Саша Ирбе

Выпьемте чаю!

Повести и новеллы

* * *

© Текст. Саша Ирбе. 2025

* * *

Каждый лист дерева становится страницей Священного Писания, если однажды душа научилась читать.

Саади

Вместо предисловия

В книге Саши Ирбе «Выпьемте чаю» – повесть и девять рассказов. Они не изобилуют закрученными сюжетами, с головоломками перипетий, но изложены простым языком повествования, в которых – реалии окружающей жизни, где без прикрас обнажена суровая действительность, и герои там – плоть от плоти ее. Герои Саши Ирбе очень узнаваемы, – они за нашими окнами, ходят по улицам, живут с нами по соседству, как и все мы, в меру своих способностей, добывают хлеб насущный, строят планы на будущее, преодолевают бытовые и семейные неурядицы, ссорятся с ближними, мирятся, воспитывают детей… Они разные: доверчивые к людям, сомневающиеся, робкие, рассудительные, скептические, искренние, сдержанные… но в конечном итоге – все, что им нужно – стать немного счастливей.

Какие бы события ни развивались дальше в жизни героев, очень важно, что чувства испытывают они подобно весенним водам, когда сжимающий их лед лопается и распадается на куски от их все нарастающей мощи.

Михаил Пак, писатель, художник

– А когда Вам улыбнется счастье?

– А вам?

«Выпьемте чаю» – это трактат житейской мудрости, емко включающий в себя все самые актуальные события на спирали ментального взросления почти каждого человека, но поданный как душевная беседа со старым другом, которого не видел давным-давно, а темы разговоров все не заканчиваются и не заканчиваются… и превращается в кино про тебя самого.

Каждая история будет до боли знакома и выходцу из Советского Союза, и бунтарю-зуммеру, и человеку, у которого подорван фундамент личного морального кодекса, и заплутавшему между мирами реальности и виртуальности интроверту.

В детально прорисованном полотне жизни каждая ниточка наполнена смыслом. Каждый герой – пускай не всегда заметная со стороны, но планета с изначально заложенным в ней генетическим кодом, с ее представлениями о добре и зле, о любви и смысле собственной жизни. Эта планета не статичная. Она меняются и даже перерождается под действием обстоятельств, вследствие чего все горести и радости больше не кажутся роком, а воспринимаются как увлекательное путешествие, в котором легко и радостно, когда ты понимаешь, что в твоем багаже – ты сам.

Кристина Морозова, режиссер, продюсер

Амалька

Повесть

1

Виктор слишком рано оторвался от родителей. Причиной тому был младший брат, которым в семье занимались все, а его, Виктора, уже с четырнадцати лет воспринимали как помощника по хозяйству, как человека, на которого этого младшего брата можно оставить.

Сам по себе наш герой закончил последние классы школы, сам по себе выбрал будущую профессию, сам по себе уехал поступать в институт. А поступив, назад уже не вернулся, даже на остаток лета. Слишком дорого было возвращаться, да и много оказалось других нерешенных проблем.

Поселился он в общежитии на окраине Москвы. Перебивался ночными подработками, булочками из соседнего киоска, супом, который иногда готовили хлебосольные соседки. Их родители жили близко, и на каждые выходные девушки уезжали домой. Оттуда привозили целые сумки картошки, капусты, огурцов, варенья, а иногда и огромный пакет замороженного мяса. Из этого мяса готовили похлебку на неделю в большом казане. Каждое утро доставали его из холодильника, а потом торжественно возвращали обратно. Есть по-нормальному (так называл про себя Виктор приготовленную его соседками пищу) ему удавалось один или два раза в неделю, но и этим он был чрезвычайно доволен.

Крепких связей за время института у него не сложилось. Было несколько девушек, которые ему нравились и с которыми он даже гулял. Была среди них и москвичка, живущая у бабушки где-то неподалеку от Партизанской. Несколько раз она приглашала его к себе. Но так как ехать до нее было от его общаги часа полтора, то каждый раз он в последний момент передумывал и оставался, пускай и не в самых идеальных, но в привычных условиях, дома.

Когда долго живешь в каком-нибудь месте, волей-неволей делаешь его своим: появляются любимые книги, любимые вещи, дорогие сердцу черточки на обоях, даже свет, каким бы он ни был, пускай от просто висящей без всякого абажура тусклой и пыльной лампочки, – все становится родным, все знакомым.

После выпускных экзаменов Виктору уже определенно казалось, что уезжает он не из общежития, а из дома. И только потом выяснилось, что не только из дома, но и из хоть как-то, а устроенной жизни.

На первой работе, на которую он устроился сразу же после окончания института, ему не заплатили. Продержали полтора месяца. Иногда приходилось работать с раннего утра и до самого позднего вечера. Совмещать ее с какой-либо другой было невозможно. Да и не думал он, что нужно ее совмещать. Люди казались порядочными, добрыми… Когда же ему объявили, что испытательный срок им не пройден и что денег ему заплатить не могут лишь по той причине, что денег этих в организации нет, спорить не стал. Не стал разбираться с договором, который, кажется, подписывал, потому что в голову ему не приходило, что такие договоры нужно читать, и что стремление не согласиться с подобной несправедливостью может привести к желанному результату. Он был слишком гордым и поэтому просто ушел, презрительно хлопнув дверью.

Некоторое время ему еще казалось, что сейчас они одумаются (не могут же не понимать, что оставили человека на улице и без денег), попросят прощения, выдадут хотя бы часть. Но звонков не поступало. В Москве стояли первые прохладные дни, а перед Виктором – первая ночь, когда его вещи нужно будет забирать неизвестно куда. Оплаченное время в квартире закончилось еще неделю назад. Еще неделю назад он обещал хозяйке, что рассчитается со своей зарплаты в первый же вечер. Непонятно было, где мыться, где заряжать телефон, куда идти. «Хорошо бы попросить социальную помощь. Ведь должны же быть в этом городе хоть какие-то социальные службы?!» – заносчиво думал Виктор. Но где находятся эти службы и как их найти, он не знал.

Сердобольная хозяйка квартиры дала ему на дорогу добрую дюжину пирожков и пакет сметаны. Солгала, что ей принес сын, но сама не ест, а отдать назад – обидится, а выбросить – неудобно.

Она же подсунула своему гостю и 250 рублей, пояснив, что неправильно подсчитала плату за электричество, что оказалось меньше. Уходить от такой доброты не хотелось. С трудом Виктор нашел в себе силы: собрал вещи, втянул воздуха в грудь и, высоко подняв голову, с пятью разной величины сумками, набитыми книгами, дисками и проводами, остатками домашней утвари, которой он обзавелся в общаге, одежками разных сортов, и с трудом, но вышел наружу.

Оказавшись на улице, Виктор сел на первый же подошедший к остановке троллейбус и поехал неизвестно куда. По дороге пытался обдумать, что делать, хотел позвонить приятелю, но было стыдно. «Приду, а у него семья! И живут в одной комнате. Ну, положат меня на пол, а дальше?» – рассуждал он. Захотел позвонить на вахту своего бывшего общежития: «Может, спросить, не пустят ли на ночь?» Подумал еще и о том, что неплохо бы зайти в институт, там, на кафедре, где была у него горстка знакомых, откровенно рассказать, что с ним случилось, но было стыдно. На мгновение появилось желание позвонить на работу, с которой его сегодня утром прогнали, и все-таки потребовать денег, но это желание он тут же и выгнал. Было противно даже слышать голоса этих людей. И новая идея – набрать телефон отца, сказать, что не справился, спросить, не смогут ли выслать хоть на первое время, хоть в долг, даже пообещать: «Я верну, как только с этой ситуацией справлюсь». Такая идея понравилась Виктору больше всего. «Они ведь все-таки родители, значит, поддержат!»

Набрав знакомый номер, который он уже не набирал месяца полтора, с тех пор как сообщил, что нашел в Москве великолепнейшую работу, Виктор сказал:

– Папа, выслушай меня, пожалуйста! У меня проблемы! Ты помнишь, я тебе рассказывал, что устроился в одну очень серьезную компанию? Я работал там хорошо! Все делал, все успевал! – Виктор чувствовал себя так, будто он в старшей группе детского сада оправдывается перед отцом за то, что нечаянно сломал игрушку. – На меня не жаловались! Даже никто и слова не говорил, что я делаю что-то не так, но в конце концов уволили и денег не заплатили… Как, в полицию?.. Полиция у нас такими делами не занимается! А если и будет, так я не хочу!.. Пусть они подавятся этими деньгами!.. Не можешь?.. Ну ладно… Извини… Я тогда сам разберусь!.. Как?.. Придумаю!.. При-ду-ма-ю! Ты, главное, матери не говори!.. Нет, мне ничего не надо!.. Сказал тебе: не надо!.. Не беспокойся!

Виктор резко завершил разговор и впервые – уже не помнил за какое количество лет – ощутил, как по лицу его полились слезы. Он снова чувствовал себя ребенком, которого отлупили за то, в чем не был он виноват, которого все покинули и не любят, но, быстро взяв себя в руки, решительно побрел в сторону альма-матер. Денег на необдуманные звонки не было, не было их и на проезд, и уж тем более на ночлег, а идти по улице с пятью сумками получалось не так-то просто, но 250 рублей, подаренные хозяйкой, казались ему теперь неприкосновенным запасом.

От остановки, на которой Виктор вышел, чтобы позвонить отцу, до института надо было пройти почти весь центр города и еще пару станций. На середине пути он сник и, присев на одну из скамеек Страстного бульвара, окружив себя, будто крепостью, своими баулами с разных сторон, провалился в тяжелый и глубокий сон. Тяжелый, потому что казалось ему, будто засасывает его в большую воронку, а потом выбрасывает и снова засасывает, а потом на бешеной скорости несет по черному и узкому коридору неизвестно куда. Глубокий, потому что ничего вокруг не слышал он и не видел. Очнулся ночью. На бульваре и на дорогах было пустынно.

Виктор стал судорожно проверять свои вещи, ощупывать, не унесли ли. Кажется, все было на месте. Не заметил наш герой лишь одного. И выяснил он это, когда, опустив ноги на асфальт, почувствовал мелкий гравий и сырость. Оказалось, с него сняли ботинки. И он в ужасе осознал, что не может идти в носках. Да и куда идти в столь поздний, небезопасный час, когда все и везде закрыто? Оглядевшись по сторонам и попытавшись вспомнить что-нибудь из уроков ОБЖ по преодолению экстремальных ситуаций («Вас обокрали…», «Вы не можете позвонить…»), Виктор сумел вспомнить лишь то, что надо обратиться в полицию и там заявить о своих проблемах. «Но не будут же они всерьез искать, где ходит теперь по Москве моя обувь, купленная три года назад на Черкизовском рынке? И где же найти эту полицию в такое время?!» – рассеянно рассуждал он.

Неподалеку, на соседней скамейке, спала женщина в черной длинной одежде, плотно прикрыв голову черным платком. Всем своим туловищем она лежала на пухлой челночной сумке, приоткрытые икры ее ног тускло мерцали под лунным светом. На дальней скамейке, через аллею, под ярким фонарем, спал, ничего не замечая, мужчина. Спал, плотно уткнувшись в голые доски лицом. Вещей у него не было, а вся его поза выражала полную обреченность. «Бедняга!.. Может, предложить ему куртку?» – подумал Виктор, но подойти не решился и долго еще лежал, то рассуждая, то проваливаясь в объятья сна.

Наутро стало так зябко, что спать было уже невозможно. Достав со дна рюкзака свои зимние ботинки и надев их вместо ушедших, наш герой взгромоздил на себя все пять сумок, которые чудом, но уцелели, и отправился в путь.

На перекрестке Садового кольца его остановил полицейский:

– Ваши документы, молодой человек!

Виктор не без труда достал паспорт, специально запрятанный на самое дно одного из дорожных баулов, и еще не закончившийся студенческий. Кратко рассказал историю, которая с ним приключилась.

– Спасибо! – вежливо проговорил полицейский, вручая ему назад документы. – Будьте в следующий раз повнимательнее! Опыт учит! Дай Бог!

Виктор был немного обескуражен вежливостью представителя власти. И в то же время удивлен, что тот не попытался засадить его за бродяжничество, проверить сумки, выписать штраф или, наоборот, предложить хоть какую-то помощь.

2

Был седьмой час утра, когда перед Виктором замаячила заветная дверь института. Он постучался. Охранник, весь помятый и заспанный, тут же его впустил, посадил в сторожку, предложил чаю.

– Вот ведь как бывает-то! Бедолага! А в Москве таких много! Из людей все силы вытянут – и за дверь! Куда ни ступи – везде шарлатаны… А как потом человек жить будет, этих иродов и не касается! «Выкрутится как-нибудь» – думают… Ну, так и выкрутишься! А куда тебе? Не домой же возвращаться? Не Москву же из-за них покидать?! Сюда потом шиш вернешься!.. Да ты, Витька, не расстраивайся! Мы тебе сейчас работу быстро найдем. Вот только оставить я тебя у себя не могу, меня за это уволить могут.

– А что же делать? – растерянно спросил уже расслабившись было Виктор.

– Что делать? А Бог его знает, что делать. Сейчас на вахту в общежитие позвоню, спрошу, нельзя ли тебя как-нибудь туда на время пристроить. У тебя там знакомые есть? Ребята, чтобы согласились тебя, если что, у себя положить?

Виктор задумался. Очень не любил он обременять кого-либо своим присутствием, да и сам чаще всего предпочитал жить один. Вспомнил Валеру с младшего курса, который раньше изредка оставался у него, потому что сосед Валеры по комнате приводил к себе девушку и оставлял на ночь.

– Валерий Шкловский, двести пятнадцатая! – уверенно заявил Виктор.

Через четверть часа, допивая чай, услужливо приготовленный охранником, и завершая приятную болтовню, он уже навьючивал на себя вещи, чтобы ехать в общагу.

Дорога была быстрой и приятной, потому что была знакомой. Виктору захотелось вернуться в свои институтские годы. «А кто сказал, что в общежитии плохо?! Кто сказал, что плохо всегда учиться?! Можно ведь и учиться, и работать одновременно! И семью заводить!» – деловито рассуждал он, пристроив сумки на соседнее сиденье автобуса и уже с любопытством поглядывая в окно.

Валера оказался настоящим товарищем. Выслушав краткую историю Виктора, он похлопал его по плечу и сказал:

– Ну, брат, держись! Бывает же, встречаются на свете и сволочи. Что с этим теперь поделать? Ничего не поделать. Надо работу тебе искать. Но для начала выспись! Вон ведь какой помятый пришел! Смотреть страшно.

Виктор счел, что три удачи сошлись над его головой. Первая заключалась в том, что его вчистую не ограбили, не избили и не сделали калекой прошедшей ночью. Вторая – в том, что у охранника оказалось доброе сердце: другой мог бы и не открыть, и уж тем более не стал бы звонить и решать не очень-то важные для него вопросы. Третья – в том, что Валерий не сделал вид, что их дружба закончилась, а повел себя как настоящий товарищ.

Не сойдись три этих важных обстоятельства в одно – и мог бы оказаться наш герой не в чужой комнате на филькиных правах и без денег, а где-нибудь на ближайшей помойке, рыская по грязным пакетам, чего бы поесть. Или рядом с метро, протягивая прохожим просящую руку. Да и непонятно, удалось бы ему там стоять или нет. Ведь по Москве ходят слухи, что нищие – это целая мафия, сгоняющая не принятых ею чужаков с «насиженных» мест. Да и кто будет подавать милостыню молодому человеку в полном расцвете сил? Подумают только: «Шарлатан! Тунеядец!» Виктор раньше и сам так думал, но теперь…

В комнате Валеры собрался чуть ли не ученый совет. Ребята с младшего курса, которых еще недавно сам Виктор поучал жизни – рассказывал, как приспособиться в общаге, как прожить на стипендию и мелкие, нечастые подработки, как сдать экзамены, готовясь к ним в последний момент, – теперь учили жизни его. И каждый из них пытался навязать свою, только ему ведомую формулу счастья.

Высокий парень с длинным хвостом уверял, что надо пойти в правительство, потому что там хорошо платят и есть возможность для карьерного роста.

– Но с улицы туда не войдешь! На собеседование записываться надо, резюме отправлять… А я слышал, что они на эти резюме и не смотрят. Курят да в нарды играют. А потом возьмут кого-нибудь своего, – возражал этому ему очкастый парень с третьего курса.

– Позвонить в приемную и спросить, не требуется ли кого… Наглых там любят! – не унимался хвостатый.

Сосед Валерия, выпуская в форточку колечки сигаретного дыма, деловито рассуждал, что нужно открывать все сайты по трудоустройству, идти завтра же, сразу в несколько компаний. Где возьмут – там и оставаться. Только договариваться, чтобы деньги каждый день выдавали.

– Ну, где же я тебе такую работу найду? – сомневался Виктор.

– Как где? Бывают такие работы! Коробки разбирать, курьером документы по Москве доставлять… За такие работы часто посуточно платят. В ток-шоу каком-нибудь сняться… За скандальные роли тысячи по четыре дают.

– Вот только денег таким образом особенно не заработаешь, – печально говорил Валера. – А ему ведь жить где-то надо, кушать на что-то… И с жильем так сразу не угадаешь. Возьмут, да и кинут!

По общежитию уже ходило немало историй о том, как выпускники снимали себе жилье, как платили сразу за два месяца, а потом то агент пропадал, то квартира оказывалась закрыта… Бывало и так, что проживут они в своем новом доме месяц-другой, поприладятся, обзаведутся вещами, а хозяева вдруг возьмут, да и сообщат, что к ним родственники приезжают и что они вынуждены расторгнуть договор.

– Что ж ты, непутевый такой, москвичкой, пока было время, не обзавелся? – возмущался щеголеватый парень с кудрявой челкой.

– Где же я ее возьму? – добродушно усмехался Виктор.

– Где-где? Вон сколько их по улице ходит, – восклицал оратор, не замечая, что показывает на пустой тротуар у дома напротив. – И все любви хотят!

– Они же неглупые! Тоже выгоду ищут, – пытался заступиться за друга Валера.

– Женщину главное влюбить, а потом хоть веревки из нее вей. Она же сама все поступки твои и оправдает, – уверенно утверждал с подоконника Валерин сосед. – Москвичкам сложно. Гордые очень… Сами за парнями не ходят, а, следовательно, все лучшее разбирают без них.

Тем временем звонить куда-то стало уже поздно. За разговорами незаметно промчался вечер, началась ночь. Виктора прекрасно накормили. Кровать свободную не нашли, зато принесли матрас из соседней комнаты, освободили место в шкафу, чтобы он смог положить свои вещи.

– Долго быть у нас не получится, – сказал ему Валера в тот момент, когда они, стоя перед умывальником, в полусомнамбулическом состоянии чистили зубы. – Мой сосед против, чтобы мы жили втроем, но на пару-четверку дней согласился. Я предлагаю завтра же пойти в институт, вдруг там на кафедре или еще где найдется тебе работа. Может, хоть дворником возьмут, и тогда вынуждены будут дать тебе комнату. Нужно попросить у них такую работу, чтобы день оставался свободным, и чтобы ты смог работать где-то еще.

Виктору идея друга понравилась. По объявлениям ходить ему больше не хотелось, а в институте (он был уверен) заплатят точно. Да и с жильем тогда будет вопрос решен.

Этой ночью он спал как младенец (настолько легко и спокойно было ему в привычном месте и среди привычных людей), а утром отправился в компании Валерия в сторону института.

Охранник, у которого Виктор еще вчера сидел в будке, полный отчаяния и напрочь пришибленный жизнью, радостно приветствовал их. Даже поднялся:

– Ну что, хлопцы, придумали, как жить дальше?

– Придумали-придумали! – весело отозвался Валера, подталкивая друга за плечо в сторону хозяйственной части.

На пороге Виктор остановился:

– Слушай! А может быть, в ректорат зайдем? Ведь берутся же откуда-то там эти всякие секретари, секретарши! И я мог бы секретарем работать.

– Что ты? – поморщился Валера. – Там платят копейки, а сидеть целый день. Оно тебе надо?

Виктор не отличался особенной привязанностью к деньгам, и, по правде сказать, ничего страшного не видел в скромной зарплате, но все же ответил:

– Не надо, конечно! Не для этого же я институт заканчивал, чтобы всю жизнь на него и работать!

Но в хозяйственной части свободных мест не нашлось, а плотник и дворник сами предложили товарищам пойти, поискать рабочие места в ректорате.

– Что ж, очень рад, молодой человек! Очень рад, – вежливо сказал ректор, внимательно разглядывая Виктора через очки.

Героя нашего подвела к нему очень высокая рыжеволосая девушка-секретарша, в трех словах объяснив проблему, которую той, в свою очередь, в трех предложениях разъяснил Валерий.

Ректор, по старинке впиваясь пальцем в металлический диск телефона, набрал отдел кадров:

– Лизочка Ивановна, у меня тут парень. Красивый! Можем пристроить?.. Да, наш он… Что?.. В приемную комиссию – так в приемную комиссию, – ректор жестко хлопнул трубкой, не завершив разговор и, ласково посмотрев на очень высокую рыжеволосую девушку-секретаршу, произнес: – Таечка, проводите, пожалуйста, молодого человека, пусть сегодняшним днем оформляют.

– Спасибо!.. Спасибо!.. – только и успели сказать Валерий и Виктор спине ректора, выходящего в дверь.

На следующий день наш герой с великим удовольствием шел на работу. Не нужно было больше думать о том, где жить, что есть, чем заниматься… «А трудоустройство по специальности можно присматривать себе и в процессе, – рассуждал он. – Не обязательно ж сразу!»

Специализация была у него странная: социология политических и общественных коммуникаций. Фирм, которым требовались такие специалисты, оказалось на рынке немного, а места в них были заняты давно и надолго.

Соседка Виктора по кабинету, добрая и улыбчивая студентка второго курса, училась на заочном, а в свободное время посещала собачий приют в одном из уголков Подмосковья. Выгуливала, кормила, вычесывала несчастных животных. И каждый раз, когда на работе случалась пауза или, еще того лучше, обед, с удовольствием рассказывала Виктору о своих подопечных.

Особенно запомнилась ему история о маленьком песике с кличкой Зеленый Гном. Его нашли в одном из московских подъездов почти полностью измазанного зеленкой. Каким образом он туда попал, кому и зачем пришла в голову идея так по-идиотски покрасить собаку, навсегда осталось загадкой. Понравился Виктору и рассказ про сенбернара по кличке Цой, которого привела в приют семидесятидвухлетняя женщина в экстравагантной шляпке. Каким образом у нее оказался столь важный пес, а уж тем более, как она умудрялась справляться с этим теленком, тоже было никому неизвестно. Однако Цой теперь жил в приюте, и выгуливали его по два часа в день. Если же волонтеры не успевали как следует выгулять Цоя, вечером он устраивал такой лай и вой, что постепенно питомник превращался в хоровое отделение собачьего института.

Студентку-второкурсницу звали Катя. Сперва герою нашему даже показалось, что у него с ней может получиться роман. По нескольку часов они проводили каждый день вместе, с ней было приятно общаться и было о чем говорить, да и товарищи по общежитию стали намекать, что неплохо эта Катя и выглядит, что пускай и живет она не в Москве, а в Подольске, но характер у нее покладистый, а гулять и требовать много денег не будет.

Но проходил месяц, другой, а роман так и не начинался. Вначале Виктор даже подумывал: «Может быть, куда-нибудь ее пригласить?», но не решался. А время шло, шло… Постепенно он расслабился и уже не искал никакой альтернативы своей работе. Вместо этого стал задумываться: «А не поступить ли тоже, между прочим, в аспирантуру?!» Все, кто оставался после института работать при вузе, чаще всего уже в ней учились и не хотели терять контакт с кафедрой и преподавателями, или же собирались в нее поступать, но лень и мечты о лучшей работе не давали им осуществить свои планы.

Когда пришло время подавать документы, Виктор, никому не сказав, решил испытать судьбу. Вопросы социальных коммуникаций мало кого интересовали. Желающих поступать оказалось три с половиной калеки, и поэтому, не готовясь ни дня, он был принят.

– Помню-помню! – воскликнул Алексей Евгеньевич, один из его бывших преподавателей, а теперь научный руководитель. – Только не очень-то ты был активен. На лекциях не наблюдал я в тебе какого-либо интереса к науке. Но это ладно. Бывает, что молодые люди взрослеют не сразу.

Неожиданно Алексей Евгеньевич взял над Виктором полное шефство. Теперь он звонил ему с раннего утра и просил то распечатать какую-нибудь бумажку перед началом занятий, то разыскать телефон какого-нибудь студента, то помочь проверить курсовую работу, потому что у самого времени не хватает. Постепенно он начал брать Виктора с собой в столовую и, сидя за столиком, рассуждал:

– Вот уйду я на пенсию! Кто меня заменять будет? А заменять будешь ты, больше некому! Я ведь один остался… Женам, знаешь, деньги нужны… А в нашей профессии где их возьмешь, эти деньги?

Виктор мало понимал, как связаны замена на кафедре и жена, но про себя подумывал, что уходить ему нужно из института как можно скорее. Он не только не мечтал, но и был глубоко против того, чтобы всю жизнь отдавать науке.

Прошли полгода. И сама собой растворилась та радость, с которой он возвращался в общежитие и в стены родного вуза. Его раздражали знакомые, которые по всякой ерунде стремились стучать в его дверь: кто скоротать вечер за болтовней, кто попросить мелкую помощь в ректорате, а кто и одолжить какую-нибудь глупую хозяйственную мелочь, вроде молотка или ниток с иголками, которых сам Виктор не имел никогда. Такие визиты порой начинались с раннего утра, а заканчивались за полночь.

Он был молод, поэтому работники вуза не считали нужным беречь его личное пространство, а студенты принимали за своего.

Закончилось это тем, что Виктор даже приучился ходить по лестнице боком (так, чтобы не слишком много людей его замечало), включать в комнате лишь настольную лампу (так, чтобы не каждый мог понять, что он дома) и открывать дверь далеко не каждому, кто в нее постучал.

Все больше проявлялась в нем страсть к одиночеству, апатия, неуверенность в том, что что-то можно исправить, а вместе с тем подступала пора работать над диссертацией и с головой (как он это называл про себя) погрузиться в науку. Это обстоятельство радовало Виктора, потому что не давало окончательно впасть в тоску, и в то же время означало, что еще года три ничего радикально менять не нужно.

Только по ночам нет-нет да и проскальзывали у него странные мысли: «Мне уже двадцать три, а я еще ни в кого по-настоящему не был влюблен. Конечно, мне нравились девочки… Некоторые умиляли, даже вызывали восторг. Но так, чтобы я лишался сна, ни о чем не мог думать, не мог есть… Такого еще не случалось. А некоторые из них бывают так настойчивы, что успевают надоесть быстрее, чем к ним появится какое-нибудь серьезное чувство». Или еще: «Мне двадцать три. А я так и сижу на зарплате, на которую можно только подтягивать штаны. Мне двадцать три, а я так еще ничего в своей жизни и не добился».

Его прежний друг Валера заходил к нему теперь редко, считая, что Виктор пошел по пути неудачников и пессимистов. Мечтал как можно скорее устроиться в крупную компанию и на хорошую должность или на маленькую, а потом быстренько возвыситься, обзавестись жильем, семьей, машиной, позволять себе поездки за границу хотя бы раз в год, и рассказывал о своих желаниях на каждом шагу. «Обыватель!» – думал про Валерия Виктор.

Между тем в институт наш герой уже входил как к себе домой. Все его знали, приветствовали, улыбались… Многие были без него как без рук, потому что только Виктор умел быстро найти нужную записку, оставленную на столе ректором или деканом, путем шептания нужных слов заставить принтер работать, за несколько минут добыть телефон какого-нибудь преподавателя или студента. Да и научный руководитель привязался к нему точно к сыну, которого у Алексея Евгеньевича не было никогда. Имелась лишь дочь. Она жила где-то очень далеко, и с ней он почти не общался, все свое время проводил в институте, дома тоже занимался делами вуза. Если же работа заканчивалась – выпивал и иногда уходил в запой.

Вскоре Виктор стал замечать, что почти все преподаватели пьют, если вдруг у них нет работы. Даже начал приходить к мысли, что хорошо бы не давать им выходные, а наоборот, раскидывать лекции по расписанию так, чтобы они были вынуждены ходить на работу почти ежедневно. Затем Виктор стал подмечать, что большинство из них даже понятия не имеют, как живут и чем увлекаются их студенты, не интересуется, поняли они что-нибудь на лекциях или нет. Куда больше преподавателей интересовал их собственный профессиональный и личностный статус, мелкие дрязги на кафедре, цены в магазинах и дачи.

Однажды, попав в огромную пробку, Алексей Евгеньевич попросил Виктора отпроситься из приемной комиссии и начать лекцию вместо него. Виктор удивился:

– О чем же я буду говорить?! Я же ее не знаю?

– Вбей «Социальная стратификация современного общества» в поисковик, прочитай несколько предложений, и вперед! – властно заявил Алексей Евгеньевич. – У умного человека всегда что сказать найдется! Недаром же ты столько лет учился! Или просто поговори с ними… спроси, что они знают, как сами понимают заявленную тему.

Виктор вошел в аудиторию. Юные студентки тут же устремили на него свои взоры: в каких-то прослеживалось любопытство, в каких-то – недоумение, а в каких-то – игривость. Поднимаясь на кафедру, Виктор торжественно объявил тему и, как учил его Алексей Евгеньевич, спросил:

– Кто-нибудь может нам объяснить, что это понятие подразумевает?

Сразу несколько рук ринулись вверх. Студенты начали рассуждать, разъяснять, спорить, потому что их предположения не сходились. Время от времени Виктор вставлял пару фраз, просил замолчать, призывал послушать, несколько раз даже ударил кулаком по кафедре и замахнулся линейкой. Такого он и сам от себя не ожидал, но когда, наконец, приоткрылась дверь и вошел Алексей Евгеньевич, разочарование было и у Виктора, и у студентов. Дебош и гвалт прекратились, и вместо пробудившего всех страстного диалога начался усыпляющий монолог.

Виктору казалось, что Алексей Евгеньевич после этой пары заревнует к нему студентов и, может быть, даже постарается не допускать его до преподавательской работы, а получилось ровно наоборот: теперь Алексей Евгеньевич почти каждую неделю позволял себе опаздывать, ссылаясь то на давление, то на пробки, то на ключ, который потерялся и никак не хочет найтись. Так Виктор стал одним из преподавателей вуза. Ему постепенно выдали несколько тем, постепенно он обзавелся костюмом, портфелем и даже стал на постоянной основе писать статьи в один серьезный журнал.

Тем временем младший брат Виктора был всецело увлечен молодостью. И ничего то, кроме женского пола и дружеских тусовок, не вызывало у него интереса. Родители всецело были обеспокоены тем, чтобы хоть как-то вызвать у него ответственность по отношению к учебе, и уже старшего сына просили:

– Взял бы ты Митьку в Москву! На каникулы, например, по музеям бы поводил, на ВДНХ бы… Увидит, как ты себе в жизнь дорогу протаптываешь, понравится, может, ему в столице, и глядишь, сам за голову возьмется.

Но Виктору нянькой быть не хотелось, да и не считал он свою дорогу достойной примера. Часто наш герой даже завидовал тем, кто остался в своем родном городе, получил простенькую профессию, обзавелся семьей, живет дома. И рядом родные, друзья… И выходные этот кто-то проводит не за чтением нудных и никому не нужных курсовых и конспектов, а в гостях, на природе, с семьей… Родителям же Виктор объяснял это так:

– Я тут сам на птичьих правах. Чтобы брата на неделю у себя поселить, это еще к коменданту идти, уговаривать надо… И сложно это: поступить бесплатно, жить в чужом городе, учиться и работать одновременно. На стипендию тут каши не сваришь! Да и вам без него скучно будет. Пусть лучше учится рядом с вами.

И родители соглашались, а у Виктора в сердце колыхалась обида: «А меня им отпускать черт знает куда было не жалко?! Даже и не задумывались тогда: поступлю – не поступлю… выживу или не справлюсь…»

3

Однажды Виктор резко проснулся ночью. Ничего то его пробуждения не предвещало: не хлопнула дверь, не стало холодно или жарко. Раньше он спал крепко и даже не видел снов, а тут одна за другой, натыкаясь и сталкиваясь друг с другом, понеслись мысли: «Мне двадцать восемь. Уже двадцать восемь! А я лежу фиг знает где… Живу в общаге… Нет семьи, хотя бы маленького намека на нее… Нет идей… Нет особых желаний… Может быть, это старость? Я никогда еще не был не то что за границей, но хотя бы на юге. Зачем я живу? Разве я глупее многих или уродливей? Нет». Виктор тщетно пытался заснуть, переворачивался с одного бока на другой, прошелся к умывальнику и обратно, включил компьютер, почитал несколько новостей, но его взбудораженный мозг выдавал ему вопросы снова и снова. «У меня же завтра лекции, пары…» – попытался воззвать к своей совести Виктор. Потом вынул из холодильника завалявшуюся бутылку вина, выпил ее и уже к рассвету заснул.

Однако поведение его после этой ночи сделалось странным. По вечерам он, как ошалелый, носился по городу. Просто гулял, но при этом ходил быстро, точно куда-то ему было надо. Разместил свое резюме и даже побывал на трех собеседованиях, но остался недоволен условиями труда и оплатой. По выходным ездил то в Царицыно, то в Коломенское, а то в Коньково… Заглядывался на девушек, которые устраивались на траве с книжками или телефонами, и даже несколько раз пытался с ними заговорить. Некоторые отшучивались, многие отшивали. Но Виктора это не расстраивало. Ему стало все равно, как они на него реагируют. Ему важно было это делать.

Теперь у него складывалось сразу несколько приятных интрижек. Пара из них целиком состояла из дружеской переписки. Одна – с юной работницей институтской столовой, милой девушкой с русой косой, которая сразу после школы не смогла поступить и теперь решила немножечко поработать. Другая – со студенткой четвертого курса. И именно эта интрижка так и норовила превратиться в роман.

Гордая тем, что ее поклонник – преподаватель, девушка иногда готовила для него воскресный обед на общей преподавательской кухне: чистила картошку, резала мясо, помешивала ложечкой какое-нибудь харчо или щи. Вместе они бывали в библиотеке, ходили в магазин, смотрели кино, иногда даже прогуливались по аллее, которая находилась через дорогу от их общего дома. Иногда она так и норовила сделать в комнате Виктора генеральную уборку, но как только видела, что тот начинает нервничать (а он не любил, когда кто-то трогал его личные вещи), тут же сводила свою затею на нет. «И слава Богу, что она православная, – рассуждал про себя Виктор. – Пока сам я не решу – ничего и не будет!» Разумеется, думал он не о вопросах уборки.

