Эльвира Смелик, Екатерина Горбунова

Пионерская клятва на крови

Смерть в пионерском галстуке

© Смелик Э.В., Горбунова Е.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Генке казалось, темнота вокруг стала еще гуще. И если бы не яркие оранжевые языки пламени, не только дарящие свет, но и всегда готовые безжалостно ужалить непереносимым жаром того, кто потянется к ним или подступит слишком близко, она непременно наползла бы, накатила черной непроницаемой волной, затопила площадку и накрыла их с головой. И тогда реальность исчезла бы. Почти по-настоящему.

Это было не страшно, это было жутко. Порождало холодную пустоту внутри и безнадежное осознание, что всё бессмысленно. Вообще всё. Прошлое, настоящее, будущее, мир и населяющие его люди. Но в первую очередь – Генкина жизнь.

Он никак не мог согреться. Рубашка и треники, надетые на мокрое тело, пропитались влагой и не согревали, а только сильнее холодили. Из слипшихся от воды волос до сих пор время от времени выкатывались тяжелые капли или даже целые ручейки, сбегали по шее, прогоняя по телу волну мурашек и заставляя зябко ежиться. В носу хлюпало, и, надо думать, со стороны Генка выглядел довольно жалким и потерянным. Особенно на фоне Паши.

Тот даже не стал до конца одеваться, только натянул джинсы, но не мерз, точно не мерз. Он стоял напротив Генки всего в двух шагах, прямой, напряженно собранный, с расправленными плечами и гордо поднятой головой.

Мотя и Серый торчали чуть поодаль, на границе между темнотой и светом, почти незаметные, словно растворенные мраком тени. А Паша, освещенный пламенем костра, выделялся четко и резко и еще почему-то казался выше и мощнее, даже старше, как будто являлся не человеком, а каким-то неведомым сверхсуществом. И языки огня, отражаясь, плясали в его глазах.

– Теперь твоя очередь. Держи, – произнес он, по-прежнему протягивая Генке ладонь, на которой лежал маленький раскладной нож.

На блестящем тонком лезвии тоже играли всполохи отраженного пламени, и возникало впечатление, будто оно раскалено и светится само по себе.

– Ну! – с нажимом повторил Паша.

Из окружавшего площадку полумрака донеслись мерзкие злорадные смешки и презрительный возглас:

– Да я же тебе говорил, он ссыкло! Сейчас в штанишки наделает и станет мамочку звать.

Генку передернуло от этих слов, словно Мотя не произносил их, а выводил острой железкой по стеклу. Мурашки пробежали не только по коже, но и под ней и даже по языку, отчего представилось, что его сейчас вывернет. Не стошнит, а именно вывернет наизнанку, как рубашку или пальто, окончательно выставив на всеобщее обозрение и без того чересчур уязвимое, мягкое, безвольное нутро.

Мотя опять гоготнул и наверняка хотел добавить еще что-то более гадкое и унизительное. Но Паша шикнул на него, и Мотя не стал орать, зато поделился невысказанным со стоящим рядом Серым, и они уже вдвоем захрюкали и забулькали от сдавленного смеха.

– Неужели так трудно? – скривив уголок рта, поинтересовался Паша. – Выходит, Мотя прав, и ты всего лишь…

Нет! Генка не дал ему договорить – стремительно выкинул вперед руку, трясущимися пальцами ухватил ножик, ни на секунду не переставая чувствовать на себе цепкий пристальный взгляд, одновременно ждущий и испытующий. Он ощущался почти материально, обжигал, будто огонь в глазах Паши был не отраженным, а самым что ни на есть реальным.

Генка с силой стиснул гладкую удобно изогнутую рукоятку, решив, что хотя бы так справится с предательской дрожью в пальцах. Они же не смогут трястись, если сжаты в кулак. Но дрожь никуда не ушла, а, наоборот, перетекла дальше по трепещущим нервам, пытаясь захватить все тело.

В коленках появилась ватная слабость. Сердце не стучало, а надрывно бухало, будто являлось не составной частью организма, а чем-то отдельным, случайно запертым в Генкиной груди и теперь отчаянно рвавшимся на волю – прочь и подальше-подальше-подальше от всего происходящего.

Он тоже мог все бросить и сбежать, в любой момент. И даже то, что потом его станут дразнить и шпынять еще сильнее, уже не казалось невыносимым и запредельно ужасным. Гораздо страшнее – самому ощущать себя полным ничтожеством, действительно считать, что дразнят тебя не зря, что ты заслужил подобное отношение.

Еще и Паша, как яркая противоположность, как немая насмешка – уверенный, невозмутимый, внушительный, не знающий ни страха, ни холода, а потому вызывающий зависть и злость. Он стоял слишком близко и ничуть не боялся, что вот он перед Генкой, такой уязвимо открытый, а у того – нож.

Темнота сгущалась, пламя костра трепетало: то опадало, то взмывало вверх, швыряло в черное небо оранжевые искры, словно пыталось поджечь его. А может, искры и правда улетали высоко-высоко, но не поджигали, а вязли в густом чернильном мраке ночного небосвода, превращались в нескончаемое множество звездных глаз, холодных и суровых, бесстрастно наблюдавших, что творится там, внизу. Как живут эти люди. На что они способны. Настолько ли они маленькие, жалкие и беспомощные, как представлялось отсюда, с высоты.

– Ну! – в который раз произнес Паша с легким презрительным раздражением, и Генка, зажмурившись, перестав дышать и почти ничего не соображая, в отчаянии взмахнул сжимающей нож рукой.

Глава 1

В автобус Инга забралась последней, или точнее предпоследней. Снаружи еще остался вожатый Коля, долговязый, улыбчивый и немного суетливый. Это была его первая смена, по крайней мере в качестве вожатого, вот он и волновался. Зато Инга чувствовала себя опытным невозмутимым старожилом пионерского лагеря.

Она, считая с каникул после первого класса, ездила в лагерь каждое лето, иногда даже на две смены, пройдя путь от самого младшего до самого старшего отряда. Правда, в «Спутнике» не была ни разу, но вряд ли он сильно отличался от остальных лагерей.

Всё тут примерно одинаковое, начиная с раннего утреннего сбора отъезжающих и строгой переписи будущего лагерного населения.

На этот раз собирались в небольшом сквере позади заводского Дома культуры. Вот Инге и пришлось побегать туда-сюда мимо разместившихся на довольно узких аллейках столов, отыскивая табличку с подходящими годами рождения и нужным номером отряда. То, что это будет именно первый, она решила заранее и даже не рассматривала другие варианты. Ведь, скорее всего, это ее последняя смена.

После восьмого класса в пионерские лагеря почти никто уже не ездил. Разве что во всероссийские «Артек» и «Орленок», но туда отправляли только избранных и за особые заслуги. А Инга самая обычная, поэтому ей приходилось довольствоваться путевками, которые могли достать родители. Хотя она никогда не жаловалась, ее всё устраивало. Но на этот раз она должна попасть именно в первый отряд. И никак иначе! Ей ведь уже четырнадцать лет.

Поиски затрудняла толпа провожающих. Конечно, тринадцать отрядов – не шутка. Но порой возникало впечатление, будто некоторых отправляли в лагерь всем семейством, включая бабушек-дедушек с обеих сторон, а может, даже дядей-тетей со всеми их отпрысками.

В отличие от них Ингу провожал только один немного растерянный папа. Мама осталась дома с маленькими близняшками и теперь наверняка переживала, как муж и дочь обойдутся без нее. Но на самом деле Инга и одна бы справилась – с ее-то опытом! – поэтому чувствовала себя гораздо уверенней, чем папа, который никогда не любил суету и толкотню.

Он то и дело снимал и протирал очки, озадаченно морщил лоб, но все-таки помогал по мере сил. Не отставал, не терялся, не жалуясь и не возмущаясь, таскал за дочерью довольно увесистый чемодан, еще и время от времени вытягивался в струнку, стараясь через чужие головы разглядеть нужную табличку. Он даже обнаружил ее первым и сразу окликнул опять убежавшую вперед дочь.

– А теперь что? – поинтересовался папа, с явным облегчением опуская на асфальт чемодан.

– Я все сделаю, – решительно заявила Инга, расстегнула молнию висящей на плече сумки, выудила из нее путевку с краснощеким горнистом и окруженной елками палаткой на картинке.

Потом она оценивающе оглядела плотно облепивших складной столик людей, прищурилась, ухватившись за ремень, стянула сумку с плеча и отдала папе, чтобы ни за кого не цеплялась и не мешала, и только тогда бесстрашно нырнула в толпу.

Инга протиснулась между чужими локтями, ужом проскользнула под рукой довольно габаритной и потому не слишком поворотливой тетеньки и, оказавшись в первом ряду, тут же протянула путевку сидящему за столиком парню в клетчатой рубашке-ковбойке с закатанными до локтей рукавами. Судя по пионерскому галстуку, да и по возрасту тоже, в первом отряде он был вожатым.

– Вот! – громко произнесла она, стараясь перекрыть гул чужих голосов. – Запишите. Малеева Инга.

Парень посмотрел на нее удивленно и заинтересованно, спросил:

– А ты здесь одна, что ли?

– Почему одна? С папой, – ответила Инга, махнула себе за спину рукой. – Он там. Стоит с чемоданом, – пояснила и тут же добавила: – Но, если нужно, я его позову.

Правда, опять отдаляться от стола и отдавать другим с трудом отвоеванное место ей совсем не хотелось. Вдруг больше не удастся так же удачно протиснуться вперед, особенно вместе с папой и чемоданом, и за это время успеют набрать нужное количество ребят. А отступать от цели и соглашаться на второй отряд Инга не собиралась. Тем более она заранее, еще дома, на прочно приклеенной к чемодану бумажке под собственным именем и фамилией недрогнувшей рукой самоуверенно и твердо вывела печатными буквами: «1 ОТРЯД».

– Вы только путевку прямо сейчас возьмите, – с упрямым напором проговорила она.

Вожатый хмыкнул и улыбнулся.

– Да ты не волнуйся, – произнес ободряюще, – возьму. – И действительно, взял, развернул на автомате, правда, читать не стал. – А звать никого не надо. Но все равно, подожди минутку. Список у Людмилы Леонидовны. Как только освободится, и тебя запишет.

Сидящая рядом воспитательница, похоже, услышав, что речь зашла о ней и невольно среагировав, отвернулась от той самой толстухи, с которой разговаривала, и с немым вопросом воззрилась на вожатого. Тот не растерялся, моментально подсунул ей путевку и почти повторил недавно услышанные слова:

– Вот. Еще одна, – сверился с написанными от руки строчками. – Малеева Инга. Четырнадцать лет.

Людмила Леонидовна недовольно свела тонкие, аккуратно выщипанные брови, но путевку забрала, положила перед собой, заглянула в листок со списком, пробежалась глазами по длинному столбику уже записанных фамилий. Потом вздохнула и покачала головой, отчего у Инги встревоженно замерло сердце – неужели все-таки опоздала? Но заранее впадать в панику и лезть с вопросами она не стала, решила дождаться, когда воспитательница закончит с толстухой и переключится на нее, Ингу.

– Можете уже грузить вещи в машину, – подводя итог очередному разговору, отработанно выдала Людмила Леонидовна. – Она в самом конце колонны. Только подпишите обязательно. – И указала на стопочку прямоугольных листочков и пузырек с клеем. – Потом можно сразу идти к автобусу. Наш самый первый, с цифрой «один» на лобовом стекле.

Толстуха, дослушав, подцепила сразу несколько бумажек, подхватила пузырек, попятилась. Людмила Леонидовна проводила ее усталым восклицанием:

– Клей вернуть не забудьте! – И только тогда посмотрела на Ингу.

Та, не дожидаясь вопросов и не откладывая, чтобы случайно не спугнуть удачу и никого не пропустить вперед, еще раз назвалась, потом сразу принялась диктовать свой адрес.

– Да подожди ты, – остановила ее воспитательница. – Я же не печатная машинка.

Она поправила листок, повертела в пальцах ручку, заставив Ингу несколько раз переступить с ноги на ногу от нетерпения, и наконец-то вписала ее в свободную графу в самом низу таблицы изящным бисерным почерком. Инга сразу выдохнула с облегчением, повторила адрес, додиктовала остальные сведения: номер домашнего телефона, фамилию-имя-отчество и место работы родителей.

