяло, что отобрал то, что она заработала, а саму выставил за дверь из номера. Девка психанула и позвала двух своих подруг. Одна явилась со скалкой, другая — с горшком, и ну меня мутузить! Хозяин гостиницы спас! А наши деревенские, заметь, ни один не заступился. Деньги, конечно, отдал…

— А обувь? — отсмеявшись, спросил я.

— Так, уже перед отъездом украли! Там же, в гостинице. Тоже, думаю, блядские женки постарались! Да я бы купил обувку, хоть лапти какие. Говорю мужикам — мол, обождите малость. А наша дерёвня — сельпо, сельмаг, сельсовет, — смачно высказался Тимоха, — ни в какую ждать меня не захотели. А на своих двоих удовольствия мало домой добираться.

— Да… не шибко тебя сельчане уважают! Ну а вообще — чем Молвитино живёт? — перевожу я тему разговора.

— Кроме коней, шьют шапки и картузы. Я себе один прикупил!

Тимоха порылся в мешке и с довольным видом вытащил кепку-аэродром. Такие грузины в старых фильмах носят. Я смерил её критическим взглядом, и, не удержавшись, резюмировал:

— Фигня!

Ара тут же спрятал обновку обратно в мешок, обиженно хмыкнув.

Рассказываю Тимохе о предстоящей поездке к соседу.

— Да я за любой кипиш, кроме голодовки! — радостно соглашается он, наворачивая уже вторую тарелку щей. — Спать тогда пойду, раз рано вставать.

Владимир ночью не вернулся. Ну, не страшно — я брать его с собой уже передумал. Коня бы вернул, и ладно. А Матрене наказал, чтобы тот, как приедет, своим новым домом занимался.

Поэтому едем в моей новой, а реально сильно б/у, бричке вдвоём. Тимоха за таксиста, так сказать, а я — за барина. Думал поспать в дороге, но не вышло — трясёт жутко. Дороги, считай, нет, есть только направление движения. Собственно, в будущем тоже дороги между этими селами не будет. На тракторе проехать можно будет, а на машине, скажем, в дождик, уже нет.

Заехали в лесок. Он, скорее всего, и не мой уже — я ж ещё толком не разобрался, где тут границы моих владений, а где чужие земли. Да и леса в округе, скажем прямо, без шлагбаумов и указателей. Чертыхнувшись от очередной кочки, я окончательно проснулся. Это меня и спасло. Краем глаза замечаю мелькнувшую тень у лесной тропки — не птица, не зверь, явно человек. Свистнула плеть, конь взвился на дыбы. Тимоха, даром что армянин, смачно выругался по-русски и кубарем вылетел из козел. А я — чисто на инстинктах! — успел сигануть из брички, чудом уйдя от острой железяки, которую здоровенный мужик совал в мою сторону!

Бросаю ценный саквояж с кокаином в нападавшего и даю деру в лес, бросив менее ценного Тимоху на растерзание… даже пока не понял кому!

За спиной громкий треск — кто-то здоровенный ломится следом, хрустит ветками и тяжело дышит. Возможно, с этой острой железякой в руках. Чёрт! И чего я пистолет продал, идиот! В деревне без нагана тяжко. Хоть бы саблю с собой взял, с которой тренируюсь! Она хоть и тупая, но выглядит солидно. Да и Владимира зря отпустил, и зря Матрёне сказал, чтоб он дома оставался — ох, зря!

Бегу сквозь лес, уворачиваясь от веток, которые хлещут по лицу, но останавливаться нельзя. И оглянуться назад страшно. Вдруг выскакиваю на полянку прямиком… к медведю. Чуть ли не нос в нос! Стоит себе косолапый, жрёт что-то с кустов как ни в чём не бывало. Сейчас начало лета, он уже отъелся, хотя до малины ещё далеко, но что-то вишь нашёл. Медведь, увидев меня, в первый момент опешил, даже присел чуток, сравнявшись со мной ростом, но тут на полянку выскочила моя погоня: нечесаный оборвыш, но здоровый, и с саблей в руках! Получается, я между двух огней. Мишка, сперва ошалевший от такой наглости, быстро опомнился и, видимо, устыдившись своего первоначального испуга, встал на задние лапы во весь свой медвежий рост. И как зарычит! У меня аж душа в пятки ушла.

Подпрыгнув на месте, косолапый опустился на четыре лапы, явно раздумывая, с кого из нас начать обед. Разбойник — а кто ж это ещё мог быть? — бросился назад к тропе. А я, не будь дураком, что есть мочи рванул следом, стараясь его обогнать. Пусть уж лучше его первым жрут!

А вы, кстати, знали, что медведи бегают охренительно быстро? Убежать от них практически нереально, тем более в лесу. Так вот, это если ты один — нереально. А если вас двое… Не надо бегать быстрее медведя, надо бежать быстрее своего приятеля. Ну, или неприятеля, как в моем случае! Стартанув со скоростью «Ламборджини диабло», я легко обогнал недруга, и вскоре, судя по страшному крику, понял, что мишка настиг свою добычу, и некоторое время ему будет не до меня! Впрочем, я не зоолог и повадок этого зверя наверняка не знаю. А что если, он, оставив разбойника «на потом» погонится за мной⁈

Мысль эта придаёт мне дополнительную скорость. Я несусь, проклиная всё на свете и клянясь всеми святыми, что завтра же займусь спортом! Куда бегу? Да сам не знаю! Просто по протоптанной тропе — единственный путь, где можно мчаться без помех, не спотыкаясь о коряги и не получая ветками по лицу. Только бы добраться до брички!

Наконец, выскакиваю обратно на дорогу — или на тропу, чёрт её знает, — и мгновенно понимаю: радоваться рано! У брички вовсю копошатся три подельника моего недавнего знакомца. Один — такой же здоровенный, как завтрак хозяина тайги, второй поменьше, но всё равно габаритный, а третий и вовсе плюгавенький, будто для контраста его взяли. Тимохи не видно.

Разбойники, увлечённые осмотром добычи, моё эффектное возвращение в первый момент прозевали. Ну, грех не воспользоваться! Хватаю какой-то дрын, стоящий рядом с бричкой, и со всей дури обрушиваю его на ближайшего врага.

«Главное — врезать здоровому! Тот упадёт. Потом накинуться на второго, который поменьше, и бить, бить… А плюгавенький испугается и сам убежит!» Такой вот план созрел в моей голове за секунду. Гениально же! Только вот загвоздка: здоровяк, чей дрын я, очевидно, и схватил, не упал. Даже не особо впечатлился, лишь чуть покачнулся, глядя на меня с искренним удивлением. Здоровый, падла.

И вот тут мне, кажется, и пришёл бы конец. Я и одного в драке не вывезу, а уж троих! Но, как в хороших фильмах, вовремя появилась подмога — лихая конница в виде Владимира на моём новом жеребце Мальчике, который если припомнить мальчиком давно не был! Ветеран с саблей выглядел настолько грозно, что бандиты, не сговариваясь, бросились врассыпную в лес, куда Владимиру на коне не проехать. Но главная опасность-то — не они!

— Лексеич, насилу догнал вас! Ох, как вовремя я! Тати лесные совсем страх потеряли! — радостно восклицает Владимир.

— Я же приказал Матрёне, чтобы ты не ездил никуда, — тяжело дыша, отвечаю я, будто это сейчас самое важное.

— Она говорила, чтобы я остался. Да кто бабу будет слушать⁈ — ухмыльнулся ветеран. — Сразу поехал за вами. Думал, нагоню!

— И то верно! Баба чего мужику сказать может? Да и кто её, дуру, слушать станет? — неожиданно поддержал товарища где-то глубоко внутри меня нешибко толерантный к женщинам Алексей Алексеевич. Или просто глюк от пережитого стресса? Хрен его знает.

— Ехать надо срочно! Я с медведем в лесу встретился. За мной разбойник гнался, мы на поляну выскочили… медведь за нами… Короче, валить отсюда надо! — нескладно закончил я рассказ своего чудесного спасения.

— А Тимоха-то где? — хмурится Владимир. — Ладно, садись на коня, я за возчика.

— Удрал! Я один дрался! — почти по-детски сетую я на предательство.

— Я не удрал, я спрятался! — раздаётся обиженный голос из кустов.

Из зарослей вылезает Тимоха, и вид у него — хоть стой, хоть падай! К фингалу под глазом прибавились свежие укусы каких-то насекомых — то ли ос, то ли пчёл! Ну, зато хоть живой.

— Тимоха, давай на козлы. Я вперёд поеду, вы за мной! — приказывает Владимир, и видно, что он не простым солдатом был, а командовал кем-то.

Быстро, насколько позволяет проезжая тропа, удаляемся от места неудачного грабежа и смертоубийства. Я уже в подробностях рассказываю встречу со страшным зверем, которая меня впечатлила даже больше, чем погоня за мной разбойника.

Но с татями надо что-то делать! В город сообщить — это само собой. И Тимоха, и Владимир того же мнения. Да и соседу расскажу, ведь это и его проблема. А ну как завтра уже на него нападут? Владимир внимательно всматривается в окрестности, но моя главная надежда на спасение — это скорость. Чем быстрее отсюда уедем, тем лучше.

— Ты кем на войне-то был? Унтером? — решил выяснить я звание Владимира.

— Унтер? Ну уж нет! Что ж, не видно, что я фельдфебель? — гордо выпрямился в седле бывший военный. — Дали за Шато. Хоть и проиграли мы тогда битву, и солдатиков много полегло у нас, но штыками пробились из окружения!

— Геройский человек! — поддакнул Тимоха, который сейчас хоть и страшен мордой — синяки да укусы, знамо, не украшают — но был настолько преисполнен благодарностью ко всему миру после чудесного спасения, что даже Владимира в данный момент любил как родного.

Вообще, с Владимиром у него отношения так себе. Но тут всё ясно: Володя с Матрёной «вась-вась», а та на моего кучера зуб точит ещё с тех времён, когда Тимоха был Тимохой — до вселения в него Адама. Ну и сам ара подлил масла в огонь, сделав кучера ещё наглее. Хотя, как сказал Мирон, «наглее уже некуда!»

Наконец, лесок, не такой уж и великий (в будущем его вообще на нет сведут), закончился и показались поля ржи и домики вдалеке. Навстречу нам неспешно двигались два всадника, один из которых был мне знаком. Это гостеприимный хозяин и организатор охоты — помещик Ильин Елисей Пантелеймонович. Приглядываюсь ко второму всаднику готовя рассказ про свои приключения. Ба!

А ведь и второй мне тоже знаком! И вот это уже не очень приятный сюрприз! Да пакостный просто!

Глава 21

Передо мной — поручик Михаил Грачев. Тот самый, что вызвал меня на дуэль! Так вот кто этот таинственный «М.»! Не Маша, а Михаил! Именно ему я не так давно врезал по физиономии. Вон, и следы на морде ещё не до конца сошли.

— Лешка! Молодец, что приехал! — радостно восклицает Ильин. — А это — товарищ мой, Мишка Грачев. Знакомься!

— Моё почтение, — кивает Грачев, легко спрыгивая с коня, и протягивает мне руку. — Михаил Грачев.

Это он меня так под…вает? Мы же с ним драться должны были! А сейчас физиономия у парня обычная, дружелюбная, ни тени злости или ехидства. Э, да он меня не узнал! И не мудрено: тогда он был мертвецки пьян, а я в другой одежде. Да и видел меня всего один раз.

Вот те раз! И что теперь делать? Сказать ему: «Мол, рука зажила, давай стреляться?» Да ну, к чёрту! Не хочу я никакой дуэли! Промолчать? Так вскроется же это потом всё равно! Не думаю, что Грачев забыл удар по морде. Идея!

— Очень приятно! А я Алексей, сосед Елисея Пантелеймоновича! — дружелюбно протягиваю руку как ни в чем не бывало. — Лицо мне ваше знакомо немного.

А что? Прикинулся, что тоже не узнал! Видел-то его один раз, хоть и запомнил крепко с перепугу. А что фамилию свою не назвал — так чего тут такого? Имени хватит.

Мой сосед, как выяснилось, был человеком не только доброжелательным, но и чертовски наблюдательным. Сразу заметил, что я слегка не в себе. Да и потрёпанный вид Тимохи его насторожил.

— Случилось чего, Лёшка?

И тут меня, что называется, прорвало. Чуть слезу не пустил, рассказывая про свои злоключения. Грачев и Елисей Пантелеймонович слушали внимательно, даже с неподдельным сочувствием в глазах.

— Эх, жаль, нам эти лиходеи не попались! — искренне огорчился Грачев, сжимая кулаки.

— А беглые озоруют, да! — кивнул Ильин, как будто всё это для него вовсе не новость. — От Велесова удрали надысь! Хотел тебя известить, да дела, дела… Не успел! Уж извини!

Вот же бл… блин! Он знал! «Надысь» — это вообще когда⁈ И почему «не успел»? Бочки-то привезли от него, значит, мог бы и через посыльного передать информацию. Сука, мой сосед! И никакого сочувствия у него нет. А расстроился просто потому, что сам не успел в забаве поучаствовать!

— Ну, сам бог велел чарочку за спасение пропустить! Едем ко мне в имение, — бодро предложил Ильин, явно не сомневаясь, что я соглашусь.

В имении у Ильина я, то есть Лёшка, бывал не раз, и особенно часто в последнее время. Бухал, в основном! Соседу скучно, а я для него — какое-никакое, а развлечение, поэтому привечали здесь меня как родного.

У него крестьян ещё меньше, чем у меня — сотня едва наберётся, да десяток-полтора дворов. Но при этом он заметно богаче! Нет, моя усадьба, что досталась от родителей, сама по себе получше будет, хоть и ветшает. Земли тоже не меньше, но вот у Ильина всё как-то ладно: крепостные мастеровитые, помимо жестянщиков есть кожевник, да ещё две семьи извозом промышляют. Но главное богатство соседа — псарня. С неё он, собственно, и живёт.

Охота для Ильина — так, промоакция. Разводит он исключительно гончих, а охотится больше для того, чтобы товар лицом показать. В лесах у нас зверья не особо много: медведи — чистая экзотика, а так в основном лисы, зайцы, иногда волчья стая попадется. Кабан, опять же, на которого меня и пригласили. Много птицы, в том числе и водоплавающей.

Правда, с недавних пор у соседа появились и борзые — благодаря мне. В прошлом году продал ему свору, а деньги, как водится, пропил. А свора была отличная! Вообще, странно тут всё устроено: борзых называют «сворами», а гончих — «стаями».

Ильин — человек гостеприимный, зовёт к себе всех соседей без разбору, потому и дворня у него не чета моей: и количеством больше, и выдрессирована куда как лучше. Пятеро человек на псарне, и десяток, а то и больше, дворовых. Есть и несколько молодых бабёнок, знамо для чего приспособленных. Алексей, кстати, услугами оных пользовался, будучи у Елисея в гостях. Тело при этих воспоминаниях отозвалось лёгкой истомой, но разум тут же припомнил внешний вид этих толстоватых и не слишком опрятных девок. Ни в какое сравнение с Фросей они не шли! Впрочем, бабёнки эти Лёшку любили — он был нежаден и всегда отдаривался за продажные ласки. Собаки Ильина, кстати, тоже ко мне с теплотой относятся! Но они вообще ко всем людям добрые.

Михаил всю дорогу посматривал на меня с любопытством, очевидно, пытаясь припомнить, где же мы с ним встречались раньше. Но потом, видно, решил, что дело того не стоит, и оставил меня в покое. Подъезжаем к усадьбе. Нас встречает заливистый лай и доезжачий Ильина. Доезжачий — это нечто вроде тренера для собачек. У Пантелеймоновича он из свободных — бывший крепостной, получивший вольную. Хотя вольную дали только ему. Семья: жена да два сына — крепостные, и тоже заняты на псарне.

Кроме меня, в усадьбу только что приехал ещё один важный гость — Карп Иванович, управляющий Велесова. Сам олигарх Велесов никуда не ездит, даже в Дворянском Собрании не появляется. Ему всё в Буй привозят. Поместье у него рядом с этим уездным центром Костромской губернии. Но вот собачками помещик интересуется живо, и отправил своего человечка посмотреть товар.

Карп Иванович — человек куда важнее меня, как, впрочем, и поручика Грачева, так что всё внимание хозяина усадьбы сразу переключилось на него. Я же приехал сюда с ночёвкой. Большинство гостей наведываются на день: те, кто живёт поблизости, сразу после охоты могут отправиться обратно, а для остальных у Ильина есть что-то вроде летнего барака с полудюжиной комнатушек. Зимой там, конечно, делать нечего, но летом — да после хорошей пьянки (а как без неё, ежели охота удалась на славу⁈) — почему бы и нет? У меня там тоже есть свой излюбленный уголок.

Встречает меня Матрёна — не моя, а местная, но, что забавно, похожая на мою дворовую, как родная сестра, и ведёт в привычные апартаменты, попутно делясь новостями:

— А дружок твой, Акакий, приехал уже!

«Во как! Скорее всего, „А.“ — это Акакий», — предполагаю я, но расстроиться от того, что это всё же не «Аня», не успеваю. Навстречу мне выплывает Прасковья! Я её весной, когда гостил тут пару раз, того… А потом Елисей Пантелеймонович даже предлагал мне её сменять на папин пистоль.

Э… Да жулик он, этот Елисей! Девка то непраздна! И я тут явно ни при чём: срок — больше пары месяцев, что прошли с моего последнего грехопадения. Кстати, надо будет покаяться Герману. Вот шельма сосед! Умолчал про такой конфуз! Зачем мне баба с приплодом, да ещё неизвестно чьим? Хотя… если ребёночек рыжим родится, то как раз известно чьим — Ильин рыжий. И в деревне уже есть парочка дитёв его масти. Уж не знаю, как сосед с мужьями договаривался!

Прасковья мне приветливо улыбается. Ну, раз так, лезу в карман и одариваю её пятаком — пусть радуется. Тем временем Владимира и Тимоху уводит дворня к месту их временной дислокации. Куда именно — не знаю, но мой армянский друг наверняка потом расскажет в деталях про ужасы своего олинклюзива. Даже если я не захочу.

— Лёшка! Дружище! — вдруг раздаётся радостный вопль.

Навстречу мне несётся вихрастый и долговязый парень моего возраста. Видно, что рад он искренне, поэтому и мне приходится строить умильную мину.

— Ты как, давно тут? — спрашиваю я, изображая энтузиазм.

— Да со вчера ещё! Маменька совершенно несносна стала!

Да, дружок мой Акакий — не сирота, как я, но маменька у него… скажем так, не совсем в трезвом рассудке. Подвинулась на почве богомолья. А для моего одноклассника по гимназии это хуже острого ножа — ни побухать, ни в блуд удариться. Деньги-то все у маменьки, так что приходится выкручиваться и ловить любой момент, чтобы удрать из дома. Правда, получается это редко. Ко мне его, впрочем, не пускают — мол, дурное влияние, — но вот Елисей Пантелеймонович в округе считается человеком серьёзным и обстоятельным. Хотя тут тебе и бухло, и азартные игры, и блуд. В отличие от меня, где только бухло… Ну, и ещё наркота эта!

— Ну чё? Есть чё? — заговорщицки подмигнул Акакий, понизив голос.

Я сразу понял, о чём речь. Слишком уж вопрос похож на тот, что будут задавать про дурь в будущем.

— Если ты про опиум, то привёз, — спокойно ответил я. — Но тебе не советую. И сам не буду.

— Тю! Ты чего? Ты же сам хотел бросить пить! А это надёжное средство! — удивился Акакий.

— Угу. От алкоголя — опиум. А от опиума что? Морфий?

— Да что в курении плохого-то? — не унимался он. — А про этот… как его… Ты тоже слышал? На Пасху в Буй с маменькой ездили, так там один купец рассказывал про морфий!

— Хочешь — кури, я тебе не нянька! — отрезал я, заходя в свою комнату.

Бросаю на кровать свои пожитки: саквояж да небольшой узелок со снедью. Брать его не хотел — знал, что меня тут накормят от пуза, но пришлось — Матрёна запихнула почти насильно. Любит она меня всё-таки! Наверное.

Выхожу во двор. К охоте уже всё готово. Народ толпится, шумит, суетится. Я приехал хоть и не последним — последним прибыл управляющий Велесова, — но всё равно припозднился. Лают собаки, кони нетерпеливо бьют копытами, охотники проверяют ружья. Доезжачий неспешно проводит рекламную акцию, вещая про новых щенят и о том, кого чему учить будет. Лето для него — самая пора: гоняет со стаей по округе, натаскивая псов.

Здороваюсь со всеми кивком головы. В друзья ко мне особо никто не лезет — видимо, я им неинтересен. Хотя вот один помещик, Смолянинов Павел… как его там, итить… забыл отчество… смотрит пристально, будто заново оценивает. Вспоминаю, что у этого Смолянинова всего сорок душ крепостных и три дочки на выданье — одна страшнее другой. Поспешно отворачиваюсь. А то ещё в гости зазовёт, да с ночёвкой оставит! Фантазия тут же рисует картины: ночью ко мне в покои крадётся одна из дочерей… Или они жребий бросят, или по старшинству решат, кто первой пойдёт… А там и окольцуют меня! Нет уж, увольте.

Грачев стоит неподалёку и сверлит меня взглядом. Видимо, не оставил попытки припомнить, откуда моя физиономия ему знакома. С неудовольствием кошусь на его ружьё. Уверен, пользоваться им он умеет. Как и пистолетом. Хорошо всё-таки, что тогда поручик был бухой в стельку… и вспомнить меня не может.

— Ба! Да это же наш герой! Лёшка! Ты, говорят, на пожаре в Костроме надысь отличился! — увидел меня ещё один мой приятель юности — Иван, сын Марьи из деревни Полушкино.

Голь он перекатная, хоть и дворянин. Земель нет, крепостных нет, отца тоже нет — убили на войне. Но у маман есть небольшой капитал, с него и живут. Лет ему… да поменьше, чем мне будет. Бывал у меня Иван в гостях пару раз. Такой же пустой человек как и Акакий.

— Так вот ты кто! — радостно, и как мне показалось, кровожадно воскликнул Грачев. — Вспомнил! Это же с тобой мы на дуэли должны были стреляться, но ты из-за пожара не смог! Выздоровел?

— Да, — пискнул я.

Голос предательски дал петуха.

— Ну и славненько! Иди сюда! — поманил меня пальцем Михаил.

Глава 22

А чё это я «иди»? Тебе надо — ты и иди! Но, трусить на глазах у всей честной публики — ещё страшнее. Да и злость неожиданно взыграла: раз уж однажды в рыло зарядил, так и во второй раз не побрезгую, если припечёт!

Поэтому, сделав морду тяпкой, неспешно подхожу к поручику.

— Встречались-то мы всего один раз, вот и не узнали друг друга, — говорю я как ни в чем не бывало.

Грачёв смотрит на меня, секунду молчит, а потом как захохочет:

— А здорово ты мне тогда в морду заехал! Хорошо хоть дуэль отменили!

— А знаешь, — продолжает Михаил, — что тебе письмо с благодарностью от попечительского совета организовали⁈ Герой-герой! Вот теперь вижу, что это медведь от тебя удирал, а не ты от него!

Я, признаться, даже не сразу придумал, что ответить. Но от души отлегло. А вот выражение лица моего гостеприимного соседушки мне совсем не понравилось. Елисей Пантелеймонович стоял рядом с таким видом, будто его только что обокрали. Разочарование прям сквозило. И если Лёшка-прежний и не обратил бы на это внимания, то вот Герман Карлович (то бишь я нынешний) сразу всё просёк: сто пудов это он Грачева и пригласил! Скукота ведь в деревне. Вот и развлекается, сволочь.

— А что за медведь? — заинтересовался управляющий Велесова.

И Мишка, словно был очевидцем, красочно рассказал, какие трудности выпали мне на пути сюда.

— Да что ж мы кабанов гонять будем, когда медведь-людоед проклятый по лесам разгуливает и людей пужает⁈ На медведЯ, господа, надобно идти! Кабан, что кабан…? Свинья, одним словом, — вдруг высказался один из гостей — здоровяк с круглым лицом, вроде как тоже мой сосед по лесу, Панин Григорий Валентинович. — А ты, Лёшка не привираешь ли часом? А то гляди, истории у тебя нынче больно лихие пошли.

Мотаю в отрицании головой, недовольный фамильярностью, с которой ко мне обращаются. Не особо меня тут уважают. А ведь, если разобраться, мы с Паниным ровня: и земель у нас примерно поровну, и душ у меня столько же, а гляди ж ты — я его по имени-отчеству, а он всё «Лёшка» да «Лёшка». Так, припоминается, ещё и при матери живой было…

— На медведЯ! На медведЯ! — загомонили гости.

Я, разумеется, обеими руками «за»! Зачем мне такое соседство под боком? Ведь медведь километров десять до моей деревни легко пройти сможет.

Как вспомню эту громадину, так до сих пор колени подгибаются. В жизни таких приключений не бывало! Ну, разве что разок кувыркнулись мы с другом в машине. Зимой дело было, поворот проспали и вылетели прямиком в сугроб. Оба, слава богу, целёхонькие выбрались, а вот машина на разборку отправилась.

Ну, медведь так медведь! Тем более, далеко идти не надо, тем более, со мной больше десятка опытных — надеюсь! — охотников, да ещё и их дворня в придачу, плюс собаки! Но тут выясняется ещё одна заковырка: коня-то у меня нет! Как нет и оружия. Впрочем, коня я из кибитки выпрягу. Ездить верхом я худо-бедно могу, уже пробовал в этом теле. А вот идти с рогатиной — или с чем там на медведя ходят? — я решительно не желаю. Пистоль бы мне или вот такое славное ружьишко, как у Грачева! Да черт с ним, даже развалюха Акакия и то лучше, чем с голыми руками.

— А ты никак без ружжа приехал? — деланно удивляется Ильин. — Прошка, живо принеси моему другу «англичанку»!

Прошка — пронырливый малый лет пятнадцати из дворни Ильина, рванул в дом. Под смешки соседей даю команду Тимохе разпрячь коня Кусаку и вздеть на него седло. Позорище! Притащил, называется, наркоманские штуки на охоту, а сам без ружья!