В одном из разговоров Виктор точно невзначай поинтересовался родителями своей подруги, и, узнав, что живут они в каком-то там удмуртском селе, был этим фактом очень доволен. Уже давно прошло то время, когда его мнение зависело от мнений друзей. Он, в отличие от них, не считал, что жениться нужно исключительно на москвичке. Постоянные требования, жалобы и выдумывание воздушных замков – так, по его наблюдениям, вели себя столичные фифы. Девушки же из провинции были куда менее требовательны, но более аккуратны. Они не болтали часами по телефону, не наносили на лицо косметику в десяток слоев. Их мини-юбки и топы скрывали хотя бы самые интимные части тела.

На четвертый месяц их плотной дружбы с Валерией (так звали четверокурсницу) он решился пригласить ее на свидание. У саркастичных читателей, возможно, возникнет вопрос: «А как же общие щи, походы в магазин, уборка?» Но герой наш не задумывался об этом. Для него это была обычная дружба. Просто дружба двух хороших людей. Периодически Лера заходила к нему то по одной своей надобности, то по другой.

Началось все с учебников и конспектов, потом – с вопросов:

– Виктор Сергеевич, одолжите мне, пожалуйста, пару щепоток соли!.. Найдется ли у вас открывалка для консервной банки?.. А вы хотите немножечко прогуляться? Очень хочется подышать свежим воздухом, а мои соседки гулять не любят.

Иногда она рассказывала нашему герою о выставках и фильмах, на которых бывала, о книгах, которые успевала прочесть. И он с удивлением и удовольствием слушал. «Какая молодец, – думал он. – И учится, и по выставкам ходит!» Конечно же, многие уже судачили об их свадьбе, чем невольно подталкивали Виктора к тому, чтобы превратить их приятное общение хотя бы в роман.

Дойдя до двери Валерии, он на минуту остановился, поправил волосы, проверил ворот надетой с утра белой рубашки, внимательно осмотрел букет, купленный им в ближайшей цветочной лавке и специально принесенный в продуктовом пакете, чтобы не привлекать внимания любопытных, и только после этого постучал.

Валерия открыла дверь в наскоро запахнутом бордовом халате, с волосами, разбросанными по плечам, и от недоумения покраснела. Глаза ее расширились и засверкали:

– Виктор Сергеевич, это вы? Вернее, это мне?

– Я давно хотел признаться вам… тебе, – улыбнулся Виктор, – что вы мне нравитесь! – И медленно прошел в комнату, предупредительно закрыв за собой дверь. – Мне кажется… – и уже глуховатым голосом он продолжил: – Я очень давно заметил, что вы добрая, отзывчивая, симпатичная. Мне очень нравится проводить с вами время.

«Подожди! – подумал про себя Виктор. – Ты же ей не предложение делаешь! А всего лишь хочешь на свидание пригласить!»

– Приглашаю вас на вечеринку! – выпалил он.

– На вечеринку? – еще более удивилась Валерия. – Но разве вы ходите по вечеринкам?

– А это необычная вечеринка! Только для меня и для вас, тебя… Два кресла, стол, а перед нами экран, но именно нам предстоит выбрать фильм, который на нем покажут. Я заказал десять самых известных фильмов о любви. Надеюсь, какой-нибудь вы, извини, ты не видели, и мы сможем посмотреть его вместе!

К Виктору окончательно вернулось самообладание и, глядя на Валерию, он спокойно сел на стул за ее столом.

– Но вы бы хоть предупредили! – даже разозлилась она. – У меня и волосы немытые, и ногти в порядок не привела. И что это вы все цветы в руках держите? Если уж принесли, так дарите!

Тут с Виктором случилось нечто, для самого него неожиданное. Он пал на одно колено и, протягивая ей снизу вверх букет, произнес:

– О, моя прекрасная королева, позвольте мне вручить вам эти хризантемы, такие же чистые и благородные, как и вы.

Наш герой неуклюже поднялся.

– Вы представляете, у меня даже нет вазы! – уже суетилась Валерия. – О Господи, во что же их поставить?! – И начала открывать то один шкафчик, то другой, пытаясь найти подходящую емкость.

«Такая же, как и все!» – раздраженно подумал Виктор, уже несколько жалея о сделанном шаге.

Подруга его тем временем уже с кем-то ворковала за дверью:

– У тебя вазы никакой не найдется? Или банки трехлитровой?

– А зачем тебе?

– Цветы подарили!

– Кто подарил? – удивленно восклицал голос.

– Потише… Потише… – раздавался полушепот Валерии.

– Неужто Виктор Михайлович? – прозвучал в ответ такой же громогласный шепот, перепутавший отчество нашего героя. – Недаром ты его полгода супом кормила! Вот, на, держи! Зайди, расскажи потом, как все было!

И Валерия с еще более растрепанными волосами влетела в комнату.

Виктор стоял у стены и рассматривал фотографии, висевшие над ее кроватью:

– Какой тут странный набор! Цой… пара незнакомых мне рэперов… виды Парижа… Сейчас на часах 17:30. Я зайду за вами через сорок минут. – И, даже не посмотрев на Валерию, вышел.

В своей комнате он ни на чем сосредоточиться не сумел: впервые сердце в груди билось так, будто хозяин его и вправду влюбился.

«Но почему так поздно? – рассуждал Виктор. – Разве влюбленность приходит не в первые дни знакомства?! А сколько мы тут с ней сидели вдвоем! Я слушал ее болтовню о фильмах, музыке, подругах… Да, мне было приятно, но…» Виктор должен был признаться хотя бы себе, что с удовольствием и не пошел бы никуда, а просто пригласил бы ее к себе, начал бы целовать и лег бы с ней вот на эту постель. Но сказать об этом Валерии он бы никогда не решился.

Физическая близость с женщинами случилась у него лишь несколько раз. Все по сиюминутному стечению обстоятельств, с большими перерывами, да и инициаторами чаще всего выступали девушки, а не он. Первый раз – в одиннадцатом классе, на выпускном, когда было выпито так много, что все произошло как-то само собой, без участия чьего-либо мозга. Его одноклассница, которая даже не то чтобы очень ему нравилась, – девушка опытная, можно сказать, все сделала сама. Некоторое время он даже скучал по ней, просыпался глубокой ночью и, будто ее, гладил промокшую от пота постель. Голова его плыла как в тумане. Но когда через несколько дней выяснилось, что она уезжает, все эти переживания как рукой сняло, да и предстоящие экзамены в институт волей-неволей заставили о себе думать.

Еще три мимолетные половые связи произошли у Виктора уже здесь, в общаге. И несмотря на то что многие говорят, будто мужчина без половых отношений не может, что от долгого воздержания у него начинаются проблемы, у нашего героя их не обнаруживалось. В юности он научился справляться со спонтанным желанием сам, а потом даже эти необузданные вспышки исчезли. Но сейчас Виктор почувствовал подобную вспышку.

Через сорок минут Валерия постучалась сама. На ней было классическое синее платье с широким поясом, на ногах – классические черные туфли, в ложбинке между аккуратно уложенными в бюстгальтер грудями искрился кулон. Легкий аромат непонятных духов едва доставал до ноздрей Виктора и дурманил. Губы его спутницы явно порозовели, стали влажными и уже этим одним, казалось, намекали на поцелуй.

Валерия не слыла красавицей. Немного полноватая по сравнению с большинством современных женщин, не отличалась она и яркими чертами лица. Но при этом Виктор считал ее симпатичной. Вьющиеся волосы ее и серые застенчивые глаза волновали.

Через полчаса они уже стояли в небольшом переулке, где в одном из цокольных этажей зданий располагалось кинокафе (его посоветовал Виктору студент, который часто заводил в это странное заведение своих спутниц). Их провели в комнату метров в пятнадцать. Во всю ее стену висел экран, на полу лежал ворсистый ковролин алого цвета, посередине стояли два кресла и небольшой сервировочный стол. По сторонам было разбросано несколько пуфов.

– И откуда вы о таком месте узнали?! – восхищалась Валерия. – Я никогда в таком не была!

– И я не был, – откровенно признался Виктор.

Работник кинотеатра торжественно внес и открыл шампанское, зажег в стеклянной колбе свечу, поставил на столик тарелки с фруктами, сладостями и сыром.

– Как чудесно! – проворковала Валерия. – Я даже и не подозревала, что такие места бывают!

– И мне нравится, – признался Виктор. – Вроде бы в общественном месте, а мы одни… Предлагаю поднять первый тост, за нашу настоящую встречу!

Но тост поднять не удалось. Дверь распахнулась. На пороге появился все тот же юноша и медлительно произнес:

– Вам какое киноменю подать? Меню для семейной пары или меню для влюбленных?

«Я же им все уже объяснил! Болван!» – чертыхнулся про себя Виктор, но вслух сказал:

– Для влюбленной пары!

Валерия чувствовала себя скованно в непривычной для нее обстановке и теребила завязочки на поясе платья. Чтобы скорее это напряжение снять, Виктор опять предложил ей поднять бокалы.

– За нашу встречу…

Но тут дверь снова открылась:

– Мне подойти попозже? Или определитесь сейчас? – протянул все тот же молодой человек, буквально нависая над ними и размахивая киноменю в красном кожаном переплете.

– «Еще раз про любовь», – уверенно произнес Виктор самое первое название, попавшееся ему на глаза.

– «Еще раз про любовь»? – неуверенно переспросил тот.

– Да, именно «Еще раз про любовь»!

– Но я хочу вас предупредить, что это черно-белая картина!

– Не возражаем, – парировал Виктор.

Валерия изумленно смотрела на своего спутника, не слишком понимая, что происходит, потом взяла и без всякого тоста осушила бокал.

На экране под романтическую музыку поплыли первые титры.

– Давайте выпьем еще! – деловито заявил Виктор.

– За что?

– За нас!.. За наше первое свидание! За наш романтический вечер!

И залпом осушив по бокалу шампанского, они крепко поцеловались.

Поцелуй был таким долгим и упоительным, что сам по себе начался и продолжился фильм. Сам по себе отъехал в сторону фуршетный столик. И сами по себе они оказались на мягком полотне ковролина, в крепких и чарующих объятьях друг друга.

Виктор и сам удивился, как нашел на спине Валерии застежку лифа, как расстегнул, как на мгновение затрещало под его рукой ее платье.

– Но, Виктор Сергеевич, разве так можно? – пыталась возразить сквозь поцелуи она. – Мне надо вам что-то сказать… Могут войти!.. Пожалуйста!.. Виктор Сергеевич! – но начинала сама целовать его еще быстрее и крепче.

И уже в тот момент, когда он одним движением срывал с нее сразу колготки и то, что было под ними, отшатнулась и попыталась произнести:

– Вы по… Вы понимаете, это у меня в первый раз!.. Я… – но он уже очень мало улавливал смысл ее слов.

Валерия застонала, и, испугавшись вдруг ее голоса, своего и ее прерывистого дыхания, Виктор попытался взять пульт со стола и прибавить звук, с опаской взглянув в сторону двери. На ней висела увесистая, шумонепроницаемая портьера. И уже забыв обо всем, он провалился в блаженство.

Через полчаса или час Валерия, поглаживая его по волосам, говорила:

– Вот это кино! Никогда бы не подумала, что таким вот образом можно смотреть фильмы!

Неохотно они поднялись, попытались затереть оказавшиеся на ковролине следы произошедшей кульминации. Вокруг них все качалось, плыло и казалось другим, неизвестно откуда взявшимся миром.

То он, то она пытались объявить новый тост. Но каждый раз вместо того, чтобы разлить шампанское по бокалам, уходили в ласковый и продолжительный поцелуй. Наконец, собравшись с силами, допили бутылку и съели все принесенное к столу. Общаговская жизнь давала о себе знать – ни он, ни она не привыкли оставлять еду на тарелке.

– Какое счастье, – нежно признавалась Валерия, – что вы так все придумали! Мне кажется, что это было самое волшебное кино в моей жизни.

– Мне кажется, слово «ты» здесь больше подходит, – улыбаясь, поправлял ее Виктор.

А между тем по экрану шли последние титры.

4

Эту ночь Валерия провела у нашего героя. Это как-то даже не обсуждалось, а будто случилось само собой. Только утром отправилась она в свою комнату захватить необходимые вещи.

В институт они выходили вместе. Из института тоже возвращались вдвоем. А вечером Виктор и Валерия посмотрели на экране компьютера тот самый фильм, смысл которого так и не смогли уловить накануне. В главных ролях там оказалась Доронина – любимая актриса их мам, поэтому весь фильм они с удовольствием рассказывали друг другу о детстве.

От основного общежития преподавательское крыло отделяли тяжелые черные двери, которые лишь изредка запирались на ключ, а в крыле этом почти все жили без пары. Только у доцента кафедры психологии имелась худощавая и нервозная жена. Почти каждый вечер она то плакала, то кричала на него, то била посуду… Да так, чтоб слышали все. «Бедный!.. Завел, чтобы не забывать про свою работу и дома. Вот ведь не повезло человеку!» – ехидно подшучивали над ним мужчины, радуясь, что их подобная судьба миновала. Женщины рассуждали иначе: мол, от хорошей жизни жена истерить не будет. Да и какая тут может быть хорошая жизнь, когда тебе под сорок, а ты в общаге?!

На общей кухне представителей сильного пола было значительно больше. Совместно и в складчину они готовили жареную картошку, плов, макароны по-флотски, жарили чебуреки. Иногда занимались поисками или уточнением рецептов на просторах инета. К вечеру их клуб разрастался. На кухне всегда была настежь распахнута форточка, потому что мужчины много курили, иногда выпивали по рюмочке, вели философские беседы, спорили о политике, спорте, обменивались услышанными за пролетевший день новостями, решали вопросы.

Женщины-преподаватели обычно появлялись на этой кухне и исчезали, как тени. Если же говорили о чем-то, то звучало это примерно так:

– Фу, как накурено!.. Какой ужас!.. Опять тараканы!.. Вам что, на работе всей этой болтовни не хватает?.. Скажите мне, пожалуйста, кто снова загадил плиту?..

На этой кухне давно уже никто и ни с кем не флиртовал. Всем и смотреть друг на друга было немного тошно. Большинство обитателей давно уже считались загрубевшими холостячками и холостяками, а потому появление в их рядах улыбающейся девушки, а рядом с ней того, кто на всю жизнь, казалось бы, обречен был остаться один, сразу вызвало настоящий фурор и привнесло в общее обиталище ощущение домашности и лиризма.

Нецензурную лексику представители могучего пола стремились убрать, окурками и обертками от продуктов старались попадать в ведро, а не на пол. Все вокруг начали улыбаться. Валерия всплывала в кухню, точно блин в масле. Лицо ее лоснилось, сияло, глаза выражали полное радушие и восторг. В руках у студентки-старшекурсницы были то кастрюлька, то пакетик с продуктами, которые она бережно ставила на стол и начинала готовить, всем своим видом показывая: «Как я горжусь, что я сегодня здесь, с вами! Как я всем в жизни довольна!»

Постепенно появился на кухне и дамский кружок. Без всякой договоренности его участниц он приходил туда чуть раньше мужского и при первом же появлении представителей последнего распадался. В новообразованном кружке отсуждались диеты, новые театральные постановки, перемывались косточки декану, ректору и иже с ними, часто ребром ставился вопрос, выходить замуж или не стоит. Как оказалось, у каждой преподавательницы где-то там, на стороне, имелся какой-то там воздыхатель, который обычно ухаживал за ней уже несколько лет и лишь в некоторых случаях появился недавно. Он настойчиво приглашал ее к себе в гости, собирался познакомить с мамой, а иногда и с оставшимися от первого брака детьми, но она никак не могла на это решиться и вот со своими подружками, на кухне, обсуждала, что делать дальше.

Валерия, конечно, догадывалась, что половина таких историй – фантом, но делала вид, что каждому слову, которое ей доверили, верит. И только еще шире открывала громадные серо-голубые глаза, хлопала ресницами и со всеми их доводами была согласна. Через некоторое время она стала чем-то вроде общего психотерапевта, которого экстренно зазывали в гости, как только проблема разрасталась до таких размеров, что о ней уже было чревато молчать. Все их тайны складывались в памяти Валерии, как в сундуке, код от которого было найти невозможно.

Настало лето. Влюбленные уже несколько месяцев жили вдвоем. Виктор иногда подумывал, но не мог решиться сделать Валерии предложение, потому что не знал, как к этому подступиться, а в результате решил, что никакого предложения и не нужно. «Что бы оно могло изменить?! И кому вообще нужны эти бумажки!» – уверенно рассуждал он.

Сразу после экзаменов Валерия собралась поехать домой. Отец ее, пару лет назад перенесший инфаркт, ничего почти по дому не делал. И не потому, что не мог, а потому, что не было настроения. Когда же настроения не было особенно сильно, погружался в запои. Перед приездом дочери и в сам приезд был трезвенником, чтобы не упасть перед ней лицом в грязь, даже начинал устраивать какую-то хозяйственную работу. Мать относилась к Валерии как к единственному смыслу своей тусклой и безрадостной жизни, очень ждала, очень скучала, часто надеялась, что дочь окончит институт и вернется домой, снова будет жить с ними.

В самый неудачный момент, когда Валерия с ожесточением втискивала в чемодан свои нежелавшие влезать в него вещи, Виктор нерешительно произнес:

– Может, поженимся? Иначе как же я к твоим родителям поеду?

– А ты поедешь со мной? – не сориентировавшись, воскликнула Лера. – Об этом же раньше думать было надо! Не уверена, что на мой поезд еще остались билеты.

Лицо ее стремительно заливалось краской. Она внимательно посмотрела ему в глаза и переспросила:

– Поженимся?

– Ну да! А что здесь такого? – уже раздраженно ответил Виктор.

Почему-то настроение его сильно испортилось. Ему от этой сцены стало противно. И разве сам он был уверен, что хочет провести с ней всю жизнь?! Почему-то в идеальных представлениях нашего героя о жизни в ней не было семейных отношений. Там были походы, встречи с друзьями, путешествия на байдарках по какой-нибудь Карелии или поездка в какую-нибудь алтайскую деревню на целое лето. Представлялись ему и умные разговоры в кругу приятных людей, работа в какой-нибудь занимающейся важным общественным делом компании, в которой он как специалист очень ценен. И пускай ничего этого с ним не происходило, но он искренне верил, что когда-нибудь произойдет.

Валерия неожиданно повернулась к стене, и Виктор даже не понял, а физически почувствовал, что она плачет.

Уже через час жених и невеста сидели в кафе посередине Неглинки и распивали бутылку «Кьянти».

– Предлагаю все-таки обменять твой билет хотя бы на послезавтрашний поезд. Заявление можно подать завтра. Наверное, загсы работают с утра. У меня первая пара в двенадцать, – деловито рассуждал Виктор.

– Да, можно! Хотелось бы сделать это красиво. Сегодня я приведу в порядок твою белую рубашку и мой костюм. Но если мы подадим заявление сейчас, то когда же свадьба? Я не собиралась через месяц возвращаться в Москву.

– Об этом я пока не подумал, – признался Виктор. – Мне кажется, надо завтра просто сходить и начать с того, что спросить: нельзя ли записаться на более позднее время? Можно, конечно, посмотреть на сайте или с утра позвонить, но тогда мы никуда не успеем.

Страх и раздражение Виктора исчезли, вступило в силу планирование: что, когда, почему… А Валерия чувствовала себя уже настоящей невестой. Глаза ее сверкали, волосы распушились. И теперь она казалась Виктору очень красивой. Что-то от греческой богини появилось в ее лице. Пребывая в романтическом настроении и обсуждая планы на грядущую жизнь, они позабыли про поезд, а когда вспомнили, он уже полчаса как ушел.

В июле Виктор впервые на две недели прогостил у своих (раньше он приезжал на пару-четверку дней), и впервые за несколько лет, а, может быть, даже и жизнь, разговор с ними сложился. Вместе с отцом они ездили на рыбалку, ночевали на берегу озера в старой холщовой палатке. По вечерам разжигали костер, готовили пищу, разогревали чай, пили коньяк. От одного присутствия рядом друг с другом им было и радостно, и спокойно. Пьянил Виктора и вид черного леса, подступающего к их палатке с разных сторон, и запах хвои и мха, раздававшийся из соседней канавы, и белое стадо звезд, ходившее по зыбкой глади реки, а утром – долгое наблюдение за тем, как появляется в воде то рыбка, то еще какая-то живность.

Сам процесс рыбалки занимал Виктора мало. Он не любил убивать. Ему приятнее было бы думать, что шпроты, колбасы, стейки растут на деревьях, а не готовятся из тех, кто еще недавно блеял, плавал, бегал или летал. Но и его отец не особенно стремился к улову. Тому больше нравилось бродить по берегу, прощупывая палкой трясину, гулять по лесу, разжигать костер и незаметно поглядывать на сына, рассуждать: «Вот ведь какой парень вышел!.. Серьезный!.. Преподаватель!..»

С матерью Виктор посетил ее сестру, ненавистную ранее тетю Нину. Ненавистную лишь потому, что, каждый раз появляясь у них в гостях, она тут же нарушала хоть какое-то спокойствие в доме. Голос у нее был зычный, отрывистый, характер бойкой. Со времен юности он ее не видел и теперь был приятно удивлен, что она предстала перед ним доброй, тонко чувствующей людей женщиной, с уставшим, но все еще симпатичным своей приветливостью лицом, а не злобной мегерой.

В один из воскресных дней приехал и его младший брат со своей женой и маленькой дочкой. Он жил с семьей где-то неподалеку от города, но так как работал в двух автосервисах сразу, а еще помогал тестю в строительстве дачи, времени у него было в обрез. Но и с ним у Виктора в этот раз получилось что-то похожее на разговор по душам. Младший гордился старшим, а старший втайне завидовал младшему, потому что у него самого не было еще ни жены, ни дочери, ни тестя, ни двух работ, ни, уж тем более, дачи.

В начале августа с небольшим чемоданом в руках, в белой футболке и старых отцовских шортах Виктор высадился на почти заросшем травой перроне. Едва успел он спуститься с подножки поезда, как на шее у него повисла, чуть не повалив его, Лера. Когда они подъезжали, герой наш пытался высмотреть любимую из окна, но почему-то не смог заметить. Теперь же лицо его, чуть удалось ему на нее поглядеть, сияло от удовольствия и восторга. Загорелая, сильная, в цветастом, развивающемся от легкого ветерка сарафане она повела его прямо через луга. Трава то колола, то ласково щекотала их ноги. В какой-то момент Виктор не выдержал и, крепко обняв, повалил свою невесту в траву.

– Что ты! Что ты! Нас же увидят! Здесь же люди! – смущалась и смеялась она.

– А мы просто полежим. Просто полежим на траве. Я с самого детства не лежал на траве… А ты? – И взявшись за руки, они смотрели на бледно-голубое, покрытое грядами мелких облаков небо.

Лежать так долго не получилось. Насекомые, быстро заприметив добычу, начали по ним ползать, покусывать, изучать, и потому спустя четверть часа влюбленные уже стояли на крыльце дома родителей Леры.

Дом был одноэтажный, с калиткой и воротами, с огородом и садом, с двумя крылечками и большим чердаком. «На две семьи, кажется», – деловито подумал Виктор. Сам он вырос в девятиэтажке на центральном проспекте большого города и в таких местах почти не бывал, поэтому все, что сейчас происходило вокруг, напоминало ему скорее фильм, чем реальность.

– Родители уже знают о нашей свадьбе? – спросил жених.

– Да… И очень хотят приехать!

– Но куда же мы их поселим?

– На время у девочек комнату попрошу. Все ж разъехались. Теперь много пустых комнат, – уверенно отвечала невеста.

Дверь неожиданно распахнулась, а из нее им навстречу с визгливым лаем вылетела виляющая хвостом собака. Следом за ней появилась мама Валерии с едва задетыми сединой черными волосами, с заспанным и усталым лицом, в длинном платье, свободно облегающем ее полноватую фигуру. Медлить было невоспитанно – и будущий зять протянул руку.

5

Со стороны Виктора явился на их свадьбу только отец, да еще пришла парочка приятелей по студенческой жизни, со стороны Валерии – оба родителя, а вместе с ними бабушка, тетка и пара племянниц, очень дальняя родственница со стороны отца, которая почему-то решила познакомиться с Лерой в день ее свадьбы. Пришло и несколько подруг проводить невесту в долгий семейный путь. Сама невеста была на седьмом небе от счастья. Стать женой, еще и не окончив институт, – что может быть лучше! Раньше Валерия боялась, что если покинет Москву, то замуж выйти ей уже не удастся. «Приедешь к себе, а там – никого! – рассуждала она. – Если чудом и остались там какие-нибудь непьющие парни, то все уже заняты. А те, кто уехали, назад уже не вернутся».

Подобные мысли не казались Валерии расчетом или предательством по отношению к жениху. Они не мешали ей любить его, заботиться о нем, относиться к нему так, как относилась бы она к любому самому родному на Земле человеку. К тому же ее будущий муж не пил, не гулял, не курил, был заботливым и добродушным. Это делало его особенно привлекательным женихом. Для Леры, как для старомодной, провинциальной девушки, все еще действовал закон: «Не важно, богат или беден, красив или не очень… Главное, чтоб человек был хороший!» А Виктор казался ей очень хорошим человеком.

Случаи, когда мужья не только пили, курили, но и поколачивали своих жен, происходили в ее поселке довольно часто, и про себя Валерия еще в детстве решила, что ни в коем случае не согласится так жить.

Прошло три месяца, и Виктор (сам этого стесняясь) начал себя спрашивать: не совершил ли он большую ошибку, женившись на Лере? Любимая уже не казалась ему такой прекрасной, домашняя еда надоела, очень часто в комнате хотелось побыть одному, а она точно этого не понимала. И мало того, что никуда не уходила сама, так еще и забегали иногда в гости ее подружки и оставались часами болтать о какой-нибудь ерунде. У Валерии был последний, дипломный год, и, пролистывая те или иные конспекты, она нервничала и невольно барабанила пальцами по столу, шуршала бумажками или лузгала семечки (а этого Виктор терпеть не мог), стала хуже одеваться и теперь уже далеко не всегда приветствовала его кольцом крепких объятий. А между тем, хотел он или не хотел, ему приходилось подстраиваться под их общий распорядок семейной жизни, вставать раньше, чем до женитьбы, помогать Валерии с завтраком, делать несколько вещей, о которых он прежде утром и не задумывался, что они существуют: например, заправлять кровать, убирать со стола, мыть посуду. Обычно все это прекрасно ожидало его раньше до вечера или даже до выходного, но Валерия очень любила, чтобы все и всегда было в порядке.

Виктора начало раздражать, что они потратили столько денег на свадьбу, на поездки к родителям, на мебель для комнаты и на новое обустройство житья. В голове у него то и дело стали проскальзывать мысли: «Но почему я обо всем этом раньше не думал? Ведь мы же уже жили вместе! Почему я, скажем, весной всего этого не замечал?» Но тут…

Но тут ворвалось в их жизнь одно довольно обычное обстоятельство, которое мгновенно все перевернуло вверх дном: Валерия поняла, что беременна и что месяц это уже не первый.

Сначала у обоих был шок. Как же без квартиры, без нормальной зарплаты… и вдруг ребенок?! Последний курс, госэкзамены, и в это время рожать?! Академический? А что же дальше? В общежитии уже жили две преподавательницы со своими детьми. Однако им было хуже, чем нашим героям (по крайней мере, так думали Виктор и Лера), потому что обе они были без мужа. Один из детей, мальчик лет четырех, часто бегал и даже ездил на велосипеде по общему коридору, а иногда и сам ходил по гостям. Была еще двенадцатилетняя дочь преподавательницы истории искусств, задумчивая и тихая, но ее уже сложно было назвать ребенком.

Так или иначе, а Виктору стало казаться, что вся его жизнь покатилась коту под хвост. Какие теперь походы, какие путешествия, когда все время будет уходить на то, чтобы зарабатывать деньги и как-то кормить еще один рот?! Валерия тоже пребывало в ужасе, потому что в ее мыслях совершенно не укладывалось, как можно с утра до вечера сидеть дома и заниматься ребенком, а именно так представлялись ей первые месяцы материнства. Но пока его родители рассуждали, ребенок в теле матери рос и начал толкаться.

– Может быть, это не нога, а голова?! – ощупывая живот жены, говорил будущий папа. – Просто она такая маленькая, что мы не можем себе представить.

Виктор и не заметил, как начал чувствовать благоговение перед тем, что происходит в организме жены, и перед всем тем, что происходило в их жизни. А уже через несколько недель после первых движений ребенка оба родителя к нему привыкли так, будто он уже и родился. Каждое утро и каждый вечер начинались с разговоров о нем: буйный он сегодня или спокойный? Зарождались фантазии о характере и даже о способностях малыша. Вечерами Виктор подолгу держал руку на животе жены и беспокоился, если ребенок не давал знать о себе, заботливо и осторожно прощупывал его ручки, ножки и тельце. У Валерии вошло в привычку советоваться со своим малышом, о чем-то его спрашивать и самой же за него отвечать, а Виктора вновь с неимоверной силой начала напрягать жизнь в общаге.

Раздражали курящие и праздно болтающие люди на кухне. Стало вдруг противно оттого, что ты заходишь в душ, а под ногами у тебя болтается чья-то обертка от мыла, одноразовая бритва, а иногда и, чего доброго, чья-то прокладка или клок противных волос. Раньше он не замечал этого. Не замечал и тараканов на кухне, неприятного запаха от мусоропровода, грязной плиты в чьих-то луковых ошметках или огромных каплях сбежавшего жира. Мало того, теперь он слышал по ночам все: стук двери, пьянку у дальних соседей, как постоянно то поднимается, то опускается лифт. Казалось, что это не у Леры, а у него самого – беременность полным ходом. Изменились его вкусовые пристрастия и привычки. Теперь он внимательно читал все, что было написано на упаковке продуктов, перестал есть особо жирное, особо острое, напрочь убрал из их рациона чипсы и колу.

Такие изменения даже у Валерии вызывали улыбку:

– Зачем так издеваться над собой? Еда, прежде всего, должна быть вкусной! Да и не ты рожаешь! Что бы ты ни съел, на ребенке это не отразится никак. А вот то, что ты вдруг стал раздражительным, так, мне кажется, это от недостатка приятной пищи, – ласково издевалась она.

Виктор не соглашался:

– Как ответственные родители, мы должны отвыкать есть всякую дрянь!

Поддерживала его и заезжавшая теперь чуть ли не раз в два месяца теща.

– Ты, Лерусечка, мужа слушай! За беременность, знаешь, как лишний вес наберешь! Ты не о себе, ты о ребенке теперь должна думать.

Про себя Валерия возражала: «Но ведь дети рождаются не для того, чтобы мучить своих родителей постоянно! У несчастных родителей не могут быть счастливые дети. Почему с рождением ребенка в жизни человека должно закончиться все? У ребенка будет своя жизнь, а у меня своя», – но вслухпредпочитала молчать. Она знала, что мама скоро уедет, а спорить с ней бессмысленно, потому что для нее слова Леры были как младенческий лепет.

Выяснилось, что у Виктора и Валерии будет дочка. На последнем месяце беременности будущей маме стало действительно сложно. Ее привычный вес увеличился килограммов на двадцать, ноги отекали, живот, казалось, вот-вот возьмет и вывалится из ее тела. По ночам спать было жарко и душно: не знаешь, как повернуться, куда положить ноги, а куда – руки… И голову, и все тело наполняла непривычная тяжесть.

Теперь Валерия никуда не ездила и не ходила, кроме соседнего магазина и ближайшей аптеки, но даже до них Виктор стремился ее проводить. Прогулки казались ему делом небезопасным и, уходя в институт, он постоянно говорил:

– Не выходи без меня. Будь, пожалуйста, дома.

Малышку решили назвать Амалией. Имя выбиралось ими по старой студенческой традиции: зашли в библиотеку, Виктору завязали глаза, перевернули вокруг себя три раза, чтобы он не очень ориентировался в пространстве, а дальше подвели к первому попавшемуся шкафу и попросили вытащить первую попавшуюся книгу.

Это оказался роман Жорж Санд «Консуэло». Валерия открыла в книге случайную страницу и торжественно прочла первое женское имя, попавшееся ей на глаза.

– Амалия! Ее будут звать Амалия!

И муж, и жена, и несколько участников действа сочли это имя прекрасным.

За две недели до Лериных родов на работе у Виктора уже творился полный бардак. Лекции читались по старым конспектам, а иногда и без них, курсовые лежали нетронутыми, две научные конференции, для которых он подготовил доклады, снились ему в страшном сне. Внутри у него было непонятно откуда взявшееся беспокойство. «Я боюсь, что при родах что-то случится?.. Или не понимаю, как мы все втроем будем жить тут в одной комнате? Как в такой ситуации умудряться хоть что-нибудь делать? Или боюсь ответственности?» – сам себя спрашивал он.

Валерия все чаще лежала, жаловалась на головную боль, волновалась. Ее мама хотела было приехать, чтобы помочь приготовить комнату для младенца, но будущие родители отказались. Лера была суеверна и считала, что все нужно покупать только тогда, когда ребенок уже родится.

В отделение для беременных ее положили за неделю до родов. Это был очень маленький, но романтичный период в их жизни. Виктор приезжал на далекую станцию метро «Бабушкинская» после работы. Вместе будущие родители выходили на улицу, делали вокруг корпуса променад. Наш герой очень заботился о жене, застегивал на ней кофту, помогал надевать ботинки, поправлял шейный платок. На прощание Валерия целовала любимого в щеку. Вместе они мечтали, какой она будет – их дочка. Начали говорить и о том, какого цвета должна быть коляска, какую лучше покупать, чтобы не пришлось через полгода искать другую, нужен ли конверт для выписки из роддома или это уже старомодно. Обсуждали громадное количество приятных и в то же время суетных мелочей, которые всегда обсуждают те, у кого на свет появляется их первый ребенок.

6

Виктор уже крепко дремал в тот момент, когда экран телефона осветил комнату и раздался гулкий звук СМС. «Началось!» – написала ему жена, и весь сон улетучился, точно и не бывало. Он очень долго ворочался, вставал, ходил, снова ложился, даже принял душ, а потом все-таки не выдержал и позвонил дежурной медсестре, чтоб спросить, все ли в порядке.

– Что вы, папаша?! – грубо отшутилась она. – Ребенок – это вам не на горшок сходить! Сделать легко, а вот родить – это уже другое дело. Можете до утра спать спокойно!

«Издевается!» – про себя огрызнулся Виктор, но попросил:

– Можно, я номер оставлю? Позвоните мне, пожалуйста, как привезут.

– У меня смена в семь утра заканчивается. До семи не привезут. Я же вам говорю: спите спокойно!

Он положил трубку и почти три часа, не двигаясь и не отводя взгляда от одной точки, смотрел в потолок. В эту ночь Виктор и молился, и жалел, что все так случилось. Ему казалось, что ребенок подвергает жизнь Леры опасности и что вполне можно было бы обойтись без него, что ему, как мужчине, надо было куда серьезнее ко всему относиться, но вдруг начинал мечтать, чтобы роды прошли необычайно быстро и просто.