Услышав завершающее разговор стандартное «Можете грузить вещи в машину», она опять не стала ждать продолжения фразы, а деловито отрапортовала:

– Я все знаю. И вещи уже промаркировала.

Людмила Леонидовна, поджав губы, критично глянула на нее, кивнула, заключила негромко, но весьма ехидно:

– Вот и замечательно. – И сразу развернулась к вожатому. –  Коля, девочек мы уже набрали. Это последняя. Теперь берем только мальчиков. Для них еще осталось несколько мест.

Но эти слова Ингу уже мало интересовали. Она вернулась к папе, как и раньше продолжая ощущать себя главной в их паре, довела его до грузовика. Здесь тоже уже образовалась очередь, и опять пришлось ждать.

Избавившись от уже основательно надоевшего чемодана, они торопливо двинули к нужному автобусу, для чего пришлось миновать всю колонну и потратить еще кучу времени. Но все-таки у них осталось в запасе несколько минут на прощание.

Папа по-прежнему выглядел расстроенным и даже чуть виноватым, а Инге совсем не было грустно. Наоборот, предвкушение предстоящего будоражило, заставляло нетерпеливо посматривать на пока еще закрытую дверь доставшегося первому отряду клевого междугороднего «Икаруса» и напрягать слух в ожидании сигнала к началу посадки.

Лишь когда появившиеся воспитательница с вожатым объявили, что можно занимать места, и автобусная дверца с шипением распахнулась, в глазах слегка защипало, а в горле образовался твердый комок. Но Инга же не маленькая, и подобное расставание для нее далеко не первое. Поэтому она поспешно отогнала нахлынувшие некстати чувства, произнесла:

– Пап, я пойду. Пока, – пообещала: – Я вам напишу. Завтра. Или даже сегодня.

– Хорошо, беги, – закивал папа.

И Инга на самом деле почти побежала, правда, на середине пути остановилась, оглянулась, чтобы еще раз помахать папе рукой, и лишь затем двинулась дальше, к концу шеренги забиравшихся в автобус ребят. Но как только подошла ее очередь, как только она ухватилась за поручень, готовясь шагнуть на первую ступеньку, раздалось:

– Инга! Инга! Подожди!

Она замерла, обернулась, вопросительно посмотрела на папу.

– Ты сумку забыла! – выкрикнул он.

И действительно, в его выставленной вперед руке болталась Ингина сумка, а в ней лежали очень важные вещи. Пакет посыпанных сахаром поджаристых сухарей, которые так приятно погрызть. Еще один пакет, но поменьше, с кисленькими леденцами, не только вкусными, но и полезными в дороге, как самое простое средство от укачивания. Два сочных яблока, способных перебить не вовремя возникшую жажду. Книжка, на случай если захочется почитать. Набор цветных ручек: синяя, красная, черная и зеленая. Почтовые конверты для писем и блокнот – не просто чистый, нетронутый, а очень даже особенный: с рисунками, со словами и аккордами песен, со стихами, чужими и немножко своими, спрятанными между ними, будто их тоже сочинил какой-то известный поэт.

Разве можно уехать без всего этого? Конечно же, нет! И пришлось Инге отпускать поручень, отодвигаться в сторону, освобождая дорогу другим, топать к папе за сумкой. Потому она и попала в автобус последней. Точнее, предпоследней.

Поднявшись по ступенькам, Инга, не останавливаясь, двинулась по проходу, отыскивая свободное местечко.

Возле пары ближайших к двери кресел стояла Людмила Леонидовна, держала в руках список отряда и раз за разом обводила сосредоточенным взглядом салон. На сиденье перед ней лежала стопка путевок, на соседнем – спортивная сумка, наверняка принадлежавшая вожатому Коле, и стояла прислоненная к спинке гитара. Но Инга в любом случае не стала бы пристраиваться рядом с воспитательницей, а все остальные ближайшие места, похоже, давно уже были заняты. Разве только в самом конце места остались.

Хотя по большому счету Инге было абсолютно все равно. В транспорте ее не укачивало, и ни с кем из ребят она еще не успела познакомиться. Ну, в конце так в конце.

Легко примирившись с ситуацией, она даже прибавила шаг и смотрела исключительно вперед, а не по сторонам. Поэтому едва не проскочила мимо свободного места, внезапно обнаружившегося в середине салона.

Да точно бы проскочила, не заметив, если бы ее не окликнули. Не по имени, а коротким обезличенным «эй». Но Инга все-таки притормозила и обернулась.

– Если хочешь, садись сюда, – предложил ей совершенно незнакомый, впрочем, как и все остальные, мальчишка. Затем для чего-то добавил: – Здесь свободно. – Как будто без его пояснений это было неочевидно.

Долго раздумывать Инга не стала, а уж тем более придавать какое-то особое сокровенное значение тому, что только они на весь автобус нарушат невольно установившееся правило рассадки: девочка с девочкой, мальчик с мальчиком. Не сказав ни слова и даже толком не рассмотрев предполагаемого соседа, она плюхнулась в кресло, поставила на колени едва не забытую сумку.

– Ну что, все устроились? – тут же прозвучал громкий и четкий вопрос.

Людмила Леонидовна, поворачивая голову то налево, то направо, прошла вдоль салона туда и обратно, по пути дважды пересчитав своих новых подопечных, опять остановилась возле своего места и, чуть нагнувшись, поинтересовалась у Коли:

– Что там?

Тот легко заскочил на ступеньку и доложил:

– Вроде бы все загрузились. Начальство автобусы обходит. Сейчас и до нас доберется.

– Значит, скоро поедем, – с нескрываемой надеждой вывела Людмила Леонидовна.

Видимо, она тоже устала от всей этой волнительной сутолоки, поэтому с нетерпением ждала момента, когда дверь закроется и автобус тронется с места. Тогда натянутая пружина внутри немного раскрутится и станет гораздо легче.

– А тебя как зовут? – внезапно прилетело со стороны соседа.

Инга развернулась, с настороженным интересом воззрилась на мальчишку.

Вообще-то на вид он был вполне ничего – русые волосы, серые глаза, острый подбородок – можно сказать, симпатичный, чисто по-человечески. И смотрел пусть и чуть исподлобья, но не заносчиво, не нахально, не насмешливо, а дружелюбно и немного неуверенно.

– Инга, – представилась она.

Мальчишка сдержанно улыбнулся, доложил:

– А меня Лёша.

– Угу, – промычала Инга, не совсем понимая, как отнестись к этому незапланированному и чересчур быстрому знакомству.

Еще и отъехать не успели, а они уже разговаривали. Точнее, Лёша спрашивал, а Инга выдавала односложные ответы, хотя всего минуту назад предполагала: они так и просидят всю дорогу, каждый сам по себе.

Не то чтобы она была необщительной, или стеснительной, или нелюдимой, просто в подобных случаях Инга предпочитала не спешить, а для начала немного присмотреться. Но Лёша, похоже, привык знакомиться по-другому. Или не привык, но почему-то сейчас вел себя именно так.

– Если хочешь к окну, можем местами поменяться, – неожиданно предложил он.

Инга озадачилась только сильнее, уставилась на него еще пристальней, спросила:

– А ты разве не хочешь у окна?

Лёша почему-то смутился, даже едва заметно покраснел, несколько секунд молчал, сжав губы в тонкую линию, потом все-таки произнес с нарочитой небрежностью:

– Мне без разницы.

Инга недоуменно хмыкнула, дернула плечом.

– Вот и мне.

Хотя на самом деле, если быть до конца честной, она бы поменялась. Ведь сидеть у окна действительно интересней и удобней. И она уже хотела согласиться, но тут с передней площадки донеслись шум и громкие взрослые голоса. А когда они умолкли, зашипела дверь, теперь уже закрываясь, загудел мотор. Затем с улицы долетел резкий сигнал милицейской сирены, и спустя всего несколько секунд автобус вздрогнул и тронулся с места.

Инга чуть приподнялась в кресле, посмотрела в окно, выискивая взглядом папу. Он нашелся довольно быстро, заметил ее, заулыбался, замахал рукой. Инга тоже ему помахала, а когда немного проехали вперед и папа исчез из вида, опять села прямо, откинулась на спинку, зажмурила глаза.

Каждый раз в такой момент ей казалось: обычная жизнь остановилась, осталась позади, в сквере за Домом культуры, породив напоследок пузырь новой реальности, в которую впустила не всех, а только их – ехавших в автобусах детей и взрослых. Да и то не навсегда, а на время. До прощального костра, до последней линейки и минуты мучительного расставания в том же месте, в котором все началось. А может, и в то же самое время, будто для всего остального мира и не существовало этих двадцати восьми проведенных в лагере дней.

Глава 2

Генка в лагерь не хотел. Совсем. Но мама, не спросив его, взяла на заводе путевку и просто поставила перед фактом. Генка догадывался, почему она так поступила. Из-за дяди Пети.

Тот ошивался у них почти каждый вечер, начиная с праздника Восьмое марта. Еще и провожать навязался, предложив подкинуть на рабочем авто до места сбора. Причем не на легковушке, а на раздолбанной «буханке» с надписью «Аварийная служба», на которой обычно развозил всяких сантехников и электриков, отчего внутри ужасно воняло одновременно и настоявшимся людским потом, и машинным маслом, и резиной, и металлом, и даже чем-то горелым.

Генка невзлюбил дядю Петю с первого дня знакомства. Уже за то, что мама, посчитав его букет более достойным единственной в доме вазы, переставила подаренную сыном ветку мимозы в стеклянную бутылку из-под кефира.

Вот зачем им этот дядя? Чтобы, как говорила мама, был мужчина в доме? А чем Генка не мужчина? Ему уже четырнадцать! И в магазин мог сходить, притащить целую сетку картошки, и в остальном помочь: починить развалившуюся табуретку или даже полочку прибить, если понадобится и если одолжить нужные инструменты у кого-нибудь из соседей. Генка бы справился, их такому на уроках труда учили. Но, видимо, даже мама, как и большинство при первом взгляде на него, считала, что он еще маленький.

Генке вообще по жизни не слишком везло. Вот и с ростом тоже. Не просто средний, а ниже среднего. В классе он самый мелкий среди мальчиков. Да и среди девочек. Ниже его только две или три. И даже не факт, что именно ниже, а не просто такие же.

И черты лица у него не мужественные, а совсем еще детские и меняться не торопились, как у остальных. И голос до сих пор не ломался. Вот окружающие вечно и считали, что лет ему меньше, чем на самом деле. Даже воспитательница, когда подошли к столу записываться в отряд – это дядя Петя решил, что Генке необходимо именно в первый, – воззрилась критично, уточнила с большим сомнением:

– А вы точно к нам? – И демонстративно выдвинула вперед табличку с нужными годами рождения.

Мама растерянно захлопала глазами и едва не отступила, оглянулась сначала на сына, потом на своего дядю Петю. Тот моментально выпятил грудь, выхватил из ее рук путевку, с размаху опустил на стол, прихлопнув ладонью, заявил с грубоватым напором:

– К вам!

Воспитательница не испугалась, не смутилась, спокойно посмотрела ему прямо в глаза, придвинула путевку к себе, раскрыла, прочитала вслух:

– Белянкин Геннадий. – Потом спросила, но не у дяди Пети и даже не у мамы, а у самого Генки: – Так к нам записывать?

И он тоже растерялся, тоже едва не отступил под ее прямым внимательным взглядом, но каким-то чудом собрался, на короткое время забыв, что совсем не рвался в этот дурацкий лагерь, что ему абсолютно плевать, какой будет номер у отряда, стиснул кулаки, выдавил из себя:

– Да, записывайте.

И вот теперь трясся в автобусе, одиноко приткнувшись в уголке заднего ряда кресел, и пялился в окно. Остальные уже перезнакомились, хотя бы с теми, с кем сидели рядом, и теперь болтали. А до него никому не было дела – что есть он, что нет. Разве кроме воспитательницы Людмилы Леонидовны. Но и та вспоминала о Генке, только когда в очередной раз пересчитывала ребят, желая убедиться, что никто не пропал и не сбежал. Как будто отсюда можно сбежать? Или проверяя, все ли хорошо переносят дорогу – никого не тошнит? Особенно тех, кто сидел в хвосте.