Блин, а Елисей Пантелеймонович, похоже, ещё не утратил надежду надо мной пошутить. Ружьё, которое мне тащат, разительно отличается от тех, с которыми будут охотиться другие. Ствол у него короткий! Ну, не пистоль, конечно, но по сравнению с другими, оно выглядит каким-то игрушечным. Да ещё кремнёвое. Хотя нарезы на стволе имеются, значит, нарезное оружие. Вес? Да пару килограмм, пожалуй. Интересно, и чего это его «англичанкой» кличут? А, вон оно что… клеймо фабричное: Brown Bess.

В придачу к ружью Прошка протягивает мне бумажные патроны, числом пять штук. Тяжеленькие, на кожаном поясе, который можно натянуть на груди на манер подтяжек.

— Да, повезло тебе! Знаешь, сколько такой штуцер кавалерийский стоит? — услышал я за спиной восхищённый шёпот Акакия.

— Заряжать умеешь? — шепчу я ему в ответ.

Но этого не потребовалось — Владимир, игнорируя насмешки и ухмылки окружающих, деловито взял моё оружие и всё как следует проверил.

Нет, теорию-то я знаю. Чтобы зарядить ружьё, стрелок должен достать патрон, надорвать его зубами с «пороховой» стороны, высыпать часть пороху на полку и крышечкой ту полку захлопнуть, чтоб не рассыпалось. Потом ружьё ставишь дулом вверх, высыпаешь оставшийся порох в ствол, переворачиваешь патрон пулей вниз (к казне) и толкаешь его шомполом в ствол. Бумага тут, таким образом, играет роль пыжа. А вот на практике такое делать не приходилось. Да и вообще, я стрелять не собираюсь.

Впрочем, на меня особо никто не смотрит. Охота началась!

Сначала из ворот усадьбы выбегает, звонко лая, собачья стая, потом пешим дралом два десятка разного люда, скорее всего, из свиты помещиков — ведь не один я в компании приехал! Затем потянулись гости посановитее. Все конные. Некоторые немолодые и уже порядком обрюзгшие дядьки, стараясь выглядеть лихими, имеют вид такой, что и смотреть неловко. Из меня тоже, конечно, наездник ещё тот, но я молод хотя бы, и чувствую некоторый азарт и желание поквитаться за недавний испуг и побег.

Странное дело, но беглые тати Велесова, что давеча напали на меня, никого особо не волновали!

— Да бегут они уже без оглядки на Дон! Это медведь будет ходить кругом, а эти не дураки. Да и медведЯ тоже, поди, забоятся, — пояснил мне Акакий. — Знают — раз ты спасся, то скоро ловить их станут.

Мы с ним едем последними в ряду почти полутора десятков всадников. А немало гостей приехало, и это ещё управляющий Велесова с компанией с нами не поехал. Лошадь моя после гонки отдохнуть не успела, вижу — тяжело ей. Благо кобылка молодая, года четыре всего. Раза в два моложе, чем Мальчик Владимира.

Что происходит, я особо не понимал, а спросить, каков у нас план, не решался. Зачем лишний раз позориться⁈ Тупо скачу за всеми. Вернее, едем мы со скоростью обычного пешехода. Собачки лают уже где-то вдалеке, помещики разговаривают о своём, да мне и не слышны их разговоры. В чём охота и какова её главная прелесть — пока не совсем понятно.

Вот уже и лес начинается, тот самый, что является границей между нашими с Елисеем поместьями. И скажу я вам — приличный такой лесок: километров тридцать в ширину и дюжину с лишним в длину. Еду и стараюсь припомнить карты моих земель, что когда-то рассматривал в Дворянском Собрании. Если правильно помню, это уже мои владения, но, признаться, сам я тут первый раз.

От остальных мы отстали уже заметно. Трусим втроём: я, Владимир и Акакий. Вот кому охота вообще неинтересна — так это моему гимназическому приятелю! Акакий взахлеб рассказывает, как надысь (опять это старорежимное словечко!) выиграл в штосс триста рублей у самого корнета Палкина! В штосс я не играл никогда, даже правил толком не знаю, поэтому поддержать беседу не могу.

Вот в кости — другое дело! В кости я играю и, как выяснилось, весьма недурственно. И, главное, ведь считается, что всё это от чистого везения зависит… Ан нет! Помню, как в гимназии под ноль разделал и Акакия этого, и всю его компанию, хотя, казалось бы, сидели ребята с чуйкой. Везучий Лёшка был, что ни говори.

А правила штосса, между тем, очень просты: загадываешь карту, делаешь на неё ставку, а твой соперник по одной вскрывает колоду и кладёт или к тебе, или к себе по очереди. Побеждает тот, кому загаданная карта выпала. Хм… интересно, а есть ли уже преферанс, по которому я в своем времени профи был? А ещё у меня третий разряд по шахматам… Правда, дебютов помню катастрофически мало.

Слушаю своего одноклассника и вдруг замечаю, что лай собак и вообще какая-то нездоровая суета всё ближе и ближе.

— Лексеич, чу! — успел крикнуть Владимир, резво сворачивая с тропинки в лес.

Отрываю взгляд от созерцания местной растительности, направляю взор вперёд по движению и вижу, как на тропу сначала вылетает, кувыркаясь и скуля, собака, а затем выскакивает медведь! Тот самый что на меня напал! Я его сразу узнал. Следом за ним — ещё пара собак. Ни одного охотника рядом с ними не наблюдаю.

Медведь крутанул головой, резво ударил лапой ещё одну псину, отправив её в полет в лес, и, наконец, заметил нас.

Бадыщь! — раздался выстрел Владимира. Попал! Медведь вздрогнул, но не свалился. Вместо этого встал на задние лапы, как человек, раскрыл пасть и вместо грозного рыка издал какой-то хриплый скулёж, будто жаловался.

Бдыщь! — второй выстрел. Это мой друг Акакий пальнул, и тут уж я его не иначе как другом назвать не могу. Попал, правда, он не в грудь, как Владимир, а в лапу. Но тоже неплохо. Правда, медведя это, похоже, только раззадорило: он упал на четыре конечности и в несколько огромных прыжков настиг нашу отставшую группу!

Бабах! — это выстрелил я! Неожиданно, наверное, на рефлексах, выпалил прямо в морду громадного зверя, которому настичь нас уже, казалось, ничего помешать не могло. Медведь вскинулся в последнем прыжке и упал в метре от моего вздыбленного коня!

Пулей вылетаю из седла, теряя карабин, и слышу ещё один выстрел. Тряхнув головой, вижу что на тропинке стоит Грачев, а в руках у него дымиться длинноствольное ружьё. И этот четвёртый выстрел доконал даже такого матерого хищника, как медведь.

Тут же на место побоища вылетают собаки, за ними парочка мужиков и один из соседей-помещиков. В запале он стреляет по уже неподвижному мертвому телу.

Сижу в обалдении и понимаю, что смерть в очередной раз прошла мимо. Ничего не болит, рядом гарцует Акакий, зачем-то заряжая свой ствол. Вижу и Владимира с пистолетом в руках, который у него до этого был приторочен к седлу. Окрестности наполняются гомоном выезжающей охоты, лаем и скулежом собак, ржанием лошадей.

— Экий матёрый был! — с уважением разглядывает тушу медведя один из охотников. — Пудов на двадцать потянет! А кто куда стрелял, господа?

— Я в лапу попал, — хвастается Акакий, — но сперва фельдфебель, — дружок кивнул на Владимира, — засадил ему в грудь! А Лёшка уже добил! В лоб, наверное, попал!

— Не в лоб. Лоб, быть может, и не пробил бы. В глаз попал! Хороший выстрел, Алексей Алексеевич! — хвалит меня Панин, впервые так уважительно обращаясь ко мне.

Глава 23

Тропинка и её окрестности стали заполняться людьми и собаками. Доезжачий и его помощники с трудом справлялись со стаей, отгоняя её от мертвого зверя. Народ шумит, кто-то дает команду к разделке туши, предупреждая, чтобы не попортили ценную шкуру, кто-то спорит о заслугах в победе над лесным чудищем.

И тут особенно отличился один грузный помещик:

— Это, господа, мои собаки медведя спугнули! Так что честь первейшая мне!

— Ну-ну… Тогда это, стало быть, тоже ваши собачки постарались? — съязвил Ильин, показывая на три дырки от пуль: Акакия, Владимира и моей.

Помещик пробурчал что-то невнятное, да и притих.

Ну а мне, тем временем, как положено герою дня, уже поднесли чарку. Не раздумывая и не задавая лишних вопросов, взял и опрокинул её до дна! Только проглотил — и аж глаза на лоб полезли.

— Ключница водку делала? — с натугой выдаю я.

Крепость у продукта явно за сорок, тут даже спорить не о чем. Впрочем, Менделеев ещё свой труд не опубликовал и не разъяснил народу, как правильно с градусами обращаться. Гонят спирт по старинке, руководствуясь принципом: чем забористее продукт, тем лучше.

— Точно — ключница! Помнишь, Лексеич, мою водочку? Не раз ведь пивал у меня в гостях, — подтверждает пузатый седовласый доброхот, некто Владимир Владимирович.

Поместье у этого помещика почти у самого Буя расположено. Бывал я у него как-то, год назад последний раз. Действительно, ключница у него там за главную самогонщицу. Но тогда водка мне нравилась, а сейчас понимаю — не мой это продукт.

Эх, сколько лет я из своей молодости упустил за этим пьянством! Да ещё здоровье мог попортить сивухой разной. Нет, отныне — пьянству бой! И от второй чарки, услужливо поднесенной кем-то из свиты помещиков, я решительно отказываюсь.

Ну что, теперь, надеюсь, назад, в деревню? Ан нет! Помещики, видать, только во вкус вошли, ещё адреналин в крови играет — щеки у всех румяные, глазки блестят. Решили гуртом: едем, мол, теперь на кабана! Вернее, там целый выводок кабаний. Память услужливо подсказывает, что в апреле у кабанихи опорос случается. Штук по пять, а то и больше кабанчиков за раз на свет нарождаются, иногда и до дюжины дело доходит. Сейчас всего-то пара месяцев прошла, так что сильно эти поросята вырасти не успели, и ещё на молочном вскармливании, поэтому стадо кабанов воленс-неволенс привязано к определённому месту обитания. Вот туда и направляемся.

По пути прислушиваюсь к разговору. Оказывается, там несколько кабанов, а не один самец. Так уж устроено кабанье стадо. Самый матёрый секач, говорят, размерами… с убитого медведя! Врут, поди? Но ехать на кабана как-то сразу расхотелось. А попробуй теперь откажись — «обчество» не поймёт!

Моё ружьё уже успел перезарядить Владимир, хотя, по большому счёту, вовсе и не обязан был этим заниматься. Он мне не холоп, не мальчишка на побегушках, а всё-таки учитель, наставник — человек, к которому с уважением положено относиться. Но вот ведь, смотри, как старается! Видно, что-то ему от меня нужно. Хотя… скорее всего, даже не от меня, а от Матрёны! Ха-ха! Да и пусть, не убудет от неё. А если и убудет… Бабенка никогда не страдала от недоедания и разных бытовых неудобств, в отличие от остальных моих крепостных, среди которых тощая Ефросинья — ещё не самый рахитичный представитель.

Возвращаемся в имение Ильина, ведь лежка кабана (а эти зверюги днём обычно спят) находится в другой стороне от деревни.

— Да врёшь! Прям в глаз? — не верит мне Тимоха. — Ну ты даёшь!

Мы хоть и надолго в деревне не задержались, но мой конюх успел меня поймать, выспросить про охоту и выклянчить пять рублей ассигнациями. Полтинника, что у меня с собой бумажками был, не жалко, но для порядка все же спрашиваю:

— Опять на блядство какое спустишь?

— Нет! Бизнес! — гордо выпятив грудь, отвечает конюх.

— И что? — заинтересовался я.

— Потом. Сюрприз будет! — не стал колоться мой слуга.

Тут бы его высечь, или хотя бы по башке дать. А что? Моя дворня — имею право! И вообще, сейчас такое не осуждается, а наоборот, приветствуется — учить дворовых розгами. Общее мнение, что наука через жопу доходит быстрее. Хотя обычно все-таки по спине плетьми или розгами хлещут. Но ведь Тимоха, строго говоря, мне не холоп, а свободнорожденный армянин, которого судьба забросила в тело моего крепостного. Да и пока Адам, если не считать того случая с блядскими жёнками, осечек не допускал.

«Ну, пусть. Посмотрим, чем ара меня удивить сможет», — решил я и отслюнявил конюху пять рублей ассигнациями. Подумав, добавил сверху полтину серебром (в смысле, пятьдесят копеек). Пусть себя побалует.

За пятьдесят копеек, кстати, ему вполне приличного вида Фёкла даст без особых уговоров! Девка эта молодая, лет шестнадцати от роду, не успела ещё поистаскаться. Да сам Елисей Пантелеймонович ею не брезгует пользоваться!

— А с нами не хошь на кабана? Или страшно тебе? — подкалываю коммерсанта я.

— Лица, не имеющие охотничьих или членских охотничьих билетов, к участию в облавных охотах не допускаются, — не моргнув глазом, парирует находчивый армянин.

Ты посмотри, какой знаток! Будто у меня этот билет есть!

Выдвигаемся после небольшого перерыва на вторую часть охоты. На этот раз моё место не в арьергарде, а в самой гуще помещичьего братства. Едем мы по лугам к какой-то болотине. Кабаны, как известно, грязь любят.

— Без собаки и думать не моги кабана взять, — учит соседушка, внезапно полюбив меня, как родного племянника, и простив замирение с Грачевым.

Ну как же — развеселил я его гостей. Теперь о моём выстреле долго будут судачить в дворянском обществе.

— Да можно! — не согласен с ним второй мой сосед — Панин. — А вот слух у зверя хороший! Поэтому крадись к нему с подветренной стороны и делай это только тогда, когда слышно чавканье, то есть, когда он ест и хвостом вертит при этом. Если чавканье внезапно прекратилось, а хвост повис, значит, услышал он тебя или запах учуял: стоит и прислушивается. Тут, стало быть, замри и не дыши! А чавкать опять начнет, тогда и крадись!

— Да дурость это! — влез в разговор ещё один знаток кабаньих повадок. Кто такой — уж и не вспомню. Виделись пару раз мельком, живёт помещик где-то за речкой, далеко от меня. — Ежели без собак, тогда под ночь надобно! А сейчас они проснулись и жрут — шума много! Тут уж, братец, главное — первым его увидеть.

Но у нас с собаками полный порядок, поэтому общим голосом решено не с подхода охотиться, когда собак просто спускают на поиски зверя, а там уж действуют по обстоятельствам, а облавой, с засадой.

Подъехав в нужное место, уже не на лугу, а в лесочке, и оставив коней дворне, егеря нас начинают распределять по точкам. Я ложусь около довольно толстого древнего, но ещё крепкого пня, и мой номер — пять. Рядом Акакий, которому досталось место за большим валуном, его номер шестой. Владимиру номера не дали, и он стоит позади нас, за высоким и толстым деревом, и мне это место кажется самым безопасным. Шуметь строго-настрого велено не сметь. Предупредили особо: сидеть тихо, не чихать, не кашлять, и уж, упаси бог, не болтать. Лежим мы напротив тропинки, которая со всех сторон окружена лесом. Почему тут? Говорят, чтобы кабан нас не учуял, мол, подветренная сторона. Да мне плевать, какая сторона! Когда слева и справа от тебя лежат люди с ружьями, которые в случае чего прикроют, как-то сразу спокойнее становится.

— Лучшие выстрелы — под ухо и под переднюю лопатку, — шепотом советует Владимир.

Ждать пришлось долго. Солнышко, пробивающееся сквозь листву, ласково пригрело мою настрадавшуюся сегодня тушку, и я позорно заснул, пропустив самое веселье! Проснулся от выстрелов, и первое, что увидел перед собой — лежащий на спине кабан, который смешно дрыгал задними копытами! Выглядел он не таким уж и здоровым, до медведя сильно не дотягивал — раза в два меньше, точно. Впрочем, выстрелы, раздающиеся то тут, то там говорили, что этот экземпляр здесь не в единственном числе! И тут же, подтверждая мои догадки, на тропу выскочил ещё один кабан. Я даже карабин вскинуть не успел, как бабахнул выстрел слева, где затаился Акакий.

— И-и-и-и, — взвизгнул, наверное, подсвинок, ибо габариты у него были небольшие.

А мой друган Акакий палил картечью! Это видно сразу — расстояние-то небольшое, да и пыль столбом встала. Больше выстрелов не было. Но кабанчик этот оказался живчиком ещё тем — кровь пускает, а сдаваться не собирается. Похоже, что только мы с Акакием по нему сейчас и можем стрелять — другим, видать, деревья мешают, а может, перезаряжаются. Тут уже подбежали собаки. Визжат, кружат вокруг, но сунуться к кабанчику не решаются.

Как я ни прятался за пнём, зверь меня заметил! Между нами метров тридцать, не больше, но выстрелить я успел. И вроде даже попал! Выскочив из укрытия, уворачиваюсь от разъяренного зверя, прячась за ближайшее дерево, но кабан, крутанувшись на месте, опять бросается в мою сторону! Выстрел Владимира — и больше прятаться за деревом не надо. Животное, получив заряд в шею, падает, так же смешно задрыгав ногами. Наверное, это у них семейное. Вижу, как бледный Акакий всё ещё перезаряжает своё ружьё. Помочь мне он явно не мог. Так что, получается, что Владимир в очередной раз выручил меня!

Опустошение полное. Впрочем, и азарт присутствует! Это, примерно, как в нулевые, когда на меня наезжали конкуренты, у которых я перехватил жирный заказ. Помню, я тогда, пока не всё разрулил, ходил со стволом за пазухой и заявлением в милицию в кармане — мол, нашёл оружие, честно несу сдавать. Хотя сейчас адреналина даже больше!

— Кабан на рану крепок! Лексеич, ты истуканом-то не стой, заряди ружьё. Не дай бог ещё кто выскочит, — командует Владимир своим фельдфебельским голосом, и я подчиняюсь приказу.

— Это что, убили их? — пара подоспевших из леса загонщиков с интересом разглядывают туши.

— Нет, они поели и спать легли, — шучу я, и шутка заходит.

А матёрый кабанище, тот самый, первый… Кто его, интересно, всё же уложил? А… вон кровавый след от тропы тянется. Видать, раненый сюда прибёг.

Иду, чтобы посмотреть поближе и слышу крик:

— Лёшка, стой! Не подходи!

Это мой Владимир орет, причем таким голосом, что сразу ясно: дело — дрянь. Он, конечно, молодец, что предупредил, но раньше надо было быть молодцом. Зверюга, что, казалось бы, давно уже дух испустила, вдруг, ожив прямо на глазах и резво вскочив на все свои четыре окровавленные конечности, с дикой злобой бросается на меня! В её горящих глазах я вижу неминуемую свою погибель. Отпрыгиваю в сторону, но не успеваю толком — кабан сбивает меня с ног! Хорошо хоть я отлетаю не под копыта ему, а куда-то в сторону.

Барахтаясь в пыли, пытаюсь сообразить, где верх, где низ, и тут слышу чей-то выстрел! И на этот раз точно не Владимира — он ещё не мог зарядиться. Может, Акакий? Чувствую, как мою руку толкает что-то тяжелое. Тут же голова взорвалась острой болью, и свет померк.

Глава 24

Глава 24

Сознание вернулось не сразу. Сначала пришла боль. Глухая, пульсирующая, настырная, будто кто-то внутри черепа долбит молотком. Кроме головы, болели пах и левая рука. Ещё не открывая глаз, пожелал, чтобы я очутился обратно в своём времени… хотя бы для поправки здоровья, но тут же понял — чуда не случилось. В смысле, второй раз не случилось. Первый-то уже был — когда я сюда угодил.

А рядом кто-то бубнит, и голос вроде знакомый… Елисей Пантелеймонович, похоже.

— Башка болит… — пожалуюсь, больше для того, чтоб хоть как-то обозначить, что я ещё не покойник.

И тут же, словно знал, что я очнусь именно с этой жалобой, кто-то совершенно менторским тоном изрёк:

— Кровь пущать — первейшее дело! Голове сразу легче станет! А рука что⁈ Заживёт! А вот голова — предмет сложный!

Открываю глаза… знакомая комната, моя гостевая, считай. Кровать тут не сильно широкая, но на краю, подвинув меня, умостился толстый дядя, который умильно улыбнулся, увидев моё пробуждения от беспамятства.

— Я же говорил: парень крепкий! — довольно заявляет помещик, отчего-то преисполненный ко мне любовью. — Вот, помню, с твоим отцом поехали мы как-то к одним дамам…

— Саквояж дайте… Опиум там… — слабо прохрипел я, возможно, упуская некоторые пикантные подробности из интимной жизни моего предка.

Слава всем святым, что я догадался прихватить с собой опиум. Знаю, он обезболивает, а сейчас мне нужно только это. Голову будто в тиски зажали, да ещё и бок отдаёт тупой болью. А левая рука вообще живёт своей отдельной, страдальческой жизнью.

Кстати, насчёт кровопускания… Если подумать, в этом есть логика. Снизить давление таким способом вполне разумно. Но у меня-то дело явно не в давлении! Меня, похоже, чем-то хорошенько приложили.

А своего собеседника я узнал — известный во всей округе дядька. Вот если бы был титул за самого транжиристого помещика, то… Да как же его имя? Короче, этот толстячок точно был бы в первой тройке, а то и победителем. Имея неплохие угодья — три деревни и кирпичное производство, — он удерживался от разорения лишь стараниями своего управляющего. Тот, может, и подворовывал, но, будучи из староверов, имел крепкие связи по всей Костроме. По слухам, доход помещика составлял двенадцать тысяч в год… Да как же тебя звать-то?

— Григорий Матвеич, ты погоди парню кровь пускать. Алексеич дело говорит — опиум поможет! — прогудел басом наш гостеприимный хозяин, Ильин. Тот самый, стараниями которого мы так весело развлеклись… в основном за мой счёт.

Точно! Григорий Матвеевич Залишкин собственной персоной! Помещик этот не так давно похоронил жену и теперь в одиночку воспитывает сына лет десяти и трёх прекрасных дочерей. Хотя нет… Одну. Двух уже замуж пристроил. Причём по своей транжиристой натуре не поскупился и приданое им выделил богатое. Да и третья долго приживалкой не будет благодаря стараниям управляющего.

Кстати, а ничего так девочка! Высокая, стройная, русая коса в пол — загляденье! Ух! Впрочем, прошлый владелец моего тела, похоже, в таких вопросах имел иные вкусы. Для него чем толще баба — тем лучше. Ну что ж, каждому своё…

Опиум действительно помог. Голова ещё гудит, рука ноет, но, кажется, жить можно. Пока я прихожу в себя, мне между делом рассказывают, что же, чёрт побери, случилось. Оказывается, я попал под дружеский огонь. Тот самый матёрый кабан, артист, что мастерски прикидывался дохлым, напугал не только меня, но и слугу Залишкина. Тот, недолго думая, с испугу пальнул картечью по зверю… заодно зацепив и меня. Ну спасибо, добрый человек! Хорошо хоть убойная сила у картечи невелика.

Бицепс — если вообще можно так назвать мой хилый мускул — пробило. Но не насквозь. Дробь вытащили и перевязали, пока я без сознания валялся. А вот картечина в лобешник, чую, будет аукаться долго. Одно радует — череп цел.

Этот слуга, между прочим, вообще стрелять не должен был. Он всего лишь заряжал ружья для Григория Матвеевича, но вот с дуру пальнул, и теперь Залишкин, конечно, чувствует себя виноватым. И правильно делает!

— Мерзавца, конечно, выпорю! — грозится Григорий Матвеич и тут же с широкой помещичьей щедростью предлагает: — А ты, друг мой, пожалуй, приезжай на именины сына мого, Павлуши! Он у меня аккурат на Петра и Павла родился. Пост кончится как раз после Троицы — пир горой устроим! Пусть хоть посмотрит наследник мой каким должен быть муж! Это же надо каков герой!

Не знаю, что лучше — курить и кайфовать или слушать льстивые речи Залишкина. А мне ещё и стопочку поднесли.

А валяюсь я, оказывается, уже давно. Гости почти все разъехались, а те, кто остался, гуляют. Через открытое окно с улицы слышится гомон и доносится запах жареного мясца. Наверное, кабанчика готовят!

— Приеду, коли с таким уважением зовёте. Как отказать? — соглашаюсь я.

И не из желания покрасоваться перед парнем. Скучно мне тут, и надо как-то активнее ассимилироваться в этом времени — это раз. А второе… дочка его, если Лёшкина память не врет, чудо как хороша! Хотя для блуда надо кого попроще… Ту же Фросю, например.

К обществу я вышел уже в хорошем настроении. Меня тут же попытались напоить, но я отказался, сославшись на болезненное состояние, от которого, если честно, и следа не осталось. Временно, полагаю. Судя по вмятине на лбу, голова будет болеть долго.

Поел и кабанчика, вечером — банька… Фёклу, однако, пользовать не стал. Не то чтобы был против — просто на сегодня приключений и без того хватило.

Провалился в сон сразу, только мысль мелькнула в голове — а ведь мой предприимчивый крепостной что-то на глаза не попадается. Бизнес не пошёл?

— Лексей, Лексеич… — разбудил меня он ни свет ни заря. Явно ещё ночь, но уже светло — рассвет нынче ранний.

— Чего тебе надо⁈ За каким лешим будишь? — возмутился было я.

— Спрячь книгу! Не дай бог хватятся! Выиграл я-таки её в карты! — шепчет Тимоха, суетливо протягивая мне явно новое издание.

В темноте название разобрать трудно, но что-то длинное.

— Тимоха, это и есть твой бизнес? В карты играть? — возмутился я вполголоса. — И на кой-чёрт нам эта книга? С картинками хоть? Дай угадаю… с похабными?

— Не дури! Цемент делать! — шикнул Тимоха, явно обиженный моими предположениями. — Ильин весной был в Москве и привёз с десяток книг. Сам, ясное дело, их не читает — купил по пьяному делу, бахвальства за-ради. Я глянул и ахнул — мужик цемент изобрёл! А это значит — бетон можно делать! Золотое дно!