За дверью послышались первые дроби шагов. Кто-то из преподавателей пораньше встал, чтобы приготовить себе завтрак, успеть доделать то, что было не доделано накануне. И тут Виктор вспомнил, что у него же сегодня пары! И пришел в ужас от одной только мысли, что куда-то нужно идти. Чувствовал он себя отвратительно, да и как можно было думать о чем-то, кроме того, что творится сейчас там, у Леры и у его малышки?!

Снова набрал номер телефона. Снова ответила дежурная сестра:

– Что?.. Кто?.. Четче фамилию, пожалуйста. Да… Родила ваша Валерия Игнатьевна! Поздравляю!.. Девочка, три восемьсот… Да, с ребенком и с матерью все в порядке!.. Какое посещение? У нас нет посещений! Нет, ни в первый день нельзя, ни в какой нельзя! Вы слышите меня, молодой человек? Вот когда будете забирать из роддома, тогда и увидите!

– Но… – нерешительно произнес Виктор, однако в этот момент медсестра уже бросила трубкой.

«Звонить жене?.. А вдруг она спит?.. Написать СМС?.. Но СМС тоже не приходит беззвучно». В результате Виктор выскочил в коридор и постучался в первую приоткрытую дверь, по раздававшемуся шороху за которой было понятно, что хозяева встали.

– Ну что? Родила? – показался на пороге лохматый и широкий физрук, который уже лет двадцать как жил в общаге.

Раньше Виктор недолюбливал этого персонажа, но теперь он казался ему чуть ли не родным человеком.

– Родила! – радостно выпалил новоиспеченный папаша. – Девочка… Почти четыре…

– Поздравляю, браток! Поздравляю! – И тот, потный и заспанный, по-братски обнял его за плечи. – А как институт? В институт ты пойдешь?

Виктор замешкался:

– Видимо, пойду. Вчера еще было неточно, а сейчас, за два часа до пар, разве себя заменишь?!

Физрук улыбнулся. Виктор знал, что тот считал его недотепой, но это нашего героя не оскорбляло, теперь ему даже нравилось быть как бы ребенком по сравнению с этим амбалом. Хотелось на время продлить самоощущение человека, только ищущего свой жизненный путь, вместо подступающего все ближе образа «отца семейства».

– Ты хоть ее любишь?

– Кого? – удивился Виктор.

– Да Валерию свою? Дети ведь, бывает, что и по случайности выходят, – улыбнулся физрук, взяв с полки сигареты, зажигалку и взглядом пригласил Виктора пройти с ним на кухню. Там распахнул форточку и размашистым движением уселся на подоконник. – А я вот, брат, и не знаю, как это ты так, в наших условиях, и на семью решился? В общаге ведь живем! Сегодня живем, а завтра возьмут да погонят. Куда пойдете?! Квартиру, да еще и с ребенком, в Москве снять непросто. Не все хозяева пустят. Снимать одну, копить на другую, самим на что-то жить, малышку воспитывать – нереально все это!

– Будет проблема – будем решать! – огрызнулся Виктор. – А сейчас что об этом думать?! Люди в войну и не в таких условиях детей рожали. Дети что, от этого хуже сделались? По мне, так лучше… И в несколько раз!

За такое количество где-то подхваченных фраз ему стало стыдно, и, немного помолчав, он добавил:

– Материальное благополучие не делает детей сильными, добрыми и даже счастливыми… Здесь все-таки что-то еще.

На их раздающиеся с кухни голоса повыходили из разных комнат еще несколько не спавших в это утро работников института: хозяйственник, который был известен тем, что каждое лето вместо того, чтобы решать насущные проблемы нуждающегося в ремонте вуза, бегал вокруг центрального корпуса с газонокосилкой, оформлял клумбы и занимал работников рассадкой цветов, библиотекарша, с которой Валерия временами была дружна, состарившийся в доцентах преподаватель физмата. Он-то и произнес в это утро ту самую фразу, которая впоследствии многим подпортила день:

– А что ж это мы?! Новый человек на свет родился! Такое да не обмыть? Обязательно надо хоть по стопочке выпить! Иначе несчастье будет!

Еще пара минут – и в его руках уже появилось несколько одноразовых рюмок и крупная бутылка шотландского виски.

– Это мне за дипломную работу, – заметив недоуменные взгляды, пояснил он. – За то, что закрыл глаза на то, что не было в ней ни одного не списанного из интернета слова.

Мужское население преподавательского крыла стало пополняться на кухне достаточно быстро. Кто нес огурчик соленый, кто колбасу, кто хлебушек, кто припасенную на праздник бутылку водки. Уже звучали громкие речи, поздравления и пожелания новооперившемуся папаше, как вдруг запертую в кухню дверь открыла деканша:

– Вы что, все с ума посходили? Я представляю, какие у нас лекции будут сегодня!

– И будут! – заверил физматовец. – Нас теперь всех так понесет, что ни один студент уснуть не посмеет.

Раздался легкий смешок, а какая-то расторопная рука уже готовила деканше бутерброд со шпротами и полрюмки водки.

Собравшийся балаган окончательно опустила на землю экономист, пришедшая разогревать себе кастрюльку с диетической кашей.

– Хороши голубчики! Отец еще и ребенка не видел, а они его уже спаивают! До вечера подождать не могли? А еще интеллигенцией называются. Ничего удивительного, что студенты сейчас никакие пошли. Это потому, что преподаватели у нас никакие. Сорок пять минут до начала пары.

Она еще продолжала что-то говорить, но ее уже мало кто слышал. Большинство теперь беспокоил другой вопрос: «Каким чудом вовремя на эту пару явиться?» До института в лучшем случае было минут пятьдесят.

Виктор вышел на улицу первым, даже не взяв телефон, портфель и просто сменив тапочки на туфли, а шорты – на брюки. Ему хотелось побыть одному, и поэтому вместо того, чтобы сесть в автобус, он решил до метро прогуляться пешком, а заодно и проветрить голову, привести свои мысли в порядок. Он знал, что от такой прогулки окончательно опоздает, но это было для него все равно.

На четвертый день он забирал своих из роддома. С букетом цветов, с розовым конвертом для новорожденной, на машине одного из услужливых студентов, который навязался помочь.

Когда появилась Валерия, бледная, с непривычно забранными назад волосами, очень похудевшая, Виктор чуть не заплакал. Амалию через пару минут вынесла медсестра и, торжественно показав, как лучше держать малышку, вручила ее папаше. Конверт, в который работники роддома бережно запеленали Амальку, оказался настолько огромен, что в нем ее почти не было видно.

Только теперь Виктор понял, что в его воображении дочурка уже давно была старше, чем она есть, вместе со своими родителями ходила в магазин, гуляла по парку, завтракала каждое утро, интересовалась птичками за окном, бегала по коридору и много чего еще. У нее уже были длинные волосы, и она даже носила розовые и пышные платья. Это же, еще неведомое для него существо, как только он его взял, вдруг истерически запищало в своем розовом и громоздком конверте. Оно не могло говорить и было вообще не очень-то похоже на человека.

«Чудовище!» – подумал про себя Виктор и, стремясь не показать Валерии свое разочарования и панического страха, торжественно распахнул дверь, ведущую малюток из их первого дома в тот красочный мир, в котором им все еще только предстоит узнать, увидеть, услышать.

«Интересно, а когда дети понимают, что они смертны? Очень сложно вспомнить, когда ты узнал, что вся эта жизнь не навсегда. А ведь это очень важная информация. И, находясь в сознательном состоянии, очень сложно было бы ее не запомнить», – не унимался в Викторе какой-то странный философ, который боялся ребенка.

У крыльца общежития молодую семью встречали охранник, пара преподавателей и студенты. Кто-то из окна даже скинул на них конфетти. Амалия в машине уснула, и поэтому Валерия, как только к ним подошли, тут же произнесла:

– Тс-с-с!

Но любопытные беззвучно и дружно захлопали в ладоши. То с одной, то с другой стороны послышался шепот:

– Как назвали?..

– Страшно было?..

– Спит?..

– Такая маленькая!..

– Вот ведь радость-то какая!..

И молодая мама с улыбкой и шепотом отвечала, прикрывая лицо ребенка розовой пелеринкой, подальше от чужих глаз:

– Амалия!.. Все хорошо!.. Огромная радость!..

В самой Валерии появилось что-то более степенное и уверенное, чем прежде, лицо точно сияло от переполняющего ее восторга перед малышкой, голос стал бархатистым и нежным. Виктор раздраженно и искусственно улыбался. Пожимая протянутые к нему в поздравлении руки, протиснулся в лифт и с удовольствием нажал кнопку, которая захлопнула двери перед окружавшей их толпой любопытных.

Валерия бережно уложила дочку в привезенную накануне выписки колыбель, крепко задернула шторы, включила ночник. Вместе они долго сидели, обнявшись, перед постелью малышки и слушали, как она дышит, рассматривали каждую впадинку на лице дочери, любовались на нос, на губы… Теперь Виктор смотрел на Амалию точно влюбленный. И все то, что еще пару часов назад вызывало у него ужас, теперь выглядело божественным и прекрасным. За окном грохотали машины, в коридоре раздавались голоса, но все это казалось настолько далеким, точно находилось в параллельной вселенной.

Однако эта вселенная не оставила их в покое. Тихо, но настойчиво в дверь постучались. Неохотно сняв руку с плеча жены, Виктор отправился открывать.

– Может, вам помочь чем? У меня же трое своих! Наверное, и пеленать не умеете? – на пороге, точно вытянутая струна, стояла экономистка. Та самая, которая еще недавно разгоняла празднование рождения Амальки на кухне.

«Да пошла ты!.. Будто своей жизни нет!» – хотелось ответить Виктору. С трудом он сдержался и вопросительно посмотрел на жену.

– Вы проходите… Только тихонечко… – почти беззвучно пролепетала она, указывая на стул. – Чаю хотите?

– Как чувствуешь-то себя? – шепотом закудахтала та, почему-то сразу перейдя на фамильярное «ты», хотя еще неделю назад они были едва знакомы.

– Ничего! Я отдохнула в роддоме! – улыбнулась Валерия. – Да и роды прошли несложно. Я ведь большая, здоровая, в поселке росла… Организм крепкий.

К большому сожалению Виктора, женщины очень быстро нашли общий язык. И одна с удовольствием рассказывала о своих недавних впечатлениях, а другая – о давно минувших событиях собственной жизни.

Выяснилось, что бывший муж отсудил у экономистки младшего сына, который не пошел на тот момент даже в школу, двое других уже были студентами и жили отдельно. Оказалось, что привел этот муж свою новую пассию в их общую квартиру, а та буквально вцепилась в ребенка: влезла к нему в доверие, стала покупать подарки и хитростью сумела с ним подружиться… Чтобы избежать неприятной ситуации и бесконечных скандалов, экономистке пришлось уехать. Виктору стало ясно, что эта женщина пришла к ним со своим горем, которое очень долго держала в себе. И как бы ему ни хотелось остаться сейчас со своими родными наедине, он понимал, что необходимо ее послушать. Валерия же незаметно подкладывала под руку экономистки то конфету, то вазочку с домашним вареньем.

Через некоторое время появился на пороге физрук, поскребшийся в дверь так, что Виктору и в голову не пришло, что это может быть он. Встретив в их комнате Надежду Степановну (так звали экономистку), новый гость не смог скрыть досаду. Видно было, что ему самому хотелось прийти первым.

Он подошел к кроватке малютки и, к нескрываемому ужасу родителей, тут же взял ее на руки. Амалька немного скуксилась, но плакать не стала, а будто даже приоткрыла глаза и внимательно на него посмотрела.

«Кажется, в таком возрасте дети не могут смотреть осознанно», – подумал Виктор.

– Как удивительно! – улыбалась Лера. – Точно вы с ней знакомы.

– Да! Мы с ней будем друзьями… Я очень люблю детей… Обращайтесь ко мне, если вам вдруг понадобится бесплатная няня.

– И ко мне! – тут же встряла экономистка. – Вы молодые! Вам иногда и одним побыть хочется, а нам посидеть с ребенком лишь в радость.

«Почему бы вам не пожениться и не завести своего? – еле сдерживал свое раздражение Виктор. – Вот и бабушек вызывать не надо!»

– Может быть, позже, – ласково отвечала Валерия. – Первые месяцы очень важно, чтобы ребенок привык к родителям. Да и мы со своей Амалькой едва знакомы. Мне очень неудобно, но я попрошу вас уйти. Хочу покормить дочку. Приходите к нам завтра!

«И ведь придут!» – злобно подумал Виктор.

Соседи тихонечко вышли, а по комнате разнеслось причмокивание и уже столь знакомый ему сладковатый запах свежего, грудного, материнского молока.

7

Прошло полгода. Эти месяцы дались молодой семье очень непросто. Сложно было готовиться к экзаменам, к лекциям и проверять курсовые работы в комнате, где все было подчинено ей, Амальке, а она оказалась ярко выраженной совой и не желала спать по ночам, но при этом прекрасно спала днем или утром. С каждой новой неделей становилась все тяжелей. В кроватке сидеть не любила, и как только Валерия выпускала ее из рук, начинала настойчиво требовать, чтобы ее взяли обратно.

К счастью, помощь соседей действительно пригодилась, и они нередко приходили на часок-другой присмотреть за малюткой. Но благодаря им, комната супругов превратилась в сплошной балаган. Няня и нянь позволяли себе заходить без стука, боясь разбудить Амальку, уже воспринимая комнату Виктора и Валерии как свою. Памперсы обходились недешево, да и нежная кожа малышки от них быстро прела, поэтому в жизнь супругов вошла незнакомая им ранее ежедневная стирка.

Вскоре и говорить в комнате о чем-либо, кроме Амалии, стало почти невозможно, потому что все разговоры так или иначе сводились к ней, а если и начиналась какая-то отвлеченная от нее беседа, то тут же раздавался визг, плач или крик, летела соска, падала погремушка, будто она или уже понимала слова, или кожей чувствовала, что про нее немножко забыли. И пускай дочка их была еще очень маленькой, но Виктору казалось, что она ревнует его к матери, а мать – к нему, и менее всего переносит, когда видит их вместе.

И вот уже подступило время, когда он стал приходить домой намного позже, чем это было возможно. На кафедре при первой же необходимости задерживался, с удовольствием обсуждал с коллегами проблемы вуза, политику и погоду, студентам с радостью отвечал на все возникающие у них вопросы, а со студентками чуть ли не флиртовал. Впрочем, за последнее ему и самому было немножко стыдно.

От метро до общежития Виктор отныне ходил пешком, считая, что экономит деньги на автобус, наслаждался свежим воздухом, рассматривал не замечаемые прежде фасады зданий, а ненавистный ранее поход в магазин считал за благо.

Когда все же доводилось ему оказаться вечером дома, уходил с Амалькой гулять если не на улицу, так хотя бы по коридору. «Валерии нужно отдохнуть! – рассуждал он. – С ребенком непросто. Конечно, на матери, а не на отце лежит в первые годы основная нагрузка!» После совместного ужина, обсуждения радостей и тягостей прошедшего дня, Виктор отправлялся в библиотеку готовиться к лекциям, проверять самостоятельные работы, читать…

На первый взгляд, его отношения с женой стали даже лучше, чем были до рождения дочки. Он внимательно выслушивал каждое ее слово, говорил с ней исключительно нежно и изо всех сил старался предугадать все, о чем она может его попросить. Лишь иногда его нет-нет да начинали мучить угрызения совести, что Валерии пришлось отложить на время аспирантуру, что она так много времени вынуждена проводить дома, что на ней все хозяйственные дела, весь уход за ребенком, но при одной только мысли о том, чтобы вызвать на помощь тещу, Виктору становилось худо.

После ее приезда на время Валериных госэкзаменов теща стала для него подобием Медузы горгоны, от одного только взгляда которой человек каменел. С Лериной мамой было невозможно вести диалог. Она всегда говорила много, но не любила слушать других. «С такой невольно запьешь! – рассуждал Виктор, соболезнуя тестю. – И каким только образом ей до нашей с Лерою свадьбы удавалось быть таким доброжелательным человеком?!»

Теща часто спорила по мелочам, обижалась, плакала, хлопала дверью. За две недели умудрилась даже уйти из дома. Подняли на ноги все общежитие, собирались звонить в полицию, а оказалось, что она всего лишь выключила звук телефона, пошла прогуляться, чтобы только не видеть непутевую дочь, а когда возвратилась, с обиженным лицом принимала уверения Леры в любви, в готовности ее слушаться, в том, что дочь очень за все благодарна.

По мнению Виктора, теща не была злым или глупым человеком. Проблема была в том, что она хотела не замечать в мире ничего, что могло бы спокойно существовать без нее и что не укладывалось в ее собственную картину вселенной.

При случайном ночном пробуждении внучки она вскакивала и причитала:

– Маленькая моя! Лапонька моя! Бедолажка!

– Почему же бедолажка, Ирина Павловна? – недовольно спрашивал Виктор.

– Как почему? – возмущалась заботливая бабуля. – В общежитии родилась. Ни днем, ни ночью покоя! Все чего-то суетятся, шумят! Родители вон какие! Одна только и делает, что отвлечься пытается. То уткнется в телефон, то книжку читает, а то в коридор на пару минут выйдет, а гуляет там полчаса! А ты с утра до вечера на работе!

– Так все же работают. Учатся. Чего же в этом плохого?! – парировал Виктор.

На это теща лишь крепче прижимала к себе Амальку, носясь с ней то по комнате, то по общему коридору. И еще тоскливее раздавалось:

– Маленькая ты моя! Бедолажка!

К завершению ее визита Виктор вынужден был ночевать у знакомого, который на некоторое время уехал. Никакие энергетики уже не помогали оставаться в рабочем ритме. Каждая ночь превращалась в ад. Вставая к Амальке, теща зачем-то включала весь свет, громко разговаривала, громко баюкала малютку и обязательно что-нибудь роняла. Однажды не выдержала и Валерия:

– Мама, но ведь четыре утра! Зачем ты приучаешь ее не спать?! Я лучше сама к ней вставать буду, – нерешительно сказала она.

– Знаю я, как ты встаешь! – уверенно огрызнулась теща. – Сунешь ребенку соску, а сама и спать дальше. У девочки свой режим. И вам к ней, а не ей к вам привыкать надо!

И снова начиналось:

– Маленькая ты моя! Бедолажка!

Виктор сам себе был готов купить цветы после отъезда тещи – настолько этот день походил на праздник. Но, беспокоясь о том, что жена не сможет продолжить образование, он спросил:

– Может, отправим Амалию месяца на два к твоим родителям, чтобы ты своими делами заниматься смогла? Потом заберем, потом опять отправим.

Лишь через несколько дней за ужином Валерия неожиданно ответила на этот вопрос:

– Я хочу видеть, как растет мой ребенок… Как сделает первый шаг… Как произнесет первое слово…

– «Мой»?! – оскорбился Виктор. – Поверь, мне тоже интересно, как растет мой ребенок! Но есть ситуация! И ее надо решать!

Валерия молчала. И он, тоже немного помолчав, добавил:

– Я думаю, если бы Амалия была большой и могла бы выразить свои мысли, то она сказала бы: «Мамочка, ты, пожалуйста, учись, развивайся! Для меня главное, чтоб ты была счастлива!» Дети рождаются не для того, чтобы мы, воспользовавшись их рождением, отказались от всех своих планов.

– А я и не отказываюсь. Просто для меня ребенок сейчас важнее, чем что-либо на свете еще.

– Что-либо… – задумчиво произнес Виктор.

Про себя же подумал: «Отчего „что“, а не „кто“? Точно Амалия – это вещь какая-то, а не ребенок!»

На этом разговор завершился. И человеку постороннему показалось бы, что проблема исчерпана. Виктор по-прежнему заботился о своей жене и дочке. Она по-прежнему стремилась сделать все, чтобы дать ему возможность спокойно жить и работать. Вместе они встречали гостей, улыбались, решали хозяйственные вопросы, но отчуждение в их отношениях нарастало. Все меньше оставалось искренности и, точно сугроб, накапливалась в каждом сердце обида.

У Виктора была даже приготовлена целая речь, если Валерия решит вдруг заговорить первой: «Мы стали с тобой точно роботы, которые встают, что-то делают, ложатся, опять встают… Я уже давно не видел в тебе просто женщину. Да, прекрасная мать! Да, прекрасная хозяйка, жена! Но ты стала очень холодной… Постоянно напряжена! Ждешь каждую минуту, что сделает твоя дочь: встанет, сядет, пописает, кашлянет, проснется… Ребенок не рождается на свет для того, чтобы мы, родители, стали его рабами! И эти бесконечные гости, двери… Надеюсь, ты же понимаешь, что мы не сможем жить так всегда?!» Но Валерия избегала подобного разговора.

Изредка, по воскресеньям, они гуляли втроем. Взяв коляску и немного еды, уходили по парку далеко-далеко, там заглядывали в кафе, ели пиццу, иногда покупали бутылку «Арбатского» в соседнем магазине и устраивали на скамейке пикник. И уже под вечер возвращались обратно. Это были самые счастливые часы, которые выпали на первый год их жизни с ребенком.

8

Часто Виктор рассуждал над своим странным отношением к дочери. Он явно ревновал к ней жену, и когда та ласкала и голубила их малышку, чувствовал себя обиженным и забытым. Когда же он видел на детских губах обращенную к нему улыбку, в нем вдруг расцветало все: ему тут же хотелось взять дочку на руки и радостно носиться с ней по коридору, кружить, целовать… Но он не решался.

Постепенно Виктор стал не только задерживаться на работе, но и полюбил заходить в чебуречную или пивную, которые нередко посещали другие преподаватели после лекций, стал интересоваться культурной жизнью столицы: сходил на пару вышедших в прокат фильмов, посетил выставку неподалеку от вуза… Теперь его даже удивляло, почему раньше он ничего из этого не делал. Разумеется, жене Виктор о походах своих не докладывал, говорил, что у него непредвиденные дела по работе. Валерия интересовалась:

– Какие?

И вот он, никогда в своей жизни не лгавший, плел теперь одну историю за другой.

Поздним вечером, возвращаясь домой, Виктор не раз видел, как огромный физрук в синих шортах и в футболке с надписью «За Спартак» рассекал с его дочкой по коридору, сам себя величал ее дедушкой, а иногда сидел у них в комнате, развлекая Амальку погремушками или различными фигурками, которые он сооружал из своих пальцев. Физрук и тявкал, и мяукал, и кричал петухом, чтобы привлечь внимание и вызвать улыбку на лице ребенка. Но Виктору даже и мысли не приходило, что между «дедушкой» и Валерией может что-нибудь выйти.

Вернувшись однажды с работы раньше (разболелась голова) и открыв дверь, он вдруг увидел жену, лежащую на кровати в подушку лицом, а рядом с ней, на этой же самой кровати, сидел Евгений Евграфович (так звали физрука) и гладил Валерию по волосам. Герой наш неуклюже остановился. В глазах у него помутилось. Он даже не совсем понимал: правда это или галлюцинация, а, может быть, сон?! Всего лишь на долю секунды ему захотелось кинуться на Евгения Евграфовича, задушить, избить… отбросить Валерию в сторону, схватить свою дочь и бежать… уехать куда угодно, но так, чтобы «эта лицемерная шлюха» никогда больше их не нашла. Виктор даже сделал предупредительный шаг вперед, но тут в его висок ударило так, что Виктор лишь болезненно произнес:

– Во-от как! Значит, я здесь больше не нужен?

Евгений Евграфович, до этого уверенно и осторожно смотревший ему в глаза, наконец задел рукой плечо Валерии, и та проснулась. Увидев мужа, она вскочила. Глаза ее потемнели, халат распахнулся так, что между ног стала видна промежность:

– Это не то, что ты мог подумать! Это – не то!

Поняв неудачность своей позы, Валерия быстро запахнула халат, вскочила и одним прыжком оказалась возле мужа, схватив его за дрожавшие от возмущения руки.

– Потаскуха… Грязная потаскуха… – жестко отбросив жену, процедил он. – Собирай свои вещи и уматывай! Амалию не отдам! Нам такой матери не надо! Уходите оба!

Валерия уже смотрела на Виктора испуганными и влажнеющими от слез глазами. И тоже не могла понять: правда это или, может быть, снится?

– Убирайся, я тебе говорю… Убирайтесь оба! – звериным шепотом продолжал он.

– Но подождите, Виктор Сергеевич, – вмешался физрук. – Валерия действительно просто-напросто задремала. А мне просто-напросто захотелось ее погладить. Мне просто-напросто стало ее жалко.

«Болван, – думал Виктор, глядя на Евгения Евграфовича презирающим и ненавидящим взглядом. – Двух слов нормально связать не может! Собрание мускулов и костей, мудак! Сволочь!»

– Вы же сами знаете, у Амалии режутся зубы, температура, – продолжал между тем физрук. – Любая мать просто-напросто устает! У нас, я уверяю вас, ничего не было, а если бы и было, то я лично считаю, что виноваты в этом были бы именно вы! Посмотрите на свою жену: она вся вымоталась, целые сутки одна… Ей, может быть, выспаться, себя в порядок привести хочется…

Виктор стоял и не понимал, как у физрука хватает совести так говорить.

– А дочка! – продолжал между тем Евгений Евграфович. – Она ж вас почти не знает!

– Не надо, оставьте нас, – покраснев, произнесла Лера. – Мы сами!

Физрук неохотно ушел. Виктор уже держал на руках начавшую просыпаться дочь и судорожно соображал, что делать: «Снять квартиру?.. Жить с дочерью одному?.. Позвать на время родителей?.. Нанять няньку!.. Завтра же развестись?» Мысли перемешивались в его голове, точно грязное белье в стиральной машине.

– Положи, пожалуйста! – раздался где-то рядом ровный и обволакивающий голос жены. – Поговорим вежливо и спокойно!

– Убирайся! – снова бешено прорычал он.

На лице Валерии точно было написано: «Хоть бей! А с места не сдвинусь!» Между тем боль ударила в висок Виктору так, что он чуть не вскрикнул. «Что со мной?.. Может, я так сильно тогда простудился?»

Он вспомнил, как на выходных ездил на дачу к заведующему кафедрой, чтобы завершить в приятной обстановке одну научную статью, что были там еще две шустрых студентки, одна из которых постоянно задорно смеялась и откидывала за уши спадающие ей на лицо пряди, а другая, чуть построже, то и дело произносила: «Ну посерьезней, Таечка! Посерьезней! И что с тобой сегодня произошло?» А Виктор знал, что с ней произошло: вот уже несколько месяцев, как эта Таечка строила ему глазки, а когда он смотрел на нее, жутко смущалась.

Вспомнил Виктор и то, как после выпитой на четверых кипяченой водки с апельсиновым фрешем хозяин дачи сманил его принять баню, а после бани для пущего удовольствия голым плюхнуться в снег. И Виктор плюхнулся прямо перед девушками, откровенно глазеющими на него, а потом плюхнулся и заведующий кафедрой, и оба они начали кидаться снежками под девический смех. «Идиот, – злобно повторял про себя Виктор. – Какой я все-таки идиот!»

Теперь же ему показалось, что, может быть, из-за перепада температур сердце не выдержало. Где-то Виктор слышал такое.

При мысли о сердце он ощутил, как что-то сильно кольнуло в груди, и на всякий случай схватился за спинку кровати, еще крепче прижав к себе дочь.

– Я согласна, я виновата перед тобой, – продолжала между тем Лера (рука ее чуть подхватила снизу ребенка и попробовала притянуть поближе к себе). – Наша дружба с Евгением Евграфовичем не должна была стать такой близкой. Мне просто нужна была хоть чья-нибудь помощь. Заметь, я тебя ни в чем не виню… Только себя… Он действительно очень привязался к Амальке… У него же нет своих детей… Человек просто решил помочь. Что же в этом плохого?! Пойми!

– Просто решил помочь? – попытался было бешено заорать Виктор, но вместо этого услышал свой неуверенный и непривычно бесцветный шепот. Уже проснувшаяся дочь вместо того, чтобы хныкать, как она это делала постоянно, смотрела на него испуганно и удивленно, будто понимала, что что-то случилось.

Валерия ничего не ответила. Она села на кровать и закрыла глаза, а через минуту Амалька вскричала так, будто все это время готовилась к настоящему крику. Буквально выхватив из рук незадачливого отца свою дочь, юная мамаша стала носиться по комнате туда и сюда. Но чем больше пыталась Амальку успокоить Валерия, тем больше та заходилась в истерическом плаче.

Тем временем Виктор, ежесекундно думающий о том, чтобы встать и снова выхватить дочь, вместо этого лег и точно провалился в кровать и в подушку. Ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать детского плача, который то уходил в коридор, то возвращался и разрастался опять.

Наконец где-то из глубин пространства решительно прорвалось:

– Лера, давай помогу! – в дверях вырисовалась фигура физрука, пытавшегося казаться маленьким и не собой.

– И я могу! – показалась рядом с ним вытянутая и заостренная кверху экономистка.

– Да, помогите! – неожиданно для себя прохрипел Виктор, сев на кровати и пытаясь встать. – Что уж поделаешь?! Помогите! – еще произнес он, но этой его фразы никто не услышал, потому что голос у него нежданно пропал.

Физрук взял Амалию из рук Леры и, точно объяв ее телом, понес в коридор:

– У-у-у… У-у-у… Пойдем погуляем!.. У-у-у… У-у-у… – раздавалось его бормотание из самых глубин огромного тела. – На людей посмотрим, себя покажем. У-у-у… – а где-то с ним рядом разносился назидательный и визгливый голос экономистки.

Плач Амалии действительно очень быстро пропал. И через некоторое время с нескрываемым удовольствием физрук плотно захлопнул их дверь, проходя мимо и оставив супругов вдвоем.

– А, может, мне уйти? Вот уже и дочь признавать меня не хочет! – попытался запальчиво произнести Виктор. Нащупав услужливо подставленный Лерой стакан воды, он точно проглотил его целиком и снова опустился в постель.

– Так я и знала, что добром это купание не закончится. Я еще вчера тебе говорила, прогрейся, выпей таблетки… – точно жало, впивался в него голос жены. – Как можно было относиться так безответственно к себе, к нам!

На какое-то время ему даже показалось, что он и не видел всего того, что он видел.

– Подними голову!.. Выпей таблетку!.. Вот градусник, держи!.. – назойливо продолжал голос.

Теперь Виктор и сам вспоминал, что последние два дня чувствовал себя не слишком прекрасно. Но был уверен: это накопилась усталость. За рассуждениями он заснул, и только иногда сквозь сон до него доносились то чей-то разговор, то скрип двери.

Очнулся ночью. В комнате горела настольная лампа. Валерия в неснятой одежде, поверх одеяла лежала рядом. Почувствовав его движение, она тут же схватила с тумбочки стакан воды:

– У тебя жар! На, пожалуйста! И выпей таблетку! Хорошо бы завтра пойти к врачу.

Виктор с трудом приоткрыл веки:

– И без твоих таблеток обойдусь, – вспомнив о недавно увиденном, процедил он, однако воду взял и таблетку выпил, а Валерия уже с необычайной заботой поправляла на нем покрывало.

Будильник прозвенел, как положено, в восемь тридцать. Наш герой чудом нашел в себе силы сходить в душевую. Только теперь он заметил, что Амалии в комнате нет, и вопрошающе посмотрел на жену.

– У Надежды Степановны, экономистки, – быстро ответила та. – Решили, что так будет лучше, чтобы ты смог спокойно поспать и чтоб Амалия не заразилась. Тебе надо горячее! Надо нормально поесть, – заключила Лера и, взяв с собой кастрюльку и пару ингредиентов для супа, выскочила за дверь.

Она появилась снова, когда муж ее уже был одет и, охая, искал по карманам мобильник.

– Ты куда? – поразилась Валерия. – В институте тебя не ждут. Я еще вчера сообщила секретарю, что ты заболел и выйти не сможешь.

– Мне надо к врачу, – не глядя на жену и зачем-то солгав, процедил он.

Валерия прикоснулась рукой к его лбу и решительно произнесла:

– Нет! Врача я уже тебе вызвала. И очень скоро он будет!

Уже вторую неделю герой наш находился в больнице. Отсюда ему все виделось немного иначе. Он даже, пожалуй, был согласен с Евгением Евграфовичем, что слишком заигрался в свободного от семейных забот человека. Почти каждый день Лера трогательно носила ему передачки, пару раз они почти спокойно общались по телефону, обсуждая дела. Виктор решил, что не будет докапываться до правды, не станет трактовать сам все, что видел, а поверит словам жены. Пусть даже эти слова будут ложью. Чем дольше он находился вне дома, тем больше сердце его щемило при одной только мысли о дочке и о любимой.

Ближе к выздоровлению в воображении нашего героя стали рисоваться картины счастливой жизни: «Можно снять квартиру, – рассуждал он, – жить своей семьей, а не посреди огромного стада». И уже представлял он, как по вечерам гуляет с Амалькой, как вертит ее на какой-нибудь карусели, как дочь катается на велосипеде вдоль огромного и незнакомого ему проспекта, лепит что-то в песочнице, а Валерия создает в их общем доме уют.

9

Прошло три месяца. Хозяйка квартиры, которую супруги сняли в одном из маленьких и чистых городков Подмосковья, неожиданно подняла цену (наслушалась от одной из своих подружек-риелторов, что продешевилась), но сообщила она об этом не за месяц, как было прописано в договоре, а за несколько дней до назначенного срока оплаты.

«По мнению москвичей, – угрюмо рассуждал Виктор, – деньги у них тут на деревьях растут. И не подумала даже, куда мы денемся за неделю со всеми вещами и с ребенком. А переезд?! Для нее пять тысяч (именно настолько подняла хозяйка оплату) – это, может быть, один раз в магазин сходить. А для нас?! Жить целую неделю!»

Впрочем, супруги уже и сами подумывали от нее съехать. Работая и ночью и днем, занимаясь и хозяйством, и дочерью, они вымотались и считали, что дальше так жить невозможно. Надо, по крайней мере, подождать, когда Амалия пойдет в детский сад или кто-то из них укрепится на хорошо оплачиваемой работе, потому что, как ни пытались они планировать свой бюджет, почему-то крéдит всегда обгонял дебет. И чаще всего делал он это в самое неудачное время. Починка телефона, лекарства для дочери, покупка новой обуви, взамен не подлежащей восстановлению старой – разве отложишь такое до следующей зарплаты?

Прогуляться вечером с дочкой Виктору удалось лишь раза четыре. Приходилось писать дипломные и курсовые (их они набрали с Лерой для подработки). Полтора-два часа по утрам до основного места работы и столько же, чтобы вернуться обратно, давали о себе знать. В тот момент, когда, казалось бы, все дела уже были сделаны, ни на что, кроме того, как лечь и уснуть, не было сил.

