Михаил Жванецкий

Женщины. Любовь коротко

Жванецкий & Ко

© М. Жванецкий, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Женщины

Здравствуйте!

Пишет вам автор. Здесь много женщин под одной обложкой. Давно хотел их отобрать и собрать. Женские характеры:

«Всегда!»

«Иногда!»

«Никогда!»

«Может быть!»

Они решают за троих: отца, себя и ребёнка.

Вначале притягивают.

Потом удерживают.

Вначале обжигают.

Потом согревают.

Здесь знакомые вам незнакомые, то есть лучшая компания, когда, опираясь на одних, завоёвываешь остальных.

Моих женщин мне помогли собрать: сборщик Александр Сысоев из Нижнего Тагила, который много лет наблюдает за усилиями, и дорогие мне москвичи Катя Герасичева и Вадим Беляев.

Пусть для вас звучит мой голос и светит внешний вид.

Всегда неподалёку…

Свободная

Я в городе не могу. Я хочу улицу на красный свет переходить. Я должна перебегать там, где я хочу. Я не могу ждать открытия парка или сезона, я должна делать то, что я хочу. Неужели это непонятно? Я не могу жить среди переходов, перекрёстков, звонков, свистков, ограждений.

Ну, дерево стоит. Оно же такое, как я. Почему его охраняют, а меня нет? Я не могу с восьми до пяти. Я не могу по звонку бежать на работу, я должна бежать, когда я хочу.

Мне девятнадцать. Я росла на берегу, на камнях. Я бегала с мальчиками. Я не хотела учить музыку, потому что я не могу сидеть. Я и так пою, зачем мне рояль? И бегаю босиком. Я должна бегать там, где я хочу. Я должна жить там, где я хочу.

Мы птиц охраняем, чтобы они летали, где хотят. Как же мы человеку говорим: живи здесь, ходи туда, здесь не ходи, здесь не лежи, здесь не пой. Вы меня извините, я в городе не могу.

Приезжайте в Батуми, пойдёте по дороге на Михенджаури, зайдите в лес и крикните: «Диана!» – и я выйду!

Наша!

Все кричат: «Француженка, француженка!» – а я так считаю: нет нашей бабы лучше. Наша баба – самое большое наше достижение. Перед той – и так, и этак, и тюти-мути, встал, сел, поклонился, романы, помолвки… Нашей сто грамм дал, на трамвае прокатил – твоя.

Брак по расчёту не признаёт. Что ты ей можешь дать? Её богатство от твоего ничем не отличается. А непритязательная, крепкая, ясноглазая, выносливая, счастливая от ерунды. Пищу сама себе добывает. И проводку, и извёстку, и кирпичи, и шпалы, и ядро бросает невидимо куда. А кошёлки по пятьсот килограммов и впереди себя – коляску с ребёнком! Это же после того как просеку в тайге прорубила. А в очередь поставь – держит! Англичанка не держит, румынка не держит, наша держит. От пятерых мужиков отобьётся, до прилавка дойдёт, продавца скрутит, а точный вес возьмёт.

Вагоновожатой ставь – поведёт, танк дай – заведёт. Мужа по походке узнаёт. А по тому, как ключ в дверь вставляет, знает, что у него на работе, какой хмырь какую гнусность ему на троих предложил. А с утра – слышите? – ду-ду-ду, топ-топ-топ, страна дрожит: то наши бабы на работу пошли. Идут наши святые, плоть от плоти, рёбрышки наши дорогие. Ох, эти приезжают – финны, бельгийцы, новозеландцы. Лучше, говорят, ваших женщин в целом мире нет. Так и расхватывают, так и вывозят богатство наше национальное. В чём, говорят, её сила – она сама не соображает, какая она. Любишь дурочку – держи, любишь умную – изволь. Хочешь крепкую, хочешь слабую…

В любой город к нему едет, потерять работу не боится. В дождь приходит, в пургу уходит. Совсем мужчина растерялся и в сторону отошёл. Потерялся от многообразия, силы, глубины. Слабше значительно оказался наш мужчина, значительно менее интересный, примитивный. Очумел, дурным глазом глядит, начальство до смерти боится, ничего решить не может. На работе молчит, дома на гитаре играет. А эта ни черта не боится, ни одного начальника в грош не ставит. До Москвы доходит за себя, за сына, за святую душу свою. За мужчин перед мужчинами стоит.

Так и запомнится во весь рост: отец плачет в одно плечо, муж в другое, на груди ребёнок лет тридцати, за руку внук десяти лет держится. Так и стоит на той фотографии, что в мире по рукам ходит, – одна на всю землю!

Женский язык

Всё очень просто, если понимаешь женский язык. Едет женщина в метро. Молчит. Кольцо на правой руке – замужем. Спокойно, все стоят на своих местах. Кольцо на левой – развелась. Два кольца на левой – два раза развелась. Кольцо на правой, кольцо на левой – дважды замужем, второй раз удачно.

Кольцо на правой и серьги – замужем, но брак не устраивает.

Два кольца на правой, серьги – замужем, и есть ещё человек. Оба женаты. Один на мне. Оба недовольны жёнами. Кольцо на правой, одна серьга – вообще-то я замужем… Кольцо на левой, кольцо на правой, серьги, брошь – работаю в столовой. Тёмные очки, кольца, брошь, седой парик, платформы, будильник на цепи – барменша ресторана «Восточный». Мужа нет, вкуса нет, человека нет. Пьющий, едящий, курящий, стоящий и лежащий мужчина вызывает физическое отвращение. Трёхкомнатная в центре. Четыре телефона поют грузинским квартетом. В туалете хрустальная люстра, в ванной белый медведь, из пасти бьёт горячая вода. Нужен мужчина с щёткой, тряпкой и женской фигурой.

Ни одной серьги, джинсы, ожерелье из ракушек, оловянное колечко со старой монеткой, торба через плечо, обкусанные ногти, загадочные ноги: художник-фанатик, откликается на разговор о Ферапонтовом монастыре. Погружена в себя настолько, что другой туда не помещается…

Бриллианты, длинная шея, причёска вверх, разворот плеч, удивительная одежда, сильные ноги – балет Большого театра. Разговор бессмыслен. «Вы пешком, а я в «Мерседесе». Поговорим, если догонишь…»

Кольцо на правой, гладкая причёска, тёмный костюм, белая кофта, папироса «Беломор» – «Что вам, товарищ?..».

Кольцо на правой, русая гладкая головка, зелёный шерстяной костюм, скромные коричневые туфли и прекрасный взгляд милых серых глаз – твоя жена, болван!

Сороковые

Общество наше, не то, в котором мы все состоим, а то, которое образуем, было подвергнуто тщательному наблюдению. Там обнаружено появление одиноких личностей сороковых с лишним годов. Эти люди, куда со всей силой входят женщины, пытаются вести беседы, затрагивающие вопросы политики, жалуются на сердце, тоску, вздыхают часто, смотрят наверх, не могут подать себе чашку чая. При появлении молодых женщин проявляют некоторую озабоченность, оставаясь неподвижными.

Глубокое недоумение вызывает внезапно затанцевавший сороковик.

Женщина-сорокапятка одинока, полногруда, золотозуба, брошиста, морщевата, подвижна. Легко идёт на контакты, если их разыщет. Танцует много, тяжело, со вскриком. Падает на диван, обмахиваясь. Во все стороны показывает колени, ждёт эффекта. В этой среде особенно популярны джинсы, подчёркивающие поражение в борьбе с собственным задом, женитьба на молодых, стремительно приближающая смертный час, и тост за здоровье всех присутствующих. Второй тост – за милых, но прекрасных дам – предвещает скучный вечер со словами: «А вам это помогает?.. Что вы говорите?..»

Романы сорок плюс сорок небольшие, честные, с двухнедельным уведомлением.

А в основном это люди, смирившиеся с одиночеством, твёрдо пропахшие жареным луком, и только не дай бог, если телефон откажет или будет стоять далеко от кровати…

Какой взрослый мужчина…

Какой взрослый и крепкий мужчина не любит уйти в лес и полежать на траве?! Какой взрослый и крепкий мужчина не любит поплакать в тёплую шею, в тёплое родное плечо, в то самое место, созданное для мужских слёз?! Давят, давят перчатки. Тесен мне, тесен так плотно облегающий меня мир. Ещё немножко дай мне сил – я опять ринусь туда. Возвращаюсь, опалённый снаружи, раскалённый внутри, и припадаю.

Наши милые женщины, выращенные в небольшом объёме двухкомнатных квартир! Как бы хотелось, чтобы у вас было всё хорошо, чтобы наша могучая промышленность перестала рыть ходы под нами, а немножко поработала на вас. Чтобы мощные станы Новокраматорского завода выпускали нежные чулочки, такие скользкие и безумные, когда в них что-то есть. Чтобы перестал страшно дымить Липецкий химкомбинат, а выпустил очень вкусную блестящую помаду, делающую губы такими выпуклыми и желанными, и чтобы грохочущий и вспыхивающий по ночам УЗТМ полностью перешёл с бандажей товарных вагонов на тончайшие колье и ожерелья. Меньше дыма – больше толка. И на Кольском полуострове перестали бы наконец ковыряться в апатитах и выпустили духи, от которых все мужчины стали мужчинами и побледнели. И тогда наша маленькая и удивительная женщина не будет тратить столько сил на добычу и украшение самой себя. И из глаз у неё исчезнет большая озабоченность. И красота некоторых не будет стоить их мужьям такого длинного срока, а мозоли на лучших в Европе ногах пропадут вместе с теми сапогами, за качество которых мы так боролись. А мускулы останутся только у гимнасток. И мы будем смотреть на них и радоваться, что это не наша жена там кувыркается, мелькая широкими плечами и стальным голеностопом. А наша – здесь, ароматная, нежная, слушающая внимательно про всё безумие борьбы за технический прогресс и езды в переполненных автобусах. Должен же дома быть хоть один человек с не помятыми в автобусе боками!

Это и будет равноправие, когда каждый приносит другому всё, что может. Мы же все хотим после работы в лес, на траву.

Пусть этим лесом будет наша жена.

Подруги

На углу стоят девять женщин.

Девятая(прощается). Девочки, я так рада, что мы наконец собрались. Мы в последнее время так редко собираемся. Я вас приглашаю на следующее воскресенье. Ладно, девочки?! Ну, я пошла… До свидания…

(Восемь женщин смотрят ей вслед.)

Первая. Хорошо, что она нас пригласила. Мы так давно вместе не собирались. Правда, девочки? И как здорово всё было приготовлено. С каким вкусом. Я ела и думала: откуда у неё деньги? В аптеке работает… Это всё яды… Она домой полную сумку ядов тащит. А сейчас за яды бешеные деньги дают: змей не хватает… Эх! Мне б яду!.. Ну, я пошла.

(Семь женщин смотрят ей вслед.)

Вторая. Видели, кофта на ней!.. Муж плавает на пароходе днём и ночью. Никто его не видит. Такие вещи привозит! Класть некуда. Могла бы сказать мне: «Капа! Я вижу, ты смотришь – на. Мы поносили, теперь ты поноси… На!.. Бери!..» Господи, я бы всё равно отказалась, разве мне нужны эти тряпки. Но она могла бы предложить?! Ну, я пошла…

(Шесть женщин смотрят ей вслед.)

Третья. Отсудила у мужа всё… Выбросила его на улицу голого и босого, там он простудился и слёг. А ещё два диплома имеет, образованная… До свидания, мои любимые!

(Пятеро смотрят ей вслед.)

Четвёртая. Образованная… Уж кто бы говорил, а она б молчала. Сама на свой диплом чайник ставит! А я, между прочим, без диплома и без аттестата – и все со мной советуются. Потому что все меня любят. Правда, девочки?

Все. Конечно, милая…

(Четвёртая уходит. Четверо смотрят ей вслед.)

Пятая. Ей уже сто лет. Водку пьёт, как мужчина, и ничего. Вот что значит организм… Ну, надо идти.

(Пятая уходит. Трое смотрят ей вслед.)

Шестая. Иди, милая, иди… Сама становится всё старше, а мужья всё моложе и моложе… Последний, кажется, в школу ходит. До свидания, девочки.

Двое. До свидания, родная.

(Шестая уходит. Двое смотрят ей вслед.)

Седьмая. А я вам скажу: у неё комплекс. Знаете, теперь есть такой комплекс ненормальности. Всё стучит шваброй в потолок, чтоб перестали мебель двигать. А у нас из мебели – ведро воды… Такая дура… За что её мужу Ленинскую премию дали?.. Пошла.

Восьмая. Пошла, пошла…

(Остаётся одна. Тоскливо смотрит по сторонам.)

Пошла… Пешком… А по ночам на «Волге» ездит. Скрывает… А от народа скрывать нечего. Народ ночью видит лучше, чем днём. Верно?.. Верно!.. Точно?.. Точно!

(Уходит направо. С левой стороны поднимается занавес. Восемь женщин стоят, смотрят ей вслед.)

Первая. Видели?.. Она улыбнулась. Челюсть у неё искусственная. А если копнуть глубже, парик!

Все. Что ты говоришь?

Первая. Да.

Современная женщина

Что случилось с женщинами? Я постарел, или новая мода – невозможно глаз оторвать, трудно стало ходить по улицам.

Прохожий

Современная женщина, идущая по городу, – отдельная, сладкая, близкая тема для разговора. Сказочная, как выставка мод. Будоражаще пахнущая издали. Стройная. В брючках, закатанных под коленки, открывая миру сапоги, а в них чулочки и только в них – ножки. А на торсике – вязанная самой собой кофтуля-свитерок с ниспадающим, открывающим, отрывающим от дела воротником, а уже в воротнике – шейка, служащая для подъёма и опускания груди с цепочкой и украшенная головкой со стекающей чёлкой на строгие-строгие неприступные глаза, закрытые для отдыха длинными, загнутыми вверх прохладными ресницами, вызывающими щекотку в определённые моменты, до которых ещё надо добраться, а для этого надо говорить и говорить, говорить и говорить, и быть мужественным, и хорошо пахнуть, не забывая подливать сладкий ликёр в рюмки, перекладывая билеты в Большой зал из маленького кармана в пистончик и попыхивая сигаретой с калифорнийским дымком, зажжённой от зажигалки «Ронсон», срабатывающей в шторм и лежащей тут же возле сбитых сливок, присыпанных шоколадом, в тридцати сантиметрах от гвоздик в хрустальной узкой вазе, закрывающей нежный подбородок, но открывающей губки, где тает мармелад!..

О боже, оркестр, ну что же ты?! Вот и датчане вышли в круг, вот и ритм… Но нет, не то. Пусть датчане прыгают, а мы спокойно, почти на месте, неподвижно, струя кровь мою от вашей в трёх сантиметрах и вашу влагу от моей – в пяти.

Ваша стройность перестала быть визуальной, она уже – здесь. А разность полов так очевидна, так ощутима. Мы так по-разному одеты и представители столь разных стай… Только наши шаги под этот оркестр. Из наших особей исчез интеллект и пропали глаза, мы ушли в слух. Его музыка, твоё дыхание и там, внизу, движение в такт контрабасу. И догорает сигарета, и допевает квартет, и ликёр из графина перетёк в наши глаза, а сливки с шоколадом ещё не кончились. Они припорошили губы, и мы будем их есть потом, позже, медленно.

Хороший режиссёр в этом месте ставит точку, потому что к нам приближаются официант, портье, милиционер и распорядитель танцев.

Наши мамы

Что же это за поколение такое? Родились в 1908–10–17-м. Пишут с ошибками, говорят с искажениями. Пережили голод двадцатых, дикий труд тридцатых, войну сороковых, нехватки пятидесятых, болезни, похоронки, смерти самых близких. По инерции страшно скупы, экономят на трамвае, гасят свет, выходя на секунду, хранят сахар для внуков. Уже три года не едят сладкого, солёного, вкусного, не могут выбросить старые ботинки, встают по-прежнему в семь и всё работают, работают, работают не покладая рук и не отдыхая, дома и в архиве, приходя в срок и уходя позже, выполняя обещанное, выполняя сказанное, выполняя оброненное, выполняя все просьбы по малым возможностям своим.

Пешком при таких ногах. Не забывая при такой памяти. Не имея силы, но обязательно написать, поздравить, напомнить, послать в другой город то, что там есть, но тут дешевле. Внимание оказать. Тащиться из конца в конец, чтоб предупредить, хотя там догадались, и не прилечь! Не прилечь под насмешливым взглядом с дивана:

– Мама! Ну кто это будет есть? Не надо, там догадаются. Нет смысла, мама, ну, во-первых…

Молодые – стервы. Две старухи тянут из лужи грязное тело: может, он и не пьян. А даже если пьян… Молодые стервы: «Нет смысла, мама…»

Кричат старухи, визжат у гроба. Потому что умер. Эти стесняются. Сдержанные вроде. Мужественные как бы… Некому учить. И книг нет. А умрут, на кого смотреть с дивана? Пока ещё ходят, запомним, как воют от горя, кричат от боли, что брать на могилы, как их мыть, как поднимать больного, как кормить гостя, даже если он на минуту, как говорить только то, что знаешь, любить другого ради него, выслушивать его ради него, и думать о нём, и предупредить его.

Давно родились, много помнят и всё работают, работают, работают, работают. Наше старое солнце.

Мы гуляли в лесу под Ялтой

Пароход пока стоял. Мы углубились. Она сказала: «Давай закопаем вещи, документы и деньги, чтобы не мешали гулять. А место запомним – вот эти три дерева».

И я согласился.

И мы закопали.

Мы ещё гуляли часа два, а потом перестали.

Я к ней хорошо относился.

Собственно, а что из неё выжмешь?..

Паспорт можно восстановить.

Хуже…

Там ещё вот эта была…

Виза…

Перекопали мы…

Хуже, что лес заповедный…

Потом эта…. охотинспекция…

Пароход за это время два раза приходил…

Нам сверху видно…

Главное, не в чем из лесу…

Если кто появляется, уходим вглубь…

Копаем по ночам…

А что о себе…

Да охраняем… не даём туристам костры жечь, кабанов гоняем – не даём копать…

Там, где мы перекопали, уже побеги…

Аттестат зрелости не жалко, но там эта…

Сберегательная книжка и аккредитив… права… диплом, деньги, справки.

Многие спрашивают, как я к ней после этого.

А как?.. Хорошо.

В кулуарах

Видишь – девочка, хочешь познакомлю? 226-15-48. А вот блондинка идёт – 245-14-69. Лида. А вот её рабочий – 227-49-53, с девяти до шести, перерыв с тринадцати до четырнадцати. Жуковского, тридцать восемь, квартира семь, пятый подъезд. Эта вышла замуж недавно, живут хорошо, в новом доме. Ленинский проспект, шестьдесят восемь, корпус три, квартира четыре, но уже пол трескается, и плитка в ванной обвалилась. Вот идёт Лида Скрябина – аспирантура строительного, сто пять рублей и два месяца каникулы. Рабочий – 246-42-38, домашний – 247-49-25, волосы крашеные, что-то с почками.

А вот муж и жена Островские – Петя и Катя. Одеты просто, а бриллианты зашиты в мешочках с нафталином, что цепляются на ковёр от моли. Здравствуйте!.. Основной – в левом верхнем мешочке, восемьдесят четыре карата. Здравствуйте. Как дела? Ничего, спасибо…

А это Женя, симпатичная девочка, подходить не стоит – любит одного актёра, тратит все деньги, чтобы он её заметил. Ну, он её заметил, теперь там трагедия. Вчера была у гадалки…

Здравствуйте!.. Сидор Иванович. Выпихивают на пенсию, не хочет, насмерть стоит. А его молодёжь снизу подпирает. Сегодня всю ночь писал в горком. Написал, в кармане держит, в правом.

Здравствуйте!.. Двадцать девять лет, не мужчина… Мама в отчаянии. По всем курортам – головой об стенку. Завтра везут в Ленинград к знаменитому профессору Зильберману. Но сам Зильберман, как показала его последняя свадьба… Здравствуйте!.. У неё посаженный отец. Артель. Розовые очки. Обеды устраивал, по сто человек приглашал, а кому-то обед не понравился – хлоп… Здравствуйте!.. 283-48-19, добавочный 51, с утра до одиннадцати. Могу познакомить. Три комнаты в центре с родителями. Если нажать, папа построит кооператив; внешне хромает, заставляет желать лучшую, но кооператив!.. Здравствуйте!.. Шепелявит, картавит, прихрамывает – умна как бес. Курит и пьёт. Но первое время скрывает. Защищает диссертацию.

Ого, целый автобус пришёл: Оля – 287-48-19, Катя – 211-15-49, Маня – стара, 187-49-34.

Послушай, а когда ты сам, тебе уже пятьдесят?!

На веранде

Софья Львовна. Тогда я Милочке сказала, что мне всё равно. Пусть будет так, как есть, но ты же не можешь жить одна.

Моя мама. Почему одна?

С.Л. И мы пошли к Татьяне Ефимовне. Вы её знаете. Женщина очень интеллигентная. Она Мишу знает и любит. Я у неё видела книгу воспоминаний этого… ну, вы его читали, Миша, ну мама знает. Он чудесно пишет и на фотографии такое умное лицо.

Мама. Это наша родственница, Миша, Софья Львовна, у неё своя дача, она нам сливы приносила. Очень вкусные.

С.Л. Да. Он очень умный и пишет в основном о своих встречах с писателями, о знаменитых артистах, очень хорошо пишет, очень спокойно, достойно. Я б хотела, чтобы вы прочитали, Миша. Вот она. Я вам специально принесла с собой. Нет. Это я взяла ключ для закрутки. Ха-ха… Ой! Этим летом необычно большой урожай абрикосов, и слив, и яблок, и груш. Я хочу, чтоб вы у нас побывали с мамой и с Мишей. У нас сосед разводит вьетнамские кабачки. Он нас угостил, но это для питания скотов, крупные косточки, а Милочка говорит, ты, мама, не беспокойся, значит, я рожу от какого-то мужчины (плачет). Главное для меня – ребёнок. Я хочу иметь ребёнка. Я говорю, как же… Но я уже понимаю, что теперь другое время. И ваш товарищ мог вполне прийти к нам.

Мама. Это Толик.

С.Л. Он математик одинокий.

Мама. Он бегает по утрам.

С.Л. Ну что делать. Ей уже 37 лет. Он, наверное, плохой человек.

Миша. Да нет, что вы, прекрасный.

С.Л. А почему вы сказали, «будь он проклят»?

Миша. Когда?

С.Л. Минуту назад, Мишенька, вы сказали, «ну и мерзавец».

Миша. Да что вы? Как я мог… Это мой друг детства. Нас всего пятеро. Мы всю жизнь. Да что вы.

Мама. Нет. Он этого не говорил.

С.Л. Милочка говорит, он математик, ему сорок с лишним, он преподаёт, и он должен был к нам прийти. Познакомиться. И я вам скажу кто. Это ваш друг математик или физик.

Мама. Это Толик.

С.Л. Вы о нём хорошего мнения?

Миша. Да. Это мой друг детства. Нас всего несколько человек. Мы ещё с пятого класса. Он окончил физмат, преподаёт математику.

С.Л. А правда, что он холостяк?

Миша. Правда.

С.Л. А почему он вам не нравится?

Миша. Он мне очень нравится. Он мне не может не нравиться. Мы дружим с детства. Нас пятеро или шестеро. Мы так и дружим. Он очень хороший человек.

Мама. Он бегает по утрам. Он морж. Купается зимой.

С.Л. Да. Ну что делать, что делать, если она одна. И она говорит, мама, ну что делать, ну что делать, если я одна. Я отвечаю, да, Милочка, что делать, если ты одна, тебе уже 37 лет. Выглядит она прекрасно. Они сегодня пошли в театр, и я хочу, чтобы вы у нас побывали. В этом году необычайный урожай.

Мама. Софья Львовна специально пришла в темноте, чтоб тебя повидать. Это очень трогательно. Сейчас темно.

С.Л. Я чуть не упала, но здесь недалеко.

Мама. Мы вас проводим обязательно, и речи быть не может.

С.Л. Что вы, не стоит беспокоиться.

Мама. И речи быть не может. Ты слышал, я ничего не хочу слышать. Обязательно проводи. Знать ничего не хочу.

С.Л. Да. Я хочу, чтоб вы у нас побывали. В этом году необычайный урожай. Так много слив, абрикосов. Вы обязательно должны у нас побывать. У меня такой чудесный зять. Милочка его очень любит. У них двое детей.

Мама. Это у старшей?

С.Л. Да. Они чудесные такие дети. Они без меня не могут. «Бабушка, бабушка». Они рисуют меня. Всё время меня рисуют. Который час?

Мама. Четверть двенадцатого.

С.Л. Они уже спят (переходит на шёпот). Милочка мне говорит: «Мама, они так крепко спят», – но я не могу на неё смотреть без слёз. Умница, начитанная, её нельзя назвать красавицей, но мила бесконечно. Мне обещали познакомить её с одним математиком. Довольно молодой, лет 45. Спортсмен, читает физику, бегает, плавает, в общем, очень современный. Пусть познакомятся, пусть даже поживут, я уже тоже стала современная. Мне говорили, очень хороший парень. И я выяснила, что это ваш друг, Миша.

Мама. Это Толик.

С.Л. Я специально пришла, чтоб расспросить вас о нём.

Мама. Да. Мы вас проводим обязательно. Софья Львовна шла одна в темноте. Обязательно, и я ничего не хочу знать. Сейчас же.

С.Л. Сейчас Миша мне расскажет о нём.

Миша. Он мой товарищ. Мы дружим с детства. Нас где-то всегда было пятеро или шестеро, как когда. Он прекрасный человек. Ему сорок пять. Холост. Читает математику.

С.Л. Пусть познакомятся.

Мама. Пусть познакомятся.

Миша. Пусть познакомятся.

Мама. Он спортсмен, бегает по утрам, плавает зимой, прекрасно выглядит.

С.Л. Да. Что делать. Какой уж есть. Ей уже 37 лет. Она не красавица. Да, я очень хочу, чтоб мы посидели у нас. Я даже найду, чем вас угостить. Милочка испекла чудесные пончики с яблоками. И чай. Сейчас я поставлю. Миша, вы должны попробовать.

Миша. Нет, нет.

Мама. Не беспокойтесь, Софья Львовна. Здесь такая темнота, я не знаю, как вы добрались.

С.Л. Что делать. Мне же надо было узнать об этом математике, но у нас на воротах выключатель, я, когда иду, я всегда зажигаю, и полпути мне светло. Миша, когда будете выходить, зажжёте.

Мама. Что вы, что вы!

С.Л. Обязательно. Вы слышите, Миша? Справа на столбе.

Голос Миши. Я найду.

Мама. Он включит, и мы пойдём.

С.Л. Прекрасный вечер.

Мама. Чудесный. Жаль, скоро лето кончается.

С.Л. До свидания.

Мама. До свидания.

С.Л. Заходите обязательно. Вы же здесь недалеко.

Мама. Конечно. Я вас провожу.

Рассказ пожилой женщины

Я три года над ними работала. Он несчастный парень, она еле дышит. Я их познакомила. Он приходит ко мне: «Она сидит у телевизора, даже в мою сторону не глядит».

Я к ней: «Почему так, Розочка, ты не можешь пошевелиться?»

А она мне: «Он же мужчина, он так сидит, и я так сижу».

Я к нему: «Что же вы так сидите, Славик, вы же мужчина, не может же девушка броситься вам на шею. Ну сядьте поближе, пойдите в кино».

Он: «Она кино смотрит. На меня не смотрит».

– А вы за руку её брали?

– Нет.

– Возьмите.

– Она вырвет.

– Не вырвет.

Пошла к ней.

– Он пойдёт с тобой в кино, Розочка, и возьмёт за руку. Ты не вырывай.

– А если мне будет неприятно?

– Будет приятно.

– Отчего?

– Оттого, что, когда мужчина берёт за руку, это всегда приятно.

Он приходил, жаловался. Она жаловалась. Я их вела три года.

И вдруг от посторонних людей я узнаю, что они пошли в ЗАГС. А я не пошла на свадьбу. Я обиделась. Ну, я правильно сделала, я вас спрашиваю?

В самолёте

Жили под Москвой, в Иваново. Потом собрались мы, девушки, ткнули пальцами в карту. Одна – Воронеж, другая – Омск. Мне выпала Полтавская область. И поехала на деревню дедушки.

Сейчас закройщица в Чебаново. Замуж вышла. Самое ужасное – работаем в одном доме и живём в одном доме. Вместе с работы, на работу. Каждый знает, когда встал, что съел.

Муж – часовщик. Дом быта там. Так что его собачья будка напротив моего стола. Невозможно. Приходим домой и разбегаемся в разные стороны. Что?.. Мои глаза?.. Он этого уже не замечает. Привык.

Да нет. Он инвалид у меня. Дома сидим. Я вот летаю иногда к маме в Иваново.

Были красивые… А это от иголки. Это мозоль. А разве у вас нет? Вы кто?.. О! Так вы весёлый человек. Расскажите что-нибудь… ну вот где мы сейчас летим?.. Вот я так отодвинусь… Нет, нет, ничего. А я руку подложу. Удобно?.. Киев?.. Как у вас много седых волос. Трудно?.. А мне кажется, легко. Сел. Написал… Кроить?.. А я люблю. Особенно новые модели.

Если б он напротив не сидел… Ой!.. Не надо…

Они пахнут кожей, да?.. У меня чемодан новый… Конечно, приеду… Я часто приезжаю в Киев… У меня даже телефон есть на работе… Можно… А пусть… Только вы не захотите со мной гулять. Все со мной знакомятся, когда я сижу. Я встану, я вам не понравлюсь. У меня перелом был в детстве, на санках. Мама говорит, было б у тебя две ноги, ты б на голове ходила. Уже две операции было. Я потом ещё лягу… Что вы замолчали?.. Вы не хотите мой телефон записать? Местный 3-28. Он легко запоминается. Я сейчас встану. Вы только не смотрите. Ладно? Пожалуйста.

Такая жизнь кругом!

Такая жизнь кругом, такая жизнь кругом, прям некогда заняться профессией. Ой, как здорово кругом! Вечером драку разнимала: мои друзья подрались, больше некому было и подраться и разнимать. Её оттягиваю, этот в меня попадает. Его оттягиваю, она в меня попадает. Еле разобрались. Ой, ну прям, ну ой здорово как. У неё синяки. Он весь перекушенный, я вообще под столом валяюсь. Он её муж. Я её подруга. Приезжай, кричит, убивают. Я в такси.

Ой! Они помирились, я выздоровела. В ресторане отмечали. Веселились. Оркестр всё одну Пугачёву пел, истанцевались прям. Такая жизнь кругом, только сосредоточишься на профессии – звонок, куда-то ехать. Чего-то очередь занимать, чего-то вдруг резко выбросили.

Ой! Юмористы пишут, люди стоят, не знают за чем, а меня ещё бабушка учила: видишь очередь – займи, не прогадаешь. Это бабка ещё в те времена усекла. Все побежали – беги, не прогадаешь… Тот, что со всеми побежал, ни разу не пожалел, тот, что остался, так и остался. Толпа и давка всегда в курсе. Хорошим слухам не верь, плохим верь всегда. Если пошёл слух, что воду отключат, значит, отключат. Пошёл слух, что дом сносить будут, значит, будут, и всё тут. Потому что не только слухи от постановлений, но и постановления по слухам принимают. А насчёт бабских разговоров – бабские разговоры и есть. Из газет разве узнаешь, где что дают? Только из бабских разговоров. Любую давку растолкаешь, внутрь влезешь – чего говорят, где брали, сколько дают, на что цены повысят? Ох и жизнь кругом кипит. Люблю за людьми следить, как скопились, так я там. Что, где, когда, почём? Совсем некогда заняться профессией. А народ кругом интересный и своеобразный.

На собрании с одинокой сослуживицей так тихо себе разговаривали, вдруг она мне прямо в лицо как запоёт: «На битву и доблестный труд…» Я говорю: «Ты что, сдурела?» Оказывается, все запели. Ну и я ей в лицо: «Расправив упрямые плечи…» Она и рухнула.

Такая жизнь кругом, прям балдеешь – фонтан! Очень я люблю эту жизнь, тут всё интересно. Материал где-то достали. Жакетку, юбку, куртку – всё сшили, этикеток, лейблов попришивали. Идём, красуемся. Всё поотбирали – ворованный материал. На суде выступала под аплодисменты.

Такая жизнь кругом.

Колготы порваны, каблука нет. Из такси вытаскивали. Я, мол, без очереди, мне срочно. Водитель меня держит. Я ору. Они тянут, ой, смеяться не могу, нос болит. Кто-то из очереди, чей-то ребёнок, похож на грудного, а зубы как у расчёски.

Ну жизнь кипит!

Как на работу приду, так звонок. Начальник уже знает – иди с глаз моих. А что я могу сделать, если всё время что-то дают? Я ж не для себя. Я на работе всем занимаю. Взяла босоножки – вроде дорого, да и цвет не нравится, и размер не мой. Но я ж за ними занимала, я их меняю с доплатой на куртку. Куртку отдаю со своими джинсами, и марлёвка обошлась мне даром. А тут звонят – Тимка из электрички выпал. И трезвый на редкость. Люди видели. Электричка уже тронулась, двери закрылись, он в последнюю секунду влетел, сказал: «Фу! Успел!» Двери открылись, он выпал, электричка дальше пошла. Значит, мы с Ленкой за ним в такси. Ребёнок мне в нос вцепился. Потом тут одна семья приехала – дипломаты, помоги багаж разбирать. Так я ж с утра там. Всю квартиру прибрала. Может, и мне чего достанется. Ни минуты продохнуть.

Такая жизнь кругом.

Ночью поднимают. Лети быстрей – Верка с Борькой опять дерутся. Как приедешь, начнём разнимать.

Ну, вот. Мне двадцать пять, а я сплю в метро. На работе не уснёшь. Я им такой чай завариваю… Блины пеку, пюре, прямо на столе у себя. Начальник носом поведёт: «Это что у тебя, Чередеева? Пельмени, что ли? Дуй в магазин». Ни на что свою работу не променяю.

Они говорят, ты, Чередеева, программист. Я говорю, ну и ладно. А мне чего. В центре, ненормированный… Голубей дурных на подоконнике стала прикармливать и по одному лесочкой – бух и в кастрюлю. Начальник носом поведёт: «Чередеева, что у тебя, курица, что ли? Рви в магазин!» Интересно потрясающе.

А тут ещё одна наша на этой базе с ума сошла. Всем стала кулак показывать, придираться, платье вырывать. Почему стихи пишете, почему примериваете, почему не работаете? Я её к психиатру сопровождала. А я там ещё и с терапевтом одним соединилась. Ну, говорит, Чередеева, для тебя бюллетеней хоть по два в день. Влюбился. Но женатый. Я его придерживаю. Но, однако, тут на больничном такую очередь отстояла – весь отдел в румынских кроссовках сидит. А в мясном отделе парень мясо рубит и ничего такого не просит. Я прям извелась, может, ему сшить чего. Куртку, что ли, ветровку, материал от плаща остался. Только змеек длинных нет. А пока весь отдел отбивные ест. Начальник кричит, мы, говорит, Чередеева, от себя тебе доплачивать будем, моим замом переведём, это всё равно выгодней, чем если все по магазинам будут бегать. Такая жизнь.

А в конце года выскочишь, господи! Столько очередей! Душа радуется. Народ радостный носится, конфеты, сумки, босоножки. Банки с маслом, крупой, манкой, чаем, гречкой! Я метнулась – а это только надписи. Но всё равно, засыпем постепенно. А люди бегают, занимают, перебегают, отмечаются, весело так, празднично. Я возвращаюсь к шести, а все наши в окне – чего там? Чередеева, чего там?..

Давайте сопротивляться

Случайно попав в ресторан после многолетнего перерыва, она застала там мужа своей сотрудницы, начальника дорожного управления. С тех пор у неё заасфальтирован двор, отремонтированы окна и двери, проведены телефон и горячая вода, а дом назначен на снос.

Затем она выследила начальника райторга в гостинице под чужой фамилией. Представилась знакомой жены и в ужасе выскочила.

Рыбу и дичь ей завозят до магазина. Апельсины сынок уже не может. Мужа воротит от одного вида бананов. А от индейки, что томится сейчас в духовке, они обломят только лапки.

Теперь она слоняется за городом, ищет кого-то по промтоварам.

Товарищи! А если ей не поддаваться? Ну и пусть сообщает.

Успокойтесь, ухожу

Да, я ушёл от неё из-за того, что она не оставила мне кусок торта.

Да! Они съели всё, а когда я пришёл, ничего не было.

Да! Я ушёл из-за этого. Вы все правы. Вот такой я псих.

Нет! Не из-за того, что нет никакого сочувствия в её глазах, когда ты болен, и надо просить лекарство и слышать в ответ: «Не надо было кричать. Не надо было орать… Не надо было… Не надо было…» Конечно, не надо было.

Месяц не было никакой еды, кроме той, что сам принёс. Годами не могу понять, на что уходят деньги, всё увеличиваясь в размерах.

Никто в доме не работает, кроме меня, и я должен всё увеличивать работу, не имея еды и уговаривая что-то постирать. Я должен запоминать дыры в носках, ибо «почему ты мне не говорил?», я должен закрывать куда-то свои письма, записные книжки, ибо оттуда вычёркиваются, выскребаются фамилии знакомых.

– Почему ты орал?! Вот ты и слёг. И нечего теперь звать на помощь. Сам виноват. Сам виноват. Сам виноват.

Да! Я сам виноват. Надо было в той милой, мягкой, женственной девушке разглядеть сегодняшнего партнёра. Чудовищно изогнуться и разглядеть и предвидеть. Каждое возвращение домой – не ко мне. Меня могут выставить всегда и внезапно. А оставляя меня одного на какое-то время, выносят книги и ложки.

Я ухожу из-за того, что мне не оставили кусок торта. И когда я спрашиваю: «Почему ты так кричишь на свою мать?» – «Это ты виноват. Ты сделал меня такой».

Я сделал? Очень может быть. Никак не могу сделать такой свою маму. Не могу высквернить своих друзей. А сволочи, с которыми я познакомился давно, были такими и до меня.

Да. Я виноват. И надо идти, ибо из-за меня может стать истеричным ребёнок, его тётя, племянницы, все соседи. Очень хочется что-то плохое сказать о себе. Но спросите у них. Всё, что вы узнаете там обо мне, будет так плохо, что мне можно не беспокоиться, как оживить свой образ.

Я повернулся к стене.

Я обиделся…

И замолчал.

И настойчиво, громко и бесконечно спрашивали, почему я молчу. Неужели из-за того, что мне не оставили кусок торта?

– Да?

– Да!

– Вот! Вот какой ты человек. Теперь понял! Теперь спи! Такой ты человек.

– Сплю. Такой я человек.

Куда денешься от своего характера? Со мной невозможно жить. Я не могу, когда лезут в душу, и часто хочу быть один. Не люблю, когда читают письма ко мне и вычёркивают там что-то. Не могу жить без сочувствия, без помощи. Не хочу бежать куда-то, чтоб поговорить. Не хочу искать любимую еду в доме у тётки. Не хочу, чтобы с моим появлением прерывался телефонный разговор.

– Подожди. Я уже не могу говорить: он пришёл.

И у меня не хватает сил, упрямства, чтобы оправдывать себя, тянуть на свою сторону и всё время доказывать, доказывать, да так и не доказать, в чём я не виноват.

Да, со мной действительно невозможно и никто не мог жить. И я ухожу, чтобы остаться одному. И ухожу-то из-за чего? Из-за того, что мне не оставили кусок торта.

Телефонный разговор

Она сидит на диване и говорит с подругой по телефону.

Он перед ней с протянутой рукой.

Она. Верочка, уж так, как я его знаю, его никто не знает. Он мне всю молодость угробил. Лучшие годы мои молодые, красивые. Душу мою молодую, красивую. Красоту отнял и сделал меня такой… А вот такой. Помнишь, ты не верила своим глазам… Сейчас начнёт есть просить.

Он. Дай поесть чего-нибудь.

Она. Видала, чего-то нового от него не жди. Не дам!

Он. Дай поесть.

Она. Не дам. (В трубку.) Во, уже начинает злиться.

Он. Ну дай чего поесть. Я там не разберу. Ну дай, тебе говорят, поесть, тебе говорят.

Она. Вот. Злится уже.

Он. Куда ты спрятала обед? Дай поесть!

Она. Не дам вообще. Не заслужил… (В трубку.) Сейчас психанёт.

Он. Дай поесть. Дай, змея!

Она. Вот! Видала, как психует… Верочка, такие крики я имею каждый день… Кто?.. Кто с ним будет жить?.. Что значит – терпи?! Почему я должна терпеть?! Ты слышала эти крики?.. Сейчас он меня выведет.