Глаза Тимохи в темноте аж сверкают.

— А что! — добавил он с вызовом. — Думал, я только баранку крутить могу? Я и на стройках в своё время поработал.

— Раствор замешивал чернорабочим, что ли? — спросонья ляпнул я, пытаясь рассмотреть книгу.

Судя по смущённому молчанию, я угодил в точку. Но неожиданно идея мне даже понравилась! Нет, картошку я посадил — дело нужное, но она на Руси давно. А вот если замахнуться на что-то посерьёзнее… Облагодетельствовать, так сказать, Отчизну! Ну или хотя бы самому разбогатеть.

Читаю название:

«Полное наставление, как приготовлять дешевый и лучший мертель или цемент, весьма прочный для подводных строений, как-то: каналов, мостов, бассейнов, плотин, подвалов, погребов и штукатурки, каменных и деревянных строений.»

Внизу фамилия автора — некто Челиев.

Первый раз слышу, если честно. Как и название типографии, где издано наставление: Москва, Типография Пономарёва, 1825 год! Прям с пылу с жару!

— Идея понятна… В принципе, одобряю. Красавец! Но, получается, мы скоммуниздили книгу у гостеприимного хозяина, а это уже не по-людски как-то, — серьёзно произнёс я, хотя внутренне уже принял решение книгу забрать. Годная бизнес-идея!

— «Скоммуниздили»! — фыркнул ара. — Да слова такого ещё нет!

— Ну, спи…или. Вернее, украли! Такие слова есть? — пресёк я попытку съехать с темы.

— Не украли! Во-первых, я её в карты выиграл, а во-вторых… Елесей Пантелеймонович, как эти книги с Москвы привёз, так в них ни разу и не заглянул. А покупал пьяный, напомню. Ванька, его конюший, собственно, и покупал вместе с ним. Количество книг он запомнить мог, а названия — нет. Мы вернём какую-нибудь книженцию из твоей библиотеки, и всё. А Ванька, плут, подменит издание!

И, смекнув, что я ещё не до конца оценил гениальность схемы, добавил с торжеством:

— По квитанции корова рыжая одна?

Гляжу на него и думаю — ну вот кто бы мог подумать, что в Тимохе такой махинатор живёт?

— У меня, знаешь ли, не особо-то и много книг… — пробурчал я, но, подумав, махнул рукой. — Подберём, конечно. В целом, молодец! А этот Ванька твой… Он вообще надёжный малый? Не сдаст?

— Может, и сдаст… — Тимоха пожал плечами. — Меня. А про тебя он не в курсе. Я скажу, что книгу продал, а деньги пропил, — продолжил он с невозмутимым видом. — Ну а ты для порядка меня накажешь… Никто ж не знает, что ты в деле!

Ничего себе самопожертвование! Не сказать, чтобы я был плохого мнения о Тимохе, но такой самоотверженности точно не ожидал. Или это просто армянская хитрость в чистом виде?

— А что, просто купить книгу нельзя было? Она, поди, пять рублей и стоит!

Переворачиваю издание, пытаясь найти цену. Чёрт, нет её.

— Я в Костроме, помнится, в книжной лавке похожие видел — по пять-семь рублей. А в Москве, наверное, и дешевле.

— В Москву ехать, искать по книжным лавкам? — фыркнул Тимоха. — А эту Ильин не продаст, вредный он! Ваньку, вон, лупцует почём зря. Это ты у нас добрый, а я за сегодня наслушался рассказов… Знаешь, какими нелюдями помещики бывают?

Открываю книгу наугад и читаю рецепт этого самого мертеля… Хм, ничего сложного. И, кстати, не один рецепт — вариантов несколько. А вот трудоёмкость приличная. Чего только стоит один пункт:

«Для смятия мертеля и переделки его в кирпичи работников 15 человек должно быть.»

Вдруг слышу шум возле моей двери. Тут же требую у Тимохи саквояж с нарко-прибамбасами. Едва успеваю спрятать издание, как в комнату заходит — причём без стука! — беременная Прасковья.

Ну да, чего ей заработок упускать, ведь до этого я ею ни разу не брезговал. Увидев Тимоху, она аж рот открыла от удивления, а я уже с невозмутимым видом стал доставать принадлежности для курения.

— Болен я. Ступай, милая, — отсылаю я девку.

— Зря отказался! Баба — огонь! — ухмыльнулся ара, быстро смекнув, зачем приходила… гм… ну, пусть будет девушка. — За гривенник дала так, что до сих пор всё гудит!

— Когда это ты успел? — удивился я.

— Сам же полтинник дал. Сказал — на что хочешь! — напомнил бывший строитель.

Только рот открыл, но что ответить — сразу не нашёлся.

— Я думал, ты с Фёклой будешь… — пробормотал в итоге, возясь с трубкой.

Хотел было закурить, но тут осознал, что, как ни странно, у меня сейчас ничего не болит. А коли так, зачем травить себя всякой дрянью? Кладу трубку обратно.

— И с ней тоже! — бодро отозвался Тимоха. — И ещё десять копеек осталось!

Он похлопал себя по карману и с довольной ухмылкой добавил:

— Ещё и в карты три рубля выиграл! А чего ты трубку-то убираешь? Дай мне, если не хочешь.

— Стоп! Если ты в карты выиграл, тогда мои ассигнации верни!

Тимоха даже виду не подал, что смутился.

— В книге они лежат. Я чужого не беру!

— А девки что, получается, тебе сдачу дали? Раз по двадцать копеек с каждой вышло? Ну ты гусар, конечно! — подколол я товарища.

— Не я такой, жизнь такая, — философски заключил дамский угодник, вытягиваясь на лавке.

Я лишь покачал головой.

Под бормотание Тимохи и дым от его курева меня снова сморило. И снилась мне… Прасковья, зараза. В реальности она мне, нынешнему, не особо-то и симпатична, да ещё и беременная, но во сне…

В общем, не соврал кучер!

Глава 25

Вчерашняя охота дорого обошлась Елисею Пантелеймоновичу: две собаки пали, ещё две подраны. Но зато успешный загон медведя и кабанов помог ему тут же сбыть девять щеней. Так что, мыслю, может, и в плюсе всё-таки наш радушный хозяин.

А радушен он, надо сказать, с утра необыкновенно. И что удивительно — не болеет с похмелья! Хотя нажрался вчера как чёрт просто.

— Не пущу! — ревел уже нетрезвый Ильин, пытаясь оставить меня у себя в гостях. — Уха сегодня! Белорыбицу везут из самой Костромы!

— Не проси! — морщусь я, изображая крайнюю степень страданий. — Голова болит — сил нет! Блюю до сих пор!

Но сегодня откосить от пьянки будет сложнее. Повод, надо сказать, уважительный. Завтра как-никак пост начинается, и сегодня — последний денёк, когда бухнуть можно.

Хотя я точно знаю — почти никто из помещиков этот пост не держит. Не буду и я. По причине своего болезненного состояния. Вроде как допускаются послабления болящим. Конечно, никто мне и слова не скажет, разве что Матрёна может нудеть. Но ей, признаться, в последнее время нудеть уже становится опасно. В теле Лёшки я — Герман Карлович. Опытный управленец! Гоню, конечно… Но фирма у меня была, если считать со сборщиками, до двух десятков работников. Так что управлять я умею.

Однако смотри-ка ты… Первую годную бизнес-идею всё же таксист предложил. Правда, он — армянин, а они, может, и не евреи по части понимания корысти, но где-то рядом. Кстати, я тут Тимохе вольную предложил — ему и всей семье. Так, тот только руками замахал. Оказывается, нынче иногда выгоднее быть в крепости, чем свободным. Ведь я, по сути, отвечаю за все его косяки. Пороть, конечно, не буду, даже если правда про уворованную… то есть, выигранную в карты книгу всплывёт. Живёт он, можно сказать, как у Христа за пазухой. Дворня и при деле, и в обиду не дам. А воля… На что она, если земли за ней нет? Без земли она и сейчас не нужна крестьянину, и, боюсь, в будущем тоже мало что изменится.

За вчера и сегодня успел переговорить с десятком дворян. Почти все зазывали в гости, окончательно признав во мне ровню. А уж про новую церковь, хоть и не на мои деньги построенную, отзывались исключительно хорошо. У Ильина вот, например, церкви нет, так что народец с удовольствием ко мне ходить будет. У Акакия в его родовом, прости господи, Мышкине храм есть, но уже старенький.

Кстати, паства у отца Германа и сейчас имеется. А паства — это и свадьбы, и поминки. Хотя на похороны мой поп сам ездит, деньгу зашибает.

«Хм… а ведь гости в селе намечаются. Может, чего торговое открыть? Кабак, например!» — пришла мне в голову гениальная мысль. Но надо подумать, где, например, водку брать — ведь надёжа-царь запретил откупщикам спиртным торговать.

Хотя странно… Я ведь из будущего помню, что торговали. Со школы ещё помню. Этот исторический факт тогда меня сильно удивил — проходили Герцена «Что делать», и там фраза была: «Самая лучшая комната в трактире даётся только особам важным — генералам и откупщикам.» Значит, или я чего-то не помню, или лазейка есть. А коли так — значит, можно поработать в этом направлении.

— Кабак надо открыть! — заявляю я Тимохе по пути домой.

Тот сразу скептически хмыкнул:

— Плохая идея!

— Это почему?

— Да потому что в церковь ходят люди набожные. Это что же получится? Пришли помолиться — и третий день в твоём кабаке пьют?

Я было открыл рот возразить, но он уже разошёлся:

— Да и налоги точно платить придётся, а ещё пьянчуги начнут беспорядки учинять… Не заработаешь ты много, а головной боли — полно!

И, явно решив добить меня окончательно, добавил:

— Ещё и штрафы! Вот в той гостинице, где мы жили, комнат двенадцать — так за столько и платит хозяин, столько ему и разрешили. А тринадцатую попробуй открой — сразу сто рублей штрафа!

Я молчу, признавая его правоту.

— А соседи-помещики что скажут? У многих из них свои питейные заведения есть… — продолжал Тимоха. — Думал я уже над этим… На первый взгляд кажется, что самой простое — гнать самогонку и продавать её. Ан нет, оказывается, тут столько нюансов!

— Лавку тогда какую… — не сдаюсь я. — Чтобы хоть местной продукцией торговать. Нашей, деревенской.

Тимоха тяжко вздохнул, глядя на меня как на дитя малое.

— Эх, барин, оторвался ты от жизни… Ну откуда у мужичья много денег? Да и что в той лавке наши деревенские продавать могут, чего в соседней деревне нет?

— Ну-у…

— И кто торговать будет? Дети, что ли? Да у нас и те с утра до ночи в поле вкалывают!

Я почесал подбородок.

— Да прав, наверное, ты. Подумаю ещё, как монетизировать постоянный людской трафик в своём селе, — оставил за собой последнее слово я.

— Так, а по поводу Москвы что решил? Едешь в столицу? — интересуется Тимоха.

— Столица сейчас — Санкт-Петербург, — не преминул уколоть умного конюха я.

Тимоха закатил глаза.

— Ну, не суть…

— А вот и суть! — ухмыльнулся я. — Смотри не ляпни такое где-нибудь — засмеют. А в Москву, думаю, ехать надо. Правда в деревне этот бухарик Лёшка полный бардак развел. Мои поля самые плохие, почти у всех крестьян долги… А что будет, если уеду?

Тимоха не отвечает, но и так понятно — ничего хорошего.

— А деревенька-то меня кормит, как ни крути. В Москве той только деньги просирать можно. Ну, кроме учёбы, там чем-то ещё заняться надо будет. Вот мысль с бетоном — дельная, — продолжаю я. — Надо почитать книжицу. А вообще, предлагаю нам посидеть, подумать и вспомнить, какие события произойдут в ближайшее время и знания систематизировать. Ту же математику, физику вспомнить. Может, паровой двигатель сможем соорудить? Хотя вряд-ли.

— Паровой уже есть. А насчёт знаний из будущего — мысль здравая, — поддержал меня ара.

Домой едем не с пустыми руками — нагрузили нас кабанятиной и медвежатиной. Шкуру медведя тоже мне отдали, но её ещё выделывать надо. А мясо… ну, пригодится. Хотя лично я медвежатину есть точно не стану. Говорят, паразитов в ней много.

Тем временем Владимир бдит, караулит ворогов. То уезжает от моей кибитки, то снова возвращается. И вообще, вид имеет лихой, хоть и пил вчера как верблюд!

— Тимоха, стой! Отлить надо! — командую я.

Бухать я хоть и не стал, но пива с собой прихватил. Городского, в необычной узкой бутылке. Взял пяток — в городе такое по 15 копеек ассигнациями штука. Кстати, и не пиво это вовсе, а «полпиво» — название такое.

Алкоголя в нем почти нет, градуса два-три от силы, но на вкус приятное, горьковатое. Я такое в прошлом теле любил. Аляпистая этикетка гордо сообщает: «Пиво белое, сварено на аглицкий манер.» Потратился Ильин, зато народ развлёк.

Сделав своё нехитрое дело, щурюсь, в блаженстве оглядывая свой лесок. Грибы, наверное, уже пошли… Буйство зелени поражает — у меня и хвойный лес есть, и берёзовый, но вот тут именно берёзки. Родные, русские! Хочется даже песню затянуть, вот только не знаю какую.

Чу! Поёт кто-то! Да так выводит, что мурашки по коже! Слов только не разобрать…

— Володя, давай сходим, посмотрим, кто там горланит, — командую я фельдфебелю.

Тот молча кивает, привычно проверяя пистолет за поясом.

— Я с вами! — пытается напроситься Тимоха.

— Куда⁈ Коня уведут! Барин с тебя шкуру спустит! — строго одёрнул его мой охранник-учитель.

Тимоха открыл рот, но тут же закрыл. Мало ли, вдруг и впрямь спущу?

Мы с Владимиром шагаем по берёзовому лесу. Трава тут по пояс, сочная, густая. Грибы даже не ищу, тороплюсь увидеть весёлого купца, который поет, как я понял, «Комаринскую». Но такой вариант, что я и не слышал!

Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик!

Ты куда это опять бежишь, бежишь⁈

Заломивши лихо шапку набекрень

Тороплюся я к куме своей в курень!

У кумы в курене печка топится.

Мужичок к куме спешит-торопится!

А кума моя калачики печёт,

Мужичкам, кто заглянет, всем даёт!

— Во голосище! Талант! — Владимир песню одобряет.

Выходим на небольшую полянку. Посреди неё еле дымится костерок, а рядом сидят двое мужиков — бухие вусмерть. Один из них и горланит на всю округу:

Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик!

Ты куда это опять бежишь, бежишь⁈

А бегу я снова, братцы, в кабачок,

Без похмелки жить не может мужичок!

— Кто такие, шельмы! — грозно рявкает Владимир.

Реакция на наше появление была не такая, как мы ожидали. Слушатель, который не пел, а только мычал, упал с поваленного березового ствола на бок и, походу, собрался поспать на травке! Я его, кстати, уже видел где-то. А вот второй — могучий, заросший космами, в лаптях и драных штанах — силится рассмотреть, кого это к ним занесло.

— Барин! Ляксей Ляксеич! — расплылся в улыбке мужик, в котором я сразу признал своего деревенского бухарика.

Григорий Кожемяка, гадёныш, опять пьёт горькую! Дел у него нет, что ли, других? Лето на дворе, день год кормит… Тьфу, или как там эта поговорка звучит?

Я ж его уже и розгами охаживал — и за воровство, и за пьянство. А он никак не уймётся! И ведь опять меня обокрал — вижу, они зайца в силки изловили и уже сожрали.

— На! — простодушно мне тянут деревянную баклажку, да как бы не в два литра емкостью.

— Григорий, а жена знает, что ты тут? — строго спрашиваю я.

— Где жена? — испугался здоровый мужик, озираясь по сторонам.

«Слов нет! Опять надо пороть!» — решаю я. Не зайца жалко, он хоть и мой, как всё тут, в лесу, а жалко его семью. С десяток человек там, и вместо того чтобы их кормить, этот балбес тут песни распевает! Но поёт, шельмец, и впрямь знатно. И бас мощный, и не фальшивит, и слух музыкальный имеется. Шаляпин, не иначе! Такому бы на оперную сцену! А семья… да все там пашут, даже самые мелкие, коим лет десять всего.

— Это кто с тобой? — киваю на спящего.

Гришка почесал затылок.

— А чёрт его знает!

— То есть, ты с ним пьёшь, а кто он такой — не ведаешь?

— Я в лес пошёл… — Гришка запнулся, раздумывая, очевидно, что соврать, ведь не иначе опять за моими дровами отправился. — А он тут зайца готовит… Ну и было у него с собой что выпить. Как не уважить человека? Хороший мужик, душевный… хоть и беглый от каторги, — сдал своего собутыльника Кожемяка.

Владимир напрягся, а я, приглядевшись, узнал второго. Это был один из спасённых мной в Костроме погорельцев! Не то чтобы память у меня выдающаяся, но у этого — особая примета: половины уха нет. В драке потерял или ещё как — не знаю, но тогда я запомнил эту деталь.

— Вяжи его! — командую я.

Можно было бы и отпустить — мне он лично ничего плохого не сделал. Я что, обязан каторжан ловить? Но ведь вскроется. И даже не Владимир расскажет — этот язык за зубами держать умеет. А вот у поддающегося дурному влиянию Гришки язык без костей — завтра же разнесёт новость по округе.

Так что придётся тащить беглого в деревню. Хорошо хоть не сильно тяжёлый мужичок, да и спит крепко.

— Тут до деревни ближе! — сноровисто связав собутыльника, сообщает Гришка, указывая на неприметную тропинку.

И в самом деле — раздался довольно близкий колокольный звон моей новой церкви!

— Нет, нам к тропе надобно идти. А то там конь и Тимоха заждались, — подумав, отказываюсь я.

Глава 26

— А знаешь что! Мы с этим косматым лапотником дотащим в деревню разбойника по короткой дороге, а ты, барин, ступай к тропинке да на бричке езжай, аль на Мальчике, как велишь, — неожиданно поддержал Гришку мой охранник Владимир. — Ну сам подумай, Лексей Лексеич… Куда мы этого татя положим? Бричка у тебя маленькая, он грязный да мокрый уже в штанах. Знамо дело — пьяный ведь.

Вообще, логично. Совать обоссанного да пьяного в умат мужика в свою бричку — желания нет ровным счётом никакого. Ещё и блеванёт, не ровен час… Но и оставаться тут без охраны — удовольствие сомнительное. Тимоха — не в счёт. Если запахнет жареным, тот первым в лес под пень нырнёт, я уже видел.

А вдруг тут, в лесу, ещё кто из беглых каторжников шатается? Не думаю, что они вспомнят, что я их из огня выволок. Дадут нам с Тимохой по башке… и прощай моя новая почти безбедная жизнь!

— Значит так! Втроём потащим! Я с вами пойду! — решаюсь я. — Владимир, вернись к Тимохе — пусть он один в село едет. А я пока покараулю, чтобы не сбёг разбойник… Вдруг проснётся, черт лохматый.

Владимир скривился, но спорить не стал:

— Не убежит — ноги-то связаны… Ну, втроём так втроём. Вернусь минут через пять, ждите.

И послушно отправился к тропе, где сейчас кукует мой ара, очевидно, переживая за барина, вернее, за собственную шкуру. Знаю я Тимоху — небось уж напридумывал себе бед, сидит да в кусты поглядывает…

— Ты где так петь выучился, лишенец? — с интересом гляжу на Григория, который уже сноровисто потащил собутыльника в заросли, где угадывалась еле заметная тропка.

— Я, барин, с малолетства это дело люблю! Баб люблю, горькую пить и горло драть! Ничего мне более в жизни не надобно! — загибает заскорузлые, толстые пальцы Гришка.

— Да не рви жилы один, — добродушно киваю. — Костёр что не затушил? Мне пожары в лесу не нужны!

Григорий оглянулся на дымящийся костерок и, почесав затылок, буркнул:

— Ай, ща затушу…

М-да… тушил он по причине отсутствия рядом воды понятно каким способом. Я помочь, к сожалению, не смог — успел облегчиться перед визитом сюда.

Оглядываю свой лес. Черт возьми, нравится мне тут! Тишина, цветы пестреют в траве, берёзы шепчут: — «Подойди, обними… Русский ты, али нет?» И ведь хочется подойти, да ладонью по гладкому стволу провести.

Лес чистый, сухостоя мало. Видать, сельчане потаскали, но с умом — порубок-то не видно. Староста у меня молодец — следит за мужиками! Хотя, того же Гришку я ловил на краже как-то.

— Ох и упрямый у тебя конюх! Боится он один ехать! — ворчит вернувшийся Владимир, отряхивая руки. — Хотя что там ехать? Полчаса до деревни! Хотел тумака дать… Ой, выведет он меня когда-нибудь, Лексеич!

— Но-но! Сам буду учить, коли надо, — охолонил я ретивого фельдфебеля.

— Нас, мужичьё, бить надобно! — поддержал Владимира Кожемяка. — А то на шею враз сядем. Вот поля у тебя, барин, по землице самые лучшие в округе, а урожай… что у меня, что у тебя — один чёрт. А почто так? А потому что людишки твои, барин, не работают как следует! Ты ж ещё и на оброк нас перевёл…

— Так после урожая же, — смутился я. — А поля… гляну на неделе. Староста сказывал — всё хорошо. Мне первому сеяли, взошло всё…

— Дожжа бы… — вдруг промычал проснувшийся от немилосердного обращения тать. Но тут же уронил голову на грудь и снова захрапел.

Вот как это у людей выходит? Я, бывало, ворочаюсь, уснуть не могу… Или ночью вскочу — и сижу, как сыч. Хотя… то в старом теле было. В этом — сплю как младенец. Ну или как убитый.

— Чу! Языкастый, накаркал! — пропыхтел Григорий, затаскивая связанного пленника на пригорок, с которого уже было видно село. — А ведь накрапывает! Ай, хорошо! Дай бог, с хлебушком будем!

— Может, пустить его с пригорка вниз, пусть катится? — поглядев на небо, покрытое тучками, предложил Владимир.

— Тащите! Шею свернёт — отвечай потом, — не соглашаюсь я.

Не то чтобы жалко мне этого каторжника… Просто неприятностей лишних не хочу.

Дождь, что сперва лишь моросил лениво, вдруг разом переменился. Налетел порыв ветра, небо потемнело — и ливануло, как из ведра! Сразу всё вокруг зашумело, закапало, сапоги в грязь ушли по самое не хочу.

И тут наш пленник очухался и взбунтовался:

— О-о-о… Куда вы меня, черти, тащите? А ну, рассупонивай!

Задёргался, сучит связанными ногами, только грязи нам на спины наплескал.

— А ну, заткнись! — Владимир немилосердно, но совершенно точно выполнил мои мысленные пожелания: пнул ногой по ребрам живую поклажу.

Маты, полились сплошняком, без вкраплений печатных слов. Впрочем, Григорий не уронил честь нашей деревни и ответил достойно на понятном каторжанину языке. А так как Кожемяка был грозен и могуч, беглый заткнулся от греха подальше. Вот же ж… даже во хмелю чует, на кого можно рыпнуться, а кого лучше стороной обойти.

Я уже пожалел, что поперся с ними — вымок до нитки. Хотя Тимохе наверняка тоже хреново. От этой мысли как-то сразу полегчало, и мы с шумом ввалились на окраину села, где нас встретил мой тёзка — поп Герман, шедший по своим духовным надобностям. Бывший тёзка… Тьфу, это я бывший тезка!

— Что ж, барин, делать совсем нечего, окромя как людей мучить? — неодобрительно глянул на меня поп Герман, отряхивая подрясник от налипшей грязи. Видно, тоже спешит от дождя спрятаться в церкви. — Да я смотрю, ты за старое взялся? Горькую пьёшь⁈

— Это не от меня разит! — возмутился я, поняв, что поп учуял перегар.

— От тебя тоже! — принюхался Герман, которого ливень вроде как и не волновал сильно.

Ну да… я ж и сам пивко цедил по дороге. Полпиво, то есть.

Поп одет в какой-то длинный черный балахон с запахом, на голове мягкая остроконечная шапочка, не знаю, как называется. «Скуфья», — тут же подсказала память Лешки. Вот и зачем мне эти знания?

— Да неужели⁈ Ну, тогда это дело богоугодное выходит… А ну, Алексей, давай зайдём в храм обсохнем малость, — уже радушно предлагает мне служитель культа.

И тут, будто мимоходом, добавляет:

— А ведь чин какой-то утром приехал к нам в село… У тебя в усадьбе нынче. Зачем приехал — не сказал, но, чую, воров этих и прислан ловить!

— Да может, и из-за него… но тут, отче, дел случилось и так! — и не удержавшись, я взахлёб стал жалиться на то, какие опасности выпали на мою голову вчера и сегодня. Рассказал и про медведя, и, про кабана, и про беглых разбойников.

— Надо помолиться за невинно убиенного, — выслушав меня, выдал поп.

— Это… того, что медведь задрал? Который убить меня хотел? Это он… невинный? — я аж запнулся от выверта логики Германа.

— Давай сюда своего каторжника. Пусть сидит. Покормлю чем Бог пошлёт, напою, коли надо будет, — не стал со мной спорить Герман и открыл дверку в небольшую клетушку в церкви. Помещение — метр на метр, но пол не земляной, и на голову ничего не льёт, так что пусть разбойник тут посидит, а мы — в усадьбу. Надо же посмотреть, что за гость у меня!

Кожемяка тоже пошёл к себе домой, а Герман на прощание напомнил мне про пост.

Идти недалеко, и вот я уже стучу в калитку. Так, ладонью — без особого усердия. А Владимир, не мудрствуя, эфесом сабли как долбанёт по доскам!

— Кого там нелёгкая принесла⁈ — голос Мирона, нашего дворового.

— Открывай барину! — рявкнул Владимир, и калитка отворилась.

Сразу видно — в доме гость. Во дворе стоит повозка добротная, запряжённая парой лошадок. А моей брички, понятно, нет — мы-то напрямки через лес, а Тимоха, по дороге плетётся, горку огибает.