Когда супруги переезжали, Виктору казалось, что все это время пути (пять станций метро, сорок минут электрички и две остановки на маршрутке или пятнадцать минут пешком до желанного дома) он и сможет тратить на подработки. Но на практике получилось не так. Иногда в вагоне невозможно было не то что сесть, но и встать так, чтобы и спереди, и сзади тебя не подпирали другие, а если и удавалось вдруг проскочить до толкучки, то время в метро пролетало слишком быстро, а в электричке рядом обязательно оказывалась или шумная компания, или две точащих лясы дамы, не утихавших ни на минуту. Выявилась и еще одна специфическая черта подмосковных поездок: в те часы, когда в электричках освобождался проход, они мгновенно превращались в магазин на колесах. Через каждые пять минут двери открывались, и в них показывались то продавцы каких-нибудь носков или стелек, то мороженого и детских игрушек, то собиратели на восстановление храма, то очень милые, но слишком громкие музыканты. Через пару недель и десяток попыток что-либо под этот балаган делать Виктор окончательно махнул на свою затею рукой.

А что уж говорить про сосновую рощу, которая так маняще заглядывала к ним в окна! Супруги планировали проводить в ней каждые выходные, кататься на лыжах (заехали они еще в марте), а как потеплеет, бродить по тропинкам, дышать свежим воздухом, слушать птиц, устраивать пикники… Но погулять по ней удалось лишь раз, когда они, спустя два месяца после переезда, праздновали с друзьями свое новоселье. Были традиционные майские выходные, и несколько старых приятелей с удовольствием приехали к ним поесть шашлыки на природе и хотя бы немного, но отдохнуть от шумной столичной жизни.

Надо сказать, за это время супруги ни разу не возвращались к истории, которая произошла до отправки нашего героя в больницу. Как Виктор догадывался, физрук оставался смотреть за Амалией, пока жена приносила ему передачки, решала хозяйственные дела. После его возвращения Евгений Евграфович несколько раз заходил к ним в гости, но был очень холоден и, казалось, сам держал дистанцию, подчеркивая, что он много старше, а значит, какой же он им приятель?! Не изменилось его отношение только к Амалии. Всегда, осторожно подняв девочку на руки, он будто тут же придумывал какую-нибудь игру или движение, которые мигом ее увлекали. Физрук теперь спрашивал разрешения, можно ли вынести ребенка в коридор, осторожно закрывал за собой дверь, впервые за долгое время снова начал стучаться. Надежда Степановна точно сияла улыбкой – потому что чувствовала теперь себя в комнате супругов уверенней, чем коллега. Она тоже стала стучаться, но лишь оттого, что не могла позволить себе выглядеть невоспитаннее, чем физрук.

Перед отъездом Валерия попросила обоих соседей помочь уложить вещи Амалии, а заодно и сообщила о переезде. Виктор догадался, что никакой помощи и не требовалось, но, чтобы они не чувствовали себя, точно заброшенные дети, его жена придумала для них дело, и оба преподавателя взялись за него так, будто аккуратное складывание в стопочки ползунков, рубашек, погремушек, пеленок было необычайно сложной задачей.

Лишь изредка героя нашего беспокоила мысль, что жена больше не любит его. И даже не потому, что она оставалась холодна с ним в постели или ее лицо по-прежнему не выражало искренней радости, когда он возвращался домой, а скорее потому, что она перестала с ним делиться своими мыслями, переживаниями, мечтами.

Валерии же казалось, что чувств в ней почти не осталось. Нередко она вспоминала свое одиночество в первые месяцы материнства, думала, что, может быть, в это время и выцвела ее душа. Как лепестки ромашки, опали все ее светлые ощущения во время первого ветра, а нового цветка на их месте так и не вышло. Порой она и вправду скучала по Евгению Евграфовичу. Но это была не любовь женщины к мужчине: ей не хватало заботы, внимания, самоощущения маленькой девочки, за которую постоянно пытаются что-то решить.

Несмотря на все это, оба наших героя стремились починить свой семейный союз. Теперь Виктор даже делал комплименты жене, что не наблюдалось за ним после свадьбы, на 8 Марта приготовил праздничный ужин, а Валерия иногда вела себя так, будто муж – тоже ее ребенок: поправляла на нем ворот рубашки, проверяла, не забыл ли поставить на зарядку телефон, не промокла ли его обувь. Однако оба они признавались себе, что их семья, точно Земля в древности, держится на трех огромных китах: первый – ребенок, второй – такая загруженность, что при ней невозможно было всерьез думать о жизни, третий и, может быть, самый важный – отсутствие перспективы. Ни у него, ни у нее не было даже на отдаленном горизонте того, что могло бы сделать их жизнь по раздельности лучше. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она» – кажется, так говорил об этой ситуации Пушкин.

Покидая поначалу столь уютную и ставшую столь негостеприимной квартиру, супруги не испытывали ничего, кроме досады.

Показавшаяся в первую встречу порядочной и интеллигентной хозяйка буквально вцепилась в них из-за отодранного клочка обоев у двери в прихожей и заломила цену за износ, а когда Виктор спросил: «Почему так дорого?», объяснила: «В магазине таких обоев уже нет, а значит, и всю прихожую придется обклеивать снова».

Наступало лето. И Лера решила провести его у родителей, готовясь к аспирантуре. Виктор остался в Москве, поселившись в опустевшей на летние месяцы квартире друга, того самого Валерия, который приютил его когда-то в общаге, а теперь уехал на стажировку в неведомый для Виктора Амстердам. Поселился с очередным решением – искать достойную и хорошо оплачиваемую работу.

Поначалу все двигалось у нашего героя прекрасно. Остатки подработок кипели. Курсовые и дипломные студентов писались быстрее, чем это можно было предположить. В институте все проблемы закрывались на раз. Лекции читались легко и афористично. На какое-то время ему даже показалось, что он вернулся лет на десять своей жизни назад. Так пленительно действовали на него тишина, возможность посидеть дома одному, включить любимую музыку, посмотреть любимые фильмы… И музыка, и фильмы служили для него фоном, но успокаивающим, приятным. По ночам он раскрывал окно, что очень не любила делать Валерия, и наслаждался шумом города и запахами летнего ветра. Под окнами гремело Хорошевское шоссе, но, так как квартира находилась на пятнадцатом этаже, грохот превратился всего лишь в нескончаемый гул несущейся без продыха жизни.

За первые выходные Виктор успел побывать сразу на двух дачах. В субботу – на той самой, неподалеку от которой зимой окунался в прорубь. С нее он вернулся домой, едва успев до закрытия переходов в метро и немного навеселе; так что все вокруг ему казалось волшебным. Вторая поездка оказалась немножко странной. Девушка с длинными рыжими волосами, которая раньше работала в ректорате, а теперь секретарем какой-то из кафедр, попросила его привезти ей на дачу две сумки с книгами и ноутбук. Виктор был удивлен, что обратилась она к нему, а не к какому-нибудь более близкому человеку, и что живет она не с ректором, как он догадывался, а всего лишь с родителями и младшей сестрой. Дико было входить на эту дачу ему, мужчине, к одинокой девушке, которая раньше лишь пару раз приглашала его пить чай и с радостью сплетничала с ним об общих знакомых. Виктор хорошо помнил, что в том числе и благодаря ей он почти уже лет десять назад обзавелся в институте работой. С тех пор рост девушки не сделался ниже, а вот копна рыжих волос заметно уменьшилась, и были они теперь собраны в острый пучок на самом затылке. Однако изысканно утонченные руки, шея, черты лица, розоватая, как у новорожденного ребенка, кожа делали ее по-прежнему привлекательной и даже красивой.

Она представила Виктора своим родителям как одного из немногих коллег, оставшихся летом в Москве. Похвасталась, что Виктор женат, что недавно даже умудрился стать настоящим отцом семейства, а потом прогуливалась с ним по широкому лесу, по тропинкам, усеянным хвоей и лучами закатного солнца. Когда они вышли к речке, вдоль которой слышно было, как трещат кузнечики и прыгают с места на место лягушки, всего лишь на несколько мгновений наш герой ощутил, что у них свидание, что она таким образом пытается ему понравиться и поймать его в свои искусно расставленные сети. Но девушка на прощание лишь ласково погладила его руку и, не глядя в глаза, почти побежала от остановки к тропинке, ведущей к садовому товариществу, в котором у ее родителей была дача.

Возвращаясь в Москву, Виктор, к своему стыду, мечтал о рыжеволосой колдунье, о том, как было бы прекрасно поцеловать ее, на пару часов остаться с ней в этом лесу у стрекочущей речки. Мысли его мигом пришли в норму, когда он, поздно прийдя домой, увидел на столе в маленькой рамочке портреты Валерии и Амальки. Ему стало стыдно за себя, на время позабывшего и про свою жену, и про дочь, которые находились в этот миг так далеко и, возможно, уже спали, но – хотелось бы ему думать – помнили о нем постоянно.

Через пару недель эйфория нашего героя сошла на нет. Понятные дела заканчивались, и по мере того, как приближалась пора, чтобы с головой окунуться в поиск новой, достойной работы, все больше подступали тоска и усталость.

Валерия, которая писала ему поначалу пару раз в день, на некоторое время исчезла. Да так, что у него стало возникать ощущение, а не приснилось ли ему все это: семья… рождение Амалии… их странная жизнь… Квартира, в которой он находился, тоже со временем стала напоминать лишь сон. Так сильно отличалось то, что он имел, от того, что ему представлялось когда-то в своей будущей жизни. И лишь иногда, когда он видел на улице маленькую, весело бегущую девочку или молодую мамашу с коляской, сердце его щемило. Думалось: как они там? Хотелось как можно скорее защитить их от трудностей жизни.

Герой наш стеснялся, когда куда-нибудь писал или звонил в поисках достойной работы. Только на двадцатую часть звонков и писем ему отвечали. И несмотря на то что закончил он факультет социологии и прекрасно понимал, что и кому следует говорить, на практике у него самого ничего не получалось. Думалось: кому надо, те сами оценят – а навязываться он не любил.

Но с каким же удовольствием отправился Виктор в середине августа в порицаемую им до этого альма-матер! После нескольких бестолковых сидений в приемных, ожиданий, дозваниваний, ответов на глупейшие тесты и непонятных предложений с испытательным сроком, здесь, в институте, Виктор вновь почувствовал себя человеком. И уже теперь, как и несколько лет назад, думал: «А почему же нельзя прожить так всю жизнь? Ходя на одну и ту же работу, пускай и живя в общежитии. Зато это будет честная жизнь среди психически нормальных людей, а не подобий роботов, у которых в мозгах только счета и тайминг».

Уже первого сентября он стоял на кухне у общаговской форточки и курил. Да-да… Виктор начал курить, потому что нервов его на эту жизнь не хватало. Рядом жарил картошку на сковородке Евгений Евграфович и улыбался:

– Ну и повезло тебе с Леркой, хочу я сказать, – как бы невзначай открывал он Виктору уже позабытую тайну. – Я правду скажу: я за твоей женой и так, и так… Да если бы она чуть дала слабину, так ты поверь… Я бы в стороне не остался! Она ведь молодая… И для тебя молодая! – И Виктор невольно посматривал на свой чуть нависающий над резинкой шортов живот. – А я вот теперь жалею, что не дал себя бабам охомутать… Жизнь в разных условиях бывает. Но вот что безусловно, так это то, что она проходит! Для всех идеальных условий не напасешься. Не могут все одинаково быть богатыми, проворотливыми… Слишком разные у всех цели, ощущения, интересы. Да и скучно бы тогда жить на Земле стало. Мне кажется, и богатым жить скучно. То ли дело у нас?! Что ни день – то новая проблема! Хочешь не хочешь – решай! А вот кого я действительно люблю, так это вашу Амальку. Только посмотрит на меня – и все, сердце во мне улыбается. Я ведь никого особенно не любил, – окончательно разоткровенничался Евгений Евграфович. – Гулял только по молодости очень. А потом обленился совсем, решил, что мне и одному живется неплохо. Вот и накопилось этой любви неиспользованной. Вот и рвется наружу! Так что у нас теперь одна любовь, на троих! – усмехался физрук, потирая испачканные маслом усы.

– А как же Надежда Степановна? Слышал тут, что даже в магазин ходить вместе стали, – улыбался ему в ответ Виктор, неуклюже сойдя с подоконника и подцепив вилкой кусочек картошки. Запах от нее был такой, что в животе его словно пели свирели.

– А вот мы ее сейчас еще побольше укропчиком, да еще чуть-чуть перчиком, да базилику добавим, – приговаривал Евгений Евграфович.

– Пошла! Пошла! Виктор Сергеевич, идите сюда, пошла! – раздался из коридора радостно визжащий голос экономички. И оба преподавателя мигом вылетели из кухни.

Эпилог

Валерия, вернувшись от родителей в самых последних числах августа, не рассказала мужу только одного: что не собиралась она к нему возвращаться, что хотела остаться у родителей, дома. И там, а не здесь, начать свою новую жизнь. Слишком устала она от напряженности и почти безнадежности их московского быта.

За пару лет в преподавательском корпусе ей довелось заметить, что многие жили в нем и до пятидесяти, и до шестидесяти лет, а потом уезжали домой, на пенсию, умирать. Мало кто вырвался отсюда. А если и вырвался, то чаще всего благодаря случайному, а оттого невероятному стечению обстоятельств… или удачливому замужеству, женитьбе. Хотелось приходить в свою комнату, иметь возможность мыться в отдельной от чужих людей ванной, да и просто в ванной, а не под душем, как это было в общаге… гулять по лесу, дышать свежим воздухом, показать Амалии, как выглядят птицы, луговые цветы, червячки, букашки… Хотелось, чтобы с дочкой ей помогали не чужие, а все-таки родные по крови люди. Да и не верила она в надежность своего мужа, приходя к мысли о том, что, чем больше она с ним живет, тем меньше его понимает.

Задевало Валерию прежде всего то, что Виктор очень быстро менялся в зависимости от обстоятельств. Утром может думать одно, а вечером, если что-то случится, другое. Во время их досвадебных отношений она даже не замечала, что у него непостоянный характер. Соотносила это с душевностью, с природной эмоциональностью. Жалела, словно ребенка, потому что в его стремлении найти хорошо оплачиваемую работу, резко изменить их общую жизнь ей виделось, что он пытается прыгнуть выше своей головы. Не замечает, что для солидных компаний уже немножечко стар, что для них его опыт преподавания в институте не плюс, а минус, что слишком он по складу своему старомоден и простодушен.

Она не совсем понимала, чем можно будет заняться дома. О своей личной жизни даже не думала, потому что все ее мысли были сосредоточены на Амальке, на ее здоровье, на ее счастье. А еще Валерии казалось, что они смогут с Виктором встречаться и раз в полгода, что они могут быть и дальше вместе, но на расстоянии, что от этого и ей, и ему станет легче. Для того же, чтобы не тратить время впустую, решила все же не отказываться от поступления в аспирантуру. Да и кто знает, что и когда в этом мире потом пригодится?!

Со всей глубиной она осознавала, что стала матерью, а значит, закончилась ее прошлая жизнь и началась новая, в которой она еще мало что понимает.

Но у родителей приоткрылось другое. Ирина Павловна, обрадованная ее приездом и буквально расцветшая на глазах, уже через неделю начала ревновать к ней ребенка. Молодой бабушке хотелось, чтобы к ней, а не к Валерии, просилась Амалия на руки после того, как проснется, чтобы шею ее мужа, который по случаю приезда дочери и внучки снова перестал пить, трогательно обвивала ручонками. Чтобы он, а не Валерия, гулял с Амалькой по саду или по берегу реки. Ей постоянно казалось, что в нужный момент дочь ее за малышкой не уследит: случайно уронит… или та что-нибудь проглотит… или еще что случится… А вот мужу, пусть и общались они почти всю жизнь как кошка с собакой, Ирина Павловна доверяла беспрекословно. Иными словами, не прошло и месяца, как все ее материнские чувства с Леры переметнулись на внучку.

Поначалу нашей героине это даже понравилось. У нее появилось время, чтобы встретиться с подругами, сходить в парикмахерскую, немного заняться спортом, начать просматривать вступительные вопросы к аспирантуре, но чем дальше и медлительнее шли дни, тем капризнее становилась Амалька, тем меньше обращала внимания на нее, тем больше времени проводила то с дедушкой на прогулке (чаще всего во дворе или у родственников, живших неподалеку), то с бабушкой у телевизора в просторной гостиной, а иногда и с семилетней соседской девочкой, которая очень часто приходила к ним в гости. Она могла возиться с Амалькой часами, и Валерии всегда было сложно сказать этой девочке, что она ей мешает.

Серьезно готовиться к поступлению при этом не особенно удавалось. Мать постоянно одергивала Валерию. «Что ты сгорбилась опять? Всю спину себе сломаешь!», «Разогрей молоко!», «Хоть бы грядки раз полила! Что сидеть весь день без всякого дела!», «Ну ты, Лерка, я скажу тебе, и потолстела!» Или выдавала коронное: «С дочерью совсем не занимаешься! Скоро и забудет, как ты выглядишь, а ведь это твоя дочь!»

Говорила это Ирина Павловна с радостью и особенно едко. Валерии хотелось ответить: «А когда же мне заниматься с ней, если она постоянно с вами?!» Но со временем поняла, что идеалом для ее матери была такая картина: Амалия не унимается, плачет, кричит, а вокруг нее и дед, и бабушка, и мать втроем прыгают, сюсюкают, развлекают… Ирина Павловна не задумывалась, что невольно поощряет в ребенке несамостоятельность и капризность.

К началу августа Валерии пришлось прийти к выводу, что остаться ей у родителей не удастся, что психика ее не выдержит подобного издевательства с утра и до ночи, что зря она так надеялась на их моральную помощь.

Чтобы не нагнетать ситуацию, только за день до отъезда она сообщила, что купила билеты на поезд, что уезжает. Провожал ее только отец. У матери от расстройства разболелась голова. Она даже не обняла Валерию на дорогу, только горько, и тоже не притронувшись к ней, посмотрела на внучку. Амалька ехала у деда на руках и радостно трепала его за поседевшие кудри. Рядом с ними шел их сосед, тащил чемодан и полную всяческой еды сумку.

– Ты там, как приедешь, баранину сразу же из фольги достань, и в морозилку! – поучал по дороге расщедрившийся на гостинцы сосед. – И Витьке приготовь! Пусть мужиком себя почувствует! А облепиху хорошо зимой в чай заваривать, когда простуда. Лимончика еще добавишь – и круче всяких лекарств будет.

Отец Валерии молчал, неся любимое чадо. Только когда дочь, уже в поезде, приняла из рук его Амалию, произнес:

– Ну что ж! Сама понимаешь, как тебе правильней будет. Твоя дочь. Только знай, к нам ты всегда можешь приехать. Мы в любой ситуации помогать будем.

Уже обернувшись через закрытую дверь вагона, Валерия увидела крестившего ее вслед отца. По лицу его текли слезы.

– Где ты хотела бы жить? – спросил он, умело вплетая личное и неличное в ткань нашего светского разговора.

– А где хотел бы жить ты? – тут же парировала я, прекрасно зная, что наши ответы сойдутся, а мне не нравится, когда все слишком похоже.

– Немного в Париже, в Риме, когда там нет несусветной жары, а в теплое время года – в Москве.

И даже времена года у нас совпадали.

– Я тоже не люблю жить на одном месте, – ответила я. – На одном месте я теряю себя. У меня начинаются стагнация и усталость. Для того чтобы действовать и творить, мне нужны яркие перемены.

25 лет назад.

– Где ты хотела бы жить?

– Вот в этом домике, который чудом уцелел среди новостроек. Представляешь, все ездят в лифте, а ты ходишь на свой второй этаж по деревянной лестнице, и в твое окно забрасывает ветви яблоня со двора, и моешься ты не в обычной ванной, а в бане.

– А раз в полгода к нам приезжает моя сестра, а раз в месяц – твой брат.

– А по выходным – друзья. Я думаю, им понравится быть в гостях в таком доме.

Озерные страсти

Философская сказка

1

В северном поселке уже ныне не существующего государства СССР жил-был Сергей Иваныч. И было у него два сына – два настоящих русских богатыря и одна дочь – умница, красавица, всем женихам на примету. Первый сын родился, когда самому мужчине исполнилось двадцать, второй – в тот момент, когда первый едва начал ходить под стол, а вот дочь родилась, когда ему уже перевалило за сорок. В то время в их поселке еще существовало поверье, что детей нужно рожать до тридцати, а дальше, дескать, недостаточно для их воспитания силы.

Старшие братья, заменившие Сергею Иванывичу отца, ушедшего на фронт раньше, чем успел он его запомнить, рассказали ему о старом семейном обычае, который, вероятно, был проделан и с ним, но в памяти до взрослого возраста не сохранился. Когда детям в их роду исполнялось года четыре, а в крайнем случае пять, отцу семейства надлежало взять лодку, заплыть с ребенком на середину озера или реки и выбросить его в воду.

«Если ребенок выплывет – значит, жилец!» – утверждали братья.

2

Когда исполнилось четыре года его старшему сыну, Сергей Иваныч дождался теплой, но не очень жаркой погоды и, ничего не рассказав жене (братья учили его, что женщина не должна знать и половины того, что знает мужчина), отправился со своим первенцем на озеро. Сел вместе с ним в лодку, отплыл подальше от берега, а потом, ни слова не говоря, раскачал мальчугана, точно полено, одной рукой, и бросил за борт. Ребенка, как ему показалось, вначале полностью накрыло водой, но потом появились его кудреватая макушка и красное от испуга лицо. Сделав несколько мощных гребков руками, сын подплыл к лодке и, схватившись за протянутую руку отца, уверенно залез внутрь.

– Папка, ты че? – только и спросил он. – Я в такую игру играть не хочу!

– Испугался? – довольный реакцией сына, спросил отец.

– Испу-уга-ался! – нарочито ежась и растягивая буквы, заявил сын. – Вода… хо-олодная, о-очень!

Гордые и веселые, они причалили к берегу и, оставив лодку, опять отправились к озеру. Уже при внимательном отцовском присмотре мальчик делал свои плавательные заходы снова и снова, от радости даже и позабыв, что вода ему показалась холодной.

Когда жена спросила:

– Где же были?

Сергей Иванывич гордо заявил:

– Твой сын научился плавать!

3

Через год, а может быть, два, подрос в семье и второй мальчишка, над которым теперь тоже нужно было совершить семейный обычай. И точно также, ни слова не сказав супруге о своих планах, но взяв с собой уже и старшего сына, отец отправился к озеру, доплыл до середины и уже изученным движением схватил младшего за туловище и, как следует раскачав, с силой вышвырнул в воду. Тот страшно заорал. И заорал он уже тогда, когда его только стали раскачивать в лодке. Пацан даже на мгновение не погрузился под воду. Ярость его была настолько велика, что, не успев отлететь от лодки, он тут же сделал пару ловких движений, схватился за ее борт и, чуть не перевернув, вскочил обратно. Первое, что учившийся плавать стал делать, это колотить руками и ногами своего старшего брата:

– Что ты, черт ненормальный? – с трудом оттаскивая младшенького отец.

– Вы хотели убить меня!.. А он зна-ал!.. Зна-а-ал!.. – скорее не ревел, а яростно рычал сын и изо всех сил стремился нанести удар снова и снова. Когда же ребенок наконец успокоился и угрюмый уселся в задний край лодки, отец про себя подумал: «Уж этот выживет точно!»

4

Прошло много лет, и мужчина опять отправился на то же самое озеро. Теперь рядом с ним было два почти взрослых богатыря, а за руку держалась пятилетняя дочка. Когда все они стали собираться в какой-то важный поход, жена Сергея Иванывича заподозрила неладное и всеми силами попыталась оставить девочку дома. Но, убедив мать, что «все будет хорошо», младший сын, посадив сестренку на плечи, отправился со своей ношей за отцом и старшим братом, специально немного подпрыгивая, чтобы катание на плечах напоминало аттракцион, и у нее не появилось желания вернуться обратно.

Пока братья дружно раскладывали вещи на берегу и спускали лодку на воду, Сергей Иваныч задумчиво вглядывался в озерную гладь, а девочка собирала камушки, чтобы построить из них большой и красивый замок.

Когда они все дружно погрузились в семейный челн и доплыли до середины озера, отец не стал раскачивать дочь так, как прежде раскачивал сыновей, а просто взяв за подмышки, поднял, отвернул от себя и медленно опустил за борт. Вначале девочка даже не поняла, что с ней собираются сделать, потом закричала, потом заплакала и, изо всех сил барахтаясь, начала уходить в воду. Сергей Иванович еле удержался, чтобы не прыгнуть и не достать ее из воды. Обычай обычаем, а сердце его разрывалось! Но тут черноватые кудряшки девочки снова показались над озерной гладью, и, барахтаясь, задыхаясь, она стала медленно продвигаться, но не к борту лодки, а от него. И тогда старший брат не выдержал и, несмотря на то, что младший пытался его удержать, прыгнул в воду и уже через мгновение оказался рядом с сестрой. Сидя с ней, дрожащей и плачущей, на берегу, он ласково утешал ее, рассказывая о том, что только так и можно научиться плавать – плавать быстро, правильно и легко! Уверенно говорил о том, что теперь она уже никогда не утонет, что сейчас с ней были ее близкие, которые в случае беды всегда могут помочь, а в жизни часто бывает так, что ты тонешь, а близких рядом и нет. Но девочку это не утешало!

Эпилог

Прошло много лет. Озеро сильно обмелело, а дальше исчезло вовсе. Шлюпка начала гнить, по бокам ее появились дырки, а на дне расплодился мох. Она долго еще лежала на распушившемся осокой лугу, точно выброшенная неизвестно откуда, огромная рыба. Потом исчезла. Вначале два сына Сергея Иванывича, а следом за ними и дочь отправились уже не по озеру, а по настоящему морю жизни.

Старший из них стал очень добрым, порядочным и всегда готовым стерпеть любые трудности человеком, любимцем друзей, незаменимым человеком дома и на работе. И пускай работал он всего лишь сварщиком на огромном заводе, но всегда был душой компании своего цеха и начальники его уважали. Одно только его печалило: всю жизнь приходилось ему тянуть лямку от зарплаты и до зарплаты, всю жизнь не хватало ему денег на собственные мечты: машину купить, дачу построить, в отпуск на море съездить. То дочь, то жена заболеет, то сына в институте надо учить, то еще что-нибудь случится… Но жизнь он очень любил.

Судьба второго сыны сложилась иначе. По юности он часто пил, дрался, ухаживал за несколькими девушками сразу и все не мог разобраться, которую любит. Беспокоясь за него, мать не спала ночами и раньше времени поседела. Однако, когда начинались у родителей какие-нибудь проблемы (забор покосился, баню поставить надо, отца на операцию в больницу пристроить, с разгребанием снега перед калиткой помочь), никто иной, а именно он первым мчался на помощь. Именно он в безденежные времена, как принято говорить языком современных народных преданий, «быстренько успевал провернуться».

Отправилась по морю жизни и дочь. Вначале очень долго держалась за родителей, то споря и расставаясь с ними, то снова пробиваясь к их дому. Набравшись сил, еще и еще совершала попытки начать жить самостоятельно, но снова и снова терпела фиаско. Когда родители умерли, их место заменило вино, а за ним и водка. В первое время она обращалась к этой подруге лишь в самые суровые дни, когда на сердце было так тревожно и одиноко, что вынести это, казалось бы, невозможно. Но с каждым годом таких ситуаций становилось все больше и больше, а жизнь превратилась в сумбурное течение дней с двумя лишь вопросами: «На что пить?» и «Как выжить?»

Не означает ли вся эта история того, что уже в раннем детстве в самом человеке четко заложено его отношение к жизни? И может, дело не в том, как его воспитывали или «недовоспитывали», сколько любви ему дали или не дали, а в том, что при первых же серьезных обстоятельствах вся суть его лезет наружу? А что было бы, если бы старший брат не вытащил сестру из воды, а, придерживаясь обычая, дал ей возможность самостоятельно проплыть дальше?

Бабушка на велосипеде

1

Когда моя бабушка умерла, я еще не могла оценить всей странности той истории, которая произошла с ней в самые последние месяцы ее жизни. А началась она в далекие послевоенные годы. Мой дед только что пришел с фронта. Он был старше бабушки на одиннадцать лет, а когда уходил на войну, ей было всего шестнадцать. Возвратился, не предупреждая, как и многие возвращались тогда, перепрыгивая из одной попутки в другую. Поцеловал мать, привел себя в порядок, переоделся и пошел к дому своей возлюбленной, уверенный, что она его ждет. Однако застал ее катающейся на велосипеде с (как он тогда выразился) «сопливым мальчиком-недотехой» из соседнего дома, которого он же, по его воспоминаниям, и научил на нем когда-то кататься. Разбираться не стал. Просто навел на него револьвер и произнес:

– Отваливай! Я долго ждать не буду! Чтоб последний раз тебя видел!

Бабушка уже при мне вспоминала этот момент их встречи несколько раз. И не потому, что он был страшным, а лишь потому, что именно с него, как она выражалась, вся ее жизнь коту под хвост покатилась.

Дело происходило в небольшом и только что отстроенном поселке, причиной появления которого стал бумажный завод, расположившийся в дремучих лесах Прикамья. Ради его обслуживания в поселок были переселены поволжские немцы, недавние заключенные, специалисты с их семьями и домашней скотиной. Все у всех были на виду. Характер же у моего деда был вздорный, напористый. Он был из казанских татар, отбывавших свой срок на лагерных работах неподалеку. За что и как его посадили – осталось для нас неизвестным, но про то, что с дедом моим лучше не связываться, в поселке знали все: сначала побьет, а потом уже разбираться будет, за что и как.

А между тем дед мой был одним из первых пехотинцев, вошедших в Берлин. С немецкой земли он привез с собой несколько трофеев: старый патефон, кружку с орлом, кожаный широкий ремень, сапоги и шапку, коричневый чемодан, произведенный в Германии еще в догитлеровскую эпоху. В него и пятьдесят лет спустя еще складывали некоторые вещи. Были собраны моим дедом и подарки, которые удалось ему припасти для бабушки, чуть ли не пешком пройдя всю Европу. Несколько колечек, серебряные и золотые сережки, только уже в девяностые годы снесенные в местный ломбард, большую, белую, очень тонкую, но невероятно теплую шаль, в которую бабушка куталась, сидя перед окном на кухне каждую зиму.

Их свадьба состоялась шумно и весело, с большим количеством соседей и вынесенных на улицу в складчину накрытых столов, и стала чуть ли не первой, сыгранной в поселке после войны.

Своему «велосипедному другу» бабушка сказала, что никогда не испытывала к нему симпатий, сказала, что просто была война и ей было страшно, что своего суженого она с нее не дождется. От деда моего, действительно, больше года не было писем. Слишком сложно дался ему путь до Берлина, слишком сложно происходила дорога домой.

Однако мне досталось уже то время, когда бабушка с любовью вспоминала первый поцелуй с «сопливым недотехой», в подробностях и в красках рассказывала собравшимся на ее кухне кумушкам, как они вдвоем ранним утром побежали по траве к маленькому озеру, заросшему тиной и мхом, чтобы набрать воды и ею полить саженцы в огороде. Оба наклонились, больно ударились друг о друга висками, а потом вместо того, чтобы выпрямиться, присели на корточки и начали целоваться. Поднимались уже вместе, почти не отрываясь друг от друга. И было у каждого в груди очень таинственно и тепло. Потом, вечером, опять встретились на пруду и опять целовались, а над ними, точно благословляя их любовь, висели крупные звезды.

Правда же заключалась в том, что бабушка ни на секунду не сомневалась, что, узнав об измене, дедушка тут же возьмет ружье и отправит на тот свет ее ухажера. И если нужно будет за это сидеть, то будет сидеть, но желанного, своего не упустит. На тот момент «желанным» была она, и она с этим смирилась.

Ее мама (моя прабабушка) была рада новоиспеченному зятю. С таким, как ей казалось, не пропадешь. А возможность пристроить одну из четырех своих дочерей была для нее жизненной необходимостью. Так думалось ей: «Хотя бы за судьбу одной из них можно быть спокойной». Прабабушка овдовела еще во время финской кампании, а сердце ее болело об утонувшем четырехлетнем сынишке, поэтому в любовные отношения дочери не вникала. Случилась эта трагедия в самом начале войны, но вспоминала о ней прабабушка каждый день своей жизни.

К сожалению, «сто фронтовых» дали о себе знать очень скоро. Дедушка спал ночами тревожно и мало. И все время вспоминал о войне, и обижался, когда домашние слышать о ней не хотели. От одиночества пил, а когда напивался, тут же припоминал бабушке все, что в трезвом состоянии рассказать ей не мог, в том числе и попрекал мальчиком на велосипеде. Бабушка прекрасно понимала, что интересовал его куда сильнее другой вопрос: любит она его или не любит? А дедушка, не задавая этого вопроса, понимал, что нет, и оттого злился на нее еще больше.

Тем временем родилась первая дочь, за ней – вторая, третья. «Уф, – раздражался дедушка. – Только баб одних в дом и приносишь! И здесь никакого толку от тебя нет».

Работать приходилось много, смены на заводе начинались в восемь утра при шестидневной рабочей неделе. Держали скотину, огород, половину поля для посадки картошки, помогали родственникам и оставшимся без подмоги соседям.

С годами в дедушке не только не уменьшалась, но еще глубже и сильнее разрасталась обида. Поначалу он начал поколачивать жену, а затем включил в свои воспитательно-карательные работы и дочек. Ему казалось, что они его тоже не любят. И в этом он тоже был прав, потому что весь свой сознательный возраст они с точностью раз в неделю сталкивались с вопросом «Куда бежать?», когда отец их, отпраздновав бутылкой водки свой выходной, брал в руки табурет или кочергу и с остекленевшими глазами замахивался то на одну из них, то на другую. Часто бабушка собирала их в понедельник по родственникам (редко кто соглашался принять трех сразу), измученная, с заплаканным, а иногда и покрытым синяками лицом начинала она новую рабочую неделю.

На сорок седьмом году жизни у дедушки обнаружили рак. И это стал первый год, когда он смог заговорить со своими детьми без ненависти или обиды. На некоторое время вся семья сблизилась. Бабушка в душе своей винила себя, что не смогла дать мужу счастливых дней жизни. В дочерях же проснулось молчавшее до этого чувство родства, и они поочередно сидели у его постели уже в тяжелые последние дни, о многом разговаривали и даже шутили.

«Загубила человека война! Постоянно во сне ее видел. Все нутро ему выела» – так отзывалась обо всем моя бабушка, считавшая, что вернулся ее муж с фронта не совсем здоровым психически человеком, и за время его тяжелой болезни простившая ему все.

Овдовела она в тридцать семь и, когда дочери вышли замуж и разъехались, начала думать: «А как же я? Для чего я теперь?