Он. Перестань болтать. Дай обед, тебе говорят. Сейчас вырву трубку.

Она(в трубку). Слушай, слушай, Верочка!.. Что?.. Нет… Сейчас я ему отвечу… Почему я должна помалкивать, если человек так просится. (Ему.) Пошёл к чёрту! (В трубку.) Сейчас побледнеет. (Транслирует, подносит трубку к его лицу.) Во! Что я говорила!

Он. Дай поесть! Убью! Прекрати!

Она(в трубку). Слышала?!.. Сейчас за сердце схватится. (Ему.) Пошёл вон! Вон! (В трубку.) Хватается за сердце… Сейчас ему про деньги напомню – рухнет вообще, глаза выпучит, сделает вид, что ничего не знает. Слышишь, Верочке надо отдать деньги.

Он. Какие деньги? Я ничего не знаю.

Она. Двести рублей. Я брала. Правда, Верочка?.. Вот. (Показывает на трубку.)

Он. Какие «двести»? Когда? Где я их возьму? Зачем брала?

Она. Денег дай!

Он. Не дам!

Она(в трубку). Смотри, Верочка, сейчас заведётся. (Ему.) Денег дай!

Он. Не дам!

Она. Денег дай.

Он. Не дам!

Она. Денег дай. Дай денег. Дай!

Он. Не дам!

Она(в трубку). Ну, Верочка, сейчас, чего доброго, с кулаками полезет. (Ему.) Денег дай немедленно, слышишь?!

Он. Убью!

Она. Денег дай. Дай денег. Дай!

Он. Убью!

Она(в трубку). Во! Во! Слышишь?! Орёт уже. Рот открыт. Челюсть свалилась, за сердце держится, на меня с кулаками. Боюсь, телефон оторвёт. Не убегай, Верочка, держись. (Ему.) Денег дай, ничтожество!

Он. Я ж тебе дал.

Она. Уже потратила… (В трубку.) Сейчас упадёт.

Он. А! А! Все сто двадцать рублей?

Она. Все. (В трубку.) Сейчас умрёт.

Он. Умираю.

Она. Сейчас на пол ляжет.

Он. Ничего не осталось за три дня?

Она. Ни-че-го! Все. (В трубку.) На пол рухнул. (Ему.) Ничего не осталось. Дай денег на ребёнка. Денег дай на сафари… (В трубку.) Сейчас уйдёт.

Он. Пошла вон!

Она. Ушёл! Верочка, почему я всё это должна терпеть? Он мне всё угробил. Всю мою жизнь молодую, красивую.

Она на его колене…

Она на его колене пальцем чертила маршрут. Он с волнением следил. Она шла выше: «Идёте по Пушкинской…» Он сипло спросил: «К Большому?» Она сказала: «Да. Идёте, пересекаете площадь…» «Ну? – засипел он, – ну, ну, ну, ну?» – «И тут поворачиваете…» – «Зачем? Идите прямо». – «Нет, нет, нет, нет. Поворачиваете и идёте к метро». – «Не-е, – сказал он, – это уже будет в сторону. Давайте вашу руку, я покажу, где мы встретимся». – «Нет, – сказала она, – туда не подойти. Там всё перекопано. Вы там давно не были». – «Смотрите, – он стал чертить пальцем на её колене. – Чтобы добраться сюда, нужно пересечь перекрёсток, опуститься, подняться и подождать вот здесь у кассы». – «Вы думаете, касса здесь?» – спросила она. «Касса всегда была здесь». – «Всё. Поняла. Завтра приду».

С женщиной

С женщиной можно делать всё, что угодно, только ей нужно объяснить, что мы сейчас делаем.

Мы идём в театр. Мы отдыхаем. Мы красиво отдыхаем. Мы вкусно едим. Сейчас мы готовимся ко сну. Женский организм дольше подготавливается к событию и дольше отходит от него… Что предстоит событие и что это событие – надо объявить заранее. Жизнь будет торжественной и красивой.

В воскресенье мы встанем поздно, в одиннадцать часов, лёгкий завтрак, выйдем во двор и будем наблюдать игры детей, к трём вернёмся, устроим обед на двоих и будем смотреть «Клуб кинопутешествий», затем красивый семейный ужин, сервированный на двоих, с чаем и конфетами, просмотр новой серии по ТВ и в двадцать три тридцать праздничный сон. Тебя такое воскресенье устраивает? Конечно. И хоть это точно то же, что и в любой выходной, – есть мужская чёткость и праздничность.

А в понедельник где-нибудь вечером, особенно после ужина, мы сделаем вылазку на Богдана Хмельницкого – настоящую, с осмотром витрин, не спеша зайдём во дворы, парадные. Очень интересно. Сказать, что это интересно, должны вы.

В среду после ужина прослушаем пластинку, которую я купил. Это очень интересно, великолепный состав (что великолепный состав, сказать должны вы), и потом прекрасно уснём. Что прекрасно уснём, тоже надо сказать. А в ближайшую субботу сюрприз. Креветки, пиво. Прекрасные креветки и чудесное пиво (надо сказать).

В субботу после обеда я тебя приглашаю на пивной вечер здесь. Это будет великолепный вечер, который очень интересно пройдёт.

В воскресенье с утра я просматриваю газеты, ты готовишь праздничный воскресный борщ под мою музыку. Я выбираю пластинки, ты слушаешь и оцениваешь по пятибалльной системе. По такой же системе я оцениваю твой борщ. «Твой» говорить не надо – «наш» борщ.

В последнюю неделю февраля мы идём в театр и обсуждаем спектакль дома за лёгким ужином на двоих. Ужин будет при специальном освещении. Об этом позабочусь я. Переодеваться не будем, сохраняя красоту и впечатление.

Завтра у нас покупка. Мы покупаем мне туфли, то есть ты выбираешь, оцениваешь, я только меряю. Покупку отмечаем дома торжественным обедом. Вечер проводим при свече у телевизора.

Жизнь приобретает окраску. Всё то же самое, но торжественно, чётко, заранее. Вашу подругу не покидает ощущение праздника. Она стремится домой, из дома стремится в магазин, откуда стремится домой, чтоб не пропустить. И выходы на работу становятся редкими – всего пять раз в неделю, и целых три праздничных вечера, и два огромных, огромных воскресных дня.

Посмотри, как необычно расцвечено небо сегодня, какой интересный свет. Совершенно неподвижные облака. Они двигаются, конечно, ты права. Но в какой точной последовательности.

Очень необычная была у нас неделя, которая завершила прекрасный месяц. И вообще год был удачным. Необычайно удачный год. (Тут недалеко, что и жизнь удалась.) Мы с тобой прекрасно живём (это надо сказать). Гораздо интереснее, вкуснее и праздничнее остальных, ты согласна? (Спрашивать здесь нельзя. Надо утверждать!) Ты согласна! Я тоже.

А Новый год встречаем на Богдана Хмельницкого – потрясающе. Будем заглядывать в окна, наблюдать за людьми. Это очень интересно. Рад за тебя. Готовиться надо уже сегодня. Отберём окна, подготовим квартиры, наметим точный план. Выход из дома в двадцать три ноль-ноль, встреча Нового года с шампанским, возвращение домой в целых двадцать четыре часа, и праздничный новогодний сон.

В этой торжественной жизни не поймёшь, то ли вы её считаете идиоткой, то ли она вас. Но вы активно помогаете своей жизни пройти как можно быстрей.

Странный мальчик

Какой-то странный мальчик. Вдвое! Вдвое младше меня. Вчера: «Я люблю вас!» Это ужасно смешно. В моём возрасте… Он пришёл и ушёл. А я… Господи, что это со мной?.. У меня муж, кстати, есть. И, кстати, очень хороший. Да и стара я уже, просто стара… Ой, ха-ха, как я стара.(Всхлипывает.)Какой-то странный мальчик. Что он во мне нашёл? Берёт мою руку, пальцы у него дрожат. Я смотрю на него, какой странный… Но я-то, я-то, дура старая! Почему мне так смешно?(Всхлипывает.)Почему мне так смешно?

Я ему нравлюсь, потому что он ничего не понимает. Он очень скоро начнёт понимать. А я очень скоро вообще… Ему двадцать, мне сорок. О чём может идти речь?.. Да и… Постойте, у меня же муж есть. Кстати, очень хороший. Почему я его должна бросать? Да он и не предложил мне бросать, да я и не буду… Разве что усыновить тебя… Коснётся – бледнеет. Просто он сумасшедший. Но я-то, я-то похоронила себя в четырёх стенах. Что я вижу? Работу и кошёлки. Что я слышу? Когда будет готов обед?.. Ты целуешь мои руки, они же пахнут кухней. Ты очень странный мальчик… Я купила себе резиновые перчатки. Я заняла очередь в парикмахерскую. Я сошла с ума! Они останутся без обеда!

На приёме

Ябыл на приёме у врача. У врача – этой прелестной женщины лет между… двадцатью-тридцатью и сорока одним.

– Вы на пределе, – сказала она, когда я сомкнул ноги, закрыл глаза, вытянул руки и две минуты качался, как могильный крест. – Вычтите семь из ста, по семи каждый раз. Я буду мерять ваше давление…

Я сидел, считал, в одних брюках, с прискорбием в груди.

– Да, от этой задачки ваше давление повысилось на 20 мм. Представляю, что с вами творится, когда вы решаете задачи посложней.

– Да, я недавно перенёс ремонт…

– Тише… Я всё вижу сама… Рассказывайте.

– Дело в том…

– Я всё сама вижу. Вы на пределе… Резервов уже нет. Когда вы смотрите детские фильмы, хочется плакать?

– Детские – вряд ли, но грустные…

– Комок в горле?

– Да.

– Ясно… Кошечку в подъезде в дождь жалко?

– Очень.

– Всё понятно. Долго не можете уснуть, читаете?

– Да, читаю.

– Возбуждаетесь от читанного и не можете уснуть?

– Да, я вообще…

– Просыпаетесь поздно с тяжёлой головой?

– Да.

– Ясно. Если вас что-то вывело из себя, хочется разбить к чёрту, ударить?

– Да, доктор, хочется.

– Но быстро проходит?

– Да, я только глазами сверкну.

– Лучше уж бейте.

– Хорошо, доктор.

– А выпиваете – становится вроде легче?

– Да!

– Вроде веселей?

– Да!!! Точно.

– Ясно.

– А когда много работаете и не получается, и погода плохая, и денег нет, и выпить нечего, и девушка не пришла, так и жить не хочется?

– Точно, не хочется. – Я заплакал.

– А когда работа идёт, и день ясный, и деньги есть, и вы выпили, и она пришла…

– Жизнь прекрасна, – закричал я.

– Вот-вот-вот… А бывает, что вы из-за мелочи расстраиваетесь и весь день подавленный?

– Да.

– А крупная неприятность, например, болезнь или даже смерть родственника, никак не действует на вас?

– Конечно.

– Какой ужас…

– Кошмар…

– А бывает, что беспричинно хочется петь и не утром, а ночью, когда все спят, и это ужасно?

– Бывает.

– Будем лечить. Вы на пределе. А бывает, что вы никак, ну никак с женщиной, которая вам не нравится?

– Да.

– И ужасно, страшно, высоко и жутко с женщиной, от которой вы без ума?

– Да, – выдохнул я, – да!.. Как ты всё понимаешь…

– Будем лечить… Запустили вы…

– Да-а, – задышал я, – …лечи быстрей… Я запустил…

– Я выпишу тебе шалфей, боярышник и Прибалтику… Ты на пределе.

– Я это чувствую…

– Вот эти травы.

– Я их буду сеять.

– Ты их будешь настаивать…

– Зачем настаивать, я их так… Всё, что ты скажешь…

– На слабом огне…

– Хорошо, на слабом огне…

– Пятнадцать минут.

– Сколько скажешь.

– Вот пей… Ты успокаиваешься?

– Я успокаиваюсь.

– Ты здоров.

– Я здоров.

– Ты спокоен.

– Я спокоен… Ты закрыла дверь?

– Перестань сейчас же, сейчас же прекрати. Ты спокоен… Спи… (Шёпот.)

– Послушай, тебе завтра рано?

– Нет, завтра воскресенье, больных нет… спи…

– Сплю.

– Ты очень болен.

– Да, я очень болен.

– Но я тебя вылечу…

– Ты меня вылечишь…

– Я уже лечу, лечу, лечу, лечу…

– Да… Мы лечи́м, лечи́м…

История вкратце

Я хотела жить в Москве и всё писала домой.

Что зарабатываю шестьдесят, а зарабатывала пятнадцать. Училась по вечерам. Жила в подвале. А ко мне семья ходила – муж и жена. Одалживали рубль, два.

А однажды пришли: «Нам нужно тридцать».

Я копила себе на лето. Вот, возьмите тридцать. А потом они начали меня избегать. Я зашла к ним и говорю: «Если у вас нет денег, это ничего. Только не надо меня избегать. Отдадите в июле».

Я уехала в отпуск.

Приехала. Зашла к ним. Уже был сентябрь.

И он сказал жене: «Выгони её. Она молодая… Заработает. Гони её отсюда!»

А я в метро шла и говорила: «У меня нет денег. Пропустите меня так. Если не пропустите, я пешком пойду в Сокольники». Они пропускали.

Я в Ялте подружилась, одолжила ей десять рублей на два дня. Она стала меня избегать. Я её уговорила гулять вместе.

Она мне адрес оставила подробный. Но оказалось, адрес не тот.

Ну что делать.

Кофту дала свою поносить.

Не вернула. Я её встретила:

– Что же, – говорю, – ты?

– А вот она на мне. Стыдно мне. Сними её. Но мне нечего больше носить.

– Ладно, – говорю, – носи.

В универмаге покупала медвежонка. А женщине рубля не хватило. Она чуть не плачет. Я ей дала.

– Ладно, – говорю, – завтра я уезжаю. Хотите, возьмите мой адрес – пришлёте, если захотите.

Прислала письмо. Писала, как девочка была рада медвежонку. «Это тётя тебе купила». Пишет, что вложила рубль в письмо.

Не знаю, может, на почте вытащили.

Одолжишь – перестают разговаривать.

Не одолжишь – перестают разговаривать.

А раньше в письме посылала рубль, два, три. Ничего, доходили.

Дела командировочные

(Вынул записную книжку.) Майя Аркадьевна, Сретенка, 12, телефон А-2-25-56. Кто такая? Света Гаврилова, Ордынка, 15, квартира 67, звонить с пяти до двенадцати. Кто такая?… Хоть почерк пьяный, но разобрать можно… А что такое Таня Круглова, Ж-3-47-48… Алло, Таню попросите, пожалуйста… Круглову… Ой! Ай! Извините! (Снимает шляпу.) Так (набирает номер). Катю позовите, пожалуйста. Год не живет. Ясно… Алло. Клару можно… Какую Клару?.. А вот ту самую… Да, ту самую… Зачем… Нет… Всё!.. Долгопол, ресторан «Арагви». Алло, мне такую девушку по фамилии Долгопол… Как мужчина?.. Это вы?.. Никто не говорит… Алло! Это насчёт приобретения земельного участка под Львовом… Замужем. Извините… Селезнёва, площадь Маяковского, выс… симп… стр… Кто такая и почерк дурной… Мороз, что ль, был… Алла Селезнёва. Здоров. Это Миша. Такой весёлый, такой полный такой… Нет, я вас не помню. Но у меня тут записано. Площадь Маяковского. Зима и так далее. Стройная, высокая блондинка. Но я вас помню. Может, вы меня вспомните. Командировочный такой, лысоватый такой, полноватый, весёлый такой, быстро ходит, такой моряк такой в прошлом, такой приятный такой Миша, ну такой, скороговорочка такая приятная, глаза такие приятные, голубые такие. В общем, пятидесятый два… Не помните? Вспоминаете? Мама ваша вспоминает. А вам сколько? Двадцать один? Стоп! Всё! Не надо звать… Да. Давно не был в этом городе. Алло! Что идёт в кинотеатре «Смена»?..

Нюансы

– К тебе можно зайти?

– Можно. Но есть нюанс.

– Какой?

– Муж.

– Значит, ты замужем? Поздравляю. Ну, как?

– Хорошо.

– Муж хорош?

– Очень хорош, но есть нюанс.

– Какой?

– У него семья.

– Ага. Так он с ней?

– С ней. Но есть нюанс.

– Какой?

– Он у меня всё время.

– Значит, хорошо?

– Хорошо. Но есть нюанс.

– Какой?

– Я люблю другого.

– Почему же ты не там?

– Он меня не любит.

– Значит, можно зайти?

– Конечно.

Нашим женщинам

Женщины, подруги, дамы и девушки! В чём радость и прелесть встреч с вами? Почему вы созданы такими? Нежная кожа, эти глаза, эти зубы и волосы, которые пахнут дождём. Этот носик и суждения по различным вопросам.

Товарищи женщины, дамы и девушки! Назад! Вы уже доказали: вы можете лечить, чинить потолки, собирать аппараты, прокладывать кабель. Хватит! Назад! Обратно! В поликлиниках женщины, в гостиницах женщины, в ресторанах женщины, в цехах женщины. Где же прячутся эти бездельники? Она ведёт хозяйство, она прописывает мужа и сидит в техническом совете. Она и взрослеет раньше, и живёт дольше. У нас в новых районах одни старушки, где же старики?.. А вот бездельничать не надо, будем долго жить. Пьём, курим, играем в домино, объедаемся, валяемся на диванах, а потом же в претензии – мало живём. Морщины в тридцать, мешки у глаз в тридцать пять, живот в сорок. Кто нами может быть доволен? Только добровольцы. Лев пробегает в день по пустыне сотни километров. А волк? Все носятся по пустыне, ищут еду. Поел – лежи. А у нас поел – лежи, не поел – лежи. У льва есть мешки под глазами? А брюхо? Имей он брюхо, от него бы сбежала самая унылая, самая дряхлая лань.

Они, конечно, зарабатывают больше нас, наши женщины, с этим мы уже смирились. Они выглядят лучше, с этим мы тоже смирились. Они одеваются красивее. Сейчас мы пытаемся что-то предпринять – жабо, кружевные воротнички, броши на шее… Ну куда?! С лысиной на голове и брошью на шее далеко не уедешь. А какие у нас походки от долгого лежания на диванах и сидения в креслах на работе? Вы видели эти зады, черпающие землю?.. А зубы – от курения, употребления солёного, сладкого. Горького и противного. А глаза, в которых отражается только потолок.

Наши милые дамы, наше чудо, наше украшение. Вставать рано, собирать детей и этого типа на работу. Самой на бегу проглотить маленький кусочек, успеть причесаться, кое-что набросать на лицо. Прийти на работу – и выглядеть. И в обед занять очередь в четырёх местах и всё успеть. И прибежать домой, накормить детей и этого типа. И бегать, и вытирать, и шить, и починять.

А утром будильник только для тебя. Для тебя будильник, как для тебя огонь плиты, для тебя толпа и давка, для тебя слова, шипящие сзади. А ты поправишь прядку, и бегом. И любят тебя как раз не за это: к этому привыкли. Любят за другое – за кожу твою, за ресницы твои, за губы, и слабость, и нежность твою. И тебе ещё надо умудриться, пробегая в день пятьдесят километров, оставаться слабой. И ты умудряешься: пойди пойми, что главное. И я тебя люблю за всё. Только прошу, остановись на бегу – на работе, дома, встань стройно, посмотри в зеркало, поправь что-то в лице. Чуть сделай губы, чуть глаза, реснички вперёд и наверх, покачайся на красивых ногах и опять… А мы ждём тебя. Ждём всюду. С букетиком и без. Со словами и молча. На углу и дома. Приходи! И в дождь, и в снег… И – не всё ли равно!..

Вам, моя дорогая

Ура! Победа присуждена Вам, моя дорогая. Вы меня перемолчали. Во второй встрече на 16-й минуте презрения, молчания, цедения сквозь зубы, огибания взглядом разгромили мои остатки. Я бежал с поля боя путём уползания и растворился в бессонной ночи.

Я провёл километры одиноких объяснений. Я целовал, проклинал, сжигал Вас и снова явился на Вашу встречу со мной, где Вы пронзили меня прямым молчанием слева. Мои объяснения рвались по сторонам, не задевая Вас.

Ещё и ещё раз, убедившись в полной физической непригодности к конфронтации, стычкам, фигурам умолчания и попадания впросак, я попросил вас выбросить моё полотенце…

Ваша, Ваша, Ваша, Ваша взяла!

Ползу поздравить!

Нет смелости поднять глаза.

Победа присуждена Вам. Последующие встречи Вы выиграете ввиду неявки противника.

Вам осталось добиться, чтоб Ваша победа стала моим поражением. Это – пустяки!

Крепко жму Ваше горло, солнышко, и поздравляю.

Теперь ты, детка!

Теперь ты, детка!

Думай об уроках. Непрерывно. Чулочки шёлковые сними, надень галстук и марш в детсад.

Дядя хочет тишины. Дядя устал. У дяди болит душа и не действует тело.

Иди, детка, играйся…

Что ты суёшь?.. Иди, иди… Кто тебе дал этот адрес?.. А Уголовный кодекс у тебя с собой?..

Нет, дядя не отдаст себя всяким малолеткам, дядя живёт в обществе, где за это могут крепко посадить, дядя старый, у дяди больные ножки… Зачем ты это делаешь?!

Нет… Кроме валидола, ничего… Ни в какой гастроном… Иди, девочка, в школу…

Нет… И я из-под одеяла не вылезу, и ты туда не влезешь…

Да что же это такое!.. А если дядя крикнет. А если дядя стукнет в стенку.

Там лежит такой же. И мы вдвоём тебя скрутим. И маме будет неприятно…

Девочка!.. Немедленно!.. Слышишь?.. Немедленно отпусти… Слышишь?.. Что я сказал!..

Ой!.. Ты что?.. Кто тебя этому научил?!. Сойди… Немедленно… Ну!..

Нет, это не так делается… Ой!.. Ты что!.. Что это за ребёнок, господи…

А ну, пошла отсюда! Эй, люди, есть кто-нибудь?.. Пошла, пошла… Не звони!.. Пошла!..

Ах, ты царапаться!.. Ах, ты кусаться!

Хорошо, завтра, завтра рассмотришь подробно… Покажу…

Всё!.. Нет у меня макулатуры!.. Ни для кого!

Соседка о соседях

А я слышала, у Рейгана неприятности, он какие-то документы украл. А Кеннеди семью бросил и где-то пропал. И у Помпиду личную жизнь разобрали и в стенгазету. И у Тэтчер строгач от консерваторов.

Нелёгкая у них там жизнь.

Рейган скрывал про документы, но сигнал пришёл от соседей, и он раскололся. Анонимок на него много. И все с дитями. С дитями многие пришли. А он в молодости скитался. И сейчас с дитями пришли, а дети – копия он, куда отвертишься. Все видят. Сейчас уже и не назначат президентом. А так бы назначили, он видный такой, пьёт много, но держится просто. Так что его б назначили, но жена с бабами сцепилась – пусть дома сидит, хватит, мол, этих проституток. Как он из дома уйдёт на работу, так пропадает, а потом хвост баб тянется.

У Тэтчер тоже неприятности. Её, наоборот, мужики заели. А у её от них аллергия, сыпь по всему телу и судороги. Не любит их, не переносит, а там без них нельзя. Хоть с кем-то, хоть когда-то, а надо быть. Там у неё с королевой неприятности. Та вроде так ничего к мужчинам, но если кто не понравится – голову срубает. Лорд не лорд.

Певцу одному голову отрубила. Пришёл не вовремя. Знаешь, опоздал или закрутился. Она его к Тэтчер, а Тэтчер его обратно, та вообще мужчин не любит. А эта говорит: «Что ж ты мой подарок так левой ногой, я тебе, мол, по-хорошему, а ты…» А та говорит: «Ты, мол, что поприличнее себе оставляешь, а мне гадость всякую, падаль». А та говорит: «Вот этот, – говорит, – певец – гадость? Двадцать пять лет жеребцу, и поёт как соловей, это тебе плохо?» А та говорит: «Плохо. И подавись». В общем, они певцу голову отрубили и давай друг друга поливать. Что было! Еле растащили. Разные они, а друг без друга не могут. Друг друга не переносят, а врозь не могут. Как одна достанет гречку или сахару, так другой посылает, пусть, мол, порадуется. А уж мясо к празднику вообще одна не ест. Где, мол, эта развратница, пусть зайдёт.

Но пьют много. Обе закладывают. Мужиков вокруг себя повесят, колокола им на одно место, и давай гулять. Для смеху в двенадцать, в час, в два палкой ткнут – он звенит «бам-бам». Большой Бен! У них есть и маленький. Ну, это не при детях.

А этот, из Франции, Помпиду – вообще поселился в Париже и давай себе жить. А все вокруг тоже не дураки. А прописка? Тут он и завертелся – мама, невеста, к дочери приехал… – такую ерунду плёл. Кто-то догадался дёрнуть: парик, усы и борода – всё поддельное. Он, значит, пять лет притворялся президентом, бумаги подписывал, паёк ел, а сигналы шли. Ну, у него наверху свои были, тоже жуки все загримированные, пока кто-то из баб за усы не дёрнул. Ну, знаешь там – музыка, кутерьма, самогон. Ну, она сдуру… Её предупреждали, а ей, вообще, восемнадцать, её предупреждай не предупреждай – всё равно дёрнет…

Ну, тут такое пошло. Тэтчер с королевой прилетели, Ротшильд перевод прислал, Рейган тоже всех своих поднял. Не помогло. Стали разбираться, и знаешь, куда все нити пришли? К нам в Ростов! Да, завбазой один признался. Ну, на него все показали, и отпечатки пальцев, и он раскололся. Все нити к нему… А в саду всё закопано! Каждое дерево не в земле растёт, а в вазоне и без корней. А цветы дёрнули – корней нет – бриллианты. Трава без корней, кусты. Всё на спичках, на булавках, только чтоб снаружи держалось, а внизу серьги, часы, магнитофоны. Семь цветных телевизоров закопано – «Электрон», а на веранде один чёрно-белый довоенный – для виду. Велосипеды закопаны, сервизы, туалетная бумага, шофёрский инструмент, покрышки жигулёвские, крестовины, фары к ноль пятым, сантехника, смеситель югославский – такое богатство.

Со всего мира ОБХСС прилетело, всё себе разобрали, гады. Понял, что творят?!

И когда уже всё раскрыли, он раскололся и самое главное достал – стёкла лобовые к «Жигулям». Что там было – крики, плач, его семья на них рассчитывала. Мол, как жизнь сложится, какая власть, перестройка будет – не будет, а это всегда капитал. А он раскололся. Они все и повесилися.

Так и закончилась вся эта печальная история.

Яша

Мы шли с замдиректора ресторана. Тут из трёх девиц, колебавшихся на бревне, одна изумилась.

– Яша?!

– Тс-с-с! Тихо!

– Яша!!

– Тихо, тебе говорят, я с женой.

Жена. Это кто?

Девица. Я кто?

Яша. Тс-с. Тихо.

Жена. Откуда ты можешь знать таких?

Девица. Каких?

Жена. Таких.

Девица. Яша!

Яша. Я не Яша.

Жена. Яша, я тебя спрашиваю.

Яша. Я не Яша.

Девица. Это ты ей скажи.

Жена. А кто ты? Мне вот интересно, кто ты?

Девица. За него я тебе горло перерву. Скажи, Яша! Вот, до сих пор ношу, смотри – его подарок (поднимает юбку).

Яша. Тс-с! Тихо! Опускай, опускай!

Девица. Ты стесняешься этой стервы?

Жена. Это я стерва? Ах ты, сволочь, смотри, точно такие (поднимает юбку). Игорёк, ты чего сидишь? Не можешь слова сказать?

Игорёк(издали). Кошка! Мне это осточертело. Разберитесь.

Девица. Игорёк, ты знаешь эту сволочь?

Яша(жене). Катя, ты откуда его знаешь?

Игорёк(издали). Кошка, я не знаю, кто это, но это не помешает…

Жена. Сидеть!

Игорёк(издали). Как скажешь.

Девица. Кто эта зараза?

Жена. Не твоё дело.

Яша. Кто этот тип?

Жена. Не твоё дело. А кто эта девица?

Яша. Не твоё дело.

Игорёк(издали). Так я же сказал, что разберусь…

Жена. Я сказала – не сметь!

Женский голос(издали). Кто это там разберётся? Ты, что ли, паскудник? А ну, где эта твоя кошка?

Игорёк. Наташа, не ходи туда.

Женский голос. Чего это вдруг? Что, у меня дети не твои?

Появляется жена Игоря.

Жена Игоря(растерянно). Ой! Яша!

Наш секс

Музыка. Темнота. Шёпот.

– А если мы сядем сюда, нас не выгонят? Как ты думаешь, можно?

– Я думаю, можно.

– Я боюсь, может быть, здесь сидеть нельзя?

– Я думаю, можно. Я уверен, что можно. Почему же нельзя? Нигде же не написано, что нельзя. Поэтому я думаю, что можно. Тебе хорошо со мной?

– Да. Но здесь, по-моему, нельзя сидеть.

– Можно. Я думаю, можно.

– А нас отсюда не попросят?

– Нет… Почему? Зачем нас гнать? Мы же ничего такого не делаем. Мы просто сидим.

– Конечно. Мы же ничего такого не делаем.

– А что? Ты слышала, что отсюда гонят?

– Нет.

– Я тоже не слышал. Давай посидим здесь.

– Вот увидишь, здесь нельзя сидеть.

– Давай здесь.

– Не надо. Я боюсь.

– Ты меня боишься?

– Нет.

– Не бойся. Здесь можно сидеть. Нас не выгонят.

– Здесь какой-то забор.

– Это обычный забор. Сюда свободный вход.

– Ты здесь бывал уже?

– Нет. Он не похож на забор, куда не пускают. Это хороший забор. Зато нас здесь никто не видит.

– Видят. Видят. Всюду видят. Они так ставят скамейки, чтоб было видно. Наверное, здесь нельзя.

– Можно. Я уверен, что можно.

– А музыку включить можно?

– Вот это, наверное, нельзя. А ты как думаешь?

– Я думаю, нельзя.

– А жаль, правда?

– Очень. А кому мы мешаем?

– Наверное, кому-то. Я ещё не знаю, но если включить, он сразу появится. А если мы передвинем скамейку?

– Ты думаешь, это можно?

– Я уверен, что можно. Мы же ничего такого не сделаем. А?

– Может, и сделаем, я же не знаю.

– Ну что, ну что мы сделаем?

– Я не знаю. Нарушим что-то.

– Ну что, ну что нарушим? Ну очень же неудобно сидеть лицом к свету. Правда?

– Правда.

– Передвинем?

– Передвинем… Вот видишь! Ну что с тобой такое. Зачем ты это затеял. Что, плохо было сидеть?

– Ну откуда я знал. А я тебя спрашивал. Ты сама говорила, мы ничего такого не сделаем.

– Нет, я сказала, сделаем.

– Когда ты сказала?

– Сказала.

– Значит, не надо было передвигать.

– А я и не хотела.

– Хотела.

– Это ты хотел.

– И ты хотела.

– Тише. А здесь, ты думаешь, можно сидеть?

– Можно. Здесь можно. Здесь, я думаю, можно.

– Ты же думаешь, что здесь грабят.

– А здесь можно грабить?

– Я думаю, нельзя.

– А я думаю, можно. Это же совсем другое, чем сидеть.

– А это можно?

– Можно. Я думаю, можно. А кто запретил?

– Я не знаю. Я слышала, что нельзя.

– А я не слышал, что нельзя. Значит, можно.

– Нет. Если хоть один человек слышал, что нельзя, значит, нельзя. Это точно.

– А если я слышал, что можно.

– Нет. Если один человек слышал, что можно, а другой, что нельзя, всё равно нельзя. Мама говорит, лучше думай, что нельзя – всегда будешь права.

– Да… А поцеловать тебя можно?

– Наверное, можно.

– А по-моему, здесь нельзя.

– Почему нельзя? Я думаю, можно.

– А я думаю, что нельзя.

Шелест листьев: «Можно-можно, нельзя-нельзя, можно-можно, нельзя-нельзя». Цикады, лягушки, ручеёк: «Можно-можно, конечно, можно, можно всё…»

Он, она и словарь

Ночь. Темнота. Глазок приёмника. Музыка.

Он (зажигает свет. Долго листает словарь). Ай… хэв… лав… мач… (Гасит свет, ложится.)

Она. Ноу, ноу. Ай кэннот… (Зажигает свет. Оправляет кофту. Листает словарь-разговорник.) Как пройти к вокзаллю?

Он. Сейчас я тебе объясню. (Гасит свет. Шёпот. Возня.)

Он(зажигает свет. Уже без галстука. Копается в словаре. Кричит ей, как глухой). Подожди немного!!!» Вэйт чуть-чуть… Литл… (Гасит свет… Шёпот… Возня.)

Она(зажигает свет. Уже без туфель. Копается в разговорнике). Патччьём у вас устрицы?.. Ноу. Гдье здьесь такси? Остановитесь, я хочу сойти. Откройтье дверцу. Ви куда едете?

(Он увлекает её. Гасит свет. Поцелуи и т. д.)

Он(зажигает свет, копается в словаре). Квартира моя… Апартмент май… Я хозяин… Бизнесмен… то есть хозяин… Пить… Пить… Контакт… йес? Пить… пить… (Показывает). Я и вы идём вперёд… форвертс… тугезер… сердце… херт… Ах! Вы… ю… сердце… пить… пить. (Гасит свет. Булькает вино.)

Она(зажигает свет. Уже без кофты и туфель. Листает разговорник). Ноно… Гдье здесь магазин?.. Выведите менья из магазина!.. Я вам буду писать… Какой зелёный город. Куда ведёт эта ульица? Где антикварьият? (Он гасит свет и т. д.)

Он(зажигает, копается в словаре). Плохо… Контакт ноу… плохо. (Ищет.) И, К, Л, М, Н, О, П… бэдли!.. вери бэд… Контакт есть… контакт нет… плохо бэд… пить… П, Р, С, Т, Ф… пианино, пиво, пижама, пика, от чёрт, пилот, пипетка… от чёрт… пить… дринк! (Гасит свет. Булькает.)

Она(зажигает свет. Без какой-то детальки. Листает словарь). Как проехать в гостиницу? Где мы находимся? Я туристка из Соединённых Штатов, а вы?

Он. А я здесь живу… Море… И, К, Л, М… вассер… мстительный, мрачный, мотыга, МТС, морг, море… сиа.

Она(листает разговорник). Я где нахожусь?

Он. Это море. Берег моря… Пляж… Аркадия… Мо-ре… (Гасит свет. Поцелуи. Он вскакивает без рубахи.) Безопасность… безобразие, безработица, безысходный… сафэти… я безоружный… револьвер ноу… пить… дринк.

Она(зажигает свет. Без чего-то очень нужного. Разговорник). Обменять значки. Вы из какой страны? Где здесь рынок? Помогите перейти дорогу. Я не причиню вам вреда.

Он. Хорошо. Иди сюда. (Гасит свет.) Вы меня не понимать! Не понимать, и всё! Безопасность ваша гарантировать мною. Я гарантировать твоя безопасность. Сафети. Гарантирен. Это пляж. Сиа. Блэк сиа… Шип гуд… бютифул… ай лав… (Гасит свет.)

Она(листает разговорник). Я из миролюбивой страны… Вы состоите в ООН?

Он. А как же.

Она. Мы не хотим войны.

Он. Йес… и мы… войну ноу… Пиис. (Гасит свет.)

Она(вскакивает). У нас великая страна!

Он. И у нас… Союз – Аполлон гуд!

Она. Гуд! (Гасят свет.)

Он. Филип Моррис!

Она. Гранд Балет!

Он. Нэйл Армстронг!

Она. Игорь Моисеев!

Он. О!

Она. О! Где я нахожусь?

Он. Тсс-с! (Целуются.)

Он. Ни черта ты не понимаешь, глупая.

Она (тихо). Глюпый… ни тшерта…

Он. Я пять лет учил английский… Видала, как они учат?… Глаза у тебя хорошие.

Она. Гляза…

Он. Глаза, глаза… Вот это, то что выше носа… Глаза.

Она. Гляза… (Тянется за разговорником.)

Он. Не лезь ты туда. Там не нашим языком… Глаза. (Показывает большой палец.) О’кей! Глазки. А нос плохой (показывает). Нос плохой, американский.

Она. Нос, гляза. (Целует его. Говорит по-английски.) Как ты меня привёл… Как это всё смешно… В чужой стране. Какой пляж?.. Я когда тебя увидела, я поняла, что буду с тобой. Тебе этого не объяснить. Даже Денни этого не понимает. А уж ты… Что ты там говоришь, один Бог знает. Понял?

Он (по-русски). У тебя свои трудности. Думаешь, так просто иметь такую квартиру? Мне пришлось сюда знаешь кого прописать… Не хочется тебя расстраивать. Но я выпишу этих трёх сволочей!

Она(по-английски). Мой Бог, какие у тебя красивые руки. И ласковые. Если бы ты понимал, что я говорю. Мне ведь завтра надо уезжать…

Он. Дело даже не в том, что нет горячей воды или удобств… Здесь море. Огни видны. Я сделаю ремонт. Я пущу здесь все кафелем. Котелок на газу.

Она. Как жаль, что завтра уезжать. (Засыпает.)

Он. Погоди. Я выбью у них двухкомнатную, посмотрим, что ты тогда запоёшь. Кафель, пластик, дерево. Музыка. Приглушённый свет. Притопленная тахта. Ты что, спишь? Кому ж я это всё рассказываю…

Ах! Ах! Любовь!

Сколько людей ответят вам – нет её, столько же скажут – она существует! Она существует и имеет свой облик, бледный с горящим взором и букетиком или кастрюлькой в руках. Пути её неисповедимы. Она сильна, как смерть. Кто-то когда-то обозначил это удивительное состояние словом «любовь»!

«Любовь ещё, быть может, в душе моей угасла не совсем».

Любовь – это великое противостояние двух систем. Любить мы можем не тех, кого бы надо, даже не тех, кого бы хотелось, а совсем других, вызывающих у нас это внутреннее состояние. Уважать человека – одно, а любить его – совсем третье. Любить, как любят ребёнка. Получать от него загадочные токи, тревожиться о нём за тридевять земель.

Видим глазами, слышим ушами, а любим сердцем. И даже абсолютно здоровые люди, попадая в эту ситуацию, сразу ощущают, где оно находится… Всем сердцем любя!

Мир любви состоит из мужчин и женщин разного возраста, каждый из которых не верит в существование окружающих. Они погружены в письма и телефонные звонки. Тактика и стратегия. Умышленная и неосознанная. Один любит больше, другой вообще никак. Его надо завоевать. У многих опускаются руки. Многие устают от борьбы, перестают и падают в кювет. И вот тогда над ними склоняется милое лицо. «Что с вами? Куда же вы запропастились? – Вам помогают встать, вас отряхивают. – Вы меня не поняли. Я не сказала: перестаньте звонить вообще. Я сказала: в это время перестаньте звонить вообще. Вы не ушиблись?»

Любовь, любовь. Где её начало, где конец, никто не знает. Появление в этой области учёных только подтверждает проблему. Великое множество песен о любви не даёт никакой информации, только свидетельствует об отсутствии опыта. Любовь – это вообще. Там ещё есть подразделения: страсть, неразделённая любовь, платоническая, единственная. Причём первая и единственная – не одно и то же.

Находить юмор в любви, конечно, грешно. Но говорить о мужчинах и женщинах, населяющих её, возможно. О, великие люди – мужчины и женщины. Равноправие, равноправие, а я за великую разницу, за то, что они, слава богу, такие разные. И пусть будет очаровательное, лёгкое и грациозное создание с полным отсутствием логики и последовательности, с капризами и детским характером, не подвергшимся деформации в общественном транспорте. Оставим умственные построения мужчинам. С присущей честностью, они пунктуальны и держат слово. Как сейчас говорят, в основном. С женщинами пусть будет сложней. Они ближе к цветам, к лесу, к птицам и аромату дождя. Пусть передвигаются и мыслят так же.

Любой артист или даже писатель-юморист знает: для успеха в зале должны быть женщины. Они смеются нежно и раскованно. И раньше мужчин. Ибо раньше чувствуют юмор. Тут важно ещё чувствовать. Дети и женщины смеются раньше, и аплодируют, и смотрят на сцену прекрасными глазами. А что в ответ творится с тенорами!.. Обласканы и томны. Своих собратьев – мужчин – видеть не могут. Всё их пение направлено туда, вверх, к люстре и к ресницам.