Отпихнув с дороги Мирона, захожу, наконец, под крышу. Вымок до последней нитки, прямо хоть выжимай. Из сеней у меня прямиком вход в залу — тут и обедаю, и гостей принимаю. Только вот нынче гостя принимают… без меня. С порога вижу — на столе угощение обильное: и пироги, и солонина, и даже мутная, кривая бутылка самогона выставлена. Матрёна хлопочет где-то на кухонной половине, а возле гостя вьюном вертится Фрося.

Гость, сразу видно, человек в чинах. Погоны я не различу какие, а фуражка с кокардой лежит на лавке у входа. Там же стоит массивная трость с красивой ручкой.

Дядю, горбоносого, с бородкой и бакенбардами, лет сорока я не узнаю, а вот он мне обрадовался.

— Ба! Алексей приехал! Как удачно-то! А я расстроился было, что нет тебя. Думал, уже ехать… Матрёнушка насилу уговорила остаться заночевать. Да и хорошо, вон ливень-то какой! — ласково пропел гость и… шлепнул Ефросинью по заднице!

Такого даже я себе не позволяю! Но гнев пока не выказываю. Ночевать? А я звал? Что это вообще за тип? Память молчит. Но, очевидно, мы знакомы.

— Мокрый какой! — ахнула Матрёна, выплывая из кухни. — А у нас гость дорогой — Борис Павлович. Проведать решил, давно у нас не был.

Она действительно плыла. Длинный сарафан скрывал ноги до самого пола, и не видно было как она ими перебирает — кажется, катится на чем-то вроде гироскутера. Я такое видел только у нашего знаменитого ансамбля «Берёзка».

Во таланты у моих крепостных! Один басом орёт не хуже Шаляпина, другая лебёдушкой плывёт… Может, и Фрося танцует, как балерина?

В руках у Матрёны блюдо, и не абы что там, а гусь — жирный, зажаренный до румяной корочки. Ни разу не постный… А пахнет так, что у меня аж слюнки потекли. На столе и без того пусто не было — закусок десятка два разложено: солонина, огурцы, пироги, сыр домашний… И тут ещё такая птица.

А гостя встречают по высшему разряду, даже немного обидно стало. Впрочем, хозяин-то тут по-прежнему я.

— Борис Павлович, — радушно улыбаюсь я, ловко применяя свеженькое знание, — пойду, переоденусь с дороги. А ты, братец, угощайся, сделай милость… Как дома будь!

— Но не забывай, что в гостях! — уже закрывая дверь, ехидно добавил я якобы под нос, но чтобы было слышно.

Проходя к себе в комнату, краем глаза замечаю ещё одного гостя — худощавого парня с тощей шеей, сидящего на кухне. Очевидно, это слуга неведомого мне Бориса Павловича. Понять бы кто он сам… А ещё увидел, как шлепок от гостя достался и Матрёне. Ну, черт носатый, совсем берега попутал!

Вытираюсь полотенцем, накидываю домашний халат. Буду показывать место приезжему! Это он в мундире тут сидит, а я дома. Могу и халат надеть! Достаю из стеклянного отделения шкафа бутылку вина, прикупленого в Костроме. Отличное вино, взял три бутылки. Одну в гостинице приговорил, ещё там в городе, а две вот в шкаф поставил. Сладкое оно, но хмельное, градусов десять, не меньше.

— А вот и я! Познакомились уже? — ласково спрашиваю у Бориса, кивая на Владимира, который почему-то не пошёл к себе домой, а мнётся у двери.

Стесняется, что ли? Хотя морда у него отчего-то красная, злая. Стоит и кулаки сжимает. И тут до меня дошло. Это он так на шлепок по мягкому месту его зазнобе отреагировал. Понимаю… Кому ж приятно на такое смотреть?

— Владимир, не стой колом. Иди, отобедаем чем бог послал!

— Я… с фельдфебелем пить? — скривил рот гость, пристально разглядывая меня.

Думаю, различия в поведении меня нынешнего и Лёшки прошлого он заметил. Но Германа Карловича так просто не смутить — уж найду, что ответить. Можно и нахамить, но пока воздержусь.

— С фельдфебелем не хочешь? А с моим учителем фехтования и стрельбы — изволишь? — ухмыльнулся я, глядя важному чину прямо в глаза. — А с героем наполеоновской войны — тоже побрезгуешь чарку поднять?

Разглядываю гостя пристально, пытаясь припомнить. И тут будто щёлкнуло что-то в голове — память, напрягшись, выдаёт мне то, о чём я доселе и понятия не имел!

Глава 27

Масон я, оказывается! Был… Ещё в гимназии нас с Акакием оформили в ложу. По глупости, из моды тогдашней. Ну и мы за компанию согласились — молодые были, дурные. А нынче все эти ложи у нас в стране под запретом, а члены тех братств — под надзором полиции.

И тут же ещё одна мерзкая подробность вплыла… Эта падла меня доит! Насчет моего друга не уверен — почему-то эту тему мы не обсуждали с Акакием, но лично я написал этому Борису Павловичу расписку на три тысячи рублей!

Странно… Я ведь из будущего точно знаю — Николай эту масонщину душить начал как раз из-за декабристов, что почти все в ложах состояли. Так-то всё логично. Но запретил он их в этом году только вроде! А память подсказывает, что и предыдущий император Александр издал аналогичный Указ и принудил всех «вольных каменщиков» дать подписки о выходе и не вступлении в дальнейшем ни в какие братства. Подписки-то были даны, но на деле работа масонских лож не прекратилась. Вот глава нашей ложи и навестил своего масона — думаю, для очередного сеанса кормления.

В голове всплыла донельзя торжественная церемония вступления… Помню, мама ещё жива была, отец — нет. Тогда всё казалось важным, прямо судьбоносным. Ну, торжественной она мне, прежнему, казалась… А теперь вот вспоминаю — комедия чистой воды! Собрались в тёмной комнатке — человек десять таких же мальчишек-дурачков и парочка почтенных господ с важными физиономиями. Клялись чего-то там… «Служить истине», «хранить тайны». До этого ещё зубрил устав ложи — двести с лишним параграфов! Никаких особых привилегий от членства в ложе я не поимел и выгодных связей не завел. Но сердце глупого Лёшеньки заливалось тогда священной радостью — мол, теперь я избранный и мне открыты тайны мироздания…

Ага, открылись, как же… Портки потом не на что было купить — всё на «взносы» ушло. И вот теперь эта тайна меня и душит, да не небесной благодатью, а простым земным долгом — с процентами!

Прокручивая в голове весь бред, который ему внушили, душа Германа Карловича приходила в ярость из-за этого бесполезного, по сути, шарлатанства. А уж чего говорить про денежные потери! Поэтому терпеть общество этого клоуна я не намерен, а за шлепок моим дворовым девкам можно было бы и в рыло зарядить. Минус один — расписка у него моя на три тыщи! Новую расписку, конечно, писать не буду, но и этих трёх косых жалко до зубной боли!

Наша ложа «Тихий шаг» входила одно время в ложу «Владимира к порядку» и насчитывала несколько десятков членов, в основном помещиков. Например, мой наглый гость — коллежский советник Борис Павлович Гринько, был… библиотекарем! В Москве, правда, не в столице. А до того, как занял там это место, был смотрителем, или попечителем провинциальных гимназий. Там он нас с Акакием и присмотрел. Пока жива была маменька, он нас сильно не доил, а с её смертью я уже два раза отстегивал по три тысячи этому несимпатичному мне дяде.

Коллежский советник — это тебе не мелкая сошка. В Табели о рангах — 6-й класс, по военным меркам — полковник. Дальше — статский советник. А это уже генерал-майор по военному званию.

— С героем войны, говоришь! Ну садись, калека! — хмыкнул Борис Павлович, который явно заметил отсутствие трёх пальцев на руке Владимира. — Наливай, Лешка, а то уйду!

Насчёт «калеки» — это он зря, вполне боевой у меня отставник. И одной рукой делает то, что иной и двумя не сумеет. Вон как на охоте себя показал, а с разбойниками и вовсе выручил — без него я бы в том лесу и остался.

— А и уйди! Чего нет⁈ Тем более принять тебя, Борис Павлович, на постой никак не могу, уж не обессудь! — накладываю я себе в тарелку пока только закуску в виде фаршированных паштетом яиц. Вроде как яйца утиные, или гусиные — черт их разберет.

— Что? — потянувшийся было к гусю гость замер. — Это ещё что за дела? Изволь сказать почему?

— Я давать вам отчёт, милейший, не обязан, — ответил я холодно. — Не любы вы мне. Спаивали постоянно, голову морочили… Отказано от дома вам с сегодняшнего дня!

— Ты же сам первый выпивоха! — стал позорно оправдываться, растерявшись, мастер ложи.

— Ну вот такие прохиндеи, как ты, и спаивали… Так что желаю, чтобы вы после обеда мой дом покинули!

— Лешка, охальник, ты что ж такое говоришь⁈ Борис Павлович — твой первейший заступник был! — возмутилась Матрёна, услыхав наш разговор из кухни.

— Ты баба, не лезь барину поперёк! — вступился за меня Владимир.

М-да, так он своё местечко в большом и добром сердце Матрены и потерять может! Но вот ведь какое дело — Матрёна послушно заткнулась. Мне бы точно стала возражать и спорить, а тут… «Прикидывается послушной бабой, не иначе», — догадался я.

— Ну знаешь… Конец нашей дружбе! И из ложи… пинком тебя, как последнего мерзавца вышвырну! — затряс бородёнкой дядька в гневе.

— Ложи нынче вне закона. Али не слышал? — нахмурился я, жалея, что мы втроем тут сидим, и уши Владимира явно лишние.

— Да я… Ноги моей… — захлебнулся Гринько от злости, но тут же поправился, и гордо вздёрнув подбородок, желчно процедил: — А за обед я, пожалуй, заплачу. Рубля много — вот полтины, с лихвой хватит. Испортилась у тебя кухня. Да и чего ожидать? Каков хозяин, таково и угощение!

На кухне что-то глухо упало. Надеюсь, не сковорода с пирожками. Я их запах уже чую, а они у Матрёны знатные! Моя кухарка очень чутко принимает любую критику по поводу своей стряпни, и надо признать — критиковать её не за что.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — беру новенький полтинник я и демонстративно надкусываю серебро.

— Ложи закрыли, а вот на монетах наши знаки! Орёл, стрелы, молнии, ленты, свитки… Думаешь, просто так? И вот ещё!

Борис с довольной ухмылкой полез в карман, достал толстенький бумажник, и не торопясь вынул бумагу, сложенную в несколько раз.

— Желаю, чтобы ты долг свой передо мной закрыл! Тут три тысячи за тобой числится!

— А ну, дай посмотреть! — гениальная мысль пришла мне в голову моментально.

Я выхватил свою расписку, а это была она, из рук остолбеневшего библиотекаря.

— А… так ты обманом её с меня взял. Не должен я тебе ничего! Более того — пять тысяч верни! — рву я записку на части и, скомкав, бросаю на пол.

— Что? Да я тебя в бараний рог… — покрасневший Гринько рванулся было ко мне, но вдруг резко схватился за сердце и с оханьем опустился на стул. Прошка, запрягай! — тихонько просипел масон.

Испуганную дворню как ветром сдуло. Все мои четверо слуг затихли в ужасе от такого скандала. Разнесут, конечно, завтра по деревне. Хотя почему завтра? Сегодня! Но Владимир рядом демонстрирует мне полную поддержку. Может, саблей рубить полковника он не станет, но и пиетета перед гостем, я вижу, не испытывает.

— Мне можно! Уйди с дороги! Бормочешь невесть что… — вдруг из сеней раздался зычный голос нашего попа.

Видно, мой Мирон не пускал священника в зал. А может, что-то сказать хотел — заранее, предупредить, например.

— Мир вашему дому!

Вошедший в мокрой одежде здоровый телом Герман мелко перекрестил нас троих.

— С миром принимаем, — ответил на автомате я.

Ориентируюсь в этом мире я всё лучше и лучше. Вот вспомнил, как отвечать надо!

— Что же вы, духовный пастырь, службу свою так плохо блюдёте? Совсем паства у вас от рук отбилась! — язвительно произнес Гринько, по-прежнему растирая сердце рукой.

Жаль, не сдох, падла!

— Опять бабы чего учудили? — удивился поп.

— Это я с ним пить не стал, вот он и озлился, — пояснил я, откидываясь на спинку стула.

Даже тут не моё барское кресло мне приставили, а обычный стул для гостей. Ну, Матрёна!

— Исправился сей отрок… Горькую не пьёт, исповедался, на храм жертвует! Не возводи напраслину-то, уважаемый, — басит Герман. — Моя попадья говорит, что не лютует, как прежде, с холопами.

— Попадья! А сам скуфью носишь! Каков поп, таков и приход! — встал, наконец, с моего барского стула Борис Павлович и направился к выходу, под тугие струи дождя.

— Скуфью мне лично епископ благословил носить, в награду за радения мои церковные! — обиженно крикнул Герман вслед Борису Петровичу. — Эко, какой он рассерженный!

— Заходи, отец Герман. Как раз к обеду поспел, — радушно предлагаю я и командую Владимиру: — Друг мой, проследи, чтобы на дворе порядок был. Не нравятся мне эти гости!

— Никодим с хутора твого Утюжкино, отходит. Болел долго, страдалец сей, да и стар уже, чего уж говорить… в общем, ехать надо исповедать. Я чё пришёл… — замялся поп, раздумывая, стоит ли ему пообедать или ехать сразу на хутор. Но всё же решил перед постом отведать скоромной пищи в виде аппетитного гуся, которого мы удачно ещё не начали дербанить.

— Неужели каторжник сбёг? — заволновался я.

— Да нет. Малец, Архипки сын, прибежал. Сказал, послал его конюх твой непутёвый — сломалась, мол, кибитка по дороге, колесо отлетело. А я как раз хотел попросить отвезти меня на ней в Утюжкино… Эко неудачно. Теперь пешим ходом часа два туда добираться, да по грязи. Пожалуй, не мешает подкрепиться перед дорогой. Да и выпью, чего уж там.

— Нормально всё, отбыли гости… Там паря прибежал, говорит, Тимоха в беду попал, колесо… — в зал вошёл Владимир и стал рассказывать новости, которые я уже и так знаю.

— Мирон! — кричу своему дворовому. — Мирон, скотина! Ну-ка, друже, кликни его! Ишь, мерзавец, делает вид, что не слышит, — попросил я фельдфебеля.

— Знамо дело, кому охота мокнуть, да телегу чинить? Но окромя Мирона и некому, — поддакнул весёлый по случаю отъезда хамовитого гостя Володя. — Схожу, пожалуй, я вместе с Мироном. Подсоблю с починкой. Солдат грязи не боится. А пообедать потом успею!

«Вот он каков у меня!» — с удовольствием отметил я про себя и стал угощать отца Германа, попутно рассказывая про этого важного гостя, который, как выяснилось, с моим священником знаком не был.

— Что коллежский советник, я и сам приметил. Библиотекарь, говоришь? А в какой библиотеке? Есть у меня знакомцы в Москве, отпишусь им — пусть узнают, что за гусь! — вгрызаясь в гусиную ножку, пообещал поп.

Отношения у меня с отцом Германом, надо признать, выправляются. И это не может не радовать.

— Спасибо, отец святой, что окормляешь и заботишься о нас. Возьми себе за труды, — сую полтинник Герману, который с совершенно невозмутимым видом подношение принимает.

Матрёна с лицом полным скорби уже тащит нам с пылу, с жару пирожки. Фрося, обласканная шлепком по мягкому месту, ведёт себя тихо, боясь по-моему больше батюшку, чем меня. А так — умница девка, своё дело знает: посуду прибрать, вина подлить…

За неторопливым разговором с отцом Германом полчаса до появления Тимохи и компании пролетели быстро.

— Ничё там не сломалось, просто застрял я, — мой кучер был хоть и мокрый, но радостный в предвкушении обеда, ведь такой обильный стол у меня не каждый день бывает.

Тем смешнее было его обломить.

— Ну и славненько. Раз цела кибитка, то едешь сейчас в Утюжково с отцом Германом. Делаете там свои дела и возвращайтесь.

— Как, барин⁈ Даже перекусить нельзя? — улыбка медленно сползает с лица Тимохи, не ожидавшего от меня такой подлости. — И ливень, погляди какой!

Несправедливую обиду так сыграть одними глазами⁈ Эх, великий актёрище пропадает в моем конюхе! Что не крепостной — то талант!

— Оголодал, что ли, паршивец? А ну, не спорь с барином! — рявкнул Герман и, не задумываясь, врезал по спине Тимохе своей клюкой.

Вот и чего ара недоволен? Дождь, полив крестьянские, да и мои, надеюсь, поля уже заканчивается. Интересно, хватит такого дождика для хорошего урожая? Я в сельском хозяйстве — ни в зуб ногой! Ни я, ни прежний Алексей Алексеевич. Короче, впору как тому попугаю из мультика спрашивать: — «А ежели дождь во время усушки?»

Глава 28

Спустя некоторое время даю команду Мирону сходить проверить арестанта — не помер ли он там часом? Оно мне, конечно, проще было бы, кабы и помер… Но не в моих правилах. Ну и покормить его надо — всё же живая душа.

— Живой! Куды ему деться⁈ Жрёт и матерится почём зря! До ветру его сводил. Служка лаялся, как пёс, на меня — не нужон он им там! — доложил через полчаса Мирон. — Вечером ещё наведаться, али как? А то, гляди, обгадится, а отец Герман у нас строг…

— Давай сходи. Покорми ещё эту падлу! А староста пусть мальца в город пошлёт — в полицейскую управу заедет, скажет: поймали беглого.

Митрон замялся, почесав затылок:

— Мальца? Да пропадёт он, барин! Тут или самому Ивану ехать, али отрока путного послать… Мальца — страшно, да и кто его слушать станет? Только ухи надерут.

Точно! Малец тут — лет до семи, такого и впрямь посылать не стоит. Конечно, я имел в виду отрока, а не ребятёнка.

— Пусть староста сам решит. Вот, передай гонцу тридцать копеек на гостиницу и еду, — припомнил я цены в Костроме.

— Хватило бы и двадцати, — для порядка пробурчал мой слуга, но спорить с барином не стал.

Вообще, справный слуга у меня!

После всех треволнений, так приятно было растянуться на своей кровати и просто переварить в голове всё то, что со мной приключилось за последние пару дней. Об чём мысли? Во-первых, вылезает моя, скажем так, психованная натура. Есть за мной такой грешок — гневлив я бываю и вспыльчив до безобразия. Впрочем, с годами научился себя контролировать и вовремя остужать…

Хотя нет, перво-наперво — понял я окончательно: охота — не моё. Ни к медведю, ни к кабану душа не лежит. Ну их к лешему, со всеми этими ружьями и псами.

Во-вторых, у меня стали появляться мысли о дальнейшей жизни, учёбе и вообще — о жизни в городе. Надоело в этой глуши кваситься. Хотя чему меня, отличника Костромской гимназии и выпускника эконом-фака могут научить⁈

Ну и, в-третьих… женский вопрос надо решать. Тимохе хорошо — жена под боком! Да и то к девкам бегал. У меня же гормоны пока впустую играют.

Под тёплые и приятные мысли о бабах я и уснул, как младенец… Но не судьба мне было выспаться — разбудил истошный визг с улицы:

— Пожа-а-а-р!!!

Сквозь полуприкрытое занавеской окошко вижу — ночь ещё, темень кругом. Выскочил в зал, едва не сбив Катьку.

— Пожар, барин! — истошно голосит она.

«Дыма нет… огня тоже не видать… Где пожар?» — тупо соображаю я, пытаясь впотьмах обуться. Один сапог надел, второй в темноте найти не могу. Плюю на это дело и выбегаю на улицу в одном.

— Барин, кажись, у Ермолая горит! — теребит рукав моего ночного халата Матрёна, которая стоит во дворе почти голая — в одной рубахе только, и тоже босая.

Действительно — невдалеке виднеется столб пламени, и оттуда же слышны гомон и крики. Мимо меня пробежал тоже полураздетый Мирон, в руках у которого была длинная железяка, вроде как багор. Молодец, быстро сообразил!

Приглядываюсь — крыша уже полыхает, огонь ползёт вверх, местами вспыхивая сильнее, искры сыплются в разные стороны, чёрным столбом валит дым. Становится понятно — что бы там ни горело, долго это не простоит. Вот уже и запах гари ударил в ноздри.

Бегу домой в поисках второго сапога — чую, без моей мудрой команды сгорит село к чертовой матери! Второй раз сталкиваюсь с пожаром в этом времени, но если в Костроме есть пожарные, то у меня ничего такого нет.

— Ой, горе какое… — скулит Катька впотьмах.

— Ведра тащи, дуреха! Матрёна пусть тут будет, негоже оставлять дом без присмотра! — сквозь зубы матерясь из-за отбитого впотьмах пальца ноги, распоряжаюсь я.

Погорельцем оказался наш псаломщик — его дом горел. Вернее, не дом, а сарай рядом, но он очень близко к дому стоит, и деревянные стены избы, несмотря на прошедший дождь уже то тут, то там вспыхивают огнём.

Ермолай — наш местный, костромской. Выучился в духовном училище, но в семинарию не попал, хоть и мечтает. Женился уже после принятия на службу. Им и до этого, и после жениться можно. А дом ему только-только новёхонький выстроили на деньги моего дядюшки, как человеку при храме состоящему. Добротный такой дом… И вот тебе на — горит, зараза!

На улице, наверное, уже все мои сельчане собрались, но не развлекаются, глазея и снимая сторисы, как было бы в моём будущем, а помогают, кто чем может: кто воду таскает, кто горящее бревно оттаскивает, кто забор поливает, чтоб пламя не перекинулось. Гомон, крики — работа кипит. Поодаль приметил жену Ермолая — стоит растерянная, пузо уже будь здоров, в руках иконы — видно, что самое ценное успела спасти. К огню не суется.

Не совсем к месту в голову пришла мысль, что хорошо бы в моем селе озаботиться медицинским вопросом, особенно в части помощи бабам, что рожать будут. А то читал, что много народа в прежние времена при родах умирало от какой-то родильной горячки. Вроде как из-за того, что руки врачи не мыли. Или уже моют? У нас и повитуха в селе есть. Даже две есть, правда, одна уже старая. Ну тут все просто: повитуха — моя крепостная. Прикажу — и будет руки мыть, а нет — выпорю, или Велесову продам. Сейчас крестьяне Велесовым друг друга пугают, и не только у меня в поместье. В общем, что помню по медицине, — внедрю!

А ведь многое в голове отрывочно помнится — что уж открыли, а до чего ещё не додумались. Вот скажем, фотография… Скорее всего, уже появилась. Где-то я читал, что в журнале напечатали первое фото, или дагеротип… может, путаю, но вроде в начале этого века. А вот радио точно ещё не изобрели.

Нет, умнее надо быть. Не светить знаниями лишний раз, не гнуть пальцы. И никаких этих предсказаний, как советовал мне дурак-ара. Не, я хочу просто жить. Спокойно и, главное, комфортно. А то начнут расспрашивать, демонов из меня изгонять… Шучу, конечно. Но в каждой шутке…

Дело спорится — видно, крестьяне понимают: сейчас спасают не только Ермолая, но и самих себя. Пожар — штука такая: дунет ветер не в ту сторону — и прощай, соседи, гори всё ясным пламенем.

Собственно, моё командование особо и не нужно — тут и Мирон мой крутится, и Иван-староста. Оба при деле, не растерялись.

— Прошка! Вон угол дымится — заливай! — орёт хриплым голосом Иван, перекрикивая общий гомон.

— Маруся, не стой близко, сейчас крыша рухнет! — а это уже Мирон проявляет заботу о молодой девахе.

Кто такая? Почему не знаю? А ничего — сочная такая бабёнка!

Природа сжалилась над нами, и опять полил дождь! Я хотел уже было пойти к себе, но услышал, как псаломщик жалуется жене, что сгорел телок и виноват в этом пожаре «душегуб».

Чу! Это он не про моего ли пленника говорит?

— Ермолай! А пошто ты на каторжника грешишь? Он же под замком сидит у вас в храме. Мой дворовой сказывал — кормил его вечером да во двор по нужде выводил.

Тот побелел лицом, глянул исподлобья и стал торопливо оправдываться:

— Прости, Алексей Лексееич! Побоялся я его на ночь в святом месте оставить, к себе в сарай привел. Думал, пусть поспит на сене, а не на земле. А он неблагодарный — и сам сбёг, и сарай поджог! Но бог уберёг, а то бы по миру пошли! — Ермолай широко перекрестился, а следом и я, чтобы не выпадать из местного колорита.

— Во дела! — растерялся я, прикидывая, а не влетит ли мне теперь за этого беглого?

Скорее всего — нет. Я ж не нанимался ему охранником быть!

Уже светает, лето ведь — солнышко рано встаёт. Мирон и Катерина остались помогать погорельцу, а я под проливным дождем спешу домой.

«Надо заставить Матрёну чаю горячего подать — не дай бог простыну!» — размышляю по дороге. — Ну и решать что-то с медициной и с противопожарной безопасностью в поселке. Придётся серьёзно взяться за пожарное дело: дворы почистить от всякого хлама, следить, чтоб костров рядом с избами не жгли, печи по всем хатам проверить. Ясное дело — хозяин за своим добром глядеть должен. Но надежды на моих пейзан никакой!

С такими мыслями подошел к усадебке, которая уже стала мне родной.

Странно… калитка нараспашку. Матрёна — ворона, не досмотрела!

Захожу в сени. Промок до нитки. Пижама на мне насквозь мокрая, хоть выжимай. И в таком виде, выходит, я по всей деревне разгуливал перед своими подчиненными? Да и черт с ним! Барин я или нет⁈ Имею право хоть голым ходить, коли вздумается. Лешка, прежний хозяин тела, и похуже бывало выглядел, когда напивался и босой, в одном исподнем по деревне шлялся… Народ тут ко мне всякому привычный.

Открываю дверь из сеней в зал — и тут же получаю удар в живот. По ощущениям — будто пушечное ядро мне в брюхо прилетело. Вылетаю опять в сени и падаю на спину, беспомощно задрав ноги.

Кто-то ударил меня, скорее всего, головой! И этому кому-то сейчас придёт капец. Ведь, боднув меня, агрессор упал. Теперь мой черед!