Что у меня за всю мою жизнь хорошего было?» И вспомнился ей тот самый возлюбленный, с которым они катались вместе на велосипедах, и их первый поцелуй, и прогулки, и как все это было сказочно, как красиво. «Интересно, простил ли он меня? Догадался ли, что я говорила неправду?»

2

От бывших его соседей она узнала, что уехал ее ухажер в соседний город, что живет один, что так никогда и не женился. Долго думала, взвешивала все и лишь через несколько лет набралась смелости отправиться к нему в гости. Вышла на вокзале и стала искать его дом. Обратилась в справочную службу, спрашивала прохожих. Удалось ей узнать не только адрес своего возлюбленного, но и разведать, что живет он с сестрой, что сестра теперь возможно и дома, что работает в бане, что недавно видели его идущим в сторону работы.

Бабушке показалось, что когда она сходила со станции, похожий на него мужчина шел ей навстречу. Они посмотрели внимательно друг другу в глаза, но так и не решились заговорить. Слишком оба за столько лет изменились. Пройдя по сухой осенней улице с громадным количеством заборов, палисадников и калиток, бабушка наконец нашла дом его сестры, которую она помнила очень смутно, но та, едва приоткрыв дверь, вскрикнула и всплеснула руками.

– Кто?.. Клавдия Ивановна?.. Да какими путями-то?.. Проходи, голубушка, проходи! В дверях долго стоять – счастья в доме не будет!

«Видно, кто-то из знакомых уже доложил!» – подумала бабушка. Несколько лет подряд она рассказывала всем своим соседкам о том, что собирается к своему другу юности съездить.

Вдвоем с его сестрой они почти всю ночь пили чай, вспоминали о том, каким был поселок в их юношеские годы, о маках, которые расцветали каждой весной на раскинувшемся за их домами поле, о лавочках в их дворах, на которых собирались девчонки и мальчишки почти каждый вечер, даже о клубе, в котором по выходным устраивались танцы, вспоминали общих знакомых.

Под утро успели выпить хмельного квасу, приготовить еду к приходу «единственного в доме мужчины». Бабушка даже успела рассказать, что всю жизнь любила только его, что замуж вышла из страха, и ей кажется, что нет в мире ничего лучше, чем то, чтобы они сейчас встретились и зажили бы втроем, все вместе.

Сестра его уже после первых петухов легла спать в сенях, предложив своей гостье устроиться на полатях в кухне. Но бабушка спать не смогла. Сидела у окна, слушала стрекот кузнечиков, с волнением ожидала такой желанной, столько раз ею проигрываемой в мечтах, а теперь и реальной встречи.

Когда совсем рассвело, она вышла во двор, быстро разобралась, что дать курам, где водокачка, вымыла руки и лицо, причесала длинные, еще черные волосы. Сестра Анатолия (так звали возлюбленного бабушки) вышла на крылечко, не торопясь и довольно зевая.

– Ну вот! Теперь и помощница есть! Спи не хочу! А ведь Толька наш уже несколько лет в бане сторожем работает. Раньше трудился столяром на заводе, но потом отрубило ему пальцы и больше работать не смог. Переживал долго. А у меня в тот год муж умер. Я и позвала брата жить вместе. Так и спокойнее, и по хозяйству проще. И не скучно вдвоем, есть кому слово сказать. Смотри, какие огурцы вместе вырастили! А эту лавочку он сам сделал, сам и забор чинил.

Всю эту беседу бабушка моя помнила в деталях, потому что считанные секунды оставались до того момента, когда в ворота застучал маленький взъерошенный человек и сиплым задыхающимся голосом начал кричать:

– Толька, Тимофеевна!.. Толька!..

Бабушка, не помня себя, выскочила на улицу, не помня себя, схватила его за плечи и начала трясти, спрашивать:

– Что Толька?.. Говори, что Толька?

Мужчина вдруг осунулся, выдохнул и тихо сказал:

– Угорел!

– Как это угорел? – вышла из калитки не верящая в происходящее Тимофеевна. – Ты это что, с ума, что ль, сошел? К нему вон невеста приехала, а он… Угорел?..

– У-го-рел, – отрывисто и четко повторил человек, и, уставив в землю глаза, встал как вкопанный, потому что понятия не имел, что говорить дальше.

Сестра Анатолия не заплакала, так странно ей все это было. Бабушка же, вся побледнев и вцепившись за верхушку забора, чтоб не упасть, произнесла:

– Вот как значит. В последний путь проводить приехала.

И схватившись за крашенный столб забора, она медленно поползла вниз.

3

Потом, сидя на кухне у себя дома, бабушка почти каждый день рассказывала про то, как встретила своего любимого по дороге, корила себя, что не осмелилась подойти, не узнала сразу, не подбежала к нему, что осталась ждать у его сестры до утра, уверяла (и больше себя, чем других), что если бы она была чуть порасторопнее, то горя бы не случилось.

Меня в этих разговорах не брали в расчет, относились как к мебели, которая и слышит, да разве уразумеет? Сердобольные соседки, сестры и дочери бабушки уже наизусть выучили и саму историю, и то, что она о ней думает, и то, какие варианты событий могли бы случиться. Рассевшись на дубовых табуретках (тех самых, которыми гонял когда-то свою семью по квартире мой дед), они молчаливо слушали и кивали. Я же про себя повторяла подхваченную где-то мной фразу: «От судьбы не сбежать!».

Бабушка прожила недолго после этой поездки. Через пару месяцев у нее обнаружили рак, а еще через полгода ее не стало. В моем воображении она осталась все той же девушкой, которая идет ранним утром к озеру, чтобы набрать воды, сталкивается головой со своим соседом, и вдруг они целуются, вспыхивает любовь.

А потом звезды, небо, ночь, маки и две фигурки влюбленных, которые срослись так, что, казалось бы, в вечности не сумеют расстаться.

И снова сменяется кадр. И вот уже моя бабушка мчится на велосипеде по единственной на весь поселок асфальтированной дороге. Волосами ее играет легкий весенний ветер, а белый просторный подол сарафана развивается колоколом, обвивая худые длинные ноги.

Когда ему было 4, он мечтал о новом велосипеде с мигалкой и с оранжевыми фарами, как у соседа Максима.

Когда ему было 14, он мечтал иметь новенький айфон.

Когда ему было 24, он мечтал о девушке, которая бы любила его не за деньги и не за возможность, что он их когда-нибудь заработает, а от всего сердца.

Когда ему было 34, он мечтал поехать на Бали и отдохнуть там от детей, от жены, от босса.

Когда ему исполнилось 44, он хотел зарабатывать так, чтобы о старости было думать не страшно.

В 54 он понял, что счастлив, когда улыбается жена и когда улыбаются дети.

В 64 он начал ходить в церковь и мечтал, чтобы его молитвы о недавно почивших родителях, о не слишком счастливых родных были услышаны Богом.

В 74 он мечтал купить большой и удобный велосипед, чтоб поддерживать здоровье и ездить по любимому парку.

Случайный роман

1

Их роман вспыхнул неожиданно, оттого, что Ирина написала ему СМС, текст которого был прост:

– Я люблю вас!

А в ответ получила весьма банальное:

– Кто вы?

Незамедлительно Ирина ответила:

– Незнакомка!

Ответ тоже не заставил себя ждать и половины минуты:

– А у вас есть блоковская вуаль?

Ирина точно услышала густой мужской голос, то ли смеющийся, то ли смущенный с другого конца Москвы.

– Есть! И даже шляпа!

– Вы издеваетесь надо мной!.. Прекратите играть!.. Вы кто-то из моих студенток?.. – то и дело жужжал телефон.

Но Ирина не могла прекратить.

Азарт разыгрался в ней так, что она бегала из угла в угол по коридору общаги, в которой жила, лишь иногда заглядывая в комнату подруги и оповещая ее о ходе событий.

Подруга тоже уже приподняла голову от потрепанной книжки Шпенглера «Закат Европы», и хоть пыталась еще сосредоточиться на высвеченных под абажуром лампы листах, но взгляд ее мечтательно блуждал в полутемном пространстве.

– Ваша студентка! – эсэмэску за эсэмэской строчила Ирина. – Но это же не клеймо!.. Мне кажется, что в вас такая доброта!.. Мне очень нравится все, что вы говорите! Как вы говорите!..

– Но кто вы? В какой группе вы учитесь? – сделал Алексей Михайлович еще одну попытку узнать, кто же эта странная и такая уверенная в себе Незнакомка.

– Но если я скажу, вы тут же потеряете ко мне интерес. Во всем должна быть загадка! Лучше будем общаться так! Вы будете моим Пламенным рыцарем, а я – вашей таинственной Незнакомкой.

Надо сказать, что назвать Алексея Михайловича рыцарем было достаточно сложно. А уж «пламенным» скорее звучало по отношению к нему издевательски. Ему только что исполнилось пятьдесят. Он был среднего роста, с большим широким туловищем, но худенькими руками. Застенчив и в речах своих крайне не прагматичен: мог спокойно перемещаться из одного века в другой, объявив и начав развивать одну тему, переключиться на другую. А на половине лекции иногда и спросить:

– То бишь, о чем это я? – да еще и вопрошающе посмотреть в глаза студентов.

Но студенты его любили. Он был действительно добр, бесхитростен, очень мягок, и если вдруг говорил о том, чем увлечен сам, то тут же влюблял в свое увлечение каждого, с кем только пытался им поделиться.

Надо сказать, что у Ирины не было к Алексею Михайловичу никаких чувств. Вернее, ей нравился его друг, Эльдар Рудольфович, который вместе с ним преподавал им курс истории древних цивилизаций. И он-то уж точно походил на рыцаря: высокий, накаченный, широкоплечий, с черными, пылающими страстью глазами, с прокуренным голосом и почти с театральной манерой произносить речи, то вскидывая голову, то выводя одну ногу вперед, то распахивая руки ладонями кверху, а то и прижимая одну из них к сердцу. У студенток даже появилось понятие, что неважно, о чем говорит этот восхитительный брюнет. Ходить к нему на лекции можно было лишь для того, чтобы просто на него любоваться.

Он был ярок и современен: подъезжал к старинному зданию института на электросамокате, курил английские сигареты, от него всегда пахло одним из новейших ароматов Кензо, портфель и туфли его были из коричневой, специально состаренной кожи. Однажды Ирина не выдержала и спросила знакомую ей ассистентку на кафедре:

– Как думаешь, что сделать, чтобы закрутить с Эльдаром Рудольфовичем роман?

Та посмотрела на нее растерянно и удивленно:

– Не понимаю, что вы в нем все находите. На мой взгляд, с ним вообще не стоит заводить НИ-КА-КИХ и НИ-КОГ-ДА романов. Не далее как вчера, его жена (наша бывшая студентка), – ехидно заметила ассистентка, – крушила все подряд в его квартире. Разбила окно, кинула статуэтку в монитор ноутбука, в результате чего вовремя не проверены курсовые работы… А в перерывах своей истерики еще и звонила нам и спрашивала: точно ли мы уверены, что муж ее не находится на работе. Честно тебе скажу: я не стала ее утешать! На данный момент у него целых три романа, наслаивающихся один на другой! – рапортовито отчеканила ассистентка. – И вряд ли он сможет позволить себе четвертый.

– Будь я на вашем месте, – уже смягчившись и довольная произведенным на Ирину эффектом, продолжала она. – А я не на вашем, потому что если так беспорядочно влюбляться, можно запороть свою жизнь с самого начала и навсегда, то обратила бы внимание не на этого придурка и петуха, а на его друга, Алексея Михайловича, который, как мне кажется, и есть самый достойный любви мужчина.

Эта мысль показалась Ирине настолько неожиданной, что невольно пробудила в ней желание действий.

Уже вечером Ирина наводила справки среди своих однокурсниц. Что известно?.. Был ли женат?.. И сколько?.. Ухаживал ли за кем-то или хотя бы строил кому-то глазки?

Увы, ни о чем подобном известно не было, потому что даже мысли об этом никому в голову не приходило.

Следующая эсэмэска пришла от него поздней ночью:

– Мне кажется, я вас знаю, догадываюсь, кто вы! Но играть, так играть! Какую тему для нашего общения вы бы хотели выбрать?

– Конечно, любовь! – незамедлительно ответила Ирина.

– Я так подозреваю, что разницы между вами и мной почти тридцать лет. Наши понятия о любви слишком разные. Боюсь, что мое может показаться вам даже и не любовью!

В ответ Ирина скинула ему адрес электронной почты, заранее взяв его у уже посвященной в завязку романа подруги. В результате их еще даже не успевший вспыхнуть роман тут же стал достоянием всей общаги, а уже утром о нем знали и в ректорате, и на кафедре, и даже в столовой.

Когда Алексей Михайлович вышел на первую лекцию, на него смотрели с нескрываемым любопытством. Он явно краснел, вел себя то неожиданно бойко, то вдруг минуту пытался сообразить, о чем еще ему своим студентам сказать. Ассистентка на кафедре, единственная понимающая, в чем было дело, казалось, чувствовала себя виноватой.

Ирина же вела себя так, будто ничего не случилось. В шумном кругу длинноволосых подруг, случайно повстречавшись с ним во дворе, одной из многих, она сказала:

– Здравствуйте!

Он тихо ответил:

– Здравствуйте!.. – и внимательно обвел толпу студенток близорукими большими глазами из-под толстых неуклюжих очков. И каждая из них делала вид, будто она ничего не знает.

А между тем в памяти электронной почты уже висело письмо, которое он отправил Ирине еще в 04:13.

«Уж и не знаю, дорогая моя Незнакомка, почему вы выбрали меня. Мой коллега Эльдар Рудольфович много интересней для девушек такого возраста, как вы. Он ярок, красив, умен, дерзок… Вы знаете, я с раннего детства не могу говорить людям то, что действительно думаю, если это приносит им хоть какое-то неудобство. Моя первая любовь случилась еще в детском саду. И уже тогда я был до глупости застенчив и верен. И (улыбнитесь) вспыхнула она, когда моя соседка по смежным кроватям сидела на горшке. Русые пушистые волосы ее были растрепаны, а блестящие голубые глаза с негодованием смотрели на нянечку, которая требовала непонятно чего. Мою любовь к ней я понял по той причине, что стал особенно волноваться, как только она ко мне приближалась, краснел и практически лишался возможности речи. Тело мое становилось особенно неуклюжим. Через год или два я, наконец, осмелился подарить ей один цветок, сорванный с клумбы у детского сада, но она даже не улыбнулась мне и, взяв его, убежала.

Когда я закончил 10-й класс, мне хотелось пойти учиться в консерваторию. В детстве я посещал музыкальную школу, пускай и не побеждал на серьезных конкурсах, но играл хорошо. Я мог сидеть за инструментом часами, получая удовольствие оттого, что разбираю ноты, которые просто попадались мне под руку. Но особенно любил Баха, Гайдна, Грига… Родители решили, что мне нужно стать инженером. И не каким-нибудь, а инженером космических систем. И я пошел в инженеры, потому что не осмелился им сказать, что вовсе этого не хочу».

«Странно! Зачем он мне все это рассказывает? – подумала Ирина. – Неужели же ему некому это все рассказать?!» – и с недоумением продолжила читать.

В письме Алексей Михайлович рассказывал и о том, как, уже работая в научно-исследовательском институте, каждый обед или вечер тратил на то, чтобы поиграть на пианино, стоявшем в их скромной ученой гостиной. Но пришли 90-е, и научно-исследовательский институт развалился. Алексей Михайлович не решился идти в музыканты. «Мне было почти тридцать, и для того времени я был стар, чтобы начинать свою карьеру заново. И я пошел в историко-архивный. Почему?.. Да просто потому, что неплохо историю знал, и мне хотелось еще где-нибудь поучиться. Я любил и до сих пор люблю разгадывать тайны. А история хранит в себе много тайн. Мне всегда было интереснее с книгами, а не с людьми».

На этом письмо обрывалось. И Ирина находилась в некоторой задумчивости, что на него ответить. Но на улице разгоралась весна, учеба волей-неволей отступала на второй план под натиском любых, даже самых малозначительных романов, а публика, пусть и немногочисленная, но уже ждала продолжения едва намеченного сюжета.

Отныне Ирина ходила в институт при параде. Аккуратно причесанная, с накрашенными губами, в разнообразных кружавчатых или цветастых платьях. Почему-то Ирине казалось, что А. М. (так звала она своего «возлюбленного» теперь) должны нравиться именно такие наряды. Ее подруга, с мейла которой шла бесконечная переписка, тоже вела себя по-другому. Каждое утро завивала себе челку, покрасила волосы в рыжий цвет, на лекциях Алексея Михайловича задавала особенно много вопросов.

Ирина даже начала ревновать, потому что подруге ее он отвечал всегда внимательно и – казалось ей – нежно. За собой же она начала замечать, что, если он не пишет ей хотя бы день, а уже в течение месяца они только и делали, что писали друг другу письма, у нее портилось настроение, появлялись головные боли. В переписке их уже были такие фразочки, как «Спокойной ночи», «Сладчайших снов», «Мой Пламенный рыцарь» или «Я думаю о вас все время: и день, и ночь!» или «Доброе утро, целую ваш носик и ушки, моя прекрасная Незнакомка». Его письма были полны рассказами о музыке, композиторах, работе на кафедре, но в них почти не было предмета, который он им преподавал. Были лишь упоминания о том, что летом А. М. мечтает поехать в Гатчину, а потом на Украину, в Полтаву, потому что там живут родственники и старые, еще со школьной скамьи, друзья.

«Вы даже не представляете, какой это ужас: за день в четвертый раз рассказывать о гибели Карфагена!.. Начинаешь ненавидеть и Карфаген, и финикийцев, и Юлия Цезаря!» – не выдержал и в сердцах написал ей однажды А. М. Ирина слегка улыбнулась, потому что присутствовала как раз на этом «четвертом разе» и наблюдала, как сложно ее «любимому» преподавателю было вспоминать: что он уже рассказывал им, а что той группе, которая только что вышла.

Раньше работа лектора казалась ей почти божественным, строго выверенным и глубоко интеллектуальным трудом, а теперь (благодаря знанию внутренности работы) – каждодневным бубнением на заранее известные темы.

Однажды вечером он ей написал:

– Я хочу преподнести вам подарок. Вы позволите мне это сделать?

Ирина, уже воображала томик блоковских стихотворений, или огромный букет полевых цветов, или книгу с редкими картами Древнего Мира, «а может быть не все так плохо, и это колье или сережки», но в ответ лишь написала:

– При одном условии! Вы ни в коем случае не должны меня видеть!

Подарок был оставлен у охранника на входе в учебный корпус. Это оказался большой ящик, упакованный в пурпурную ткань. Когда Ирина несла его домой, в ее воображении были сервиз, часы, книги, огромная статуэтка кого-нибудь из античных богов… Внутри оказался проигрыватель, сделанный в форме органа, а рядом с ним около десятков двух дисков с записями выступлений Лондонского оркестра, сольных концертов Рихтера, хора Валаамского монастыря.

На каждом диске А. М. приготовил еще и специальный текст, который рассказывал ей о жизни композиторов, о том, почему то или другое произведение он для нее выбрал. Ирина понимала, что это была огромная работа, что месяца их знакомства явно бы не хватило. И появлялся вопрос: для кого и когда он приготовил все эти диски?

Еще в одном из своих писем А. М. писал, что самый счастливый момент его жизни – это когда он приходит с работы, ложится на тахту, берет книгу и включает одну из записей горячо любимого им Лондонского оркестра. Коллекция записей классической музыки хранится в его комнате на полках, на подоконнике, на столе, в кресле, под креслом и даже по разным углам пола, уложенная в стопки и горки пластинок и дисков. А. М. хвастался, как ребенок, что у него есть маленькое и укромное местечко от всех домашних.

Еще в одном письме оказалось, что у А. М. есть уже взрослый сын, только что выпустившийся из института, потом – дочь, учащаяся в десятом классе.

У Ирины невольно появлялся вопрос: «А где же женщина, которая родила этих детей?..» Но А. М. всегда общался с ней так, будто никакими семейными узами не был связан. Да и глядя на А. М. на лекциях, сложно было представить, что у него есть жена. Брюки, у которых обвисли коленки, мятая рубашка, выглядывающая из-под пиджака, – разве может хоть сколько-нибудь уважающая себя женщина так выпустить на улицу мужа?!

Между тем А. М. уже умолял Ирину о встрече. Он стал очень уверенным, а в некоторых случаях даже наглым. Например, спрашивал, в чем она ложится спать, или утверждал, что если она не напишет ему этим вечером, то он вынужден будет заподозрить ее в измене.

2

Расставшись с одной из своих подруг, Ирина присела на лавочку рядом с фонтаном Большого театра и, улыбнувшись, обвела взглядом панораму вечернего города.

Кто-то сел рядом. Ирина не обратила внимания: «Мало ли кому не хватило места на соседней скамейке». Широкая и теплая ладонь легла на ее руку. Она обернулась и буквально столкнулась взглядом с А. М., невольно покраснела и отвернулась!

– Что же вы?.. Так долго со мной играли, а теперь боитесь. Неужели я так страшен для вас? – смеясь, заговорил он.

Ирина была не то чтобы шокирована, но крайне удивлена. И у нее наступило оцепенение вместо восторга или другой реакции, подобающей случаю. Она не могла понять, как такой серьезный преподаватель, такой умный, такой правильный человек и вдруг держит за руку студентку, прямо на улице, там, где его многие могут увидеть. И вместо того, чтобы смущаться, смеется.

Ирине казалось, что теперь уже играет не она, а играют с ней:

– Но как же вы догадались, что это я? – наконец удалось выговорить ей после минуты молчания.

– Это было достаточно просто. Вы часто оставляете пробелы после запятой. Или делаете неоправданные переносы абзацев. Когда ваша группа сдала мне курсовые работы, я тут же приметил вашу.

– Извините, что я без шляпы! – не нашлась что ответить Ирина.

– Но я принес вам вуаль! – и действительно достал из своей сумки маленькую вуальку. – Пойдемте! Я приглашаю вас в ресторан!

– Разве наши преподаватели ходят по ресторанам?

– А вы могли представить меня только в виде обычной архивной крысы?!. – рассмеялся А. М. и, взяв Ирину под руку, потащил ее в сторону переулков Лубянки.

Усевшись за стол строго друг напротив друга, они впервые заговорили о предмете, который А. М. ей преподавал. Неожиданно он начал сыпать учеными именами, датами, названиями мест… Говорить, что Ирина слишком не осведомлена в том, что на следующем курсе повторяться не будет. Мы не станем здесь раскрывать все подробности их ученой беседы. Это скучно и читателю, и самим героем романа. После третьего бокала текилы Ирина осмелела и легонечко задела как бы случайно ногой ногу своего «пламенного рыцаря» под столом. А. М. сделал вид, что жеста этого не заметил, но через некоторое время пригласил Ирину на тихий танец под «Естудей», звучавший в этот вечер особенно ностальгично. Он прижимал ее так нежно и просто, будто роман их – светлый и чувственный – длился уже несколько лет.

Когда они снова сидели за столиком, а на улице было непонятно какое время, Ирина даже вздремнула на его плече. В голове ее проносилось, что, наверное, это очень естественно, когда девушки влюбляются уже во взрослых мужчин, которые могут соединить в себе и отца, и мужа, и опытного любовника. На них можно опереться, что не скажешь о своих однокурсниках и погодках, и даже не так важно, что с ними есть о чем поговорить; важно, что ты можешь лежать на их плече и знать, что в этот момент с тобой ничего не случится.

Случилось же то, что над ней, точно из какого-то аквариума, прозвучал голос А. М.:

– Ирина, вас разморило! Я отвезу вас домой!

Ирина улыбнулась, представляя, как будет ликовать вся общага, когда они подъедут во двор и выйдут, чтоб на нем попрощаться. Эту сцену не сможет не увидеть охранник, а у охранника всегда есть пара или тройка особенно болтливых студентов. Ирина даже представляла, с какой радостью она сейчас понесется в комнату к своей однокурснице и расскажет ей, как это было. Но из машины А. М. не вышел, а просто пожал ей руку и отпустил, однокурсницы дома не было, а вахтер на удивление спал.

На следующий день письма на почту не пришло. Ирина несколько удивилась, но не придала этому значения. Однако проходил день, два, три, а письма от А. М. так и не поступало. Он не звонил, не пытался назначить свидание, да и в институте его почему-то не было видно.

«Может, заболел?.. – предполагала ее однокурсница. – Или у него есть жена, и она наконец-то решила вставить мужу мозги на место!»

Но Ирина не верила. Ей казалось, что А. М. просто потерял к ней интерес, и поэтому с каждым днем влюблялась в него все больше.

Ирине уже ничего не хотелось делать. Она ни с кем не общалась, перестала смотреть на себя в зеркало, рано ложилась спать.

На дворе стояли летние экзамены, но они интересовали Ирину точно так же, как необходимость чистить зубы по утрам, а по ночам выключать свет.

Наконец, она не выдержала и написала:

– Почему вы игнорируете меня? Я сделала что-то не так?.. Вы совсем обо мне забыли?..

– Нет-нет!.. Что вы?.. – тут же отозвался А. М. – Просто после очень сильного контрапункта всегда должно наступить мгновение тишины. Если бы в отношениях была постоянная кульминация, то нам самим стало бы очень скучно!

– Так вы хотите сказать, что вы мне не пишете нарочно?

– Почему бы и нет?! – отозвался А. М.

– Но это совершенно непохоже на вас! Вы серьезный, вы взрослый! Так могут играть только еще неопытные мальчишки!

– А кто вам сказал, что мужчина когда-то становится взрослым? – перешел в нападение А. М. – Я уверяю вас: почти каждый из проходящих мимо вас на улице мужчин чувствует себя тем самым мальчишкой.

– Но это коварство! Это подлость! – не унималась Ирина.

– Нет, моя дорогая. Просто вам кажется, что любовь должна падать на вас с небес. А дальше с ней все должно происходить так, как вам мечталось или даже еще лучше. Но на деле все выглядит иначе! Она как зажженная спичка! Если эта спичка упадет в пруд, то не вспыхнет пламя; если в костер не подкидывать поленья, так он потухнет.

– Мне было плохо без вас! – написала в ответ Ирина. – Я плакала по ночам!

– Но девушкам в вашем возрасте бывает полезно поплакать! В слезах, как вам это ни покажется странным, и вырастают, Ириночка, самые настоящие чувства.

– Когда я вас в следующий раз увижу, я вас побью!..

И уже через несколько часов они шли мимо пасмурного Достоевского, охраняющего стены Библиотеки им. Ленина, мимо кремлевских башен, где А. М. показывал ей остатки старинной кладки, наводил красок в таинственное исчезновение из гроба Александра I, рассказывал несколько похабных исторических анекдотов о Меншикове и о Петре I. Когда же, сделав крюк через Петровку и Камергерский переулок, проходили МХАТ, Ирина сказала:

– За сезон я еще не видела здесь ни одного спектакля, на который бы мне хотелось хотя бы раз, но вернуться.

– А я вообще не хожу в театр, – заявил А. М. – Пять лет в нем не был, – и помолчав, добавил: – Я не сторонник массового поглощения искусства! Это как пить дорогое вино за общим столом, где кто-то матерится, кто-то кашляет, кто-то погряз в своем любимом смартфоне.

На эту тираду Ирина не нашлась что ответить. И вдруг стало ясно, что больше не надо ни о чем говорить. Она взяла его за руку, и вместе они понеслись в сторону Страстного бульвара. Вначале А. М. упирался, почувствовав свою неловкость, но быстро подчинился Ирининой прыти. Редкие прохожие оглядывались на них, а несколько машин издали даже пару приветствующих сигналов! Они были своеобразной парой! А. М. – с кучерявой, но уже седеющей головой, в помятом сером пиджаке и немного стоптанных, но классических ботинках, с большой коричневой сумкой, бившейся о его левый бок. Ирина же на этот раз полностью соответствовала образу блоковской Незнакомки: была в черном шелковом платье с широким вырезом на груди, в черных туфельках на позолоченных шпильках, в черной же, привязанной к подбородку шляпе. Во время бега ее приходилось придерживать рукой. На пальцах Ирины были многочисленные кольца, а на запястьях – браслеты. При беге они бренчали, а тонкие каблучки то и дело пытались зацепиться за бордюр или неровный асфальт.

– Зачем вы так вырядились? – недовольно бурчал А. М. – Мы же с вами гулять, а не в бордель! – Но Ирина не чувствовала обиды.

Добежав до многочисленных лавочек у памятника Пушкину, они буквально плюхнулись на одну из них, и оба весело рассмеялись.

Алексей Михайлович уже казался Ирине самым умным и красивым мужчиной на свете. Она уже даже представить не могла, как можно было заинтересоваться кем-то другим, а уж тем более Эльдаром Рудольфовичем, у которого и души-то, кажется, не существует. Ей казалось, что даже институт был послан ей свыше лишь для того, чтобы она смогла встретить Алексей Михайловича.

Они просто сидели рядом, долго смотрели на ночные улицы, на горящие окна домов, проезжающие мимо машины и молчали.

Ирина думала: «Как же это прекрасно: сидеть вдвоем и ни о чем не говорить. И даже не говоря, слышать друг друга».

3

На дворе стоял июнь. Теперь они уже почти не переписывались, а каждый вечер встречались то на бульварах, то в Коломенском, то в Царицынском парке.

Однажды Алексей Михайлович пригласил ее даже съездить в Архангельское на выходные, а потом, может быть, и в Коломну.

Почти каждую их поездку или поход он, уже не смущаясь того, что обладает достойной памятью и чрезвычайно начитан, с удовольствием рассказывал ей о той или другой ветви российского дворянства, о разностях православного и католического вероисповедания, об особенностях кирпичной кладки, по которой можно узнать, к тому или к другому веку принадлежит историческая ценность.

На этих прогулках Ирина предпочитала молчать. Самое большое удовольствие она испытывала вовсе не от знаний, которые теперь доставались ей, можно сказать, из первых уст, а от тембра его голоса и от своей сжатой в его ладони руки. С подружками их встречи уже не обсуждала, и лишь когда перед экзаменом А. М. выслал ей конспект своих лекций, поделилась конспектом со всеми.

Но вдруг в разгар июня он написал:

– Простите меня, моя восхитительная Незнакомка. Я чуть приболел. Придется нам отменить наши встречи.

– Но может быть, вам нужна моя помощь или вам нужно привезти лекарства? – была немного раздосадована Ирина.

– Не надо, не вафельный!.. – после этой фразы А. М. поставил несколько смайликов в виде улыбки. – Прошу вас, занимайтесь собой!

Ирина была настолько удивлена, что даже и не знала, как правильно поступить. Лекций уже не было, поэтому встретить А. М. в институте было почти возможно. Зато каждый вечер во дворе показывался Эльдар Рудольфович, ведя умные беседы то с одной, то с другой из своих студенток, чем необычайно раздражал Ирину. «Неужели же они могут любить только мускулы, вовсе не думая о содержании сердца!»

Писем от А. М. не приходило. Мало того, он не просматривал и ее письма, отправленные уже более недели назад.

Ирина даже начала думать, что, наверное, он выздоровел и уехал к своим родственникам, как и хотел, или решил прекратить их отношения так, молча.

Но уже в самом начале июля, машинально нажав клавишу на компьютере подруги (переписка со времен марта происходила с него и так и не перешла на компьютер Ирины), она вдруг увидела, что пришло от него письмо, и резким движением кликнула по нему мышью.

Перед глазами ее понеслось:

«Ирина! Дорогая моя и милая! Знакомая моя Незнакомка. Я вынужден был вам солгать. Скорей узнайте же, что я – трус, а не ваш Пламенный рыцарь. И, поверьте мне, я снова чувствую себя, как непутевый мальчишка.

Заболел не я – а мой ребенок. Ему только что исполнилось 50. Уже четверть века живем мы с ним вместе, как и все в этом мире, то расходясь, то снова находя точки взаимных интересов. Но несколько недель назад он сломал ногу, сломал очень неудачно и теперь попал в больницу. И когда он, а вернее, она попала в больницу, я вдруг понял, что все эти месяцы не замечал ее, не замечал, что ей больно.

Теперь больно мне. Я не должен был с вами встречаться. Удачных вам каникул. Вы молоды и прекрасны! У вас все будет хорошо! Берегите себя!»

Ирина с удивлением смотрела на это письмо. Она могла ожидать чего угодно, но даже представить себе не могла такой простоты и такой легкости развития событий. За все время их общения А. М. ни разу не обмолвился о своей жене. Мало того, рассказывал о своем доме, о детях, докладывал по вечерам, что ложится спать, но ни одного слова о том, что рядом с ним есть она – его постоянная на протяжении тридцати лет половинка…

Ирине не было ни обидно, ни больно. И не было все равно. Ей вдруг стало жалко эту женщину, которая, как она поняла, все это время молчала. Может быть, она уже и не испытывала интереса к своему мужу. Ей казалось, что он – то же самое, что тапочки, одеяло, чайник на кухне, машина, которая везет ее дочь в школу… Ему казалось, что она не что иное, как салфетка, чемодан, который ему приходится носить, лекции, которые ему приходится читать, дети, которых ему приходится провожать в школу… И вдруг они друг друга заметили. Благодаря этой истории, они снова смогли открыть друг на друга глаза.

4

Был первый день сентября. Алексей Михайлович в дотошно выглаженном костюме, с новеньким чемоданом и с зачесанными назад волосами вошел во двор института. Повсюду кучками толпились студенты (они улыбались, здоровались, смеялись). Но для него этот двор был пуст. Он стал для него куда более пустым, чем если бы он не встретил в нем ни одного человека.

Алексей Михайлович зашел в институт. Блеклые зеленые стены отныне раздражали его. Вдруг стал заметен запах туалета в центральном холле, а радушная глупость на лицах некоторых студенток не казалась само собой разумеющейся, а раздражала. И бронзовая фигура Ключевского, стоявшая в одном из длинных коридоров, вызывала не благоговение, а ощущение настоящей скуки и нафталина.

Ирины не было. Он это не почувствовал, не заметил – он знал… И все то пространство, которое было раньше полно жизни, пестрящей лицами, событиями, словами, стало теперь казенным.

Впервые лекцию Алексей Михайлович читал четко, не отходя от темы. На последней паре, как и в прошлом году, появился Иринин курс. Ее подружка сидела одна и тупым взглядом осматривала его лицо.

После пар она подошла к нему и попросила, чтобы он прислал ей на почту пару своих научных трактатов. Алексей Михайлович даже ей не ответил. Просто взял бумажку с уже известным ему адресом и ушел.

Выйдя уже в восьмом часу вечера из института, он прошелся по тем улицам, по которым еще весной они гуляли с Ириной. Зашел в бар, где они впервые сидели и где он почувствовал под столом трепет ее ноги, заглянул в глаза Пушкину, который, в свою очередь, пристально вглядывался в зеленую глубь Тверского бульвара, прошелся вблизи Боровицкого холма и Александровского сада. Всматривался в лица девушек, сидящих на скамейках. В одной он видел Иринину осанку, во второй – Иринины глаза, в третьей – ее манеру смеяться. Он даже подумывал подойти к подруге Незнакомки и спросить: «А где же ваша сокурсница? Она не справилась с летней сессией или больше решила у нас не учиться?» – но не решился, и, выкурив парочку сигарет, спустился в метро.