Красота мужчине не нужна. Практика показала: умная женщина предпочитает соображающего, злого, толстого и лысого вместо красавца драгуна, офицера, гардемарина. Это нам, мужчинам, казалось, что женщинам нравится физическая сила. Может, это и есть главное завоевание человечества. Искусственно выведенные мужеподобные женщины успеха не имеют, хотя находят широкое применение в хозяйстве.

Один простой совет. Один простой закон. Простое правило. Неприветлива. Не приходит. Подводит. Грубит. Трубку не берёт. На письма не отвечает. Жуткий человек. Страшный характер. Ответ ещё более печальный – не любит. И тут – да здравствуют наше мужество, наши сжатые губы, ибо не вымолишь, а остаться в этой ситуации человеком так трудно и так необходимо.

Итак, что с рыцарями? Рыцарей нет. Мужчины перестали… Многие не перестали. Просто мест нет. Билетов нет. А добываются они сегодня не шпагой, те же билеты в Большой, а хитростью. Если он с криком рванулся в очередь и взял, значит, выдал себя за инвалида или показал самодельную справку. Любить такого ещё можно, но мы говорили об уважении. Ещё труднее рыцарю без шпаги в приёмной, перед администратором гостиницы, перед водопроводчиком. Авторучка не может заменить шпагу, а сопя вписывать жалобу в книгу совсем не то, что бросать перчатку.

Если на крик ответить криком, на оскорбление – оскорблением, ссылаясь на то, что под рукой, то есть на внешность противника – шляпу и зубной протез, нападающий и рыцарь одинаково базарны, и девушке уже трудно решить, кто из них лучше. Ещё хуже сказать: «Пройдём мимо». Ситуация складывается так, что надо стоять и слушать, сохраняя достоинство. То есть пытаться отогнать тигра взглядом.

Говоря о любви, нельзя не коснуться проблемы знакомств. Девушки, всё зависит от вас. Ведь для того, чтоб с вами познакомиться, надо идти на тяжёлые хитрости. Острейшая проблема знакомств на улице, где мы проводим большую часть отпуска.

…Зачем вы заставляете его нести чушь, выглядеть идиотом и ярко сознавать это? Конечно, мужчина с горящим взором, тяжело дышащий сзади в поисках мысли, производит тяжёлое впечатление.

Резкие ответы девушек привели к появлению большого количества холостяков, которых можно узнать по авоськам с быстроразваривающимся супом в авиаконвертах.

Цвет лица сливается с цветом глаз. От частых отравлений и промываний тяжёлые размышления о жизни. Зигзагообразная походка. При встрече с дамой теряются, несут чепуху, пытаются знакомиться главным образом в транспорте, шансов догнать на улице практически нет.

Единственный человек в нашей стране, не уверенный в завтрашнем дне, – старый холостяк. Два холостяка ничего не создают, кроме атмосферы неуверенности и страха. Если вам в толпе попадается лицо человека, измученного изжогой от горохового концентрата, не убегайте от него, девушки. Он безобиден, хотя и страшноват. Он практически не размножается, он образуется в районах с нехваткой солнца, женщин и большим количеством змей. Насморк для холостяка часто заканчивается гибелью. Сиплый лозунг из-под одеяла: «Свобода, независимость», – быстро прекращается под влиянием тяжёлого отравления от рассольника баночного Мукачевского завода кожзаменителей. Пожалеем их, девушки, облегчим проблему знакомств путём тёплого реагирования.

А для тех, кому хеппи-энд лишь счастливое начало, наш особый разговор. Жёны! Будьте субъективны! Да хвалите вы его. К нему объективны на работе и в учёбе. Ставьте вы ему пятёрки. Сообщите ему неожиданно, что он у вас талантливый и не такой, как все.

А вы, мужья, наоборот, позвоните куда-нибудь и расскажите, что ваша красивая жена приготовила изумительную вещь. Живите весело и помните, что ваша выносливость определяется на длинных дистанциях. Большинство драматургов заканчивает роман свадьбой, а ведь потом тоже есть интересные повороты, и, хотя сюжетов не так много, производственные пьесы украшают себя тройниками.

У главного инженера чужая жена. У толкового социолога чужая невеста. От прекрасного изобретателя ушла жена к директору. Жена своя или чужая. Как в гардеробе своё пальто или чужое, других вариантов нет. Причём эти жёны в пьесах прекрасно себя чувствуют. Их только переставляют от одной плиты к другой. От одних детей к другим. Борьба между главным инженером и изобретателем, как в лесу у глухарей. Но нужно понять, переманивание чужих жён – праздник, за которым следуют точно такие же будни. Так что не будем привередами, всё равно ошибёмся.

Сжитая, притёртая пара берёт такие препятствия, которые не снятся молодым одиночкам. Ибо у хорошо женатого человека есть тыл, низкая заболеваемость и почти отсутствует смертность.

А когда он держит в руках самого себя маленького и говорит ему: «Ты чего?..» – а тот ему: «А ты чего?» – огромное обоюдное удовольствие и взаимопонимание, которое в просторечии называется счастьем.

Соседка

Пришла соседка – это сказать просто. Шарканье началось за полчаса до разговора. Крик стоял страшный. Она кричала и я. Она глухая. Я тоже не весел. Я орал как сумасшедший. Она просила позвонить вместо неё по телефону. Я орал, что у меня телефона нет. А как показать, что телефона нет. Она думала, что я не хочу. Она наорала, как я себя чувствую. Я зашёлся в крике, что хорошо. Она снова забилась в истерике, что ей нравится, как я пишу. Я кричал и бил себя по голове, мол, спасибо. Тогда она опёрлась на палку, набрала воздух и завизжала, что, если я собираюсь закрутить на зиму компот, она мне поможет. Ответить сразу я не мог. Я отдыхал. Я просил её подождать. Я встал и упёрся в дверную створку и, дико крича и артикулируя, намекнул, что давно этим не занимаюсь, живу возле хорошего магазина.

– Что? – прошептала она.

– Да, – закивал я. – Да.

– Извините. Я плохо слышу, – сказала она.

– Да, – сказал я. – Да.

– Если я попрошу вас позвонить, вы мне не откажете?

– Да, – сказал я. – Да. Но у меня нет телефона.

– Я вообще хотела бы с вами поболтать.

– Хорошо, – прошептал я, – это было бы здорово. Идите, – прошептал я. – Идите.

– Вы хотите сейчас?

– Ни в коем случае, – заорал я.

– Пожалуйста. Вы же знаете, я на пенсии. Может, погуляем?

– До свидания, – сказал я. – Пошли. Я тут знаю один маршрут.

И мы тронулись. Как только вышли за ворота, я пропал. Где я сейчас – не скажу.

В 12.00

Он спит на пляже. Она становится над ним и брызгает в лицо.

Он одурело приподнимается.

Она. Здравствуй.

Он. Здравствуйте.

Она. Ты меня на «вы»?! Ты меня на «вы»?!

Он(всматривается). Здравствуй. Я тут со сна не пойму.

Она. Да… А меня после той встречи чуть с работы не выгнали за лёгкое поведение. Настрадалась я из-за тебя. И продолжаю страдать.

Он. Да? А что случилось?

Она. То, что должно было. Я просила тебя быть осторожным? Я просила тебя?!

Он. Да, что ли?

Она. Что ли? А ты?

Он. Что я?

Она. Ты думал только о себе.

Он. Я не помню.

Она. Я помню. Знаешь, сколько я искала тебя? Ни адреса, ни телефона. Но я верила. Встречу, обязательно встречу. Вот ты сейчас трезвый, и спрашиваю, что будем делать?

Он. В каком смысле?

Она. Ты не замечаешь, что я поправилась?

Он. Да?

Она. Что будем делать?

Он. Может, можно что-то сделать?

Она. Поздно. Если б ты не уехал, мы б что-то решили.

Он. А я уехал?

Она. Ты сказал, что уезжаешь. Может, оставим?

Он. Как? Ты что? Меня же дома убьют.

Она. Что же ты раньше об этом не думал?

Он. Может, можно что-то сделать?

Она. Здоровье гробить я тебе не позволю. Хватит с меня. Будем воспитывать.

Он. Может, я что-нибудь придумаю, может, у тебя есть врач?

Она. Один может взяться. Но он без денег не будет.

Он. Сколько?

Она. Рублей сто.

Он. Держи.

Она. И платье.

Он. Какое?

Она. Будто он не помнит, а рукав оторвал, рублей 50 ремонт.

Он. Вот.

Она. И чтоб завтра был здесь ровно в двенадцать.

Он. Ровно в двенадцать?

Она. Ну, я пошла.

Он. Давай.

Он снова пытался уснуть, но не смог.

Я еду к вам

Итак, моя радость, я еду к Вам. Я сосредоточен. Я начал делать зарядку, пробежку и готовку. Собираюсь в поездку.

Как бы я хотел быть на Вашем месте в момент этой радости от встречи со мной! Я специально ем протёртую пищу, чтоб кожа была гладкой, а взгляд настойчивым. Я понимаю, Вам уже не хочется быть сильной. Вам хочется прислониться к плечу свирепого мужчины.

Я сам мужчин не видел от рождения. Даже среди штангистов. Даже среди боксёров: диета подавляет. Все эти принципы, мнения, звание кормильца, крик «вон из моего дома!». Смешно, мой листик, на собрании аплодировать начальству, а дома говорить: «Знаешь, почему я так поступил?»

Я думаю, наша жизнь стала такой интересной именно благодаря исчезновению мужчин как вида. Женщины раньше взрослеют и дольше живут. Они и расскажут, отчего это произошло. Какая прекрасная судьба! Какое длинное письмо! А я ведь пишу не из ссылки. Просто размер чувств-с…

Мужчины исчезают от новостей. Они нежнеют, краснеют, приобретают невинность, пытаются в муках родить. Лозунг «Берегите мужчин» не лишён смысла, но их нужно сначала вырастить.

Эмансипация, моя змейка, как раз и породила то огромное количество сильных представителей слабого пола и слабых сильного, что Вас так огорчает. Я надеюсь. Я смело надеюсь, что эти времена прошли. Или, скажем смелее, проходят. Ибо то, что мы приобрели, укрепив женщин, мы потеряли, ослабив мужчин. Это же он, бедненький, шепчет по ночам: «Я не могу туда идти. Опять надо быть принципиальным. Опять надо его поддерживать. Зиночка, не пускай меня туда…»

За время нашего существования мы пришли к двум потрясающим выводам. Интеллигент – это не обязательно инженер. А спортсмен не обязательно мужчина. И женщины тут безошибочны.

Да, мой козлик. Как Вы меня с трудом учили, и я до сих пор в себе это ищу, мужчина – это человеческое достоинство, это сомнения до и твёрдость после решения. Это, как Вы меня учили, независимость и самостоятельность мышления, а не желания. Мужчина – кормилец, говорили Вы. Он – стена. Я за ним, как за камнем. Укрепление семьи, учили Вы меня, это укрепление в мужчине чувства хозяина дома. Не «в доме», как у нас любят говорить, запутывая язык, а дома! Тогда у него есть тыл. Тыл – это я. И при нападении сзади, со стороны ЖЭКа, водопроводчика и разных мастеров стою я. Так учили Вы меня. И я понял. Ибо! Ах, ибо, говорили Вы, мы с вами, Миша, опять упираемся в экономику. Да, моя куколка, да, опять в неё. Ибо! Ах, ибо! Быть хозяином, от которого ничего не зависит, тяжело. В то же время ловкость, смелость, удачливость, то есть самостоятельность, днём очень чувствуется в семье. Крик «Наш папа пришёл!» исторически в себе содержит основу семьи. Папой его называют все. Вот как учили Вы меня. И всё-таки я бы не лишал вас равноправия, которое вы добыли довольно нудной вековой борьбой. Женщина-лидер! Что-то в этом есть. Видимо, где-то на полигоне, на каких-то стрельбах это очень должно пригодиться. Но нельзя же, мой котёнок, лидеру искать защиты, жаловаться на гвозди и молоток. Приставила лестницу – залезай!

А женский день потому и стал таким праздничным, что его активнее всех отмечают мужчины. Вот уж кто веселится. Вот кто ликует. «И у меня возникли жуткие подозрения, – обнимали Вы меня, – что этот праздник их. И это вы, Миша, стали очаровательным украшением нашего стола…»

Да, да, мой птенчик, такие подозрения есть, но пропускать этот день не хочется.

А укрепление семьи есть укрепление мужчин в мужчинах. Ибо мужчина при разводе теряет очень многое и не торопится вступать во второй брак. А в наше время второй брак и есть первый. «И не надо отнимать зарплату у холостяков, – целовали Вы меня, – а надо добавлять женатым».

Но хватит о деле. Видите, я стал критичным и даже в праздник сохраняю трезвый взгляд и ищу проблему.

Кажется, я стал сильным. Во всяком случае, я уже хочу Вас видеть слабой. Вернее, я потребую этого от Вас. То есть скорее всего попрошу. Я попрошу Вашего разрешения держать Вас в Ваших любимых ежовых рукавицах.

Итак, решительно. Плечом в забор. А ну-ка, брысь! Все, ну-ка, брысь отсюда! Покой моей любимой и меня. Вот он, мужчина! Вот это да! И зашептали соседи, и затих таксопарк. И восхищённо сзади: «Как он идёт. Как он красив. Как он заботлив…»

Хотите, я даже ненадолго уйду к другой, чтоб укрепить?.. Ну, всё, всё, шучу.

В общем, я выезжаю. Откуда во мне эта сила?

Наш человек в постели

Так. Хорошо… Теперь повернись…

Не так… Чуть левей…

Вот так… Нормально…

Нет… Нет, нет. Чуть-чуть правей…

Ещё, ещё правей. Ещё…

Вот. Не, не, не.

Левей, левей, левей. Ага… Ага. Ага…

Назад, назад, назад. Ага. Ага…

Стой. Стой. Остановись. Остановись. Сдай назад. Чуть-чуть, чуть-чуть. Назад.

Нормально…

Ага… Неа…

Неа… Не-а… Ага… Ага…

Повернись… От меня…

Ко мне… От меня…

Во, правей… Ещё… Ещё… Ещё правей…

Правей!

Во, во… о… о… о, во, во…

Не, не, не…

Стой! Стой! Сто… сто… стой…

Повернись… Ещё, ещё. Вниз…

Ниже… Ниже… Нет…

Это убери, вот это дай. Да… Постой. Да…

Ко мне… От меня…

Ко мне… Левей, левей…

Во, во, во… о…о… о, во. Не, не, не…

Не разгоняйся! Не ра… Во, во… о… о… о, во…

Смотри в окно, в окно. Во… о… а… А. Во, во, во…

Вот это возьми, а вот это отпусти. Во… о… О… О… А!.. А!.. А!.. Во. Хорошо, хор… Во, во…

Ни… ни… ниже. Ни… О… О… О. Ой… й. Ой, ой…

Стоп!.. Стой. Не разгоняйся! Вот так. Вот. Ой. Ой… О… О.

Хр-ррр…

Всё. Завтра купим! Спи!

Красивая женщина

Красивая женщина лучше своей внешности. И глубже своего содержания.

Её появление мужчины не видят, а чувствуют.

Некоторые впадают в молчание.

Кто-то вдруг становится остроумным.

Большинство, вынув авторучки, предлагают помощь в работе и учёбе.

Даже врачи декламируют что-то забытое.

У некоторых освежается память. Кто-то садится к роялю.

Неожиданно «Брызги шампанского» полным текстом.

Сосед волокёт альбом фотографий, жена с присвистом сзади: «С ума сошёл!..»

И наконец, самый главный посылает своего помощника: «Тут должна быть распродажа… Если есть проблемы… по этому телефону лучше не звонить, а вот по этому. Мы спонсоры конкурсов красоты. Если есть проблемы, у нас влияние. Я член жюри. Тем более если вас это интересует…»

– Мы, извините, снимаем фильм… Мне сдаётся, вы не без способностей. Не хотите ли на фотопробы… в любое время… я как раз режиссёр… Нет… не самый он, но я его самый непосредственный помощник. Говоря откровенно, он уже… Так что милости просим – 233-28-22. Грех скрывать такую красоту 233-28-22…

– Извините… Может, вам чего-то налить?..

– Молодой человек, я же разговариваю…

– Девушка попросила меня…

– Итак: 233-28-22… Вы так не запомните… 28… Нет… 28 предыдущая…

– Молодой человек, позвольте подойти, девушка сама просила…

– Нет-нет, 413-й не мой… А 28, предыдущая… там 22…

У неё один недостаток – ею нельзя наслаждаться одному.

У неё одно достоинство – она не бывает счастливой.

Красивая женщина – достояние нации.

Их списки и телефоны хранятся в специальных отделах ЦРУ, ФСБ и МИ-6.

Красивая женщина разъединяет мужчин и сплачивает женщин.

Она творит историю и меняет ход войны.

Она, она, она…

Она, оказывается, ещё и поёт на некотором расстоянии при ближайшем рассмотрении.

И неожиданно что-то вкусно взболтает в кастрюльке, и в фартучке. Который так обнимает её своими ленточками, что каждый мужчина на его месте висел бы, свесив голову, обжигая спину горячими брызгами, и молчал, принимая на себя все пятна и подозрения…

Красивая женщина пройдёт по столам, не опрокинув бокалы, и опустит взгляд, под которым ты ляжешь.

У неё нет хозяина, но есть поклонники…

– А что делать некрасивым? Повеситься? – спросила меня какая-то студентка и посмотрела с такой ненавистью, что мы не расстаёмся до сих пор.

Пойми меня

– Пойми, мне ничего от тебя не нужно. Мне нужно только твоё понимание.

– Понимаю.

– Мне очень нужны сапоги, понимаешь?

– Понимаю.

– Мне нужна шуба. Понимаешь?

– Понимаю.

– Я без денег. Понимаешь?

– Понимаю.

– Что же делать?

– Не понимаю.

– Пойми, мне от тебя ничего не нужно, но я вправе рассчитывать на взаимопонимание.

– Конечно.

– Ты хотя бы понимаешь, что я без денег?

– Понимаю.

– Нет. Ты не понимаешь.

– Понимаю.

– Не понимаешь. Вот тебе и всё твоё взаимопонимание.

– Пойми. Если бы я был богат…

– Я-то понимаю. А вот ты пойми.

– Понимаю.

– Ты не понимаешь, что денег нет, что на улицу не в чем выйти, не понимаешь!

– Понимаю! Но и ты пойми. У меня нет…

– А мне ничего не нужно. Мне только нужно, чтоб ты меня понял.

– Я тебя понимаю.

– Нет. Я могу человеку простить всё. Но если нет взаимопонимания, нет и жизни. Мы не можем жить вместе. Понимаешь?

– Понимаю.

– Наконец-то ты меня понял.

Софья Генриховна

Я говорю тёще:

– Софья Генриховна, скажите, пожалуйста, не найдётся ли у вас свободной минутки достать швейную машинку и подшить мне брюки?

Ноль внимания.

Я говорю тёще:

– Софья Генриховна! Я до сих пор в неподшитых брюках. Люди смеются. Я наступаю на собственные штаны. Не найдётся ли у вас свободная минутка достать швейную машинку и подшить мне брюки?

Опять ноль внимания.

Тогда я говорю:

– Софья Генриховна! Что вы носитесь по квартире, увеличивая беспорядок? Я вас второй день прошу найти для меня свободную минутку, достать швейную машинку и подшить мне брюки.

– Да-да-да.

Тогда я говорю тёще:

– Что «да-да»? Сегодня ровно третий день, как я прошу вас достать швейную машинку. Я, конечно, могу подшить брюки за 5 шекелей, но если вы, старая паскуда, волокли на мне эту машинку 5000 километров, а я теперь должен платить посторонним людям за то, что они подошьют мне брюки, то я не понимаю, зачем я вёз вас через три страны, чтобы потом мыкаться по чужим дворам?

– Ой, да-да-да…

– Что «ой, да-да-да»?

И тогда я сказал жене:

– Лора! Ты моя жена. Я к тебе ничего не имею. Это твоя мать. Ты ей можешь сказать, чтобы она нашла для меня свободную минутку, достала швейную машинку и подшила мне брюки?! Ты хоть смотрела, как я хожу, в чём я мучаюсь?!

– Да-да.

– Что «да-да»? Твоя мать отбилась от всех.

– Да-да.

– Что «да-да»?

Я тогда сказал тёще:

– Софья Генриховна! Сегодня пятый день, как я мучаюсь в подкатанных штанах. Софья Генриховна, я не говорю, что вы старая проститутка. Я не говорю, что единственное, о чём я жалею, что не оставил вас там гнить, а взял сюда, в культурную страну. Я не говорю, что вы испортили всю радость от эмиграции, что вы отравили каждый день и что я вам перевожу всё, что вы видите и слышите, потому что такой тупой и беспамятной коровы я не встречал даже в Великую Отечественную войну.

Я вам всего этого не говорю просто потому, что не хочу вас оскорблять. Но если вы сейчас не найдёте свободную минутку, не возьмёте швейную машинку и не подошьёте мне брюки, я вас убью без оскорблений, без нервов, на глазах моей жены Лоры, вашей бывшей дочери.

– Да-да-да. Пусть Лора возьмёт…

– Что Лора возьмёт? У вашей Лоры все руки растут из задницы. Она пришьёт себя к кровати – это ваше воспитание. Софья Генриховна! Я не хочу вас пугать. Вы как-то говорили, что хотели бы жить отдельно. Так вот, если вы сию секунду не найдёте свободной минутки, не достанете швейную машинку и не подошьёте мне брюки, вы будете жить настолько отдельно, что вы не найдёте вокруг живой души, не то что мужчину. Что вы носитесь по моей квартире, увеличивая беспорядок, что вы хватаете телефон? Это же не вам звонят. Вы что, не видите, как я лежу без брюк? Вы что, не можете достать швейную машинку и подшить мне брюки?

– Да-да-да…

– Всё!!! Я ухожу, я беру развод, я на эти пять шекелей выпью, я удавлюсь. Вы меня не увидите столько дней, сколько я просил вас подшить мне брюки.

– Да-да-да…

Я пошёл к Арону:

– Слушай, Арон, ты можешь за пять шекелей подшить мне брюки?

– Что такое? – сказал Арон. – Что случилось? Что, твоя тёща, Софья Генриховна, не может найти свободную минутку, достать швейную машинку и подшить тебе брюки?

– Может, – сказал я. – Но я хочу дать заработать тебе. Ты меня понял?

– Нет, – сказал Арон и за 20 минут подшил мне брюки.

Письмо

Моя дорогая!

Я опять с удовольствием и жалостью наблюдал вас. С большой симпатией и ненавистью слушал ваш захлёбывающийся нахальный крик:

– Это я придумала ставить плиту выше отлива! Это моя идея сделать насос в ведре! Это я первая сказала, что Гриша бездарь!

Моя драгоценная, к концу возбуждающей встречи я отряхиваюсь по-собачьи, из моей шкуры брызги ваших криков: «Это я. Это я».

Счастье! Если бы вы были хуже внешне, слушать вас было бы неинтересно, но когда вы неожиданно показываете пальчиком, мы долго любуемся пальчиком, а потом ищем предмет. Как правило, это море.

– А я говорю, вода сегодня тёплая, – говорите вы и опускаетесь. И опускаемся мы.

Да, я не мужчина. Вернее, нет, я не мужчина.

– Я чуть не поубивала весь автобус, – говорите вы кому-то, адресуясь мне.

– Я передушу весь ЖЭК, – говорите вы кому-то. Хотя всё это мне.

– Кто лучше играет? – кричите вы не мне, но адресуясь.

– Вот объясните мне, – кричите вы другому, – какой актёр сумеет?

И всё это не мне, но мне. А я лежу и выкипаю.

Я отвечаю непрерывно, как пулемёт, стреляющий в себя. От своих ответов я похудел и озлобился. На бегу, на ходу, в трамвае я отвечаю вам.

– Да, да, – кричу я вам внутри. Весь ваш облик – наглость. Наглость обиженная, наглость задумчивая, наглость спешащая, наглость любящая, наглость едящая, пьющая, слушающая и орущая. Прочь изнутри!

По верёвке протянутой я бегаю от вас к правительству. Я ему даю советы. Из нас всех оно в самом сложном положении. Я сам не знаю, как дать независимость, оставляя в составе, как от труса ждать смелого решения, как искать истину в единогласии. Я согласен – делать что-то надо, и думать что-то надо, и я ночами должен, ночами, заменяющими день, и подменяющими вас, я должен, должен!

Я бегу и говорю.

– Да, да, да. Не могу я найти лёгких решений, и трудных решений, и средних решений, оставаясь в рамках Международного валютного фонда и соблюдая патриотизм.

Я один думал. Я с другом думал. Ещё умней меня и холоднокровней.

Почему премьер должен думать о перспективе, если его завтра снимут? Почему он должен думать о перспективе? Я сам думал, я с друзьями думал, умней меня и холоднокровней. Мы напились того, что купили. Мы прекратили поиски решений, потому что сутки, а мы только на пороге.

Мы напились, и я любил, как мне кажется, от безысходности, или меня любили от другой безысходности, или мы любили друг друга от общей безысходности.

Потом долго любили меня. Потом чуть-чуть любил я.

И снова вы.

Как вы кричали, что именно вы придумали третью сигнальную систему у человека. Что вы устроили Аркадия ремонтировать слуховые аппараты для гипертоников. Что это вы приспособили фотовспышки для чтения слепыми объявлений об обмене жилплощади. Что это вы дали телеграмму в Америку Эсфирь Самойловне прекратить поиски работы и сварить что-нибудь вкусное для мужа.

И я снова завёлся и побежал к правительству.

– Что? Что? – кричал я. – Что это за идея использовать неплатежи для взаиморасчётов? Что это за идея считать долг Родине своей зарплатой, а армии не показывать противника уже десять лет?

А тут сзади завелись вы.

– Это я ему сказала, ставь здесь батареи, повесь там радиолу, и видите, как хорошо.

Все, все, все, все… Слишком много.

Такое количество идей тазепам не берёт! Дормидрол в вену. Кровь вниз. От мозгов к ногам. И я принимаю смелое решение заткнуться внутренне. Перестаю подключаться. Мысленно я в стороне. Ни Кремль, ни вас, моя радость, не успеваешь поцеловать в задницу, как там уже чей-то зад, кто-то уже целует.

И тут я с содроганием узнал о переводе государственного транспорта в частные руки без права пользования на местах, а вы в это время придумали хлорофилл и глазное дно. И сто раз напоминали о том, что вы предупреждали…

Простите, ай донт ноу, ай гоу ин Yugoslavia partizanen in the Bosnia and Gerzogovina.

Бесконечно целую и крепко жму ваше горло, моя последняя.

Ваш Кутюрье по матери.

Your boyfriend Michael.

На помойке[1]

– Простите, где лучше всего знакомиться с одесскими дамами?

– На помойке.

– Не понял.

– Там такие дамы. Такие красавицы. И уже полуодетые. Уже в домашних тапочках и халатах, и суетиться не надо. Всё чётко по звонку. И думать не надо.

Постучал ведром по машине:

– Что-то я Вас раньше не видел. Вы недавно. А Вас как зовут? Ой! У Вас прилипло. Вы вчера арбузик ели? Мы тоже ели. Давайте я поколочу. Вот! Здесь можно сильно! Вот… Теперь ополоснём… А я – Михаил. Ну, до свиданья…

– Кстати, машина здесь в одиннадцать. Они звонят… Вам не слышно. Бедненькая. Так можно в собственных отходах задохнуться. Я не дам. Зайду за Вами. Вот и я. Уже звонили. Я с ведром… И Вы уже с ведром. Боже, как Вам идёт это ведро! Это вечернее? А я в галстуке… Мне привезли… О! Вы на высоких каблуках. Позвольте, я два ведра, а Вы проводите меня. Да, Вы правы… А что они скажут?.. А увидев Вас на каблуках… А меня в светлом костюме… Что они скажут… А мы скажем, что это наши общие помои… Нет. Рано… Мы поменялись мусором… Нет… не поймут.

Шёпот: «Как вырядились, ненормальные, и мусор специальный подобрали. Он нашёл коробки от «Розы Люксембург». Она – обёртки от духов. Они что, не едят? Смотри. Пошли, сцепившись вёдрами. Он под ведро её схватил. Обнял ведром… А что тут страшного? Когда в ведре духи. Это роман помойный. Мусорная драма».

– Так как зовут Вас?

– Марианна.

– Я – Михаил.

– Я знаю.

– Я знаю, что Вы знаете. Так я звоню Вам завтра?

– Нет телефона.

– Нам позвонят с мусоровоза, любимая.

– Тс-с! Ведро в ведро и кто нас разлучит?

Наблюдатель

Кто рыбок любит наблюдать в аквариуме, кто – зверушек в зоопарке, я баб люблю наблюдать.

Как ходят, как передвигаются…

Очень успокаивает.

Задумчивые есть какие-то, тоже лежат себе.

А есть, что бегут, не стоят никогда, всё время крутятся, не присядут.

Между собой стрекочут.

Сидят некоторые. С книжкой даже. Но это редко.

Больше – вдвоём, втроём.

В причёсках такие есть.

Мех вдруг вот здесь, здесь или здесь. В общем, там, где у неё его не ждёшь.

Или вдруг пуговка или булавка. Ну это, конечно, мужики им воткнули, они носят.

В чулках бывают. Даже летом. Мужики надели, они и не снимают.

И перебегают, знаешь, так озабоченно. Так и кажется, что знает куда. Так деловито бежит, бежит, значит, там наткнётся на что-нибудь – обратно бежит тоже деловито-деловито. Пока не наткнётся. Тогда поворачивает и в третью сторону бежит. Ну полное впечатление, что знает куда. Но если пунктиром составить сверху – беспорядочное движение. В магазин забегает, вроде знает, зачем. Ну ткнётся туда-сюда – выбегает и дальше бежит.

А в капюшонах которые, вот им всегда кричат – не слышат и не видят, только впереди себя. Два капюшона если встретились посреди дороги – вообще ничего не видят, хоть дави их мусоровозом. А чего: им тепло, окружающих нет.

Мужики тоже, когда чулки носили в ХVI веке, бегали всё время. А вот брюки надели – как-то успокоились. Теперь эти всё у них переняли и бегают, бегают.

А подойдёшь – убегают. И погладить себя не дают. Она, конечно, страдает, если её гладят или там щипают, но если поймал, держишь крепко, то уже гладишь, гладишь… Пока не вырвется. А зачем вырываться, зачем? Ну понимает же, что гладить будут, далеко не убежишь. Так нет, вот этот пусть гладит, а вот именно этот – нет.

Хотя сами мужики говорят, что разница между ними небольшая. Но эти, видимо, чувствуют. И страшно кричат, если не тот гладит, страшно кричат.

Так что все, кто настоящую тишину любит, одни живут.

В супружеской жизни

В супружеской жизни самое неприятное – нестыковка во времени. Допустим, вы хотите ругаться, а она пошла спать. А вам надо. А вам просто надо: и время есть, и повод прекрасный. И не в кого всё это. Все слова выстроились – не в кого запустить. На ваш крик: «Ты что, спишь?» – нет ответа. «Ты чего это вдруг ночью спишь?» Такая жена нам не нужна.

Для скандала надо брать темпераментную, плохоспящую, легко переходящую на визг, плач и тряску. Тогда вы всегда в хорошей форме: быстрый, чуткий, ускользающий, как молодая рысь. Ночами не спите, а лежите в углу на тряпке, с высокоподнятой головой и прислушиваетесь.

Вот из-за вашей манеры уворачиваться практически кончились все чашки и тарелки. Это скандал музыкальный, скандал-концерт, очень интересный со стороны. Вначале ваш низкий голос, там что-то типа: бу-бу-бу-бу-бу, затем вой, визг, плач, а-а, ба-бах, вступил сервиз – и тишина. Во второй части опять ваш живучий низкий голос – ба-бах, нарастание, вой, визг, писк, трах – тишина.

В общем, такая жена бодрит и будоражит, но класса не даёт. Для завершения жизни нужно брать звезду скандала, мастера слова, холодную, злобную, умную, припечатывающую с двух слов и навсегда. Тогда визгом и плачем заходитесь вы, хватаетесь за стены, за таблетки, капаете мимо стакана и долгими отдельными ночами зализываете всё, что можете достать.

Это высокий класс. Она действует не по поверхности, а калечит внутренние органы. И кликуху даёт точную, на всю оставшуюся жизнь: «Эй ты, придурковатое ничтожество, иди сюда». Когда вы с ней под руку идёте по улице, она с вами так и обращается, как раз перед встречей с друзьями. У вас через лицо проступает череп, и уже на черепе проступает улыбка. «Решили подышать?» – спрашивают друзья. Как раз дышать вы не можете. Убить – да. Умереть – да. Все спрашивают: что с вами? И она спрашивает: что свами? Отвечать некому – у вас звука нет.

Это хороший, настоящий, убыстряющий жизнь скандал. Между такими скандалами хороша любовь. Яростная, последняя, с потерей сознания, с перерывом на реанимацию. После чего она же подаёт на развод.

Потому что женщину скандал не портит, а освежает. Она скандалит и живёт. А вам скажешь: «Чтоб ты подох!» – вы тут же исполняете.

У неё растёт

Знаете, цветы у плохого человека не растут. Закупили много. Они хилые. Их давай выбрасывать. А выбрасывать жалко, они же живые. Я их в горшочке, в землю и на веранду. Капитан увидел – не будут расти на судовой веранде. Ах, так? Я их как чаем напоила, они сразу в рост пошли. Ухаживала, столько им пить давала, сколько они хотели, и они всю веранду обвили. Капитан теперь меня за эти цветы целовать готов.

Вы знаете, у плохого человека цветы не растут. Они чувствуют. Можете проверить. Только если ему их кто-то вырастит. У меня сменщица. У неё цветы на другой веранде. Можете посмотреть. Она к капитану бегала: зачем цветы? От поливки пароход ржавеет. Он говорит, ничего, не проржавеет.

Собаки ко мне бегут, цыплята, куры. У меня собачка два с половиной года была. Рыжая, как лиса, я её Лиской звала. Пришла как-то домой поздно, она сидит у порога. Я её в комнату позвала и сразу начала с ней разговаривать, потом накормила, постелила у порога, и стали мы вместе жить. Однажды приглашаю её в комнату, сама в комбинации и говорю: «Давай в кровать – спать будем». Она обрадовалась, а я ей: «Нет уж, дудки! Иди к себе». Ох, как она обиделась, целый день пряталась. Очень любила на белом спать. Отодвинет покрывало, одеяло и на белом лежит. Увидит, что я иду, зубами натягивает обратно неумело, стягивает на пол. Её хозяином поп был. Я его не знала, но у нас шла заочная борьба. Он подговорил рабочих за ведро вина. Я её отбила. Она всё запомнила. Уезжала на неделю в командировку, привела к маме и говорю ей: «Я уезжаю на неделю в командировку, вернусь обязательно, жди». Она неделю не выходила из комнаты, ничего не ела, плакала. Мама с ней плакала.

А я тогда на инкубаторе работала. Десять тысяч яиц в машине. Там нужна температура, влажность и через двадцать один день вылуп идёт. Два дня вылуп, и десять тысяч утят. Я ночами дежурю. Погода прекрасная, звёзды. Сменщица дежурит – гроза. Она попросила со мной сменами поменяться. Так разве это от меня зависит – от характера. Неделю я дежурила – прекрасно, в субботу она заступила с часу – гроза.

Смотрю, она утром ходит – утят выкапывает. Их лиса ночью крадёт и закапывает, только головы торчат.

Всё от человека зависит. И теперь тоже. Моя сменщица знает английский. Она с высшим образованием, а я нет. И все туристы ко мне детей тащат. Он пищит по-английски. Она: «Что, что? Что ты хочешь?» А я ему уже горшок, или подушку, или кино. Так не я с ними по-английски, они со мной по-русски за десять дней начинают. И детей ко мне, и постирать, и посидеть. Всё от человека зависит, знаете.

А на берегу мужа у меня нет. Приходит один, знаете, и куда-то исчезает. Я ему ничего не говорю. Захочешь – вернёшься. Разве удержишь. Он аж плачет от этого. Хочет, чтоб я скандалила, тогда он бы легко ушёл. А я молчу, жду, принимаю, как всегда, и никогда не спрашиваю. А что, мне сорок. Нет охотников, хотя выгляжу, сами видите, всё себе покупаю. Тяжело со мной. Очень неправду чувствую. И люди чувствуют, что я чувствую, и многие не могут дружить, хотя я молчу. Я любую правду стерплю. Любой позор можно выслушать, а что неправду слушать?! Когда вы сказали, что я вам нравлюсь, я поверила. А что письма писать, по работе помогать… Не надо. Я вас не прошу. Давайте чай пить!

Август.

Солнечные десять утра. Вы стоите на улице по дороге на пляж и внимательно рассматриваете всех.

Это значит – женщин.

Какое чудесное занятие.

Займитесь им.

Я расскажу, как это делается.

Главное, что это нравится и вам и им.

Как же в летнее воскресенье обойтись без этого удовольствия?

(Вы думаете, я поставил вопрос в конце?.. Нет. В начале.)

Представь, Степан

А кто из вас смог бы стоять на углу, на морозе, в чёрных шёлковых чулках, в мини-юбке, лакированной куртке, на каблуках, с сигаретой?

Вот ты, Степан, мог бы стоять в шёлковых чулочках? А садиться в незнакомую машину? Ты один, а их там двое или трое.

И тебя везут. Неизвестно куда. И неизвестно, кто там будет. И неизвестно, что там будут с тобой делать.

Тебе кажется, что известно. А на самом-то деле неизвестно.

И что тебе там подсыпят.

И чего ты там выпьешь.

И кто за что будет тебя хватать.

А ты, Степан, в шёлковых чулочках. Ты, Степан, в мини-юбке. Ты, Степан, в «лодочках» на высоких каблуках. У тебя, Степан, причёска. Ты блондинка, Степан! Губки накрашены, глазки подведены, на ручках маникюр.

Трусики тоненькие. Ты заледенел.

А что они будут сейчас с тобой делать, ты не знаешь.

Ты просишь предоплату, это максимум, о чём ты можешь просить.

Ну заплатили предоплату. Ну ты положил в сумочку, Степан. А что та сумочка? Это что, сейф? Их трое, Степан, а ты одна. Что ты должна с ними делать? Ты, конечно, профессионалка, Степан, но что они придумают? Вон какие-то плётки висят. Ты бы смогла, Степан, увидев плётки? Что бы ты сейчас, будучи Степаном, сделал, увидев плётки и наручники? Обгадился бы ты, Степан, замочил бы свои трусики, подкосил бы свои лодочки и бежал в кирзовых сапогах. Но как бежать, Степаша, дверь заперта, друг!

Тебя раздевают, Степан, твое нежное озябшее тельце царапают грубые грязные пальцы. Вот как у меня.

И что будет, Стёпа, что будет, думаешь ты, думаем мы.

Думают все вокруг – уйдёшь ли ты живой, Степан.

Похотливые твари окружили тебя. Нюхают, лижут, уже покусывают…

А у тебя, Стёпа, парень в деревне. Простой сельский паренёк…

Вот заломили тебе ручки, Стёпа, ухватились за «лодочки»…

Допустим, пронесло, Стёпа, и ты не забеременел. Откуда ты знаешь, что будет через полгода. Сегодня у мужчины огромный инкубационный период, Степан.

Тогда всё, что ты заработал, уйдёт докторам. Они живут всё лучше, а ты отдаёшься, отдаёшься, отдаёшься, конца этому нет.

Перестань, Степан! Как ты можешь, Степан! Ты уже газету читаешь в минуты оргазма. Ты считаешь купюры во время экстаза – на ощупь, Стёпа.

Как бы ты ни уговаривал себя, Степок, что это временно, что ты ещё подкопишь и выйдешь замуж, это всё для дураков, тебе не выйти ни за кого. Ты погибла, Стёпочка.

Этим историям, что ты сочиняешь, уже никто не верит. А ты, Степан, уже не можешь не врать. Это твоя главная болезнь. Ты сочиняешь и врёшь, а кому нужна сочиняющая и врущая жена?

Тебя все выгонят, Степан.

И, извини меня, пусть тебя это не обижает, но обязательно дойдёт до мужа твоего слух о твоём прошлом, Степан. То ли клиент сболтнёт, то ли лучшая подруга расскажет. И он уйдёт от тебя, Стёпа. Я не хочу тебя огорчать, но он бросит тебя, Степан. В самый лучший момент, когда ты этого не ждёшь.

И ты вернёшься на панель. И ты стоишь на морозе в шёлковых чулочках.

А время ушло. Тебе сорок два, Степан.

Детей иметь ты не можешь, ты вся изранена внутри. Деньги кончились, колготки порваны, зубы съедены, кожа синяя, тебе остаётся мусорный ящик, бутылка сивухи и такой бомж, как я, который описал твою женскую судьбу.

Понял, от чего ты спасся?