Сквозь слабый свет, что тонкой полоской пробился в сени, разглядел я это чудище: мелкий, вертлявый, в каких-то лохмотьях. Вдобавок воняет перегаром и просто воняет. Кто таков — хрен пойми, но щас узнаю!

Схлопотав в процессе схватки по физиономии, я озверел и перестал себя сдерживать. Моя гневливость иногда помогает — со психу сил у меня прибавляется! И я вместо бесполезной борьбы, показал навыки, полученные ещё со студенческих пары лет занятий рукопашным боем. Тушка противника хрюкнула и затихла.

— Матрёна, ты где? Неси свет! — ору в открытую дверь дома, но помощь приходит со двора.

Это Владимир, мой неизменный спаситель, за каким-то чёртом приперся ночью в гости. На пожаре я его тоже видел, но не общался — тот занят был делом.

— Барин, да что же это такое⁈ — ахнул дядька, подбегая и глядя на валяющегося без памяти каторжника. — Это ж наша пропажа! Ты его так, али сам рухнул?

Я, отдышавшись, уже внимательно оглядел этого лихого гостя — на свету мы и впрямь узнали его рожу. Тот самый беглый, что вчера в клетушке сидел! А теперь, значит, в мой дом заявился.

— Грабить, небось, пришёл… Понял, гад, что все на пожаре, а бежать с пустыми руками — оно совсем не дело. Вот и сунулся…

— Что ж ты, барин, так неосторожно… Надобно было кого в доме оставить, — буркнул Владимир, уже сноровисто обвязывая верёвкой обмякшего каторжника.

— Так Матрёна дома… Может, спит, — рассеянно пояснил я, но тут же осёкся… При такой суете на улице спать она точно не может!

Переглянувшись с моим тренером и охранником, мы не сговариваясь рванули в дом!

Володя чиркает кресалом, поджигая подсвечник на столе, и мы сразу видим лежащее в углу на полу грузное тело моей домоправительницы! Издав глухое рычание, Володя рванул к Матрёне.

— Жива! — выдохнул он через секунду.

Я это и сам уже понял по слабому стону тётки.

Вскоре она уже могла говорить и даже попыталась встать, чтобы помочь мне с переодеванием.

— Лежи уж. Что тут случилось? — спрашиваю я, разглядывая разбитую до крови макушку своей крепостной.

Вот и пригодилась настоечка! В целях дезинфекции промакнул холстину и обработал рану пострадавшей. Внутрь потом тоже надо принять, не забыть! Что-то жизнь у меня беспокойная стала.

А дело было так: тать, очевидно, в корыстных целях залез в наш дом и был застукан Матрёной. Но в драке та проиграла, получив удар по голове тупым предметом в виде бутылки этой самой настойки. Бутылка оказалась крепкая и не разбилась… Дальше Матрёна не помнит. Но судя по беспорядку в одежде, это гад пытался снасильничать мою няньку!

— Тащи эту сволочь сюда. Допросим гада, — командую Володе, который тоже догадался, что было покушение на девичью честь его предмета обожания.

— Лучше на улице с ним потолкуем, барин, — хмуро буркнул Владимир. — А то потом кровь из полов выколупывать замучаемси!

Я согласно кивнул. Хотя, мелькнула мысль: «Так нет же вроде крови?»

Мы вышли во двор, и первый же пинок от Владимира по хлебалу татя показал правоту моего старшего товарища! Есть кровища — вона как хлещет! С удовольствием добавляю пинок в бочину. Меня бы эта тварь точно не пощадила!

Нет, молодец Володя, правильно рассудил — в доме лишней крови нам не надо!

Глава 29

Уснуть, разумеется, уже не удалось. Вроде и ночь, и устал как собака — ан нет! Как навалились на голову десятки мелких дум, так и не отпускают. Хожу по дому, соплю сердито, вспоминая недавнюю драку.

Разбойника того, кстати, по здравому размышлению велено мною было посадить не обратно в церковь, а в хлев. Съесть его свинья, ясное дело, не съест — живность у меня, слава богу, накормлена и в людоедство не обучена. А жаль!

Но самое главное — это здоровье Матрёны. Я вдруг понял, что моя бывшая нянька мне очень дорога. Она ведь, по сути, для меня, как матери не стало, самый близкий теперь человек. Без неё и дом не дом.

Можно обратиться к врачам, но они тут не слишком сейчас квалифицированны, да и сотрясение мозга, а именно такой диагноз поставлен опытным Герман Карловичем, известно, как лечится. Главное — обеспечить полный покой. Но это оказалось самое трудное — Матрёна ни в какую не желала прохлаждаться. Пришлось даже прикрикнуть.

Заодно оглядел её комнатушку, в которой моя бывшая нянька, куковала все тридцать лет своей преданной службы. Помещение хоть и уютное, но тесноватое — шагов шесть всего в длину. Наверное, предложу ей занять гостевые покои наверху. Да, так и сделаю! А сюда определю Евфросинью. Та ещё сегодня не появлялась, но как придёт, дам ей команду пожить несколько дней в барском доме. Пусть и против, может, будут её родители, подозревая грех какой, но мне плевать — я барин-самодур! Да и выхода другого нет. Матрёна пока лежачая — готовить и убираться не в состоянии, а кому-то это делать надо. Фрося, может, и не шибко опытная в этих делах, но руки у неё есть, глаза на месте и характер покладистый. Всё лучше, чем Катька — та хоть и трудяга, но готовить, например, совсем не умеет.

Из будущего-то знаю точно: при сотрясениях нужен холод на голову, и чем быстрее, тем лучше. Вспоминаю, что в приличном хозяйстве, вроде моего, должен быть ледник. А вот где он — хоть убей, не ведаю. Не интересовался, Лешка, такими мелочами, у него дела поважнее были — бухать да по деревне шляться. Да что там ледник… я и у Матрёны в комнате до сегодняшнего дня вроде ни разу не бывал! Ну или не помню.

От хозяйственных хлопот меня отвлёк староста Иван. Явился с пожарища уставший, весь перемазанный сажей, и как только услышал, что разбойник, тот самый беглый, к нам в усадьбу залез — аж побледнел. Прямо видно, как на лбу у него капли пота выступили, но не от жары, а от осознания того, что этот гад и к нему в дом мог забраться.

А у Ивана — четверо детей, двое совсем мелких, один ещё сосун. Двери настежь, засовы не заперты, а баба его со старшими ребятишками, как и вся деревня, на пожаре…

— Сатана, одно слово! — зло сплюнул Иван. — И деревню чуть не спалил, и Матрену покалечил, и тебя, барин, обокрасть хотел, ирод проклятый! Зря ты его пощадил, по мне так… — резюмировал староста.

Пощадил? Да мы его с Владимиром по полной программе отоварили! Всю морду распинали и вроде даже пару ребёр сломали! Но по сути староста-то прав: если бы я его якобы в драке пришиб, защищаясь, — да никто бы мне и слова не сказал. Наоборот, похвалили бы.

— Отец Герман, ещё не вернулся, но, думаю, не оставит без помощи слугу своего. Ермолаю и миром поможем… — перешел к делам Иван.

— Я тоже деньгами подсоблю, — перебиваю я старосту. — Много потерял? Что требуется ему в первую очередь?

Иван бросил на меня быстрый, внимательный взгляд, полный удивления. Или мне показалось? Видно, не ожидал такого участия с моей стороны.

— Сам решай, барин. А так — телок сгорел да сено пропало. Дом не сильно пострадал, огонь по стене только прошёлся, да крышу чуток прихватило. Обойдётся. Вон он уже с утра топор в руки взял. Мужик не ленивый.

— Поскотина, значит, не нужна? — спрашиваю я.

И сам себе удивляюсь — «поскотина»! То бишь выпас для скота. Раньше я слова-то такого не слыхивал, а теперь речь у меня легко льется, будто всю жизнь тут прожил.

— Да некому там кормиться, — горестно вздохнул Иван, глядя куда-то в сторону чернеющего после пожара сарая.

После невеселых вестей о погорельце Ермолае, Иван, как и подобает степенному мужику, выждал паузу и заговорил о хозяйственном:

— На полях твоих, барин, почитай всё закончено. Засеялись, с божьей помощью. Дозволь отпустить людей своих на отхожий промысел в город.

Ну, раз делать крепостным сейчас особо нефиг, почему бы и нет?

— Куда пойдут-то? — решил уточнить я.

— В бурлаки на канаву.

— На чё⁈ — не врубаюсь я с ходу.

— Канал строят в Костроме. Там мужиков берут, работа тяжёлая, но платят.

Кострома — не за тридевять земель, всего-то день пути, а значит, не расползутся мои люди по губерниям. Правда, в городе есть соблазн спустить всё заработанное в кабаках.

Уход старосты совпал с появлением в доме румяной и пышущей энтузиазмом Фроси. Опять охи и ахи по поводу Матрёны, но, как мне показалось, переезду в усадьбу девушка обрадовалась. Сразу рванула на кухню, ища какую-то «постную посуду».

На обеденный стол накрывала Катерина, и был он пуст, по сравнению с обычным изобилием: рыбка запеченая, лисички жареные да пшенная каша… Скудновато, в общем. Запивал я это великолепие квасом. Причём тёплым. Судя по всему, Катерина либо забыла его охладить, либо решила, что барину и так сойдет.

Послышался шум во дворе. Интересно, пристав приехал за разбойником, или Герман с Тимохой вернулись?

— Вижу, пост блюдёшь, молодец, — пробасил Герман, придирчиво оглядев стол, в ответ на моё гостеприимное приглашение пообедать вместе. — Слышал про пожар уже! Беда, беда…

Герман покачал головой и тяжело опустился на лавку.

— Как поездка? И куда Тимоху дел? — интересуюсь я у гостя.

Странно, что конюха моего нет — обеды тот старался не пропускать. Тем более, Матрёну уже аккуратненько перетащили на второй этаж — Владимир с Мироном постарались. И теперь ругать меня за панибратство с крепостным некому.

— Пошто ботвинья у тебя без рыбы? Рыбу можно, — недовольно высказывает мне поп, беря в руки ложку.

Это он так мою окрошку называет. Лешка любил этот холодный супчик из кваса, щавеля, зелени разной и варёных овощей. Но Матрёна туда добавляла рыбу. Я такую окрошку не ем, поэтому и попросил Фросю сделать без рыбного.

Ишь, ещё критикует! Жри, что дают!

Тут Фрося принесла кулебяку с гречневой кашей и грибами, и поп соизволил, наконец, ответить на мой вопрос про Тимоху.

— Ох и дерзок он стал у тебя, Лексей Лексееич! Ему слово — он два в ответ! Поучил его, конечно, клюкой пару раз, да епитимью наложил… малую. Наверное, пошёл отрабатывать, — докладывает Герман. — Я епитимью просто так не накладываю. А кающихся, кто с раскаянием сердечным и обещанием больше не грешить, и вовсе отпускаю. Но твой конюх… случай особый.

Ни хрена не понял, но переспрашивать не буду. Наверняка ара расскажет, да не один раз, про свои горести в этой поездке. Ну а что? Он человек на селе мало авторитетный — его, кроме меня, да, возможно, жены, никто особо не уважает.

Обсудили с представителем духовенства разбойное нападение на Матрёну, помощь погорельцу Ермолаю, начавшийся пост и ещё кучу мелких дел. Уже когда Герман выходил от меня, я вспомнил, зачем он ездил на хутор Утюжкино, и спросил:

— Никодим-то отмучился?

— На ноги встал, раб божий! Может и поживёт ещё! Грехи я отпустил ему, и молился он всю ночь усердно, а такое рвение господь заметит! — с гордостью, будто это его личная заслуга, поведал поп о выздоровлении моего крепостного.

И то хорошо, что не помер мужик! И так уже дюжина мертвых душ у меня имеется, за которых я подати, между прочим, плачу. А Чичиковых тут не наблюдается — продать их некому!

Ара заявился сразу после ухода отца Германа — будто специально ждал за дверью. Оглядел тоскливым взором прилично подъеденный и так изначально скудный постный стол и стал рассказать о своей поездке.

— В Утюжкино шестеро человек у тебя живут: сам Никодим, жена его и четверо детей. Одна девка — уже невеста, но страшна лицом. На тебя, кстати, в этом вопросе уповают, что женишь кого на ней. А вообще, богатый хуторок. Такой надо на оброк переводить…

— Надо — выдам, — отмахнулся я, как будто речь шла о старой кобыле, которую пристроить нужно. — А чем хутор промышляет?

— Мёд гонят, — тут же оживился Ара. — Я привез немного. Хороший мёд. Густой, тёмный.

— Красава, чё, — хвалю я проныру.

— А ещё, — ара понизил голос, — в Утюжкино ведьма живёт! Правда-правда!

— С этим Никодимом? — удивился я.

— Не-а, там раньше две семьи жило. Одну ещё твой отец продал лет двадцать назад, а вот бабка ихняя осталась куковать в Утюжкино. Травы собирает, варит че-то на продажу. Со всей округи к ней бегают. Никодим ругается, но старуху боится! Бодрая карга, лет под восемьдесят, а живчик такой, что любой двадцатилетней фору даст. И главное — дюжина поросят у неё, представляешь? Дюжина! Я сам считал. Как она с ними управляется — ума не приложу.

— О! — воскликнул я, стукнув себя по лбу. — Мысль меня вчера посетила! По поводу медицины. И рожениц в частности. Да и прочего… Слышал я, много женщин в эти времена мёрло, пока врачи, прости Господи, руки мыть не начали. Вот у нас скоро жена Ермолая рожать будет…

— Знаю, читал, — не дал мне закончить Тимоха, усердно подчищая остатки трапезы. — Там не просто руки мыть надо, а хлоркой обрабатывать. Вернее, в растворе хлорной извести. Венгр какой-то… то ли уже открыл метод, то ли откроет скоро. Его за это потом в психушке убьют.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался я.

— Это всё, что помню из прочитанного, — пожал плечами Тимоха. — Да и идти мне надо — конь сам себя не обиходит!

— Тут я решаю, кто чем занят будет! — с барским возмущением рыкнул, не сдержавшись, я.

Но наш спор прервали новые гости. Приехал пристав из Костромы. Солидный мужчина лет сорока представился Петром Петровичем (надеюсь, фамилия у него не Петров). Судя по уставшему виду, выехал служивый ещё с зарёй, не иначе. Видать, там у них строго наказывают за такое разгильдяйство, как побег заключенных.

Почти квадратной фигуры дядя моё предложение испить чаю принял с благодарностью. Я дал команду Тимохе вызвать Катьку и Фросю с огорода, и тот убежал, с сожалением посмотрев напоследок на кусок кулебяки — явно хотел его выпросить себе домой, но не стал палиться перед аборигенами. И так народ не понимает нашего с арой близкого общения, видно, раньше я конюха сильно не баловал.

Но я, в конце концов, барин. И мне плевать — что там моё имущество про меня думает. Хотя… крепостные — это вообще имущество или нет? Вроде как по бумагам — да. Но вот взять того же Ивана… Дом у него, между прочим, не хуже моего. Опрятный, добротный, с резными наличниками. У самого имущество — как у мелкого купца. Выкупать свою семью не просит. Значит, барщина его особо не гнетёт. Или — что более вероятно — как-то он свою старостинскую должность монетизирует. Небескорыстно, скажем так, занимается административной деятельностью.

Я ведь читал, что в России крепостные иной раз были богаче своих господ. Тогда как-то не верилось в это, а теперь убедился лично. Крестьянин крестьянину рознь.

— Беглого этого заберём, последний остался! А Адам Евгеньевич передал тебе про награду за доблесть на пожаре!

Адам — это, наверное, полицмейстер Костромы. Фамилию я забыл, но имя помню.

— А что за награда? — интересуюсь я.

— Ну не медаль «За усердие», конечно, — смеётся гость. — И не высочайшее благоволение, но кое-что! В «Русском инвалиде» благодарность тебе выпишут!

Чешу в затылке. «Русский инвалид»… Слышал про такое издание. Пожалуй, действительно — награда неплоха! Буду детям показывать. Кстати, о детях!

— Чего изволите, барин? — в дом ворвалась Фрося с мокрыми руками, очевидно, только что вымыла их после работы в огороде.

— Чаю нам свежего… Или, может, наливочки? — вопросительно гляжу я на гостя.

— Чаю достаточно! Этот беглый — опасный, двух мужиков зарезал, когда убегал!

И на такого матёрого убивца я в драку полез! Хотя там не так было — это он меня уронил, ещё и наступил. Но знал бы что такой опасный этот Иван, не стал бы я его хватать за ноги и бить!

— Тоща у тебя кухарка, — мимоходом высказал своё мнение Пётр, косясь на Евфросинью.

Это такой намёк, что она плохо готовит, или что я её в черном теле держу?

— Отведай кулебяку! — стало обидно мне. — Фрося, и меду давай, который Тимоха привёз!

— Мёд! Чёрт! У меня же подарок тебе есть! Эй, рябая! — крикнул Пётр, вошедшей с какой-то корзинкой в руках Катерине. — Позови мово извозчика со двора.

— А оне с Владимиром ищут того связанного, што в хлеву был! Нетути его там! — радостно выпалила девка.

Мы с Петром, не сговариваясь, рванули на выход, матерясь. Причем я не сильно уступал опытному полицейскому в оборотах. Российский бизнес, знаете ли, тоже многому может научить по части ругательств!

— Лови его! Уйдёт! — слышу азартный крик Владимира уже не во дворе, а где-то на улице.

Глава 30

Рвусь на улицу впереди полицейского, но тут же спохватываюсь:

«Ты что, Герман Карлович, совсем ополоумел⁈ Этот беглый двух мужиков завалил, а ты на амбразуру с голыми руками⁈»

Притормаживаю. Барин, конечно, я… но не дурак же. Пропускаю вперёд полицейского. И вовремя!

Потому как в следующую секунду из-за угла вылетает торпеда, имя которой — да чёрт его знает, какое у неё имя! Глаза бешеные, волосы дыбом, в руке что-то блестит — то ли кость, то ли осколок старой косы. Прячусь за полицейского. Позади него бежит Владимир, у которого, как известно, к этому гражданину личные счёты.

Хрясь! Объемистое пузо полицейского приняло на себя лобовую атаку беглого. Служивый охнул и сложился пополам, а шустрый малый уже почти вырвался на оперативный простор, вернее, на дорогу, ведущую к выходу из села, но я завершил его побег ловкой подножкой!

Пропахав носом землю, торпеда бесславно завершила свой путь у оставшейся от вчерашних атмосферных осадков лужи. Падение всполошило стайку гусей, облюбовавших этот временный водоём, а одна из этих не сильно-то мирных птиц даже напала на лежащего, которому и без того было нелегко, ведь Володя, подбежав, для начала опять несколько раз пнул мужика. Ой, зря босяк этот на Матрену полез!

— Хорош чаёк, не спитой! — замечает Петр, ставя кружку на стол.

Мы уже втроём в доме пьем чай: я, Володя и Пётр. Чай, к слову, и правда отличный. Не этот пыльный мусор в пакетиках из будущего, а настоящий — листовой, ароматный. Спитой? Да вы что, батенька! Я спитой пить не буду. И хотя я здесь не самый богатый барин, но в удовольствии насладиться вкусом этого любимого мною напитка отказать себе не могу. Хоть и стоит он прилично!

На дворе, в телеге, лежит упакованный беглец — уже тихий и смирный, а рядом с ним дежурит… гусь. Не знаю, дрессированный он у нас или просто по зову сердца помогает правосудию. Но факт остаётся фактом: осуждённый гражданин Российской империи временно содержится под присмотром гусиного надзора! Это ли не местная реформа тюремной системы?

Мой Владимир вызвался ехать в Кострому вместе с полицейским, для сопровождения и охраны. Отпустил его, конечно, тем более подарочек Адама Евгеньевича мне понравился. А он, помимо будущего пиара — то есть официальной благодарности в «Русском инвалиде» — передал мне ещё и книгу. Мало того что книга — лучший подарок, так вот эта конкретная ещё и весьма прелюбопытная будет!

«Опыт энциклопедического обозрения словесных, исторических, естественных, математических и философских наук, для Императорского Воспитательного дома классических воспитанниц, к званию наставниц приуготовляющихся (1820 г.) Автор: Ульрихс Ю. П.»

Это, фактически, энциклопедия! Я смогу посмотреть, что знает сейчас наука, и не надо голову ломать лишний раз, изобретая уже изобретённое.

Да, предназначалась она для наставниц, то есть для барышень, желающих преподавать. Немного смущает, что «для баб», но полистав издание, признал, что вещь стоящая и мне будет полезна.

Запоздало, но всё же успеваю, по совету Владимира, лучше знающего правила приличия, отдариться, дав с собой нашему бравому полицмейстеру кусок добытой потом и кровью кабанятины, обложенный изрядным количеством льда. Ледник у нас имеется, и ещё с зимы хранится там приличный запас льда. Правда, я этого не проверял — со слов Фроси. Чего я сам буду лазить по погребам? Слава богу, крепостные есть!

Даю Петру с собой ещё и остатки наливочки. Судя по тому, как бережно и с любовью Пётр взял четверть — выпить дядя не дурак, но на службе себя держит — за что ему отдельный респект.

Вечером ко мне прошмыгнул Тимоха. Опасливо оглядевшись, нет ли Матрёны, например, или других лишних ушей, он доверительно шепнул мне:

— Есть новость! Надо переговорить! Пошли к тебе. Только… э-э… захвати чего-нибудь пожевать.

— Ну чего тебе? Катька и Фрося — во дворе, Мирон вообще шляется где-то, Матрена спит — я проведывал недавно. Смело жалуйся!

— Почему сразу «жалуйся»? — делает обиженное лицо ара.

По тому, как фальшиво возмутился Тимоха, я понял, что угадал.

— Насчёт Мирона, как раз, новость. Ворует он у тебя! Застукал, как он тащил Ваньке из Пелетино струмент! — выдает Тимоха и поспешно добавляет:

— Только ты про меня не говори… Мирон мне по шее грозился дать.

— И видно, уже дал? — усмехнулся я, заметив, что ара трет загривок.

— Чё смешного? Тебя грабят! — окрысился конюх, поняв, что спалился.

— Так меня же, не тебя… И что за «струмент»? Ты, смотрю, уже нормальный русский забывать начал.

— Все так говорят, и я говорю. Не знаю что, но в мешке звякало, и вроде ручка выпирала. Колун, может?

Я задумался. Ну вот если бы посуду спёрли — это я у Матрёны мог бы уточнить. Она ж там каждую ложку по звуку опознает. А «струмент»? Да в душе не… не знаю, что было у меня в наличии и чего сейчас нет. Аудит делать бесполезно… Разве что с поличным поймать? Вот это было бы красиво! Или спросить Ваньку из соседней деревни?

С другой стороны… ну топор. Сколько он стоит? Тридцать копеек? Или рубль? Не то чтоб большое дело. Но если тырит регулярно… тут уже жаба давит. Это сколько же он за двадцать лет, что работает при дворе, утащил⁈ Да и моя барская репутация страдает!

В Пелетино, к слову, всего-то пять дворов. Помещица там — старая бабка, живущая почти впроголодь, ибо за хозяйством не следит. Да и нет нормальной дороги от меня в эту деревню, так, тропка еле заметная.

Может, продать Мирона? Ещё хуже выход! Это как смертный приговор своему хозяйству подписать. Ведь всё на нем держится! Дрова рубить — он, забор поправить — тоже он, кормушку курам сделать — всё туда же…

Ладно, подумаю об этом позже.

— Ты уже начал вспоминать, что знаешь из будущего? — спрашиваю я ару, переводя тему разговора.

— Песен много знаю армянских. Некоторые, наверное, уже сочинили, — мечтательно закатив глаза, протянул ара.

Я, вспомнив, как прекрасно поёт Гришка Кожемяка, одобрительно кивнул. Сам я, к сожалению, на песни слабоват, да и современные песни здесь, мягко говоря, не зайдут. Местные уважают плясовые, разухабистые. Ну или, наоборот, жалостливые, с надрывом и слезами.

Вернулась Фрося с Катей, и мне… ну, выходит, нам с Тимохой, сразу подали парного молочка — ещё тёплого, с пенкой. Девки только что надоили. Я, как человек просвещённый и слегка брезгливый, сразу заставил процедить его через тряпицу. Специально наказал брать чистую.

— Хорошо у тебя, но мне к жене надо. Я заберу остатки? — Тимоха кивнул на кусок рыбы, которая не влезла ни в меня, ни в Петра, ни в самого Тимоху.

Остальное почти всё слопали. Питание, конечно, у Матрёны было посытнее да пообильнее. Фрося готовит не хуже, но как бы ещё не привыкла к моему аппетиту, что ли?

Пост решил не соблюдать. Хотя, да — я ведь как бы умер. Ну… перенёсся. То есть живу после смерти, что, согласитесь, тянет на повод задуматься. А значит, чисто теоретически — Бог, может, и существует. Но точно знаю: грехи священники отпускают. Так что покаюсь потом. Даже убийца или самоубийца, если раскается искренне, имеет шанс на милость Господню. Это отец Герман говорил на проповеди.

С убивцами понятно, а как же самоубийцы? Выпил ты яду, например, и, пока корчишься в муках, каяться надо? Не всё так просто с религией. Надо будет обдумать эту темку на ночь… Или, если я всё равно каяться собрался, может, заглянуть к Евфросинье?

— Да о чем базар, братан… — потягиваясь, зеваю я.

Тимоха ушёл, унося остатки рыбы, а

я, допив молоко, потянулся за ним следом — до ветру.

В деревне далеко не у каждого свой сортир имеется, многие обычно в лопухи ходят, которые тут несут главную санитарную нагрузку округи. Всё позасрали у себя в огородах. Но маменька моя была женщина с понятиями и посему озаботилась почти монументальным строением с дверцей на крючочке и лавочкой.

А ведь не был я ещё ни разу на могиле родителей, как попал в это тело! Завтра, пожалуй, схожу на погост.

— Я тебе, стервь, что сказал? Не жаловаться! — слышу низкий голос Мирона в темноте за баней.

— Отпусти! Барину скажу — запорет тебя! — огрызается Тимоха, и голос у него совсем не робкий.