Отныне об Ирине ему напоминало только одно: опустевшая часть полки в маленькой комнате, где раньше стояли диски, отправленные ей в красной посылке. Может быть, именно поэтому Алексей Михайлович уже не проводил в этой комнате каждый свой вечер.

К жене он стал относиться внимательнее, часто ездил с ней на дачу, чего не делал раньше почти никогда, и даже встречал гостей.

И жена его, как ему показалось, вдруг стала намного красивее и моложе.

Куда бы ты хотел отправиться вот прямо сейчас? Может, на Марс? Или в соседний магазин за мороженым? Или в какой-нибудь интересный город?

– Я никуда не хочу. Мне хорошо дома! Не люблю постоянно куда-то бежать непонятно зачем.

– Как – зачем?.. За новыми впечатлениями.

– У меня развитое воображение. Мое счастье от смены мест не зависит.

А куда бы хотели вы? В кино… на море… в постель к любимому человеку? А может быть, в 2015-й? Или в 2005-й? Почему никто не хочет в будущее? К примеру, в 2045-й?

Поступок

Поезд

Ей было за сорок. В ее паспорте располагалось несколько штампов: брак… развод… брак… развод… брак… смены прописки: один город… другой… третий… На руках яркими вишневыми пятнами в полутемном купе блестел лак и будто подсвечивались ее упругие, упрятанные в черный капрон ноги. Мужчина напротив смотрел вопросительно и с призывом.

«Нет! – думала про себя женщина. – Нет! Только не сегодня!.. Когда он так на меня смотрит, я чувствую себя котлетой на сковородке или колбасой, которую хотят проглотить, даже не поинтересовавшись ее сортом и этикеткой. Какая уж тут женщина? Какая богиня? Наверное, он никогда и не думал, что я – богиня?» – грустно рассуждала она, ставя на зарядку телефон и доставая нужные для сна вещи. «По его мнению, молодость прошла, а вместе с ней и романтика и утонченные чувства. Но как ошибаются мужчины, думая, что во взрослой все это – лишь мишура. Без романтики теряется что-то главное. То, что наполняло легкостью и, может быть, счастьем».

Мужчина несколько раз то нервно, то нарочито вздохнул. Потом достал фляжку с коньяком, сделал несколько глотков и вышел.

Женщина быстро сняла колготки, молниеносно надела пижаму и, закутавшись в одеяло с головой, выключила свет над своей полкой: «Как жаль, что мы едем в СВ, сложно сослаться на соседей, – продолжала она поток незатухающих мыслей. – Ну да ладно. Сегодня я хочу выспаться. Так, чтобы завтра быть красивой и свежей».

Дверь медленно отъехала в сторону.

– Спишь? – раздался тихий и заботливый мужской голос.

Она не ответила, потому что ответ заведомо бы означал, что не спит, и лишь покрепче уткнулась носом в подушку. Мужчина еще раз достал фляжку с коньяком. Это стало ясно по противному скрежету отвинчивающейся крышки. Теперь она уже слышала, что глоток был долгим, а дальше раздалось довольное «Кх!» Через несколько минут свет окончательно погас, и с его полки раздались трели ненавистного для нее храпа.

Женщина педантично посчитала про себя до ста овец: «Не уснуть!» Тихо, как только могла, встала. Накинула на пижаму плащ, который было легче всего достать, решив, что он сможет сойти и за платье, взяла кетч, вышла.

Через несколько минут она уже сидела за покрытым бордовой скатертью столиком, рядом с украшенным белой пелеринкой окном. Она ехала с мужем в тот маленький и позабытый ею город, в котором не была уже несколько лет, но ей казалось, что вечность. Ехала на очередную годовщину смерти своей бабушки, на похоронах которой побывать не смогла. Жизнь тогда неслась и кружилась так, что вырвать из нее хотя бы парочку дней казалось почти невозможным. Но многое с той поры изменилось. И не разум, а сердце попросилось поехать.

Вспоминались ей летние дни, когда они с бабушкой вместе собирали клубнику на пышных, лоснящихся от июньской жары грядках. Бабушка запрещала есть клубнику с куста; и оттого женщина даже сейчас ощущала во рту этот сладковатый и землистый привкус втайне съеденных от бабушки ягод. Вспомнились и головастики, которых они с бабушкой вылавливали из канавы сачком по весне, приносили домой, а потом снова отпускали в ближайшую лужу.

Внезапно вспомнилось ей и то, как она выдумывала для бабушки истории про дедушкины измены. Когда женщине было лет шесть, а может быть, восемь, она любила ходить к нему на работу. Трудился он сторожем на каком-то странном (как ей теперь казалось), никогда не работавшем заводе. Бабушка спрашивала: «Ну что? Как там у него дела? Может, затем и работает, что баб водит?» И женщина, бывшая тогда еще девочкой, зачем-то лгала: «Водит. Ходит белобрысая там одна. Я видела, как они целовались». Теперь ей даже сложно было представить, зачем она делала так. Но время оставляет слишком много вопросов.

У бабушки были густые рыжие волосы, всегда тщательно выкрашенные хной и собранные вокруг головы в строгую объемную косу, круглое лицо и длинные, тонкие ноги. «Наверное, ей было тогда пятьдесят или пятьдесят пять. – рассуждала ностальгирующая в одиночестве пассажирка. – И бабушка вовсе тогда не была стара, но мне почему-то казалась старой».

Пока женщина попивала душистый имбирный чай и отламывала ложечкой маленькие кусочки чизкейка, поезд все набирал и набирал скорость, точно пролистывая перед ней – быстрее и быстрее – давно позабывшуюся фотопленку с кадрами детства. Теперь ей уже вспоминалась собака, которая бегала за ней по двору, черная, с большими ушами. Как собака стремилась поставить ей лапы на плечи, и как где-то, точно в глубоком и надолго забытом сне, раздавались голоса отгонявших ее взрослых. Кажется, отгоняли ее палкой, кажется, дедушка, но теперь это было сложно припомнить. Возвращалось только ощущение радости от встречи с игриво прыгающим и не очень понятным ей существом.

– Через десять минут мы закрываемся, – раздалось где-то рядом. – У вас наличные или карта?

– Карта, – машинально отпарировала она, и рядом с ее ухом зазвучал стук клавиш по терминалу.

Точно в тумане поднявшись из-за покрытого бордовой скатертью стола, она направилась к купе. Все ее сознание еще было там, в детстве.

Город

Серый перрон, покрытый остатками луж. Зеленоватый вокзал с висящими посередине часами. Неспешные прохожие. Тихие и уставшие лица. Маленький пятачок с машинами возле станции, где пара водителей лениво покуривает, будто не замечая пришедший поезд. Так встретил их город, в который женщина с подножки поезда соступала, будто приехала в него из параллельной вселенной.

– Вы не беспокойтесь, я на своей, – почему-то стесняясь новоприбывших, говорил им ее отец в уже довольно потрепанной вельветовой куртке, но с сияющим от счастья лицом. – У нас сегодня хорошо. Погода отличная. Два дня дождь лил такой, что я даже в огород вчера не поехал. А мать дома осталась. Пирогов напекла. Голова у нее болит сегодня. Очень часто стала болеть голова.

Новоприбывшие отвечали на все это односложными фразами, тоже немного растерявшись в непривычной для себя обстановке.

Пока все трое шли до авто, отец женщины постоянно пытался поймать ее взгляд, точно хотел приоткрыть потаенную дверь и спросить: «Ты счастлива? Как ты?». Но чем больше стремился он это сделать, тем сильнее стремилась она эту дверь закрыть.

Уже к вечеру пара рюмок водки, жареная картошка и соленые огурцы сделали свое дело; и двое мужчин, увидевшие друг друга впервые с утра, уже общались так, будто дружили долгие годы. Женщина почувствовала себя в их компании лишней, и убедившись, что мать ее увлечена просмотром какого-то нового сериала, отправилась прогуляться.

В парке

Неспешно пройдя мимо раскинувшегося вдоль улицы, старинного парка, ограду которого почти не было видно, потому что всю ее затянули кусты, героиня наша спустилась вниз, к сероватому озеру. На дальнем его берегу виднелась тоненькая полоска пляжа и распластавшиеся вдоль нее плакучие ивы. Этот пляж ей казался огромным, когда она бывала тут в детстве, а теперь он почти что зарос травой. Она бывала здесь столько, что помнила его до мельчайших деталей. И то место, где по нему пробегал ручей, и то, где ивы теснились так, что нужно было идти по особенной, извивающейся вокруг коряги тропинке, чтобы пробраться с одной части берега на другую. Помнила она и то, что у маленького мостика, который вел к середине пруда, всегда был мокрый песок, из которого так легко лепились песочные замки.

В пруд упиралась оконечность старинного парка, а на ее центральной дорожке красовался новенький стенд с надписью «Почетные граждане нашего города». «Интересно, узнаю ли кого?» – подумала она и подошла ближе. Читая чем-то знакомые фамилии и рассматривая широкие и важные до однородности лица, женщина пыталась вспомнить, что раньше было связано с ними в ее жизни, и не могла. Вдруг она почувствовала, что прямо у нее за спиной стоит человек и пристально на нее смотрит.

Спина женщины мигом похолодела, руки и ноги предательски затряслись. Только сейчас героиня наша заметила, что парк в этом месте пуст, а небо почти затянулось черноватым покровом ночи.

– Марина, – неуверенно произнес рядом с ней чей-то голос.

Дрожь не сходила, но женщина нашла в себе силы, чтоб обернуться. С недоумением взглянула она на помятого, одетого в такой же помятый, но классический серый костюм мужчину. Лишь часть лица незнакомца была освещена фонарем.

Марина не заметила его, когда подходила к стенду, не слышала, как он появился, а между тем мужчина внимательно вглядывался в ее лицо.

– Узнала?

Он смотрел ей прямо в глаза, и от его взгляда на женщину молниеносно нахлынуло все, что было связано с ним в ее жизни. По телу ее снова прошелся озноб, но теперь у этого озноба была другая причина.

– Марина, это я, Влад, – он взял ее за руки. Ладони у него были мягкие, теплые и точно говорили: «Не бойся!»

– Здравствуй, Володенька, – неуверенно проговорила она.

– Так каким же чудом ты у нас оказалась?

Он отпустил ее руки и только внимательно смотрел ей в глаза, а Марине хотелось, чтобы он взял их снова. «Эта его непонятная привычка здороваться за две руки сразу, – рассуждала она. – И тогда он так делал. Точно и не было в его жизни этих двадцати с лишком лет. Даже повадки остались те же».

– Приехала на парочку дней, – помедлив, сказала Марина. – Но никак не ожидала тебя здесь увидеть.

Взгляд ее, теперь уже от желания хоть куда-нибудь деться, уставился в портретную доску. Она чувствовала, как то ли от смущения, а то ли от присутствия его рядом, краской наливаются ее уши и щеки. Внизу стенда Марина увидела фамилию Володи и улыбнулась:

– Я смотрю, ты знаменитостью стал?

Он улыбнулся в ответ. В улыбке его промелькнуло что-то виноватое и обреченное:

– Я вот так и живу здесь, работаю все в том же месте. Вспоминаю, как мы с тобой тут гуляли.

– Странно. А мне так казалось, что ты и тогда уже об этом забыл, – немного оправившись от смущения, заявила она.

– Посидим? – спросил Володя и указал на стоящую рядом с ними скамейку. – Ты не слишком торопишься? Расскажи хоть мне, как ты?

От звука его голоса Марине вдруг захотелось плакать. Слишком много было в нем искреннего человеческого тепла, нежности и заботы. Он интересовался ею не потому, что она его жена, сотрудница, родственница или нужна ему для какого-то дела, а просто потому, что она есть она и представляет для него самой ей непонятную ценность.

– Ты замужем? – спокойно, точно старого друга, спросил он.

– Да, замужем, – неуверенно ответила женщина и даже сама поразилась неуверенности ответа.

– А от меня вот жена ушла. Не выдержала постоянной моей занятости на работе. Жаловалась, что мало внимания ей уделяю. Вот теперь с работой своей и живу, – посетовал Влад. – И ты знаешь, я рисовать начал, как брат.

– А как дела у твоего брата? – с трудом, но она вспомнила, что действительно знала когда-то, что у него есть брат, который был, кажется, на пару лет его младше, вспомнила, что когда-то приходила к ним домой, в их общую комнату, но так этого брата никогда и не видела, потому что Володя очень не хотел по какой-то причине их встречи. Почему?.. И теперь ей было мало понятно, но тогда она испытывала за это обиду.

– Брат погиб. Ты разве не слышала? – помедлив, сказал Володя.

– Нет, не слышала. Меня, наверное, уже и не было в городе.

Марина хотела спросить: «Почему?», – но не решилась. Вдруг для него это окажется слишком тяжелой темой.

– А что ты рисуешь? – вместо этого спросила она.

– А не поверишь, – усмехнулся Володя, – монастыри, иконы… Как брат.

«И раньше был верующим», – подумала про себя Марина, вспомнив иконку Богоматери, которая всегда у него, тогда еще студента четвертого курса, лежала в сумке.

– Когда уезжаешь? – спросил он.

– Завтра.

– Хочешь, прогуляемся? Я приглашаю тебя пройтись по этому нашему старинному заросшему парку. Помнишь, как мы часто гуляли по нему раньше?

Ей хотелось ответить строчкой Роберта Рождественского: «Помню… Только не знаю – зачем…», – но она промолчала. Марина помнила, как очень часто на этих прогулках они ссорились, как он постоянно жалел на них время, а, доведя ее до дома, он говорил, что слишком устал, что не может к ней подняться, и вместо желанного поцелуя всего лишь крепко пожимал протянутые ему руки. Но теперь ей было хорошо и от этого его пожатия рук.

– Ты же не любил все наши прогулки, – наконец неуверенно сказала она.

– Это я только притворялся, – заметил он, и лицо его засветилось улыбкой. – Тогда не любил, а теперь почти каждые выходные я здесь хожу. Нашу молодость, так сказать, вспоминаю. Счастливое было время. Очень счастливые дни.

«Всегда умел найти правильные слова», – про себя улыбнулась Марина, но было другое, что привлекало ее намного больше, чем приятные фразы, и чем ей хотелось теперь насладиться, не теряя даже мгновения от этого забытого чувства. Он смотрел на нее, точно на нежный цветок, который с любопытством разглядывают, но боятся неосторожно затронуть, он смотрел на нее, как на человека для него очень понятного и родного. И оттого она не чувствовала себя ни вещью, ни желанной добычей, как было это с другими мужчинами или коллегами по работе.

Будто лет двадцать с лишним назад она взяла Володю под руку, и, погрузившись в молчание, они отправились бродить по освещенным редкими фонарями аллеям.

Только сейчас Марина заметила, что пока они разговаривали, прошел грибной дождь, и повсюду разносится чарующий запах листвы, коры, листьев. «Как хорошо было бы больше не возвращаться туда», – подумала она о том, что ждет ее дома.

Неожиданно для себя самой Марина спросила:

– А ты был счастлив?

– Да… С тобой.

Ответ оказался настолько льстивым и, казалось бы, несвойственным ее старомодному другу, что она даже язвительно улыбнулась, отпрянула и переспросила:

– Со мной?

Вспоминались их многочисленные ссоры и равнодушие, которое, как ей тогда казалось, он к ней питал.

– Возможно, это и не с тобой связано, – простосердечно признался Володя. – Понимаешь, тогда была молодость. Молодость всегда вспоминается как что-то прекрасное. Вот и я вспоминаю наши прогулки как что-то прекрасное. Молодость – это то время, когда человеку кажется, что у него за окном, впереди, огромный волшебный лес. И всегда приятно такое ощущение вспомнить.

Марине же вспомнился один из вечеров их выяснения отношений. Володя говорил ей тогда: «Понимаешь, пройдет полгода, и все плохое забудется. Останется только хорошее. Так устроена память». Но оказалось, что так устроена лишь его память, потому что героиня наша помнила все.

Она посильнее запахнула плащ, и Володя спросил:

– Ты замерзла? Тебе пора идти? Я могу проводить тебя до дома, хочешь, возьми мой пиджак. Надеюсь, твой муж не будет ругать.

– Нет, не надо, – ответила она, не слишком переживая за то, кто и что ей скажет. Ей не хотелось, чтобы эта их волшебная и мимолетная встреча вдруг перемешалась со всем тем бесчувственным и обыкновенным, в чем жила она постоянно. Марина смотрела на него и больше не видела ни помятого лица, ни старомодного костюма. Она видела его таким, каким оставила лет двадцать с лишним назад.

На прощанье Владимир поцеловал ее в щеку, а потом не выдержал и обнял. Она тоже обняла его, по-сестрински, нежно, и не оглядываясь, отправилась к дому.

Маринин муж уже спал. От него снова пахло коньяком. Он снова храпел. Ее появление и даже включенный свет не побудили его проснуться. Она подошла к распахнутому окну. Ей показалось, будто во дворе стоит и смотрит на нее Володя. На улице было уже темно, и Марина узнала его лишь по какой-то еле уловимой особенности фигуры или даже настроению позы. Так родители всегда узнают среди многих детей своих, а владельцы животных – своих питомцев. «Но может быть, это не он, а дерево, которое притворяется человеком?» – пошутила над собой она. Фигура покачнулась, и, выйдя из света фонаря, растворилась во мраке.

Обратно

Новый день проходил в разговорах о вкусной еде, в поездке на кладбище и к родственникам, в походах по магазинам. Как всегда в нескольких предложениях и абзацах обсуждали погоду.

Вечером Марина и ее муж сели в СВ. Отец крепко обнял ее на дорогу. Мужчины радостно пожали друг другу руки и с чувством выполненного долга расстались. Поезд отъехал.

Муж нашей героини, закидывая наверх их скромные по величине сумки, сказал:

– Наконец-то. Всего только ночь и дома. Я фильм посмотрю. Ты не против?

– Нет, – ответила она, – я не против.

– Здесь советский показывают, хочешь со мной? Кажется, Эльдар Рязанов.

Женщина улыбнулась:

– Не знаю. Но мне точно не будет мешать. – И, укрывшись покрывалом, сделала вид, что смотрит в экран. На душе у нее было радостно и спокойно.

«Какая глупая и какая странная встреча!» – рассуждала она, вспоминая Володино лицо и так знакомую ей уже с четверть века улыбку. Представляла его голос, прикосновение рук и думала о том, как было бы прекрасно идти с ним так и идти, все дальше и дальше. И больше никаких московских подруг, никакой суеты на работе, сплетен, обсуждений колготок, туши, помады… Господи, как все это она ненавидела! Эти рассказы о том, какой ребенок куда пошел, кто на какую дачу ездил на выходных. Она не любила дач и не очень любила детей, с которыми нужно постоянно нянчиться и решать, что им в этой жизни делать. Не любила обсуждение косметики, не любила болтать о чужих прическах, мужьях, собаках, поездках на море. Слишком посторонней ощущала она себя во всей этой жизненной круговерти. А с Володей и не надо было ни о чем таком говорить. С ним все было иначе.

Вспоминала она и своего дружка из студенческих лет, который утверждал: «Твой человек – это не тот, с которым интересно разговаривать, а тот, с которым приятно молчать». «Да, – рассуждала Марина, – приятно молчать, приятно оттого, что он рядом».

Поезд постепенно набирал ход, и стук колес становился все жестче и жестче. За окошком тянулась чернеющая полоса леса, а ее муж увлеченно погрузился в просмотр какого-то боевика, на который переключился сразу же, как решил, что она спит. Фильм Эльдара Рязанова оказался для него слишком пресным.

«Большая часть жизни прошла, – рассуждала она. – Впрочем, может быть, половина только. Люди ведь и до девяноста порой доживают. Странно, почему я не испытывала ничего подобного с теми, кого я знала потом? Может быть, потому, что настоящая дружба и любовь рождаются только в детстве?»

«Детство? – удивился в ней самой чей-то голос. – Какое уж это детство? Когда тебе было семнадцать, а ему двадцать два. Вполне себе взрослые люди».

«Невозможно вернуться в прошлое!.. – заговорил в ее сознании кто-то еще. – Невозможно уже начать все сначала!..»

«Кто это?» – удивлялся первый.

Но второй уже продолжал:

«А что ты здесь делаешь?.. Разве ты живешь?.. Да, у тебя есть муж, квартира, подруги, работа, поездки за границу, дочь, беспроблемно учащаяся в институте. Парочка приятных для тебя увлечений. Но разве все это жизнь? Признайся честно: ты никогда не будешь в ней счастлива».

«Но муж, дочь? А все мои знакомые? – поспешно забормотал третий голос. – И как же я ему… им скажу? И что же мне со всем этим делать?»

«А ничего, – ехидно ответил второй. – Как есть, так и скажешь. В этой ситуации, в конце концов, не важны слова. Важен поступок».

«Поступок?» – удивился первый и хотел еще что-то добавить, но тут женщина окончательно погрузилась в тихую и приятную дрему.

«Поступок… – проносилось компьютерным голосом где-то над ее головой. – Ты должна совершить поступок». И вот уже во сне она шла по тому самому прибрежному парку, по которому гуляла вчера. И необыкновенно-зеленым искрились в нем трава и деревья, а прямо над ее головой катилось мягкое и ласкающее ее лицо солнце.

Откуда берется депрессия у, казалось бы, самых счастливых людей? Все у них есть: дом, семья, работа, здоровье, самореализация, о которой они мечтали… А тут раз – и они полгода на антидепрессантах.

Откуда берется улыбка на лице бабушки, живущей в полузанесенной снегом деревне, когда она видит скачущую по ветвям птицу? Или у смертельно больного, который смотрит в окно палаты и видит восходящее солнце?

Откуда берется влюбленность? Как будто и вправду игривый Купидон, забавляясь, пронзает самое неожидавшее его стрелы сердце.

Некоторые великие психологи XX века не любили работать с влюбленными, потому что считали влюбленность картиной клинической, но в перечне заболеваний такого диагноза нет. А некоторые не хотели брать грех на душу, своей рассудительностью и стремлением все возвести в норму убивая то, может быть, лучшее, что дано человеку.

Раннее утро

1

Они лежали, плотно прижавшись друг к другу. Смотрели на потолок. Ирина считала на потолке черные пятнышки. Впервые замечала облупившуюся штукатурку. Аркадий повторил про себя: «В последний раз… Клянусь себе, в последний раз… Так надо!» Потом не выдержал, повернул ее лицо к себе и крепко впился в соленые от слез губы. Она закрыла глаза и почувствовала, как его дыхание проходит по ее щекам, потом – подбородку, потом – шее, опускается все ниже и ниже. За окном рабочие чистили двор, а в полуоткрытую форточку доносилась их ругань и шарканье лопат о кромку заледенелого снега.

– Зачем?.. Не надо, – умоляла она, но он – не слышал.

И точно снег за окном, Ирина стала терять свои ледяные покровы. Вначале приобняла его голову и запустила пальцы в черную, кудрявую шевелюру. Ни у кого прежде она не встречала таких жестких и кудрявых волос. На несколько мгновений он прильнул к ее животу, как ребенок, а потом резко перевернул ее, обхватил руками и, грубо дыша, как изголодавшийся зверь, уже не целовал, а покусывал ее тело так, что она боялась: на ее шее, спине, ягодицах останутся следы от их проходившего в угаре раннего утра.

В 8:30 ее должен был увезти поезд, а он как ни в чем не бывало собирался идти к той женщине, которая спала в соседней комнате на диване, и в глаза которой ей было невыносимо стыдно смотреть.

«Зачем смотреть? – пыталась было подумать она. – Сама же за такого мужика замуж вышла!» Но новая волна страсти откидывала ее в такие неимоверные дали, что она уже с трудом понимала, где комната, а где потолок, и есть ли они вообще, а шарканье лопат за окном казалось звуками из параллельной вселенной.

2

«Танец маленьких лебедей» ворвался в наступившую тишину. Ирина молнией вскочила с кровати, в груде сваленных на кресло вещей нашла свою сумочку, выключила будильник. «Танец маленьких лебедей» затих. Резко укутавшись в покрывало, она на цыпочках прошла в ванную, так же, на цыпочках, оттуда вернулась. Он лежал лицом к стене и молчал.

Красные капроновые колготки в это утро одевались особенно неохотливо. Пальцы хозяйку не слушались, боялась порвать.

«Когда же, наконец, все закончится? – думал он. – Когда же, наконец, она свалит? Сколько можно меня так мучать?» Теперь Аркадий почти ее ненавидел и с досадой вспоминал, что никогда и ничего она не умела делать легко и быстро. Голова от их вчерашней попойки в баре гудела. Теперь он явственно представлял свою встречу на кухне с Наташей. Он курит, а она входит вся растрепанная, в глухо запахнутом халате. Сначала пытается делать вид, что ничего не слышала, а потом… Слезы… Он физически не выносил женских слез. Представил, как тушит сигарету и, ни слова не говоря, идет на работу. Обычно он появлялся там почти в полдень, но сегодня рад был бы перенестись на ковре-самолете так, чтоб из комнаты и не выходить вовсе.

…Или перенестись на два года назад. Тогда ему казалось, что с Ириной они расстались навечно, и она останется для него лишь прекрасным воспоминанием, фантомом, о котором он будет грустить лишь в отдельные дни (день знакомства, день расставания, день рожденья), с которым его жена Наталья давно смирилась. Тогда у Аркадия еще не было ни времени, ни денег, чтобы ехать и разыскивать Ирину в Казани, чтобы неожиданными выходками, цветами и подарками брать неприступную крепость. Вспомнилось, как он забирался к ней на балкон по водосточной трубе, как звонил в дверь и представлялся ее мужу троюродным братом. А муж поверил и предложил Аркадию у них переночевать, и тот, конечно же, согласился.

3

Он резко повернулся. Ему захотелось закричать на нее, схватить за волосы, самому натянуть на нее платье, сапоги, куртку и выставить вон, но в комнате никого не оказалось. Осталась только ее заколка в виде летучей мыши на рабочем столе.

– Ушла.

Голос его прозвучал как пересохший рояль, до которого случайно дотронулись люди.

– Ушла.

Голос его прозвучал, как у больного, которому только что сообщили, что ему крышка.

Аркадий прислушался. Слышно было, как над потолком ходили соседи: «Неужели спит?.. Неужели ничего не слышала?.. Дура!»

Вспомнился проект, который сегодня с напарником он собирался сдавать одному придирчивому заказчику, и (это было уже профессионально) одна часть его мозга начала прокручивать, что этот заказчик может сказать, а другая заранее готовила на все возражения ответы. Он любил вести такие беседы. Аркадий не был ни дипломатом, ни бизнесменом, ни психологом, но ему всегда удавалось убедить людей в том, с чем они изначально не были согласны. «Все это уроки улицы», – заключил он.

Вспомнился подвал, в котором они с мужиками делили на семерых ящик водки.

– Я сегодня не буду, – жестко говорил Философ (так звали Аркадия в прежней жизни).

– Не верю! – отвечал Старшой и специально проносил перед его глазами бутылку. – Ты это… ты че? Не такой, как все, что ли? Я тебе, я…

– Философа не трожь! – гулко прогремел Косматый и хотел было оттащить Старшого за шиворот и как следует дать ему в морду, но тот от малейшего прикосновения плюхнулся на земляной пол.

– Тупое свиное рыло, – презрительно произнес Аркадий.

– Это… тебя правда! – заметил Старшой и опрокинул в себя остатки расплескавшейся в момент падения водки, заел огурцом. Огурцы у них стояли посередине пола в открытой банке. Брали руками. Слышно было, как за стеной стонала рожавшая крыса.

– Я уйду завтра, – спокойно сказал Философ.

– Брешешь! – воскликнул Старшой. – Куда ты уйдешь? С такого дна дороги назад уже нет.

– А вот есть. Мне кажется, я нашел. Спорим?

Старшой попытался протереть слипшиеся от бессонниц и пьянки глаза, но у него ничего не вышло. Он только промычал:

– Врешь.

Какое наслаждение испытывал Аркадий, когда отправлял им письмо из Москвы. В подвал послать было его невозможно, поэтому он отправлял на адрес продавщицы, которая работала в магазине над их подвалом и которая помогла ему на компьютере набрать сценарий и отправить в Москву, а когда на ее адрес пришло для него приглашение на сценарный во ВГИК, дала в долг денег на билет, а грузчик из другого соседнего магазина отдал ему лет двадцать провисевший в шкафу после свадьбы костюм, еще кто-то вручил чуточку поношенные вишневый жакет, лакированные ботинки, фиолетовую рубашку и черные брюки.

4

Аркадий вышел в коридор (теперь ему было даже интересно, куда делась жена, и точно ли ушла так неслышно Ирина). Прошел на кухню, поставил на огонь чугунный со свистком чайник. Включил радио «Орфей», и второй концерт Рахманинова заполнил квартиру. Аркадий обожал классику. Она его успокаивала и вдохновляла. Он даже жалел, что в детстве никому в голову не пришло повести его в музыкальную школу. «Ну что могла сделать мать, одна, в деревне?! Вот бы ее сюда хотя бы на недельку», – рассуждал он.

Черты матери ему помнились смутно, потому что последний раз видел ее лет в восемнадцать, а потом армия, потом война, потом перевод в закрытые части, женитьба на дочери офицера, а потом… Он заглянул в комнату жены. Никого! «Неужели ночью ушла? Жаловаться к сестре на соседнюю улицу побежала».

Аркадию не было жалко свою жену и не было стыдно. Он любил ее как сестру. Ему казалось, она понимает его настолько, что каждый его поступок оценивает как мать, которая следит за нашалившим ребенком. В памяти его зазвучала колыбельная матери, еще на узбекском языке, вспомнились ее худощавые руки и белый платочек.

Пытаясь восстановить в памяти черты материнского лица, Аркадий вошел в ванную и увидел свое. Оно смотрело на него из зеркала с автоматической яркой подсветкой. «Старею, – невесело вздохнул он. – Вон, и борозда на лбу… несколько борозд. И подбородок.

Их, кажется, не один, а три… И лицо выглядит как пережаренная котлета». И только он занес щетку на только что приведенные в порядок у стоматолога зубы, как раздался телефонный звонок:

– Аркадий Иванович, это вы? Муж Наталья Васильевны?

– Да, я, – сказал он. – А кто вы, собственно, такие?

– Когда вы в последний раз говорили с покойной?

– С покойной?

В его мозгу точно стали нажимать все рычаги, один за другим, пытаясь выяснить, каким включается свет.

– Наташа, что с ней?

Белое полотенце, которым он обмотался, выйдя из душа, упало на пол. Теперь он стоял совершенно голым перед распахнутым окном их первого этажа. В дверь начали стучаться какие-то люди.

5

Аркадий очнулся. И сначала попытался понять, что ему приснилось, а что действительно было. Он лежал на полу, уткнувшись головой в комод. На ногах – носки. В окно яро светило солнце. Ему захотелось увидеть Наташу и маму.

– Почему деньги заканчиваются?

– Потому что люди не умеют их тратить. Потому что слишком много едят. Или спят. Или не умеют соизмерять свои желания и возможности.

– Почему социализм не настанет?

– Может быть, и настанет. Надеюсь, что не при нашей жизни.

– А почему?

Почему любовь проходит?

Почему людям, знающим друг друга всю жизнь, иногда так сложно друг друга услышать?

Выпьемте чаю!

Уже давно она чувствовала себя очень странно. То уставала через пятнадцать минут после того, как начинала работать, а то спала по двенадцать часов и чувствовала себя разбитой, то спала по четыре часа и ощущала себя хорошо. Но дела ее летели в тартарары, потому что социум – дело режимное, а соблюдать режим работы и дня с такими особенностями организма не выходило.

Наконец, она не выдержала и обратилась к врачам. Сразу к нескольким: терапевту, неврологу, эндокринологу и специалисту по разным диетам. Но все они, точно сговорившись, советовали ей только одно: «Пейте побольше крепкого черного чаю. И обязательно с сахаром».

– Может, мне какие-то витамины?.. Может, вид спорта какой-нибудь?.. Или сдать общий анализ крови? – уточняюще спрашивала она.

– Нет, нет и нет! Только горячий чай! И обязательно с сахаром! И ничего больше!

– Вы уверены? Только чай? – не унималась настырная пациентка.

– Так точно! – заключали они.

И она пила такой чай неделю, другую, третью. За это время успела побывать у психотерапевта. И тот ей тоже посоветовал (не поверите!) крепкий горячий чай. И обязательно с сахаром. Но в отличие от остальных, рекомендовал добавлять в него по дольке лимона. Успела она принять в гости подругу детства. И та с порога спросила:

– Ты все так же пьешь крепкий чай? С сахаром?

– Да, пью, а разве я прежде пила? – удивилась она.

– Еще как! Помню, приду к тебе, бывало, после школы – и все время чаи гоняем, по нескольку раз за вечер. И к другим пойдем, и у них все тоже чай пьют.

«Как странно, – подумала она. – Я же не люблю крепкий чай. Я же не переношу крепкий чай! Неужели мне прописывали его еще в детстве?» Но догадываясь, что подруга хочет поностальгировать, налила ей и себе заварки побольше.

А на следующий день зашел один ее давний поклонник и с порога спросил:

– У тебя есть чай, крепкий?

«Как странно!» – подумала она, но на всякий случай спросила:

– Ты уверен, что хочешь именно чай?

– Я принес с собой шампанское и коньяк, – загадочно улыбнулся тот. – Но его мы выпьем с тобой чуть позже. Поставь, пожалуйста, в холодильник.

– Может, ты хочешь что-нибудь поесть? У меня вареники, гречка… – не унималась она.

– Нет-нет! Я с утра сегодня мечтаю о крепком чае. А ложки две сахара у тебя найдется?

Недовольно открывая шкафчик, в который был убран ненавистный для нее сахар (ненавистный, потому что от него толстеют, а не потому, что он ей казался безвкусным), она издевательски спросила:

– Может, тебе еще и с лимоном?

– О да, это прекрасно!.. Лимон… Пожалуйста, сделай мне чаю крепкого и с лимоном.

Время шло дальше, и каждому, кто заходил к ней в гости, она в надежде предлагала молоко, сок или кофе. И все они отвечали: «Нет, почему-то именно сегодня мне хочется чаю». А между тем, чай начал действовать и на другие стороны ее жизни. Вместо похудения, она начала толстеть: «Как минимум по четыре кружки в день!» – завещала ей диетолог. Ее успеваемость на работе приближалась к нулю, и самой ей было непонятно, каким чудом ее еще на ней держат.