Нет, Генку не тошнило. А вот тошно было. Еще как. Стоило представить, что ожидало его впереди. Целых двадцать восемь дней среди чужих людей в совершенно незнакомом месте! А дома он как раз до начала учебного года успел бы доклеить модель, которая теперь пылилась на полке. Или читал бы, или гонял на велике. Да мало ли интересных занятий летом!

Неужели он даже маме настолько мешал, что она его спровадила почти на целый месяц? Неужели ей дороже сына какой-то там… дядя Петя?

Генка так глубоко погрузился в переживания, что очнулся лишь тогда, когда его сильно пихнули в бок. Он даже вздрогнул от неожиданности, развернулся.

Здоровяк, до того восседавший в середине наполовину пустующего заднего ряда, успел незаметно придвинуться. Теперь он находился совсем близко и почти в упор пялился на Генку с туповатой самодовольной улыбкой во весь рот.

– Слышь, а ты чё здесь? Автобусы перепутал? Или в другом отряде одному боязно, вот и решил к мамке под бок?

Генка поначалу даже не понял, о чем он. Может, перепутал с кем-то знакомым? Хорошо бы перепутал и, поняв, что ошибся, сразу бы отстал. Потому что Генка точно знал – внимание таких, как этот верзила, обычно не обещало ничего хорошего.

Он даже огляделся по сторонам, в тайной надежде, что кто-нибудь вмешается. Но впереди него, он запомнил, когда проходил мимо, сидела какая-то девчонка. К тому же страшная – со стрижкой под горшок и лошадиным лицом. Кресло рядом с ней пустовало, а на противоположном, через проход, дремал темноволосый пацан, вытянув длинные ноги. Его сосед пялился в окно и ничего не замечал. И даже Людмила Леонидовна, как назло, не торопилась с очередным обходом.

– Ты чего варежку разинул и молчишь? Немой, что ли? – выпучив глаза, воскликнул здоровяк, гоготнул в восторге от собственного остроумия. – Или разговаривать еще не умеешь? Слишком маленький?

– Умею, – пробормотал Генка.

– Или ты тупой? – чувствуя свое превосходство, не унимался здоровяк. – Не знаешь, что отвечать надо, когда тебя старшие спрашивают. Чё, мамаша-воспетка не научила?

Генке очень хотелось выкрикнуть в ответ «Сам ты тупой!», раз принял Людмилу Леонидовну за его маму. Глупее ничего в голову не пришло? Да, может, Генка еще и старше. Ему уже четырнадцать, даже четырнадцать с половиной. А этому верзиле, хоть он и больше – не только крупнее, выше, толще, но наверняка вдвое или втрое сильнее – пока еще только тринадцать. Значит, сам он маленький и разговаривать нормально не умеет.

Только ничего Генка, конечно, не выкрикнул. Как всегда. Не осмелился, не смог, испугался. Но ведь силы действительно не равны. Слишком не равны. И разве виноват Генка, что природа так несправедливо распорядилась? Что одни уже в тринадцать догоняют по росту взрослых, а других словно что-то к земле прижимает, не дает вытянуться. И даже если есть за четверых, нужный вес никак не набирается, ноги и руки так и остаются тонкими и угловатыми, как надломанные спички.

И пожаловаться тоже не вариант. Ябед никто не любит. Да и сам Генка тоже. Он никогда, как бы плохо ему ни было, не ябедничал и никому не жаловался. Поэтому оставалось лишь молча терпеть, или…

Можно убраться отсюда, сбежать. То есть, конечно, гордо удалиться, делая вид, что рядом никого нет, а тебе просто надоело сидеть всю дорогу на одном месте.

Генка так и поступил: соскользнул с сиденья, надеясь, что все получится, торопливо шагнул к проходу, повернул. Да и пусть, что девчонка страшная – он с ней и заговаривать не собирался – зато уж точно не станет цепляться, побоявшись, что Генка в ответ легко поднимет ее на смех. В любом случае лучше сидеть с ней, чем с этим умственно-отсталым быдловатым верзилой. Но то ли он запнулся сам, то ли здоровяк нарочно в последний момент подставил подножку. Еще и автобус некстати подпрыгнул на невидимой колдобине… В общем, Генка не просто упал, он пролетел вдоль прохода рыбкой. Хорошо, что успел подставить руки и не растянулся плашмя, ткнувшись лицом в затоптанный пол. Но теперь он стоял на четвереньках, и можно было не оглядываться по сторонам, и без того понятно: все это видели и, конечно, смеялись, кто тайком, кто открыто, показывали пальцем и говорили друг другу, какой он жалкий недотепа и неудачник.

– Э-э-э… – раздалось над головой, а перед глазами возникли ноги в чуть потертых кедах и слегка коротковатых, открывающих голые костлявые лодыжки джинсах.

Генка сразу догадался, что это вожатый Коля, который хотел позвать его по имени, но, само собой, не вспомнил, поэтому произнес почему-то показавшееся насмешкой:

– Мальчик! – поинтересовался: – Ты не ушибся? – И протянул Генке ладонь. – Давай руку, помогу встать.

Словно какому-то старику. Будто Генка настолько слабый и немощный, что сам не способен подняться. От досады и обиды защипало в глазах и заскребло в горле. Но не хватало еще расплакаться. Тогда останется только одно – провалиться сквозь землю.

– Не надо! – вырвался сам собой отчаянный и тонкий голос.

Генка подскочил, стараясь не смотреть ни перед собой, ни по сторонам, попятился, а оказавшись возле свободного кресла рядом с похожей на лошадь девчонкой, юркнул на него, наклонил голову, уставился на собственные сложенные на коленях руки. Но его и тут не оставили в покое.

– Белянкин! Гена! – Теперь уже не вожатый, а воспитательница. Опять примчалась с проверкой, наверняка подсмотрев имя и фамилию в списке. – Вот куда тебя с места понесло? Разве можно ходить во время движения. – А сама-то ходила! – С тобой все в порядке?

Генка кивнул не глядя, буркнул:

– Да.

Хотел еще добавить «Отстаньте!», но дальше бы непременно вырвалось «Я домой хочу! Отправьте меня домой! Не нужен мне ваш дурацкий лагерь!», и уже точно не получилось бы удержать распирающие горло всхлипы. Поэтому Генка крепко стиснул зубы, впился пальцами в колени.

– Белянкин – Поганкин, – долетели из-за кресла растянутые и довольно тихие, но не слишком, чтобы уж он-то непременно услышал, слова, а потом еще сюсюкающие: – Геночка-деточка, не ушибся, маленький?

Но его заглушило нарочито бодрое и громкое:

– А давайте, что ли, споем?

Опять этот вожатый.

Предложение особого энтузиазма ни у кого не вызвало, а Генку и вовсе разозлило, но Коля ничуть не смутился. Он все равно забрал с кресла гитару, накинул ремень на плечо, встал в проходе ближе к середине салона, пошире расставив ноги, словно моряк во время качки, ударил по струнам, лукаво и озорно улыбаясь, затянул:

Мы едем, едем, едем…

Но, пропев несколько первых строчек, внезапно умолк, а потом заиграл и запел совсем другую песню, ничуть не детскую, а вполне серьезную и по-настоящему походную. Про беспокойных и суровых людей с обветренными лицами, которые бродят по свету, про палатки и дым костра, про лавины и любимые книги, хранящиеся в рюкзаках, про рвущий горизонты ветер и манящие вдаль дороги[1].

Это оказалась и правда очень хорошая песня, и уже на втором куплете Коле начали подпевать. Сначала присоединилась пара голосов, затем их стало еще и еще больше. В основном, конечно, девчоночьи.

Ну что с них взять? Девчонки сами не свои до всяких выступлений, танцев и песен. И в улыбчивого неунывающего вожатого наверняка уже половина успела втрескаться. А тот и рад, старался произвести еще большее впечатление, втереться в доверие. Но в какой-то момент Генка вдруг осознал, что шевелит губами, пусть и беззвучно, что ему тоже хочется петь вместе со всеми.

Но он и слов не знал, и слуха у него не было. Он и в школе на уроках пения только чуть слышно гудел, боясь, что выбьется из общего хора и над ним в очередной раз посмеются.

Верзила позади тоже присмирел, правда, периодически принимался попинывать сиденье Генки. Но не так уж и сильно, терпеть можно. Тем более – Генка давно усвоил – если не обращать внимание на подначки, рано или поздно задире надоест. Но этот не сдавался почти до самого приезда. Хотя, может, ему настолько песни понравились, а петь он тоже не умел, поэтому на самом деле не Генку доставал, а просто неосознанно покачивал ногой, отстукивая ритм. Так часто бывает.

Глава 3

– Ребята, далеко не разбегаемся! – громко объявила Людмила Леонидовна, когда автобус остановился у ворот, над которыми красовалось выкрашенное ярко-синими буквами название лагеря и, само собой, легко узнаваемое изображение первого космического спутника. – Находим свои чемоданы и собираемся вон под тем деревом. – Она указала рукой на одну из торчащих за оградой березок. – Мы с Николаем Васильевичем тоже будем там стоять и вас ждать, так что не ошибетесь. А потом все вместе пойдем к корпусу.

Но, как оказалось, вещи с приехавшей гораздо раньше машины сгрузили еще не все.

– Кто-нибудь желает помочь? – окликнул проходивших мимо ребят стоявший в кузове молодой мужчина, или даже парень, в спортивном костюме.

– Ну я могу, – вызвался темноволосый и длинноногий, дремавший половину дороги мальчишка. Вроде бы его звали Паша. Повернулся к своему недавнему соседу, который и сейчас находился рядом. – Серый, идем?

Тот недовольно поморщился, но согласился.

– И ты давай, – уверенно распорядился темноволосый, отыскав взглядом здоровяка.

Удивительно, но он тоже не возразил, а Генка и сам не понял, как выступил вперед, выдохнул:

– Я тоже могу.

Будто его кто-то в спину подтолкнул. Но, конечно, сразу же напоролся на недоуменный оценивающий взгляд серо-голубых глаз.

– А ты чемодан-то сумеешь поднять?

Слова были вроде и обидные, но интонации не насмешливые и не презрительные, словно темноволосый и правда прикидывал чисто по-деловому. Зато верзила довольно хохотнул, победно глянул на Генку и показательно пристроился к тем двоим. Может, и высказал бы опять что-то туповато-уничижительное, но тут со стороны грузовика прилетело:

– Эй, пацаны! Так вас ждать или как?

Мальчишки обернулись на голос, Паша уверенно ответил за всех:

– Да! Уже идем.

– Ну, тогда догоняйте, – откликнулся парень в спортивном костюме и пояснил: – Мы проедем немного вперед, где есть свободное место. А то тут уже все занято. – И сразу нагнулся, вцепился в борт.

Машина, дернувшись, тронулась с места, мальчишки зашагали следом, а Генка так и остался стоять, с завистью наблюдая, как, нагнав остановившийся грузовик, они плюс еще пара пацанов сноровисто забирались в кузов, как ловко передавали чемоданы и сумки, подначивали друг друга и хохотали, будто сто лет знакомы.

Хотя и он торчал тут не совсем один – рядом топталась девочка с лошадиным лицом. Генка заметил ее краем глаза, удивился и повернулся. Судя по ее зачарованному взгляду, неотрывно следящему за мальчишками, она тоже хотела бы оказаться с ними в машине, помогать, а не искать свой чемодан в куче других. И, попросись она, ее может бы и взяли, в отличие от Генки.

Девчонка была почти на голову выше, с широкими плечами, пусть и несуразно угловатая. Переодень ее в брюки и рубашку вместо платья, с такой стрижкой и грубоватыми чертами лица запросто можно принять за пацана.

К ним подошла Людмила Леонидовна, положила ладони на плечи, поинтересовалась одновременно и дружелюбно, и вроде как с осуждением:

– Ну а вы что застыли? А? – Она сделала паузу, задумалась, видимо вспоминая имена. – Ира. Гена. Уже всё обошли? Хорошо смотрели?

Вот чего она опять прицепилась? Будто мало Генка привлек к себе внимания. Даже имя его все-таки выучила, еще и разговаривала как с абсолютно беспомощным и неразумным. Так и остальные могут решить, что у воспитательницы к нему какое-то особое отношение. И доказывай потом, что он не сыночек, не племянник и не какой-то блатной.