М-да. Всё-таки Мирон решил, что Тимоха его сдал. Что, в общем-то, правда. Но ведь доказательств-то нет.

Уже хотел было повернуться и идти в дом… Авось разойдутся.

Только подумал это, как раздался удар и сдавленный вскрик. Пожалуй, пора вмешаться.

— Вы что тут затеяли? — грозно спрашиваю я, заглянув в простенок между забором и баней, где мы дрова храним. Но их, кстати, мало почему-то.

— Барин?.. Ты ли?.. А тут Тимоха… убился… — доносится растерянный голос Мирона из темноты.

— Что? — натурально возмутился я. — Тащи его на свет!

А света того немного. Я всегда со свечой по нужде хожу. Она хоть и денег стоит, но если луны нет, то по-другому никак.

Смотрю — Тимоха в отключке. Но следов крови не видно.

— Ты чего сделал? — заряжаю увесистую оплеуху своему дворовому.

Тот морды не отворачивает, только глаза в пол. Но, по всему видно, не сильно-то ему и больно. Припоминаю, что и раньше, в основном по пьяной лавочке, поколачивал я своих крепостных. Скотина как есть. Но тут я прав!

— Прости, барин. Поучил немного, чтобы напраслину на меня не собирал! — глухо и виновато бубнит Мирон.

— Тащи в дом, деспот! — приказываю провинившемуся.

М-да. Без сознания ара, а ни шишака, ни ссадины, ни даже намёка на ушиб! Мирон клянётся и божится, что «один раз в лоб, и то слегонца».

— Забыл, что слаб он! Прости, барин!

— Рассказывай! Что у вас случилось? Всё равно допытаюсь. Ты, я знаю, упорный. Бить тебя — только время терять, но этот, — я кивнул на Тимоху, — вмиг всё расскажет. Только розг ему всыпят, так и не умолчит. Так что не усугубляй вину, Мирон. Видишь же — я злой.

— Виноват я, барин! Корыстлив больно! Уже и отцу Герману в том каялся… Барыня Анна из Пелетино совсем слаба стала, заговаривается, а последние три дня и не ест ничего! Отойдет не сегодня завтра. Я и подбил Ивана Мокрого, что у них за старосту, продать мне струмент какой.

— Сам посуди… — продолжает каяться Мирон. — Барыня прикажет долго жить — а наследников у неё нет. Выморочная деревенька будет, в казну заберут. А кто потом будет разбираться — был там топор али не было? Я ж не красть хотел — купить. За свои. А потом… продать. По осени, в Буе, когда к дочке поеду. Там бы и продал.

— То есть, не ты у меня украл и Ивану сбагрил, а наоборот? Ой ли⁈ Не ври, ц…э-э-э… барину врёшь!

— Вот те крест! — размашисто крестится не такой уж и виновный, как оказалось, Мирон.

— А деньги откуда? — допытываюсь я.

— Так платите мне по двенадцать рублев. Три месяца долг ваш всего… Да не жалуюсь, у меня и запасец есть. Живу, почитай, на всём готовом. Баба моя давно уж на погосте. Дочке даю. Пропиваю, конечно… У Матрёны не «допросися», но деньга есть. Я как сапоги взял в прошлом годе…

— Так! Всё ясно: спекулировать ворованным надумал! — отмахнулся от подробностей я.

— А его за что бил? — киваю на Тимоху.

— Чёрт его знает, барин… — буркнул Мирон, почесав загривок. — Следит за мной, стервец. Как ушибся, дюже дерзок стал! Раньше боялся глаз поднять, а теперь — ему слово, он тебе два, — Тимоха почти дословно повторил претензии отца Германа.

— А что там с этой Анной? Она, случаем, не продаёт деревню? — пришла мне в голову неожиданная мысль.

— Да кто ж купит, барин? Там долгов — как блох на собаке! А барыне той где потом доживать?

— Смотри, барин, глаз у Тимохи дергается! Притворяется, шельмец! — Мирон возмущенно указал на конюха, у которого закрытые глаза и правда вели себя живо — подрагивали.

— Ой, голова гудит как… Барин, а барин! Квасу бы мне, Христа ради… помираю!

— Беги на кухню, принеси квас, — командую я дворовому, радуясь, что мой кореш пришёл в себя.

— Что, ара, съел? Мирон не продавал ничего, а покупал! Вы, армяне, по себе не судите других!

— Не возьму я в толк, барин… какие армяне? Не судил я никого…

— Адам, не придуривайся! — строго говорю я.

— Адам?.. Какой Адам?.. Не Адам я. Тимоха. Твой конюх… Неужто не признали? Ай, Лексей Лексеич… опять напилси… Да? — недоуменно отвечает конюх.

Во дела! Это что получается — ему по башке дали, и попаданец из головы вылетел?

Смотрю на Тимоху — в глазах пустота, незамутнённая знаниями XXI века. Голос, манеры — деревенского простачка.

— Тимоха… — говорю медленно, будто боясь осознать очевидное. — А, скажи, кто такой Шекспир?

— Кто? — искренне хлопает глазами. — Шекспир?.. Это не тот, что лошадей на ярмарке продаёт? Али из барского круга кто?

— А что такое айфон? — добиваю я.

— Айфон?.. — мнётся конюх, морща лоб. — Это… кличка, что ли? У Пелагеи был гусь такой, кусачий, Айфоном звался, слыхал…

Всё. Нет больше Адама.

Глава 31

Глава 31

Тимоха вертит головой, а во мне зашевелился червячок сомнения. А вдруг он меня за нос водит? Ну мало ли — может, скучно ему…

Да нет… Вижу — на вернувшегося с квасом Мирона мой конюх поглядывает с испугом. Прежний хоть и признавал опасность от местного мастера на все руки, но не боялся — точно. А тут по взгляду ясно — передо мной не ара… Это что, получается, и мне такое может грозить при случае?

Хм… с другой стороны… я попал в это тело, наверное, потому что прежний владелец, ну или его душа, отбыл в мир иной. Не обязательно, кстати, лучший — ведь особой праведностью Алексей Алексеич не отличался. А вот почему сознание Адама перенеслось в Тимоху? В той дорожной аварии не похоже было, что Тимоха даже ушибся — с чего ему помирать? Это меня крепко приложило о камень. Может, поэтому и сознание, и душа Тимохи остались в теле конюха, а вот шевелений Алексея внутри себя я не замечал. Нет никаких чужих мыслей или желаний. Полностью я, как есть!

Надо будет обдумать всё это как следует. Но ару жалко. Да и себя, признаться, тоже. Застрять тут одному — в этом времени, без хоть какой-то поддержки — так себе перспектива.

— Оклемался, слава Христу! — Мирон моих горестей не разделяет, наоборот, рад, что конюх ожил. — Что ж ты, охламон, решил, будто я у барина ворую? Да я его маленького на горшок сажал…

— Где телега?.. Мирон… уважь… растолкуй, а? — жалобно просит Тимоха.

— Вот дал разок в лоб — сразу уважение выказал, а то, что ни слово… дак убить хотелось, прости Господи. А тут вишь, какой понятливый стал, — радостно щерясь, заключает Мирон, доказывая преимущества воспитания моей дворни таким нехитрым способом.

— Барин, а чего темно на улице? — Тимоха хлопает глазами. — Мы расшиблись?

— Вот дурень! — Мирон в сердцах опять треснул конюха по лбу, повергая того в беспамятство.

— Да прекрати его бить! Чтобы пальцем не тронул больше! — шиплю я, чтобы не разбудить женскую часть, находящуюся в доме.

Но те уже проснулись. И Катька и Фрося любопытными птичками высунулись из своих каморок.

— Ой! — испуганно сказал Мирон. — Да не трону я его. Вот те крест!

— Блядь! Сука! Что ж ты, козлина неумытая, руки распускаешь⁈ — очнувшись, гневно разразился Тимоха… Или Адам?

— Да я тебя, вошь… — опять замахнулся Мирон.

— Не трожь! — торможу здоровяка и тот опять по-детски ойкает.

— Хьё суна клел ву! — в сердцах бросает конюх, а я с облегчением осознаю — мой незадачливый коллега-попаданец вернулся!

Мой сосед по даче в прошлой жизни, армянин с темпераментом, часто так ругался, когда по мобильнику разговаривал. Это выражение означает: — мол, «Мне на тебя плевать», «Не боюсь тебя», «Да ты кто такой, вообще?» Что-то типа того, только ещё и в презрительном тоне. А значит, ара опять со мной!

— Бамбарбия? — всё же спрашиваю пароль я.

— Кергуду! Бля-я-я… Что ж так башка болит, а? Мирон — собака бешеная! Ворюга! Барин, давай его продадим! Хотя за такого идиота много не дадут.

— Ну вот, опять испортился — на собачьем «лаится», — с грустью рассматривает свой кулак Мирон. — Не крал я! Дубина ты! А Купил!

— Не ври! Барин тебе что, топор продал? — не верит ара.

Вступаю в разговор и разъясняю ситуацию:

— Да не барин ему продал, то есть — не я! — голос мой уже срывается — устал от этой ночной неразберихи. — Он у Ваньки Мокрого струмент купил, чтобы потом в Буе продать…

— Тьфу! Прицепилось это слово «струмент»! Да идите вы оба… к бую! Марш спать! И чтобы друг с другом больше не ссорились и впредь разговаривали вежливо! Или вообще молчите… Иначе, видит бог, продам Велесову, не раздумывая. А перед этим ещё и по десять плетей всыплю!

— Да он и трех не выдержит! — презрительно буркнул Мирон и, обиженно поджав губы, поперся к себе в закуток.

А вот в его каморке я бывал! Такая же небольшая комнатка, как у Матрёны, но с окном в огород. Я частенько через то окно, будучи пацаном, сбегал из дома, когда родители наказывали. Маленький был — а вот ведь, помню! Странно: тело чужое, а память — как своя. Сегодня обязательно схожу на погост, проведать могилки родных.

Утром за завтраком рассказываю всё, как было, Тимохе. Тот сначала не верит, а потом натурально пугается.

— Знаешь, а мне показалось — ну, когда очнулся — что кто-то большой и добрый смотрит на меня…

— Это Мирон, наверное, и смотрел, — прикалываюсь я. — Он у нас большой, и иногда даже добрый…

— Тебе бы всё поржать, — обиделся ара. — А мне вот страшно сейчас стало!

— Ну раз страшно, идём на погост, — говорю я, вставая из-за стола и стряхивая с колен крошки. — Хочу могилку родителей проведать. Заодно потом в церковь зайдём — помолимся за твое очередное спасение!

Тимохе, вижу, эта идея не по душе. То ли боится кладбища, то ли боится признаться, что боится. Но все же кивает в согласии:

— Струмент надо взять, лопату там, грабли…

— Ещё раз услышу «струмент»… Черт — бить-то нельзя… Во! К столу своему барскому больше не позову! Говори по-русски!

— Я армянин! — не моргнув глазом, гордо напоминает Тимоха.

М-да, хрен его чем напугаешь!

Этот погост — или, может, кладбище… я, признаться, и сам не уверен, как правильно назвать — был не так уж и велик. Размером примерно с футбольное поле.

Местами виднелись ухоженные могилки с крепкими крестами, но хватало и забытых, почти исчезнувших в траве. Когда-то кладбище было огорожено, но со временем изгородь развалилась. Дорожка, по которой я шёл, была почти заросшей — корни деревьев, влажная листва, мох под ногами.

Шёл медленно, осторожно обходя могилы, у которых, похоже, уже давно никто не бывал.

Некоторые кресты осели, обломились и склонились, напоминая старичков, согнувшихся от времени. И всё же в этом было что-то умиротворяющее. Как будто само место говорило: «Не спеши. Здесь никто не спешит».

Ара сопит сзади, и моего умиротворения, похоже, не ловит.

Могилки моих родителей располагались чуть в стороне — не вплотную к прочим захоронениям, а ближе к полуразрушенной часовенке. Место тут самое казырное — на пригорочке, а значит, не топит их. Здесь, в уединенном уголке, чуть прикрытом березами, было еще тише, чем в остальной части погоста.

Подойдя ближе, мне пришлось признать правоту Тимохи — стру… инструмент тут точно нужен. Оградки нет, всё заросло уже густой и высокой травой. Отцова могильного камня даже не видно из-за неё и мелкой поросли березок. Проклятый староста — и чего он не следит-то! Впрочем, я и сам хорош…

Два памятника — строгие, без лишнего пафоса, покрытые мхом и серым налётом дождей. Один накренился немного вбок, другой был чуть подмыт у основания. Буквы на них ещё читались, хоть местами их уже съела сырость.

Могилки родителей были единственные на всем погосте с каменными надгробиями. Мамин посвежее — это ясно. Отцову уже много лет, но он богаче отделан. Искусно выбитое на камне лицо витязя на коне казалось смотрит на меня с одобрением — мол не вешай носа, сын! Живи! А вот мамин памятник без портрета — только аккуратно выбиты даты и имя. Наверное, мама денег не пожалела для своего мужа, а вот я…

— Заросло тут! Скотина ты, порядочная!

Зло оборачиваюсь на Тимоху.

— Не ты скотина, а предыдущий владелец тела, — торопливо поправляется ара и благоразумно меняет тему: — давай сначала деревца выкорчуем. Лучше с корнями выдергивать… Дай-ка лопату, подкапывать буду!

Принимаемся за работу. Сняли верхний слой сухой травы, потом начали выдёргивать корни, что успели пробиться сквозь землю. Под травой обнаруживается выложенное красивым и явно привозным камнем основание. Остро запахло старой землёй — тяжёлой, сырой.

Выпрямляю спину и с удовольствием замечаю, что место вокруг изменилось. Не кардинально, но приобрело вид ухоженный, даже благородный. Настроение, несмотря на физическую усталость, сразу поползло вверх. Выпиваем за упокой наливочки, закусив утренними Фросиными пирожками с луком.

Оглядываю окрестности. М-да… много заброшенок, а вот рядом, например, и креста даже нет… так, небольшой холмик. А вот лежит, уже как восемь лет почти, святой человек — постриженник Троице-Сергиевой лавры Василий Зернов… Ошибся я, оказывается, — каменный памятник тут ещё один имеется. Вспоминаю, что мама после смерти отца дружна была с этим иеромонахом. Церкви тогда в селе не было, и окормлял нас Василий. Мама же ему и памятник поставила. Даты жизни: 1748–1817.

— Ара, давай ещё тут приберёмся, — предлагаю я.

На удивление мой помощник не перечит, а молча принимается за работу. Эко его пришибло.

Быстро навели порядок и тут. Единственно — дерево сломанное, что лежит около камня Зернова, оттащить далеко не смогли, но ничего — пошлю кого-нибудь. Слава богу крепостные есть! А пенёк даже удобный — посидели на нём перед обратной дорогой.

Возвращаемся назад, как у самого входа на погост, будто из-под земли, возник отец Герман. Тимоха даже отпрянул в испуге.

— Неужто, Алексей, на могилку родителей ходил? — испытующе смотрит на меня священник.

— Нет, червей на рыбалку копать, — огрызаюсь я. — Отец Герман, а ты скажи — церковь своих слуг помнит? У нас тут покоится иеромонах, а могилка его не ухожена, бурьяном вся заросла.

— О том я не ведаю… А не путаешь чего? — слегка растерялся от моего наезда поп.

— Идём, покажу!

Возвращаемся по тропке, уже протоптанной, назад. И чего я на него взъелся? Герман тут год всего живёт — мог и не знать!

— Хорошо ты прибрался у своих! Я после Пасхи заглядывал — больно было смотреть… Ох, ты про это погребение молвил? — басит Герман.

— Оно самое. Василий Зернов.

— Знал я его. Учитель мой, — глухо произнес отец Герман, тяжело опускаясь на пенёк, оставшийся от сломанной берёзы.

Помолчали. Я опять достал фляжку и стопочки, а последний оставшийся пирожок разломил на троих.

Отец Герман чуть помедлил.

— Пост нынче… — сказал он, но руку не отдёрнул.

— За учителя, — напомнил я.

Герман кивнул и залпом выпил, не став закусывать.

— А ведь я тебя, Алексей Алексеевич, пропащим человеком числил… — произнес отец Герман и посмотрел на меня вдруг с теплотой, почти по-отечески. — А ты вон как… Не знал я, что Василий Павлович здесь ухоронен. Будь покоен — теперь тут порядок будет.

Он встал, отряхнул подол рясы от сухой листвы, и уже строже, по-церковному, добавил:

— Благодарю тебя, Алексей Алексеевич, пред лицем Господа, за труд твой праведный.

— И тебя, чадо, — добавил, повернувшись к Тимохе, и перекрестил нас обоих.

Возвращаемся назад, но идем не в поместье, а в церковь. Там ставим свечки святым, и я заказываю поминовение. Ара тоже ставит кому-то свечу, вызвав искреннее удивление отца Германа — наверное, в первый раз такое с моим конюхом. Он и гривенника не пожалел в медный кувшин для пожертвований бросить. Думаю того, что остался от разврата с Прасковьей. Я же опустил туда рубль серебром.

Вызываю старосту и велю привести в божеский вид все могилы на погосте, даже те, у которых нет живых родственников. Иван, хоть и вижу, что не шибко рад такому заданию, но не спорит. Понимает, что сейчас делать крестьянам особо нечего — полевых работ нет, посадки закончились. Даже свадьбы играют в это время.

— Да, — вспомнил я. — На хуторе Утюжкино, слышал, невеста имеется. Кому её дадим?

— Так сватался уже Афанасий, сын Гавриила! Отказали ему! Злоблив без меры он, да и голодранцы оне… Ума не приложу. Может в соседних деревнях есть кто? Так это либо девку продавать, либо жениха выкупать… А приданное у неё есть, так что желающие будут, — пояснил расклад староста.

— Ладно, подумаю, — отсылаю Ивана.

А вечером возвратился на Мальчике Владимир, держась руками за окровавленный бок.

— Ножик был заныкан у беглого! — пояснил он причину травмы.

— Да как же так⁈ Обыскать надо было! — досадую я и командую:

— Показывай, что там у тебя за рана. Катька! Свету больше дай!

Девка вынырнула из тьмы, неся в руках высокий канделябр с тремя свечами, а я, глядя на перекошенные на стене тени от дрожащего пламени, в раздражении бросил:

— Да когда уже это чертово электричество изобретут⁈

Глава 32

— Опять убёг? — обрабатывая резаную рану, интересуюсь у Владимира.

— Куда там! Новых тумаков получил! — морщась, хвастается тот.

Хотя вполне может кривиться не от боли, а от такого дурацкого использования ценного продукта. Но мне плевать — терять полезного человека из-за жадности не хочу.

И вообще, в последнее время стал я к своему люду иначе относиться. Не как к имуществу, а… по-человечески, что ли. Володя, он, конечно, не дворня, а человек на зарплате, — кстати, надо бы ему подкинуть деньжат за все его заслуги — но не менее мне дорог, чем казалось бы всю жизнь знакомая Матрёна.

А ту я сегодня еле угомонил — рвалась на хозяйство, как на войну. То ей в покоях душно, то окно большое — всё не так. Кровать, видишь ли, слишком мягкая… как будто это минус. Но понимаю: надоело ей без дела лежать. Завтра придётся выпускать, пущай уже ухватом размахивает.

Можно бы и сегодня, но есть планы, наконец, навестить Фросю…

— Ик… ик… — тихонько плачет девушка, сидя маленьким нахохлившимся птенчиком на кровати, по-детски поджав под себя ноги.

Сразу смекнула, зачем я пришёл почти ночью к ней в каморку. А меня передёрнуло от стыда. Да, можно сколько угодно убеждать себя, что времена другие, что такие визиты — тут дело обычное… Вон та же Прасковья соседом моим используется очень активно… Но воспитание Германа Карловича, ещё советское, категорически против. «Стыдно, товарищ!» — строго говорит оно голосом школьного комсорга, хотя я только пионером и был.

Решено — не буду девку неволить! Да она вообще ребёнок ещё, хоть в этом времени шестнадцать-семнадцать лет — уже вполне брачный возраст. Но Евфросинья по местным меркам обижена фигурой — никакой тебе дородности, пышных форм или округлых румяных щёк. И семья у неё бедная — приданого за дочкой дать не могут. Вот и мыкается девка почти в перестарках.

— Чего ревешь? — ворчу я, хмурясь. — По делу зашёл… Матрёна пить просила! Ты не думай — я тебя обижать не стану.

А утром на кухне уже вовсю хозяйничает Матрёна, и доносится запах каши, пирогов и чего-то мясного с луком — скорее всего, курицы. Угадать нетрудно — Матрёна знает мои вкусы, как родная мать. Постов я не держу, и нянька с этим давно смирилась, и бранить любимца, то есть меня, уже не пытается.

Завтракаю. В углу топчется Тимоха, которому добро сегодня на совместный завтрак я не дал. Потому как этот скотиняка опять провинился! Рука так и чешется всадить хорошего подзатыльника — чтоб дошло через затылок, если уж через уши не идёт. Но… нельзя, потеряю Адама в теле Тимохи опять.

— Ну, что скажешь в своё оправдание?

— Что скажу?.. Я сильно за спиногрызами не слежу, баба моя этим занимается… Вот и не усмотрел — загноилась ранка у старшего. Почистил конечно, перевязал чистым — все как надо… Наливочки бы — сам знаешь, обработка нужна. И, к слову, я тут надумал мазь Вишневского замутить, только дёготь раздобыть надо…

— Фигню не говори. Там вроде ещё что-то типа висмута в составе. Ты химик? Вот и я нет! Кстати, йод у меня имеется. Купил в аптеке, в Костроме ещё.

— Там аптеки есть⁈ — искренне удивился Тимоха.

Оно и понятно, ведь по аптекам я ходил в одиночку. Да и не в одной побывал. В двух!

Из прошлого, ну или будущего, — смотря как повернуть — я, будучи коренным костромичом, кое-что про историю своего родного города знал. И первым делом, попав в этот уездный центр, отправился на будущую улицу Островского, которая сейчас Мшанского. Туда, где, как я помнил, располагалась аптека провизора Геслинга.

Заглянул я и на будущую улицу Горную — сейчас это ещё переулок Богословский. Там, в неприметном домике с небольшим огородиком, расположилась ещё одна аптека. Владел ею некто Гакен.

Увы, никого из мэтров-провизоров вживую увидеть не удалось. Гакен стар и вообще, говорят, редко поднимается с постели. Но кое-какой товар всё же приобрел, и самое ценное — кристаллы йода, привезенные из далёкой Британии.

Что ещё купил? Настойки трав — мяты там, зверобоя. Был ещё хинин — его тоже взял на случай лихорадки. Захватил также камфору — для растираний, и нашатырь — вдруг кому дурно станет. И все, пожалуй. Мыло и зубной порошок я за лекарства не считаю. А остальное рискованно сейчас, не зная состава, использовать. А ну какая ртуть в составе?

— Жечь будет, — пробормотал с сомнением ара. — А зелёнки нет?

— Не знаю. Может, и есть, а может, не придумали, — отмахнулся я.

— Тебе что, оглоед, делать нечего? — в зал неслышно вошла Матрёна с какой-то заливной рыбой в руках и выгнала Тимоху домой.

Он ушёл лечить сына, с завистью бросив взгляд на мой богатый барский стол. Да ничего — не голодает, чай! Дома поест!

Так-с… Чем бы мне заняться после обеда? Была бы, например, псарня, можно было туда пойти. Но вольеры пустые стоят во дворе. Володя пока ранен и обласканный заботой моей домоправительницы, отлеживается у себя дома, поэтому тренировки тоже отпадают. Да и настроение не то, чтоб саблей махать. В церковь сходить?.. Что за глупые мысли в голову лезут?

— Барин, до тебя Кондрат с дамой просются… — в зал осторожно просовывается голова Мирона.

— «Просются» — проси, — отмахиваюсь я, даже не пытаясь выяснить, кто такие. Мирон косноязычен — сам разберусь быстрее.

— Исполать тебе, батюшка ты наш благодетель!

Вошёл мой крепостной — невысокий мужик средних лет, в обносках, грязноватый, но с лицом светящимся и каким-то нелепым религиозным пылом. Сразу выискал красный угол с иконами, и перекрестившись, наверное, раз пятнадцать подряд, зашевелил губами. Наверное молитовку шепчет… Ну, не меня же хает⁈ Женщина в противоположность мужичку одета хоть и небогато, но опрятно: длинное, бордовое платье в пол, узорчатый пояс, на голове — шелковый платок.

Лет ей за сорок. А главное — не моя она. В смысле — не из моих крепостных. У меня таких нет — я бы приметил. Почти всех своих я видел, когда храм освящали, и такую уж точно бы не пропустил.

Баба тоже разок перекрестилась — но без особого энтузиазма, скорее по привычке. И теперь стоит, осматривает обстановку моего жилища. Носа не морщит, но и удивления не выказывает. Хотя, надо сказать, у меня-то дом посолиднее будет, чем у того же соседа Елисея — и ковры, и мебель барская.

— Просьбишка у мя имеется… — начинает было Кондрат, но я его перебиваю жестом.

— Погоди. Скажешь позже. А ты, милая, откуда будешь? И звать тебя как?

— Ольгою звать. Я из мещан. А Кондрат твой — сродственник мне. Хоть и дальний, — не особо смущаясь, отвечает гостья.

— Выкупить, что ли, родственника хочешь? — наугад ткнул я.

— Что? Нет! Тут другое… — замялась Ольга.

— Пожить просится у мня! А я без твоего, барин, ведома не могу! — торопливо вставил Кондрат.

— Дом у нас в Буе был, — принялась пояснять женщина, — но как родители в прошлом году умерли, так кредиторы его за долги и забрали… Одна я осталась. Сиротка.

Придирчиво рассматриваю гостью.

— И ты из города приехала сюда, в село? А что, родни там или друзей нет? Вижу, одета ты хорошо, говоришь правильно — наверное, из образованных… Мужа-то тоже нет?

Странная история. Современный быт в деревне далёк от пасторальной картины, которая может нарисоваться человеку будущего. Какой дом у Кондрата — я не ведаю, но по его виду, скорее всего, та ещё халупа. Пожить? А что она делать умеет? В деревне все при деле, а эта — явно городская и к физическому труду не привыкшая…

— Ты, Кондрат, иди-ка во двор, подожди там.