Будь благодарен, что природа создала тебя мужчиной, алкоголиком и брехуном, а теперь бери вёдра и пошли искать завтрак к элитному дому на набережной Кутузова, где в это время идут свежие продукты из мусоропровода.

Гостиница

– Ребята, кто пригласил на свадьбу Зинаиду, бывшего администратора гостиницы? Той самой. Ребята, она теперь пьёт ещё больше и пьянеет ещё раньше. Она уже набралась. Надо её выключить. Я чувствую, у нас проблемы.

Зинаида:

– Что ты шепчешь? Ты вообще должен мне руки целовать.

– За что?

– За то, что я молчу. Нет, кого у меня не было, так это Виктора. Виктор здесь? Его нет? Так вот и он у меня был. Но я молчу. Сначала они делали вид, что меня нет. Потом они делали вид, что меня не знают.

– Зинаида, ну что ты.

– Не надо делать вид. Ты тогда большой начальник. Ты и сейчас. Ребята, ну что мы, незнакомы, что ли?

– Зинаида, ну помолчи. Ну кто-то тебя пригласил. Ну ты отдыхаешь – отдыхай. Какая сволочь её пригласила?

– Так, комсомольцы, что это за выражение «помолчи»?! Теперь свобода слова. Ты-то чего беснуешься, Петрович? Я и сейчас твоей жены не знаю. Я уверена, что ты был с ней. Он же с вами был? А с кем? Не рассказывай, что я вас не помню. Тёмно-зелёное платье с опушкой из белки… Было у вас такое платье, Петрович? Вот она с тобой и была… А с кем? А ты не путаешь, Петрович?.. Как, ты с ней не был? Тихо, ребята… А с кем она была? Разве не с тобой?! А с кем ты был, разве не с ней? Мы гуляем. Я всех рада видеть. Вот особенно вот этого. Вот кто у нас душу отводил. Вот кто телом крепкий, душой мягкий, да, товарищ Ерофеев Андрей Петрович. Не Андрей Петрович Ерофеев, а Ерофеев Андрей Петрович. Разница страшная, кто понимает.

– Ребята, кто её привёл? Я его повешу на столбе.

– Молчу, молчу! Он точно с женой был. Он в тёмных очках, она в тёмных очках, и я в тёмных очках. Но так очертания видны. Манекенщица, да? Фигурка точёная. Жена, конечно. У такого человека неужели с пузом и задом? Что с пузом и задом?

– Зинаида, заткнись!

– Да молчу. Но вот кого действительно рада видеть – вот этого! Паспорт просрочен… А мы же прописываем… Мы же москвичей не имели права. Но я его любила. Переживала… А он с этой. Да молчу… Такая клизма. Зад выше головы… Кто?.. Она? Здесь?.. Это жена здесь… А той же нет. Я думала, кого он к нам привёл? Я хоть и член партии, но я бы её заменила. Где ты её взял? Она что, брилась в ванной?

– Ребята! Всё! Кто её привёл, пусть выводит. Или выкинуть самого.

– Всё, молчу! Молчу! Сколько они женаты? Десять лет. Ну, значит, это было одиннадцать лет назад, не десять с половиной.

– Максимовна! Хватит воспоминаний. И память у вас слабеет. Вы уже и лица путаете.

– Путаю, да. Страшно путаю. Вот у тебя паспорт ХI римские, АК № 567125.

– Ну?

– Выдан третьим отделением Черёмушкинского района. Я почему помню…

– Да ладно, Зинаида.

– Ну вначале мы к тебе милицию вызывали. Потом нас к тебе в милицию вызывали. Но всё к тебе. Если бы не мы… Мы б на работу…

– Ну, Зинаида, ну праздник сегодня. Ну ты что, сдурела?

– Я и говорю, ты бы до сих пор праздновал.

– Ну кто её позвал? Ну можно что-то сделать?

– Да пусть говорит.

– Разве я говорю? Это я молчу. Просто у вас скучновато. Вы напряжённые все. А я б атмосферу разрядила. Я же веселю вас. Вон он там сидит. Вон на том конце стола тот, с которым… Да не красней.

– Зинаида Максимовна, это моя жена. Если ты… Я за себя не ручаюсь.

– Что ты торопишься? Я же молчу. Просто смешной случай. Он себе в номер обед заказал. Да я молчу… Чтоб одним борщом весь потолок…

– Зинаида…

– А это пюре в телевизоре внутри. В патрон вместо лампочки кусок отварного мяса прямо ввинчен. А лампочка – наоборот – в тарелке… А в постели… Да молчу. Но чтоб такое в постели творили, я ещё не видела. А я видела всё… Убийство. В крови всё. Ликёр или варенье. Или они кого-то обмазывали или облизывали, а впечатление: зарезали и нож столовый рядом. Тут же в этом джеме и солонка. Убивали и солили. Шоколад рядом давили телами… Да нет, задом его так не вотрёшь… Да, гуляли… Курицу в музыкальном центре разделывали. Фужеры на пластинку. На ком остановится, того они и, условно говоря, целовали. Снизу клиент сразу съехал. На него натекло в трёх местах. Они говорят – шампанское. Что мы, шампанское не знаем?…

– Ну, Зинаида… Дайте мне к ней пройти.

– А я чего, я молчу. Я в смысле – вот где был праздник. Гулять умели. Горничная сразу уволилась, сказала, что ей уже ничего не страшно, «ухожу санитаркой в сумасшедший дом, зарплата выше, а главное – чище». В ванной – только унитаз чистый. Именно к нему никто не прикасался. А раковина! Как они туда… подсаживали друг друга… А чем расписывались на зеркале. Да какая помада!…

– Зинаида, ну такой срок прошёл.

– Да, срок хороший. А мог быть ещё больше. Даже после ремонта кусок курицы за трубами находили.

– Ну всё! Дай я бутылкой прикончу…

– А что такое? Столько лет я молчала. А теперь все пишут мемуары. Каждый козёл с книгой воспоминаний, и мне надо быстрей, пока живы все участники… Юрий Аркадьевич, как ты говорил: «Мы тихие, Зинаидочка, мы непьющие, мы всего боимся…»

– Прекрати! Кто её привёл? Убить подонка!

– Вышел в Кишинёве хлеба купить и через час из Москвы звонил: «У меня всё в порядке. Я тебя обожаю». Трубку клал и крестился – еврей. Козёл называется.

– Так, ребята. Где она сейчас работает? Сообщим на работу. Пусть её арестуют.

– Да на пенсии я, на пенсии. И всё-таки было светлое пятно. Вот он, Леонард Эдуардович. Хотя по паспорту Григорий Яковлевич, VI-БЕ № 351254, выдан 8-м о/м Ленинграда, 25 июля 1973 г. Такая чистота, такая деликатность. Так тихо в ресторане сидели с каким-то пареньком из ансамбля Сибирского танца. Этот его о чём-то просит, тот отказывается. Даже не знаю, о чём они говорили. Ну про то, что это настоящие чувства и что это не сравнить с любовью к женщине, это гораздо выше. В общем, я ничего не поняла, да, Леонард?

– Зинаида, цыц, паскуда.

– Я ж сказала: я не поняла. Тот сказал: я не умею. Этот сказал: я тебя научу. Тот сказал: мне это не нравится. Этот сказал: ты это полюбишь. Тот сказал: я голоден. Этот сказал: я тебя накормлю. Тот сказал: мне холодно. Этот сказал: я тебе куплю пальто. В общем, я не поняла, о чём они говорили. Тот стукнул кулаком: «Ладно – ставь бутылку и веди». Дальше я не поняла. Этот отвечает: «Ты что? Ты что??? Ты со мной за водку? Ты, – говорит, – что, хочешь ничего не чувствовать?» Тот говорит: да! Не «да» – говорит тот: да! Не хочу». Этот говорит: «Я тебе не баба, в пьяном виде ты со мной не будешь! Не будешь ты со мной пьяным никогда!» Тут мы все заплакали, и я опять ничего не поняла. В пьяном, говорит, виде – это животные. Мне, говорит, такие чувства не нужны. Ты меня, говорит, совсем не понял. Мы тебя умоем, оденем, полюбим и прославим.

Леонард:

– Ложь, господа. Я только с женщинами… Да вот… Вот она… Вот же, вот… И ещё есть… Только женщины. Заткнитесь!

Зинаида:

– Заткнулась! Леонард ему купил часы в киоске, коробку духов, парфюм. Ладно, говорит тот, ну хоть потом бутылку поставишь? Этот: потом, говорит, я тебя на ужин поведу в Эрмитаж и перстень бриллиантовый. За что, я так и не поняла. Сколько раз им ключ давала. Хоть бы салфетку в номере сдвинули. Хоть бы покрывало откинули. Как они там? Работали. Сценарий создавали. Мы всей командой проверяли. Ниточка как лежала, так и лежит. Пёрышко специально положили. Даже ветром не сдуло. Движения воздуха не было. Не шевелились они там. Ни звука. Ни дуновения. А входили туда на глазах у всех. Вот это чувство. Правда, Леонард? Вот это любовь. Вот это чистота.

– Да не было этого. Я только с бабами. Вот… Вот…

Зинаида:

– Конечно, не было. У меня ни одного доказательства, кроме записей в регистрации. То, что я рассказала, не произошло. И я писать начинаю. Документальный роман. У меня все справки, все метрики. Мне в издательстве обещали 5000 у.е. Они понимают значение этого произведения.

Сергей:

– Так, господа, скидываемся ей на аванс. Тут же, сейчас, откладывать нельзя. Значит, так, Зинаида, составляем контракт. Всё как в издательстве: за ненаписание такой-то от такого-то такого-то документального романа на столько-то листов такая-то получает от таких-то гонорар в шесть тысяч.

Она:

– В семь тысяч.

Он:

– В 6,5 тысячи.

Она:

– В 7,5 тысячи.

Он:

– В семь.

Она:

– В восемь.

Он:

Всё! В восемь тысяч удавленных, то есть условных единиц. В случае нарушения сукой такой-то договора все коробки, асфальты, черепицы, заборы, паркеты – всё, что приобрела на взятках и подарках за сдачу номеров без прописки, сообщая в органы ложь и непрерывно пьянствуя в каптёрке у дежурных.

Она:

– Ребята, я же молчу.

Он:

– И мы молчим. Об этом и контракт.

Я не знаю, кто я

Я и не знаю, честная я или нечестная.

Меня посади квартиры распределять – и проверяй.

А когда мне нечего украсть, может, я и честная.

Я и не знаю, добрая я или недобрая…

Вот будет что дарить – проверю.

Скупая или нескупая, кто его знает, когда денег нет?

Вот дай денег – и проверяй.

Вот, может быть, я модница.

Вот мне сорок лет, а я так и не знаю.

Может, я бриллианты люблю носить, ну, скажем, в ушах.

Может, цепь золотую люблю носить.

Может, я устрицы люблю!

Может, я вообще дизайнер?! И сама могу расставить мягкую мебель и кухонный гарнитур, и бассейн украшу цветами прямо по воде.

Больше того скажу – может, я в Испании люблю отдыхать! На островах.

Представляешь – окажется вдруг.

С ума сойти!

Или забуду про семью, возраст, удачно выйду замуж, и окажется, что я в Израиле.

И окажется, что я очень люблю евреев.

И мне всё равно, кто какой национальности, представляешь? А я вроде интернационалистка.

Может такое быть? Может!

При хорошей жизни может.

Дайте попробовать!

Специальным постановлением правительства.

«Пусть такая-то такая-то себя пробует на разных почвах, пока не расцветёт».

Невозможно в нищете понять: добрый ты или скупой? Или дизайнер, или честный?

К большому сожалению, оно всё проверяется, только когда есть деньги.

Вот беда: ни разу не видела, чтоб возле нищего толпа крутилась.

Он-то, конечно, щедрый, но копейки у него не выпросишь. Все крутятся возле тех, кто что-то имеет.

«Нечестный он, – кричат, – жадный, наше всё украл!» Наверное…

Когда у тебя ни черта нет и не было, не поймёшь, что у тебя украли.

И где оно всё лежало.

И что он у тебя украл, если ты всю жизнь своими глазами видела, что у тебя нечего украсть?

Вот поделиться – он должен, вот тут правильно говорят.

А ворует, рискует и страдает пусть сам один.

Как мы выбираем жену

Всё начинается с того, что неожиданно потянет организм.

И явно в сторону, не в направлении взгляда.

Вы удивлённо оборачиваетесь.

Неприметное существо, веснушчатая мордашка, конопатые ножки, рыжие ручонки, потрескавшийся ротик, белёсые реснички…

Всё это в пыли, в песке…

Пятнадцать раз вы смотрите в направлении взгляда.

Сверяете мысли с рекомендациями.

А организм, как проклятый, с невиданным до сих пор упорством тянет вас к конопатому созданию…

Всё на ней ползёт, сползает, перекручивается, всё изношено, истоптано, обгрызано, в чернилах, или в краске, или в карболке.

А вот от вас идёт на север – чистенькая, ароматная, на ножках, с книжкой, в шляпке и с мобильной связью.

Вы, конечно, трезво понимая, готовы догнать и пошутить.

И как-то так, за книжку, шляпку и мобильный цепляясь и перебирая, дойдёте до лица, до губ, до телефона и до самого свидания.

Но всё это без организма.

Организм ваш там.

Без организма вы никто.

А там ещё огромный стимул – там на вас плюют.

В том конопатом месте.

Там вообще не понимают – чего вам надо?

Вы тут же превращаетесь в осла, жующего весь день неподалёку.

Вы понимаете всей головой, что надо вам туда, к мобильнику.

Но руки стынут, ноги стынут.

Из морды раздаётся одно мычание: «Дай, я помогу. Дай, я покрашу забор вместе с тобой» и… «Как тебя зовут?».

Лишь бы коснуться, лишь бы вдохнуть этот ковыль, эту полынь, этот белёсый жар, и степь, и пыль…

Господи, как отойти? Кто оторвёт?

Вы начинаете пастись неподалёку.

Понуро идёте следом, вас хлещут, гонят, проклинают – уже родители.

Вы им рассказываете о своих перспективах, показываете какие-то бумаги, даёте денег в долг. Всё это не отрывая рук от конопатой стервы.

Дрожа идёте в церковь, в загс, в какой-то частный двор на Молдаванке…

Какой-то брат, какой-то дядя, какой-то пёс…

И дикая кровать с периной под низкий потолок.

И вы, оказывается, не первый!..

Вы – второй!

Хоть вы единственный.

Второй всегда единственный.

А сколько было первых – не узнаешь.

И всё равно она не понимает, и не чувствует, и с любопытством смотрит:

– Так что мне – лечь?

– Да, – задохнулись вы, – ещё бы!

– Но только не дрожите. Вы какой-то дикий.

– Давай на «ты».

– Я не могу, я вас совсем не знаю.

Она права.

Что вы ей для знакомства предложили?

Измучили, измучились, заснули в этой перине, как в печи.

Проснулись, вышли в эти сени – капусту квашеную рукой из бочки.

Облизали пальцы, схватили малосольный огурец.

И стали озираться: куда попали?

Мозги и сердце в панике.

Вы в ужасе.

А организм, как все предатели, сбежал.

А вот и мама с полотенцем и хлеб-солью.

Пёс с рычанием.

Папаша с самогоном и иконой.

Брат с семьёй.

Племянник из ГАИ с гармонью.

Дед с козой.

Теперь это всё ваше.

Поздравляю!

Каково это – быть женщиной и чувствовать себя куском сахара.

Или маслом.

Или ложкой варенья.

Или мухой.

Или, наоборот, липкой бумагой.

Или, наоборот, ядом без этикетки.

Или вином с этикеткой и долгими спорами: вредно или полезно.

Хотя жизнь без этого невозможна.

Но жизнь невозможна без многого.

Можно жить и без жизни.

Вот продолжение жизни без них невозможно.

Назовём всё это прекрасной половиной, на которую мы иногда заходим получить скандал, наслаждение, отдать деньги, передать ключи, привет, пустяк, сказать «люблю», убедиться в своей ненужности и выйти вон к чертям собачьим.

И вот она пришла к нему.

Тихая девушка.

Тихая-тихая.

Она в его шумной компании промолчала весь вечер, укрывшись тёплым шарфом.

А он мучился, а он подбегал к ней, а он спрашивал: «Ну почему тебе скучно, ну что мне сделать?»

И ей от этого было ещё хуже.

А с ним наедине она была весёлой, красивой, возбуждённой.

А он обязательно хотел это показать своим друзьям.

Он хотел одобрения.

А все нашли её скучной.

И он пожертвовал ею.

И жалел об этом всю жизнь.

Инночке

Инна Чурикова, Инночка!

Ты прекрасна.

Ты первая.

Коротко о твоей красоте.

Красота спасёт мир. Красота.

Вот она, такая, как твоя, и спасёт.

Несоразмерная.

Не миловидная.

Неослепительная красота, которую любим и которая любит нас.

Красота, вызывающая не восхищение, а любовь. Красота, вызывающая желание – не отойти подальше от греха подальше.

А подойти поближе, к ней поближе.

К этой красоте и молодости.

А если ещё при этом абсолютный талант, временами переходящий в гений.

Который сияет даже в некотором дерьме какого-то фильма.

Ну не обязана женщина предвидеть весьма коллективный результат.

Инна и смешна, и трагична, и умна, и неумна.

И в этом больше, чем во всём остальном.

В этом и то, что исходит от неё самой.

Всё, что светится, скажу красиво, через вуаль авторских слов и через стулья режиссёрских находок.

Она находится одна.

Ей приходится из женщин из всех актрис одной играть и выворачивать душу себе и нам, и не бояться плохо выглядеть, потому что для остальных, с трудом играющих рядом с ней, – это катастрофа.

Чуть хуже выглядеть – это нечем брать. А брать хочется.

А ты берёшь нас сразу и за всё.

И за живое.

И за придуманное.

И как бы актёр ни перевоплощался, мы всегда видим, какой это человек.

Вот видно, кто он.

Куда он помчится после спектакля.

Ну так видно, что хочется дочери запретить и т. д.

И ты видна, Инночка!

И от этого на душе светлее.

Мне много чего дарили, но лучшее – это Инна Чурикова, умеющая слушать.

И в завершение заключения.

Ты будешь вечной.

Тебе терять нечего.

Ты и в молодости была немолодой.

В тебе и тогда не было сокрушительного очарования глупости и кровопролитной кошачьей грации.

Поэтому ты ничего не потеряла.

А приобрела всё!

И оно теперь твоё.

Разноцветная любовь

Мы ведь как летали по Америке.

Мы покупали за 400 долларов «стэндбай», это значит – на свободные места и в течение месяца летай куда хочешь на свободных местах. В общем, всегда у туалета.

Летим из Нью-Йорка. Я на предпоследнем. На самом заднем расположились двое: один – мой товарищ с американской стороны, другой – мой друг с российской стороны и, дико ругаясь, подводят баланс.

– Такси. Два доллара.

– Я платил.

– Нет, я платил.

– Гостиница, триста долларов, я платил?

– Я платил.

– Это ты платил?

– Обед в день прилёта, шестнадцать долларов. Кто платил?

– Никто не платил.

– Как никто? Нас бы арестовали.

Я у прохода.

У окна молодая негритянка от восемнадцати до двадцати пяти, на голове сорок тысяч косичек. Непрерывно двигается, толкается, касается и тут же подозрительно смотрит.

Что-то у неё происходит под одеялом, в результате она то в шортах, то в джинсах, то в юбке, то в халате. Поселилась в этом кресле, а я сосед.

И всё время касается и тут же подозрительно смотрит.

У меня ощущение, что я к ней пристаю.

Хотя сидеть у́же, чем я, невозможно.

Обычно я по-английски произношу одну фразу. Я эту фразу могу говорить на четырёх языках без акцента: «Я вас не понимаю». После этого все начинают со мной быстро говорить.

Лететь шесть часов. Она уже полчаса говорит. И я уже понял, спрашивает, откуда, куда и кто я такой. К этому времени она была в шортах и лёгкой кофточке на своё голое, своё юное, своё цветное тело. Лететь всю ночь. Рядом ароматное нежное создание спрашивает, кто ты такой. А ты, как древняя обезьяна, молчишь и только виляешь, виляешь и смотришь, смотришь. Ввиду отсутствия хвоста виляешь всем телом.

Учите английский, мужики, это ещё сто тысяч женщин!

И тут мне приходит в голову последняя мысль. Я достаю из портфеля буклет, то есть расписание концертов. Там по-английски моя биография. И сказано, что 16 мая мой авторский вечер в Карнеги-холле… И если, думаю я, после этого мы оба не уйдём под её одеяло, я последний советский кретин… Что и оказалось.

Она спросила:

– Это кто?

– Я, я… Вот же мой портрет.

– Карнеги-холл?!

– Да, да…

– Ваш концерт?

– Да, да… Вот же мой портрет.

– И вы сидите в хвосте и вся очередь в туалет опирается на вашу лысую голову?

– Да, – сказал я. – Вот же мой портрет.

Больше она ничего не говорила, не переодевалась, не касалась, отвернулась и уснула.

Чиновница в мэрии спрашивает у посетителя:

– Я что, вам факс не послала?

– Я не получал.

– Это не ответ, я вам посылала или нет?

– Нет.

– Не может быть… Проверьте, – говорила она получателю, – идите домой и проверьте.

Так они и жили.

Он же не получил и он же должен был проверять.

– А вы посылали?

– Вот я это хочу у вас узнать. Идите домой и проверьте.

И этот несчастный шёл проверять, чтобы потом опять записываться к ней за месяц до приёма.

Оба одинаковы.

Разговор

Старушка пришла на могилу мужа:

– Я пришла к тебе попрощаться. Ты слышишь, Яня? Я уезжаю.

Дети уехали два месяца назад.

Теперь уезжаю я.

Что мне одной делать?

Ты столько сил потратил на эту квартиру.

И знаешь, кто к нам въедет?

Постой, ты же её хорошо знаешь…

Это Маруся сверху.

Она добилась и въезжает к нам.

Она будет жить у нас.

Пусть лучше она, чем кто-то.

Мы уплатили.

За тобой будут следить.

Я больше не смогу прийти к тебе…

Я уезжаю.

Об импотенции

У нас импотенция возникает от других причин. Мы в основном с теми, кто нам не нравится, но нужен для решения жилищных вопросов, прописки, обмена, уборки квартиры, мытья окон.

Брак по расчёту сейчас не выгоден ввиду частой смены режимов. А секс по расчёту – повсеместный. Кого мы только не имеем!.. Ради выпивки, ради бутерброда… Что, конечно, сказывается на нашем здоровье.

Дома мы, конечно, валимся как подкошенные. Дома уже всё понимают: иди, мол, но уж без справки не возвращайся.

А как себя настроить? Какие такие упражнения делать? Отсюда массовые обращения к экстрасенсам, настырные просьбы усилить по мужской части. Хотя что такое сильный – никто не знает. Женщины правильно молчат. Как она скажет: «Ты знаешь, он покрепче тебя».

Правда, в последнее время плотская любовь перестала делать успехи. Ты её любишь, любишь – а она справку не даёт. Но, с другой стороны, может, и мы их недостаточно бойко любим? Хотя и они, как правило, одутловатые. Поэтому некоторые наши вообще опустились любить мужчин. Никаких расходов, подарков, в гостиницу проход свободный, старушки у подъездов не подозревают, красота! Хотя и противно до отвращения. Ужас! Представляю – целовать усатую рожу, будто я член правительства… Но ведь и мою кто-то вынужден целовать. Правда, и я чью-то отказываюсь… Ты смотри, как всё переплелось!

Встречи стали пустыми, ни интеллектуального начала, ни физического завершения – сплошное пьянство на основе сексуальной неопределённости. Многие, очнувшись от беспробудности, с удивлением видят, что лучшая для них женщина – жена. Так что не надо бегать к врачам. Никаким лекарством нелюбимую женщину не заслонить. Надо ночевать с тем, с кем живёшь, и жить с тем, к кому привык.

Приказываю:

брачную ночь считать первой,

первую ночь считать брачной,

а семейную жизнь – счастливой.

Другой не будет.

История вкратце

Он ей сказал:

– Вы мне нравитесь.

Я могу на вас жениться.

Но при условии: вы перестанете красить брови и губы.

Вы расстанетесь со своими подругами.

Родители к вам могут приезжать только в заранее согласованные сроки.

Вы приходите в наш дом со своей посудой, так как мой отец религиозен.

Вы поняли мои условия?

– Да. Но вы мне не нравитесь.

– Как?

– Даже не знаю. Не нравитесь.

– Так значит?..

– Конечно…

– А как же?.. Мы же…

– У меня были какие-то желания. Теперь их нет.

– Ну, может быть, насчёт посуды я был излишне категоричен.

– Нет. Всё правильно.

– И насчёт родителей можно как-то согласовать.

– А помада?

– Ну, в сущности, не страшно.

– А то, что вы мне не нравитесь?

– Ну, это исправимо.

– Вот и исправляйтесь.

И ушла.

Женщина вкратце

Я пою… Потому что мне же надо на кого-нибудь кричать.

Кричать на людей нельзя.

На собаку нельзя – нервничает.

Даже на самого маленького из собак нельзя – инфаркты у них.

А кричать хочется для организма.

И я кричу на поезд.

На мост кричу.

Ору на Медного всадника – а-а-а-а!

Кричать хочется – а-а-а-а!

Без скандала – а-а-а-а!

Просто для здоровья – а-а-а-а!

Иди-иди, поезд – а-а-а-а!

Мчись, прись, электричка – а-а-а-а!

А по мосту перебой да-а-й…

Вот та-а-акси.

И палкой по штакетнику…

Пошла-а-а-а…

А в зеркало: – А-а-а-а… Зверюга-а-а…

Всё! Соседи стучат. А я телевизор на детскую передачу.

История вкратце

Он подсел за столик, где сидела симпатичная одинокая девушка над чашечкой кофе.

Он был примерно моего возраста, примерно моего роста, звали его примерно так же и говорил он примерно как я.

Ничего нового он ей не предложил.

Он угостил её вином, шоколадом.

Они познакомились.

Он заказал что-то ещё и ещё что-то и спросил телефон.

Она неожиданно громко продиктовала свой телефон и своё свободное время, и когда и куда она выезжает, и где остановится, и как её зовут, и где её искать.

Он обернулся.

Ещё человек пять записывали эти данные.

Ему опять стало тошно, потому что он опять заплатил за всех.

– До свидания, Мариночка, я пойду.

– Вы не записали мой телефон.

– Я у кого-нибудь перепишу.

История вкратце

В Одессе с таксистом по ночам его жена ездит.

И молоко у них, и булки, и картошка жареная, и яичница.

И она его кормит.

И ездит с ним всю ночь, а сзади пассажиры меняются.

Он в спортивном костюме.

Красивый, атлетичный.

Она блондинка тоненькая.

Всё время копается в сумке и достаёт то термос, то котлетку.

Каждую ночь.

Они вдвоём.

Они работают.

Они зарабатывают.

Они счастливы.

История вкратце

Я цыган, Миша.

Я полюбил её второй раз в жизни.

Я всё для неё отдам.

И она меня любит, Миша.

Я вскрикну во сне.

Вот так: «А-а!» – она схватывает.

Бил я её часто, Миша.

Чуть зубы не выбил.

Такая у меня любовь.

Мне тридцать пять, ей девятнадцать.

А он такой маленький.

Клянусь, ты бы перед смертью из его рук стакан воды не принял, Миша.

У нас до этого был вечер.

Я ему говорю: «Уйди от нас, пожалуйста, ты нам всем неприятен. Ты неприятный человек».

Вот такой он маленький.

Но умный, Миша, умный.

Можно, говорит, она меня до лестницы.

Я всё равно, говорит, уезжаю.

Откуда же я знал?

Я же интеллигентный человек.

Я сказал, пожалуйста.

Слышишь, Миша, я сказал – пожалуйста.

Откуда я знал.

История вкратце

Мужской и женский лагерь разделены «запреткой», проволокой.

Господа, 58-я.

Оттуда женщины рвутся.

Отсюда – мужчины.

Для неё забеременеть – лучший исход.

Она за проволокой поднимает юбку.

Он, глядя на неё, – сбрасывает в пакетик.

Пакетик перебрасывает через проволоку.

Она – в себя.

Но, говорят, это неэффективно.

Эффективнее под полом строящегося барака, куда заползали с двух сторон «М» и «Ж».

И встречались в полной темноте.

И расходились.

И никто не знал, кого он и куда.

И кто потом родился.

Вот такая она, наша родная.

Так для кого война кончилась?

История вкратце

Девушка лет тридцати, хороших родителей.

Сама зарабатывает.

Не была замужем.

Сосед предложил:

– Давай сосватаю.

Пришёл с товарищем.

Она с утра готовилась.

Причёска. Стол.

Они выпили.

Стали говорить о работе.

Распалились.

Ушли с трудом.

Он ей предложил другого.

Опять причёска. Стол.

Говорили о работе.

Ушли с трудом.

Так сосед с друзьями пил месяц.

Пока их не разоблачили.

Илюша

Вот он – девичья гроза.

Истребитель невинности.

Снайпер-престидижитатор.

Его проход и просека в лесу.

Мамы, прячьте выпускниц! Илюша вышел!

А даже если погулять.

Он же разницы не чувствует.

И бесплатно, и за деньги.

И трудоустройством, и театральным миром.

И гуманитарным, и техническим.

Он не брезгует ничем.

Спроси его, чем отличается выпускница-финансист от выпускницы-педагога, – ответит: «Ничем».

– А выпускница журфака от таможенницы молодой?

– Эта форма мало кому идёт. И журналистка не всегда.

– Что?..

Не говорит.

Но он их делает постарше, взрослит их – взрослит неутомимо и деловито.

Тем, кто идёт за ним, достаются горьковатые на вкус, кисловатые на вид, но самостоятельные, мыслящие существа.

– Чем отличается певица от балерины? Милиционерша от гимнастки?

– Ничем, – говорил он.

История вкратце

1968 год.

Девочка в магазине.

Одна в очереди.

Лет восемь-девять.

Стоит маленькая.

– Я буду за вами. Вы – за мной. Я ненадолго отойду. Вы меня признаете?

Считает. Сдачу пересчитывает.

Воспитание в очередях.

Опоздала

Она говорила:

– Я никогда не опаздываю.

Я просто не успеваю.

Вы бы знали, как легко на душе, когда уже повсюду опоздала.

Идёшь себе куда-то и поёшь.

А все шипят:

– Она уже повсюду опоздала.

На все экзамены.

На все приёмные.

Ко всем мостам.

Не просто опоздала. Но даже не успела.

А вдоль дороги прыгает, поёт и не желает, видите.

А все должны смотреть ей вслед.

Вот эта.

Вот она.

Что всюду опоздала.

А нам домой пора, чтобы узнать…

Вы почему?

Вы до каких?

Как вам не стыдно так опаздывать?

Вы уволены, идите.

Она сказала:

– Я не опаздываю, я просто-напросто не успеваю. Но как хотите. Я уйду.

И так легко ей, и так чудесно стало той, что повсюду опоздала.

Идёшь ты вдоль дороги и поёшь, и все злорадно:

– Вот она! Вот эта опоздала!

Во все экзамены.

Во все приёмные.

Ко всем открытиям.

Ко всем началам.

Она позорно опоздала.

И даже не успела.

И даже не спешит.

И вот идёт, представьте, и поёт.

А все смотрят вслед и с завистью.

Что ей терять?

Она уже повсюду опоздала.

А нам ещё к вечерним новостям…

Чтобы узнать…

Масса женщин, от которых он ушёл.

Разных цветов, возрастов и положений.

Детные, бездетные.

Маленькие, средние.

Целая корпорация.

Дружная.

Переписываются.

Старшая у них есть.

Помогают друг другу деньгами.

То, что их объединяет, – не могут забыть.

Это всё, что их объединяет.

Забудут, разбегутся, их опять переловят, и они снова будут помнить.

– Тётя Света, – сказала девушка лет семнадцати женщине лет сорока…

– Катенька, – сказала женщина лет сорока девушке лет семнадцати. – Не говори мне «тётя», не делай меня старше, просто говори «Света».

– Тётя Света, – сказала девушка лет семнадцати женщине лет сорока. – Если я вам буду говорить просто «Света», я буду такая же старая, как вы. А я ещё успею, поэтому, тётя Света, выйдите и закройте дверь.

Всю жизнь в ресторане

Вы говорите, тридцать лет в «Аэрофлоте».

А представьте – всю жизнь работать в ресторане.

Бегать то быстро, то медленно.

Говорить то тихо, то крикливо, то вежливо.

Подавать, убирать, подавать.

Вытирать, разливать, поливать.

Трясти, выбивать, стирать.

Считать, подставлять, принимать.

Убеждать, убирать, закрывать.

Не сидеть, не вставать, не лежать.

На ногах, на ногах, на ногах.

В выходной ходить в другой ресторан и там издеваться над официантами.

Определитель номера

С этими определителями номеров жить стало гораздо веселей. У меня звонок, милый женский голосок:

– Аллё!.. Кто это?

– А это кто? – говорю я с напором.

– А вы мне звонили…

– Когда? – интересуюсь.

– А только что.

– Да?! И что же я хотел?

– Вы ничего не успели.

– Да.

– Вы, видимо, только позвонили.

– Да.

– А я не успела взять трубку.

– Да.

– Я положила телефон в прихожей, и, пока добежала, вы так быстро отключились.

– Да.

– Надо было чуть подождать. Вы для чего звонили?

– А у вас большая квартира?

– А у вас терпения нет?

– Да. Нетерпелив я. Так вы кто, девушка?

– А вы кому звонили?

– Ну вам же. А теперь вы мне.

– Нет, молодой человек, если вы звонили, значит, вы чего-то хотели.

– Да. Мы все чего-то хотим. Но я не звонил вам.

– Вот же ваш номер у меня высветился.

У неё такой милый голос.

– Да. Я звонил. Я хотел узнать, как вы живёте. Куда ходите. Что с вами происходит вечером. Или сегодня, или завтра. У вас такой милый голос. Меня зовут Миша. Я – вполне…

– А меня – Катя… Я сейчас вам перезвоню.

– А как?

– Ну, у меня же есть ваш номер. Я с удовольствием посмотрю на вас.

– Хорошо, Катя, я тогда, знаете, что буду делать?

– Что?

– Ждать вашего звонка.

– А я расчищу сегодняшний вечер. И сейчас перезвоню.

Я ждал долго.

И ещё чуть-чуть.

И понял.

Я же ей не звонил.

У неё высветился не мой телефон. Она просто ошиблась в наборе. Попала в меня.

И я не догадался. И она не догадалась.

И в этом мире цифр мы потерялись навсегда.

В Одессе я вошёл во двор, там сидели две дамы в купальниках. Они закричали: «Как вам не стыдно!»

Я вышел.

Сейчас разве так кто-то кричит?

Разве кому-нибудь бывает стыдно?

Рождение юмора у моря

Они такие красивые. Они рано становятся молодыми.

Сколько ты можешь идти сзади?

Нужно что-то сказать.

Ловко, быстро и остроумно.

Вот тут и рождается талант.

На главном инстинкте.

А солнца – вся жизнь!

А моря – вся жизнь!

А воды нет.

А смывать красоту не надо.

А пыльные.

А горячие.

А пахнут акацией, ковылём, полынью и ходьбой по горячему асфальту.

А на чём они передвигаются?

Эти оборванные юбки.

Эти разорванные джинсы.

И из них медленно и плавно уходят вниз быстрые, нежные, необыкновенной красоты…

А вверху какие-то майки, куски халатов, обрывки парашютов, откуда идут глаза.

А чуть лизнёшь. Незаметно.

Но обязательно, если состришь.

Солёное.

Состришь-лизнёшь-замрёшь.

И поцелуешь.

Поцелуй дороже.

Всё остальное мельче, хуже и глупее.

Поцелуй главнее.

Ты что-то говоришь внутри поцелуя.

И ты идёшь вперёд внутри.

Поцелуй – это твоё завоевание.

Твоё произведение.

В этом поцелуе всё море, всё лето и желание сказать ещё что-то, о чём сегодня можно догадываться и когда-нибудь пожалеть.

Не забуду

Что же за жизнь?

Что же за страна?

Она заставляет переосмысливать очевидности.

Как по-разному смотрят мужчины и женщины.

Вита.

Был августовский вечер.

То есть фактически июль.

Вечер.

Под виноградом стол.

Ветчина, перец, помидоры, зелень, вино.

И жарко.

После виски со льдом жара пропала, но вечер продолжался.

Три девицы были внимательны после того, как я гостил их виски.

Они сказали: – Молодец.

– Да, – сказал я. – Да…

Я был с ней знаком.

Когда она поднималась, весь пляж вставал.

Забыть её…

Невозможно.

Хотя я ещё попробую.

Когда мы приходили обедать, все вставали.

Высокая.

183 или 187.

С моей точки зрения.

И ещё каблуки.

Странное существо.

И знакомство было странное.

Кинофестиваль.

Прилёт «Ленкома».

Истребители-перехватчики.

Я в номере у Михалковых.

Со мной обыкновенная, скромная, тихая.

Ну, девочка, девочка.

– Можно вас на минуточку? – шепнули ей два перехватчика.

Они все вернулись через час.

Что-то рассказывал один Михалков, второй бегал за музыкой.

Хотя музыка уже была не нужна…

Как и я…

И куда-то же я пошёл.

Вернее, побрёл.

Но гуляние, то есть фестиваль, продолжался.

Мы не прилетели работать, объяснили перехватчики.

Вернее, мы прилетели не работать, объяснили перехватчики.

И все помчались за ними.

Последним мчался я, заплаканный и обворованный.

Фестиваль продолжался на кухне капитана, сына капитана-отца.

Фестиваль продолжался в коридоре капитана-сына.

Артисты, рюмки, салаты, стаканы.

Очень высокая и очень красивая на фоне алкоголя вдруг стала ниже.

Ах, она шепчет…

И я всё слышу, значит, в моё ухо.

– Вы лучше всех, – шепчет она.

Не в состоянии гордиться, ибо фестиваль в разгаре, а эта канистра молодого вина…

Всегда канистра от папы, отставника-земледельца.

Канистра делает что?

Отнимает части тела.

И этот шёпот – «вы лучше всех».

И это вино.

Можно себе представить расхристанную фигуру и носовой платок в слезах, в закуске.

Вы лучше всех…

Прекратился фестиваль, куда-то вернулись перехватчики.

И опять прошёл год, и опять наступило лето, и я опять пошёл на плиты пляжа быстро.

Кто знает, те знают.

И бывшим ястребиным оком оглядевшись, лёг.

И видел я, как все вставали и все ложились.

Это бывает редко, и я знаю почему.

Я посмотрел, куда они.

Это было далеко.

Обычно у мужчин зрение слабое.

Но это они видят очень далеко – когда все встали, встал и я посмотреть.

Да, и я.

И хоть было там километра два, но такой фигуры ни до, ни после…

Поэтому, когда вставала она, вставали все.

И я лёг со всеми.

Представлюсь.

Я имею отношение к сцене, и потрясение не было таким сильным.

И солнце грело, и дети кричали, и я заснул.

И я проснулся от капель, от дождя, от брызг, от воды.

Солнце било в глаза. С кого-то течёт.

– Проснись! Ты спишь?

– Простите.

– Ты меня на «вы»?!

– А как? А кто?

В общем, я сел, я проснулся, я растерялся.

Я обалдел.

Это была она.

Не смотрите на солнце.

Не надевайте очки.

Не поправляйте внешность.

Не делайте ничего.

Вы ничего не исправите.

(Об этом надо было думать вашим родителям.)

В общем, оказывается, у неё была куча проблем после фестиваля.

То есть у неё он продолжался ещё месяца два.

То ли ребёнок её где-то ждал, то ли она его…

И чуть ли не я должен был ждать вместе с ней.

Тогда пьяный, сейчас сонный и опять чуть ли не лучше всех.

А их много.

Впадая в девичество, я – опрошен – дал свой телефон.

Все встали, и она ушла.

А я всё вертелся и устраивался на камнях, и все уже смотрели на меня.

И я уже не смотрел на всех, и я уже собрался и пошёл.

И меня ещё долго догоняли и передавали мои туфли, и мои очки, и моё полотенце, и мою панаму, и мою книгу, мои штаны.

Как говорят, главное – он пошёл.

Куда я пошёл в тот яростный день?

Но организм пришёл на помощь, и жизнь, и ночь, и я забыл.

И я уснул.

Когда вы немолоды.

А это всегда.

То есть вы родились пожилым.

Вам правильно казалось.

Вы правильно предвидели.

Что, кроме неприятностей, от столь прекрасной, от столь красивой…

Ну, кто хоть раз меня увидит…

Ну, за что?