Генка аккуратно дернул плечом, словно ненароком избавляясь от лежащей на нем руки, и, ничего не ответив, послушно потопал вдоль рядов выставленных на траву чемоданов и больших дорожных сумок, выглядывая свой багаж. Еще и эта страшила Ирочка опять за ним увязалась, а окружающим только повод дай, тут же навыдумывают и любовь, и прочую ерунду.

Ну прямо с самого утра не задалось. Всё, вообще всё! Генка даже шаг прибавил, лишь бы оказаться подальше от тащившейся за ним следом Иры, и, само собой, едва не проскочил мимо нужного чемодана. Хорошо, что в голове что-то щелкнуло, и он вовремя затормозил.

Или, наоборот, плохо. Уж лучше бы и правда не заметил, а проскочил мимо и потом зашел на второй круг. Потому как осознав, что вроде бы видел знакомый чемодан, Генка оглянулся, попятился, а шедшая за ним по пятам Ира не сообразила вовремя остановиться. И они столкнулись и, конечно, растерявшись и смутившись, не отскочили моментально в разные стороны, а так и стояли несколько секунд, упираясь друг в друга. И конечно, это увидели.

Генка, услышав раздавшееся поблизости многозначительное хихиканье, тут же отпрянул от Иры, обернулся.

Ну ладно бы еще кто-то другой, но эти две девчонки точно были из первого отряда. Он их видел и в автобусе, и потом рядом с ним, когда все уже вышли и в очередной раз выслушивали наставления и напоминания воспиталки. Одна светленькая, другая темненькая, одна чуть повыше, другая чуть пониже, но лица очень похожи. Скорее всего, сестренки-двойняшки. Они наклонились друг к другу и о чем-то перешептывались, поглядывая на Генку и загадочно улыбаясь.

Он чуть не взвыл от досады. Нахмурился, торопливо отвернулся, стараясь и краем глаза не зацепить эту тормозную Иру, полез в чемоданные развалы выуживать свой. Но даже тут не повезло – опять запнулся, опять чуть не навернулся.

Да черт бы побрал этот идиотский лагерь! И дядю Петю, из-за которого Генка сюда попал. И вездесущих девчонок, которые всегда умели появляться не в том месте и не в то время. Да и всех остальных тоже.

Когда все ребята из отряда наконец-то собрались под обозначенной березкой, вожатый Коля воскликнул:

– Меняю гитару и сумку на два чемодана. Девчата, признавайтесь, у кого самые тяжелые?

Самый большой и тяжелый оказался у симпатичной, похожей на куколку Оли Корзун, и сейчас одетую так, будто она собиралась не в дорогу, а на день рождения или дискотеку. Наверняка и чемодан ее был под завязку набит красивенькими юбочками, блузочками и платьишками.

Увидев его, вожатый даже озадаченно хмыкнул, но отказываться от своих слов не стал. Второй он уже сам забрал у черноглазой и черноволосой Инги. В обмен вручил ей гитару.

Инга взяла ее так, словно была хорошо знакома с инструментом, осторожно тронула или, скорее, погладила струны. Вожатый тоже заметил, поинтересовался:

– Играешь?

– Немного, – призналась Инга.

– Ну, тогда, выходит, не случайно она именно тебе досталась, – улыбнувшись, заключил Коля.

Инга на секунду задумалась, потом вперилась в него взглядом.

– А вы правда верите?

– Во что? – озадаченно спросил вожатый.

– В неслучайности.

Он опять хмыкнул, потом произнес:

– Ну, во‑первых, лучше ко мне на «ты». Я же не воспитатель и не настолько… солидный. А во‑вторых… да, я действительно считаю, что все в жизни взаимосвязано. Просто мы не всегда это сразу понимаем. И то, что происходит с человеком, зависит по большей части от него самого. И от того, какой он. В это я тоже верю.

Генка стоял неподалеку, потому расслышал все до последней фразы. Слова вожатого сразу прочно врезались в память, но сейчас раздумывать над ними было некогда.

В очередной раз пересчитав присутствующих и убедившись, что все подопечные в наличии, Людмила Леонидовна скомандовала:

– А теперь все идем в отряд. – И двинулась первой, указывая дорогу.

Глава 4

Их корпус, вопреки представлениям Генки, располагался не в самом центре, рядом с линейкой или со зданием лагерного штаба, а с самого краю. Он представлял собой вытянутый одноэтажный деревянный домик, поделенный на две части. В левой, если стоять к нему лицом, размещался первый отряд, в правой – второй.

Для каждого сделан отдельный вход, отдельная лестница по бокам общего широкого крыльца, отдельные столики в окружении узких лавочек, вроде тех, за которыми мужики в городских дворах играли в домино, только пошире и подлиннее. И отдельная застекленная веранда уже по бокам самого домика, на которую можно попасть не только с улицы, но и из палат.

Тех на отряд тоже приходилось две: одна для мальчишек, одна для девчонок. Напротив них через прямоугольный холл с вешалками, полочками для обуви и большим одежным шкафом имелись еще две комнатки – вожатская и кладовая. Правда, вожатская целиком отошла в распоряжение Людмилы Леонидовны, а Коля устроился в кладовой, вместе с разным инвентарем и чемоданами. Хотя некоторые из них все-таки сложили в шкаф или вообще запихнули под кровати на тот случай, если их владельцам каждый раз, когда понадобится новая вещь, лень будет тащиться куда-то.

Генка тоже так сделал. Но не только из-за лени. Одно дело, если чемодан хранился в шкафу, тогда просто пошел и достал, и совсем другое – у кого-то в комнате. Выбери момент, постучись, объясни, зачем пришел, и так постоянно. А со шкафом ему не повезло, опоздал. Как, впрочем, и с кроватью.

Толкаться и лезть вперед Генка не стал – как обычно, вошел в палату одним из последних, но и тут оказался самым нерасторопным. И конечно, ему осталось самое худшее место: прямо возле двери.

Лежишь как на ладони. И ощущение, что ты на отшибе, один, лишний, что вот прямо сейчас тебе скажут «А ты что тут делаешь? Катись отсюда! Выход рядом», только сильнее. Еще и дверь у доставшейся Генке тумбочки оказалась кривой и скрипучей.

Остальные уже болтали друг с другом, знакомились, что-то обсуждали, смеялись, а Генка по-прежнему чувствовал себя не при делах – никто к нему не подходил, не заговаривал. Даже сосед, с которым Генка делил тумбочку, кудрявый, встрепанный Яша Бауман только чертыхнулся, услышав, как громко скрипнула ее дверь и, не спросив у Генки разрешения, засунул свои вещи на верхнюю полку. Вроде бы ерунда, а в горле опять возник острый комок.

Хорошо, долго вариться в собственном недовольстве не пришлось, в палату заглянул Коля.

– Ну как, устроились? – поинтересовался с вечными своими неунывающе-бодрыми интонациями и воодушевленно воскликнул: – А теперь выходим. До обеда как раз есть время, чтобы пройтись по лагерю и все посмотреть.

На новость отреагировали по-разному. Кто-то радостно загикал, услышав про обед. Кому-то было без разницы, что делать, лишь бы не сидеть на месте. Кто-то снисходительно заявил, что уже не первый раз в «Спутнике» и все здесь прекрасно знает. Кто-то заныл, что устал с дороги и настроился поваляться в кровати.

– Поваляетесь в тихий час, – невозмутимо отрезал Коля. – И на самом деле даже не час, а целых два. А кто здесь все знает, может, тогда сам расскажет и покажет? Мы с Людмилой Леонидовной не против, – произнес и обратился к верзиле: – Тебя как зовут?

– Олег, – сообщил тот с нарочитой бравадой. – Матвеев.

– Ну так что, Олег? – тут же сказал вожатый. – Проведешь за нас экскурсию?

И сразу всю браваду с верзилы будто водой смыло. Он набычился.

– А чё я-то?

– Так ты же сам говорил, что не первый раз в лагере, – напомнил Коля. – А я вот первый. Сам еще не очень ориентируюсь. Ну так как?

– Да не буду я, – возмутился Олег. – Я чё, крайний?

Он даже отступил и едва не налетел на стоящего позади Пашу. Тот уперся в него рукой, останавливая, потом хлопнул ладонью по плечу и распорядился, как делал уже не раз:

– Давай, Мотя, шагай, – посмотрел на вожатого. – Экскурсия так экскурсия.

И больше никто спорить и возмущаться не стал, мальчишки послушно потянулись к выходу. А Генка несколько раз оглянулся, отыскивая взглядом Пашу.

Вот как у него так получалось? Не орал, не угрожал, не давил особым положением или силой, как Мотя, а просто говорил, и никто ему не возражал – почему-то повода не находилось. Ну, будто Паша во всем был прав. А зачем возражать, когда правильно и справедливо?

Лагерь располагался на берегу озера и показался Генке огромным. Кроме обязательного набора из жилых корпусов, двухэтажного административного здания, которое называли штабом, линейки, пищеблока, медчасти, умывальников и прочих крайне необходимых мест, здесь имелся просторный стадион с беговыми дорожками, футбольным полем и отдельной спортивной площадкой, большой клуб со сценой и вместительным зрительным залом, библиотека, помещения для разных кружков.

Людмила Леонидовна специально обратила общее внимание на ярко-синий почтовый ящик, висящий на стене столовой. Под прикрытой крышкой щелью для писем на всякий случай белой краской был выведен индекс и адрес лагеря.

Ребят даже на пляж сводили. Ступив на мягкий светло-желтый песок, они сразу воодушевились.

– Купаться будем?

– Обязательно, – заверила воспитательница, правда, без особого энтузиазма. – Только, конечно, не прямо сейчас. Возможно, завтра, если погода не испортится.

Генка плавать не умел. Поэтому на озеро, подернутое вдалеке заметной даже при свете солнца чуть искрящейся дымкой, посматривал с опаской и неприязнью. Не потому, что боялся утонуть, а потому, что заранее стыдился и злился, зная, что может только по-девчоночьи бултыхаться на мелководье. Когда купался один, или с мамой, или среди посторонних людей, подобное не смущало. Но здесь кто-нибудь, тот же Мотя, обязательно обратит внимание и станет насмехаться.

Широкий в том месте, где они находились, песчаный пляж постепенно сужался. Чем дальше, тем ближе подступали к воде кусты и деревья. Зона купания была отмечена яркими рыжими поплавками, а за ее боковыми границами начинались заросли рогоза и тростника. Ровная зеркальная гладь отражала перевернутый вверх ногами мир: небо в белых барашках редких облаков и берега.

Генка отошел в сторону, загребая кедами песок. Озеро тоже выглядело огромным. Поначалу он даже подумал, что это река. До противоположного берега довольно далеко, а боковых берегов и вовсе не видно. Но, несмотря ни на что, к воде все равно тянуло, и Генка действительно приблизился, затем еще и перепрыгнул на выступающий над поверхностью плоский валун, осторожно присел, наклонился и тут же встретился взглядом со своим отражением.

Или вовсе не отражением?

Из воды на него смотрел кто-то чужой – точно не Генка. И вообще не человек, а какое-то мерзкое существо с бледной чуть ли не до синевы кожей, с развевающимися длинными, похожими на водоросли волосами, с искривленным в усмешке широким ртом и округлыми, по-лягушачьи выпученными глазами.

Утопленник?

Не заорал истошно Генка только потому, что окаменел от ужаса. Язык прилип к нёбу, звуки застряли в горле, мышцы сковало холодом, и несколько секунд он просто не мог шелохнуться, даже моргнуть. Так и пялился на то, что смотрело на него из воды, все сильнее проваливаясь в жуткие, притягивающие темной бездной глаза. Потом все-таки моргнул.

Наверное, только это его и спасло. Генка сдавленно охнул, резко распрямился, словно сжатая до предела пружина, и, конечно, потерял равновесие – пошатнулся, не удержался на камне, съехал с него ногами в воду. Но, испугавшись еще сильнее – а вдруг тот, из воды, воспользовавшись этим, схватит его – моментально подскочил, выпрыгнул на берег.

– Белянкин! – раздался негодующий возглас Людмилы Леонидовны. – Ну что ж такое? Куда тебя опять понесло?

К нему добавилось девчоночье хихиканье и мальчишеские смешки. Но сейчас Генке было не до них.

Сердце колотилось, как ненормальное, в ушах шумело, перед глазами плясали белые мошки. И нестерпимо хотелось оказаться где угодно, только бы подальше от этого лагеря.

– Ну и как ты теперь пойдешь в столовую? – опять запричитала воспитательница. – С мокрыми ногами.