Поворачиваюсь к женщине:

— А как тебя, говоришь, звать? Ольга? Пойдём-ка, Ольга, в мою комнату. Побеседуем тет-а-тет. Не бойся — приставать не стану.

— А я и не боюсь, — усмехнулась та, шагнув внутрь моей кельи.

— Давай начистоту — от кого прячешься? — начал я, закрыв плотно дверь.

Женщина немного замялась, как будто прикидывала, стоит ли вообще говорить. Потом, поправив платок на голове, заговорила, но уже без жалобного тона:

— Поверила я дядьке, что ты, барин, человек небольшого ума… А это, видно, не так. И глядишь внимательно, и спрашиваешь к месту… Ну что ж. Скажу… Надо мне с глаз скрыться ненадолго. Как родители померли прошлой осенью, так жить стало не на что. Муж у меня был из военных, да по пьяни под телегу попал. Его родня меня сейчас и теребит. Приехали в Буй, ищут. Хотят забрать фамильные ценности… А их нет давно. Нужда была, вот и продала…

— Долгов много? — разглядываю бабу.

Не сломленная, не в унынии. Просто уставшая.

— Кроме тех ценностей, что родня мужа требует? — переспросила она. — Их я за долг не признаю. То моё… А так — двести. Это если по распискам смотреть. Ну и по мелочи ещё — соседям, аптекарю, стряпчему… Сотня наберётся, может, чуть больше.

Ольга замолчала и посмотрела в окно.

— Хочу в Москву перебраться. Образование есть, и опыт. С детьми всю жизнь нянчилась — думаю, место гувернантки завсегда там найду. Не сахар будет, знаю. Но что делать?.. Мне бы пару недель пожить тут, в глуши.

По лицу дамочки вижу — по ушам она мне ездит. Какие родственники? Зачем от них прятаться? Да и в большом городе затеряться намного проще. Раз сюда добралась, то и до Москвы бы смогла. Вон колечко на пальце из желтого металла продай — и на дорогу, и первое время будут тебе средства.

— Давай так, — начинаю злиться я. — Ты рассказала — я поплакал, пожалел тебя… Но не поверил. Приехать к родне в глушь из города… А сколько ты дядьку не видела? Да, думаю, никогда. В общем, или говори как есть, или — пинка под зад, и ступай с моего села, не оглядывайся. Минута у тебя. Время пошло.

Тетка разинула в изумлении рот, онемев от моей тирады. Да и кого она видит? Розовощёкого юнца, которому можно лапши на уши навешать, не получив в ответ отлуп!

Но, к её чести, женщина быстро взяла себя в руки.

— Резок ты, смотрю… Ладно. Хочешь правду? Слушай.

— Ехала я в Кострому, поначалу без плана — лишь бы подальше. В дороге вспомнила, что у мамы был племяш… То ли двоюродный, то ли троюродный, чёрт его разберёт. Сама его не видела никогда, но мать иногда ему подарки посылала.

— Как нарочно, попутчик объявился. С отхожего промысла возвращался в Шепетовку, что тут в трёх верстах. За две копейки довёз меня до твоего села. А мне всё равно где, главное — чтоб спрятаться…

И тут Ольга понизила голос почти до шепота:

— Ищут меня! Не полиция, не родня бывшая… Хотя та тоже ищет, здесь я не лгала… Иваны хотят на нож поставить!

— Какие, к чёрту, Иваны? — не понял я. Ну, не про старосту же моего она говорит?

— Родства непомнящие. Убивцы да воры разные… Всю весну я работала у купца Прошкина… Так себе купец, третьей гильдии, но деток у него четверо. А неделю назад ограбили его и убили! Я свидетелем случайным оказалась… Вот и бегу. Не от нужды — от смерти.

— А полиция на что? — изумился я такому повороту.

— Да что ж, они мне охрану приставят, что ли? — горестно вздохнула гостья.

— И ты всё бросила и уехала? — продолжаю допытываться я. — Документы есть? Покажи!

Ольга согласно кивает, выходит из комнаты и возвращается через минуту с небольшим саквояжем. Достаёт пачку аккуратно сложенных бумаг. Читаю. Рекомендательные письма… Дама говорит по-французски, знает русскую словесность, домоводство и прочее. Короче, профессиональные навыки подтверждены.

Моя гостья — Ольга Васильевна Мурова — действительно из мещан. Паспорт в порядке. Кстати, а где мой документ? Должен же и у меня быть, если у Ольги есть.

В принципе, теперь верю! Но нафига мне тут головная боль? Одного каторжника поймал… а если следом кто приедет? Я, конечно, в местную мафию не верю, но и проблем не хочу.

— А бросать-то мне, по сути, было нечего, — опять вздыхает Ольга. — Жила у купца.

Жена его… вдова, точнее — как мужа не стало, так и прогнала. С собой только корзинка да саквояж. Шубку овчинную жалко — бросила в спешке. Ну да ладно — до холодов ещё далеко.

— Что ж, можешь пожить у Кондрата. Сколько ему посулила? — наугад закинул удочку я.

— Десять копеек за неделю, — честно отвечает женщина. — А нельзя ли… тут у тебя в доме где-нибудь?

— Зачем мне чужой человек? Я тебя в первый раз вижу, — резко отказываю я — не вижу смысла разводить политесы. — И вообще — я сам собираюсь в Москву. Так что могу заодно и тебя захватить.

Вижу — разочарована дамочка. Но это её проблемы. К столу тоже не зову — у родни поест.

— Барин, может, чаю вам подать? —

встретила меня Фрося на выходе.

Подслушивала, что ли? Крутится рядом с моей комнатой, а ведь её каморка — в самом дальнем углу дома… Да никак девка заревновала? Ой, умора!

Ну а что? Гостья хоть и не девица, но вид имеет достойный.

— Не нужно, — отсылаю я прислугу.

Мысль про поездку пришла только что! В самом деле — заскучал я в деревне. И насчёт обучения надо вызнать. Вопрос, кого с собой взять, не стоит: Тимоху — за конюха, Владимира — за охранника. Ещё два места в карете свободны, ведь Мальчика придётся запрячь в пару к Мишутке — моему второму жеребцу. Хм… а может, Фросю взять? Или вообще поехать в карете вдвоём с Владимиром? Так свободнее будет. Обмозговать надо.

Глава 33

— Лешка, вставай! Леша-а-а… Лешь! — слышу нудный голос Матрёны сквозь сон. — Катька, нишкни, зараза!

— Чо надо? — с трудом открываю глаза.

Вообще-то вламываться в свои покои я дворню отучил. Хотя… если б это была Фрося… может, и не возражал бы. Приснилась, кстати. Она ли, не она — не скажу. Но сон был жаркий!

— Да что ж ты разоспалси-то так? Не захворал ли часом? Вон уж и к обеду дело, а ты всё в постеле лежишь!

Продираю глаза и точно — за окном яркое летнее солнышко.

— Ща встану! Матрёна, а что такое «нишкни»?

— Так это…ну… — растерялась нянька, как будто сама впервые задумалась, что именно означает слово, которым она всю жизнь пользуется.

Потягиваюсь, и бегом в туалет, потом, умывшись и сотворив молитву, завтракаю. Ну или обедаю уже.

— Тимоха тут ходит кругами, надоть ему чегой-то от тебя, — в зал забегает босоногая Катька.

Видно, конюх и попросил девку передать это. Простодырая эта Катька. И рукожопая.

Матрёна, накрывая на стол, недовольно кривится, но молчит.

— Пусть зайдет. Где он?

— Ясно где — в каретном сарае. Чичас позову! — Катька убегает, и вскоре появляется мой товарищ по попаданству, прикидывающийся конюхом.

— Чё там с лошадьми? — спрашиваю я в первую очередь о важном, ибо никто не поймёт, если я поинтересуюсь, как нарыв на руке у старшенького.

— Что им будет? Карету, наконец, починили, — зевает конюх, поедая глазами мой стол.

— Садись, пообедаем! Поговорить нам надо, дело к тебе есть. Руки мыл?

— Мыл, мыл… Ковид всех приучил руки мыть, — оживился ара. Но понял его только я — человек, в свое время измученный карантином.

Матрёна, суетящаяся рядом, вскинула бровь:

— Чё сказал-то он? Какой такой «Кавит»?..

Тимоха на долю секунды завис, но потом лихо выкрутился:

— Ковид, тётка Матрёна. Жеребец у меня такой был. Норовистый, но ласковый… руки после него всегда мыть приходилось. Всё слюнями заляпает!

— Фу ты, Господи… — выдохнула кухарка и отвернулась, махнув рукой на глупого конюха.

— Слушай, я тебе задание давал. Помнишь? — спрашиваю ару.

— Про знания будущего? — с набитым ртом уточняет тот.

— Нет, про имущественное положение моих крепостных. Хочу знать — кому что из бедноты надо. Я тут со старостой разговаривал… Давай сравним — что он мне наплёл, и что ты сам узнал.

— Дай сначала поесть! — возмутился Тимоха-Адам.

Панибратствует, конечно, но я не в претензии — мы тут сейчас одни уже, без свидетелей: Катька с Фросей в огороде возятся. Вон видно их в окошко. Матрёна же шумит чем-то у себя на кухне.

— И ещё: хочу в Москву мотануться. На разведку. Сам знаешь — учиться святые отцы хотят меня приладить. Я в принципе не против — скукота тут.

Тимоха, прикончив кусок рыбного пирога и хлебнув квасу, сыто икнул и, наконец, степенно перешел к делу:

— Насчёт Ивана… Пустит он тебя по миру, как пить дать. Я его насквозь вижу! Жулик он большой. Один его дом чего стоит — иной купец позавидовал бы.

— Твоя фамилия, часом, не Рентген? Насквозь он видит… — усмехнулся я.

— Не Рентген. А тут вообще без фамилии все живут, хорошо, если кличка есть.

— Во! Значит, следи лучше за каретой. Может, коней там подковать надо. Путь далекий: до Костромы километров тридцать пять, и от неё до Москвы по тракту ещё сотни три, — припомнил я цифры из будущего.

— Лучше до Костромы доехать на нашем транспорте, а там, скажем, почтовым… Дешевле будет.

— А по Москве как передвигаться — на извозчиках? Да и вещи я хочу с собой взять.

— Дорога займет неделю, не меньше. Я же офигею на козлах! Да и ты в карете умаешься — там рессор нет! — резонно заметил мой конюх.

— Чёрт, а что там идёт из Костромы? Почтовые какие? Обозы, может?

— А я знаю?

— Чичиков вроде на своей карете ездил… — наморщил я лоб.

— Ты, кстати, когда нам, своим дворовым, деньги-то отдашь? — резко сменил вдруг тему разговора ара.

— Оборзели вы — живете на всём готовом! — возмутился я.

— Это Матрёна, Катька да Мирон на всем готовом. А у меня семья. Рот не один, потому и довольствие у меня должно быть больше.

Идём ко мне в комнату подбивать бабки. Хорошо, Акакий долг отдал, а то был бы я в минусе жестком. На коня две сотни потратил, на кибитку — полторы. И еще двести двадцать за неё Мурзе должен… Короче, наликом выходит… Лень складывать, но надо. Заодно проверю, не стырили ли у меня из ящика стола денюжку. Не то чтоб я сильно подозреваю кого… К тому же помню неподдельную обиду Мирона после обвинений в воровстве.

Итого вышло — две тысячи сто пятьдесят ассигнациями и немного серебром. Жалование… Да, Тимоха получает больше других! Но живет он отдельно и не столуется у меня. Плюс не сеет, не пашет, так как обязан всегда при мне быть. Но кормить его… нет, такого не было раньше. То-то, я смотрю, Матрёна на него недобро зыркает.

Смотрю свои записи: Мирону и Матрене — по двенадцать рублей, Катьке — восемь, ей и этого много — на редкость бестолковая девка! Фросе же обещано десять. И это в год, оказывается! Владимиру плачу помесячно, но это и справедливо — он и охранником в Костроме зарабатывал, примерно, столько же.

В целом — нормально. Если вычесть триста рублей податей за крепостных, итого… годовой доход у меня — тысячи две, может, три. А когда матушка жива была — все пять выходило.

И куда делось? Вообще можно было бы никому не платить — ну, кроме конюха. Тот без харчей с голоду помрет, как и семья его. Многие помещики сейчас так и делают. Тот же Велесов имеет дворню числом в две сотни! И вряд ли кому платит. Это ведь ещё папенька мой такие порядки завёл — после войны с французами. А маменька, как отец умер, ничего менять не стала. Короче — транжиры мы и моты!

Надо разобраться с каждым хозяйством в отдельности. Вот, например, Степан — Никиткин сын. По бумагам — 8 десятин земли имеет. Немало. И участок его — не болотина, не глина, а приличные угодья: и пашня, и сенокос, и под огород место осталось. С надела, по-хорошему, рублей шестьдесят в год выходит. Хотя, конечно, год на год не приходится — то засуха, то морозы. Из живности: лошадь, корова с телёнком, пара поросят, кур дюжина и петух, как полагается. А главное — телега и конь позволяют Степану ходить на отхожие промыслы. Извоз, стройка, да мало ли что… Это ещё полтинник в ассигнациях!

А вот Фрол… Семья — пятеро детей, старуха-мать и жена. Надел у них больше, чем у Степана, — почти пятнадцать десятин, но земелька хуже и лошади нет, только вол старый. Плуги, бороны — берут в аренду, когда кто из соседей даст, да не за просто так…

В целом — информация от Ивана и Тимохи совпадает. Зря ара гонит на старосту — нормальный он! Есть, конечно, у меня и действительно бедные семьи. В основном — молодые. Недавно женились, ребёнка завели — одного-двух, а то и трое уже бегают, а хозяйства почти нет. И земли мало, потому как некому её обрабатывать.

Курей, пожалуй, прикуплю всем. Ну, кроме богатеев и хуторян. Этим и так неплохо живётся. Вон даже ведьма с Утюжкова не бедствует.

Так-с… Имеем двадцать два хозяйства без хуторских. Два дома — совсем развалины, семьи оттуда проданы, огороды заброшены. Один из них я уже отдал Володе. Считаем дальше. Моя усадьба, попа Германа участок… Кстати, дядушка покойный выкупил у меня домик с огородиком для священника и его помощника — недавнего погорельца. И ещё два дома пустуют. Вполне приличные, кстати. Если соберусь кого прикупить — место в селе есть.

Самым бедным мелким семьям, коих у меня восемь, куплю по козе. Эта скотина ест мало, зато молоко полезное. Итого получается двадцать шесть душ облагодетельствую. А у меня в селе целая сотня народу! Из них — совсем бедных… хм, четыре семьи. Причём Фрол — не самый бедный. Им, пожалуй, по коровке куплю.

Сучество… Никто ведь такой доброты не поймёт! Вот и как простому люду объяснить мой благородный порыв?

Тимоха в обсуждение не лезет, но информацию периодически выдаёт.

— Что, совсем голодают, говоришь? — втягиваю его в свои думы.

— Бывает по весне. А сейчас зелени много. Лес вот выделить можно — он всем нужен! Иван, допустим, купит, если надо, а другие и воровать пойдут, — припомнил Тимоха случай с Гришкой.

— Что ещё можно сделать? — вопросительно гляжу на конюха.

— Ну, рыбу ловить в пруду позволить. Там, правда, карасик только водится — пятачки такие с ладошку. Но много. Ты не дозволял, а мальцы всё равно бегают тайком. Ну а что ещё? Сено им — жирно. Ты его и сам неплохо продаёшь…

— Как думаешь, на оброк если переведу — не прогорим? Кто мои поля будет обрабатывать? — спрашиваю ару.

— Староста денюжку посулит — желающие будут. А вообще, сам думай — ты барин.

Голос конюха сочится сарказмом.

— Ты отвыкай от привычек из будущего, — советует мне Тимоха. — Крестьянин он как солдат: куда ни целуй — всюду жопа. Благодарить будут, но любить от этого не станут. Хотя Лешка, как и родители его покойнички, тоже добрым был — от вас и не сбегал никто. Людей зря не порешь, не насильничаешь и не разоряешь почем зря. Но сейчас все на измене — пить ты бросил… А ну как чудить начнёшь?

— А на что сельчане деньги тратят? — пытаю я собеседника дальше.

— Одежда-обувь — вся покупная, — оживился ара. — Я, кстати, обувь могу делать. Инструмент и материалы только нужны. Рублей сорок-шестьдесят в год обычно идет на это. На попа сейчас по два рубля собирают… Что ещё… Сено там.

— Попу нахрена? — возмутился я. — Ему свои не платят, что ли?

— А я знаю? Но собираем. Сейчас все религиозные не в меру — радуются новой церкви.

— Это… «нишкни» что значит? — вспомнил я незнакомое слово.

— «Рот закрой» значит. А у тебя что, операционка на винчестер не установилась? — смеется ара.

— Тут помню, тут не помню, — честно признаюсь я.

— Барин, Ольга до тобя пришла, — слышу звонкий голос Катьки.

— Хорошая бабенка… Там бы, в будущем, была… — многозначительно протянул Тимоха.

Ну да, бывшая гувернантка на фоне ободранных сельчанок — просто королева, хоть и не первой молодости.

Интересно, что ей надо?

Выходим, и вижу, что ночь в деревенской развалюхе не убила мадам, зато добавила ей инициативности и какой-то решимости.

— Была я в церкви сегодня. Отец Герман предложил детишек поучить. Молитвам-то он сам может, а вот прочему… здесь уже я бы пригодилась. Не бесплатно, конечно.

— Платить мне, что ли, опять? — перебиваю, заранее чуя подвох.

— Отец Герман обещал… Но мало. Хотя, вот если бы у тебя в доме можно было пожить… Ведь покои гостевые имеются? — закинула удочку Ольга.

— У Кондрата совсем невмоготу, что ли? — подначиваю я тётку.

— Не то слово… По-чёрному топят, бурда какая-то на столе, да ещё в рот заглядывают. Ты уж, Алексей Алексеевич, сделай милость, раз начал добро делать, а?

— Типа — мы в ответе за того, кого приручили? — влез в разговор ара.

— Интересно, — прищурилась Ольга. — Никогда не слышала такой присказки, но звучит красиво. Люблю словесность… У меня с собой и книги есть, могу тебе, Алексей, почитать на ночь!

«Это она мне сейчас интим предложила⁈» — мелькает в голове.

— Соглашайся, барин! — советует Тимоха, у которого, походу, те же мысли в башке.

— А и правду в селе говорят — конюх у тебя нынче умный стал, — улыбнувшись, польстила моему крепостному женщина.

— Я собираюсь в Москву вскоре… — протягиваю я, обдумывая ситуацию. — Так что — позанимайся пока с ребятней. Но в церкви! Герман раз предложил, то пусть включается в работу. Помещение там выделит, детишек соберет…

— Ага, инициатива, как говорится, имеет инициатора! — опять умничает Тимоха.

«Вот кобель, он что, к ней клинья подбивает?» — разозлился я.

— Опять интересное выражение, — на этот раз на конюха смотрят… оценивающе так, как женщина смотрит на мужчину.

— И можешь занять покои наверху, — милостиво разрешаю я, показывая кто всё-таки хозяин в доме.

Хрясь! Фрося, которая оказывается стояла недалече и держала в руках деревянную бадью с постиранным бельём, якобы случайно уронила её на пол. Да с такой силой, что всем ясно стало — злится девушка! Надо дожимать девку!

— А что, Ольга, говоришь, у тебя за книги с собой? — якобы не замечаю я демарша Евфросинии, хотя и ара, как дурак, обернулся, и Ольга еле заметно улыбнулась. Одними кончиками губ, насмешливо. И, надо признать, красиво. Умеет, чертовка!

— Например, Лорд Рон на французском — «Наследница Бирага». Или Гораций де Сент-Обен «Арденский викарий».

— Не слышал таких авторов, — честно признался я, хотя читать всегда любил.

Ольга смотрит на меня с явным превосходством. Ну ещё бы — откуда деревенскому мальчику знать!

— «Наследницу» Оноре Бальзак писал с кем-то в соавторстве. Лорд Рон — это псевдоним, — решил добить гувернантку своей образованностью ара… и спалился.

Ольга стоит и во все глаза смотрит на Тимоху, совершенно по-бабьи прикрыв рот ладошкой. Да если бы лошадь заговорила, это и то было бы менее удивительно!

— А «Викария» — тоже он сочинил, только уже без соавтора… Я бы, кстати, с удовольствием послушал! — продолжал жечь довольный собой Тимоха, совершенно не замечая своего прокола.

Глава 34

— Вы… читали Бальзака? — в изумлении шепчет она. — И… владеете французским⁈

Ольга стоит немного сбоку от меня, и я имею возможность незаметно показать кулак непрошенному литературному критику — мол, заткни фонтан, ара, пока не поздно.

— Ну, не на французском, — стушевался Тимоха, наконец догоняя.

— Но… он не издавался пока на русском! — сверлит глазом говорящую лошадь гувернантка.

— Мадам, что вы слушаете бестолочь. Надысь мы с ним были на охоте у Ильина, там помещики и трепались! Шельмец запомнил и как попугай повторяет! Ха-ха! Вас поразить захотел увалень деревенский! — быстро нахожу логичное объяснение я.

А поди проверь, что болтали полтора десятка помещиков, перманентно пьяных к тому же. Тем более французский на более менее хорошем уровне, я думаю, сейчас все дворяне знают. Как без него — язык международного общения! Например, в нас с Акакием его вдалбливали в гимназии усердно все года обучения.

— Ах вот оно что! — понимающе улыбается Ольга, но заинтересованного взора с Тимохи не сводит.

Ара выглядит постарше меня, посмазливее будет, несмотря на драные штаны, и как-то даже… мужественнее, что ли. А про трусость моего конюха откуда даме знать. С трудом сдержал порыв рассказать, как тот недавно позорно бежал от разбойников. Да мне чё… Пусть общаются! Два взрослых человека как-никак.

— Так я зайду к тебе вечером? — заговорщицки шепчет мне Тимоха, как только Ольга ушла за вещами.

— Дать бы тебе в лоб… да нельзя. Контору нашу не пали! — делаю я выговор сластолюбцу.

— Да понял я, понял. Виноват. Увлёкся… Но ты — красава! Ловко придумал, что соврать! — одновременно и повинился, и подольстился приятель.

Отчего я, спрашивается, благородную даму — да пусть и с подмутнённым прошлым — уступаю своему крепостному? Ну ладно, не уступаю, но и не препятствую… а ведь мог бы. Просто Фрося ходит злая, даже свирепая. На меня не смотрит. Все приказания выполняет, но с таким остервенением, что ясно — даже малейший намек на мой интим с городской фифой ей неприятен.

Черт, может, забрать её с собой в Москву и там дожать? Ну приодеть, конечно, манерам обучить… Да будет выглядеть не хуже Ольги!

Сам не заметил, как стою и разглядываю летающую по залу девицу. Та меня как будто не замечает. То пыль смахнет с икон, то веником начнёт собирать сор около выхода в сени, да ещё наклонится так… призывно шевеля пятой точкой! Взяла деревянное ведро и тряпку — и вот она уже ползает на коленках, оттирая полы. Грудь почти что вывалилась из разреза сарафана… И ничего девка не тоща. На деревенский вкус, может, и хилая. А по мне — красавица! И попа округлая имеется, и грудь… ну не двойка, но почти. И форма у неё вон какая красивая — грушка! В вырезе особенно хорошо видно.

— Барин, Ольга пришла! Пущать⁈ — орёт Катька со двора, но так, что слышно её и в доме. Ко всем своим недостаткам моя дворовая ещё и громкоголосая, аки иерихонская труба.

— Фрось, иди скажи — пусть пустит, — прошу я труженицу. Ну не драть же мне глотку в ответ?

Ефросинья или Евфросинья — я узнавал: и так и так правильно — встаёт, потягивается, снимая ломоту в теле, и молча выходит во двор. На меня не посмотрела даже! Ух, девка — огонь! Как бы чего не плеснула в еду! Хотя там Матрёна бдит. Нянька у меня помешана на чистоте, поэтому и Катька, и Фрося шустрят по дому электровениками, ну или роботами-пылесосами.

— Вот и я! Быстро? Покажешь комнату, барин? — в зал заходит Ольга.

А она вроде как уложила новую причёску и подвела глаза. Главное — платок этот бабский сняла.

— Катя, пусть гостья сама выберет, в какой ей комнате удобнее гостевать будет. А ты, Фрося, позови Тимоху, — решаю по-своему я.

— Чё надо? — Тимоха, по локоть перепачканный в какой-то чёрной субстанции — то ли дёготь, то ли сажа — не сильно почтителен, но, увидев гостью, поправляется: — Чего изволите, барин?

Ольга, уходя за Катериной, бросает взгляд через плечо на Тимоху —

короткий, но полный интереса.

— Думаю вот, съездить к соседке в гости. В Пелетино. Бричка на ходу? — спрашиваю я конюха.

— Только что дегтем прошёлся. Можно ехать. А чего там делать? — гундит Тимоха.

— Навещу. Давно не виделись. Тебе-то что?

— Да мне-то всё равно!

— Ну вот и собирайся.

Говорю уже жёстче — ещё чуть-чуть, и выведет!

— Да нищему собраться — только подпоясаться, — намекает на своё бедственное финансовое положения хам.

— Подпоясайся, раз так, — рявкаю я, показывая, что надоело препираться.

— Там, поди, и бричка не проедет, — не унимается конюх. — Тропа есть, да горка крутовата. Допустим, туда заедем, а обратно как? С ветерком? Опять — как в тот раз? Можно и в объезд, но то верст десять, а то и более, — напоминает Тимоха, не без ехидства.

Я припомнил, вид разбитой кареты и покалеченного коня в день попадания в это тело и поежился.

— Ладно, зови Владимира, верхом поеду!

— В Пелетино? К Анне? Да что ж ты там… — растерялась Матрёна, когда я спросил, что можно взять тамошней помещице в подарок.

— Поснедать ей чего возьми. Вон кроля Мирон задавит в момент и освежует. Аль меду возьми — сладкоежка она.

В путь мы отправились верхом. Я теперь без Владимира — никуда. Охранник он, может, и без пары пальцев на левой руке, но саблю-то держит в правой. А пистоль заряжает обеими — наловчился.