Утро проходило в бурной и мелкой деятельности по хозяйству, что не случалось с ней прежде: вымыть кружку, стереть пятно со стола, убрать кинутую на кресло кофту… А вечер проходил в полусне. Она смотрела фильмы, пролистывала соцсети, ходила на встречи с друзьями, побывала даже на паре свиданий, но все это будто делала не она, а кто-то другой за нее делал.

Тем временем начали сами собой решаться проблемы, озвученные в процессе психотерапевтического сеанса. Вот уже несколько лет, как она мечтала куда-нибудь переехать, а теперь ей стало лень куда-либо переезжать. Уже пару лет, как она мечтала сменить работу, а теперь ей казалось, что лучше иметь хоть что-то, чем подвергать себя опасности: «Уйти, хлопнуть дверью – это легко, а найдется потом другая должность или не найдется, кто ж ее знает?!» – подсказывал внутри какой-то неизвестный ей голос. Вот уже год, как она мечтала начать новую семейную жизнь взамен треснувшего по швам прежнего брака. Но теперь ее устраивало и так. Больше личного пространства и можно флиртовать с кем захочешь. Месяц назад тревожило, что ее двенадцатилетний сын, растущий без присмотра отца, лишен и присмотра матери. Она даже понятия не имела, как он учится в школе, ходит ли в столовую, с кем дружит. Пыталась выяснить у него, но подросток не собирался так просто отказываться от своей свободы. Сил и времени, чтоб настаивать и пререкаться с ним, у нее не хватало. Теперь это больше ее даже не беспокоило. «Его дело. Ну подумаешь, если троечник. И из троечников хорошие люди бывают!» – рассуждала она. По утрам, перед выходом в школу, он тоже пил крепкий горячий чай и добавлял в него по три, а иногда и по четыре ложечки сахара, вдобавок к ним – чуть ли не половину лимона.

А их гостеприимные соседи, когда она заглядывала к ним в гости, тоже предлагали ей чай и специально выставляли на самую середину стола сахар. Чайный сервиз был у них настолько изысканным, что она не удручала себя отказом. И ее коллеги на работе тоже вдруг все перешли на чай. Кто-то оправдывался, что давление пониженное, а кофе печально сказывается на цвете зубов, кто-то рассуждал, что сейчас же не лето и не пить же газировку и воду. Она догадывалась, что все они по какой-то причине сходили к врачу, а там, у врача, им посоветовали: «Пейте побольше крепкого черного чаю! И обязательно с сахаром!»

И постепенно в голову к ней стали пробираться странные мысли: «А что, если все наши врачи специально советуют чай? А в чай, который в магазинах продается, специально что-то докладывают? И после того как человек его выпьет, человека устраивает в жизни буквально все. Он становится спокойным, уравновешенным и, надо сказать, даже гостеприимным. А может быть, дело не в чае, а в сахаре? – спрашивала себя она. – Ведь недаром же говорят: „И обязательно сахар!“»

Прошло полгода. И проблемы закончились везде и у всех. Люди болели, умирали, увольнялись с работы, искали новую, теряли близких, но их это больше не беспокоило. И если они вдруг о чем-то переживали, то это не мешало их привычной и размеренной жизни. Не случалось ни у кого нервных срывов, депрессий, бессонниц. По улицам все ходили и улыбались. На остановках покорно ждали опаздывающий общественный транспорт. В самолетах и в поездах вели задушевные беседы, угощая друг друга крепким и сладким чаем. А еще женщина заметила, что даже полицейские, которые выписывали пойманным ими гражданам штрафы, пока оформляли бумажки, чтобы граждане не беспокоились, поили их специально принесенным в термосе чаем. И только когда штраф оказывался больше двух тысяч рублей, докладывали в чай полдольки лимона.

В тумане

Постепенно она перестала верить в то, что завтра наступит «завтра», постепенно Андрей перестал верить в то, что когда-нибудь вновь сможет увидеть ту женщину, которую когда-то любил. Он и сейчас ее любил, но в воспоминаниях и в мечтах, а наяву она давно стала для него призраком. И потому его даже смущало, когда этот призрак звонил. Ее голос то заигрывал, то умолял в трубке: «Пожалуйста, включи видеосвязь. Я хочу видеть твое лицо, твои глаза. Ты же знаешь: взгляд всегда скажет больше, чем голос!»

На это у Андрея было заготовлено несколько фраз: «Поздно уже», «Плохая связь», «Я не причесан», «Давай сегодня поговорим так». Когда эти фразы переставали действовать, выдумывал, что звукоизоляция в квартире слишком плохая, что услышал, как от их болтовни стали просыпаться соседи за стеной. Это был прекрасный повод экстренно прекратить разговор.

Часто она спрашивала: «Наступит ли день, когда ты приедешь? – прекрасно зная, что этот вопрос риторический, а когда слышала его равнодушное молчание в телефоне, заносчиво добавляла: – Или вот я возьму, брошу работу, оставлю родителей и приеду к тебе. Навсегда приеду!» «Не надо, – возражал он, – это только из вашего благоустроенного мирка все здесь выглядит празднично и красиво. А что ты будешь здесь делать, если твоя мать без тебя умрет? А ведь может случиться такое. И вдруг самолеты отменят, границы закроют?.. Или еще что-нибудь произойдет. И даже на похороны не сумеешь приехать. – Мать его девушки уже несколько месяцев тяжело болела. – Простишь ли ты себе это? Я себе не прощу! И чем ты будешь здесь заниматься?.. Ничем!»

Она пыталась было возразить, что в состоянии сама найти себе работу, новых друзей, но вместо этого отвечала: «У меня весной будет отпуск, и я привезу тебе твою любимую рубашку. Помнишь, ты жаловался мне, что оставил ее в Москве? Еще кое-какие вещи. Привезу с собой колбасу „докторскую“, вино „Арбатское“. И устроим с тобой фуршет в парке, как здесь. Помнишь? Впрочем, а зачем в парке? На берегу Босфорского пролива. И будем у всех на виду целоваться». «Здесь так непринято! И твой приезд сюда – слишком дорого, – перебивал он, не позволяя ей уходить в мечты дальше. – Я не могу себе сейчас такое позволить». «Ерунда, – отвечала она, – не за деньги же я тебя люблю?! Я соскучилась… И мне до одурения хочется тебя видеть». «Спокойной ночи», – ласково отвечал он.

А по ночам ему снилось, как вдвоем они гуляют по широкому, туманному лесу. Непонятно было, в какой стране и даже на какой планете стоит этот лес. Но туман в нем был не особенно сильный, и можно было рассмотреть очертания ее лица, мох, шероховатые стволы и ветви деревьев. Он и она постоянно шли по двум разным тропинкам. Слева и справа. То расходясь, то сближаясь, приглядываясь и улыбаясь, но почему-то ни он, ни она не делали даже шага, чтобы соединиться.

По утрам начинался его самый обычный день: мелкие подработки то грузчиком, то курьером, то мастером по починке замков. Странно было даже представить, что еще несколько месяцев назад он сидел в большом, уютном офисе, чуть ли не нависающем над гладью Москвы-реки, и назывался техническим инженером.

Когда Андрей еще только спускался с трапа самолета, перенесшего его сюда, ему казалось, что все здесь будут говорить пусть на чужом, но на одном языке, который он вскоре освоит. А теперь ему казалось, что этих языков сотни. После всех стараний по изучению талмуда «Турецкий для чайников», после всех языковых карточек, расклеенных по его новому дому, – за день он вылавливал лишь пару десятков знакомых слов. Вскоре ему даже понравилось ходить и не понимать речь посторонних людей. Теперь он не был вынужден слушать мат проходящих мимо подростков или то, как одна женщина рассказывает другой, что она приготовила сегодня на ужин своим домашним. Он чувствовал себя свободным. И только когда падал дождь (а дождь падал в этом городе крайне редко), вспоминал почему-то о своем детстве и о матери, которой уже не было несколько лет. Теперь, отсюда, ему казалось, что она даже не умерла: ходит по тем же улицам, живет все в той же квартире, просто с ней невозможно связаться. Вспоминал и о своих школьных друзьях: о том, как прыгал с ними по крышам гаражей каждое лето, как собирались они уже подростками пару раз у него дома и отрывались под модный музон. Тогда ему такие вечеринки не нравились, но вспоминать о них отсюда было приятно.

По вечерам снова звонила его девушка и снова жаловалась, что они не могут быть вместе, жаловалась на родителей, которые уже не просили, а требовали, чтобы она всегда жила с ними.

– А может, вернешься? Не так уж тут плохо, – говорила она. – Сосед наш, алкоголик, и не скрывается ни от кого, и не бегает, и никто его ни в какую армию не забрал. И муж, и сын у моей начальницы на работе призывного возраста. Живут себе, как и жили. И все с ними в порядке. И не всех же там убивают! Не всю же жизнь теперь бегать по заграницам?! Из наших знакомых больше людей уехало, чем на войну угодило.

Андрею становилось неприятно говорить с ней, потому что та, другая, в его воспоминаниях, в его мечтах, – она бы его поняла, она не смогла бы вот так просто разбрасываться его совестью, взглядами, жизнью, – и вечер от вечера, очень медленно и еле заметно, сводил их разговоры на нет.

Судьба свела его с таким же парнем, как он, в самом конце сентября приехавшим из России и вот уже несколько месяцев пытавшимся найти хоть какую-нибудь, но постоянную работу, тоже стремившимся освоить местную речь и всячески вжиться в этот чужой и не слишком радушный город.

В один из осенних, но по-зимнему прохладных вечеров, вдвоем они прогуливались по мосту над Босфорским проливом и вели одну из тех душевных бесед, которые ведут обычно в подростковом возрасте или в детстве, но здесь, на чужбине, складывались такие беседы сами собой. Парни разговорились о тайных страхах, о снах… И тут выяснилось, что новому приятелю Андрея тоже снится туманный лес, что и у него плутают в этом лесу две тропинки. Только по соседней идет его сестра, а за сестрой бежит маленький, полупрозрачный мальчик.

Чуть позже Андрей узнал, что сестра эта поспешно сделала аборт, когда ей сообщили, что ее парень погиб, едва успев доехать до фронта. Испугалась, что одна не вытянет себя и ребенка, не хотела, чтоб ее ребенок был рожден без отца. Через несколько недель она повесилась, но об этом пока не знал тот, кому она снилась, потому что его родственники тщательно от него это скрывали. Андрей, сам того не желая, узнал все, переписываясь по телефону с матерью друга. Та попросила сына дать ей хоть чей-нибудь номер, чтобы иметь связь с городом, в котором ее сын отныне живет. Рассказала она это под строгим запретом не разглашать тайны. И Андрей молчал.

Через месяц после их собственного знакомства товарищи встретили еще одного недавнего выходца из России. Тот уже работал в пекарне поваром (получалось у него прекрасно) и почти каждый день был занят работой. Уже немного обжился местными вещами, уже пытался заигрывать с местными девушками и даже мог общаться, спокойно переходя на местную речь.

– Я татарин. У нас, у казанских татар, язык на здешний похожий, – ответил он на их удивленные взгляды. И вот уже втроем они отправились пройтись по мосту над Босфорским проливом. И снова заговорили о снах, на том самом месте, на котором вспоминали о них прежде. И тут выяснилось, что и их новому приятелю снится туманный лес, что и у него идут по этому лесу, то сближаясь, то расходясь, две похожие друг на друга тропинки, только одна пустая. «Почему?» – спросили друг друга взглядом два уже давних приятеля.

И чуть позже:

– Ты видел у него кольцо на пальце?

– Да, видел.

– И я видел. Наверное, у него там жена, дети остались, вот и пашет теперь.

Через несколько дней они заглянули в кафе, где их новый приятель работал, хотели предложить ему пойти с ними в местную забегаловку отведать здешнего пива. Завидев их на пороге, бармен, который никак себя прежде не проявлял, на чисто русском сказал:

– Пропал парень. Несколько дней, как пропал. Просто не пришел на работу, и все. А какой адрес, кому звонить, мы не знаем.

Зачем мне такая мать? Зачем мне такая жена? Зачем мне такой ребенок? Зачем мне такой подчиненный? И так далее… И так далее… И так далее…

После такого «Зачем?» чувствуешь себя вещью, которая испортилась, и теперь ее хотят вынести на помойку.

Да, иногда случается так, что вещи становятся малы или, наоборот, слишком большими, или что старый диван не вписывается в антураж новой квартиры.

Так и люди, шедшие годы одним путем, бывает, не могут идти по нему вдвоем дальше. И разве человек не имеет права уйти в лес, если ему так хочется, или резко сменить траекторию жизни? «Не имеет!», «Не имеет, если у него есть ответственность», – слышу я десятки возражающих голосов. Но не предаст ли он себя, если всегда будет отказываться в угоду «Не имеет!» от того, чего действительно хочет? Не потеряется ли, если попытается быть сразу и там, и там? Раз невозможно одновременно идти по Тверской улице в Москве и удить рыбу на берегу Тихого океана.

Ботинки

Сейчас она богатая и гордая. И знает, для чего живет. Вернее, точно знает, для чего жить не стоит. Может полететь в Турцию, но перелет кажется ей утомительным, а Стамбул – скучным. Может купить себе новую шубу, но ходит в старой, потому что выбирать новую лень. Может пойти кататься на лошадях, о чем так часто мечтала в детстве, но вместо этого тратит свои дни на сидение дома, грусть, отчаянье, книги, рассуждения о великом, притворство перед родными, что все у нее хорошо… Почему?.. Она и сама не знает. Но помнит, как один раввин ей сказал: «Главное в человеке – это желание! Пока человек страстно желает, он сможет многое! Даже то, что даже не смел представить. Иметь желание – это больше, чем иметь то, о чем ты прежде мечтал!» «А кто-то из великих сказал, – вспоминала она, – что любую, даже самую глупую фантазию нужно не убивать в себе, не заглушать грубым движением логики и практических смыслов, а вскармливать, точно новорожденное дитя, ухаживать, точно за редким экзотическим растением, удобрять маленькими шажками по приближению к чуду».

Мечтала наша героиня только об одном: чтобы ее все оставили в покое. Но когда вдруг это происходило, начинала страдать, что никому не нужна. Однако за долгое время жизни она научилась быть со всеми так, будто ни с кем, а одна так – будто со всеми. И есть у нашей героини еще одна странность: иногда – раз или два в пару лет – она вспоминает маленький детский ботинок, самый обыкновенный, из мягкой зеленой ткани, в черную клеточку, с черной тесьмой и с резиновой черной подошвой, с аккуратным замочком сбоку, – а вспоминая, почти что плачет.

Дело было в начале двухтысячных в одном провинциальном городе. И несмотря на то что героине нашей еще не было тогда и двадцати, она уже успела обзавестись мужем, ребенком и множеством связанных с этим проблем. Брак вышел по традиционной оплошности, которую вовремя не успели или побоялись исправить. Теперь уже и сама она, и тот светлый друг ее юности вряд ли смогут сказать, зачем им был нужен ребенок. То ли они считали греховным делать аборт, то ли просто пропустили то время, когда аборт этот был еще возможен. Оба они были первокурсниками, оба учились в театральном, жили с родителями, но искренне верили, что если два человека хотят, то значит, обязательно смогут решить все нахлынувшие на них проблемы.

Молодые супруги, наскоро, но очень весело сыгравшие свадьбу, учились со всей возможной ответственностью, лишь бы только остаться на бесплатном. Подрабатывали, где только могли, но денег на жизнь катастрофически не хватало. Целый месяц юные родители готовились к тому, чтобы купить в «Детском мире» самые дешевые на тот момент ботинки. Приглядывались, примеривались, рассуждали, как поступить лучше: взять больше на размер или на полтора?.. Не спадут ли?.. Не станут ли слишком рано малы?.. Боялись, что вот накопят они на них денег, а ботинки возьмут и купят. Специально откладывали по 20 рублей от каждого дня, чтобы скопить на желанную обувь как можно скорее. Здесь надо сказать, что семейный лимит их составлял 80 рублей на день, а теперь наша героиня даже представить не могла, как и одна сумела бы на такую сумму выжить.

На вечерних прогулках супруги-однокурсники и сидевший на руках у молодого отца ребенок заходили в магазин, любовались на ботинки, несколько раз примеряли. Продавцы уже знали наших героев и только улыбались, завидев знакомую троицу у полки с громадной надписью «До года!». Молодожены были горды и не хотели просить у своих родителей помощи. Еще в самом начале, только узнав о нежданной беременности, те жестко сказали им: «Сами сотворили – сами и разбирайтесь!» – и с тех пор супруги решили, что все для ребенка будут покупать на свои.

Небольшая подработка свалилась на юного папашу через тройку недель, точно манна с чистого неба. Несколько часов прыганья аниматором на туристической базе в костюме медведя – и вот юные родители уже у заветной полки! Советуются, примеряют… Чувствуют себя взрослыми и радуются как дети. Их карапуз то удрученно кричит, то после того, как отец его, никого не стесняясь, щекочет ему подмышки, громкоголосо заливается смехом.

Чтобы не отпугивать от магазина покупателей и дальше, молодые берут ботинки, как им посоветовали, на полтора размера больше, и тут же отправляются выгулять свою многострадальную покупку. На прогулке супругам кажется, что малыш их будто подрос, стал взрослее, потому что впервые из-под его костюмчика торчат не пинетки, наспех связанные бабушкой из разноцветных ниток, а настоящая обувь.

Молодой папаша гордо вышагивает по занесенному рыжей листвой парку, усадив юного крикуна в кенгурушку к себе лицом, и все поглядывает, на месте ли оба ботинка, иногда прощупывая рукой то один, то другой. По цвету ботинки очень подходят к прогулочному костюмчику их младенца, тоже зеленому, с большими черными пуговицами, с белыми полосками и с белым помпоном на длинном, как у гномиков, капюшоне. Округлость костюмчика и выглядывающее из-под него капризное внимательное лицо делают их ребенка похожим на персонажа сказки. В этот вечер супругам кажется, что из всех проносимых и провозимых мимо детей он как минимум самый красивый!

Малыш их пока не ходил, но, как и любые молодые родители, которые еще не совсем сами вышли из детства, они мечтали, чтобы как можно скорее он вырос: начал сидеть, произносить первые слова, вместе с другими ребятами взбираться на горки, играть в снежки, сам начал шагать, хотя бы держась за руку и желательно минуя стадию «ползать». Им хотелось с ним дружить, а не заниматься с утра до вечера решением бытовых вопросов, которые сам он пока что решить не мог.

Потом, годиков через десять, а может быть, двадцать, проходит у нас, молодых родителей, эта страсть – делать своих детей старше! А еще лет через пять наступает и тот момент, когда хочется, чтобы время остановилось. И вот мы уже изо всех сил стараемся давно выросших и ставших самостоятельными людей окунуть в детство. Читаем нотации, просим не забывать надеть шарфик, застегнуть курточку, позавтракать, приготовить и держать в чистоте одежду, хорошо учиться, после – работать, не ходить по улице слишком поздно. И на все это уже давно повзрослевшие дети отмахиваются от нас, как от назойливых мух.

Только тогда до подобного времени двум нашим героям было еще далеко. Им даже с трудом представлялось, что их малыш пойдет в садик. Казалось, что это случится через век, а может, даже четыре. Медленно текли дни за днями, а молодые родители все ходили и любовались на маленькие, зелененькие, в черную клеточку ботинки, на то, как они покачиваются под укрепленной на груди кенгурушкой. Через неделю внимание их рассеялось, и один из еще слишком больших для «гномоподобного» ребеночка башмачков исчез.

Обнаружилось это поздним вечером, когда молодой отец вернулся с ребенком домой после многокилометровой прогулки. Казалось, мест, где мог этот ботинок упасть, слишком много, и даже нет смысла его искать, но юный папаша все же решился: нереально было даже представить, что такие же ботинки можно будет завтра пойти и купить снова. Бродил час, два, четыре… прихватил с собой своего еще школьного товарища с фонарем, чтобы уже точно осмотреть все обочины и канавы. Искали очень тщательно, но не нашли.

Ночью молодые супруги очень переживали, где он лежит, их драгоценный, зеленый, маленький. Может, где-нибудь под дождем или проехала по нему какая-нибудь забрызганная машина? Ботинок стал для них почти живым существом. И было странно: как это так, у других детей обувь есть, а у их ребенка больше не будет?!

Проснувшись в шестом часу утра, артист-папаша снова пошел искать потерявшийся башмачок. Юная мамаша уже и не надеялась, что из этой затеи что-нибудь выйдет, но через час выглянула в окно и увидела, как стоит он прямо перед подъездом и, разговаривая с каким-то соседом, жонглирует беглецом.

Оказалось, что нашел его на траве дворник за несколько остановок от их дома, на всякий случай прибрал к себе. Молодой папа опрашивал всех встречавшихся на пути дворников, и все они принимали активнейшее участие в происшедшей беде, оглядывались, искали…

Весь день настроение было у супругов приподнятое. Возвращение беглеца отпраздновали парой пирожных и коробкой детского сока, значительно вывалившись из дневного бюджета, а когда снова отправились гулять, то одной рукой юный отец уже бережно придерживал ребенка, а из другой сделал подставку для его ног, чтобы ботинки, не дай Бог, опять не сбежали.

Когда родители вернулись домой, то поставили их рядом друг с другом на самое видное место, которое только было в прихожей и долго-долго еще, проходя мимо, поглядывали на них с восхищением и любовью.

Где эти ботинки сейчас?! Вряд ли наша героиня об этом узнает. Боюсь даже, она не вспомнит тот дом, в котором больше года жила. Возможно, ее родители или его родители после того, как молодые уехали на заработки в Москву, оставив тем на попечение своего «гнома», отдали башмачки кому-то из новопоявившихся на свет божий детишек. Возможно, просто выбросили, потому что купленных впрок ботинок этих хватило очень надолго, и выглядели они уже так, что отдавать их кому-либо было стыдно.

Вот и сегодня, в жаркий июльский полдень, проходя мимо Александровского сада, где юные мамаши прогуливаются со своими чадами, наша героиня вдруг вспомнила об этих маленьких зелененьких башмачках из своей далекой и давно уже утраченной жизни. Подумала, что, может быть, они, эти мамаши, еще испытывают то глупое счастье от только что купленной детской обуви, комбинезончика или коляски?.. Или всего лишь от сладкой возможности погулять со своим ребенком в разгар рабочего дня?.. Но нет!.. На лицах у них спокойствие… скука… Лишь иногда проскальзывают ленивые улыбки, когда младенец их тянется к ним своими мелкими ручонками или начинает хандрить.

Усталость виднеется на этих лицах и неустанное желание, чтобы ребенок скорее вырос; наконец побыть в тишине, посмотреть фильм или просто полежать на диване. Но тишины этой в их жизни не наступает.

А быть может, пришли они сюда лишь оттого, что в том красивом и ухоженном доме, в котором они живут, жить им стало невыносимо: муж гуляет, родители не дают покоя (о, как часто многие родители вспоминают о воспитании своих детей лишь тогда, когда уже у тех самих появляются дети), замучили соседи, которые, будь у них на то право, с удовольствием бы издали указ, что с младенцами въезд в приличные дома запрещен. Столько от них крику, ору, столько еще не устоявшейся, но стремящейся обратить на себя внимание жизни.

Наша героиня подходит к часовне, перед которой праздные туристы бросают монетку на нулевой километр, а помпезный замок стоящего сбоку Исторического музея делает эту часовню такой крошечный, что многие даже не замечают, что в нее можно зайти. Эта часовня – одно из немногих мест в Москве, куда ходят свои – люди знающие, несмотря на то, что находится она в самом что ни на есть проходном месте.

Наша героиня входит вовнутрь и крепко закрывает за собой дверь. Взглядом здоровается с женщиной, продающей у входа свечки, та взглядом ей отвечает. В этой часовне нет ничего, что напоминало бы хоть мимолетно о бурлящей вокруг нее суете.

Мимо прямо стоящих и погруженных в свои мысли теней наша героиня проходит к иконе Иверской Божьей Матери. Перед иконой уже стоит женщина, за женщиной, в очереди, мужчина. Женщина целует и гладит изображение Святой, низко кланяется, а потом, поздоровавшись взглядом с только вошедшей, выходит. Мужчина пропускает нашу героиню вперед, тоже взглядом, не произнеся ни звука. Она медленно наклоняется к иконе и на несколько мгновений прижимается к ней лбом и руками: «Помоги мне!.. Помоги всем моим близким!.. И всем-всем!.. Помоги!.. Помоги мне снова научиться желать, желать так радостно и по-детски, как желали мы эти первые сыновьи ботинки. Помоги мне верить, как мы верили тогда, я верила, что все смогу, все преодолею!» Поцеловав икону и заведомо спрятав взгляд от стоящего за ее спиной мужчины, наша героиня выходит.

Хочу быть счастливым, хочу быть богатым, успешным, любящим и любимым, иметь свободное время, путешествовать, повышать образование, хочу… Остается только вопрос: «Как?»

Как спланировать жизнь, чтобы не вылететь на следующем повороте?

Как не стать жертвой собственного комфорта?

Как нести ответственность и не потерять при этом свободы?

Как воспитывать детей так, чтобы они вас потом не обвинили в том, что вы отняли у них детство? Или, наоборот, не упрекали, что вы не были к ним достаточно строги?

Как научиться говорить людям «нет» и при этом не ранить?

Рожденные двое

Пролог

Арина быстро шла по длинному и мрачному коридору. Где-то там, за его окнами, были люди, суетился город, неслись и гудели, подмигивая друг другу, машины, горели желтыми гирляндами каскады уличных фонарей. Она чувствовала это, но стекло было таким мутным, что через него просачивались только разноликие пятна теней и света. Как только вдали коридора показался вход в подземный тоннель, сон покинул Арину, и осталось у нее на душе ощущение чего-то важного, что она так и не сумела увидеть.

За окном расползалась сероватая дымка утреннего февральского неба. Белые стены комнаты тоже казались серыми. Арина тяжело повернулась и уже в сотый, может быть, и в тысячный раз, задала себе вопрос: «Почему именно он, а не кто-то другой оказался со мной этим летом?»

1

Этим летом Арина впервые работала «как все» – так она определяла для себя график с 10:00 до 19:00, пять дней в неделю. Служба затягивала ее. Она часто задерживалась по вечерам, чтобы доделать то, что не удалось завершить в рабочее время.

В ее жизни было немало счастливых лет. Школьные, а потом и институтские годы – годы в Академии художеств, где ее постоянно отмечали как одну из самых талантливых учениц, где у нее постоянно были поклонники, ею восхищались.

Сразу после сдачи диплома Арина выскочила замуж, как ей тогда казалось, за очень доброго и серьезного человека, друга семьи, аспиранта МГИМО, уже работавшего в одной из крупных столичных компаний. Очень скоро у них появилась дочка, а за ней и сын. Все это время Арина брала лишь разовые подработки на удаленке (и больше для развлечения, чем из желания что-нибудь заработать), не выходя из привычного для нее мира кухни, пеленок, разговоров с родными и той особенной ауры, которая тут же зарождалась в каждом доме, в котором появлялась она. Как экзотические разноцветные бабочки парили по комнатам ее мечты, будто огромный уличный фонарь озаряла всех теплым светом ее улыбка. Мечты спасали Арину от одиночества, давали надежду в те минуты, когда ее жизнь, точно игрушечный кораблик в весенней луже, то плыла, то бороздила по дну.

За плечами у нашей героини были развод, до этого – не сразу проявившаяся страсть мужа к спиртному, которую он, как выяснилось, скрывал от родственников несколько лет, его бесконечные вспышки ярости по всякому пустяку, угрозы, уходы из дома, измены, клятвы в любви, ползания на коленях, и снова пьянство, и снова замкнутый круг. Потом – время раздербанивания квартиры, десятки оскорблений, судов, ссоры с родителями, к которым Арине пришлось переехать вместе с детьми. До этого ей казалось, что родители ее любят, поймут, что бы с ней ни произошло, но теперь они отчитывали ее точно ребенка, который так и не научился правильно держать ложку, надевать обувь, а все остальные в его группе уже умеют. Они ругали ее за то, что не могли ей похвастаться перед соседями и родными.

– Что ты там делаешь? Ты что, не помнишь, что жить с нашими родителями под одной крышей – что ад? Мама сделает все, чтобы тебя унизить, – говорила ей каждый вечер сестра.

Арина изумлялась:

– Почему унизить? Неужели нам с мамой жилось так плохо?

– Приезжай ко мне, – продолжала сестра, – будешь жить с нами!

И Арина решилась!

О, как часто люди, предлагающие помощь, близко не отдают себе отчета в том, что оказывать ее, возможно, придется несколько дольше, чем они на это рассчитывали, что на их великодушное предложение могут и согласиться. Арина отправилась к сестре вместе с детьми в неведомый им ранее город.

Поначалу жизнь в доме Варвары (так звали сестру) складывалась удачно: вместе по вечерам они пили чай, философствовали о жизни, о детях, вместе гуляли в соседнем парке, делали уборку, ходили в гости, ждали с работы Варвариного мужа, а тот однажды взял и позволил себе пошутить:

– Была у меня одна жена, а стало две. Как у турецкого хана. И в доме чище. И раньше ты меня так, Варварочка, не встречала, удобно.

Постепенно, но все больше и жестче сестра стала испытывать по отношению к Арине то ревность, то раздражение, то обиду. Раздражение превращалось в ненависть, желание выгнать, унизить. Обида то появлялись на прошлое: «С тобой родители всегда больше нянчились, поэтому и думаешь, что тебе все должны», – то была связана с настоящим: «Дров сама наломала, а разбираться нам всем!» Ссоры вспыхивали по мельчайшему поводу: то Арина не туда поставила кружку, то не там повесила сушиться белье, то не приструнила своих детей, слишком громко разговаривающих, слишком самоуверенно глядящих на взрослых. Чем больше стремилась одинокая мама наладить отношения с сестрой, тем хуже они становились.

Ей и ее детям пришлось переехать. Вначале в квартиру одной появившейся у них случайно знакомой, родственники которой на месяц уехали, затем к знакомой этой знакомой, и тоже на несколько недель. Начались скитания по чуждым домам, безденежье, обнаружилось неумение Арины найти хоть какую-нибудь, но хорошо оплачиваемую работу, неумение справиться с ситуацией, выкрутиться самой. Это были страшные месяцы, когда она почти каждый день опасалась оказаться с детьми на улице и без денег. Чудом одна хорошая женщина, приютившая их на своей уютной, но почти не отапливаемой даче, помогла Арине обратиться в благотворительный фонд, рассказала о ее ситуации и о детях. Благодаря этой встрече, в жизни Арины появились люди, которые нашли ей скромную, маленькую, но уютную квартиру, помогли за нее заплатить. Некоторые из них заходили к Арине в гости, приносили продукты и вещи, с удовольствием пили с ней чай и слушали ее рассказы о жизни Врубеля, Сурикова… о том, что она сама хотела бы рисовать, будь у нее на это деньги и время. Но несмотря на это, Арина чувствовала себя счастливой, потому что вокруг нее были люди, для которых она была не лишним человеком, а интересным, ценным, и ее дети были радостью, а не обузой.

Теперь постоянные упреки родных, стремление прежних подруг и друзей рассказать, что живет она как-то не так, ощущались ею как грибной дождик, который, когда падает на голову, тогда беспокоит, а как пройдет, так забыт, потому что после него опять светит солнце.

2

Прошло два года. За это время Арина научилась общаться с родителями так, чтобы не ссориться и не переживать: почти ничего не рассказывала им о себе, а больше расспрашивала об их жизни. Начали позванивать и свекор со свекровью, осведомляясь о своих внуках. И вот настал тот прекрасный момент, когда бабушки и дедушки объединившись, решились забрать у нее детей на все лето, чтоб те надышались свежим воздухом, наелись свежих ягод и овощей, накупались, а она, Арина, смогла заняться собственной жизнью.

И она занялась. Найти работу художника, которым по диплому была Арина, в ее новом городе оказалось непросто. Чудом, через знакомых, удалось ей устроиться дизайнером в местный журнал. Но привыкшая создавать на бумаге, а не на электронном холсте, она чувствовала себя точно велосипедист, который по ошибке оказался за рулем автомобиля. И только Арина подумала с этого автомобиля сойти, как на соседнем сидении обнаружился услужливый инструктор – ее сослуживец, Эльдар, который работал в журнале по совместительству, по вечерам, всего лишь верстальщиком, а весь день был занят какими-то другими делами, но при этом умел и статью написать, и снимок сделать, и без труда разбирался даже в тех графических программах, которые казались Арине непроходимым адом. Эльдар не предложил, а скорее навязал свою помощь.

Поначалу этот человек вызывал у нашей героини почти отвращение: щуплый, рыжеватый, наглый, с идущим от него запахом пота и одежды, которая то ли лежала в сыром помещении, а то ли досыхала на нем. Но через пару недель Арина к этому запаху уже привыкла, а ощущение неприязни прошло. Еще чуть-чуть, и ей уже нравились и его золотистые волосы («как солнце!» – рассуждала она), и непоколебимая уверенность в себе, которой самой ей так не хватало.

«Умная, образованная, красивая…» – повторял и повторял он, точно кокосовым маслом смазывая ее заскорузлые раны. Легко находил среди сотен слов те, от которых, точно маки, расцветали все уголки ее сердца. Он покупал Арине сладости и цветы, что никто уже очень давно для нее не делал. Когда его не было на работе, стремился сделать так, чтобы она о нем не забывала: отправлял сообщения, передавал привет через общих коллег.

Тем временем ночи на дворе становились все прозрачнее, а вечера все томительнее и жарче. Десятки чарующих запахов неслись от клумб, от скошенной травы, от деревьев. Эльдар часто провожал Арину домой, ловя каждое ее движение, каждое слово, пытаясь то и дело взять ее за руку, под руку, приобнять, и бесконечно ею восхищаясь:

– Ты как райская птица. Такая нежная… такая трепетная… – говорил он.

– Нежная, но не для вас, – отвечала она. – Вы для меня останетесь только другом.

– Но это мы еще посмотрим, – посмеивался он, поглаживая свою рыжеватую бородку.

Когда они доходили до ее дома, Эльдар говорил:

– И зачем ты здесь живешь, на съемной квартире? Есть у меня в этом городе дом, но нет в нем хозяйки.

– Я не хочу быть вашей хозяйкой, – отшучивалась она, но тут он говорил ей о том, что жить дальше без нее не сможет, что готов хоть каждый день носить ее на руках, воспитывать ее детей, как только они приедут, быть для нее братом, другом, мужем, кем угодно… и что готов сделать все, лишь бы она его полюбила.

Ждать долго ему не пришлось… В то время Арина чувствовала постоянное беспокойство из-за того, что не помирилась с сестрой. Она знала: Варвара никогда не сделает первый шаг (слишком гордая) и решила сама набрать ее номер, потому что соскучилась, потому что очень хотелось многим с ней поделиться.