Ну, хорошо, давайте я ещё раз посмотрю себя со стороны.

И на неё.

И сказать – что деньги?

Так была советская власть.

А тут эти занятия сатирой…

Но дачу мы снимали с мамой в сарае.

Я правильно сказал?

Снимали дачу мы в сарае без окна.

Свет от дверей, от лампочки и от меня.

Телефон был дома.

Я там был редко и всегда попадал на её звонок.

Ну что мне, что ей?

Даже трудно было представить, не то чтобы согласиться, как я встречусь, в чём я к ней выйду и куда пойдём.

Я презирал мужчин на каблуках.

Даже если бы я влез на табурет.

Но меня достали.

Я сказал, что мне не в чем.

Я сказал, что я занят.

Я сказал, что я болен.

И, конечно, пошёл.

Там было всё, какое быть должно.

Не какое бывает.

А какое быть должно.

Она была так хороша, что со мной ничего не случилось.

Я был капризен, равнодушен, угрюм и остроумен.

Меня угощали.

Меня умывали.

Мне вытирали нос.

Она умела готовить и накладывать гипс.

Она умела убирать, петь и не раздражаться.

И это при таком росте, и это при такой коже.

И это было таким, каким должно было быть, если бы я когда-нибудь такое видел.

Она была с Карпат.

Она спустилась.

А я всё равно поднимал голову.

Такие заботливые руки.

При такой красоте.

Я хохотал.

Я не являлся вовремя.

Я плевал в лицо жизни и любви.

Ну, это как бы вы стали владельцем яхты, которую используете лишь для стирки.

Что я мог придумать?

Зачем мне это всё?

Кроме ужаса и шторма.

Кроме ощущения близкой гибели…

Когда мы были с ней на писательском обеде, молодёжь целовала стул, на котором сидела она.

А я кричал кому-то:

– Вот будешь всю жизнь писать правду, вот не будешь врать и приспосабливаться, и народ тебе выделит такую…

От неё осталась фотография: бульвар, она стоит, а я на лошади рядом.

Вот разве что на лошади.

Где я достал лошадь?

И вот как-то у меня сломалась «Спидола».

Был такой приёмник, когда был я.

Она сказала: – Я починю.

Она сказала: – У меня есть знакомый, он тебя любит.

Она сказала: – Он хочет, чтоб ты пообедал у него.

Она сказала: – Это будет на 7-й станции Фонтана.

Она сказала этот адрес.

Она была в шортах и фартучке.

Мы ели и смотрели на неё.

Она сказала: – Мы будем рады, если вы ещё придёте.

Это она сказала мне.

– Молодец, – выдохнули три девицы.

Она звонила каждый день.

Что ей было нужно?

Тут меня пригласили в конкурс красоты.

Первый Всесоюзный.

Нет-нет – в жюри.

Я пошёл из-за неё.

Я ей звонил в Одессу.

Со мной что-то случилось.

Я стал давить в жюри.

Я поставил условием своё пребывание в жюри, если у меня будет кандидат.

– Молодец, – сказали три девицы.

Я уговорил её. Она сразу стала вице-мисс Украины.

Теперь международный конкурс.

А что конкурс, когда мы с ним что-то ели, плита была прямо у стола.

Она поворачивалась то к плите, то к столу.

Фартучек и шорты выше стола.

Ещё раз шорты выше стола.

Мы ели и смотрели.

Не знаю, кто она мне.

Не знаю, кто она ему.

Это было совершенство.

Я очень обиделся.

Она сломала ногу и не поехала в Париж на конкурс.

А я звонил.

А я просил.

И с ногой с этой было всё в порядке.

У неё всегда было в порядке с ногой.

И опять прошли два года.

И она мне позвонила.

– Ты знаешь, я теперь живу в Лос-Анджелесе. Я вышла замуж ещё тогда…

– Да. Чего там знать.

Оказывается, ещё в Одессе, ещё тогда.

Ещё во время фестиваля.

Она жила у ювелира тоже.

– Молодец, – вздохнули три девицы.

И я был в Лос-Анджелесе, и она встретила, и привезла меня, и мы ели уже с дантистом или ювелиром, и смотрели на неё.

И никто никогда её не ревновал.

Мы могли собраться все и смотреть на неё.

И никто никогда не ревновал.

И тут опять звонок в Москву:

– Я лечу в Карпаты. Я могу заехать. Ты не забудешь?

– Да уж куда мне?

– Ты лучше всех, – сказали мы одновременно.

Больше она не появлялась.

– Молодец, – вздохнули девицы и выпили.

История вкратце

Оказалось, чтобы получить отгул, пойти со мной в кино, поехать за город – она сдала кровь.

Безвозмездно.

За два свободных дня.

А я раздражался.

Я кричал, что в эти дни не могу.

А она говорила:

– Хорошо. Я ещё возьму отгул на следующей неделе.

– Вот так выглядит подонок, – сказал я зеркалу.

Ревность

Мужчины более ревнивы, потому что по лицу женщины понять ничего невозможно.

Она умнее.

И скрытнее.

Если любишь – веришь.

Если не любишь – зачем следить.

Бедный, не знаешь.

Она принимала снотворное, чтобы утром не звонить.

Чтоб сорвать телефонную зависимость и устроить этот божественный женский разрыв после «люблю, навек твоя».

После этих слов она исчезает.

И выдерживает тебя, с её точки зрения, ты ещё не дозрел.

Когда ты дозрел, она появляется и исчезает, даже находясь дома.

Следить не надо.

Принимайте решение ещё до слежки – всё равно придётся.

Рассчитывайте на то, что вы её поймаете.

Как и она вас.

Поэтому принимайте решение до слежки.

А тогда зачем следить?

История вкратце

И она сказала ему:

– Что ты хочешь – или я всю ночь буду твоей, но мы больше не увидимся. Или мы будем встречаться, но я сейчас уйду.

Он выбрал первое.

И она ушла в шесть утра.

И не пришла.

И он пошёл к ней.

И она сказала:

– Что это за еврейское решение?

И он ударил её по лицу.

И она упала ему на грудь и расплакалась.

И он заплакал.

И он обрадовался.

И тогда она отстранилась и сказала:

– Всё! Уйди!

История вкратце

Я с мужчиной познакомилась. Врач. Очень симпатичный. Ухаживал. Встречались. Решили пожениться.

Вызвал по телефону маму из Киева и папу. Они со мной говорили. Поздравляли.

К его товарищу ходили, отмечали.

Он мне подарок сделал. Цепочку золотую.

Должны были встретиться.

Десятого – нет его.

Я подождала пару дней.

Пошла к его тётке, где он живёт. Куда он меня тысячу раз приглашал. Там ни тётки, ни его никогда не было.

На работу пошла в госпиталь. Куда я его провожала. И куда он при мне входил. Там такого никогда не было.

Мне говорят, может быть, он просто хотел…

Так он меня пальцем не тронул.

Пошла к товарищу, где мы его день рождения гуляли. Товарища нет и никогда там не было.

Вот загадка.

Если он, допустим, шпион. Так чего от меня хотел узнать?

Я в детском саду работаю.

Я ему всё-всё про наш детсад рассказала. Может, не надо было.

Я позвонила в Киев по телефону, по которому он звонил. Там его мамы нет и никогда не было.

Цепочка настоящая, золото 583-й пробы.

В квартире, где я жила, я действительно живу.

Всё, что касалось меня, никуда не исчезло.

Всё, что связано с ним, – пропало навсегда.

Какие всё-таки мужчины сволочи.

Вот начиная просто с трёх лет. Тьфу! Извините.

Больничный коридор

Две медсестры

– Вы такая нервная.

– Я не нервная!

– Нет, вы нервная!

– Я не нервная!

– Вы нервная!

– А вы не нервная?

– Я не нервная.

– А чего же вы кричите?

– Я кричу?

– Да, вы кричите!

– Я кричу?

– Вот вы кричите!

– Я… кричу?

– Вот-вот-вот кричите! И всё!

– Это вы с криком меня спросили. Вы просто крикнули, что я кричу. Жутким криком крикнули.

– Я не крикнула.

– А чего же я вздрогнула?

– Потому что вы нервная.

– Это я нервная?

– Да, вы нервная. Вы вздрагиваете даже в темноте. Вы издёрганная и истеричная.

– Это потому, что вы кричите.

– А я вот сейчас шёпотом: «Вы нервная, как собака-шпиц».

– И я шёпотом: «Я не нервная. А ты нервная. Как жеребец на переезде, куриный помёт».

– Ты меня на «ты»?

– А на что ещё тебя?! Кто ещё тебе «ты» скажет? Кроме меня, шёпотом правду в рожу-мать?

– Видите, вы сами себя заводите. Вы – псих-канцероген.

– А хочешь, я вцеплюсь тебе в волосы, что на роже твоей растут?

– Нет.

– Почему?

– Ты спросила. Я ответила.

– Тогда я тебе вырву нос.

– А я тебе выдавлю глаз.

– Ты кричишь?

– Нет. Просто выдавлю, и всё.

– Даже дотронуться не успеешь, психованная клизма.

– Это я клизма?

– Психованная! Посмотри в зеркало. Если доживёшь до него. Что ты увидишь? Рожа красная. Шея, как аккордеон. Зубы шатаются, как клавиши.

– Зачем же мне в зеркало смотреть? Вот оно передо мной. Клизма психованная развесная. Патлы торчат, нос облез, изо рта разит болотом. Зубов сейчас не будет.

– Тебя когда в последний раз стулом огревали?

– Была одна покойница. Увлеклась. Всем классом хоронили.

– Вторая будет. Сейчас будет. Вот я сейчас на твоей роже большое удовольствие получу.

– Только дотронься – вырву педикюр. Вот смотри.

– Та!

– Та!

– Та!

– Та!

– Та!

– Та. А-а-а-а-а-а-а!

– И это всё?!

– Нет.

– Та-та-та-та! Вот теперь всё.

– Нет, не всё! Та-та-та! Вот теперь всё!

– Ошибаешь… Та-та-та… Вот где всё! Вот где всё!

– Нет – вот где, вот где, вот где!..

– За всё! За ведро, за два матраца и вот это за низкую температуру в коридоре. Да и за седуксен из реанимации. Эх!

– А-а-а-а…

– За перевязочные материалы. Эх!

– А-а-а-а…

– За физраствор!

– А-а-а-а…

– Вот теперь всё!

– Ошибаешься… Эх! Эх! Вот где всё!.. Вот где всё!..

Входит врач с санитаром:

– Давай в перевязочную. Веди их. Только халаты с них сними. Уже третья драка. Правда, они друг друга перевязывают. Так что мы не вмешиваемся. Очень опытные работники.

Мы отдыхали с женой в санатории.

Всё расписано по минутам.

В 8.30 – завтрак.

В 10.00 – она идёт на процедуры – я ей верю.

В 9.00 – я уезжаю в город.

Она мне верит.

В 13.00 – обед.

В 14.00 – я иду на процедуры.

Она мне верит.

У неё сон.

Я ей верю.

Вечером я ей говорю, что неважно себя чувствую – мне необходимо потанцевать.

– Иди!

Всё верит.

Она:

– Я посмотрю телевизор у друзей.

– Иди! Смотри!

Какие тут друзья – мы тут пару дней как приехали.

Но раз есть друзья – иди.

Доверие – раз.

Отпуск – два.

Это ж пока мы друг друга уговорили вместе поехать.

Годы шли навстречу.

Всегда по отдельности.

Недоверие…

Сейчас опять всё в порядке.

Ушла – верю.

Вернулась – верю.

А что делать?

Нет больше никого у меня.

Значит, верю.

В многоквартирном доме поздно вечером стук в дверь.

К кому-то стучат.

Хотя у всех звонки.

Наконец одна соседка выглянула.

А это лифт застрял.

Там три женщины по пояс.

Одна закричала:

– Девушка, потушите плиту, я там картошку поставила. Вот мои ключи.

Другая кричит:

– Девушка, там дочка моя, проверьте, пожалуйста.

Третья с мусорным ведром.

Сидели полночи по пояс между этажами.

Приехала бригада, крючками открыли.

Вытаскивали.

Девочка вертелась, пока маму вытаскивали:

– Дядя, а у нас ещё вода не идёт.

Дядя вытащил её маму:

– Ты что, не понимаешь, кто я? Я слесарь, а не твой папа.

– У нас папы нет, – сказала мама.

– Хорошо, я загляну.

Теперь он живёт у них. И лифт работает, и вода идёт.

Но он грустный приходит.

Она сказала мне:

– Я сделала стрижку. Куда пойдём?

Я задумался в тупик.

Ну, действительно.

Она сделала стрижку.

Не для меня же.

Кому-то же надо.

Как с такой радостью дома сидеть?

А куда идти?

Кино?.. Кто там в темноте увидит?

Театр? Тоже темно, антракты маленькие.

Единственное спасение – скандал:

– Почему ты меня не предупредила? До каких пор это будет? Что я теперь…

– Может, в ресторан?

– Сколько стрижка стоила?.. Ого! Ещё ресторан!.. Где-нибудь пешком пройдёмся.

Всё! Я без кепки, лысый, маленький. Рядом вот эта высокая со стрижкой. Держусь полчаса, потом надеваю кепку, плащ, очки.

– Возвращаемся домой. Раньше надо было думать.

– Я должна была постричься.

– Да я про другое.

Мужчина и женщина до этого и после

Внутренний мир женщины – это мужчина.

Внутренний мир мужчины – это женщина.

По нескольким перьям можно представить хвост, по клюву – оперение.

Женская косметика должна быть вкусной.

Мужская – пьянящей.

Объём мужчины должен вмещать одну женщину целиком и две-три – частично.

Объём женщины – один мужчина и несколько маленьких человечков.

Мужчина до воспринимает женщину.

Мужчина после воспринимает себя.

Женщина до воспринимает мужчину.

Женщина после воспринимает их вместе.

Женщина после ждёт, что он изменится.

Мужчина после ждёт, что она изменится.

Он и Она во время этого думают о нём…

Мужчина после независимо и свободно идёт по дороге, проложенной женщиной, ухитряясь кормить её и её семью, которую ошибочно называет своей.

Явление

И я стал являться во сне. Она раньше шла спать с удовольствием, потом её стало раздражать.

– Как вы смеете в таком виде?

– А что я говорю, что я говорю?

– Всё равно не смейте. Это отвратительно, и то, что вы говорите, и то, что делаете. А я считала вас порядочным человеком.

– Но послушайте…

– А что же я делаю. Я слушаю. Но то, что вы несёте… Извините, я считала вас умным.

– Ну, хотя бы пример.

– Бросьте! Какая женщина сумеет это повторить. Я даже таких слов не знаю. Я прошу вас быть сдержанным. Я всегда шла спать с удовольствием, сейчас – как на плаху. Эти требования, эти приставания. Какой-то шантаж. Вы претендуете на общие воспоминания. Я завтра всем расскажу.

– О чём?

– Да не было ничего. Это ваши крики. Что вы хотите рассказать? Кому? Вы просто сошли с ума. Два раза душили.

– За что я вас душил?

– За что мужчина душит женщину? Я не могла понять, что вы хотели, а вы не могли объяснить – и за горло, и за нос… Где вы этому научились? Садист.

– И что, у вас синяки?

– Конечно… Вот… Вот…

– Ужас… Простите, это я?

– А кто же? Вы думаете, я себя сама избиваю? Я сколько раз вам говорила: мы всё можем решить мирно, но вы отвратительны, вам нужно крови, пыток. Где вы родились?

– Я прошёл войну.

– А я вас почти любила, но после этих грязных предложений… У вас действительно было столько женщин?

– А что я говорил?

– Ну, где-то 300–350.

– Ну, может быть – наоборот – 350–300.

– Я прошу вас: больше не появляйтесь.

– А вы не могли бы ложиться позже и сильно уставать перед сном? Чтоб сон был крепче, примите снотворное.

– Я уже приняла.

– Ну?

– В ту ночь вы были чудовищны. Вы привели какую-то девку, голую, грязную, в плаще, завалили рядом со мной на плащ-палатку, и оба орали такие мерзости. Потом душили меня вдвоём.

– Простите, у неё была татуировка на ягодице?

– Да!

– Вот сволочь из медсанбата… Вернулась. Я её найду… Я знаю, где она прячется, наркоманка проклятая. Простите, видимо, я стараюсь отвлечься.

– Нельзя ли приходить в другой дом?

– Поверьте, если бы это зависело от меня…

– А откуда у вас эти плётки?

– Да это я… Там один тип мне одолжил… Я ему верну… Не волнуйтесь, простите. А если нам лечь вместе?

– Я думала об этом. Ну, вы хотя бы пригласите на ужин. Мы же не животные.

– Хорошо. Я продам эти плётки и всё устрою. Без меня не ложитесь.

– А вы примете ванную?

– У вас?

– У меня?? А почему вы два слова скажете и сразу начинаете душить?

– Да… это… так.

– Что?

– Да просто руки у меня сильные, а мозгов нет.

– Что у вас с плечом?

– Рикошетом осколок, шрам, а так ничего.

– Ну посмотрите: вы же днём нормальный человек.

– Да это я… Я вообще нормальный. Спите, не бойтесь. Я буду рядом. В случае чего – просыпайтесь и ко мне. И по морде меня!

– От вас к вам?

– Да… И я вас спасу.

– А почему вы появляетесь во сне?

– Видимо, стараюсь отвлечься. Вы ж видите, какая жизнь. Но вы не бойтесь. Я буду рядом.

Автограф

В Одессе на книжной ярмарке на морвокзале я подписывал книги.

Образовалась даже небольшая даже очередь.

Даже народ галдит.

Я пишу в Америку, в Израиль, в Германию, Австралию.

В общем, нашим, но туда.

Кто-то просит подписать «Гале от Юры», кто-то – «мой папа Вас любит».

– Как папу зовут?

– Валера.

– Как маму зовут?

– Шурочка.

– Тебя как, девочка-радость?

– Наденька.

«С Вашей Надеждой не расстанусь».

Пишу быстро, бодро.

– Кому, девушка?

– Сыну Кириллу.

«Твоя мама, Кира… В общем, держись, Кирочка, за маму… Я тебя сменю…»

– Пожалуйста – Дашеньке.

– А где она?

– А под столом. Её не видно.

– Ставьте на стол.

«Расти, Дашенька, я подожду».

– Моему дяде в Америку.

– Нашему дяде Яше в Америку.

«Цепляйся, Яша, за Америку. Наложи, Яша, своё изображение на её очертания. Ты, Яша, знаменит Америкой».

И тут слышу два женских голоса:

– Почему я должна у него подписывать?

– Ну, пока он здесь.

– И что он мне должен написать?

– Ой, Муся, что ты начинаешь.

– Я не начинаю. Что, я должна книгу купить? Дай мне денег, я куплю.

– У меня нет. Купи ты.

– Не хочу. Почему я должна за двадцать гривен…

– Ну, дай ему что-нибудь написать.

– А что он мне напишет?

– Я не знаю. Он что-то тебе напишет.

– Что, Рая, что он мне напишет? Это я что, в очереди должна стоять?

– Не надо. Тебя пропустят.

– Кто?

– Все. Они тебя увидят – они пропустят.

– И что я должна сделать?

– Ой! Дай ему какую-нибудь бумажку, он что-то на ней напишет.

– Что, Рая? Что он должен написать, это я должна ему продиктовать?

– Он сам напишет.

– Что?

– Откуда я знаю. Он всем пишет. Подсунь бумажку. Он тебе напишет…

– Что?

– Он сам придумает.

– А если какую-нибудь гадость? Как я Лёне покажу?

– Значит, не покажешь.

– Как я могу не показать? Мы столько лет вместе. Тем более он всё равно найдёт.

– Что ты боишься. Ты уже на костыле, что он тебе такое напишет, что ты не сможешь показать Лёне?

– Ты вчера видела по седьмому каналу? Теперь только об этом пишут.

– Он такого не напишет. Я его знаю давно.

– Ты же говорила, что он редко приезжает.

– Сейчас редко, да…

– Ну вот… Между приездами их так портят. Они сейчас только об этом и пишут.

– Ну, тогда он просто распишется.

– А если он что-то ещё начнёт?..

– Вырви!!!

– Хорошо… Граждане, дайте инвалиду без очереди на костыле… Молодой человек, вот Рая просит, чтобы вы ей что-то подписали.

Я пишу: «Раечка! Так звали мою маму… Будьте здоровы».

– Ну, тогда и мне что-то напишите… Мусе.

Я пишу: «Муся! Не доверяй Лёне! Пусть знает – я тебя любил, люблю и буду любить! Руки, руки мои тебя помнят. Сердце, сердце ноет! Пусть его утешает, что мы редко видимся. Спасибо за сегодняшнюю встречу. Целую тебя, Мусенька, твой…»

– Рая!!! Ты видела, что он написал?! Его руки меня помнят. Как тебе нравится?.. Может, действительно… Я в 68-м году была в Ялте… Может, это был он, я не помню… Пусть эта записка полежит пока утебя…

– Что значит «пока»?

– Я хочу его жене показать.

– Эй, девочки! – закричал я, но было уже поздно.

На морвокзале

В Одессе на морвокзале.

Толпа провожает или встречает.

Полная женщина в американской одежде на русское тело.

И вдруг она подскочила ко мне, будто вырвалась:

– Вы знаменитый юморист?

– Нет.

Она тут же бросилась к своим.

– Он говорит – нет.

Они ей что-то тихо сказали.

Она подскочила:

– Они говорят, вы – известный юморист.

– А я говорю – нет.

Она бросилась к ним с криком:

– Он говорит – нет. Он говорит – нет. Что вы мне голову морочите?

Они ей что-то тихо сказали.

– Кто-то из вас меня обманывает. Я из Америки. Вы – не известный юморист?

– Нет.

– А они говорят – да. Постойте тут.

– У меня нет времени.

– Постойте две минуты.

– Он говорит – он не известный юморист.

Они ей что-то тихо сказали.

– Так вы – известный юморист? Вы мне скажите: да или нет?

– Я не знаю.

– Он не знает. Если он не знает, откуда вы знаете… Они такое придумают, лишь бы деньги заработать. Могут любого назвать или знаменитым, или юмористом. Когда у них нет воды ни горячей, ни холодной, и неизвестно, когда будет, извините меня, пожалуйста. Я живу в Лас-Вегасе, я их спрашиваю – где Одесса? Они говорят – здесь! Я им говорю – нет. Где вода? Где свет? Где скумбрия?

– Мадам, – сказал я. – С чем вы сравниваете? Одессу надо сравнивать с Одессой. А вы с чем сравниваете? Вы КГБ помните? Идите быстрее.

– Всё! Я знаю, кто он. Как я догадалась. Быстро грузите вещи!.. Нет! Сначала меня. Чёрт с ними, с вещами… Лучше я буду на борту, а вы будете кричать с причала, так легче разговаривать.

– КГБ может снять с парохода, – шепнул я.

– Всё! Я поняла. Мне всё понравилось в Одессе. Сказочный город. Америка – дыра! А эти казино, эта эксплуатация человека человеком! Маркс был прав… Не надо вносить вещи – кидайте вещи на борт… Я в восторге от Одессы! Не загораживайте трап! Я гражданка Америки, чтоб она горела, и я хочу домой!

У окулиста

Пожилая одесская женщина у окулиста, прикрыв один глаз:

– Какая это шесть? Это же восемь!

Врач:

– Дальше…

Она:

– Дальше не будет. Вы скажите, я права?

Врач:

– Нет.

Она:

– Вы хотите сказать, что она шесть?

Врач:

– Да!

Она:

– Нет! Это не шесть. (Всматривается.) Ну, может быть, семь. Но я говорю – восемь. И не спорьте – я спешу.

Врач:

– Эта?

Она:

– Это буква?

Врач:

– Да. Какая это буква?

Она:

– Что?

Врач:

– Вы не видите?

Она:

– Я всё вижу. Я не слышу.

Врач:

– Какая это буква?

Она:

– «Ку»! Как, не похожа? Значит, «Бэ»… Что? Кто? Где? Вот это «Жэ»? Никогда… Доктор! Я сейчас встану, и вам будет стыдно. Идите, сядьте на моё место. Я встаю.

Врач:

– Сидеть!

Она:

– Вот это «Мэ»? Это «Ку», вот это что. Вы меня не убедили. Я остаюсь при своём мнении. Это «Ку». Вот хвостик, вот ножки… У вас есть другие буквы?.. Я прекрасно вижу и таблицу, и вас, и все эти ваши штучки. Со мной у вас не пройдёт. Вот вы тычете в «Нэ». Это «Нэ».

Врач:

– Вот «Н», а я показывал на «П».

Она:

– Так покажите на «Нэ», какие проблемы! Всё! Держите там палку, прикройте левый глаз, я иду к вам.

Врач:

– Сидеть! Вы сдаёте на права!

Она:

– Вот! А вы говорите, не права! Я всегда права, доктор.

Врач:

– Да. Идите.

Она:

– «Ку» есть «Ку» – и всё!

Прохожая

Прохожая обратилась ко мне на улице в Одессе: «Вот, сволочь, эти туфли нельзя носить. Клянусь, я их верну, и со скандалом! Она ещё меня вспомнит!» Я сказал: «Стоит ли из-за этой стервы так переживать?» Она сказала: «Чтоб у неё столько волос выпало, сколько она мне неприятностей сделала! Представляете? А я ей – не могу». Я сказал: «Ну вы же порядочный человек». Она сказала: «А вы разве меня знаете?» Я сказал: «Нет». Она сказала: «И я вас не знаю. Идите себе. Что это за манеры такие!»

Нарьян-Мар

– А где вы, девушка, живёте?

– В Нарьян-Маре.

– А где ваши родители?

– В Нарьян-Маре.

– А чем они занимаются?

– Они в Нарьян-Маре.

– А как они живут?

– Как все в Нарьян-Маре.

– А не хотели бы затеять какое-то дело?

– Нет. Они же в Нарьян-Маре.

– И что будет?

– А что может быть в Нарьян-Маре?

– Ну, может быть, учиться пойти?

– Где? В Нарьян-Маре?

– Ну, уехать, в конце концов.

– Из Нарьян-Мара???

– Ну, а что же там сидеть?

– А где сидеть?

– Ну, за границей.

– А кто же будет сидеть в Нарьян-Маре?

– Ну, значит, надо там жизнь налаживать.

– Где, в Нарьян-Маре?

– В Нарьян-Маре, а где же ещё.

– Откуда я знаю, где ещё? Мы ж в Нарьян-Маре.

– Ну и возьмитесь. Выберите толкового мэра.

– Где, в Нарьян-Маре?

– Да. А что тут странного?

– Да ничего.

– И начинайте жизнь. В Нарьян-Маре. А чего плакаться. Соберитесь, договоритесь, наладьте, и будет жизнь.

– В Нарьян-Маре?

– Там, там, а где ж ещё. Там же хоть что-то интересное есть?

– Это же Нарьян-Мар!

– Значит, так и будете жить?

– А как ещё жить в Нарьян-Маре?

Баба-яга

Звонок в 6 утра. Я снимаю трубку.

– Позовите, пожалуйста, Бабу-ягу.

– Чего? Кого? Какого дьявола?..

– Нет-нет, дьявола не нужно, именно Бабу-ягу.

– Это кто звонит?

– Это Баба-яга? Это мама одного нехорошего мальчика.

– Какая мама? Какого мальчика?

– Баба-яга, у меня мальчик балуется. Звать Сёмочка. Баба-яга…

– Какая я тебе Баба-яга? У вас что, мозги там повылетали? Я – артист. Я только лёг. Я хотел уснуть.

– Это Баба-яга? Как хорошо, что вы сразу взяли трубку.

– Да, я взял трубку. Я забыл отключить телефон, и вы меня тут же наказали. Тут же!

– Здравствуй, Баба-яга!

– Чтоб ты перевернулась! Слушай, я сейчас положу трубку.

– Не клади, пожалуйста, трубку, Баба-яга. Мальчик капризничает, не хочет кушать, балуется. Баба-яга, представляешь, он так избалован… Он чёрной краской разрисовал наши стены, мы не можем смыть. Он развинтил настольную лампу, папа включил, папу ударило током.

– Так вот пусть током ударенный папа им и занимается! Я – артист, я не сплю ночами, я принял снотворное, я только приехал…

– Алло, Баба-яга?!

– Ещё раз так назовёшь…

– Баба-яга, я прошу тебя, поговори с Сёмочкой.

– Да я его, паскудника, по стене размажу!

– Вот-вот-вот!

– Что «вот-вот»?

– Вот это и скажи ему, Баба-яга.

– Да что это вы в 6 утра не спите, как все нормальные люди?!

– Вот-вот-вот! Я даю ему трубку.

– Постой-постой-постой-постой! Если я ему два слова скажу, он весь год говорить не сможет! За то, что вы меня разбудили, я прокляну всю его жизнь! И мать его сразу!

– Вот-вот, я даю ему трубку.

– Чтоб ты сдох, придурок! Я тебе рожу твою переверну вонючую! Ты у меня по утрам не то что порядочных людей, ты своей мамы будешь бояться! Ты всех людей будешь избегать!

Сёмочка. Это Баба-яга?

– Чтоб ты сдох, идиот! Я тебе все твои сучьи ручонки повыдёргиваю!

Сёмочка. Так это Баба-яга?

– Ты что, не слышишь, сучонок вонючий? Иди, сволочь, петухом работай в курятнике! Не буди артиста, кретин поганый! У артиста рассвет в 3 часа дня!

Сёмочка. Тётя, так вы Баба-яга?

– Артист полнокровно живёт только ночью, гадёныш вонючий.

Сёмочка. Ой, тётя, это…

– Какая я тебе тётя, подонок! Посмотрел бы ты на мою бороду.

Сёмочка. Нет, не надо!!!

– Конечно, не надо! А кто будет смотреть? Всё мне достаётся. Посмей ещё кого-нибудь разбудить, крыса однозубая! У тебя свисток есть?

Сёмочка. Да!

– Знаешь, куда я тебе его вставлю?! Весь будешь свистеть! Во сне будешь свистеть! Сам себя будешь свистом будить! Минуты спать не будешь! Не трожь артиста, обглодыш вонючий! Артист – существо возвышенное, и как скажет один раз – всю жизнь будешь отмываться! Иди реви к маме, не реви мне в ухо!

– Ой-ой-ой, это я, мамина Сёма, то есть Сёмина мама. Ой, не знаю, что вы ему сказали: он в угол забился, затих…

– Там ему и место! Забейся тоже! Все углы забейте!

– Нас трое…

– Котом забейте четвёртый угол!

– Ой, спасибо, Баба-яга! Ой, можно… ой, ой…

– Свою маму в угол забей, мамина Сёма… Кто тебе мой номер дал?!

– Я случайно набрала, случайно, но я никогда не видела Сёму таким тихим. Можно, я буду звонить вам по утрам?

– Стой, стой, мамина Сёма, дай свой телефон – у меня тоже проблема есть: ты с моими бабами будешь разговаривать!

Метро

(Вагон. Хор. Солисты.)

Девушка. Молодой человек, уступите место бабушке. Как вам не стыдно? Ей лет семьдесят. Садитесь, бабушка.

Бабушка. Не хочу я садиться. Чего вы за меня заступаетесь? Семьдесят… семьдесят… Вам какое дело?

Хор. Чё, действительно ты?

Девушка. Как вам не стыдно, бабушка? Вы же меня ставите в неловкое положение. Садитесь! Встань! Садитесь!

Бабушка. Не хочу я садиться, пусть сидит. Зачем ты начинаешь?

Хор. Чё рвёшься? Чё лаешься? Чё, больше всех надо? Чё кровь портишь? Пусть сидит!

Девушка. Как вам не стыдно? Старушке семьдесят. Больная. Он молодой балбес, ему стоять и стоять. А ей там что осталось? Садитесь! Встань! Садитесь!

Бабушка. Почему больная? Почему семьдесят? Какое вам дело? Я прекрасно себя чувствую! Больная ты. Сидите!

Молодой человек. И за балбеса могу приварить.

Девушка. Как тебе не стыдно? Почему ты сидишь? Человек еле дышит. Встань! Садитесь! Встань!

Бабушка. Не сяду я, и всё. Не сяду!

Хор. Ты откуда такая взялась? Ты где такая родилась?

Молодой человек. Не встану я, не встану!

(Поезд тормозит.)

Девушка. А вам, бабушка, должно быть стыдно – о вас заботятся, вам предлагают сесть, а вы бессмысленно упёрлись, как баран, как дура, позор, подонки все.

Хор. Что она хочет? Кто она такая?

(Поезд разгоняется.)

Бабушка. Не сяду я, не сяду!

Девушка. Как вам не стыдно? Встаньте! Сядь! Вы все ставите меня в неловкое положение.

Хор. Я бы тебя поставил… ох, я бы тебя поставил, да народ кругом. Сиди, пацан, сиди!

(Поезд тормозит.)

Девушка. Мы же пишем, мы же боремся, мы призываем.

Хор. Сиди, пацан, сиди!

Молодой человек. Не встану я!

Девушка. Как вам не стыдно. Мы пишем, пишем…

(Поезд разгоняется.)

Хор. Сиди, пацан, сиди!

Молодой человек. Не встану я!

Девушка. Как вам не стыдно, мы пишем, пишем…

Молодой человек. Не встану я!

Хор. Сиди, пацан, сиди!

(Поезд разгоняется.)

Девушка. Как вам не стыдно, мы пишем, пишем…

Хор. Сиди, пацан, сиди!

(Поезд тормозит.)

Девушка. Как вам не стыдно, мы пишем, пишем…

Бабушка. Не сяду я, не сяду.

Молодой человек. Не встану я, не встану!

Девушка. Как вам не стыдно. Мы же пишем, пишем.

(Поезд разгоняется.)

Хор. Сиди, пацан, сиди!

И представляешь, все проехали свою остановку!

Весна

Почему у оленей зов в лесу весной?

Почему мужчина не может дать зов с улицы через окно?

Или из квартиры через форточку?

И почему не набегут женщины на самый могучий зов – зов жизни?

Даже слово «издаю» теперь обозначает пошлость.

Что ты издаёшь?

Я издаю зов.

Зов любви.

Трубный голос из квартиры.

Со скамейки.

Из двора.

Я выхожу на улицу.

Я возбуждён.

Огромный яркий хвост.

Красное горло, горящие щёки…

Мой зов: – А-а-а!

Откликнитесь!

Из меня рвётся любовь!

Я уже люблю!

Не нужно бесед…

Кто я?

Я самец…

Без документов.

Без денег.

Я могучий самец.

Я зову в лес.

Для потомства.

Только для потомства.

Денег у меня нет!

Что же вы разбежались?

У вас не хватает населения, а вы могучего самца заталкиваете в КПЗ.

От кого ж понесёте, если запрёте меня в такой период…

Ну, нету у меня недвижимости.

Я весь в движении.

Я несу в себе страсть и потомство.

Лучше бы ты была не гламурная, а беременная.

Не путай эти вещи…

Ой, поймали, скрутили, вернули на кухню…

Нет у меня для вас сына, слышите – тишина, весна кончилась.

Женщина, которую я не в силах убедить

Ты – женщина, которую я бессилен убедить.

Как ты можешь мне быть близкой – женщина, которую я бессилен убедить.

Я говорю, говорю, говорю.

А ты молчишь, уверенная в своей правоте, женщина, которую я не в силах убедить.

Разве я прощу тебе это.

Я же муж твой.

Как же я люблю тебя, женщина, которую я не в силах убедить.

Как же нам жить вместе, когда то, за что я люблю тебя, так непреодолимо.

Сколько раз ты плакала, пытаясь убедить меня.

Сколько раз я напивался, видя тебя там же, где оставил.

– Зачем ты ломаешь меня, – говорила мне женщина, которую я не в состоянии убедить.

И не в силах заставить.

Закончились слёзы.

Только мой голос и твоё молчание, женщина, которую я не в силах убедить вернуться ко мне.

Мать и дочь

– Кого слушать, – сказала она, показывая на меня пальцем, – вот этого лысого, что ли? Вот этого старого?

– А сколько мне, как, по-вашему? – пробормотал я, дико краснея.

– Да лет сорок.

Моё лицо горело.

– Да. Почти. Тридцать девять, – пробормотал я.

– Что он мне расскажет? – кричала она. – Что надо быть честной, порядочной? Родителей уважать? Что он мне расскажет? Кого вы привели? Я живу, с кем хочу.

– Почему она грубит уважаемому человеку? – закричали все. – Пусть извинится!

– Я? – закричала она. – Я ещё ничего не сказала. Вы мне ещё пятидесятилетнего приведите нотации читать!

И что было глупо – я обиделся.

Ещё глупей – я с ней перестал разговаривать.

И что глупее глупого – я уже старше, чем она могла себе представить.

Её дочь уже такая, каким был я.

И мы уже с дочкой разругались, когда она что-то такое же сказала насчёт моего возраста.

Нечистая сила

Мне тут приснился бес…

Я думала, он маленький, зелёный, рогатый, четвероногий.

А на самом деле он имеет вид человека.

Ни за что бы не догадалась.

Вот какой он, оказывается.

Но видно, что сволочь.

Видно.

То есть улыбается, конечно, вежливый.

И деньги у него есть.

И дети у него есть.

И одет, конечно, с иголочки.

Галстук классный, туфли «Балдинини».

Сорочка голубая, галстук вишнёвый, костюм тёмно-синий, видимо, по заказу.

Носочки чёрные.

Но с искрой.

Часы вроде бы «Ролекс» или «Полёт», но золотые, точно.

Очки тёмные.

Хотя было темно.

Я даже спросила:

– Вы меня видите?

Он сказал:

– Насквозь.

Фигурка, – говорит, – у вас классная.

У меня платформы были на длинных таких шнурках вокруг ноги.

– Супер, – говорит. – Итальянские? «Балдинини»?

– Точно, – говорю.

Не… Мужик он, конечно, мировой. Нет, сволочь. Это точно. Ну вот видно.

Но парфюм – супер.

Как вошёл – так аромат.

Я спрашиваю:

– Что за марка у вас парфюма?

– «Живанши», Италия.

Класс. И перстенёк с печаткой – в бриллиантах.

Да, и чёрный шарф-кашне.

Так классно по обе стороны…

Но сволочь.

– Вы, – говорит, – за деньги со мной будете?

Я так шутливо говорю:

– Смотря сколько денег.

Он говорит:

– Пять тысяч.

Меня аж передёрнуло:

– Рублей, что ли?

– Баксов, – сказал он.

– Что? Прямо здесь? Блин!

Короче, возмутилась я.

А он:

– Здесь и сейчас.

Ну, думаю, тот ещё тип.

– Так люди вокруг.

– А никто не увидит.

Слушайте! Вы не поверите.

Все ходили вокруг, чуть не наступали.

Пол кафельный там, фойе Большого театра.

Зима, пол ледяной, там снег натаял. Лужи.

И никто ничего не видел, не слышал.

Он, конечно, сволочь.

И как мужик – дерьмо.

Деньги в конверте по одному, по пять баксов.

Я сижу на полу, считаю.

И тут все начали на меня орать.

Толпа, все с улицы – в гардероб.

Я ору:

– Не сбивайте!

Опять начинаю.

Он стоит, смотрит, с перстнем своим.

Ненавижу!

Я так ему в лицо:

– Ненавижу тебя, гад! Сейчас как перекрещу!

А он говорит:

– Десять тысяч за второй раз.

Я аж задохнулась:

– Опять здесь?

– А где же? У тебя же квартиры нет?

Ну, сволочь! Опять, говорю, на ледяном полу? Ну, я второй раз уже шубу подстелила.

Народ опять не видит.

В общем, это всё лирика…

Что было дальше, никогда не догадаетесь.

Он рублями рассчитался.

По пять, по десять.

И мелочи килограмма два.

Пересыпал в шубу.

С ума сойти!

Я кричу:

– Я пересчитаю!

Он говорит:

– Пересчитывай. Я подожду.

А тут второй звонок.

А я считаю, не даю ему уйти.

Народ орёт, топчет эти рубли.

Я уже по весу, по толщине пачки меряю.

– Подонок, – слёзы глотаю и пересчитываю и – в мешок из шубы.

А там посол Франции, что ли, с женой.

Подняли меня и на улицу выбросили…

И тут этот подонок.

Ну, как пиявка прицепился.

– А за пятнадцать тысяч будешь третий раз?

– На улице, что ли?

– Нет! Прямо на сцене. Тут рядом Малый театр.

Ну, как говорила. Где два раза, там и третий.

На сцене оказалось лучше всего. Тепло. Пьеса про любовь. Так что повезло.

Не скажу точно, но вроде они нас видели.

Потому что такие аплодисменты в конце!..

Я аж растрогалась и прямо эту гадину поцеловала…

А он, сука, опять за своё.

Никогда не догадаетесь.

Рассчитался белорусскими рублями-зайцами.