– Как-нибудь, – буркнул Генка.

Да разве в этом дело, когда…

Он стиснул зубы, сглотнул, поднял взгляд, посмотрел Людмиле Леонидовне в лицо. С губ почти сорвались слова: «Там… в воде…» Но тут вмешался неунывающий Коля.

– Да ничего страшного, – заявил уверенно. – Добежит до отряда, переоденется. И я с ним дойду. А вы давайте в столовую.

Людмила Леонидовна, выражая недовольство, поджала губы, но согласилась, обвела подопечных взглядом, словно в очередной раз пересчитала.

– Та-ак! Все идем на обед! – объявила громко, и тут уже никто возмущаться и отказываться не стал, все дружно двинулись за воспитательницей, оживленно переговариваясь, только Генка с Колей остались на пляже.

– А ты чего не торопишься? – озадаченно поинтересовался вожатый. – Нравится здесь?

Нет! Ни здесь, на пляже, ни вообще в лагере. Но не успел Генка ответить, как Коля опять заговорил.

– Тоже люблю воду, – признался он неожиданно, положив ладонь на плечо Генки. – А знаешь, – проговорил он задумчиво, – когда-то люди поклонялись воде. Относились к рекам, озерам и морям, как к живым существам. Наделяли их душой.

Генка мрачновато и недоверчиво уставился на него.

Неужели он серьезно? Бред какой-то. Пусть еще скажет, что Генка как раз и увидел эту самую душу озера.

Да ну, фигня. И стоило так подумать, увиденное недавно и правда показалось какой-то нелепостью, галлюцинацией. Скорее всего, это рябь на воде исказила Генкино отражение и та самая искрящаяся, похожая на жаркое марево дымка, которую просто не видно вблизи, а потом фантазия разыгралась.

С ним подобное случалось. Не в том смысле, что постоянно видел каких-то привидений и чудиков. Просто Генка любил представлять, особенно после интересной книжки и фильма. А если увлечься, придуманная картинка перед глазами выглядела почти реальной.

Вот и тут. Не нравилось ему в этом лагере, потому и привиделось нечто уродливое.

– Идем! – произнес Коля, спросил: – Есть во что переодеться?

Генка и сам не понял, что произошло, но внутри него будто сгорел предохранитель, и эмоции, скопившиеся за прошедшие полдня, вырвались наружу.

Сбросив Колину ладонь – неужели взрослые считают, что смогут кого-то обмануть этим якобы дружеским и доверительным жестом? – он отпрянул в сторону, зло выдохнул:

– А вы что думаете, мы такие бедные? Что у меня обуви больше никакой нет? Что мы нищие, по людям побираемся? И не надо со мной ходить! Я не маленький и не тупой. Я сам…

Он так и не договорил, умолк на середине фразы, сорвался с места и побежал к корпусу.

Глава 5

Сразу после тихого часа и полдника состоялся сбор отряда. Ребята расселись за столом, на соседних лавочках и даже на ступеньках лестницы. Только вожатый Коля стоял.

– Собственно, мы здесь собрались, – произнес он, – чтобы выбрать актив и название отряда. – Посмотрел на Людмилу Леонидовну, будто сверился, правильно ли сказал, а затем уже менее официальным тоном предложил: – Но для начала все-таки давайте как следует познакомимся. – И пока никто ничего не успел ответить, сообщил: – Я сам тогда и начну. Меня зовут Николай Васильевич Вершинин, если кто еще не в курсе. Но фамилию и отчество можно опустить. Лучше обращаться по имени и на «ты». Хотя на «вы» тоже можно, если кому так удобнее. На данный момент я учусь в университете на историческом факультете. Играю на гитаре, пою, и вроде бы неплохо, – дополнил, ненадолго задумавшись, и, приподняв брови, раскаянно признался: – А вот танцую не очень. – Потом, обведя присутствующих взглядом, спросил: – Ну, кто следующий?

Первым вызвался Паша. Генка даже не сомневался, что это окажется именно он.

– Павел Елизаров, – сдержанно представился Паша, сделал короткую паузу и вдруг абсолютно неожиданно для всех заявил: – Могу быть председателем совета отряда.

Даже Людмила Леонидовна опешила, протянула растерянно:

– А-а… ну-у… – потом опомнилась и с облегчением заключила: – Вот и замечательно! Лично я не возражаю, – переглянулась с вожатым. – У кого-нибудь еще будут какие предложения? Или голосуем?

Никто больше ничего не предложил, даже если и хотел, промолчал. Правда, сомнительно, что кто-то еще стремился в председатели. И все дружно проголосовали за Пашу. В лагерный совет дружины выбрали Олю Корзун, скорее всего, чисто за красоту, а отрядным флажконосцем Яшу Баумана. В редколлегию – Лёшу Корнева, опрометчиво выложившего, что кроме обычной школы учится еще и в художественной, а потом он уже сам предложил черноглазой Инге:

– Будешь тоже? Ты ведь говорила, что немного рисуешь.

Девчонки сразу многозначительно запереглядывались и зашушукались, но Корнев не обращал на них внимания, вопросительно смотрел на Ингу. Та пожала плечами.

– Хорошо. Но я правда немного рисую. Для себя.

– Это не важно, – произнес Корнев. – Главное, что рисуешь.

Нет, все-таки главное было в другом, и большинство это прекрасно понимало. Мотя растянул рот в скабрезной улыбочке, но выдать очередную гадость громко не решился, только что-то пробормотал себе под нос.

Дальше принялись выбирать название для отряда. Мальчишки помалкивали, зато девчонки старательно принялись выдавать варианты. Неля и Римма Быстровы, которые и правда оказались двойняшками, притащили тетрадку с длинным списком.

– А давайте «Лотос», – предложила темненькая Неля. – А девиз «Без воды не расцветает лотос, без улыбок вянет человек».

Мальчишки в большинстве недовольно поморщились и нахмурились от такого цветочного уклона, и даже Римма не согласилась.

– Лучше «Комета». Как раз и лагерь «Спутник».

На том и остановились. И девиз выбрали посерьезнее, который и мальчишкам произносить на линейке не стыдно. Отрепетировали несколько раз, пока не стало получаться достаточно дружно и громко. Потом Паша и Оля ушли на свой первый совет дружины, а остальные и дальше репетировали, как станут выстраиваться в колонну, как будут маршировать сначала просто так, затем с поднятой для отдачи салюта рукой, проходя мимо трибуны и лагерного флагштока, когда будет проводиться торжественное открытие смены.

Когда вся эта утомительная официальная тягомотина закончилась, многие отправились в палату или опять устроились за столом перед корпусом, а Генка, наоборот, двинул прочь, повинуясь зову природы.

Он брел неторопливо, по-прежнему раздумывая об ожидавших его впереди долгих, почти бесконечных двадцати восьми днях смены, о том, что ему привиделось на озере. И о том, что вожатый Коля, как ни странно, не отчитал его за ту выходку на пляже.

Или он действительно странный, не похожий на большинство взрослых, или у него имелись какие-то тайные расчеты, и Генке надо держать ухо востро, ожидая подвоха.

Туалет встретил его мрачной полутьмой, разбавленной светом нескольких расположенных под высоким потолком не слишком чистых окон и не просто неприятным амбре, а жуткой вонью, когда к специфическим ароматам примешивался еще и резкий едкий запах хлорки, кучками рассыпанной по углам.

Захотелось сразу выбежать прочь, но ничего уж тут не поделать – не прятаться же по кустам, опасаясь, что в любой момент тебя кто-нибудь застанет. Тогда позора точно не оберешься.

Возле стенки, в нескольких шагах от выхода, топтался совсем мелкий пацан, возможно из самого младшего тринадцатого отряда. Переступал с ноги на ногу, постоянно поддергивал шортики и шмыгал носом. Генка его даже не сразу заметил, да и потом не стал разбираться, что малек здесь забыл. Может, они там в прятки играли, вот он так неудачно и спрятался. А потом неожиданно раздался голос Моти:

– Э, шибздик! А ты чего тут телепаешься? За другими подглядываешь?

– Не-е, – протянул мальчик тонким подрагивающим голосом и с надеждой взглянул на Мотю, который улыбался во весь рот и наверняка представлялся ему совсем взрослым дядей. – Тут просто дырка и не сесть. Я никогда еще в такие не ходил, – поделился он доверчиво. – Вдруг одежда испачкается.

Мотя с пониманием покивал, подтвердил:

– Ну да, тут просто так не получится, приноровиться надо. – А затем заботливо предложил: – А ты их сними. И шорты, и трусы.

– А положить куда? – Малек повертел головой. – Здесь везде грязно.

Мотя поморщился, без слов соглашаясь, сочувственно вздохнул и опять предложил:

– Хочешь, я подержу?

Генка даже взмолился мысленно, чтобы малыш не повелся на эту помощь, но вмешаться не решился. А вдруг Мотя и правда с маленькими совсем другой, и сочувствие его непритворное. Тем более тут никто не видел, и лишний раз демонстрировать свою силу не надо.

А малек, похоже, уже не мог терпеть. Он поспешно рывками стянул шортики и трусы, сунул их Моте и ринулся к ближайшей дырке.

Генка, почти успокоившись, застегнул брюки, развернулся и как раз застал момент, когда Мотя проявил себя во всей красе – гоготнул, произнес, переведя взгляд на Генку:

– Поганкин, стукнешь кому-нибудь, утоплю. Вот прямо здесь. – И невозмутимо направился к выходу, демонстративно помахивая малышовскими вещичками.

Малек или не понял сразу, или не поверил, так и сидел на корточках. И Генка поскорее метнулся к выходу, не дожидаясь, когда тот во всем разберется и примется рыдать. А ведь точно примется, не представляя, что теперь делать – не бежать же до отряда почти голышом.

Стыд нестерпимо жег уши и щеки. И не понять, за кого больше: за малыша, за Мотю или за себя. Потому что Генка точно знал: он и правда никому не расскажет о случившемся, не решится. А ведь стоило ему первому поинтересоваться у малька, в чем дело, и ничего подобного не произошло бы. Но он, как всегда, решил – его не касается. И все-таки совсем уж убегать и делать вид, что ему плевать, не стал.

Убедившись, что Мотя скрылся из виду, Генка обшарил все кусты поблизости, надеясь: тот, недолго думая, зашвырнул чужую одежонку в первое же попавшееся место. Но ничего не нашел и отправился в отряд.

Мотя запросто мог утащить добычу и туда, бросить прямо в палате. Это до всяких гадостей он изобретательный, а в остальном большой сообразительностью не отличался. И тогда Генка, дождавшись подходящего момента, сможет тихонько забрать малышовские штаны, вернуть хозяину, а туповатый Мотя даже не догадается, что и как произошло. Но опять не сложилось.

Генка действительно нашел Мотю возле жилого корпуса. Тот сидел за столом в компании других ребят, но никаких посторонних вещей у него при себе не было. Он хотел осторожно проскользнуть мимо, но Мотя его заметил и показал кулак. Хорошо хоть не двинул следом, желая убедиться, что Генка не нажалуется на него воспитательнице или вожатому, даже не засомневался, что побоится.

Войдя в палату, Генка остановился недалеко от двери, вытянув шею, оглядел издалека Мотину кровать, находившуюся в другом конце комнаты, но и там нужных вещей не обнаружил. Если только Мотя запихнул их в тумбочку, что навряд ли, или под матрас. Но не станет же Генка, когда в любой момент в палату мог войти кто-то посторонний, обыскивать чужую постель. Поэтому он подошел к приоткрытому окну, принялся наблюдать за сидящими на улице пацанами.

Через какое-то время появился Паша, тоже остановился возле стола. Генка уставился на него, мысленно прикидывая – может, ему рассказать? Во-первых, он председатель совета отряда, во‑вторых, всегда за справедливость. И Мотю не боялся.

Вот если Паша сейчас тоже зайдет в палату, Генка точно все ему выложит. Он даже мысленно себе в этом поклялся, что непременно решится и сделает. А Паша и правда направился к лестнице, и сердце Генки застучало в два раза быстрее, а в сознании так и заметались пока еще не высказанные слова. Но тут откуда-то примчалась перепуганная девушка со светлыми волосами, собранными в хвост.

Глаза у нее были широко распахнуты, щеки полыхали огнем, а галстук сбился на сторону. Она застыла перед корпусом, растерянно завертела головой туда-сюда, и, заметив стоящего на крыльце Колю, сразу кинулась к нему.