Арина и Варвара были погодками и ходили в одну группу детского сада, потом – в один класс, в одинаковые кружки, а в студенческие годы, пускай и учились в разных институтах, но много времени проводили вместе. Бывало так, что то Варвара гостила и Арины, а то Арина приезжала к сестре на несколько дней. Даже когда сестры одна за другой повыскакивали замуж, разъехались в разные города, долго еще они созванивались по вечерам, рассказывая друг другу все, что наприключалось за день.

3

Встретились сестры в парке после работы. Разговор их сразу не заладился, и пускай Варвара с детства преподносила себя как очень умного, рационального человека, но с детства же все ее поведение зависело от настроения, которое менялось необузданно и часто. Проснется угрюмая – и чай плохой, и погода не та, проснется радостная – и тут же удивляется, что как это люди смеют жаловаться, когда жизнь так прекрасна. И начинала рассуждать, что это они Богу неблагодарные, раз не умеют заметить в каждом дне чудо. Говорила Варвара всегда убедительно, экспрессивно, и каждый, кто слышал ее впервые, обязательно верил. Арина не верила, потому что знала, как изменчивы бывают мысли сестры, однако понадеялась, что если разговор повести правильно, то конфликта не будет.

– Как у Рената с работой?.. Удалось ли съездить куда-нибудь летом?.. Кажется, Ивашке в этом году в первый класс?.. В какую школу планируете отдать?.. – спрашивала Арина, но чем больше она задавала вопросов, тем больше раздражалась сестра, а ее сыновья – Аринины племянники, носились вокруг них так, что разговаривать спокойно было и невозможно.

– Какая ты глупая! – после очередного Арининого вопроса выпалила Варвара. – Постоянно в каких-то облаках витаешь, деньги без удержу тратишь. Я видела, как твои дети одеты. А долги, а кредиты?! А ты думаешь, чем за квартиру платить будешь? Опять за тебя другие все платить будут? Как тебе не стыдно жить на подаяния и детей к такому же приучать?

– Кто тебе про это все рассказал? – удивилась Арина. – Родители?.. Мои дети?.. Со своими проблемами, ты не беспокойся, я сама разберусь.

Да, случались в жизни ситуации, когда наша героиня вынуждена была обращаться за помощью к родителям, к людям… Она была тем художником, которому всегда мечталось жить легко, свободно, красиво, но в реальности все получалось не так. Нет, она не ходила по ресторанам, не ездила на такси, не летала в путешествия, почти ничего не покупала себе, ее «красиво» заключалось лишь в том, чтобы ее дети не слишком чувствовали, что они растут без отца, без настоящего, как у других, дома.

– Ты никогда не выйдешь нормально замуж, потому что ты сама ненормальная, – разгорячившись и стремясь задеть Арину как можно больнее, продолжала Варвара. – У ненормальных не бывает нормальным мужей. И дети твои ненормальные. Они от алкоголика и растут без отца.

– Не надо, остановись, – говорила Арина. Губы ее подергивались, но она всеми силами стремилась оставаться спокойной.

– И они будут алкоголиками, наркоманами и преступниками. Лучше бы ты их вообще не рожала.

– Зачем ты говоришь так о своих племянниках, о моих детях? Что они тебе сделали? И как ты можешь знать чью-то судьбу?! Только Бог знает, что и с кем будет.

Варвара набрала телефон мужа и приказным тоном произнесла:

– Мы в парке, у магазина «Домашние радости». Помнишь? Приезжай за нами!.. Сей-час!

Сестры сели на две противоположные скамейки, и если бы не радостные крики Варвариных ребятишек, крутящихся на новенькой карусели, слышно было бы, как падают и бьются о землю первые капли дождя. Когда раздался поблизости скрип тормозов, обе они вскочили и радостно поспешили к машине.

– А для тебя места нет, – холодно заявила Варвара, даже не взглянув на сестру.

Арина остановилась, захлебываясь слезами. Она повернулась к сестре спиной и, уже не сдерживаясь, понеслась в темнеющую глубь парка. Через несколько секунд у скамеек уже не было никого.

Уткнувшись лицом в шершавую кору дерева, кажется, дуба, ударяясь об него лбом, пыталась прийти в себя. Ее сознание отказывалось понимать, как могло такое случиться. У сестры, казалось бы, было все: своя квартира, муж, который содержит ее и детей, возможность чувствовать себя защищенной, красивая одежда, подруги и даже собственное дело, которое ей купили ради развлечения, но которое она перекинула на свою родственницу, потому что игрушка ей надоела. Арина чувствовала и знала, что сестра завидует ей. Но чему?.. Может быть, полученной такой ценой, но свободе, завидует Арининой способности вымести из жизни все, что мешает оставаться собой, возможности прийти домой и хотя бы на время побыть одной, не отвечая на бесконечные вопросы, требования и просьбы своих домашних. Варвара разлюбила своего мужа уже давно, о чем без стеснения рассказывала и сестре, и родителям, и всем на свете. Возможно, она завидовала и отсутствию у Арины страха остаться без денег, и ее способности не переживать о том, что подумают люди по поводу того, что она с двумя детьми и одна.

Пошел дождь, потом град, и, все еще захлебываясь слезами, Арина выбежала на шоссе, по которому водопадом неслась вода и сверкая фарами, пролетали машины. Только мысли о детях не давали ей сделать шаг, чтобы закончить с этим миром все отношения сразу. Водители видели, что она без зонта, но ни один не остановился, не предложил подвезти. Она шла по обочине, уже не различая, где на ее лице дождь, а где – слезы.

«Должен же и меня хоть кто-то любить? – повторяла и повторяла Арина. – Варвара – моя сестра. Но она меня ненавидит, а муж ее меня презирает. Почему?.. За что?.. Даже мои родители только и говорят, какой я была для них с детства обузой, как им за меня стыдно. Все это глупости – наши первые мечты о любви. Вот я любила своего мужа, и что?! И он меня любил, а наш брак распался из-за каких-то страстей, сплетен, привычек, из-за нашего малодушия, безволия он распался, из-за детскости нашей… Мало только любить. Эльдар – человек мудрый. Может быть, я полюблю его, когда чуть больше узнаю».

Зайдя домой, успокоившись и умывшись, она позвонила своему кавалеру, предварительно поставив на плиту чайник.

– Вы все еще меня любите? – спросила Арина, как только услышала в трубке знакомый сипловатый голос.

А дальше все было так, как пишут в самых дешевых бульварных романах. Через пятнадцать минут он уже стоял у нее на пороге с букетом роз и шампанским, а любопытная соседка уже выглядывала в глазок, заслышав на их лестничной площадке мужской голос. Потом был задушевный разговор на кухне до полтретьего ночи, дальше, как всегда в таких случаях бывает, случайный и непредвиденный поцелуй, приятный туман в голове и ночь, полная страсти.

В эту ночь Арина ощутила то, как сильно истосковалось по любви ее тело. Утром они оба проснулись с трудом. Она решила не ходить на работу, сказать, что болеет. За приготовленным ей завтраком Эльдар спросил:

– Ну как? А теперь согласна выйти за меня замуж?

– Если только ты будешь любить меня также всю жизнь, – улыбнулась она. – И обещай, что не станешь пьянствовать, как мой муж, и никогда меня ни из-за чего такого не бросишь. А еще, будешь любить моих детей так, будто это и твои дети.

Эльдар осторожно встал, подошел к Арине, и, поцеловав в ее макушку, произнес:

– Клянусь! Я не мальчик, чтобы не отвечать за свои поступки. Будь уверена, я сделаю все, чтобы сделать тебя счастливой.

Через неделю он перевез Арину к себе, и они начали жить вместе.

Каждый вечер она рисовала его лицо, то делая его карикатурным, то мужественным, то добрым, танцевала перед своим новым возлюбленным то под латиноамериканские, то под испанские ритмы. И если раньше она могла неделями ходить в одной и той же одежде, то теперь меняла свой наряд почти каждый день, вспоминая, что любовь не выносит одного – скуки. Так говорила ей тетя, а у тети все и всегда с личной жизнью было прекрасно.

Первое время Арина часто радовала своего суженого накрытым столом, меняя мясные блюда на рыбные, а рыбные – на мучные, и от такого ее поведения он находился в восторге. Вместе влюбленные выходили на работу и возвращались домой, вместе смотрели фильмы, часами могли разговаривать друг с другом, вспоминая о детстве и обо всем том важном и интересном, что случилось до их общей любви. Однажды Эльдар даже попросил разрешения подстричь ей ногти, чтоб целовать каждый ее пальчик на руках и ногах, смакую его во рту, точно конфету. Ему нравилось лежать у нее на груди как ребенку, на руках выносить ее из ванной, а потом валиться вместе с ней на постель. И уже через некоторое время Арина была уверена, что всегда мечтала только о таком человеке.

4

За несколько дней до события, в очередной раз с ног на голову перевернувшего всю ее жизнь, она почувствовала тошноту, а потом появился весь букет тех назубок каждой женщине знакомых примет, которые и без похода к врачу говорят ей диагноз. Эльдар к тому времени стал часто отсутствовать дома, то у него обнаруживалась новая работа, о которой Арина раньше не знала, то новый друг, с которым обязательно нужно встретиться один на один, а в тот день, когда она почувствовала себя плохо, сообщил, что его срочно отправляют в командировку. Это было странно, потому что раньше никогда и ни в какие командировки ее любимый не ездил, но Арина гнала от себя сомнения прочь.

Вернулся он через несколько дней и с порога, не поцеловав, не спросив, как дела, и, кажется, даже не посмотрев в ее сторону, протянул пакет:

– На, пожарь!

От жестокости и холодности мужа, от запаха, который, как только она открыла пакет, распространился по всей квартире, в глазах у Арины помутилось, и как она ни стремилась их скрыть, сами собой потекли слезы. Наша героиня прислонилась локтем к стене и вдруг почувствовала удар, его удар, потом – второй, потом – третий.

– Что Вы делаете? – хотела закричать, но прошептала она. – Вы убьете своего ребенка… вашего ребенка…

Сквозь зубы он прорычал:

– Ты врешь! Откуда я знаю, с кем ты его нагуляла, кто еще к тебе приходил? А если даже и так, то знай, что этот ребенок может родиться только уродом. От меня всегда рождались только уроды! Никого больше! Восемь уродов. Восемь, а, может быть, и больше, брошенных мной детей. Приготовь курицу, я сказал! Быстро!

Он снова размахнулся, чтоб нанести удар, но теперь она уже не чувствовала себя женщиной, она чувствовала себя пантерой, львицей, и со всей силой, которая у нее только была, ударила его по лицу, а потом снова. Эльдар ошалел и за волосы потащил ее в комнату, грубо повалил на кровать и начал избивать руками, ногами, пытаясь подушкой накрыть ей лицо, чтоб она не кричала. В какой-то момент Арина сумела вывернуться, упала с кровати, взвизгнула, успела схватить телефон, сделала пару прыжков и укрылась в ванной.

Ванная закрывалась на задвижку, и пока Эльдар пытался выломать дверь, а тонкая железная щеколда прыгала от каждого толчка, напрягаясь всем телом, Арина включила громкую связь, набрала полицию:

– Меня убивают!.. Что?.. Арина Сафронова… Алексеевская 22… Умоляю, скорее!.. Что?.. Меня убивают… Квартира?.. Третий этаж, у нас один подъезд, нет номера подъезда, квартира налево. Через сколько?.. Через пять минут?

В трубке уже раздавались короткие гудки, дерганье дверей прекратилось. В прихожей упали ключи, затем хлопнула дверь в комнату, потом резкие шаги по коридору, по лестнице вниз, жесткий грохот двери в подъезде… и тишина. Блаженная тишина. Из носа Арины на пол упало несколько капель крови.

5

«Почему это случилось со мной? Почему?» – вновь и вновь задавалась она одним и тем же вопросом. Тяжелые черные тени расходились по сероватой стене. Наша героиня знала на ней каждую черточку, каждый кружочек, потому что часами разглядывала ее, когда была не в силах уснуть. Вот уже несколько недель, как ее тело точно ломали, пытаясь его переделать, ломали где-то там, изнутри, а тело не поддавалось, слишком устало оно и от лишнего веса, и от жизни. На уже месяцами незаправляемой кровати (зачем?) Арину то куда-то несло по неведомому ей океану, то одолевали разные страхи; то ей казалось, что Эльдар ворвется к ней и будет ее бить за то, что не добил тогда, или из желания отомстить, что его уволили с работы после того, как она рассказала владелице журнала все, что между ними случилось; то вдруг ей казалось, что ребенок, которого она носит под сердцем, родится мертвым, то вдруг на нее нападала такая слабость, что она была уверена, что вскоре умрет сама.

Мысли о смерти не пугали, а успокаивали ее, отвлекая от куда более насущных вопросов: «Как прокормить троих детей и себя без практичной профессии, без чьей-либо поддержки и без работы?», «Куда девать старших и что им говорить, когда она поедет в роддом?», «Как объяснять родственникам и друзьям (не будешь же всю жизнь ни с кем не общаться?), что с ней случилось?», а главное – «Как снова найти в себе силы, чтоб не влачить свое унылое существование, а захотеть жить?»

Не успев на все это ответить, Арина опять погрузилась в болезненную дремоту. Ей показалось, что кровать под ней летит по огромному коридору все быстрее, быстрее, а потом, точно и нет под ней никакой Земли, выходит в открытый космос. Холодно, страшно… И только бешеное, без остановки, движение не дает Арине замерзнуть: «Я должна двигаться, чтоб не заледенеть, постоянно что-нибудь делать, чтоб не превратиться в кубышку», – рассуждала она, блуждая между явью и сном.

Рядом с ее дверью послышались приглушенные голоса собирающихся в школу детей. Они уже несколько месяцев сами заводили будильник, сами доделывали уроки с утра, которые вечером не успели, уже несколько недель ходили на цыпочках у ее двери, а если ненароком и заглядывали, то говорили так, чтобы не помешать.

Вот и сейчас осторожно открылась дверь, и в ее проеме высветилось лицо восьмилетней Арининой дочки, Даши:

– Мама, ты спишь? – шепотом спросила она.

Лицо Арины озарилось мягкой и счастливой улыбкой:

– Нет, не сплю. Позавтракали уже?

– Мы хотим завтракать с тобой, – осторожно, но настойчиво сказала Даша.

– Помогите накрыть на стол. Через несколько минут к вам выйду.

Дверь за дочкой захлопнулась, и Арина неуклюже встала с кровати, надела свой объемный халат, под которым еще пару месяцев назад ее живот был почти незаметен, а теперь… Но дети о животе и не спрашивали, не спрашивали о животе и соседи, а только направляли в ее сторону любопытные взгляды.

Сидя рядом с ними и наблюдая, как оба они, тихие и повзрослевшие, наливают себе чай, кладут колбасу и намазывают масло на бутерброды, Арина вспоминала, как осенью, когда ей было еще легко спускаться и подниматься на их пятый этаж без лифта, они любили гулять втроем по соседнему парку, наслаждаясь его пустынностью и красотой. И пускай экономить приходилось порой даже на хлебе, они позволили себе три ярких зонтика: желтый, красный и синий. И когда начинался вдруг дождь, они сводили эти зонтики над своими головами, и получался разноцветный шатер, разноцветное небо.

– Представьте, мы здесь короли. Листва, деревья, дождь, облака – все наше. А это (слышите?) тысячи маленьких шагов наших друзей, спереди, сзади, справа, слева. Мне всегда нравился дождь, с самого детства.

Сыну Арины, Ванечке, было на тот момент только семь, и он с удовольствием шлепал и прыгал по лужам, отчего вокруг него разлетались серебристые брызги. Дочка, бывшая на полтора года старше, спокойно шла рядом и, внимательно слушая мать, посматривала на брата.

– Никогда не бей девочек, слышишь, и женщин не бей, – встревоженно говорила Арина своему сыну, когда он внезапно и играючи, стремясь обратить на себя внимание, толкал в бок то одну, то другую. – Знай, твою маму били! И ей было очень и очень больно!

– Мам, но Ваня же шутит! – вступалась за брата Даша.

– Пусть даже играючи! Ваня, ты должен пообещать мне, что ты не будешь бить женщин. Бить девочек, женщин нельзя!

После двух или трех таких разговоров Ваня уже не шлепал и не прыгал по лужам, а ходил рядом уверенно и спокойно. Только вечером находила на него порой какая-то дурь. Он исподволь любил подойти к матери и уткнуться ей в бок, шмыгая носом.

– Как маленький, – смеялась она, – как котенок.

– А я и есть маленький, – отвечал он и притворялся, что хнычет.

– Когда хочется плакать – надо же плакать! – говорила она. – Давай вместе будем плакать! – и оба они смеялись.

Погрузившись в воспоминания, Арина и не заметила, как дети ушли. Не торопясь, она вымыла за ними посуду и снова легла на кровать, плывущую под ней, точно море.

6

Прошло уже несколько месяцев, как Арина не звонила родителям, как почти все коллеги и подруги были поставлены в ее телефоне на блокировку. Ей не хотелось рассказывать им о своей судьбе, объяснять, убеждать, оправдываться, так, будто она совершила преступление и собирается рожать ребенка без спроса. Только Варвара и ее муж оставались еще с Ариной на связи. Они забирали ее избитую из той страшной квартиры, где ей каждое мгновение казалось, что он вернется и будет бить ее снова. Они помогли встретить на вокзале ее детей, устраивали их в школу, но муж сестры хотел снять с себя ответственность и убеждал ее в том, что надо хотя бы попробовать поговорить и помириться с отцом своего еще не родившегося ребенка:

– Ну и что, что побил? Не сдержался, переживал. Порой с мужчинами такое бывает. Может, в чем-то и ты неправа была. Мы же до конца не знаем, что у вас там творилось. Жена должна уметь понимать, предугадывать мужа.

– Всякое бывает, – вторила Ренату Варвара. – Если ты мать, нужно находить подход, нужно терпеть.

Арина прекрасно помнила, как несколько лет назад сестра сама сбежала от своего мужа, когда тот бегал за ней по квартире с пистолетом и угрожал, что убьет, если она посмеет уйти. Тогда Варвара была беременна и требовала от Рената внимания и заботы, ее организм нуждался в свежем воздухе и вкусной еды, а муж сдавал в то время кандидатский минимум, стремился и не мог найти хорошую работу, жили они почти впроголодь и между ними ежедневно возникали скандалы.

Варвара пробыла у Арины пару недель, но потом, поверив его уговорам, вернулась к мужу. Ренат устроился на хорошую работу, и ссоры их прекратились. Но с тех пор, если Варвару что-то вдруг не устраивало, она уходила, оставляя мужа с детьми одного, и вот уже он был готов выполнить все ее пожелания, все капризы, лишь бы она вернулась. И так между ее уходами и новыми приливами чувств жили они долгие годы.

Сквозь полусон, полутьму начинал представляться Арине Эльдар, слышался его еще незабытый голос: «Я все равно тебя добьюсь, хочешь ты этого или не хочешь». Мерещилось ей, что идет он по городу уже с какой-то другой, гордой и счастливой, и говорит ей столь знакомые слова. Сердце Арины начинало колоть от надвигающейся на горло обиды. Обиднее всего было то, что в животе у нее находился его ребенок, а он никак и ничем не хотел этому ребенку помочь, ему было даже неинтересно, существует этот ребенок или не существует. И тут же ей становилось стыдно перед своими детьми, стыдно за то, что она, не подумав о них, кинулась в пучину этого странного и такого скоропостижного романа.

После того дикого и жесткого происшествия в его квартире Эльдар исчез так, будто его и не существовало, и только случайные оговорки сестры, что периодически он списывается с ее мужем Ренатом, говорили Арине о том, что зачем-то он еще следит за ее жизнью. И то ей вдруг казалось, что это для того, чтобы не дать жить ей спокойно, чтобы уже через Рената унижать ее дальше и дальше, а то вдруг проскальзывала еле слышная и для самой нее постыдная надежда, что, может быть, все, что случилось, какая-то большая ошибка, что вскоре он попросит прощения и вернется.

Арина лежала на кровати с широко раскрытыми глазами, но не видела ни потолка, ни света. Тяжелые вопросы брали в тиски ее мозг снова и снова. Первый – о том, почему ее жизнь, которая началась так многообещающе (в юности все замечали ее таланты, красоту, душевность, прочили ей и славу, и счастливую судьбу), почему эта жизнь сделала ее в результате никем и ничем, вещью, которой могут попользоваться и выбросить чужие люди. Второй вопрос, который никак не хотел ее покидать: почему у ее друзей, для которых, казалось бы, жизнь в ее начале не предвещала почти ничего, все так прекрасно сложилось: семья, профессия, дети… Впрочем, сложилось ли?! Что они думают о себе, Арина не знала.

Мерцающая неоновым светом воронка закручивала ее медленным потоком все больше и больше. Арине казалось, что ее крутило к небу лицом, и она видела, как то внезапно разлетались, то превращались в маленькое лазурное облако над ее головой звезды. В комнате раздался звонок. «Телефон?.. Будильник?..» – простучало у нее в голове, неоновый цвет воронки превращался в цвет растекающейся вокруг ее тела воды, в сероватый цвет комнаты, в кровать, которая сначала будто вертелась, а потом резко встала на место. Звонок затих и точно тяжелым колоколом над головой разразился снова.

– Здравствуйте! Кто? – устало произнесла она, не очень разобрав, что говорит ей обрадованный, где-то в переходах мобильной реальности голос. – А, брат?.. Мой старший брат?.. Как?.. Такое может быть: ты к нам приехал? – на лице Арины проявилась улыбка.

На мгновение она даже забыла, в каком положении находится; настолько из далекого и светлого прошлого звучал этот голос. Брат был двоюродным, но когда Арина только поступила в Строгановку и переехала в Петербург, он стал чуть ли не ее лучшим другом. В отличие от Варвары, которая всегда интересовалась только собой, Вадим (так звали брата) очень гордился Ариной, ходил вместе с ней на выставки, в музеи, водил ее в кофейни по выходным, часто часами она вела с ним задушевные разговоры. Рассуждали о любви, о Боге, о силе искусства.

– Надолго ты? – спросила она. – Да, мне очень нужна твоя помощь. Такое ощущение, что сам ангел тебя прислал.

И именно ему, старшему другу и наставнику своей юности, Арина, не скрываясь, сумела рассказать все, что с ней за последнее время случилось, смогла и поплакать, и пожаловаться, и почувствовать себя все той же девчонкой.

О, сколь приятным было это чувство сейчас, когда все тело ее постоянно ломило, когда живот был такой огромный, что точно готовился разлететься на маленькие кусочки, как лопнувший шар.

– Ты не сделалась хуже, – уверял ее брат. – Сколько бы ни было проблем, ты стала лучше! С каждым разом, когда человек проходит какое-то новое испытание и не становится злее, не предает себя, а остается собой, он точно поднимается на еще одну ступень, становится лучше.

Арина понимала, что слишком романтичны эти слова, но именно они нужны ей были в это время и в эту минуту.

7

Развод произошел в том же загсе, в котором Арина и Эльдар поженились. Все тот же товарищ Эльдара, который тогда смог оперативно их расписать, теперь столь же оперативно занимался оформлением развода. «Интересно, со сколькими он здесь был?» – подумала Арина, увидев входящего в дверь Эльдара.

У нашей героини не случилось ни приступа истерики, ни озноба. Ей даже показалось странным, что она могла быть с этим странным человеком близка, а этот странный человек, который так страшно ее избил, человек, которого она не видела и не слышала уже несколько месяцев, теперь уверял всех в том, что он и не отказывался от ответственности, что готов сделать все, лишь бы снова оказаться с ней вместе.

Арина понимала: Эльдар играет, не хочет перед своим знакомым, перед работником загса, перед ее братом показать себя плохим человеком, всего лишь без лишних последствий пытается выпутаться из истории, которая ему неприятна. Это такой тип человека, который заранее всех стремится сделать своими друзьями.

– Я солгала Вам, – неожиданно для самой себя сказала она. – Вадим – не мой брат, он – мой жених. Он любит меня, и мы с ним очень давно хотели быть вместе. Он хочет жениться на мне и хочет, чтобы мои дети знали его как папу. Мы хотим много детей. Может быть, десять.

– Поговорим по-мужски, – подыграл Вадим и показал Арининому обидчику в сторону двери.

– Теперь зачем? – смутился Эльдар. – Ну, раз все дело обстоит так, что ж, чужой любви мешать я не буду. Пускай воспитывает, – растерянно обратился он к знакомому работнику загса. – Тогда, конечно. Пускай.

– Прошу вас расписаться вот здесь и вот здесь, – радушно промолвил тот и радостно влепил штампы в уже приготовленные паспорта.

«Как у Шекспира, – подумала Арина. – Быстро сообразил, как выйти из ситуации благородно, да еще и жертвой».

Пока Вадим гостил по делам в их городе несколько дней, он заходил к ней в гости почти каждый вечер. Арина чувствовала себя сильно помолодевшей, даже забывала иногда, что она мать, что беременна и что ее в скором времени ждет. Вадим постоянно вспоминал то одну, то другую ее картины, просил показать, что она рисует теперь, расстраивался, что не рисует.

– Мало рисую. Некогда рисовать, – говорила она. И хотела было добавить: «Да и кому это теперь нужно?», но язык на этом месте не слушался. Очень не хотелось разрушать вдруг возникшую сказку.

8

После отъезда Вадима каждую ночь ее несло и несло вдаль по безмолвному океану. Вода была холодная и мутная, и потому, когда Арина просыпалась, ей казалось, что ее руки не двигаются, что ноги окаменели. Она медленно сжимала и разжимала пальцы, чтобы убедиться, что они живы. Пальцы не слушались, по ним словно проходил электрический ток, через несколько попыток они начинали медленно и неуклюже шевелиться. Но это Арину не беспокоило, через некоторое время она опять то плыла по пустынному океану, то проваливалась в черную бездну. До родов оставалось всего лишь несколько недель, и чем ближе они становились, тем сильнее ее одолевала усталость. Она больше не плакала, на плач и переживания больше не было сил.

Неожиданно, втайне от мужа, стала заходить в гости Варвара. Теперь, когда Арина была почти раздавлена жизнью, когда у нее не было сил ни что-либо доказывать, ни оправдываться, ни о чем-либо говорить, сестра почувствовала к ней нежность, приносила контейнеры с готовой едой, помогала с бытом, вела с Дашей и Ваней на кухне задушевные разговоры.

Арина сообщила сестре, что рожать будет дома: не было у нее желания куда-либо ехать, что-либо и куда-либо собирать, не хотелось оставлять детей на несколько дней одних, не хотелось звонить, упрашивать кого-либо с ними остаться. А отвечать на эти дежурные вопросы об отце ребенка, о том, кто ее семья?!. Для кого?.. Зачем?.. В роддом хорошо приезжать, когда тебя кто-то увозит и встречает, когда кто-то о тебе заботится, носит передачки, когда, едва встав на ноги, ты тут же спешить к окну, чтобы там, внизу, разглядеть родные и любимые лица. В роддом хорошо приезжать, когда ты едешь туда впервые, когда ты знаешь о родах только по слухам, когда думаешь, что если тебе будет больно и страшно, тебе смогут помочь. «Но врач не сможет избавить тебя от боли, – рассуждала она. – Есть боль, которую каждая женщина должна пережить сама. Так решила природа». Арине хотелось рожать дома, чтобы можно было сразу прилечь на любимую постель, надеть любимые вещи. Хотелось, чтобы не было чужих людей, которым и она в тягость, и они – ей.

Как только будущая мама приняла такое решение, страх и отчаянье ушли. Ушли и странные сновидения, которые терзали ее долгое время. Остались только невозможность удобно сидеть, лежать, а распухшие ноги не желали залезать ни в одну уличную обувь. От нечего делать Арина решила рисовать лес и поляну с цветами. Не потому, что это надо было кому-то, а потому, что прежде всего это нужно было ей, ее сердцу.

Синие, желтые и красные цветы появлялись на ее холсте, точно возвращая утраченную радугу жизни. Над поляной начинала кружить белая бабочка и светить нежное, выглядывающее из-за облаков солнце.

Когда на поляне стала вырисовываться петляющая среди сочной травы тропинка, у Арины начались схватки.

«Началось. Хочешь – приезжай, хочешь – нет…» – написала она сестре. «И не уговаривай!.. Мне спокойнее дома».

Через час Варвара уже раскладывала продукты, салфетки, тряпки, медикаменты и нечто неожиданное – расставляла по ванной комнате свечи.

– Ты не боишься? – спросила она Арину, как только дети, обидевшись на то, что им не дали присутствовать, были отправлены к Варваре домой. – Ты должна понимать, что рожать дома – это принять ответственность на себя. В роддоме все-таки было бы спокойнее и надежней.

– Нет, чего мне бояться?! Всевышний поможет. Я еще не встречала женщину, которая – даже самая неверующая – во время родов не обратилась бы к Богу. Все начинают молиться. Даже те, кто молитвы никогда и не знал. А кто наверняка тебе в этой ситуации поможет?! Только Бог может помочь. Я же верующая, мне легче.

– И я не встречала, – задумчиво проговорила Варвара, вспоминая всех рожениц, с которыми лежала в роддоме.

Ей тоже казалось, что каждая из них в самые тяжелые моменты молилась.

– Но только нельзя постоянно надеяться на небеса, – назидательно сказала она. – Бог для того и сделал нас думающими, чтобы мы сами могли отвечать за свои поступки. Вот ты, получается, постоянно надеешься на какое-то чудо, как в истории с Эльдаром, а если бы ты хоть немножечко навела о нем справки, то знала бы, что это за человек. И спасает не провидение, а обычные люди. Я, родители, люди из храма… Получается, ты возлагаешь за свою жизнь ответственность на Бога. А правильно ли это? Для чего мы получаем образование, для чего мы читаем книги, думаем? Мы сами должны нести ответственность за жизнь свою и своих детей.

В другой раз Арина возразила бы, что, может быть, эти «обычные люди» и появляются, потому что посылает их Бог, но сейчас ей не хотелось вступать в споры с сестрой, а хотелось как можно больше сберечь физических сил, и ей была приятна забота сестры.

Когда боли отпускали, роженица ходила по квартире и то протирала подоконник, то поправляла скатерть, то поливала цветы. Ей очень хотелось, чтобы в доме было светло и уютно.

Когда начали отходить воды, Арина забралась в ванну, чтобы провести в ней почти девять часов то молитв, то разговоров с сестрой, то криков. Варвара сидела на табурете, и, никогда не любившая анекдоты, всегда жесткая по своему характеру, теперь смеялась и вспоминала все самые приятные истории из их детства. Вспоминали случай, когда Арина начала рисовать вареньем вместо красок и в результате испачкала и себя, и стол, и пол, и в каком ужасе была мама, когда вернулась домой. Потом вспоминали сестры, как гуляли по лесу, ближайшему к дому, как увидели стоящего в зарослях человека и так испугались, что обе, не оглядываясь, понеслись домой, как дрожь проходила по коленкам и спинам, как Варвара упала и порвала свое самое любимое платье, а потом плакала, а на следующий день, когда они пошли гулять туда же, но вместе с отцом, выяснилось, что это не человек был, а старое дерево, оставшееся без веток. Вспоминали и про первые свидания за задней калиткой их дома.

– Помнишь, бежишь, бывало, до оврага, чтоб только родители не заметили. А там скамейка. Я там с Лешкой Хмельницким встречалась. Часами болтать могли. О чем? А поцеловать он меня так и не осмелился, даже к руке прикоснуться боялся, – болтовней развлекала сестру Варвара.

Когда матка Арины начала, точно проснувшийся кратер на дне океана, пульсировать все быстрей и быстрей, и ей стало казаться, что ее тело разрывается на множество мелких частей, когда она уже, точно отдаленные, слышала свои вопли, когда казалось, что мучениям не будет предела, вдруг через весь этот ужас и периодические восклики сестры, звучавшие теперь как из параллельной вселенной, послышался пронзительный крик – первый крик только появившегося на свет ребенка.

Несмотря на то что боли еще продолжались, Арина вдруг почувствовала то, что не испытывала никогда прежде. Ей стало все равно, кто отец этого маленького и только что увидевшего мир существа, что с этим отцом, что потом будет, что и кто подумает или скажет. Арине даже было стыдно теперь, что когда-то ее интересовали эти вопросы. В душе бурей поднималась детская всепоглощающая радость, радость чуда, от воздействия которой уже не чувствовались ни роды, ни боль.

В ней теперь умещалось две женщины. Одна еще вскрикивала, извивалась в заполненной перемешанной с последом водой ванне, другая родилась только что, с первым криком ребенка, и с изумлением озиралась вокруг. Одна все больше и больше уходила в пространство чего-то темного и непредвиденного, того, что вместе с остатками родовых тканей выходило из ее тела; другая чувствовала восхищение, изумление, благодарность – благодарность Богу, младенцу, сестре.

Когда Варвара, аккуратно обрезав пуповину, положила сестре младенца на живот и начала обмывать их так, будто были они еще одним целым, Арине показалось, что настали в ее жизни такие счастливые времена, которых еще не было ни в детстве, ни при первой влюбленности, ни даже тогда, когда рождались ее первые дети. Слишком много чуждых, странных людей и слишком много ненужных переживаний окружали ее тогда.

– Спасибо тебе, Боже, спасибо за это чудо, – все повторяла и повторяла она. – Спасибо тебе за нее, за нашу новую жизнь.

Когда сестра уже унесла от Арины тот нежный, розоватый и более похожий на инопланетное существо, чем на ребенка, комочек, который вызывал в нашей героине столь сильный наплыв нежности, благодарности и восторга, лежа в ванне, Арина шептала:

– Прости меня, Господь, за мою мелочность, за мою глупость. Теперь я вспомнила, знаю, что и вправду сильная. И если я пережила такую боль и жива, то смогу справиться с очень многим.

Арина чувствовала себя так, как чувствует человек, который внезапно выздоровел от смертельной и подходившей к финалу болезни, как чувствуют себя весенние воды, когда сжимающий их лед лопнул и начал распадаться на куски от их все нарастающей мощи. И пускай многие родственники и друзья считали, что время Арины уже ушло, что теперь ее главная задача – воспитание детей, что нет смысла ей больше мечтать о взаимной любви, о славе, сама она почувствовала, что, может быть, то время, которое наступило сейчас, и есть ее настоящее, ничем не обремененное счастье. «Не за окном и не на стене мелькают теперь те цветы с недорисованной мной картины, они цветут теперь в моем сердце. А бабочка – это моя дочка, моя мечта» – так думала Арина под гул несущейся из крана воды и под легкие звуки, доносившиеся из комнаты, где Варвара мыла и пеленала только что принятого на свет ребенка.

Content

Саша Ирбе
Выпьемте чаю!
Повести и новеллы

Вместо предисловия

Амалька Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог

Озерные страсти Философская сказка

1

2

3

4

Эпилог

Бабушка на велосипеде

1

2

3

Случайный роман

1

2

3

4

Поступок

Поезд

Город

В парке

Обратно

Раннее утро

1

2

3

4

5

Выпьемте чаю!

В тумане

Ботинки

Рожденные двое

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8