Это килограмм сто этих рублей.

А у меня правило – пересчитывать на рабочем месте.

Короче, занавес давали раз пять.

Народ одурел:

– Браво! Бис!..

Я считаю и говорю ему:

– Ну чего? Публика просит!

Он говорит в зал:

– Всё. Теперь поняли? Вот вам современная драматургия. Приходите завтра. Мы это всё вам сначала сыграем.

На «вы» сразу перешёл, паскуда.

Попрощалась я.

А выйти не могу.

Руководство театра – заслон. В штат, аншлаг и тележку.

Толпа ревёт.

Я эти белорусские завернула.

Без туфель.

На такси…

Думала – на утро одни салфетки…

Меня же предупреждали…

Нет!

Всё правильно.

Пять, десять и сто килограмм.

Я так и думаю: если мужик хороший, то сволочь.

Если без денег, то кому ты нужен?

А я теперь в штате.

Играю раз в неделю.

Но допоздна!

Подруга – костюмером.

Мэр квартиру обещал.

И эта сволочь домой повадилась.

Влюбилась, нечистая сила.

Рассчитывается духами – бочку прикатил «Живанши».

Ведро крема…

Ну и подтяжку мне сделал бесплатно.

Гурченко Л.М

Людмила Марковна Гурченко!

Она как вошла в наши души в 50-х, так всё ворочается, ворочается.

Всё больше места занимает.

А какой юмор, Господи, если бы она могла смеяться!

Но она боится морщин: «Жванецкий! Ху-ху-ху. Уйдите! Ху-ху-ху. Мне вас нельзя!.. Ху-ху-ху».

Только по её жутким гримасам я понимаю, что это смешно.

У нас ведь актёр – это больше, чем артист.

Он у нас то – что он сыграл.

Артист, который играл Гитлера, никогда не мог стать лауреатом Сталинской премии.

Потому что – Гитлер, и всё!

Бабочкин – Чапаев, Ульянов – Жуков, Каневский – Томин, Карцев – «раки по пять».

А Люся Гурченко брошена каждым в каждом фильме, всегда не замужем.

А у нас как?

Конечный результат всей женской деятельности – постель.

А она такая забацанная женщина, такая народная, такая любимая, такая понятная.

Всех уговаривает на себе жениться.

Это при её-то фигуре!

А поёт, а танцует – лишь бы взяли.

Все мужики встречают её в каждой картине – одинокую, с деньгами, с квартирой.

«Ну давай же, Люда, – шепчет народ. – Ну давай уже!..»

Такая баба ядрёная!

Её пожиже развести – на десять мужиков хватит.

А в следующей картине – опять одна.

И в последнем, самом последнем сериале НТВ с этим талантливым подоконником Нагиевым – опять одна.

Значит, всё правильно, говорит народ, всё правильно, значит, классная тётка, умница.

Зачем ей эта бодяга: портки стирать, заначки разыскивать.

А главное, братцы, она ж больше любого мужика имеет – на хрена ей этот дилижанс.

Наш мужик никогда не жил хорошо, и нечего начинать.

Что он ей принесёт, если у себя украдёт по дороге.

Одно яйцо снесёт, одно – заначит.

И даже если он не алкоголик, а всё равно зарядку небольшую, зарядку с утра себе даёт для румянца на носу, лёгкого такого румянца.

Зачем ей этот перегар в постели?

Да она ж за одну вот эту арию «Пять минут», ну сколько она поёт эти «Пять минут»? Ну, три минуты от силы – так она за три минуты этих «Пяти минут» оденет любого мужика вот этого, с двух вокзалов, в безрукавке и галстуке.

Ты ж видел, что она ему в тюрьму везла!

А если она вечер даст во дворце, ему за сто ночей не рассчитаться!

Не, ребята, она одна правильно.

И не замужем она правильно – всех нас не прокормишь.

А лично для себя, для себя лично, так любой вот этот боди-культурист – это наглядное пособие по мужскому устройству – за честь сочтёт у ней в ногах мурлыкать.

Сейчас она вот это шоу поёт с Борей Моисеевым. Ну, Боря спокойный, это он днём шумный, а так он спокойный.

И шоу у него тоже спокойное, она и поёт с ним.

Вообще, говорит народ, сейчас умная баба не редкость.

Умный мужик попадаться перестал.

Да, прекратил гнездоваться в наших краях.

Часть вывели, часть вымерли, часть в эмиграции, часть в коммерции и большая часть в импотенции.

И уже оттуда машут, чем там осталось, мол, прощайте, бабоньки!

Ну, тётки покрутились-покрутились и давай сами искать: кто – в бизнес, кто – в фитнес, кто мужа – на внутрисемейном содержании.

Он там у неё оформлен, допустим, факсом или автоответчиком.

Для слабых мужских мозгов это уже что-то.

Так что жизнь свою она распределила правильно.

И что касаемо таланта, то она такая, какая захочет, и ты будешь таким, каким она захочет, таким, каким она скажет.

А она скажет, она обязательно скажет.

Я понял, что такое любовь.

Это вы, именно вы приходите в такое состояние, когда вы, именно вы уже влюблены.

Не хватает одного – объекта.

Ну, вы влюблены и вы кого-то находите и любите.

Через какое-то время это оказывается не тем, что нужно, потому что любовь прошла сама по себе.

Пришёл сын к маме и справедливо и сильно заявил, что ему нужна женщина.

Возраст – восемнадцать.

Папа в отъезде.

А нужно сейчас.

Незамедлительно и быстро.

Маме хотелось, чтоб в первый раз по любви.

И ему хотелось, чтоб в первый раз по любви.

Мама сказала, чтоб он сидел дома.

Мама поехала на Дерибасовскую.

Маму видели на вокзале.

Маму встретили у филармонии.

Мама была на дискотеке.

Мама была в баре у торгового порта.

Мама договорилась с профессиональной молодой девушкой двадцати лет, временно работавшей диспетчером в порту.

Объяснила. Слегка поторговались.

Со ста долларов спустились на шестьдесят.

Сын хотел, чтоб его полюбили – поднялись на восемьдесят.

Мама вернулась уставшей, но с временем, местом, телефоном и именем.

Молодые встретились на следующий день.

И на следующий день.

И на следующий день.

И через день.

И сын сказал то, что сказал бы каждый мужчина на его месте.

– Мама, поздравь нас, и т. д.

Мама в больнице.

Папа в отъезде.

Сын с женой в их квартире.

А я женщина, и бизнес у меня женский.

Салон.

Кого я могу брать?

У меня одни женщины.

Брать студенток нельзя.

На сессию уходят.

Брать пожилых – ну, во-первых, болезненные, во-вторых, только научишь – может помереть.

Молодых тоже не возьмёшь – беременеют.

Лучше всего женщина от 30 до 40.

И миловидные, и работают, стараются, и профессией дорожат.

Но тоже бедствием овладели – беременеют повально.

В сорок – сорок два.

От кого?

Кто там у них?

На свидание не бегала, в театр не ходила – и бац!

На четвёртом месяце.

Вот это самое страшное.

Немолодая, которая родила.

Это целый день звонки домой.

Как поел, как сходил, чем попочку вытерли, чем ножки протёрли.

Я сама женщина.

Но я же не беременею внезапно для всех.

Может, сейчас люди тяжело живут, но интересно.

Благодаря лекарствам и новым методам лечения.

Губами говорить

Потому что ничего нет лучше, когда вам шепчет в ухо чья-то молодость.

Что-то шепчет, касаясь всеми своими губами.

Сопровождая какие-то слова тёплым дыханием.

Слегка щекотно и так приятно, что слушал бы…

Но слов не разобрать.

Сам процесс настолько…

И дыхание проникает настолько…

А там ещё смеются.

Это же, оказывается, анекдот…

– Ну, – говорят вам. – Смешно, правда?

– Да ещё как, – говорите вы, краснея. – А нельзя ещё раз концовку?

На вас смотрят удивлённо.

Но опять в ухо губами, и вы опять теряете сознание.

Будь в вашей власти, вы втянули бы в ухо всё это…

Вы силитесь понять…

А вам смеются внутрь тихонько и повторяют, чтоб вы поняли.

– Нет, не доходит, – говорите вы в надежде.

– Я третий раз не буду, даже для тупых. Сатирик, называется. Вы никого не смешите, кроме себя.

– Я… Да… Я не виноват… Я не расслышал.

– Глубже, чем в ухо, я не могу. Купите аппарат, сатирик, чтоб понимать хотя бы то, что говорят вам в ухо.

– Я понимаю по губам, – ответил я. – Но ваши губы следует прижать к моим и говорить. И я клянусь: я разберусь, я не тупой, я просто одинокий.

Жизнь девушки

Не похожа на нашу.

Отдельный рассказ – жизнь отца девушки.

Жизнь мамы девушки.

Та же жизнь девушки, прошедшей через свою жизнь.

Жизнь ребёнка-девочки десяти лет – жизнь взрослого человека.

Жизнь ребёнка-мальчика в десять лет и есть жизнь ребёнка.

С деревянными автоматами, пистолетами, самокатами.

Когда ребёнок-девочка наряжает куклу или подкрашивает губы, она имеет дело с человеком, а не с глупым пластмассовым предметом, пуляющим писающей струйкой воды.

Когда ребёнок-девочка размещает и перестилает кроватку для куколки, и ставит сервантик, и сажает медвежонка – она оборудует квартиру.

Ребёнок-мальчик ползает по полу, толкая грузовик.

Жмёт кнопки, сталкивая вампиров, трещит в подъезде деревянным автоматом.

Как-то он ничего не создаёт, но кого-то всё время уничтожает.

Кого?

Какие враги у этого возбуждённого солдата, увешанного автоматами.

Он крадётся в какие-то кусты, нападает на подушку, сваливается на сонного кота.

– Ага, попался, шпион проклятый американский! Будем молчать или расколемся?!

– Мя-у! – завыл кот.

– Нет, это неправда. Позвольте вам не поверить. Вы – американский шпион. Когда вас забросили в Москву?

Кот под пытками здорово укусил разведчика. И под плач и крики капитана КГБ «Мама-мама!» рванул за дверь.

У ребёнка-девочки никто не вырывается из рук.

Никого не надо мучить.

Надо просто хорошо выглядеть, смазывать и лакировать то, что дала природа.

У ребёнка-девочки все неприятности прорежутся потом.

Когда она откроет дверь и выйдет из квартиры.

Одна.

Одной нельзя.

Но кто поддержит?

Пугливая подруга.

Вдвоём.

Им по шестнадцать.

Надо выходить.

Сидеть нельзя. Пересидишь – не выйдешь.

Они идут по спуску на высоких ломких каблуках-ногах.

Куда?

Они не знают.

Куда все.

На дискотеку.

Пачка сигарет.

Курить нельзя.

Но чем привлечь?

Им нельзя не привлекать внимания.

За дверью конкуренция.

За дверью.

Жадность.

Похоть.

Деньги.

Водка.

Сигареты.

Мальчики и танцы.

А как не выйти?

Жизнь девушки.

Откроешь дверь и попадёшь.

А как без мамы?

А как же с мамой?

А как быть с папой?

А как быть с жизнью?

Пробующая беззащитность.

Красивая и умная опасность.

Так что ж, не выходить?

Запереться или выйти?

Они идут вдвоём по спуску.

На длинных ломких ножках.

В коротких юбках.

А как же?

А куда же?

К людям.

К музыке.

Ко мне.

Они-то осторожны.

Но я же опытен.

Я проработал в пароходстве.

И сигаретой получил сигнал.

Плывут.

Идут.

Заходят в гавань.

Разворачиваются.

Дымком обозначают.

Ищут, где причалить.

Чего ж искать.

Всё ясно.

– Девушка! Вот отсюда всё видно хорошо и слышно. Как раз два места.

Золотая зажигалка.

Коньяк, вино, мороженое.

Да чёрт-те что.

Да что хотите…

Я недавно из круиза по Карибам, там такая странность – девушкам, впервые вышедшим из дома, предлагают лёгкий газированный, почти безалкогольный, чуть-чуть рома.

Ром?

Это тростниковый лёгонький ликёр с шампанским для шипучести.

Нет, это не кольцо.

Смотрите, перстень с бриллиантом.

Я бриллиантом внутрь ношу, чтобы выглядеть женатым – внимания меньше.

Нет, я приезжий.

Здесь на киносъёмке…

А, кстати, завтра…

Ну, не стоит.

Ну, это утром с десяти.

Всё, девушки, вы приняты.

В клуб почитателей карибского коктейля.

Кстати – с фуа-гра.

Сейчас закажем. Нет, это не вино.

Вы сейчас увидите – его едят…

Нет, без алкоголя.

– Официант… Нам фуа-гра для всех, два прожаренных, один мне с кровью.

Мы будем пробовать.

А те там впереди пускай раздвинутся.

Нам будет лучше видно и проход для танцев.

Карибский танец молодёжный…

Вас я, Татьяна, прижимаю.

Вы, Маечка, танцуете с цветком.

Потом меняемся.

Когда?.. К одиннадцати?..

Конечно.

У меня машина.

Практически не пил.

А там ещё водитель дремлет.

Он нас развезёт. А с вашим папой мы подружимся, и с мамой…

Мы все пойдём в хороший ресторан…

Вот я и есть опухшее начало женской жизни.

Девичьи грёзы.

Страх.

Дотронуться.

Отдёрнуть.

Подробно рассмотреть.

Попробовать, заесть пирожным.

Убедиться в безвредности и красоте…

Я думаю, этот этап пройдём мы вместе.

Замужем я

Странная я какая-то.

С кем у меня случается, возле того годами сижу.

С кем у меня случается, за того замуж выхожу и рожаю обязательно.

Я не умею просто так.

Я уже четвёртый раз замужем.

Выгляжу какой-то просто лёгкого поведения просто.

А я не умею просто так, раз я замужем.

И детей трое.

А выгляжу всё моложе, вот что удивительно.

Ничего с собой не делаю.

Просто выхожу замуж.

И, видимо, это поддерживает кожу мою и фигуру.

И вес почти такой, как после института.

И цвет лица свежий-свежий.

И зубы все свои.

И почти без косметики – а потому, что не могу просто так.

Если чувствуешь: случится, вот назревает.

Вот выстрелило у меня и попало в него.

По нему вижу – попало.

Я ему всё расскажу про себя…

И что его ждёт.

И что меня ждёт.

Теперешний мою особенность уже знает – замуж выходить.

Он страшный человек.

Я его ненавижу.

Я же вижу, что я вам понравилась.

Но вы же не захотите столько детей сразу.

Все мужчины моих детей чувствуют.

И топчутся вокруг меня, как сумасшедшие, думают – что-то особенное…

– Любите? – спросил я.

– Нет. Точно нет. Честное слово, нет… Ненавижу… Не верите?.. Честное слово.

– Вы ему изменяли?

– Вы с ума сошли! Как вы могли такое сказать?.. А мне казалось, что с вами можно говорить. Вот он идёт, извините.

Какая-то настала огромная всеобщая сексуальная озабоченность.

Ненаправленная, не касающаяся того, кто рядом с тобой.

Молодые женщины стали не причиной, а поводом.

Они источают этот аромат.

Задевают взор, раздражают слух.

Доступность и выразительность поз на бумаге и плёнке бесцельно будоражит пожилых мужчин.

Мужчины стали легче расставаться с деньгами.

Девушки – с невинностью.

Сексуальность так подчёркивается и эксплуатируется – забываешь, что это мышцы, покрытые кожей.

И под рентгеном все эти зубы и ноги выглядят ужасно.

Хотя я сам забываю о рентгене, если…

И всё это прекрасно издали.

А при пристальном рассмотрении хорошо видны потёртости, синяки и толстый слой пудры.

То есть современная женщина плохо переносит вибрацию – может отвалиться что-то непредсказуемое.

Даже её прославленные формы стали искусственными, и грудь может уйти за спину, а бёдра – опуститься ниже.

Женщины, как и мужчины, переходят к деньгам очень рано.

В молодости им платят.

В старости они платят.

Чтобы нейтрализовать в партнёре отвращение к самому себе.

Если верить сексуальным гигантам, женщина внутри должна быть пустой.

Кому повезло – тот знает истинное положение тел.

Удивляет, как ещё сохраняются учёные, наука и Нобелевские премии, когда в мире царствуют тело, молодость, красота и результат.

Лидер в Одессе:

– Так, ловим девочек на жареную курицу!

Ап!.. Не поймали…

Так! Идём ловить рыбу. На рачков!

Ап!.. Не поймали.

Лежим, загораем!

Прекратили загорать!

Садимся играть в карты!

Кто эта женщина?

Она нас зовёт. Побежали за ней!

Стоп! Это у неё тик нервный.

Возвращаемся к вещам!

Последний раз ныряем!

Ап!.. Мелко.

Неудачный день.

Чёрное число. Плохая полоса.

Всё! Сняли тему сегодняшнего дня…

Живём завтрашним днём!

Любительница сводить.

Крепкая, сорокалетняя, с крепким рукопожатием, с крепким украинским выговором – «любоу, будь здороу, варим плоу…»

Подходит к парню:

– Я тебе любую девку сделаю. Чтоб у тебя финал был. Ты, я вижу, по той блондинке страдаешь. Я её уболтаю. Я так их убалтываю!..

И пошла, и вцепилась, и не отходила, говорила на ухо: – Любоу, – и показывала на него.

И обе задумчиво смотрели.

В конце вечера прижимала обоих:

– Ну всё. Радуйтесь, дурачки. Не выпускайте тепер друг друга, а я пошла вон тех сводить, что у рояля. Смотрят друг на друга, а сойтись стесняются… Любоу есть, а ума не хватает.

И вцепилась в них намертво…

Бескорыстная, а сводит.

Синдром менеджера

Маленькие девочки растеряны.

Все мужчины затаскивают их к себе и вываливают на них свои большие неприятности.

Начиная от беспредела чиновников, наезда силовиков, кончая синдромом менеджера.

Девочки мечтают о молчаливых…

Взрослые тётки это знают и под монотонное гудение рассказчика едят, пьют, кивают, просят поставить музыку, берут деньги вперёд и, утверждая, что им никогда не было так хорошо, просят ещё на такси.

В Японии их тренируют слушать эти слёзы.

А наши не понимают, откуда это всё на них свалилось…

И что такое синдром менеджера…

Они звонят домой – может, это какое-то извращение?

Ни мама, ни бабушка этого способа не знают, но на всякий случай советуют предохраняться.

Тосты жён

О, если бы жёны говорили то, что говорят друзья на юбилее!

Хотя бы сотую часть того, что говорят друзья.

Но жёны не способны физически и умственно речь держать в честь мужа.

Даже ничтожный тост.

Её спрашивают друзья: «Ну ты что, несчастна с ним, что ли? Ну ты недоедаешь, что ли? Ну тебе что, нечего одеть? Ну тебе что, не надоело молчать? Чего ты молчишь?»

Гости непрерывно кричат: «Любим, любим, уважаем, ценим, знаем, понимаем!»

Ты можешь присоединить два слова?

Мол, обожаю встречно, Гриша, не представляю себя с другим. Или представляешь?

– Квартира есть? – Мы спрашиваем тебя.

– Есть.

– Машина есть – охарактеризуй быт.

Как поднялся в доме быт?

Охарактеризуй уровень – повысился уровень быта в семье?

Почему посторонние люди должны по дереву стучать, а ты молчишь?

Кто умный, кто заботливый, кто терпеливый?

Это всё о нём.

Ты с кем живёшь?

Может быть, ты не согласна с ним в чём?

Давай, выдай альтернативу – мол, не то…

Охарактеризуй, кто он на самом деле – ну давай.

Что ты спишь под крики «гений, великий».

Ну-ка – как счастлива? С кем?

Давай подлиннее.

Охарактеризуй чувства свои.

Народ не дурак.

Народ хочет слышать, с кем живёт великий человек.

Нет, не могут они при людях – всё наедине норовят.

Исподтишка ночами шпыняют.

Когда мы беззащитны.

А в глаза толпе правду – не могу жить без него! А?

Очень они ценят свои слова.

Это тебе не по телефону болтать – это при всех.

Тост при всех – ничего не значит.

Отрицательных тостов нет.

Никто не скажет: – Пью за то, чтоб ты подох.

Все тосты положительные – потому что мужчины им значения не придают.

А женщина войти в эту воду боится…

Ей отрицательное во что-то надо поместить.

Иначе каждый скажет: – Что ж ты днём одно, а ночью другое…

Вот и смысл…

Мужчина мужчину ночью не видит.

От этого неизвестно, что бы они друг другу ночью сказали.

Понял, в какое время суток смысл жизни проявляется?

И праздничное скопление людей ничего не проясняет. Правда начинается немного позже.

Твоя задача – не искать правду в тостах.

Либо выключить звук, либо быть уверенным в себе и не придавать значения.

Твой тостующий друг.

Когда она с отвращением смотрит на наше лицо и фигуру, мы тешим себя мыслью, что это неумная женщина…

Остроумием, напряжением, быстрой сообразительностью ты заставишь её посмотреть в свою сторону…

Посмотреть и улыбнуться.

А он войдёт и будет молчать.

И она уйдёт с ним.

Знаешь, почему?

Он – это ты в молодости.

Она

Я не знаю, что делать, чтобы не нравиться мужчинам.

Высморкаться, что ли?

Или вспотеть?

Или матом.

Или глиной измазаться.

Липнут и липнут.

В чём бы я ни была.

Куда бы ни шла.

Что бы ни говорила.

Уже молчу.

Балахоны на себя надеваю.

Галифе какие-то.

Вычисляют, сволочи.

Что бы я ни сказала: мама болеет, с работы увольняют, – им всё равно:

– А что вы сегодня вечером делаете?

Сплю, сволочи!

Персиковое деревце.

Тоненькое, как прутик.

Легло на землю под тяжестью первых плодов.

Бедненькая девушка.

Я же тебе говорил – один ребёнок максимум.

А когда восемь-десять, так и тянет шепнуть: «Дура. На кого ты рассчитывала? На государство?»

Девушку обворовали

На базаре девушка:

– Ой! Так и есть. Кошелька нет. Да… Нет… Украли… Да…

А там три рубля по копейке.

Ой… Ха-ха… От смех.

От мерзавцы… Народ…

И расстраиваться нечего…

Три рубля украли… Ну, люди…

Мерзавцы… Ну, мерзавцы…

Как чувствовала… От смех…

Теперь пешком домой…

Через весь город…

Там же ничего не было. Три рубля!

Вы что? Люди?

Вы что же такую мелочь воруете?

Теперь пешком.

Ни воды попить.

Что вам эти три рубля?

Подавитесь! Всё!

Вы не меня, вы себя, сволочи, обокрали.

Совесть надо иметь…

Кошелёк хоть подбросьте, сволочи.

Мама вышивала…

Эй! Эй, люди!

Зачем вам кошелёк? Отдайте.

Хоть три рубля отдайте.

Ну, отдайте кошелёк.

Бархатный, синенький.

С вышивкой… Зачем он вам?

Люди! Это мамин подарок…

Последний…

Люди… Ну не все же вы такие мерзавцы (подонки)…

Отдайте хоть три рубля…

Подавитесь моими деньгами…

Хоть кошелёк подбросьте…

Я возле киоска с мороженым.

Ну, кто подбросит?

Кто смелый?

Воровать – все пожалуйста…

Ну, кто подбросит?

– Девушка! Нате. Возьмите.

– Что это?

– Ваши три рубля.

– Это ты… Это он украл! Ты украл мои деньги. Ты!..

– Это мои. Я вам свои отдал. Возьмите, не ходите пешком.

– А кошелёк? Синий, бархатный?

– Я не брал. Я хотел помочь.

– Люди! Он помочь хотел! Подавись своими деньгами. Мне нужны МОИ три рубля!

Люди! Ну, подбросьте!

Документы хоть подбросьте.

Хоть деньги подбросьте.

Хоть кошелёк. Не хотите? Ну подавитесь.

Чтоб я вам что-нибудь кому-нибудь из вас… Никогда!

Увижу – украду!

Вы такие, я тоже буду такой.

Всё украду! Всё, что попадётся!

В квартиру к вам влезу с крыши на верёвке.

Окна побью, вынесу всю мебель.

Остальное разобью, побью, обгажу, замки покалечу… Воры!

Карманники… Обворую вас лично.

То, что вы у всех, то я – у вас.

На курсы пойду…

С закрытыми глазами карманы буду обрезать.

Всё, кончилась ваша спокойная жизнь.

Паспорт подбросьте.

Удостоверение.

Я у киоска «Мороженое».

Стакан воды попить не могу.

Без денег, без документов – кто я?

На фамилию Бойко Зинаида.

Сволочи, суки… Ну хоть кошелёк…

С шеи срезали.

Я научусь.

Пиской изрежу.

Я нацеплю шубу, сапоги.

И обворую всех.

Мерзавцы…

Как я домой пойду?..

А где тот паренёк с тремя рублями?..

Эй, мальчик… Мальчик…

Не обижайся… Паренёк!

Эй!.. Кто его видел?

Люди, найдите этого паренька…

Эй!.. Мерзавцы!.. Обворую всех…

Я пошла домой… Я завтра сюда приду – киоск «Мороженое», в одиннадцать приходите все – Бойко Зинаида.

Документы, деньги, кошелёк.

Ну, пожалуйста… Не бойтесь… Я пошутила…

Я не буду ругаться. Я буду ждать – Бойко Зинаида.

Хоть документы.

Хоть деньги.

Хоть кошелёк.

Люди… Люди.

Обворую всех…

Дойду…

Ругань по-русски

Он немец. Она русская.

Общаются по-английски.

На нём оба говорят плохо.

Поэтому не ругаются никогда.

Каждый долго думает перед тем, как высказаться.

Квн

Она поздно пришла домой.

Муж спрашивает:

– Где была?

– На встрече КВН.

– Ну как?

– Много ерунды. Лучше всего приветствие одесситов. Вот посмотришь.

Он сидел, смотрел КВН, а одесситов вырезали.

Тут муж и говорит:

– Где ты была?

И сослаться не на кого.

Все, кто был на встрече, видели одесситов.

Дальше обычное:

– Так ты мне не веришь?

– Я тебе верю, но посуди сама.

Она плакала, а ведь могла пересказать приветствие, и всё…

Но в её состоянии, в том положении… рыдая – этот юмор…

Они помирились. Но…

Мурманск

Исполнилась мечта идиота.

То есть в дорогом, сером, заграничном костюме, в серой заграничной сорочке, в тёмно-бордовых, также заграничных туфлях «Тодс» сижу на краю пирса в Северном море в Кольском заливе.

Сижу ночью в заграничных тёмных очках «Гуччи».

Ибо солнце. Летнее небо. Зимнее море.

Серо. Сурово. Жарко.

Знакомо и любимо, как Париж.

Это Мурманск, господа.

В заграничном не я один.

Дети ночью играют в футбол.

Из жары откуда-то образовался ледяной ветер и дует…

Что ещё надо в жару.

Запах у моря тот же.

– А я думала, вы молодой и красивый…

Не помогла заграничная рубашка.

Северный острый глаз.

Девушка!.. Откуда я, к чертям, красивый… Я им и не был…

Был молодым. Это было.

Чем бы её задеть?

– Тут где-то неподалёку льды?

– Так мы…

– Да и мы тоже… А как вы к солнцу ночью?

– Так кто к кому приходит.

Она непобедима…

– А я вот оделся красиво.

– А я думала, вы такой всегда.

– Нет… Только ночью… И только…

Умна… Умна… Лучше молчать…

– Михаил! Вы не заблудитесь? Может, вас проводить?

Этого ещё не хватало.

– Нет… Машина…

– Это на самом деле вы?

– Я…

Имена… Телефоны… Просто, чтобы легче было разойтись.

Мурманск 38-63-14 – Ира… Умница…

Как она сказала: – Запрёмся мы с вами, Михал Михалыч, и попьём водочки…

Нет, легче с рыбами, чем с рыбаками.

Как сказала одна рыбачка:

– Запрёмся мы с вами, Михал Михалыч, и попьём водочки…

– Если меня посадят в тюрьму, ты даже передачи не будешь носить.

– Буду. А как же.

– Так я же сидеть буду не здесь, а в Чите…

– А-а… Это далеко. А ты не можешь сесть здесь?

– Нет, садятся здесь, а сидят там. Я понимаю, тебе нужно, чтоб я сидел здесь. Чтоб тюрьма была в соседнем доме. И ты бы забегала по дороге на рынок. Но у них так не бывает. Они ищут там, где похолоднее. Готовься к дальним поездам.

– А ты можешь вообще не сидеть?..

– Не готов… А ты можешь не тратить?…

– Ну тогда сиди здесь.

– Ну тогда намного снижай расходы.

– Ну тогда… Буду летать…

– Ты же говорила – любовь…

– Я сказала – буду летать…

– Зина, борьба должна быть внутренней.

– Буду-буду…

– Смотри.

– Буду-буду. Ты же меня знаешь.

– В том-то и дело. В общем, Зина, тебе решать, что мне делать…

Я сам бывший.

Сам из Марьиной Рощи.

Я всех их знаю.

Вижу, садится тётка.

Лицо испитое.

– Что, – говорю, – Зина, как дома?

– Хорошо, – говорит.

– Кого любишь, Рыжего?

– Рыжий в тюрьме. Я с другим.

– Где работаешь?

– В детском саду.

– Ты же сидела?

– Сидела.

– И кем работаешь?

– Нянечкой.

– Как же ты их воспитываешь?

– А воспитываю. Чего тут! Чуть что – так пошлю. Дорогу в ясли забудет. И родителям не жалуется: боится.

А я чувствую, от неё кашей пахнет, котлетами.

– Это каша и зразы. Они не едят. Я домой везу. Мой-то жрёт всё.

– А как насчёт спиртного?

– Плохо. Не дают им. Даже на праздники. Думаем от детей письмо организовать. Пусть сами попросят. Мы, мол, тоже люди. У нас тоже праздник. Там помидорки солёные.

– А как же тебя туда взяли, а образование?

– А какая образованная пойдёт на эти деньги?

– А это у тебя что?

– Да кисель везу и апельсины. Дети сами отказались.

В метро

Женщина зацепилась за мой портфель авоськой.

Не расцепишь, народу много.

– А вы где живёте?

– В Черёмушках.

– Я тоже. Поехали, по дороге расцепим.

Приехали ко мне.

Поставил вино.

Стали разъединять.

Жалко рвать.

– Вас дома ждут?

– Не думаю.

– А я вообще один.

– Вижу.

– Я так думаю, поживите у меня. Расцепим как-нибудь.

Кошёлки мы расцепили.

Кусочки красной нитки так и остались на портфеле.

Живём.

Выковыриваем.

Хорошо нам.

Женщина после вчерашнего

Ой! Забыла! Ну, всё!

Впрочем… А, ладно…

Ой! И это забыла!!! Ну, всё!

А, чёрт с ним… Впрочем…

Хотя нет… Всё!.. Чего ж я здесь сижу?..

Постой…

А куда? Хотя теперь уже всё равно… Эх…

Ой, вспомнила… Я же всё взяла…

Вот дура…

Всё в порядке!.. Всё в… Хотя нет.

Забыла… Взяла!

Точно… Да… Забыла!

Эх!.. Ну, иду…

Хотя зачем я иду…

А чего? Поворачивать?

Уже столько прошла…

Иду!.. Нет!.. Забыла…

Нет… Иду…

Только пройди в мини-юбке, с длинными волосами и длинными ногами – сразу начинают подходить, знакомиться, «что вы сегодня вечером делаете?».

Годами стой на углу в шинели с бородой – никого.

Возникает ощущение, что у женщин нет проблем…

Есть…

Над и под столом

Каждая женщина состоит из двух половин: над столом и под столом.

Бывает, две половины показывают разное время.

Допустим, верхняя – на десять лет меньше.

Иногда верхняя не совпадает с нижней.

Верх от другого человека – стройней и выше.

Низ – сталинский, каменный, от девушки с серпом, на котором долго стояла вся страна, в том числе и мужчина с молотом.

Верх – для президиума.

Низ – для опоры.

Бывает – верх учёный, образованный, а низ – для работы.

Лучшее, что я видел, совмещая женщину и стол, – мини-юбка над банкетом.

– Вот, – сказал я Сташкевичу из низов, – перестань мотаться под столом, сядь на стул и посмотри. Что колеблется над пищей! Вот такой хотел бы я быть здесь, чтоб всё увидеть.

В чём разница между мужчиной и женщиной?

Вы танцуете, чтобы быть к ней ближе.

А она танцует, чтобы танцевать.

Так вы и будете ухаживать, пока не разберётесь.

Вначале совпадут желания, а потом и движения.

В Москве, где людей так много, что хочется повеситься, – исчезли беременные женщины с огромными пульсирующими животами.

Беременные женщины – признак здоровья нации!

Признак правильной политики её руководства.

Признак одобрения населением спокойного, твёрдого и верного курса партии на ограничение численности других партий, политики назначения региональных глав, политики «встань с колен, страна, брось костыли, сойди с кушетки», политики твёрдости по отношению к маловероятному и силы к невероятному противнику.

Беременные женщины – символ единения полов, умов и сил нации.

Почему одобрение политики партии и правительства звучит только на словах?

Депутаты, кто из вас забеременел?

Со дня выборов прошло уже пять месяцев.

Кто из вас понёс из народа обратно в народ?

Начнём с себя.

Положение депутата – прочное и обеспеченное.

Меняйте фигуры женщин.

Зачатье вместо заначки – вот лозунг мужчины.

Обеременяйте подруг.

Вошла послушать музыку, вышла другим человеком.

Только обеременив электорат, вы убедите его, что курс партии верный – она его поддерживает.

Марш беременных в поддержку курса назначен на воскресенье.

Движение в городе опять будет ограничено.

Новый Арбат

Я девушка тихая.

Мне двадцать три года. Рост сто семьдесят восемь.

Ножки вот. Ручки вот.

Но у меня есть номер.

От метро Арбат по проспекту…

Летом не больше пятнадцати минут.

Я выхожу из метро.

Беленькая, мини в обтяжечку.

Кофточка без лифчика.

На шнурочках.

Туфельки на шпилечках.

Что-то через плечо.

Пучок такой сзади беленький, скромненький.

Сосочки угадываются.

Каблучки высоко ножку держат.

Лицо и колени не дают уснуть.

Сзади сестра Ляжка (Ляля) с моим плащом.

За ней собака Чекушка с поводком.

Весь проспект дуреет.

Напрягается.

Кто был не при деле, стал при деле.

Два «Мерседеса» углом встали.

«Порш» на тротуар полез…

Медведь с плакатом на груди «голосуйте!» открыл пасть, оттуда борода:

– Девушка, я вам бесплатно на банкет…

Троллейбус пассажиров мордой об стекло – «стоп», выходит водила штанги поправить.

Машина с бачками:

– Извините за машину, но куда нужно?

Никуда мне не нужно.

Мне всё это нужно целиком…

Я теперь с толпой перемещаюсь.

Ляжка сзади вспотела.

Мне сели на хвост.

Весь проспект в ноги смотрит.

Надо отсекать хвост.

Надела плащик.

Надо отсекать хвост!

Уж очень жарко дышат.

Хвост отсекается только в метро.

Дверьми.

Плащ с капюшоном.

Дома – пятнадцать записок с телефонами в капюшоне.

И такие глупости: «Давайте поженимся… Хочу от тебя ребёнка… За поцелуй – машину…»

Все обещают.

А в метро ездить не хотят…

А кто не боится, того двумя вагонами отсекаю.

Я пошла в семнадцать лет.

Тик-так. Часики пошли.

Они понимают, что я должна немножко практиковать.

Но мне ничего не надо.

Я артистка.

Я сольный вечер хочу.

А номером – я всегда успею.

Маленькая девочка семи лет

– Ты такая маленькая. Ты почему? Ты нагрубила?

– Кому я нагрубила – вам? Ничего вам не будет.

– Как же мне ничего не будет? У меня давление поднялось.

– Не мерайте его. Не надо мерать.

– Как же я могу не мерать? Меня как разобьёт паралич!

– Ничего. Тише будет во дворе.

История вкратце

Она идёт впереди.

Её все боятся.

Она говорит:

– Не делайте этого!..

– Этот клей не выдержит!..

– Здесь плохо стригут!..

– Вы напрасно это сделали!..

– Вы здесь пропадёте!..

– Америка не для вас!..

– Вас там не вылечат!..

– Немедленно переезжайте!..

– Машина ничего, но вы разоритесь на ремонте…

– Уберите ребёнка, ему этого нельзя…

Сзади идёт её муж:

– Не обращайте внимания. Я так живу уже тридцать лет, и ничего.

А.Б.П

Аллой меня связывает что-то давнее.

Мы любим друг друга.

Хотя ни разу не любили.

Наша страна делится на два лагеря: огромный (вся страна) – это те, кто любит Аллу Борисовну, и крохотный – это те, кого она любит.

Я соскучился по женскому правлению.

Я ездил к ней агитировать в начале 90-х – выставить себя в президенты.

– Говори, говори, я слушаю!

Во время путча она была в Одессе, и за нами ходила толпа.

Она лучше, чем певица.

Лучше, чем женщина.

И больше, чем личность.

Попасть под её презрительный взгляд – потерять половину веса и физически, и морально.

Она плохо знает фамилии начальников.

Ей не подходит «гений и человек».

Как говорил мне один олигарх: «Она – большая сила».

Я сказал сыну: «Имей совесть и поступай, как хочешь».

Она такая…

Делает что хочет и не ошибается.

Мужья поют.

Мужья рядом.

Не уходят мужья.

Держатся рядом.

Без обид.

Без лишнего достоинства.

Она передвигается в окружении.

Увидите идущую толпу – внутри Алла Пугачёва.

У меня очень мало таких друзей, на которых можно рассчитывать.

На неё можно рассчитывать.

Смешно вообще говорить о каких-то изъянах.

Достаточно представить нашу жизнь без неё, чтоб сразу успокоиться или удавиться.

Все эпизоды я описал в «Письмах моему отцу».

Ничего для меня нет приятней её звонка: «Поговори со мной: я тупею…»

Тут-то у меня разговор и заканчивается.

Ответственность.

Каким стал Высоцкий.

Как он повзрослел.

Каким стал великим.

Вот я представил, какой будет Алла.

– Ой, – рассказывала акробатка, – что мы только не делали у себя в цирке!

Любовь на роликах.

На лошади…

Он ложится на лошадь, она сверху, а третий гоняет лошадь по манежу.

А на трапециях?!

Раскачивались и попадали друг в друга.

И квалификация, и удовольствие.

– А теперь пить, – сказала женщина.

– А теперь в кровать, – сказала женщина.

– А теперь спать, – сказала женщина.

– А теперь вставать, – сказала женщина.

– Иди и приходи, – сказала она.

И всё это проделала со мной.

Отныне, если вы меня увидите идущим, спросите у неё – куда и зачем.

Я представляю их разговоры.

– Что, мол, делать?

Не любит она меня.

Я уже её колотил.

Молотком иногда.

Травил.

Одежду жёг.

За волосы таскал.

Брата избил.

Всё равно не любит, сволочь!

Маму её четыре часа на снегу держал.

Кричал: – Будешь любить?

Не любит.

Прямо хоть плачь!

Другие они.

Другие.

Мы, мужики, лучше.

История вкратце

Женщина-врач, властная, строгая.

(Говорят, старая дева.)

– Идите плакать в другую комнату. Не держитесь за сердце!.. Знаю я эти штуки. Увольняйтесь! Даром место протираете.

Он – хирург, робкий, с мятым портфелем, сложенным пополам.

Он её боится до тошноты.

Она им командует.

Она над ним издевается.

Её боятся все и сверху и снизу.

Орденов у неё!..

Этот невзрачный хирург с двумя детьми её ненавидит.

Он увольняется, он уезжает.

Она бросает всё и едет к нему.

Такой вот конец, если бы они могли жить вместе.

В кольце

Жена и муж.

– Тебе это кольцо не нравится, потому что ты ничего не понимаешь. Почему оно тебе не нравится?

– Потому что я ничего не понимаю.

– Оно всем нравится. Только тебе не нравится. Почему?

– Потому что я ничего не понимаю.

– Нашёл отговорку! Ну посмотри – разве оно некрасивое?

– Мне не нравится.

– А почему всем нравится?

– Потому что все понимают, а я не понимаю.

– Потому что ты гнусный.

Вместо любви

Настойчивый мужчина всегда пробьётся к сердцу женщины.

Даже если она его не любит.

Даже если у неё есть кто-то получше.

Потому что в этом она уверена, а во всех остальных нет.

Женщина выбирает не любовь, а опору.

Она ему изменит.

Он – ей.

Но это не в счёт.

И тут она сказала вдруг: «Я не хочу, чтоб у нас с вами был контакт».