Вожатый, наблюдая за тем, как девушка скачет по ступенькам, не стал дожидаться, когда она заговорит, шагнул навстречу, спросил сам:

– Лен, ты чего? Что-то случилось?

Девушка зажмурилась, судорожно втянула воздух, с отчаянием выдохнула:

– У нас октябренок пропал! Игорек! – И затараторила скороговоркой: – Маленький такой, рыженький, круглолицый, в веснушках. Вы не видели?

– Как это пропал? – озадаченно спросил Коля.

– А вот так. – Лена, не удержавшись, всхлипнула. – Все время рядом крутился, вместе с остальными. Мы с Верой их предупредили, чтобы далеко от корпуса не уходили, чтобы на глазах были. Другие на месте, а его нет. И никто не знает, куда он делся. Вера там с остальными сидит, чтобы тоже не потерялись, а я бегаю ищу. Но его нет нигде. А я одна. – Нижняя губа у нее оттопырилась, как у маленькой, и голос дрожал и срывался. – Коль, – она умоляюще глянула на вожатого, – может, твои ребята помогут, тоже поищут? Я как представлю, что придется к Авие идти и признаваться, мне плохо становится. И Верка едва не рыдает.

– Да само собой, поможем, – откликнулся Коля, посмотрел на Пашу. – Паш! Ребят побыстрее собери. Надо малыша одного найти.

Тот тоже быстро сориентировался, тем более прекрасно слышал весь разговор, и вообще долго объяснять никому ничего не пришлось. Коля распределил, кто в какой стороне ищет, и сам ушел вместе с Леной.

Генка сразу почувствовал облегчение. Он-то прекрасно знал, куда на самом деле нужно бежать, осталось только найти кого-то в компанию, чтобы не подставляться. Ведь если он будет не один, нужно лишь предложить напарнику «А давай посмотрим в туалете», и дальше пусть тот сам действует. Никто же не откажется предстать перед окружающими героем, первым обнаружившим пропавшего малька. И Паша для этого подходил больше всех.

Генка выскочил из палаты, метнулся на крыльцо. Но Паша оказался занят. Остальные уже разбежались, а он как раз говорил торчавшему рядом Моте:

– А мы тогда к стадиону.

Тот самодовольно ухмыльнулся:

– На фига нам туда? Этот шибздик, поди, до сих пор в сортире сидит.

Паша непонимающе уставился на него, и Мотя сам все ему честно рассказал, еще и выставляясь, будто подвиг какой совершил.

– Ну, ты дебил! – даже не дослушав до конца, рыкнул Паша. – Ты хоть представляешь, что тебе будет, когда узнают? Да тебя из лагеря вышибут. А могут и в милицию сообщить. В инспекцию по делам несовершеннолетних.

Даже до тугодумного Моти смысл фраз дошел за долю секунды. Он по-настоящему испугался, побледнел, запричитал:

– Паш, а чё делать-то? А как мне теперь? Только не говори никому, ладно?

– Я, между прочим, – со значением напомнил Паша, – председатель совета отряда. И должен…

– Ну, Па-аш! – чуть ли не взвыл Мотя, заискивающе заглянул в глаза парнишки. – Ну, не говори. А я тогда…

Но на этот раз Паша его перебил, поинтересовался сурово:

– Ты куда барахло дел?

– Да там за корпусом в траву зашвырнул, – выложил Мотя. – Подумал, потом будет прикольно девчонкам подбросить.

Собеседник прожег его уничтожающим взглядом, скомандовал:

– Так давай ищи и тащи сюда! Или нет, лучше сразу к туалету. А я прямо туда пойду. И быстро!

– Хорошо-хорошо, ща сделаю, – пролепетал Мотя и послушно засеменил к углу домика, а Генка все это время так и проторчал на крыльце, стоя за подпиравшим его крышу прямоугольным деревянным столбом и подслушивая.

Глава 6

Инге он понравился сразу, как только она его увидела. Еще в автобусе. Сначала взгляд просто легко скользнул по нему, даже не зацепившись, зато потом будто опомнился и вернулся независимо от ее воли.

Было в этом парне что-то такое, особенное, выделяющее среди остальных. И самое интересно, словами никак не объяснишь, что именно. Инга пробовала, но так и не получилось.

Очень красивый? Да вроде бы нет. В смысле – симпатичный, но ничего выдающегося, чтобы действительно сказать «очень». Темно-русые волосы, широкие брови, густые ресницы – но у мальчишек такие почему-то бывают чаще, чем у девчонок – голубые глаза.

Возможно, Ингу впечатлило то, что, когда вышли из автобуса и кто-то попросил помочь с разгрузкой багажа, парень вызвался первым, еще и моментально организовал остальных. Но ведь Лёшка тоже пошел с ними, и это ее ни капли не потрясло и не восхитило.

Зато когда Паша нашел и привел в отряд пропавшего октябренка, растрепанного, зареванного почти до изнеможения, в груди потеплело, как будто… ну, как будто ей подарили то, о чем она давно мечтала.

И опять ощущение возникло само, независимо от Ингиной воли и желания. Она даже не сразу поняла, что пялилась на Пашу с восхищением. А он решительно отстранился от готовых задушить его в благодарных объятиях вожатой Лены и тоже совсем еще молоденькой воспитательницы Веры Павловны, сдержанно заявил, что ничего особенного не сделал, передал им несчастного малька и, развернувшись, зашагал прочь.

Ну правда ведь, было чем восхититься. И вообще вполне нормально влюбиться в мальчика, красивого во всех отношениях: и внешне, и в словах, и в поступках. Так чаще всего в жизни и случалось. Наверное.

И все-таки Ингу что-то смущало, заставляло еще пристальнее всматриваться в Пашу, словно она нарочно пыталась отыскать в нем недостатки. А это ведь тоже не совсем правильно и достойно – подозревать человека только из-за того, чтобы избавиться от симпатии к нему. К тому же не слишком приятно было осознавать, что Инга такая не одна, далеко не одна.

Даже Оля Корзун, по общему мнению, самая красивая девочка в отряде, тоже обратила на Пашу особое внимание. Как только его единогласно выбрали председателем, она тихонько попросила сестренок Быстровых предложить ее в лагерный совет дружины. Чтобы ходить на его заседания вместе с Пашей и почаще общаться, вроде как по делу.

Двойняшки сами рассказали это, по большому секрету, во время ужина Гале Яковлевой, с которой Инга делила тумбочку. А то, что Инга при этом сидела с ними за одним столом и все прекрасно слышала, Быстровых вообще ни капли не смутило.

Скорее всего, они уже с самого начала не воспринимали ее как нормальную девочку. Инга ведь почти не участвовала в общих обсуждениях на крайне важные темы: кто в отряде самый привлекательный и кто уже целовался, во сколько лет лучше выходить замуж и что надеть на первую дискотеку. И даже подружилась в первую очередь с мальчишкой.

Неожиданно, но они с Корневым разговаривали всю дорогу – точнее, все то время, когда вожатый Коля не играл на гитаре и не пел – легко находя общие интересные обоим темы. А еще Инга довольно быстро догадалась, что понравилась Лёшке не только как человек. И по справедливости она должна была отнестись так же именно к нему, а не к Паше. Ведь Лёшка был понятнее, проще, открытее, ближе, а может, даже и лучше. Инга все прекрасно понимала, но ничего со своими чувствами поделать не могла.

Даже на линейке она постоянно поглядывала на Пашу. Как он стоял впереди отряда, расправив плечи и гордо вытянувшись, сосредоточенный и серьезный. Как рапортовал, вскинув в салюте руку, уверенно, сдержанно, ни разу не запнувшись:

– Товарищ председатель совета дружины, отряд…

И они хором орали, следуя за его голосом, отрепетированное:

– Комета!

– …на торжественную линейку, посвященную открытию третьей смены, построен. Живем и трудимся под девизом:

– Лучше ярче блеснуть и быстрее сгореть, чем долго дымиться и медленно тлеть!

И оранжево-красные концы галстуков на фоне парадных белых рубашек действительно походили на яркие языки пламени и порой точно так же трепетали от легких порывов ветерка. Но у самой Инги галстука не было. Как только в январе ей исполнилось четырнадцать, она вступила в комсомол, и теперь только маленький значок алел у нее на груди.

После всех рапортов на линейку внесли знамя дружины. Знаменосец в сопровождении двух ассистентов, одним из которых стала Оля Корзун, прошагал вдоль выстроившихся дугой отрядов, повернул к трибуне и остановился перед устремленным в небо стрелой высоким флагштоком.

Начальница лагеря с необычным загадочным именем Авия Аркадьевна произнесла торжественную речь. Потом вынесли флаг СССР, привязали к тросу, медленно подняли под раскатистую барабанную дробь, тревожным гулом отдающуюся в сознании и в сердце. А после, сохранив строй, отряды вслед за знаменем дружины двинулись к берегу озера, но не на пляж, а к широкой ровной площадке, в середине которой стояла заранее приготовленная высокая пирамида, составленная из деревянных досок и планок, внутри заполненная дровами и хворостом.

Барабанщики тоже пришли, выстроились перед ней, застучали палочками по туго натянутой коже, сначала несильно и редко. Но постепенно наращивая и звук, и темп. Грохот раскатился по округе, заполняя пространство, и вдруг… резко оборвался. И как раз в этот момент яркое пламя вспыхнуло и рвануло вверх к темнеющему небу, к далеким, пока еще невидимым звездам, затрещало, застреляло искрами. А следом туда же, в небо, взметнулся дружный восторженный вопль. Кто-то один захлопал, и остальные моментально подхватили.

Вроде бы ничего запредельного, но настолько захватывающе и невероятно. И минут пять никто не решался нарушить этот необыкновенный единый на всех настрой.

Инга опять отыскала взглядом Пашу. Он расположился не так уж далеко, сидел на траве, по-турецки скрестив длинные ноги, задумчиво смотрел на огонь, но внезапно… внезапно повернулся, будто почувствовал, что за ним наблюдают.

Она не успела отвести глаза – они встретились взглядами, и Инге показалось: Паша моментально всё понял, всё-всё. Но она не смутилась, не испугалась, не расстроилась.

Ну и пусть. Инга не собиралась забрасывать его записочками, нарочно вертеться рядом или делать еще что-то, чтобы привлечь внимание и понравиться. Тем более рядом опять находился Лёшка, который тоже смотрел на нее и вроде бы тоже обо всем догадывался.

Как же странно устроена эта жизнь. Почему в ней всё не складывается сразу подходяще и правильно? Обязательно усложняется, не совпадает. И если без конца думать о подобном, пытаясь разобраться и понять, только еще сильнее запутываешься, даже голова идет кругом.

Поэтому хорошо, что Коля сходил в корпус за гитарой и теперь стоял на месте давно влившихся в ребячью толпу барабанщиков в компании еще нескольких вожатых, в том числе потерявшей октябренка Лены из самого младшего тринадцатого отряда.

Похоже, они заранее придумали и подготовили свою программу. Коля играл, а остальные пели. Сначала «Ребята, надо верить в чудеса»[2], затем про орлятский круг[3] и «Жизнь – это я, это мы с тобой»[4] и еще много хороших песен, знакомых и не очень.

Им охотно подпевали, не стараясь, чтобы получилось гладко и громко, в первую очередь каждый для себя. А закончили действительно выстроившись в круг, даже в несколько кругов, и положив руки друг другу на плечи, слегка переделанным «Звездопадом»[5], поменяв «орлят» на «ребят» и опустив последний куплет. И еще какое-то время просто стояли молча, слушая только гул затихавшего пламени и стрекот невидимых кузнечиков.

Первыми увели самых младших, а старшие дождались, когда костер прогорит до конца, и только тогда неспешно потянулись к жилым корпусам.

Глава 7

Когда подошли к своему домику, Людмила Леонидовна, остановившись перед крыльцом, развернулась и объявила:

– Ну а теперь умываться и по палатам. Через двадцать минут отбой.

– Да в умывалке сейчас не протолкнуться, – тут же откликнулся кто-то, а другой предложил: – Лучше давайте еще немножко на улице посидим.

Людмила Леонидовна нахмурилась, но не возразила, и они опять, как во время отрядного сбора, расселись вокруг стола, на лавочках и на ступеньках. Лёшка, будто прочитав мысли Инги, обратился к вожатому:

– Коля, а спой еще что-нибудь.