Едем лесом. Воздух — густой, тяжелый. Тишина кругом, даже птицы молчат — день нынче жаркий. Только копыта шуршат по влажной тропе.

«Клещей бы не подцепить, или другой напасти кровососущей…» — приходит мне в голову.

— Так вот, Володя… Варианта два: на своей карете, или почтовыми в Москву ехать, — советуюсь я по ходу дела. — Или, может, вообще третий вариант — по реке?

— Волга ноне мелкая, по реке — не знаю как… А совет мой таков: надобно на своей карете ехать! Кони справные, Тимоха, хоть дерзок и болтун, но дело своё знает. От Костромы до Москвы на почтовых… ден семнадцать! А так вдвое быстрее можем добраться, ежели не на кажной станции ночевать.

Что? Семнадцать дней? Ну ладно, девять… трястись по разбитой дороге, глотая пыль? Да в своём будущем я за три часа доезжал до столицы на машине! И самой большой проблемой был… вонючий туалет в купейном вагоне.

— Когда уже паровозы и пароходы выдумают, — в тоске вздыхаю я вслух.

— Так есть парАходы! — оживился Володя. — Видел я такую штуку в Костроме. Ох и дымит она! Черна, как сатана, гудит, будто покойник стонет.

— Купец Евреинов делает, — продолжает он с уважением. — А ещё слыхал — Всеволжский… тот самый, из мильонщиков, тоже делает. Да что говорить! Сенат уже года три как учредил обчиство акционерное на Волге-матушке по параходам этим.

Вот тебе и новость! Зарубочку бы надо в памяти сделать…

Наконец, в низинке показались дымки и первые покосившиеся крыши.

Считаю: не пять, как говорили, а… восемь домов в Пелетино.

Плюс дом Анны, что стоит отдельно, самым дальним.

Проезжаем мимо одной особенно унылой постройки: плетень развалился, окна заколочены. Дом явно нежилой. Может, и правда — всего пять дворов обитаемых?

И тут из кустов вылетает босоногий мальчишка лет пяти, не больше. Загорелый, вихрастый, с веснушками и глазами, как два уголька.

— Дядь, дяди, дайте копеечку! Христа ради! — кричит он, приплясывая.

Кидаю в его сторону что-то мелкое — двушку, кажется, и слышу, как вслед нам доносится восторженный вскрик.

Добрые, добрые!

Наконец, показалась усадьба помещицы. Хотя… усадьба — это громко сказано. Домик, больше смахивающий на барак, чем на дворянское гнездо. Правда, кое-где видны следы былого порядка. Выглядит он, конечно, получше той избы с рухнувшим плетнём, мимо которой мы проезжали, но впечатления не производит.

Впрочем, ворота открыли нам без скрипа — значит, смазывают. Ухаживают. У Анны и дворня имеется: тощий дедок, похожий на козла — такая же бороденка у него, и взгляд примерно такой же осмысленности.

— Скажи барыне, Алексей Алексеевич, сосед, приехал, — приказываю ему.

— Вырос-то как, — подслеповато прищурившись, глядит на меня старик. — Плоха матушка…

— Делай, что велено. Гостинцы привез! — сержусь я и, спешившись, отвязываю мешок от седла.

Владимир со мной в дом не идёт — будет заниматься нашими конями.

В бараке темно. Печь не топлена, похоже, уже давно. Прохожу по пыльным коридорам в дальнюю комнату и на меня обрушивается смрад, какой бывает разве что у бомжей. В такой же темной комнате, довольно большой по размерам, стоит кровать с балдахином, местами порванным. В полутьме замечаю неподвижную фигурку, укрытую почти до самого чепчика.

— Человек! Печь затопи и воды нагрей — чай пить будем! — командую тому же козлоподобному старику, ибо других слуг в доме не наблюдается. — И света добавь!

— Свечи дороги, — ворчит он, шаркая ногами по полу. — Печь не буду топить, самовар разожгу.

Открываю сначала пыльные тяжелые шторы, а затем и небольшое окно, чуть не выломав оное. Солнечный свет, ударивший прямо в глаза, и приятный свежий запах чего-то цветущего в огороде, разбавил мрачную атмосферу угасания в комнате.

Старушка молчит, но смотрит на меня осмысленно. На придурошную явно непохожа. На тяжелобольную — да, но взгляд — ясный, цепкий.

Крещусь на иконы, укорив себя, что сразу этого не сделал. Затем, нарочито весело, обращаюсь к хозяйке:

— Будь здрава, тётя Аня! Помнишь меня? Я сосед твой. Алексей Алексеевич. Сейчас чайку с медом попьём…

— И тебе не хворать. Как тебя, дурака, не помнить! — отвечает она сипло, но внятно.

Дурака? А чего я ей сделал-то?

И тут же вспоминаю — точно! Ссорились мы с ней на маминых поминках. Причины не помню — пьян был в хлам.

— Кто старое помянет — тому глаз вон. А Матрёна моя тебе пирогов передала. Со щавелей — говорит, ты любишь. Ещё с яйцом и луком. И с потрошками!

Развязываю дорожную сумку и выкладываю припасы на столик рядом с кроватью.

Чёрт, зря я близко подошел — от бабки исходит резкий тяжелый запах.

— Хороша она, Матрёна твоя, в пирогах! Да есть я почти не ем ничего нынче, видно, время моё пришло… Проси попа своего приехать до меня. Есть у тебя, сказывали. Мои из деревни к тебе все бегают. Пусть он примет грехи мои и отпустит к отцу небесному. Я заплачу. Пятак где-то был припрятан…

— Да какой пятак… Врача бы тебе, тётушка! Я и сам всё оплачу, — говорю я, стыдливо пятясь к окну — терпеть смрад нет сил.

— Я, Лешка, смерти не боюсь. Все там будет. Чего ж её страшиться? Только вот хоронить меня некому. Родни нет вовсе. А эти мои… хорошо, если гроб сколотят, а могут и так в землю бросить…

Она помолчала, вглядываясь куда-то в угол комнаты, а потом вдруг спросила:

— У мамки-то на могилке когда последний раз был?

— Вчера ходил, порядок навёл. Там, конечно, ещё многое подправить надо — я старосте своему велел этим заняться… У тебя ведь тоже есть староста… этот, как его… Ванька!

— Ты! И на могилки ходил? А ведь, гляжу, не врёшь… Повзрослел ты, Лешенька. Помру, и ко мне зайди как-нибудь. А по Ваньке плети плачут… Да нет других у меня — два десятка и три человека всего народу. Этот хоть и пьёт, но грамоту знает. Ворует, конечно… Да только у меня и воровать нечего, — беззубо смеётся старуха.

Беседуем. Анна хоть и не может долго говорить — задыхается, но слушает меня с интересом.

И я, не зная зачем — вдруг начинаю рассказывать все подряд. Про то, какая у нас теперь церковь — крыша с позолотой, а купол так на солнце сверкает, что аж глазам больно. Про поездку в Кострому, про охоту. Как беглого ловили. Про то, что наш епископ владыка Самуил с настоятелем монастыря Михаилом хотят меня в Москву отправить учиться…

Тут принесли кипящий самовар, и я жалею, что не захватил заварки. Но у старушки имеется запас! Анна и в самом деле сладкоежка — старый почти сахарный мед она ест как ребёнок: положит кусочек в рот и глаза зажмурит от удовольствия.

— Молока, сыра тебе надо больше кушать… овощи свежие, ягоды какие. Ну и двигаться! В баню сходи. Имеется? — неожиданно для себя предлагаю я.

— Да кто ж её топить будет? Николаша, — старуха кивает на дверь, очевидно, имея ввиду козлобородого, — стар, воды не натаскает, да и ходить мне трудно. Я, почитай, на горшок только и встаю с кровати. И то не каждый день.

Смотрю на соседку-старушку и понимаю: симпатична она мне. Говорит правильно, с образованием. Даже на немецком и французском мы с ней перебросились парой фраз. Ещё и юморит, и с логикой порядок. Вот только телом слаба…

— Слушай, баб Ань, а давай-ка я тебя к себе заберу? У меня и комнатка свободная есть, и слуги мои присмотрят! Чёго тебе одной тут?

— Зачем я тебе старая? Пользы от меня никакой, — вопросительно смотрит на меня старуха.

Таким взглядом на меня смотрели один раз в жизни — особист во время службы в армии, подозревая в разном… Да потом расскажу.

— Ну, вы с мамой и отцом дружили… — начинаю я.

— С мамой — да. А отец твой, Лёшка, прости господи, идиот был. Красивый, сильный, но ума бог не дал. Ни он меня не жаловал, ни я его! — перебивает меня Анна, очевидно, вспомнив старые обиды.

— Ну вот, в память о маменьке… Жалко мне тебя. И вообще — собеседница ты хорошая. А у нас в селе, если честно, поговорить не с кем.

— Ишь ты! — усмехается старуха. — Опять не врешь!

Чёрт, ну что поделать — привык я в своём, почти цивилизованном будущем помогать кому мог по мере сил. Нет сил спокойно смотреть на чужие страдания. И не потому что шибко правильный, нет — просто мягкотел я и сентиментален бываю сверх меры.

— Поеду! — подумав, хрипло произнесла Анна, и её глаза блеснули в тёмном углу комнаты. — Но не просто так… Ты, раз уж в Москву собираешься, я тебе свой домишко тамошний отпишу. Не была в нём лет десять как… И денег мне за него не шлют. Поезжай, разберись! Может, сгорел он к лешему уже… Знакомая моя там жила — заодно и узнаешь, как она. Ну и про меня расскажешь!

Бабка оживилась, привстала с подушек и с былой мощью грозной барыни гаркнула в коридор:

— Николашка! Подь сюды, окаянный!

Глава 35

От дарения я сразу не отказался, но предложил купить, чтобы всё честь по чести. Николаша тут же притащил документ с описанием этого дома и участка — грамоту, выданную московским магистратом аж в 1806 году. Дом там описывался так: «Каменный на каменном фундаменте, крытый тесом, одноэтажный, с сенями, кухнею и двумя комнатами, стоящий в городе Москве на улице Никольской, на участке № 14, огороженный частоколом, с приусадебным местом…»

Ничего себе — Никольская улица! Это тебе не какой-нибудь заштатный переулок. Центр! Да там от Кремля рукой подать.

— Триста рублёв мне слала она. На те деньги и жила! А последние годы — ни копеечки. А ныне, коли у тебя жить стану, на что мне тот дом? — вздохнула Анна.

— А что ты его не заложила, когда нужда была? — удивился я.

— Нужда? Я привыкла к бедности. Да и не хотела подругу свою давнюю выселять… А коли не шлёт ныне — то, верно, и нет её на белом свете. Ох, годы, годы… — покачала головой Анна и твердо добавила: — Не сумлевайся, Лешка, — бери!

Во всей этой истории с переселением бабки больше всего меня поразила реакция Матрёны, когда я вернулся домой.

— Ох ты! Радость-то какая! Аннушка Пелетина к нам переедет жить! А не передумашь? — заволновалась моя нянька и даже уже готова была лично ехать за бабкой.

Странно… Вчера, когда я сказал, что навещу старушку, Матрёна отреагировала ровно, без особого интереса.

— А что сама раньше не предложила? — поинтересовался я.

— Да ты ж её на дух не переносил ране! А как мамка померла, так и вовсе говорить о ней запретил!

Морщу лоб, стараясь припомнить.

Но нет — ничего особого в памяти не всплыло. Видно, соседка была для меня чем-то незначительным в прежней жизни: не думал о ней, и симпатии к ней явно не питал. Помню только, что Анна всегда была остра на язык и не раз меня высмеивала. При этом словечек особо не выбирала. Да и с другими она не церемонилась, и плевать ей было на чины, статусы и условности.

Покидаю Пелетино, оставив Анну собираться к завтрашнему переезду. С утра отправлю за ней телегу и карету. Ивану же велю выбрать мужиков для помощи — у меня, слава Богу, пока оброк, так что пусть вкалывают! И бабку, если понадобится, на руках несут.

Дорога вкругаля займёт весь день. Но куда нам торопиться? А без вещей Анна ехать наотрез отказалась. Да и слуга её — Николаша — идёт в комплекте. Надо и его забирать. Место найдём: на втором этаже, помимо двух гостевых покоев, есть ещё одна каморка. Катька уже приводит её в порядок.

Вещей у соседки, судя по всему, много быть не должно — бабка бедствует уже давно. Соседнее имение маленькое — у крепостных всего полсотни десятин пашни на всех. Хотя… у других и того нет. Знаю я таких: по документам — дворяне, а живут не богаче иных крестьян.

Правда, во владении лес имелся, что вырос на месте старой вырубки. Но там молодняк один: осины, берёзы… На дрова сгодится, конечно, а вот ценного строевого леса не найдешь. Оброк с крестьян бабке шёл небольшой — меньше сотни рублей в год. Как жила — уму непостижимо. В долгах она, конечно, вся, как в шелках. Но про домик сказывала — если, конечно, не врёт — не заложен тот.

Построил его покойный муж Анны лет двадцать назад. Дом каменный, небольшой, но с участком. И место хорошее. Какое-то время они с мужем жили в Москве, но как тот умер, и жалованья не стало, Анна вернулась в своё родовое имение. Тут, в забытой богом деревеньке, и доживает она свой век.

В доме же обитает её старая подруга. Раньше она регулярно присылала деньги — триста рублей в год, однако уж лет пять ничего не шлёт и на письма не отвечает. Анна подозревает, что померла та. Но ехать разбираться, моя соседка по состоянию здоровья не может, а весь этот год вообще готовится Богу душу отдать. Детей нет, близкой родни — тоже. Выморочный, в общем, домишко будет, как и всё бабкино именьице.

Вечером мы ужинаем вдвоём с Ольгой. Тимоху я отправил спать — вставать предстояло рано: на пять утра назначили выезд.

— Хорошее дело — старым да сирым помогать, — хвалит меня Ольга. — Но коли она домик тебе отдать хочет, надо бы документы оформить сразу. А то, приедешь в Москву, а тебе: «Ты кто таков?» И пристава кликнут… И странно это, Алексей Алексеевич… Я точно ведаю: на той улице, что она сказывала, дома много дороже стоят. Там сплошь торговые ряды да дома купцов и чиновников. А за триста рубликов нынче разве что на самой окраине сыскать можно!

— Так домик совсем небольшой: две комнаты, кухня да чердак. Ну и двор… так, одно лишь название, — припоминаю слова старухи.

— Рублей за пятьсот в год, не меньше, сдавать бы его надо! — уверенно заключает Ольга.

«Пятьсот… Уже неплохо! За пятьсот рэ, бабке можно будет и пансион полный устроить», — размышляю я про себя, хотя и без того не собирался старушку обижать.

Она, конечно, может и помереть не сегодня-завтра… Но не сегодня же! А завтра… завтра может и нескоро наступить. Был у меня один приятель — Серёга Марьин, бывший коллега по работе. Так вот, когда он второй раз женился, всё жаловался: жена, мол, плачет — бабушка её заболела, да так тяжело, что, дескать, недолго той осталось. Прошло, думаешь, сколько? Лет двадцать пять! Перед самым моим попаданием сюда виделись мы с ним… Жива бабка-то! Девяносто девять стукнуло, а самому Серёге уж за шестьдесят пять. И он теперь не уверен, кто раньше в ящик сыграет — он или бабушка жены.

Так что Анна Пелетина пусть живёт, да жизни радуется! Много она не съест, в свет не выезжает, на одежду да обувь расходов — мизер.

А польза от бабки реальная! Вчера, например, поведала мне историю про соседа моего — Елисея Пантелеймоновича. Оказалось, оттяпал этот антихрист у меня кусок леса, и весь подчистую повырубил! Ну, это пока я бухал, не просыхая. А теперь, хоть и бросил пить, всё одно — где мои владения, а где чужие, толком не понимаю. Так что, о наглости соседской, если б не Анна, так и не узнал бы. Только вот… помыть бы её надо.

— Ну что, надумала со мной ехать? — я с гостьей, несмотря на разницу лет, на «ты».

— Надумала. Грех от такого предложения отказываться. Карета у тебя добротная — быстро доедем! И на постоялый двор деньги у меня имеются, не пропаду, — решается Ольга.

— Две недели — это разве быстро? — криво усмехнулся я.

— Последний раз я до Москвы почти три недели добиралась, — пожала плечами она.

Утешила! Собственно, других способов утешить меня дамочка пока не предлагает. Ну да мне Фрося такие авансы в виде психов и ревности выдает, что я и не жалею.

Эвакуационный отряд в соседнее имение выехал ни свет ни заря, пока я ещё спал. А проснувшись, первым делом иду к отцу Герману — разузнать, как оформить бабкин дом. Интересно, кто тут сейчас вместо нотариуса?

— Богоугодное дело творишь, Алексей Алексеевич, — одобрительно кивнул отец Герман, повторяя слова Ольги. — А насчёт того, что Анна тебе подарочек сделать хочет, так тут два пути.

Первый: оформляете дарственную, которую подписывают два видока… Я, к примеру, могу быть, да сосед твой… либо пономарь мой. Но вот заверять такую бумагу придётся в Москве, в магистрате. Второй путь проще: устроить куплю-продажу. Такую сделку и в Костроме можно заверить, у городового магистрата. Только видоки опять же потребуются, да ещё чтоб деньги были переданы при всех, налично.

Возиться с бумагами мне, признаться, лень — да видно, придётся. Надобно не только разобраться в том, почему Анне уж столько лет ни гроша не шлют, но и должок попытаться взыскать. А без бумажки я, как человек из будущего, понимал: трудно будет это сделать.

Днём ко мне попросилась… жена Тимохи! На приём, так сказать.

«Ишь ты! Муж в Тверь, жена в дверь!» — похабно выдало подсознание подходящую поговорку.

М-да… А я-то всё гадал, отчего Тимоха в Буе на гулящих девок польстился? Ведь был риск подхватить заразу какую… Я думал, что по причине малообразованности ара об этом не знал. А теперь вижу истинную причину… Очень уж неказиста супруга моего конюха. Нет, фигура-то ещё ничего, но голову-то можно было бы и помыть, коли уж к барину на поклон идёшь! Да рубаху чистую надеть. Получается, когда Тимоха в сердцах говорил, что его благоверная похожа на бомжиху, — это было не преувеличение. Так и есть! Ещё и непраздна баба, что уже заметно и без гинеколога.

Но послушаем, что скажет гостья. А та — не знаю даже её имени — косноязычно пояснила, что хочет от меня… чести великой!

Я аж напрягся. Но, слава Богу, не того рода «чести», о которой подумал сперва. Оказывается, хочет она наречь будущего ребёнка — а будет, по её твёрдому убеждению, непременно мальчик — Алексеем. А меня — барина, стало быть, просит стать ему крестным отцом.

Матрёна, подслушивавшая за дверью, на это издала всего один звук:

— Эы-ы-ы…

Но с такой интонацией, что было ясно: просьба запредельно наглая.

Крестный отец… Тьфу… мафиозные ассоциации в голову лезут… Так вот, крестный отец нынче — не просто дядька, что постоял при обряде в церкви. Это и духовное наставничество, и ответственность, и, как ни крути, финансовые обязательства. Не каждый батрак посмел бы такое барину предложить. Но видно было — женщина что-то уловила в наших с Тимохой отношениях и решила сыграть на этом.

— А что муж твой о том не просит? — ласково спрашиваю я бабу.

Хотя поначалу хотел рявкнуть. Но вижу — волнуется «милаха», ответа ждет. Как бы ещё с испугу рожать не начала.

— Бранится он, — жалобно выдавила женщина.

— Дюже важным стал последнее время! Меня и слушать не хотит… Не ласкат… в постеле не ложица!

— Что ж, будь по-твоему! Родится ребёнок — и неважно, мальчик или девочка, — буду крёстным. Вот моё слово! Ступай! Возьми вон пирогов рыбных детишкам, — быстро согласился я, так как выслушивать все грехи конюха, а их наверняка с горкой, а тем паче подробности его интимной жизни, — не хочу!

Анну привезли к вечеру. Выглядела она плохо — дорога, видно, вымотала старушку основательно. А после бани, где её осторожно вымыли и переменили бельё, стало и вовсе худо. На щеках появился серый оттенок, губы посинели. Есть она почти ничего не стала — только выпила чаю с мёдом. И то по настоянию Матрёны.

Вид старого и больного человека, который может умереть в любой момент, меня расстроил. Уже решил было ехать искать докторов в Кострому, но оказалось, что не всё так скверно. И утром, заглянув в комнату, я увидел довольно живенькую старушку — Анна сидела на кровати, облокотившись на подушки, и бодро ела кашку, принесенную Матрёной.

— Облегчилиси оне утром! — похвастал чужим счастьем Николаша так, как иные своим орденом не хвастают.

Около старушки сидела Ольга и… читала ей не иначе как Бальзака.

«Видишь, и Ольга пригодилась», — довольно промурлыкал про себя я и отправился… выполнять многочисленные поручения Анны!

А та просила пригласить в дом отца Германа — старушка желала исповедоваться да благословиться. Потом мне предстоит проследить, чтобы срубили ветку калины, которая докучала бабке ночью, стучась в окно. Потом Анна хочет увидеть моего старосту Ивана — он, мол, её должен за выпас. Уж не знаю, кого пас на её землях мой хитроватый староста, но втык ему дам! Ишь, старушку обижать вздумал! Чего было сразу не отдать двенадцать копеек?

Другие поручения Анны были не менее важны… Моя новая жилица, окрепнув малость, уже вставала к окну и, осмотрев село с высоты второго этажа, теперь пожелала побеседовать с молодой парой, что живёт через дорогу от усадьбы. О чём именно разговор будет — не сказала.

Кроме того, мне предстояло разыскать в её вещах трубочку да мешочек с табаком. Оказывается, Николаша эту «отраву» у хозяйки своей отобрал и прячет, а бабка внезапно вдруг вспомнила старую привычку — захотела покурить.

С собой соседка привезла несколько книг… Вот если бы уход им сделать — страницы кое-где слиплись, переплёты ободраны… Доверить такое Матрёне или дворовым девкам она не может, а мне… Да я же лучший ученик гимназии был! Ишь, какая хитрая — с лестью подошла! Но Матрёна и вправду не справится — её дело на кухне ухватом орудовать. Ладно уж, сделаю!

Обувка, опять же, у гостьи прохудилась. Но этим я решил озадачить Тимоху — он же хвастал своими навыками сапожника. Хотя, куда Анне ходить? Вчера еле заволокли её на второй этаж. Это втроём и снимать её с верхотуры придется. Может, переселить в мамину комнату? Подумаю.

Пелетиной я не перечу. Наоборот, меня радует, что такая перемена всего за одну ночь с ней произошла!

Так-с… что же мне ещё поручили? Хоть записывай! А, вспомнил! Бабку из Утюжкино к ней доставить!

Определенно — Анна передумала умирать!

Эпилог

Эпилог

Еду в своей карете в Москву! Мои ноги упираются в коленки дремлющей напротив Ольги. Владимир, сидящий рядом с ней, тоже клюёт носом.

Позади осталась Кострома, впереди — триста с лишним верст разбитого тракта! Я уже порядком устал от тряски, а что будет дальше — страшно подумать.

Еду проведать уже свой домик на Никольской улице, на участке номер четырнадцать. Купленный, к слову, за две тысячи рублей. Смешная сумма! Ведь такой дом в Москве не меньше десяти тысяч стоит! Но у меня, слава Богу, всё по закону: и купчая имеется, и свидетели — отец Герман да коллежский асессор Иван Иванович Мишуткин.

Заезжал ко мне этот самый соседушка из деревни Мишуткино, после того как я на бухалове у Елисея Пантелеймоновича всех гостей позвал к себе в имение. Не думал тогда, что кто-то всерьёз откликнется. Ан нет! Иван Иванович — известный в округе халявщик, оказывается, не преминул воспользоваться моим гостеприимством.

Гостевал он у меня три дня, попутно обхаживая Ольгу, — и, надо сказать, весьма преуспел в этом. В отличие от Тимохи, который свой шанс, похоже, проморгал. Хотя… кто знает: Ольга сейчас в карете рядом со мной, а Тимоха мокнет на козлах под моросящим дождиком. Может, ещё и обломится ему что-нибудь. А может, и нет.

Так вот, этот сосед и был видоком на сделке. Коллежский асессор, конечно, не такая уж и большая птица: у Гоголя главный герой повести «Нос» носил этот чин, хоть и предпочитал называться майором. Ещё Иван Павлович Яичница из пьесы «Женитьба» был коллежским асессором. И в «Ревизоре» уездный судья Аммос Фёдорович Ляпкин-Тяпкин — тоже из этой породы. Чин не шибко высокий, но для дела — пойдёт. Поэтому сделку зафиксировали как полагается.

Анна Пелетина, к слову, за дом деньги брать отказалась наотрез:

— Я сказала — дарю, значит, дарю!

И сунула мне мои две тысячи обратно.

Ну что, я с бабкой спорить буду? Хотя… какая она бабка — женщина с характером! А таких я уважал.

Стук колёс по московскому тракту не давал мне расслабиться — трясло безбожно. Чтобы хоть как-то отвлечься от однообразного подпрыгивания, я тихонько стал напевать себе под нос:

Я московский озорной гуляка.

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою легкую походку.

Каждая задрипанная лошадь

Головой кивает мне навстречу.

Для зверей приятель я хороший,

Каждый стих мой душу зверя лечит.

….

Я обманывать себя не стану,

Залегла забота в сердце мглистом.

Оттого прослыл я шарлатаном,

Оттого прослыл я скандалистом.

— Шарман! А вы куплетист, оказывается! Какая… залихватская песня! В кабаках пойдёт на ура! — внезапно раздался насмешливый голос Ольги, которая и не дремала вовсе!

Высовываю голову в окно и с тревогой смотрю на багровое небо. Не иначе — ливанёт скоро. Тут карету тряхнуло на ухабе, и я, пребольно приложившись лбом о косяк, усмехнулся про себя:

— Ну что, Алексей Алексеевич… сам захотел приключений? Вот теперь и хлебай полной ложкой!

Впереди нас ждала Москва…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Нищий барин

Content

Нищий барин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Nota bene