Чётко и недвусмысленно.

Когда она села в мой вагон, я думал так же.

А потом обиделся.

Какого чёрта?!

Ты посмотри на себя…

И контакт был…

Пропал бумажник.

Бывшие красавицы долго не могут себя забыть и портят всем настроение, а близким жизнь.

Посмотреть в зеркало и перестать она не может.

– А олимпийские чемпионы?

– Но они же не за красоту. А во-вторых, о них обязательно сообщают: «Чемпион Олимпийских игр 1976 года». Тридцать лет назад.

Тогда и ты была красавицей.

И он был чемпионом.

Сегодня он зубной техник. И тебе бы чему-нибудь научиться.

История вкратце

Дочке Анечке семь лет.

Когда приходили друзья, папа разыскивал её, затыкал ей ушки.

Рассказывали анекдоты.

Она вырывалась.

Кричала:

– А я всё слышала!

Однажды повторила.

Ей крепче стали затыкать.

Бедная, покорная, опустив головку в папиных мозолистых руках, ждала, когда прекратится гогот.

Он хотел, чтоб она была воспитанной.

История вкратце

Она учительствовала в Псковской области.

Печорский район, почтовое отделение Городище.

Завезли дрова в два обхвата.

Пилить некому.

Света нет.

Читает с фонариком под одеялом.

А там ещё все вместо «Ч» говорят «Ц».

«Цто такое, уцительница?»

Но народ, говорит, хороший.

Его кардиограмма состояла из её оскорблений.

В печени нашли её слова.

Рентген выдал её портрет.

В желудке – её помои.

В сердце – фотография какой-то девушки с золотистой косой.

Поразительно похожей на сегодняшнюю.

Сегодня самое дорогое в любви – поцелуй.

Институт поцелуев закрылся.

Копаться там внизу – пожалуйста.

Рожать – пожалуйста.

А целоваться – нет.

Это уже будет любовь.

Понимают нынешние, что поцелуй проникает в душу, а не в тело.

Через поцелуй – любовь, а не микробы.

Через поцелуй себя отдашь и не вернёшь обратно.

Целоваться можешь часами, и тебе будет всё лучше, им дорожат.

И самое главное – поцелуй не купишь, но за него заплатишь.

Она взяла моё лицо в руки, повернула к свету.

– Что-то лицо знакомое…

Я кивнул у неё в руках.

– Знаешь, что я делаю с мужчинами? – говорила она. –  Я их бросаю.

Толстая Галя в красном платье.

– Я знаю, что я тебе не нужна. Но я хочу, и я это делаю. Я мужчин бросаю.

Она их бросает, вернее, кладёт.

Вернее, бросает мужчин на диван ударом живота.

Очень сильная.

И я летел, как все.

Красивая женщина – от 500 долларов.

Роскошная – от 1000 долларов.

И вошла божественная – 5000 у.е. за ночь.

О ней сказали: красивая, преданная, нежная, стройная, начитанная, эрудированная, ироничная, верная до гроба.

Всего 5000 за ночь!

И ещё весёлая.

Что там одна ночь!

Хотя бы на два года…

Я пересчитал в кармане…

И все пересчитали…

И она, умница, поняла.

И все поняли.

И на нас, и на неё было тяжело смотреть.

Остались три по сто на стульях для коктейлей.

Девица в мини, в кольце, в декольте, в ресторане, в телефоне: «Пришли мне машину в ресторан», – и вдруг мобильный зазвонил ей в ухо.

Ну что же ты, подруженька корявая моя?

Что скажешь, кривоногая?

Почём привет?

И от кого?

Куда плетёшь следы?

Я не хамлю, это я встряхиваю тебя, дура.

Они с молодой женой для глушения использовали ночами джаз.

Вначале каждый день.

Потом два раза в неделю.

Потом раз в месяц.

Наконец соседи спросили:

– А что музыка у вас совсем прекратилась?

Этюд

Сквозь тишину и музыку проступают слабые голоса:

– Почему ты не женился на мне?

Я слышу эти голоса.

Тихие и печальные.

Я отвечаю им тихо и печально:

– Я старался. Но я же не мог на каждой.

Здесь проигравших нет.

Не считая счастливого месяца сразу после свадьбы и сразу после развода.

Всё одинаково. Жалеть не надо.

Те, на ком женился, расскажут.

Но я ещё постараюсь.

Всё-таки вас меньше останется.

Не переживайте, вы тоже хорошие.

И те тоже хорошие.

– Какие те? – слабо шелестит, – какие те?

– Какие были. Они ушли, но они все здесь.

Так до сих пор и разбираемся, разбираемся, разбираемся, разбираемся.

– Ты уснул?

– Да.

– Жаль.

– Да…

– Спи, но только обязательно, обязательно надо…

– Да…

– Это просто обязательно… Надо… Просто обязательно…

– Да!..

– Да, обязательно, обязательно надо…

– Да, да…

И снова музыка Аркадии. Там уже четвёртое поколение танцует, а первое всё не может успокоиться…

– Пойми – надо, надо, обязательно надо…

– Да… Я понял, понял. Спите!

Передайте девочке в трамвае

В Одессе, в трамвае через весь вагон:

– Светочка, что ты хочешь?

Хлеб с маслом хочешь?..

Как?.. Люди передадут…

Передайте, пожалуйста, хлеб с маслом ей туда…

Она где-то впереди сидит…

Теперь котлетку передайте…

Ест она там?..

Помидорку солёненькую пусть ест, пусть закусит.

Теперь передайте ей компот в бутылочке…

Запей, золотко.

Посмотрите, что она там делает.

Посмотрите только, чтоб не испачкалась.

Мы к тёте едем на дачу на шестнадцатую станцию.

Да, золотко, пожалуйста, платочек передайте.

Пусть вытрет рот.

Она маленькая ещё…

Нам всего восемь лет…

И то – скоро будет…

Ну, вытерла она?

Всё вытерла?

Кто там рядом – платочек засуньте ей в кармашек.

Всё, всё, едем спокойно.

Тётя там уже с ума сходит.

Какая станция?..

Десятая…

Считай, золотко, ещё пять станций.

Через две остановки я начинаю к тебе пробираться.

Ну, молодой человек, я, конечно, очень толстая…

Диета? Какая диета?!

Государство заботится.

То Хрущёв нам устраивал диету, то Брежнев.

То хлеба нет, то масла нет, то сахара нет, то мяса нет.

А мы толстели ужасно.

Когда появлялось масло, мы жрали, чтоб запастись.

А без молока, без яиц и без хлеба – вы такой диеты ещё не видели.

Эй-эй, вожатый, мы выходим, мы выходим!

А, всё равно конечная?..

Люблю трамвай – он всегда возвращается…

А где моя Светочка? Уже вышла?

Присмотрите, пусть она меня ждёт.

Что ты волнуешься? Люди ей передали, люди присмотрят.

Я ещё ни разу не видела, чтобы кто-то съел по дороге.

Женщина с синими волосами, так почему вам так смешно?..

Я, кажется, вышла!

Официант мне шепнул.

Он шепнул:

– А вы к Кристине не хотите сесть?

Хотя я ужасно покраснел и давно ничего не писал.

И уже пора, уже необходимо физически что-то написать с Кристиной.

И Кристина на меня смотрит.

И официант стоит, согнувшись.

Я ему шепнул:

– Не хочу.

И Кристина отвернулась за секунду до моего ответа.

И официант отошёл посредине моего ответа.

И меня ждал одинокий номер с одинокой кроватью…

И мне уже говорили:

– Ты повторяешься. Иди на новый уровень…

– Не хочу, – шепнул я себе и отвернулся к стене.

Делать добро выгоднее.

Даже жене, что вам изменила.

Сохраните облик свой.

И её.

В чём она виновата?

В чём вы виноваты?

От этого нельзя уберечься.

Привыкнуть можно.

Но жить с этим?

Попробовать?

Меня всегда спасало то, что я не следовал своим советам.

Да и всем остальным нравились только слова.

Случай в Воронеже

В Воронеже. Она встала во время концерта и медленно пошла к выходу.

– Зачем же так? – громко заволновался я. – Неужели я опять что-то не то сказал? Не надо обижаться. Куда же вы, – сказал я в микрофон незнакомке.

– Хорошо. Я был неправ. Я всё объясню. Но только берите трубку. Если трубку не берут, я обыкновенный человек. Но если взяли – я лучше, я лучше, я лучше!

Зал провожал её глазами.

Зал её запомнил.

Утром я уехал.

Через день устроитель концерта мне передал записку от неё:

– Извините! Мне позвонили. Я должна была уйти. Вы меня простили?

– Конечно! Обещаете мне выключать телефон во время концерта? Вы обещаете? – спросил я воздух через день.

Через день получил вторую записку из Воронежа:

– В следующий раз я выключу телефон. Я обещаю вам!

– Как зовут вас? – спросил я воздух.

Через день пришла записка:

– Зовут меня Ира, приезжайте в Воронеж. Я не уйду из зала. Все мои друзья об этом говорят. Все думают, что мы знакомы. Я им говорю «нет, нет».

Я сказал:

– Нет, конечно. Я даже не знаю вашего телефона.

Через день пришла записка из Воронежа:

– Я бы написала свой телефон, но боюсь, вы обижены. И, чтобы не ждать звонка, просто приезжайте.

– Ну как же я приеду, – сказал я в Москве, – у меня расписание. Я бы позвонил.

Ещё через день записка:

– Вот мой телефон. Я буду ждать звонка. Ира.

Я спрашивал воздух.

Отвечала она.

Нет-нет, она замужем.

Во время концерта звонил ребёнок.

Но такого взаимопонимания я больше не встречал.

Тату на пляже

Сегодня на пляже ко мне вплотную легли две девушки.

Нет… Просто было воскресенье, и пляж был переполнен.

Но мне было так хорошо.

А при чём тут я, просто пляж был переполнен, воскресенье же.

Там же все лежали плотно, народу много, кому кто достался…

Но мне… Да-а…

Во-первых, я сразу попал в разговор о распродаже в бутиках, о татуировках на плечах, о тату на копчиках – всё это я рассматривал у них вместе с ними, потом мы все включили свои телефоны на… у кого какой звонок…

Ну, мы хохотали.

У одной была ругань… «Ах ты, падла… Ах ты, сука… Возьми трубку, динамистка проклятая, чтоб ты сдохла…»

У второй он выл, гремел, лаял по-собачьи и в конце выдал: «Вот, падла, делает вид, что её нет возле её собственного телефона».

Мужчина мужчине: «Ответь, пугало огородное (гармонь одинокая)!»

А у кого-то из соседей телефон заорал: «Пиво! Пиво холодное! Тебя ждут…»

У меня были куранты – идиот, московские…

Кто-то вообще что-то непонятное – Моцарт оказался.

Аппарат копеечный и он туберкулёзный. Он когда из воды вернулся, его вещи под рестораном оказались…

Ничего, лёг там.

Ну, воскресенье же. Полно же. Мест нет…

А потому что среди мата, лая и курантов нельзя Моцартом звонить – некультурно.

Потом, как я говорил, узоры на копчиках рассматривали.

Призы учредили.

Воскресенье же, народу полно.

Причём я постановил, чтоб двумя руками брали и к солнцу поворачивали.

Там же близоруких много.

Воскресенье. Народу полно.

Семейные в конкурсе не участвовали.

А мужская часть скинулась на призы – ну там на копчиках красиво… Голубое, красное, жёлтое…

Конечно, я за заслуги – в жюри председателем.

И эти… Ну… Это я вспоминаю, как они называются…

Стринги! Точно.

Это трусики – две верёвочки.

Но если мешали рассматривать, по требованию председателя жюри нужно было живопись открыть полностью.

Это уже не шутки, это приз – штука баксов.

Люди отнеслись серьёзно – а воскресенье, народу полно.

А рисунки красивые.

Если бы можно было их собрать где-то в отдельном помещении, наладить свет, бар, накрыть столы…

Жюри уже вышло в горсовет с инициативой…

Да нет, просто конкурс рисунков на копчике.

Оценим, как говорится, само полотно.

И художник кто?..

Ну там, конечно, волокита, бюрократия.

Но, с другой стороны, комиссия по культуре сказала, что готова пожертвовать всю зарплату на призы, а выставка будет, потому что всё должно идти снизу вверх, как температура.

И мне повезло.

И мы уже загорать не могли – народ солнце перекрыл головами.

Вначале тату рассматривали, потом стринги.

Первое место занял стринг, что тату не закрывал.

Вообще ничего не закрывал, но был!

Замечательная вещь – не Армани с Версаче, а настоящий мужик придумал.

В тюрьме.

Сам стринг – тату и переходит в тату-бюстгалтер.

Потрясение, первое место!

Я, как председатель жюри, имел три голоса.

Люди настояли.

Народу полно.

И людям интересно.

И семейные подключились.

Детей отгоняли.

Да и чего там плохого?

По телевизору эти стринги с шести утра.

Мужчин берут якобы за совращение несовершеннолетних.

А им уже достаются совращённые.

А телевизор этим занимается.

И ничем ты их не заинтересуешь, если не включишься в работу раньше телевизора.

Тем более что воскресенье.

Короче, к заходу солнца один из членов жюри, владелец тату-студий, подогнал торговый автокаблучок-рефрижератор с закуской и пивом.

Жюри было сфотографировано на пляже в виде малого круга, окружённого большим кругом – награждённых орденами и дипломами.

Тату кверху!

Председатель жюри в центре, в форме морской звезды, с бутылками холодного пива в каждой руке и ноге.

Снимок был сделан сверху, со спасательной станции.

Да! Чуть не забыл – жюри теперь будет заседать постоянно в кабинете завотделом культуры, строгой женщины двадцати трёх лет с самым привлекательным рисунком на копчике.

Кларе Новиковой

Женщине смешить непросто.

Женщине надо быть либо красивой, либо смешной.

Женщине надо быть либо умной, либо любимой.

Быть мужем талантливой – быть одиноким.

Талантливой и тоже быть одинокой.

Женщине, вышедшей к микрофону, ждать помощи неоткуда.

Семья не поможет.

Её одиночество разделяет только публика.

Она и зал.

Такая это пара.

Они идут к любви.

Они добиваются любви.

И любят друг друга на глазах у всех.

И муж эту измену наблюдает.

Какой лёгкий огонь в этих сжатых коленях.

Я говорю и чувствую – колени здесь.

Я их сжимаю.

Они не сплющиваются.

Хотя я изо всех сил.

Атласный загар и грудь – и всё это не сплющивается…

Не хотят чашечки превращаться в блюдечки.

И покачивается, плывёт, плывёт наша каюта.

У меня нет ничего.

Ни рук, ни губ, ничего.

Всё занято.

Любовь с первого раза!

Сегодня у меня с деньгами не совсем.

А сколько будет стоить, если, допустим, вы вошли, а я уже раздет?

Нет, наоборот, вы раздеты – я одет?..

Ага! Дороговато.

А если, допустим, вы на боку, а я сверху?..

Не получится… Да…

А какая цена? О!

Это мне подходит.

Но не получится.

Ну и что? Зато цена…

Что значит, дороже?..

Ах… потому что долго… Ну да…

А если вы на боку, а я проденусь под вас?..

А-а-а… вы их не снимите…

Ну, тогда конечно.

То есть я раздет, а вы их не снимаете… Ага…

И почём эта позиция?.. Ого! Потому что долго.

Долго, конечно, но вы же одетая.

А если, допустим, у меня вот столько…

В какой позиции я могу надеяться любить вас на эти деньги?..

Что вы снимите?..

А я что сниму?.. Ага…

А если вы ещё снимете?..

А я, допустим, надену?.. Ага…

Вам будет быстрей…

Мне будет быстрей?..

И вам тоже… Ну да…

Но это практически в парке на скамейке…

А если поцелуй отдельно?..

Ну, совсем без него…

Или один.

Да! Допустим, один поцелуй!..

Как?.. А куда?.. В руку?.. В локоть?..

Ну, девушка, вы совсем…

Мало того, что вам много лет, у вас цены – нигде таких цен…

Я вот был в Германии…

Мы оба без языка.

Она просто начертила, как в мясном отделе.

Тело начертила, и мы с ней разбили на квадраты.

Это столько. Это столько. Внизу бокал вина… И часы.

И прекрасно провели время – ну там, двадцать минут.

Тогда ещё марки были.

У меня хватило на одну ногу и ещё что-то, не помню…

Чётко. Ясно.

По-немецки и без всякой торговли.

Потому что мы не понимали друг друга.

Прямо шли по чертежу – она вычеркнула губы, грудь и всё лицо, но у меня хватило на две ноги и пиво.

Она, кстати, из Турции.

А вы откуда?..

Ну так мы земляки!

Что же вы, своему не можете уступить?..

Куда я пойду?.. Я оттуда пришёл.

Хорошо! Договорились.

Я снизу. Вы на боку.

На мне есть это и это…

На вас нет этого и этого…

Это есть! Это есть!

Засекайте время… Всё, любим друг друга!

А! Чёрт с ним!

У меня тут отложено на врача, но он может потерпеть!

Новый бинокль

Вот это Япония, вот это бинокль!

Читаю меню ресторана в руках клиента из своего окна.

На пляже вижу морщины у глаз под слоем косметики.

Вот бычок на крючке.

Читаю по губам разговор на яхте на якоре.

Хозяин пятидесяти лет, его партнёры, трое по сорок, сорок пять и двадцать девиц с фужерами, бокалами появляются отовсюду.

Читаю разговор по губам.

– Ты почему не загораешь? Сними всё и загорай. Кто тебя увидит?

– Как кто? Вот он! – И она показала на меня, что находился в трёх километрах от её груди.

Я покраснел.

Но это оказался шкипер яхты.

Я прочёл по губам его ответ:

– Извините, девушка, мне не до вас.

– У них проблема, – сказал хозяин, им не до тебя. Смелей!

Она поставила шезлонг, разделась и легла.

И я прекратил наблюдение, не опуская бинокль.

Очень сильный бинокль.

Мы с ней вспотели одновременно.

Кстати, я прочёл телефон, который она передала шкиперу, и уже позвонил.

Анжела – 067-325-40-83.

Первый бинокль, что окупил себя за один день.

Три зёрнышка

Девушка в ресторане.

Заказ: три зёрнышка овса, две маслинки, пять семечек кедровых орешков и семь капель шампанского разбавить водой.

Конечно, красавица при некотором отсутствии округлостей.

Ручоночка не удерживается в мужской руке – плёточка такая выскальзывающая.

Ножки как стебельки этого же овса в засуху.

Плечики – кедровые веточки, и семь капелек шампанского в глазах, разбавленных водой.

Она же на муки ради нас, мужчин.

И искусственная грудь, и поддутые ягодички…

Да не в этом дело.

Какой, к чёрту, разговор с поддутыми губами и силиконовым бюстом.

Это, говорят, жёны, чтоб вернуть интерес мужа, идут на такие муки.

Чем она вернёт?

Он что, из-за груди с ней не разговаривает?

Пропал интерес из-за губ?

Как говорил один грузин: «У чужой жены вылезает бретелька, мы долго с удовольствием поправляем. У нашей жены бретелька вылезет – с отвращением говорим: «Иди в туалет, поправь. Как ты ходишь? На кого ты похожа?»

О чём говорить на трёх орешках и ложечке травяного пюре?

Человек на такой диете глубоко неинтересен.

У него внутри та же трава.

И выражение постного масла на лице.

Жизнь ушла из человека.

Только размеры и вес.

Худей от любви, худеть надо, чтоб не быть отталкивающе жирной.

Но худеть, чтоб не любить, не жить и не разговаривать?

Муж вас бросает не потому, что вы постарели, пополнели, подурнели.

Потому, что надоели.

И всё равно бросит.

Даже если вас оденут в телепередаче.

Вы же дома разденетесь.

Не дёргайтесь – дайте ему уйти.

Вскоре он там так же надоел, как вы тут.

И понял, что быть дома и не стесняться аппетита, лысины и живота важнее нескольких минут секса.

Майор

А я здесь на курсах в Питере.

Вот город гнилой!

Ну, суки! Что вытворяют эти бабы!

Вчера чуть не отравился.

Я на Урале в Златоусте. Взял 15 000 рублей. Думал, хватит. А здесь каждый шаг – рубль. Не напасёшься.

Ну и город.

У нас с курсов молодёжь в кошачий дом ходит. Дом учителя.

Так она что делает! Что вытворяет: и коленки, и всё…

Ну, пошёл один наш с курсов за ней.

Она ему говорит:

– Домой тебя веду.

И привела.

И сразу:

– Давай пять тысяч рублей.

Он сразу, мол, а чего это?

Ну, лётчик-майор с курсов. Заподозрил…

– А что, – говорит, – я тебя поить даром буду?

Вот, канальи, до чего дошли.

Но куда денешься?

Он дал пять тысяч рублей.

Она из холодильника водку вынимает, закуску.

До чего дошли, а?

Потом – в халатике, каналья, понял?

А он живой.

В общем, доняла.

Тут шаги за стеной.

Он за сапоги.

Муж!

– Сестра, – говорит, – понял?

И тут сестра входит. И тоже в халатике.

И, мол, опять пять тысяч рублей.

Ну он, майор с курсов, ну насторожился жутко.

– Не дам, хоть вы тут все…

– А поить сестру?

Короче, дал.

Мерзавки, довели.

И сестра в халатике.

А он в шинели и в носках (вместо халатика) сидит. И живой.

Ну и закуска.

В общем, проняли его обе.

На отопление дал, чтоб камин включили.

Страшно не хотел:

– Буду терпеть.

Ну, страшно предчувствовал.

Так они пригрозили – на халатики, мол, полушубки наденем и платки, мол, примораживает.

Мерзавки!

А он живой, чуть не плакал.

Одну тысячу дал за отопление, потом за свет пятьсот рублей – от лампады отвык.

Что делают! Паразитки!

В ванную пошёл в шинели – халата нет.

Там только холодная…

А он уже разделся – сапоги, шинель им отдал и босиком один внутри. Пережива-а-ал!

За горячую воду взяли триста рублей.

Включили на полчаса. Вот сволочи! Вот тебе и Дом учителя!

Еле выскочил.

Только за завтрак заплатил восемьсот.

От кофе отказался, чтоб до курсов доехать.

И вниз.

А внизу старушка: куда, мол, вы, военный?

А он:

– Идите вы все, бабы, мерзавки. Все одинаковые!

Загнал кашне.

И телеграмму в Златоуст.

Так, мол, и так, прошу в счёт аванса экипировку, я в бедственном положении, ограблен в Доме учителя.

Что вытворяют!

Стоп! Не глотать! Михаил!!!

У тебя волос во рту…

Видал, что вытворяют! Точно женский. Они!

Вот эти фотографии видел?

Фуражку берут, чтоб сфотографироваться. Это они…

Коленки, то, сё и фуражка по-бандитски. Да… моя лётная…

Певица в ресторане

Более интересных людей, чем певцы в ресторане, я не встречал.

Сразу за ними музыканты ресторанных оркестров.

Кстати, это Башмет, Ковалевский, Евстигнеев.

Певица в ресторане – это певица-финансист, администратор.

Она во время пения ставит стулья, сгребает крошки, сливает остатки.

Певица (лаконично, как я люблю):

– Подходит лётчик: «Даю 50 долларов, через два дня с дамой приду. Как войду через два дня с дамой – «Дождливым вечером, вечером, вечером…».

Мы забыли.

Он вошел.

Мы схватились.

Не в той тональности.

Песня старая, слов не знаем.

У меня вот такая тетрадь со словами.

Там её нет.

Пою и листаю.

Пою:

«Верни-и-те ему-у ден-ньги…»

Пою и сую ему 50 долларов.

Останавливаться нельзя.

Люди танцуют.

Он взял.

Подождал.

Мы закончили.

Он:

– Даю 200 долларов – Гимн Советского Союза!

Хорошо, что в тетради слова были.

Все встали.

Я пою.

Ему фигу под нос.

Как нас не повязали!..

Подходит плохо одетый:

– Мы докторскую защитили. Вот 1000 рублей – ничего не играйте.

Мэтр:

– Почему не работаете?

– Работаем, работаем.

Играем.

Опять доктор наук:

– Еще 1000 даем – ничего не играйте.

Мэтр орёт.

Мы сидим на сцене.

Я молчу в микрофон.

Уйти нельзя – прогул.

Братья-хоккеисты Золотухины мэтру 20 000:

– Певицу за наш стол. Скрипку, синтезатор. Пусть поёт до хрипоты.

Музыкантам – по тысяче.

Пьяный:

– Всем евреям – гробы!

– Почему всем? Есть хорошие.

– Им – хорошие.

Клиент подходит к эстраде.

Я ему сразу:

– Майя зовут. Замужем. Домой сразу иду.

– Так я…

– Что – я?

– Всё!

Бизнес-баба:

– Певице – бутылку шампанского, «Ромашки спрятались»…

– Может, другую? Надоело…

– Три бутылки шампанского.

– Нам бы денег.

– Шампанского.

Мы потом по десять бутылок обратно в бар…

Баба:

– Еще две. «Москва Золотоглавая», «Гимназистки румяные».

У нас сцена низко и контакт с каждым клиентом. Отойти не могу. Им мои ноги нравятся. Контакт большой с клиентами.

Я тебе скажу, Михаил, эстрада должна быть в кабаках.

Неужели нужно брать билеты и всерьёз слушать попсу?..

Кроме того, там ты заплатил за билет и всё слушаешь.

У нас ты заказываешь.

А хорошо дашь – молчим!

Молчим, Миша!

Где ты найдёшь такой отдых?..

Приходи в «Море», ешь раков.

Мы будем молчать.

У нас интересно.

Я же не только пою.

Я всё слышу! Я тебе такое расскажу!..

Женщина у дороги

Водитель! Слушай!

Пуще всего бойся красивой женщины, голосующей на дороге.

Хотя ничего нет соблазнительней красивой женщины, голосующей у дороги.

Снизь скорость и прикинь, почему красивая, но почему одна, почему у дороги и почему голосует.

Не ранена. Одна.

Здорова. Молода и голосует.

Ещё снизь скорость и подумай – нога на газу, руки на руле – подумай.

Как она в такую даль попала?

Что, пешком?

Или её завёз такой, как ты?

Думай, думай на малых оборотах, осмотри её вокруг.

Я не о фигуре…

Я об окрестностях.

Нет ли машины.

Парок дыхания.

Шевеление ствола.

Кусок ушанки.

Чья-нибудь татуировка вдруг мелькнёт.

Ты – по газам, и если топливо плохое, то дымом тебя укроет метров на десять.

Допустим, никого.

На первый невооружённый взгляд.

Ну, сам прикинь.

Как она сюда попала?

Рядом, кроме лесочка, никого…

Как такая женщина вдруг одинока.

То есть кто-то бросил.

Вот-вот, а кто-то вот-вот подберёт.

Такие одинокими бывают две секунды…

Ну…

Так неужели в эти две секунды у дороги именно она.

Её дорога скрестилась с твоей машиной.

Ей что?

Ей так понравился твой мерзкий малиновый «Жигуль» с заляпанным стеклом, где и лица твоего не видно?

Допустим, даже подвезти.

Допустим, даже километров сорок.

Не об этом речь.

На чём она сюда приехала?

На чистых туфельках, в чулочках…

И ни души…

А вот ты по газам ударил, не дожидаясь моих строк.

Увидел мальчиков излишне стройных и быстрых.

Хорошо, что топливо плохое.

Дым, газ и, слава богу, кто-то встречный.

Они – к нему.

Сколько раз тебя просили – выставь зажиганье.

Давай вперёд, а вот и пост ГАИ…

Как я вам рад, ребята!

Красавица не для большой дороги.

Там ползают лохматые нетрезвые и заскорузлые рабочие лошадки.

Будь осторожен, брат.

Красавица и «Жигули» – как танк и роза.

Только после победы.

У меня Олег и Игорь

Смешная женщина, очень нежная и добрая, воспитательница и музыкальный руководитель детского сада.

Светла и добра ко всем.

И этим прежде всего воспользовались мужчины.

Каждый из многих пользовался её добротой.

– Я же пришла к нему на свидание. Как же я могла не уступить, если ему очень нужно.

Я Игорю очень нужна, и я его не брошу.

Он совсем ребёнок.

Я буду с ним и с Олегом, и больше ни с кем.

Олегу пятьдесят, он самостоятельный.

Я для него – единственная радость.

Он так ждёт меня.

Что-нибудь приготовит.

Он всегда сам готовит.

Он так красиво всё сервирует.

Он так деликатен – «если можешь, приходи, я буду ждать».

А Игорь, наоборот – такой ребёнок, не знает, как чай заварить.

Я по дороге всё куплю, приготовлю ему, красиво всё украшу.

Мы садимся за стол при свечах.

А Олег, наоборот, мне всё приготовит, красиво всё украсит.

Мы за стол садимся тоже при свечах.

И там при свечах, и тут при свечах.

У Олега я учусь и Игорю передаю.

Я посмотрю, как он готовит, какая у Олега посуда, какие приборы.

И Игорю такие же покупаю.

И так же у Игоря, как у Олега, всё развешу.

Я им очень нужна.

Жениться как-то у них не получается.

Этот не может, тот не хочет.

Они оба всегда в один и тот же день звонят.

Олег мне мобильный купил, а Игорь им пользуется.

Олег мне «Дейву» купил, а Игорь её ремонтирует.

Как мужчины интересно устроены – в один день оба звонят.

Ну? Вы видели такое? Нахлынуло на них.

Ну я там чего-то одному придумываю – мол, не могу.

В общем, всегда одно и то же. И никто из них не догадается посчитать.

Я всегда знаю, у кого где что лежит.

И постепенно всё положила одинаково.

И каждый радуется, что я у него, как дома.

Я решила, я всегда буду с ним и с ним.

И больше ни с кем.

Я просто не выйду из дома.

Мне очень тяжело мужчине отказать.

Мне просто нельзя выходить.

Ну, характер такой.

Не могу отказать.

Сложно с женщинами.

Мы шли по улице.

– Я в метро, – сказала она.

Свернула направо, поднялась по лестнице и нажала на звонок.

Ей открыли:

– Ну, наконец-то!

Это и было метро.

А я поехал вниз с помощью эскалатора.

Это было домой.

Я уже научился.

Видя старика под руку с юной девушкой, я говорю:

– Рад познакомиться с вашей женой.

– Что вы, это моя дочь!

А когда я спрашивал: «Это ваша дочь?» – из меня выворачивали куски под столом.

– С любимыми не расставайтесь, – просил Александр Володин.

Но оказалось, что расстаться невозможно с нелюбимыми.

Они звонят, приходят, мучают.

Любимые не навязываются. Потому их и любят.

Она паркуется

Девушка в красном открытом кабриолете «Мерседес». Паркуется, непрерывно разговаривая по телефону. Назад-вперёд. Назад-вперёд. Пока она вперёд – заднее место занимают. Она назад – переднее занимают. Открыла второй ряд. В общем, закрыла всем выезд.

Разговаривая по телефону, закрыла крышу, вышла. Оказалась с двумя маленькими детьми, крошечной собакой и огромной сумкой. И ещё она оказалась в мини и на огромных каблуках с открытым верхом. То есть закрыла свою крышу, открыла свои плечи.

Непрерывно разговаривая по телефону, пыталась открыть тяжёлые двери магазина. Я бросился ей помогать. Незабываемо: два ребёнка, собака, сумка, плечи, мини, каблуки, тяжёлая дверь и я.

– Представляешь, – сказала она, – закрыто!

– Представляю, – сказал я.

– Это я не вам, – сказала она в телефон. – И не вам, – сказала она мне. – И не вам, – сказала она детям. – Мы поехали! – сказала она детям. – Мы поехали, – в телефон. – Мы поехали, – мне.

Она открыла крышу, закрыла плечи, запустила детей, собаку и, разговаривая по телефону, как-то вырулила на большую дорогу.

Мой лучший мужчина

– Костя! У нас будет ребёнок… Нет. Отец не ты, не волнуйся… Но уже два месяца, представляешь?

– Нет… То есть да… Это здорово… Поздравляю тебя…

– Спасибо. Нам нужно как-то оборудовать одну комнату.

– Конечно. А тот человек не хочет как-то поучаствовать?

– Да нет… На роль отца он совершенно не годится. Он не знает, куда деваться от ужаса… Он совсем мальчишка, советоваться с ним – ха-ха… Сами всё сделаем. Кстати, ты ему можешь звонить, если что-то нам помочь выгрузить, погрузить, в магазин съездить. Это он может.

– Ага… Ну хотя бы… А что он не может?

– Зарабатывать.

– А как же поднимать?

– Да он и не претендует. Это будет для него братик. Тебе понравится, ты увидишь. У нас будет сразу двое: большой ребёнок и маленький. Они будут вместе гулять. И тебе будет легко с нами. Я не буду тебе надоедать. Мне будет с кем играть. Старший будет меня охранять. Младший – тебя забавлять. Здорово повезло.

– Да. Я уверен… Вообще я тебе верю… Мы всё сделаем. Девочка моя… Мне казалось, тебя угнетает наша разница в возрасте…

– Нет, милый, ты для меня лучший мужчина на свете.

– Да, да, ты говорила… Вот разберусь с этими, с чувствами… Это же надо, тьфу, тьфу…

– Ты плюёшь, чтоб не сглазить?

– Нет… Сейчас быстро соберу чемоданчик и вперёд… То есть назад… В общем, я разберусь… Целую… Тьфу, тьфу…

– И я тебя, дурачок…

Мать и ложь

– Он сказал: «Я еду домой».

А куда он приехал, я не знаю.

Мы его ждали всю ночь.

Хотя он на работе сказал, что приехал вчера.

И, по-моему, я слышала его голос.

Утром его ещё не было.

Он позвонил, что поехал дальше в Киев.

– Сейчас он в Киеве?

– Он звонил из Киева.

– Так он в Киеве?

– Он сказал, что он звонит из Киева. Сказал, что вылетает в Одессу утренним рейсом. Хотя туда он выехал на машине… Может, он забыл… Поймите, я его мама, меня волнует только его здоровье. Но у него жена. А её как раз интересует, на чём он возвращается, и когда я держу оборону с двух сторон, я уже не знаю, кем он дорожит. Он на ней женат. Но сейчас он с кем-то разводится, я не знаю с кем. Он очень дальновидный и современный. Он выезжает в Кишинёв, а возвращается из Стамбула. Он говорит «инфраструктуры, дивиденды, переговоры». Я его мать, я всё равно верю. А она начала задерживаться на работе, то есть верить перестала. Раньше я придумывала ей, потом ему, потом детям. Теперь устала и передаю ему то, что говорит она, а ей то, что сказал он. У меня есть домашняя наливочка. Я себе делаю вертуту и сажусь у телевизора.

– Мама, кто-то звонил? – спрашивает она.

– Никто.

– Кто звонил? – спрашивает он.

– Меня не было, трубку не брала.

У них есть своя квартира. А у него есть ещё своя квартира.

Он вылетел.

Она выехала.

Если они встретятся, я выпью рюмочку. Не встретятся – съем тортик.

Я ещё молодая женщина, я познакомилась с очень приличным пенсионером, и эта квартира моя!

И что я им такое, чтобы всё это переживать?

– Ваше здоровье!

Вот характер

Это она! А это я!

– Хорошо. Я приду, если вы заболели.

Не пришла.

Я выздоровел. Пришла.

– Меня к вам привели. Всё в порядке? Выздоровели? Я ухожу.

Ушла.

– Алло! Почему я ушла? А почему вы за мной не пошли? Надо было остановить меня… Нет, я не поезд… Шуточки при себе. Хорошо. Я пойду с вами. Впрочем, нет. Я с вами не пойду… Мне нужно дома…

– Ну, не идите.

– Вы должны меня уговорить.

– Тогда продиктуйте, что мне сказать.

– Всё! Хватит! Поговорим о чём-нибудь другом. Вы были на концерте NN?

– Был. Вы знаете, я отчего-то разочарован.

– По-моему, прекрасный концерт.

– А мне показался затянутым.

– Всё! Хорошо! Поговорим о чём-нибудь другом.

– О чём?

– Придумайте. Вы же мужчина.

– Вы читали во вчерашней газете «Парень с львицей»?

– Мне это неинтересно. Ещё о чём-нибудь.

– Вы знаете, вы необыкновенно привлекательны. Особенно эта реплика: «Поговорим о чём-нибудь другом. Не об этом… Не об этом…» О спорте хотите?

– Спорт мне неинтересен.

– О кухне? Мебель? Нет, рецепты. Что вы любите?

– Я ем мало.

– Ясно. Я вам нравлюсь?

– Смените тему.

– А вы бы хотели мне понравиться?

– Я сказала – переменим тему.

– Кстати, я читаю замечательную книгу.

– Ну?

– Там такие рецепты, там такая Франция…

– Я мало ем…

– Да при чём тут, сколько ты ешь! У тебя тело классное…

– Переменим тему.

– Не хочу. Что ж ты с таким телом такая сволочь? Если ты хочешь отталкивать людей, тело поменяй! Чем огрызаться и лаять… Как из будки… Тебе все надоели? С какой стороны к тебе ни подойдешь – «гав, гав…» И сиди одна! Чего трубку не бросаешь? Прощаюсь я с тобой и кладу трубку! Отбой!

Звонок. Беру трубку.

– Алло! Алло! Это ты, что ль? Чего молчишь? Надавала пощёчин и размолчалась. Кайфуешь? Ну, гукни чего-нибудь. Голос подай. Трубку кладу.

– Ну…

– Что «ну»?

– Зачем вы так со мной?

– А как с тобой ещё? Зачем я так с тобой? Давай, переменяй тему.

– Я думала, вы спокойный, деликатный.

– Переменяй тему… Ты что, не понимаешь, что в разговоре участвуют двое? Я тебе и про книги, и про концерт, и про вкусные вещи… «Переменяй! Переменяй! Переменяй!» Вот в процессе перемены темы мы дошли до ругани. Ты кто по профессии?

– Мне не нравится этот разговор.

– И мне… Однако я говорю. Однако опять прекращаю. А если ты позвонишь, и беру трубку я – не смей молчать, а называй сразу имя, фамилию, профессию и возраст. Иначе опять брошу. Всё!

Звонок.

– Алло!

– Это кто говорит?

– Ладыгина Рита Владимировна, музыкант.

– И что хочешь, Рита-музыкант?

– Чтобы вы переменили тон.

– Ты смотри, как ты зациклилась на этих переменах! Ладно… Не ради тебя, ради глаз твоих и фигуры… Где тебя можно послушать?

– А сейчас вам не слышно?

– Ну, увидеть?

– В филармонии у служебного входа после концерта симфонического оркестра, 11 октября приблизительно в 22.30.

– Ладно. Но предупреждаю…

– Ладно…

– Если я скажу что-то не то…

– Ладно…

– Ни одним словом… Собирай инструмент.

– Ладно…

– Всё!

Всё! Трубки положены… Я счастлив! А постой… А вдруг не придёт? Но как, после концерта, где она играет, куда она денется?..

Не пришла… Тьфу!

Мозговое соединение

Девица, прямо как электрик, всё рассказывала о каком-то мозговом соединении.

Я ей говорю:

– Погоди с мозгами, соединим сначала другие концы. Если пойдёт, перейдём к мозговому соединению.

– Ах, вот вы какой?! А мне нужно, чтоб мы были близки умственно.

– Умственно без другого соединения не получается. У меня весь ум направлен на вот это соединение, и ни о чём другом думать не могу и вам не дам. Что это за соединение мозговое? Я мужчина! И ни о чём другом думать не могу!

– Постойте, но сначала надо хотя бы познакомиться поближе…

– Там поближе и познакомимся. Ближе не бывает.

– А если я вам не понравлюсь?

– Там? Там мне все нравятся. Так что решайте быстрей…

– Ну хоть торт купите…

– Водка.

– Ну хоть расскажите, чем вы занимаетесь.

– А можно я покажу?

Глупость и красота

(совет олигарху)

Красота этой женщины со старостью перешла в глупость. Она, видимо, и была в ней – эта глупость, но вдвоём с красотой они творили чудеса. Пять или шесть мужей. Когда она в расцвете красоты сказала: «Вы мне напоминаете моего лучшего мужа», – я обомлел. При таких ногах, при таких волосах, при таких глазах и коже – глупость указывает путь.

Главное – не быть непонятным. Не раздражаться. Говорить коротко и просто: «Вот сейчас мы вышли из кино, а сейчас идем в ресторан». На вопросы отвечать ласково и многообещающе: «Это лишь десятая часть того, что я тебе показал». Ваша сила в неопределённости. Враньё конкретное требует памяти. А память у таких женщин – единственное достоинство, кроме красоты.

– У меня кое-какое жильё в Испании. Будешь умницей, мы там тоже отдохнём.