– Спеть? – задумчиво проговорил тот, хмыкнул, приподняв одну бровь. – А вот вы знаете, почему у костра песни поют и всякие истории рассказывают?

– Ну, потому что, если молча сидеть, скучно, – предположил Серега Горельников.

– Не совсем так, – произнес Коля и снова спросил: – У кого-нибудь будут еще версии?

Но никто больше не решился высказаться. Почти полминуты сидели молча, а потом все тот же Серега спросил:

– И почему?

– Ну вот слушайте. – Колю не нужно было уговаривать. Похоже, ему очень нравилось рассказывать, делиться тем, о чем знал. – Раньше многие народы считали… да и сейчас некоторые считают… что мир состоит из трех слоев. Верхнего – небесного, серединного – земного и нижнего – подземного. Люди, как вы понимаете, населяют серединный, в верхнем живут боги и светлые духи, а нижний принадлежит мертвым. И злым духам тоже. Хотя и в серединном слое рядом с людьми обитают свои духи. Всякие домовые, но в основном природные. Духи льда, ветра, дождя, хозяева лесов, гор, морей, рек. Они могут быть и злыми, и добрыми, в зависимости от того, как с ними себя повести. Могут и наказать, и помочь. И не будет удачи ни на рыбалке, ни на охоте без их благосклонности. А чтобы добиться ее, нужно не только кормить их и одаривать, но и относиться уважительно: зверя зря не убивать, деревья не ломать, не мусорить. Ну и развлекать тоже. Поэтому рыбаки и охотники, уходя на промысел, обязательно брали с собой сказителей. И те, когда вечером все собирались у костра, пели песни и рассказывали разные истории, чтобы развлечь и умилостивить духов-хозяев… – И кстати, – сделав короткую паузу, продолжил вожатый, – у огня тоже есть свой хозяин или хозяйка. Поэтому обращаться с ним надо уважительно и аккуратно, не тыкать ничем острым, особенно ножом, чтобы не поранить духа. А так как струйки дыма и языки пламени всегда устремлены вверх, считалось, что огонь еще и обеспечивает связь между мирами и что с его помощью можно отправить свой запрос богам и получить ответ.

– Это как?

– Ну-у… – задумчиво протянул вожатый, – например, можно проговорить над костром свое желание, а огонь и дым передадут его духам. И если те услышат и пообещают исполнить, огонь в ответ стрельнет искрой или угольком.

– А они на самом деле существуют? – тихонько поинтересовался приткнувшийся на краю лавочки Генка.

Коля повернулся к нему.

– Кто?

– Духи, – отрывисто выдохнул Генка.

Вожатый сосредоточенно наморщил лоб.

– Не знаю, – пожал плечами. – Сам никогда не сталкивался.

– А я сталкивался! – неожиданно выступил Мотя, многозначительно выпучив глаза, громким свистящим шепотом добавил: – Прямо здесь. Когда в прошлом году был. Правда, не совсем сам, а пацаны из отряда. – Он выдержал паузу, а затем продолжил глуховатым баском: – Они ночью в тубзик пошли. Но так и не дошли. Назад прибежали и орут как резаные. А еще белые, как мертвецы…

– Матвеев! – опомнившись, осадила его Людмила Леонидовна, всплеснула руками, проговорила негодующе: – Господи! Вот что ты несешь? Что за нелепые сказки? – С упреком глянула на вожатого: – Да и ты, Николай, тоже хорош. Нашел о чем рассказывать перед сном. Еще бы про гроб на колесиках вспомнил.

– Про гроб? – ахнула Римма Быстрова одновременно и испуганно, и крайне заинтересованно.

Людмила Леонидовна досадливо поджала губы, отвела взгляд, сделав вид, что ничего подобного не говорила, и теперь уже Коле пришлось ее выручать.

– И правда, хватит сказок! – подтвердил он. – Да и время вышло. – Но, услышав общее разочарованное «у-у-у», легко сдался. – А напоследок вот вам колыбельная. И затем уже точно умываться.

– А кто не умоется и зубы не почистит, – стоило вожатому замолчать, угрожающе взвыл Серега Горельников, – к тому ночью придет дух… – Хотя на лету придумать какой сам не смог и в поисках поддержки глянул на Мотю.

– Ага, этот самый, – с радостью подхватил тот. – Из лагерного сортира.

Но и тут закончить ему не удалось.

– Матвеев, Горельников! – воскликнула Людмила Леонидовна. – Хватит уже! Прекратите немедленно! Да и что у вас за темы все время такие? – И снова красноречиво воззрилась на Колю.

Тот говорить ничего не стал, осторожно провел пальцами по струнам, взял несколько аккордов, то ли прислушиваясь, то ли пробуждая песню изнутри, и лишь затем по-настоящему заиграл. Но сначала просто тихонько мычал, вторя мелодии, и наконец запел:

Мы уже прошли дорог немало,

И еще одна нас ждет с утра,

И манѝт звезда над перевалом,

Но сейчас, ребята, спать пора.

Продолжая перебирать струны, Коля обвел многозначительным взглядом присутствующих, чуть заметно улыбнулся и речитативом повторил:

Да, сейчас, ребята, спать пора.

Затем снова запел:

Горы в небо выстроились лестницей,

И по ней неслышно сходят сны.

Дальними кострами звезды светятся,

И не будят птицы тишины.

Ночь на землю опустилась медленно,

Сонный мир спокойствием объят.

И поют нам сосны колыбельную,

И мечты под парусом летят.

А когда после проигрыша вожатый второй раз исполнял последнее четверостишие, Инга поймала себя на том, что невольно повторяла за ним слова, пока еще не вслух, про себя. И думала, что надо будет завтра к нему подойти – или даже прямо сейчас, когда остальные разбредутся по палатам и уйдут умываться – и попросить слова и аккорды, чтобы переписать их в блокнот и когда-нибудь потом попробовать наиграть и напеть самой.

Ей очень понравилась эта колыбельная, непохожая на большинство других: не особо напевная, не слишком нежная, даже немного тревожная и ничуть не малышовая.

Может, именно из-за нее, или из-за слишком насыщенного событиями дня, из-за того, что ночевала не дома, или из-за всего сразу ей и приснилось нечто странное. Вроде бы и не кошмар, но и не милая добрая сказка.

Инга уснула, но сразу как будто бы очнулась. Не где-то еще, а вроде бы в той же самой палате. Вот только, кроме нее, никого здесь больше не было.

На распахнутых настежь окнах парусами вздувались шторы, кровати стояли на местах, но все пустые. Хотя сразу понятно, что недавно на них лежали – подушки смяты, одеяла скомканы или сдвинуты к краю. Словно девчонки все разом поднялись и куда-то ушли.

Как раз и дверь на веранду оказалась открыта. Но сейчас за ней виднелась вовсе не веранда, не застекленные оконные переплеты и соседние корпуса, а поляна в окружении высоких сосен, освещенная лунным светом. И даже бегло скользнув по ней взглядом, Инга уже ощутила, как же там хорошо и спокойно.

Легкий ветерок перебирал траву, безмятежно стрекотали цикадки и кузнечики, сосны покачивались и шептали, словно тихонько пели, а на небе мигали яркие крупные звезды. Зато другая дверь, ведущая в холл, была заколочена крепкими широкими досками.

Инга почему-то сразу поняла, что за ней кто-то есть – чужой, незнакомый, опасный, голодный и злой. И заперли его неслучайно. Но все-таки она не смогла удержаться, подошла, приложила ухо.

Грубые шершавые доски царапали кожу, и, сколько она ни прислушивалась, из-за двери не донеслось ни звука, а сквозь узкую щель внизу не пробивалось ни лучика света. Так может, Инга ошиблась и там ничего и никого нет?

Она уже собралась шагнуть прочь, но внезапно дверь дрогнула – в нее толкнулись с той стороны. Потом еще раз и еще. Сначала легонько, но постепенно толчки становились все сильнее. Дверь уже не дрожала, а сотрясалась, доски под руками ощутимо вибрировали.

И пусть по-прежнему открывавшийся в противоположном конце палаты вид на чудесную поляну манил мирным покоем и безмятежностью, Инга уже не могла отойти. Но не потому, что ноги не слушались. Вовсе нет. Просто она точно знала: стоило ей отступить хотя бы на шаг, нечто, скрытое за заколоченной дверью, вырвется наружу.

Оно буйствовало, ярилось, тоже чувствуя Ингу, пыталось непременно добраться, привлеченное не живой плотью, а мыслями, эмоциями, надеждами. Но сильнее всего его притягивал страх. Инга и это откуда-то знала, и потому попыталась заглушить чувство, внушала себе, что обязательно справится.

Только как? Что нужно сделать? Вот если бы хоть кто-то оказался рядом, помог, подсказал.

Инга завертела головой, в отчаянной надежде на чудо оглядываясь по сторонам. Но, конечно, не увидела никого, а только еще раз убедилась – она здесь одна против неведомого того, что неистовствовало и бушевало за дверью.

И вдруг в голове возникли слова и сами собой полились изнутри, будто Инга их давно знала, просто забыла, а сейчас вспомнила.

Духи-дивии, духи-навии,

Словом Вещего заклинаемы!

Вы слетайтеся, собирайтеся,

Коло посолонь направляйтеся!

Запертый забился еще неистовей, взвыл во всю глотку:

– И-инга-а-а!

Дверь и державшие ее доски заходили ходуном, выталкивая наружу гвозди. Инга упиралась, как могла, чувствуя, как утекают силы, и упрямо твердила:

Чистые духи земли!

Чистые духи воды!

Чистые духи огня!

Чистые духи воздуха!

Собирайтесь на место на красное,

Охраняйте нас, помогайте нам!

Один гвоздь вылетел, пулей просвистел мимо, больно царапнув краем шляпки щеку. Кожу словно обожгло огнем. Инга ощутила острый, отдающий железом запах крови, но не могла ее вытереть. Тяжелые горячие капли сбегали вниз, шлепались на белую ткань майки, расползались пятнами, все шире и шире. А Инга не умолкала ни на секунду:

А иншие, духи беспутные, прочь пойдите,

Туда, где Солнце не светит,

Где Мать-Земля не родит,

Где слав Богам не поют,

Где правых слов не рекут!

Из нашего кола изыдите,

Яко пропадом пропадите!

Да будет по слову сему! Гой!

– И-инга-а-а! – оглушило, словно удар грома. – Инга! Очнись! – Голос начал меняться, из грозного рыка превратился в громкий встревоженный шепот. – Да что с тобой, Инга? Проснись!

Глаза распахнулись, она резко села, едва не угодив лбом в подбородок вовремя отпрянувшей Гали Яковлевой.

– Ну наконец-то! – с облегчением выдохнула та.

Инга изумленно воззрилась на нее. Сознание еще не до конца очистилось от тумана сна, его обрывки до сих плавали где-то рядом, заставляя сомневаться в реальности происходящего.

Она огляделась, убеждаясь, что вокруг ничего не изменилось, что девчонки все на местах, что двери закрыты, но не заколочены. Потом коснулась ладонью щеки, но ничего, даже отдаленно напоминавшего царапину, не обнаружила.

– А я уже к Людмиле бежать хотела, – опять зашептала Галя. – Бужу тебя, бужу, а ты не просыпаешься.

– А будила зачем? – растерянно пробормотала Инга. – Разве уже подъем?

Судя по темноте, царившей за окнами и наполнявшей палату, даже до рассвета было далеко.

– Да какой подъем? Ночь еще, – возразила Галя. – Просто ты разговаривала во сне. Сначала тихо, а потом все громче. И металась с боку на бок.

– Я тебя разбудила?

– Да нет, я не спала. Я всегда на новом месте долго заснуть не могу. Но я на самом деле испугалась. Ну-у, вдруг ты заболела, или что…

– Припадочная? – мрачно подсказала Инга.

– Скажешь тоже, – отмахнулась Галя. – Тогда бы тебя в лагерь не отправили. – Но тут же поинтересовалась: – А с тобой что, часто такое бывает?

– Да вроде бы никогда не было, – задумчиво сообщила Инга.