– Ах, какой хитрый! – грозит пальчиком. Но обещает быть умницей, что означает – ещё чуть глупей.

Никакой определённости. А насчёт поездки в Испанию. Она должна быть умницей здесь, в России, во мгле и в тумане. Тогда семь дней на солнце можно будет устроить в каком-нибудь отеле, так как в доме у вас якобы ремонт, а дом в горах, и дорога туда разобрана. И тем не менее, пока она не стала умницей, путь к вашему сердцу лежит через запястья, через щиколотки, то есть через те места, куда надо собственноручно надевать золотые браслеты любви.

Никто из мыслителей не посоветует вам пренебрегать красотой глупости или глупостью красоты. Вы должны через это пройти и на это выйти. Ибо… Ах, ибо держать при себе какое-то время красоту – это удовольствие, престиж, зависть и открытые двери в любой кабинет. Если вы её научите там говорить. То есть вы должны предвидеть весь разговор там. А он непростой.

– Здравствуйте, Павел Григорьевич! Меня к вам послал… Это обязательно, но вначале мы насчёт помещения под офис… Он сказал – всё подписано. Остались вы. Если вы подпишете, то вы можете быть уверены. Это обязательно. Нет, нет, Павел Григорьевич. Сначала подпись… О!.. Вот так…

Дальше ей можно доверять. Она вывернется. Тем более кабинет служебный и по этой части опыт у неё огромный… Ах, вы ревнуете!.. Так постойте, вы что, любите? Тогда не читайте. Тогда всё это визуальное счастье – для вас. Только запаситесь гримом и бородой… Обнимаю…

– Я сейчас приведу тебе пример чистой любви.

– Не приведёшь.

– Приведу.

– Не приведёшь.

– Приведу.

– Ну приводи.

– Стой здесь. Сейчас приведу.

В гостях у мужчины

А я при мужчинах не сплю. Вдруг зарежут. Мне нечего с ними делать в одной квартире. Я их боюсь. О чём с ними говорить? Куда он идёт? Откуда он пришёл? Что он ел? Что на нём?

Сам где-то стирал.

Если ему кто-то стирал, тем более не приходи.

Сам стирал – тем более.

Они что думают, что я буду это ихнее всё…

В общем, сам стирал, сам в нём… А сюда – не…

У меня эта мужская стирка вот здесь. Они же жмакают… Пожмакал, пожмакал и вывесил на балкон…

Оно ж у них всё одного цвета.

Потому что цветное, нецветное, джинсы, майки, платки, носки чёрные, сорочку белую – всё жмакают вместе.

И в этом результате он и ходит.

Всё чёрно-голубое: и нос такой, и зубы, и волосы, и туфли.

Всё в одном тоне.

В таком цвете только с балкона вниз головой.

Их, как самоубийцев, в четыре раза больше женщин.

И живут в среднем на двадцать лет быстрее.

А непроходимость пищеварения.

Он ж сам себе варит.

А потом это не может переварить.

Была у одного.

Он в кастрюле что-то размешивал на большом огне…

Сейчас, говорит, суп будем есть.

Живёт уже лет пять один.

Переходящий приз.

Раза три-четыре переходил из рук в руки.

Отсудил у кого-то комнату и кастрюлю из чёрного алюминия. И сковороду, где часть картошки снизу.

А духовку включил – сразу дым.

Там ещё ничего не было, а дым столбом. Гуся, говорит, тушил на Новый год.

– И как? – спрашиваю.

– Потушил – говорит. – Потушил.

А меня привлекал супом из авиаконверта горохового концентрата.

– Что ж, – я говорю, – вы такой дикий? Суп у вас пригорелый, и дымом из каждого угла.

– А, это… Сейчас встраним… Встраним!

Из туалета притащил дезодорант, вначале углы опрыскал, потом себя, потом меня, чтоб всё пахло одинаково.

Ну вы бы могли с этим гусем тушёным?

Я не говорю «лечь»… Не надо перебивать…

Меня этот запах пригорелой сирени…

У него и концентрат пригорел.

А он как пиджак снял… Господи!..

В двух галстуках оказался. Один на спине. Один на груди.

– Боже! – говорю. – Кто вас так?

Ну он забегал. Потом выпил и рассказывает.

Первый галстук надел и вспомнил, что не брился.

Задвинул его на спину, чтоб побриться.

Побрился, видит – без галстука…

Ну, достал из шкафа последний…

Хуже, что он свою наливочку предложил.

Он сам из чего-то гонит.

Дрожжи с кофием растворимым.

Потом туда, видимо, капает эту сирень.

Всё у него в этой сирени.

И суп.

И это кашне…

Ну он же его намотал.

Я ж после супа задерживаться не стала.

– Что же, – говорю, – вы его не постираете?

– Как же, это же, – говорит, – ангорская шерсть. Ещё от мамы.

Ему, наверное, лет шестьдесят… Я про кашне.

– Как же, – говорит, – его ж стирать нельзя.

– Конечно, – говорю, – теперь уже нельзя!

А джинсы эти с карманами накладными, по три кармана на штанине… Нижний у пола.

Очень, говорит, удобно. Купишь курицу, картошки, лука – руки, говорит, свободны.

Когда поели гороховый концентрат, он предложил раздеться…

Но я как представила, какой он там внутри…

И эта постель…

Она у него прямо возле стола.

Чтоб поел – и туда, или наоборот: оттуда, поел и опять туда.

Я у него спросила: «Что же ваша последняя жена вас ничему не научила?»

Он сказал, что она его научила обходиться без женщин…

– Что ж вы меня пригласили, если вы такой радостный и одинокий?..

– Да, – говорит, – как-то образ жизни надо менять.

– Так сначала меняйте, – говорю, – а потом приглашайте.

– Вы, – говорит, – мне очень понравились.

– И вы, – говорю, – мужчина ничего, только возле вас сильно много работать надо. Может, кому-нибудь это будет приятно. Пусть поработает, а я потом приду. Я не ревнивая.

С женщинами что-то стало происходить.

1) Отхлынули.

2) Не держат слова.

3) Не обращают внимания.

4) Не заинтересованы.

5) Не влюбляются.

6) Впадают в грусть.

7) С каждым шагом выходящего мужчины становятся веселей.

8) Удержанию не подлежат.

9) Настроением не интересуются.

10) Здоровьем не проймёшь.

11) Семьёй не дорожат.

12) Деньги уходят вместе с ними.

13) Кому поручить концовку? Мне?.. Правительству?.. Народу?..

Тогда переведём в начало – с женщинами что-то стало происходить.

Любовь страшна, загадочна, непредсказуема.

Она ужасна для того, кого бросают первым.

Почему они никогда не делают этого одновременно?

Вечная загадка, делающая эту игру смертельной.

Я жду появления в России женщины около сорока пяти, стройной, ухоженной, ненакрашенной, ироничной, насмешливой, независимой, с седой девичьей причёской.

Пусть курит, если ей это помогает.

Пусть будет чьей-то женой, если ей это не мешает.

Это неважно.

Её профессия, эрудиция второстепенны.

Но возраст – не меньше сорока.

И юмор, царапающая насмешка, непредсказуемость и ум.

Всё это не редкость.

Одно порождает другое.

Такая женщина – ценность.

Она возбуждает то, что не употребляется в сегодняшней России.

Ответный огонь, ум, честь, юмор и даже совесть, неприменимую ко времени, которое не знает, что это такое.

Как пунктуальность, твёрдость слова и прочее, что не имеет значения во время полового созревания целой страны.

Та, о которой речь, и услышит, и поймёт, и ответит, и научит, и, главное, ей есть что вспомнить.

Как и вам.

Какое чудесное минное поле для совместных прогулок!

В России такие были.

Отсюда они уехали, а там не появились.

Исчезновение

К тому, что в нашей стране исчезают отдельные люди, мы уже привыкли.

Но у нас внезапно исчезло целое поколение.

Мы делаем вид, что ничего не случилось.

Пропадают женщины.

Пропадают женщины после пятидесяти.

Они исчезли с экранов, они не ходят в кино, они не появляются в театрах. Они не ездят за границу.

Где они?

Их держат в больницах, в продовольственных лавках и на базарах, в квартирах.

Они беззащитны.

Они не выходят из дому.

Они исчезли.

Они не нужны.

Как инвалиды.

Целое поколение ушло из жизни, и никто не спрашивает, где оно.

Мы кричим: «Дети – наше будущее»!

Нет. Не дети… Они – наше будущее. Вот что с нами произойдёт.

Всю карьеру, всю рекламу мы строим на юных женских телах, и на этом мы потеряли миллионы светлых седых голов.

Почему?!

Как девицам не страшно? Это же их будущее прячется от глаз прохожих.

Много выпало на долю этих женщин.

Дикие очереди, безграмотные аборты, тесные сапоги, прожжённые рукавицы. И сейчас их снова затолкали глянцевые попки, фарфоровые ляжки, цветные стеклянные глаза.

Юное тело крупным шёпотом: «Неужели я этого не достойна?»

Ты-то достойна… Мы этого не достойны.

Мы достойны лучшего.

Мир мечты заполнили одноразовые женщины, которых меняют, как шприцы. Поддутые груди, накачанные губы, фабричные глаза. Всё это тривиально-виртуальное половое возбуждение, от которого рождается только визит к врачу.

Вы представляете стихи об этой любви?

Мы изгнали тех, кто даёт стиль, моду, вкус к красоте, изящной словесности, кто делает политиков, кто сохраняет жизнь мужей.

На них кричат в больницах:

– Вы кто – врач?

– Я не врач, – говорит она тихо. – Но я борюсь за жизнь своего мужа, больше некому в этой стране.

Они – эти женщины – сохраняют для нас наших гениев.

Потеряем их – уйдут и их мужья, люди конкретного результата.

Останутся трескучие бессмысленные политики и несколько олигархов, личная жизнь которых уже никого не интересует. Они её вручают в совершенно чужие руки. Вопрос только в том, станет ли иностранная медсестра за большие деньги временно любящей женой.

Конечно, в редкий и короткий период телевизионного полового возбуждения мы прощаем всё очаровательным ягодицам, даже их головки, их песенки, их всяческие бёдрышки, их гордость: «Мой муж тоже модель…»

Они правильно, они верно торопятся.

В тридцать лет останутся только ноги, в сорок – глаза, в сорок пять уплывёт талия, в пятьдесят всплывут отдельные авторши отдельных женских детективов, в пятьдесят пять – борцы за присутствие женщин в политике, а в шестьдесят исчезнут все.

Хотя именно эти, исчезнувшие, женщины создают королей и полководцев.

Они второй ряд в политике.

А второй ряд в политике – главный.

Они оценивают юмор, живопись, архитектуру и все сокровища мира, а значит, и оплачивают их через своих мужей.

Я этим летом на одном благотворительном концерте увидел их. Я увидел исчезнувшее в России племя, племя пожилых дам – стройных, красивых, в лёгких шубках и тонких туфлях. И их мужчин, чуть постарше.

Это была толпа 60–65–70–80–85-летних.

Они хохотали и аплодировали. Они танцевали и играли в карты.

Они заполняли огромный зал с раздвижной крышей.

Это были не олигархи, не министры, не короли.

Это были женщины, лица которых составляют герб Франции.

Талант определить очень просто: вы смотрите, какая женщина возле него.

Возле Пушкина, Есенина, Высоцкого.

Потом вспоминаете, какая женщина была возле Брежнева, возле Хрущёва, возле Сталина.

Не было их у них. Всё у них было, а не было их у них.

Вот я и говорю: ты сам такой, какая женщина возле тебя.

Ты в её вкусе.

И когда твои друзья-юмористы в шутку целуют стул, на котором она сидела – в шутку, в шутку, в шутку, – и говорят: «Ну, ты даёшь! И где ты её нашёл?» – ты им говоришь: «Вот не надо врать, не надо похабничать, не надо говорить то, от чего детей выводят с дневного концерта, и народ выделит вам такую же».

Детка, вперёд!

Я читаю самого себя через четырнадцать лет.

Да, детка, говорю я себе.

Ты, как всегда, прав.

Это говорю я – тот же, но на четырнадцать лет старше.

Мне сейчас шестьдесят!

Я старше всех.

Я удивительно наивен.

Я катастрофически доверяю им.

А, входя в азарт, верю до конца.

А наказание всё страшнее.

А я уже дошёл до того, что вручаю им жизнь.

А они теряются, не знают, как распорядиться.

А я сижу в сторонке и даю советы.

– Нет-нет… Не так. Так мне неудобно… А так я обижусь… Не трогай там… Там сердце… Не надо здесь ковырять, детка, это душа. Нет-нет, я не мешаю, распоряжайся, просто тебе нужно знать, где мне больно. Ну, если хочешь именно там – пожалуйста. Ах, ты просто поиграть моей жизнью? Давай… Хочешь, я научу тебя управлять ею? Я научу тебя, как влюбить меня в себя… И ты будешь это делать… Ты будешь капризничать, давить на затылок ножкой, ручкой сжимая сердце, и я повезу тебя куда захочешь. Тебе будет легко. Там внизу я буду отвечать грубостью колёс на жестокость дороги. А тебе будет легко. Я не передам наверх. Плыви, милая. Управляй. Постарайся не съехать… Сама знаешь, что сейчас на обочине. Хотя и здесь у тебя есть шанс. Ты на меня будешь выше грязи… И перейдёшь на сухое. Пока я тону. Ты успеешь. Всё же с какой-никакой высоты. А там и мощёное. А там и асфальт. А там уже все ходят. И ты не пропадёшь.

Любовь

Собрал короткое о любви.

Может, высказывания пригодятся, а может, любовь короткая.

В интернете моя фамилия есть, но много не моего.

Дожил! Раньше слова без фамилии, а теперь наоборот.

Бегать и затаптывать сил не хватит.

Наша сказала.

Ваша взяла.

Та же благодарность Саше Сысоеву, Олегу Сташкевичу и особенно Кате Герасичевой и Вадиму Беляеву. Давним и преданным.

Сборник не для чтения – открыл и произнёс!

Всегда неподалёку

М. Жванецкий

Клопчик. Птенчик. Козлик.

Листик. Кошечка.

Козочка.

Змеюка. Гадюка.

Золотце.

Счастье.

Звоночек.

Солнышко.

Моя радость.

Моё последнее увлечение.

Это всё – женщины.

И то, что они целуют вас, ничего не значит; и то, что они выходят за вас, ничего не значит. Всю жизнь будете думать, что она вас любит, и она вам будет это говорить, и не узнаете правды, и проживёте счастливо.

В Ялте, Сочи и других южных городах, как только стемнеет, в комнаты налетают мужики на свет лампы. И кружат, и сидят. Один-два крупных, три-четыре мелких. А дома у них жжёны, жжёны, жжёны…

Я скажу тебе о своём чувстве. Это чувство к тебе я пронёс через всю жизнь. Я пронёс его через войну, через ещё более трудное мирное время. Я пронёс это чувство через всю жизнь и вот сегодня говорю: «Я не люблю тебя!»

Ты женщина, ты должна: раз – лежать, и два – тихо.

Стерва – когда ей говорят: «Пятью пять – двадцать пять», – она говорит: «Нет».

Я всю жизнь воюю с женщинами, но эти мерзавки так уклончивы, что чаще хлещешь по месту, где она только что была.

Это уже борьба с государственными учреждениями.

Хорошенькую женщину надо подержать на морозе, подождать, пока она чуть присыплется снегом, потом внести в помещение и быстро целовать, пока она не оттаяла.

Они очень вкусны со снежком до своих сорока и до ваших пятидесяти.

Сегодня у меня ночует девушка из РСУ, что покрывала у нас пол лаком.

Если б она крыла спиной к дверям, её три дня не было бы видно, а так, к сожалению, мы сошлись.

В этой любовной спешке он содрал с себя бельё раньше пиджака.

В том‑то и дело: когда я уже на эту встречу пошла, я должна была вызвать образ мужа.

Я не человек… Я вспоминаю этот вальс… Я не женщина… Я отключилась до утра… Я лежу и вспоминаю… Ты напрасно меня привёл… Я не человек, я не женщина… Па-па-ри-та-та… Нет… Не это… Ти-ри-ра-рай… Отойди!

Та-ра-ти-рай-та… Тира-тира-тира-там… Да уйди ты… Ти-ра, та-ра, а-а-там… Уйди!.. Тара, тира, ра-ам… Цира-рита-рам… Цим-тара-там… Есть! Есть! Цирам-тари-там-там… Он! Вальс! Вальс! Та-ра-та-ри-там-там, та-ра-та-ри-там-там… Господи, какой ты глупый…

В мужчине заложено чувство ритма. Только нужно ему разрешить.

Ради неё он построил подводную лодку, чтобы уплыть в Финляндию с ней.

И она опоздала на час к отходу, а он, сука, ушёл точно по расписанию. Как она рыдала, бедная, глядя на перископ. А он сидел в рубке, принципиальный, сволочь.

Ей потом говорили: «Не жалей. С таким характером и там никто жить не сможет».

«Войдите в моё положение», – сказала она. И он вошёл в её положение, и ещё раз вошёл, и оставил её в её положении.

Я тебя настолько изучил.

Я один знаю, что поцеловать, чтобы ты замолчала, и на что нажать, чтобы ты начала говорить.

У нас с женой двое. Общая дочь 15 лет и сын жены 10 лет.

Зачем ты его ведёшь в кино?

Там зажжётся экран – и каждая лучше тебя.

Веди его в парк.

У мужчины в жизни две задачи, две великие проблемы: как соблазнить и как бросить.

Решив первую проблему, он тащит на себе всю жизнь в надежде бросить.

Надежда бросить никогда не оставляет мужчину.

Даже родив кучу детей и потеряв все перспективы, он лелеет эту единственную, светлую.

И наконец бросает.

Правда, трусливо.

Бросает так, чтобы бросаемый не догадался.

Он объясняется в любви, нежно целует, заботливо подносит, тщательно маскируя само бросание.

Бросаемый плачет от радости, бросающий плачет от сочувствия…

Это происходит так долго, что оба, к счастью, не доживают.

Свобода – это женщина.

Тюрьма – без женщины.

Власть – без женщины.

Старость – без женщины.

Болезнь – без женщины.

Свобода – это женщина.

Вот он снимет с тебя руку, и ты перестанешь так хорошо говорить, так проницательно смотреть.

Ты интересна, пока он держит руку на тебе.

Не можешь любить – сиди дружи!

Вино – как женщина. Только перебродив, оно приобретает настоящий вкус.

Женщину легче поменять, чем понять.

Кто женился на молодой, расплатился сполна: она его никогда не увидит молодым, он её никогда не увидит старой.

Чем мне нравятся «мини» – видишь будущее.

* * *

А вообще мой дамский цветник давно превратился в гербарий.

Любить – значит говорить с каждым пальчиком отдельно.

* * *

Одно неловкое движение – и вы отец.

Я хочу вместо термометра вывесить Наташу за окно и смотреть среди ночи.

– Бр-р.

– Сколько?

– Градусов семь.

– Чёрт! Беру тёплое одеяло.

Она с собой несла три радости: приезд, пребывание и отъезд.

Лучшие женщины смотрят вам прямо в глаза, что бы вы с ними ни делали.

Хорошенькая журналистка пылко сказала:

– Я всем своим существом за многопартийность, я всем своим существом за демократию.

Присутствующим мужчинам это так понравилось, что они тут же стали подходить:

– А что вы сегодня вечером делаете?

Мы за что боремся всю жизнь? Чтобы, придя ночью, улёгшись в постель, обняв жену, услышать: «Миша, ты?»

Узнала!

Ты полтора часа сидела, раскрыв рот, ожидая, что во второй серии что‑то произойдёт. А ничего и не произошло. Как к тебе относиться после этого?

– Дорогая, ставьте чайник на огонь и идите быстрей ко мне.

– Простите, на большой огонь ставить?

Трудно расстаться только с первым мужем, а потом они мелькают, как верстовые столбы.

– Да! Я люблю тебя, а сплю с другими.

– Почему?

– Время такое.

Мадам, мы с вами прекрасно дополняем друг друга. Я умный, весёлый, добрый, сообразительный, незлопамятный, терпеливый, интеллигентный, верный, надёжный, талантливый….

Мужчина – это профессия.

Женщина – это призвание.

И наоборот!

Насколько всё упростилось: измену прощают, но если во время измены она плохо о муже говорила – нет ей прощения.

А вы когда‑нибудь лежали с красивой балериной параллельно, совершенно не пересекаясь?

И вдруг я обиделся на женщину, которую забыл.

В чём радость советской женщины?

С огромным трудом купить красивые туфли, прийти в них в театр и встретить ещё шестнадцать человек в таких же.

Она посмотрела на часы:

– Ой! Уже десять. Что скажет мама?

И тут же успокоилась.

Через час опять случайно посмотрела:

– Ой! Уже одиннадцать. Что скажет папа?

И успокоилась…

Как только её взгляд падал на часы:

– Ой! Уже шесть! Что скажут на работе?

Крики повторялись каждый час. Потом она забылась лёгким, праздничным, дачным сном.

«Выпьем за женщин, которые до сих пор, – и он показал рукой, – нас волнуют».

У меня в коммуналке жила склеротическая подслушивалка. Бабка-склеротичка. Всё подслушивала, но всё забывала. Это большая трагедия.

«Ты прав», – сказала жена, но разговаривать перестала.

* * *

Гляжу на Вас и думаю: как благотворно влияет на женщину маленькая рюмочка моей крови.

Были люди

Их девиз: встретил женщину – бери, не взял – не встретил.

Она: «Хочешь, я помолчу? Поверь мне, я ещё никому этого не предлагала».

Девица без зубов и без штанов закричала: «Какие люди!..» Я сказал: «Тсс». Она сказала: «Понял».

У нас в Одессе появление женщины торжественное.

Дверь открывается, начинается грудь, грудь, грудь, грудь.

Потом плечи, плечи.

Потом зад, зад, зад.

Потом – бант, красный огонёк – всё, женщина кончилась.

Она кричала и плакала:

– Какие вы, мужчины, все одинаковые – и отец, и брат, и ты. Вы все говорите одно и то же: не бросай незастеленную постель, не оставляй грязную посуду, не ешь семечки в постели, не бросай одежду посреди комнаты, не оставляй мусор на ночь.

И ты уже, казалось бы, в Москве, уже культурный человек – и то же самое.

Фигурное катание

Она такая маленькая, такая маленькая, чистенькая, беленькая.

А он такой здоровый, грязный, кривоногий.

Она такая аккуратная, нежная, стильная.

А он такой жуткий, чёрный, волосатый.

И я отца его знаю: такой грязный, здоровый, вонючий, кривоногий.

А мама у них такая маленькая, беленькая, чистенькая.

Как они сошлись?

И родили такого здорового, грязного, кривоногого, который вертит и мучит эту маленькую, нежную, чистенькую, хрупкую.

И добивается высоких результатов.

История вкратце

Он ей очень нравился.

Она позвонила ему и сказала, что у неё есть два билета в театр.

Билеты сейчас дорогие.

Он пошёл с ней.

У театра она сказала, что пошутила, что нет у неё никаких билетов.

Он честно сказал:

– Вас сейчас оставить или проводить куда?

Она сказала – оставьте сейчас.

И он ушёл.

А билеты у неё, конечно, были…

Я был непорядочен в цели, она была непорядочна в средствах.

* * *

Роль женщины в нашей жизни очень проста: возбуждать и успокаивать.

Мы в одесской квартире, когда принимаем знакомых, раздвигаем стол.

А когда все сидят, дамы, протискиваясь, спиной тушат свет.

Зина прошла – потух.

Галя прошла – потух.

Люба прошла – навсегда потух.

Соня прошла – горит.

– Сонечка, поздравляем, вы похудели…

Я говорю маман:

– Давай‑ка ещё к стене придвинем, пусть спортом занимаются.

Из всех женщин ему нравились новые.

Она любила задавать сразу несколько вопросов:

– Ну где ты? Как ты? Что с тобой? С кем ты сейчас? Как мама? Где Митя? Почему не звонишь? Как погода? Много ли людей в Аркадии? Как музыка?

Он отвечал:

– В Одессе! Так же. Ничего. С той же. Приболела… В спортзале. Через день… Пасмурно… Не так много. Ревут, сволочи.

Она долго пыталась соотнести ответы.

Потом говорила «тьфу» и бросала трубку.

Так он её перевоспитал.

Телеграмма и муж пришли одновременно.

Жена читает телеграмму:

«Приехать не могу! Встречать не надо. Не знаю, когда выеду. Тут такое произошло. Я не вернусь. Устраивай свою жизнь. Успокой детей. Андрей».

– Как хорошо, что ты приехал. А когда ты посылал эту телеграмму?

– Не обращай внимания.

– Ну слава Богу.

Одно дело – хочется.

Другое дело – тянет!!!

– Вы к жене равнодушны?

– Мне вообще люди не нравятся.

У неё два недостатка.

Первый: она не включается.

Второй: включившись, не выключается.

То есть нет пуска и стопа.

А так всё при ней.

Нет. Никогда не уедешь отсюда. Потому что другая женщина не скажет тебе в слезах: «Проклятый подонок! Не бросай меня, не бросай…»

Какое счастье, что женщину можно любить не только весной, но и осенью.

Как не животные.

Как не звери.

Ибо люди мы.

Я тебя люблю. Я с тобой на красный свет пойду.

* * *

Женщина, если она твоя, – не уйдёт.

Если уходит – значит, не твоя.

Почему «уйди» мы кричим, а «приди» – шепчем?

Когда надо бы наоборот.

Теория вероятности на женщин не действует.

И гравитация на них не действует.

Поэтому они так нравятся населению.

В Одессе мулатка – это белая женщина с чёрным ртом.

Не знаю, эти мужики такие глупые!

Без света вспомнить некого.

Ей-богу!

А как они о себе…

Думают, что даже в темноте они все разные.

Молодая врачиха встречалась с одним врачом довольно долго, потом заявила: «Надоело мне это амбулаторное житьё. Перехожу на стационар».

Вот время – жён меняют, любовница постоянная!

Старая актриса после юбилея:

– В этот вечер человек двадцать спрашивали меня, как я живу, и ни один не дождался ответа.

Беда в том, что мы женимся либо на худших из лучших, либо на лучших из худших.

Она ему сказала:

– Давай разбудим зверей.

И они разбудили.

– Теперь дадим зверям уснуть.

И они уснули.

Женщина за рулём – что пешком.

Стиснув зубы, преодолевает бордюр.

Задыхается на подъёме.

Приподымает юбку в луже.

Вытирает лицо платком, когда обрызгивают лобовое стекло.

То есть полное слияние с автомобилем.

И лёгкое непонимание его устройства.

Хорошенькая тётка из воды торчит.

А скажите, «хорошенькая» – это достаточно для характеристики женщины?

Достаточно.

Хорошенький мужчина – нет.

Чего‑то не хватает.

Как «красивый револьвер».

А какого калибра? А сколько патронов? А дальность боя? Кучность стрельбы?

Масса вопросов.

А к мишени вопрос один: где она?

На пустынном берегу шептались две девушки.

Она не могла кушать и думать одновременно.

Капитан:

– Круиз. Поселили случайно двух мужчин и двух женщин в одной каюте. Крики, протест… Я являюсь до отхода, говорю: «Не волнуйтесь. Потерпите одну ночь. Я вас расселю».

В следующий раз являюсь через три дня.

– Что? Кто? Зачем? Всё в порядке!

Главное – выдержка!

Она вышла на сцену с цветами.

Поблагодарила за прекрасный концерт, за огромный заряд бодрости, за юмор, и вручила цветы.

Пришлось растеряться, так как концерт ещё не начинался.

Звонят милые женские голоса и зовут, зовут…

Я всегда шёл на эти голоса.

Страдал, но шёл.

Вернее, сначала шёл.

Но те звали с собой, а эти к себе.

– Почему она на ночь так долго красилась?

– Должна прийти домой такая, какая ушла.

Когда мужчина говорит: «Я люблю женщин», – он любит себя.

Когда он говорит: «Я люблю женщину», – он любит её.

Сколько раз я говорил жене:

– Не ходи бесшумно. Не вырастай сзади. Береги себя.

– А сосед знал о вашей беременности с первого дня.

– Что значит – с первого дня?

– Почему ваша жена весь день дуется?

– Её с утра угнетает гигантский разрыв между бедностью и богатством.

О некрасивой стерве никто не узнает до самой смерти.

И какой у неё смысл быть стервой?

Сложнейшее положение.

Она честный человек, поэтому не играет на фортепиано, хотя окончила консерваторию.

Плохое в характере женщины – от красоты.

У мужчины – от таланта.

Моя остроумная подруга из Израиля.

– Ты как там живёшь в Израиле?

– Я тебе пришлю фотографию моего выключателя, и ты поймёшь.

– Вы имеете в виду моего первого или самого первого мужа?

– …

– А мой самый последний – это вы.

– Я?!

– Не верите? Поговорим через год.

Весь ужас в том, что разбудить её может только телефонный звонок, но я пока ей доверяю.

Её глаза напоминали стрелку компаса – она могла вертеться и раскачиваться, болтать и смеяться, а глаза смотрели в ваши неотрывно.

Ты очень-очень разная.

То ты собираешь волосы и расплетаешь ноги.

То ты распускаешь волосы и заплетаешь ноги.

Всё‑таки у женской любви язык особый.

Первый единственный, второй единственный, третий единственный.

Потом идёт толпа мерзавцев брошенных.

За ней ещё один единственный.

Всё! Конец!

Танцевали, танцевали вдвоём, а она вдруг сказала:

– Всё хорошо, только мне партнёра не надо…

Я еле отдышался.

Мужчины всегда будут покупать любовь.

Чтобы не врать, чтобы не притворяться.

Мужчина и женщина отдают друг другу накопленное.

Наши женщины могут легко выбирать страну проживания.

Им в спорте платят не за рекорды, а за красоту.

Наши мужчины происходят от тех же родителей, но жизнь, работа, бизнес и раннее безволие делают их похожими на смятую бумагу.

Любовь – это когда пишешь пальцем слова на теле любимой и она читает.

Обожаю грузин и наших женщин.

Уже второй раз в Ялте грузин подходит к девушке и начинает бить руками по скамейке какой‑то ритм, глядя на неё.

Останавливает руки, бьёт ногами, глядя на неё:

– Почему скучная?

И опять бьёт руками.

Видимо, ей настолько надоели слова, что вечером я уже видел их в ресторане.

Что такое общение – то, что остаётся от дружбы и любви.

Первая жена – лошадь.

Вторая – коза.

Её ошибка в том, что она стала бросать в меня камешки, хохотать и падать на меня сверху.

Ребёнок рассказывает:

– У нас две новые воспитательницы.

Задают нам загадки хорошие.

Кто правильно ответит, тому дают жетон.

Кто наберёт больше всех жетонов, тому – премию.

– Какую?

– Баксы.

– А где ж они берут?

– Путанят потихоньку.

Эта женщина мужские взгляды не отражает, а впитывает.

Если она балерина и её не возбуждает вид собственных ног, то и мне это не передаётся.

После появления её на экране он сказал:

– Человек должен стариться дома.

Женщина вначале – то, что имеет.

Потом – то, что умеет.

Мужчина – наоборот.

– Вы – женщина, эти цветы для вас.

– Что я должна делать? Мне даже некуда сесть!

– Садитесь на цветы, вы – женщина!

Старушки на скамеечке, как куры на насесте.

Бодро смотрят до восьми вечера.

Потом глаза закрыты. Спать.

Красивые машины и красивые женщины появляются в стране одновременно.

Женщины не развратны, просто они обожают игру, а она затягивает.

Он проводит рукой по тебе.

И там, где кончаешься ты, начинается шум, новости, вокзал, рынок, литературные склоки, болезни, рецепты и вся эта сволочная жизнь…

Женщины! Слушайте сюда!

Наблюдайте мужчин только в деле.

Не в одежде.

Не в беседе.

Не в еде.

Не в танце.

Не в шутке.

Не в спорте.

Поглядите его в работе.

И решайте!

Сидят четверо мужчин и на спор кричат:

– Ира!

– Люда!

Чья жена раньше прибежит по секундомеру.

Прибежала моя, пока я ещё не был женат.

Почему среди незнакомых женщин так много красивых?

Девочка ест мороженое: ложечку себе, ложечку рыжей мохнатой собачке.

Кем ты будешь, девочка?

Отвечу: человеком.

Твой очарóванный прохожий.

Кончилась одна любовь, началась другая:

раньше бутылку ему не поставишь – не поцелует, теперь денег ей не дашь…

Он мог либо по любви, либо по найму.

Типичный женский звонок:

– Забери меня отсюда!

– А ты где?

Положила трубку.

Чтобы вы перестали изменять, от вас должна уйти жена.

Поздняя любовь…

Не притягивать, но удерживать.

– Катенька, хочешь выпить?

– Хочу.

– Друзья! У кого есть выпивка?

Девочки, планируйте будущее.

Запланируйте мечту, запишите исполнителя и приступайте к его поискам.

Капитаны женятся на буфетчицах.

Академики – на врачихах.

Писатели – на секретаршах.

Всё – из того, что под рукой.

Попадёшь под машину, глядя на эти ноги.

Что значит молодость:

к дереву прижмёшь – не сплющивается.

Чтобы выйти замуж, она уже дважды снижала требования.

Ещё снизить не позволяет самолюбие.

Право выбора есть.

Выбора нет.

Ко мне подошла девушка:

– Михал Михалыч, почему вы всё время шутите? Вы можете заняться чем‑то серьёзным?

– Чем?

– Например, мною!

Я постучал в её дверь.

– Кто там?

– А что, у тебя ещё кто‑то есть?

– Ты, что ли, Миша?

Черт! Значит, есть.

– Все мужчины ничтожества, – говорила она, – хотя у них есть известные достижения.

Её полнота от силы тяжести опустилась вниз.

Верх в трамвае помещался, но низ крайне будоражил пассажиров.

Как быстро время летит!

Уже есть взрослые женщины, младше меня на сорок лет.

Они успели встретиться и разойтись в течение первой брачной ночи.

Она не знала, а он не подозревал.

Объявление

Внимание! Нужна женщина секонд-хенд.

Свежая, работящая, непокалеченная.

С пробегом лет 29–30—31 по нашей стране.

Располагаю 700–800 $ в месяц.

Торг уместен.

Женщина – это печь, в которую надо подбрасывать дрова, уголь, деньги, продукты.

Единственное её достижение – красота.

Единственная её профессия – любовь.

А он искал в себе отклик на эти достижения и, не найдя, с сожалением удалился.

Мужики, повезло, женщины стали бояться красавцев.

Мы поцеловались и застолбили друг друга на всякий случай.

Мы потом поняли, что женская красота равна мужской физической силе.

Начинаются и кончаются одновременно.

Поэтому такие красивые жёны у бандитов.

Я девушка нечастая.

Танцевать с ней, как с мешком муки во время голода.

Женщина-автомобилист:

– Я куплю крем смазать руки, чтоб руль хорошо скользил.

Живут мать и три дочки: двадцать пять, девятнадцать и семнадцать лет.

Недавно мать заглянула в паспорт старшей и ахнула – она была замужем и даже развелась!

Средняя не ночует и не работает.

Младшая плюёт в лицо кавалерам.

Но и мать не дура.

Была замужем, и все три дочери ни разу её мужа не видели.

Она смотрела большими красивыми глазами, потом прикрывала их и поворачивала голову.

Кто‑то ее научил не смотреть на повороте.

В Одессе:

– Отвезите меня за поцелуй на Мясоедовскую.

Телефоны сейчас плохо работают:

487‑64‑56 – замужем.

267‑33‑35 – ребёнок.

256‑68‑36 – плачет и не выходит.

357‑23‑44 – в больнице.

259‑23‑42 – не хочет слышать.

356‑29‑11 – врёт беспардонно.

В Одессе

– Слушай, Зина, я расскажу это только тебе – и тайна.

– А Юле Мойзес я могу рассказать?

– Нет.

– Тогда я не буду слушать.

Наконец на скрипках стали играть сексуальные женщины.

Скоро появятся виолончелистки в мини-юбках – это будет фурор!

Они часто встречались.

Он шёл на работу и она.

Начали встречаться вечерами.

И стали ходить разными дорогами.

Моё удовольствие – говорить с незнакомой женщиной.

Моё любимое занятие – говорить с красивой женщиной.

Моя мечта – поговорить с красивой и умной женщиной.

Мой принцип – с мужчинами молчать.

Распутство – кратчайший путь к женитьбе.

* * *

Венерическое заболевание начинается с глаз.

Мужчина – это совокупность свойств.

Женщина – это совокупность черт.

Ваше желание узнать её поближе пропадает, если вы узнаете её получше.

Он чувствовал: любовь – позвонить и ничего не сказать.

Если я уйду и моя жена повеселеет, значит, вы знаете больше меня.

Наше национальное: сначала жениться, потом выбирать.

Кстати, в России есть свои прелести: вот их телефоны и имена.

Аромат неверности или вонь постоянства.

Выпьем за диких женщин.

Приручённые вредны человеку.

Осьминог Пауль:

– Сегодня для матерей незамужних девушек брак по любви – катастрофа.

Мужику, где приспичило, там он и женится.

Разводятся все в других местах.

Биография мужчины – это женщины.

Биография женщины – это дети.

Он взял её в жёны вместе с двумя любовниками и тремя детьми.

Вот это чувство!

Вот это любовь!

Есть жёны, которые отвечают только на второй крик.

Женский характер

Она позвонила:

– Ты можешь говорить?

– Да!

– А я не могу, – и бросила трубку.

Нынешняя жена – понятие временное, а прошлая жена – понятие постоянное.

Женщины делятся на молодых и остальных.

У меня такая жена! Когда б я ни заговорил, я её перебиваю.

Я ношусь со своим первым поцелуем.

Со своим первым признанием в любви.

Со своим «будьте моей женой».

И некому.

Все смотрят в руки.

Мне два жеста —

я с тобой.

Мне две капли —

я пьяна.

Мне две тряпки —

я одета.

Мне два слова —

я твоя.

Примечания

1

У нас не было мусорных баков во дворах. Дворы объезжала помоевозка. Под колокольный звон мы выбегали с вёдрами.

Content

Михаил Жванецкий
Женщины. Любовь коротко

Женщины

Свободная

Наша!

Женский язык

Сороковые

Какой взрослый мужчина…

Подруги

Современная женщина

Наши мамы

Мы гуляли в лесу под Ялтой

В кулуарах

На веранде

Рассказ пожилой женщины

В самолёте

Такая жизнь кругом!

Давайте сопротивляться

Успокойтесь, ухожу

Телефонный разговор

Она на его колене…

С женщиной

Странный мальчик

На приёме

История вкратце

Дела командировочные

Нюансы

Нашим женщинам

Вам, моя дорогая

Теперь ты, детка!

Соседка о соседях

Яша

Наш секс

Он, она и словарь

Ах! Ах! Любовь!

Соседка

В 12.00

Я еду к вам

Наш человек в постели

Красивая женщина

Пойми меня

Софья Генриховна

Письмо

На помойке

Наблюдатель

В супружеской жизни

У неё растёт

Представь, Степан

Гостиница

Я не знаю, кто я

Как мы выбираем жену

Инночке

Разноцветная любовь

Разговор

Об импотенции

История вкратце

Женщина вкратце

История вкратце

История вкратце

История вкратце

История вкратце

История вкратце

Илюша

История вкратце

Опоздала

Всю жизнь в ресторане

Определитель номера

Рождение юмора у моря

Не забуду

История вкратце

Ревность

История вкратце

История вкратце

Больничный коридор

Мужчина и женщина до этого и после

Явление

Автограф

На морвокзале

У окулиста

Прохожая

Нарьян-Мар

Баба-яга

Метро

Весна

Женщина, которую я не в силах убедить

Мать и дочь

Нечистая сила

Гурченко Л.М

Губами говорить

Жизнь девушки

Замужем я

Синдром менеджера

Тосты жён

Девушку обворовали

Ругань по-русски

Квн

Мурманск

В метро

Женщина после вчерашнего

Над и под столом

Новый Арбат

Маленькая девочка семи лет

История вкратце

А.Б.П

История вкратце

В кольце

Вместо любви

История вкратце

История вкратце

Этюд

Передайте девочке в трамвае

Случай в Воронеже

Тату на пляже

Кларе Новиковой

Любовь с первого раза!

Новый бинокль

Три зёрнышка

Майор

Певица в ресторане

Женщина у дороги

У меня Олег и Игорь

Она паркуется

Мой лучший мужчина

Мать и ложь

Вот характер

Мозговое соединение

Глупость и красота (совет олигарху)

В гостях у мужчины

Исчезновение

Детка, вперёд!

Любовь

Были люди

Фигурное катание

История вкратце

Объявление

В Одессе

Осьминог Пауль:

Женский характер

Примечания