Кошмары ей иногда снились, как и всем, но чтобы разговаривать во сне… Нет, родители никогда о подобном не упоминали, а они бы точно сказали, еще бы и на всякий случай сводили к врачу. Не потому что посчитали бы Ингу больной или сумасшедшей, а потому что она «родилась в рубашке», и на самом деле это не такая уж счастливая примета. Она едва не задохнулась, не сразу закричала. С тех пор мама всегда остро воспринимала любые ее болячки и начинала переживать.

– А что я говорила?

– Не знаю. – Галя пожала плечами. – Я толком не разобрала. Слова какие-то странные, не все понятные.

– Да бли-ин! – неожиданно сказала Оля Корзун. Она приподнялась на локте, сердито зашипела: – У вас другого времени нет пообщаться? Обязательно посреди ночи, когда нормальные люди спят? Вон тогда на веранду идите, там и тарахтите. Заодно духов развлечете, чтобы они за вас завтра по лагерю отдежурили.

Тут еще кто-то заворочался, заскрипев кроватными пружинами, а кто-то недовольно засопел.

– Вот! Сейчас всех перебудите, – вывела Оля осуждающе и в то же время победно.

– А сама-то, – не удержавшись, тихонько огрызнулась Инга. Ее почему-то задели и упоминание о духах, и насмешка над Колиным рассказом. Ну и по справедливости, Корзун сейчас ничуть не меньше шумела. – Тоже никак не замолчишь.

– Да вы просто достали, – с праведным негодованием выдохнула Оля и сразу бухнулась назад на подушку, будто хотела показать, что в любой момент готова умолкнуть ради спокойного сна остальных.

Ну и они дальше болтать не стали. Галя отступила к своей кровати, забралась под одеяло. Инга тоже легла, но на этот раз долго не засыпала: а вдруг опять что-то подобное приснится, вдруг она опять начнет вслух разговаривать. Но потом все-таки отключилась, уже до самого подъема, и снилось самое обычное – дом, школа, родители, близнецы – никаких странностей и кошмаров.

Глава 8

Оля была права. Раз их отряд самый старший, то и дежурить по лагерю им пришлось самыми первыми – на следующий же день. Поэтому сразу после зарядки перед линейкой Людмила Леонидовна и Коля распределили на всех обязанности.

Кому-то досталось убирать палаты, кому-то территорию, кому-то поливать и пропалывать клумбы. Галю, сестер Быстровых, Иру Никитину, Диму Прыткова и Сашу Самарина направили в столовую. А Паше и Оле, как членам совета дружины, придется ходить по отрядам вместе с санитарной комиссией, проверять чистоту. Только Лёшку с Ингой никуда не распределили, оставили в корпусе – оформлять отрядный уголок.

Они решили не вмещать все, как обычно, на лист ватмана, а сделать по отдельности. Сверху на бумажной ленте – девиз, под ним – большую, нарисованную и вырезанную комету с названием, написанным на длинном широком хвосте. А ниже на подложках из цветного картона – все остальное: список актива, песню, расписание ближайших мероприятий, отрядных и лагерных, которое легко будет дополнить или поменять, таблицу соревнования звеньев.

Еще одну свободную рамку запланировали для всяких объявлений, благодарностей и поздравлений. Они ведь обязательно будут. Ну и совсем уж внизу решили приткнуть самое печальное – график дежурства по палатам.

Коле их идея понравилась, он даже пальцами прищелкнул.

– Действуйте! – заключил воодушевленно. – Еще люди в помощь понадобятся?

Лёшка вопросительно посмотрел на Ингу, но уже через секунду уверенно сказал:

– Нет, мы сами справимся.

В этот момент из девчачьей палаты появились близняшки, сменившие физкультурную форму на обычную одежду перед тем, как отправиться в столовую, и, конечно, его услышали. И естественно, переглянулись, многозначительно приподняв брови, а затем одновременно закатили глаза.

Обижаться на них – совершенно бессмысленно, как и убеждать, что они зря там чего-то себе надумывают. К тому же Инге по большому счету не важно, что о ней в отряде болтают. А Лёшке тем более. Они и в тихий час не стали ложиться, чтобы успеть все доделать, и вожатый сам, не удержавшись, принялся им помогать, начертив и заполнив этот самый несчастный график дежурств.

Полный забот день пролетел незаметно. На вечерней линейке их похвалили и даже вручили переходящий красный вымпел, который тоже теперь висел в полностью оформленном отрядном уголке и невольно притягивал взгляд.

Все уже давно собрались в корпусе, только тех, кто дежурил по столовой, пока еще не было. Но вот наконец и они объявились.

Шагали по дорожке все шестеро чуть ли не торжественным строем с невероятно загадочными лицами. Впереди сестры Быстровы: у Риммы в руках большая, накрытая полотенцем миска, или даже небольшой тазик, у Нели целый букет из столовых ложек. Прытков с Самариным вдвоем тащили алюминиевую кастрюлю, литров на пять. Подошли к уличному столу, поставили со стуком, а Неля свалила рядом ложки.

– Вот! – выдали близняшки хором, гордо задрав подбородки.

– Вы чё, кухню грабанули? – хохотнул Мотя.

Галя фыркнула, смерила его надменным взглядом.

– Зависть, Олежек, плохое качество, – проговорила нарочито назидательно. – Это, может, только тебе грабить надо, а иначе не получить, а нам вот повара сами отдали.

– За отличную работу, – добавила Неля и предупредила: – Только прямо с утра просили посуду назад вернуть.

– Ну и что это? – поинтересовалась Оля Корзун.

Галя подцепила пальцами алюминиевую петельку, немного помедлила, а потом резко сняла крышку.

Кастрюля до самого верха была наполнена компотной смесью: крупными яблочными и грушевыми кругляшами, оранжевыми размякшими абрикосами с косточками, желтыми и темно-коричневыми полупрозрачными изюминами. Все, словно пронизанное солнцем, летом, пропитанное собственным соком и сладостью сахара.

– О-о-о! – раздался общий вздох.

Римма добавила к кастрюле миску, словно фокусник, сдернула с нее полотенце, открывая взорам целую гору из кусочков черного и белого хлеба.

– Вот это богатство! – восхищенно протянул Коля. – Можно на ветки насадить и пожарить.

– Где пожарить? – уставились на него недоверчиво и удивленно.

– А, кстати! – воскликнул он, выставив вверх указательный палец. – Я же и хотел сказать. Думаю, все в курсе, что сегодня в лагере по плану кино. «Неуловимые мстители». Но есть и еще вариант, как провести вечер. Индивидуальный, исключительно для нашего отряда. Небольшая прогулка за территорию и… костер. Выбор за вами.

Ребята, конечно, выбрали второе. Тем более «Неуловимых» все уже смотрели или в кинотеатре, или по телику, даже не по разу. Но тут и сравнивать нечего: всем известный фильм или лес, озеро, костер, жаренный на огне хлеб и целая кастрюля сухофруктов из компота.

Ее, конечно, в первую очередь прихватили с собой, как и хлеб, переложив его в холщовую сумку, принесенную Людмилой Леонидовной. Потом следом за Колей двинулись к главным воротам, вышли за ограду, спустились по склону в сторону озера, вошли в прозрачный светлый березняк. Похоже, вожатый заранее присмотрел в нем подходящую полянку, точнее, обнаружил. В середине ее уже чернело прогоревшее кострище.

Сложили на него выпрошенные у завхоза сухие чурки, натаскали хвороста, надрали бересты с приспособленных под скамейки, тоже заранее кем-то принесенных толстых стволов.

– Ну, кто готов попробовать? – Коля продемонстрировал коробок спичек.

Людмила Леонидовна глянула не слишком одобрительно, но, скорее всего, чисто для проформы, потому что даже ничего не сказала.

Инга заметила, как качнулся вперед Генка Белянкин, шевельнул губами, но так и не вызвался. Зато Паша решительно вскинул руку.

– Можно я?

– Давай – Коля передал ему коробок, затем, вытащив из кармана джинсов, добавил смятые полоски бумаги.

Паша подошел к кострищу, присел на корточки. Инга даже не сомневалась, что у него все выйдет. И не ошиблась.

Огонь, быстро доев бумажные обрывки, перекинулся на хворост, потом на дрова, довольно затрещал, разгораясь. Ребята расселись вокруг, на стволы и прямо на землю, подстелив заботливо прихваченные Людмилой Леонидовной старые одеяла.

Есть сухофрукты из кастрюли всем одновременно оказалось неудобно, и ее пустили по кругу, внимательно следя, чтобы никто слишком долго не перебирал содержимое, выуживая исключительно абрикосы, самые редкие и самые желанные. В них же косточки! Которые можно немного подсушить и расколоть, чтобы достать вкусные зерна.

– А знаете, как это озеро называется? – нанизывая на березовый прут хлебную горбушку, заговорил Коля.

Все сразу притихли, уже прекрасно запомнив, что после его «А знаете…» обычно следовало что-то жутковато-интересное.

– Олег, – обратился он к Моте, – ты ведь здесь уже был. Неужели не слышал?

– А нам не говорили, – с вызовом оправдался Мотя и произнес снисходительно: – Ну и как?

– На картах оно обозначено как Чýдное. Уже говорящее название, не так ли? Но местные иногда называют его по старинке, еще красноречивее и необычнее – Навье.

– А что значит «Навье»? – спросил Паша.

– Я ведь вам рассказывал про три слоя, на которые, по мнению наших предков, разделен мир, – напомнил Коля. – Так вот, нижний слой у некоторых народов назывался Навью. Тот, в котором…

Людмила Леонидовна громко закашляла. Вожатый переждал, затем продолжил:

– …обитали злые духи и…

Но Людмила Леонидовна опять кашлянула, еще напряженнее и громче, и Коля догадался.

– А… ну… В общем, давайте я вам лучше сказку расскажу.

– Про Колобка? – съязвил Горельников.

– Или про Курочку Рябу? – моментально подхватил Мотя, но никто их юмора не оценил, зато Коля ответил:

– Да почему же? Сказок в мире гораздо больше. Не только эти, – возразил иронично. – Просто в библиотеке они стоят на других полках, не на тех, где книги для малышей.

Мотя сделал вид, что произнесенное его не касалось, что в данный момент его больше остального волновало, где находится кастрюля с компотной смесью. Даже проворчал недовольно, обнаружив ее у Самарина с Прытковым:

– Чего вы там ковыряетесь? Берите все подряд.

– Ну, так как, рассказывать? – уточнил Коля.

Ребята одобрительно загудели, и вожатый, как обычно, не заставил себя долго ждать.

– Жил когда-то охотник, – начал он, повертел головой и добавил: – Возможно, даже где-то в этих краях. Были у него жена и сын. И вот однажды он узнал, что появился в окрестностях злой великан, который убивал и грабил людей, и говорит жене: «Пойду сражусь с ним!» А жена принялась его уговаривать: «Не ходи! А вдруг ты его не одолеешь? Как тогда я буду одна жить и сына растить?» Но охотник гордо заявил: «Не победить меня великану. Это я его убью и отберу у него все сокровища». А жена опять просит: «Ну тогда сначала выстрели из лука. И если твоя стрела перелетит через весь лес, так и быть, иди». Выстрелил охотник, но не улетела далеко стрела, затерялась где-то в чаще. Однако не послушал он жену и все равно пошел биться с великаном. Вот идет он вдоль берега реки и видит: какой-то старик рыбу ловит. Тот тоже заметил охотника и спрашивает: «Далеко ли, сынок, собрался?» Охотник ему отвечает: «Иду с великаном биться». «А хватит ли у тебя сил? – опять спрашивает старик. – Давай испытаем. Моя лодка с рыбой застряла на мелководье, попробуй ее руками на берег вытянуть». Попробовал охотник, но ничего у него не получилось. «Рано тебе с великанами биться, – говорит ему старик. – Возвращайся лучше домой». Но и его охотник не послушал, отправился дальше. Добрался до хижины великана, спрятался внутри. А через некоторое время раздались тяжелые шаги. Вошел в хижину великан, таща сразу две лосиные туши, увидел охотника: «Ты кто такой? Зачем пришел?» – «Хочу с тобой силой померяться». – «Ишь, чего захотел!» – рассмеялся великан, сбросил туши с плеч, схватил охотника за шиворот, связал, зашил ему рот лосиной жилой, отнес в чулан и там запер[6].

Коля замолчал.

– И всё, что ли? – удивился Яша Бауман.

– Нет – Коля мотнул головой. – Это только первая часть. – Улыбнулся. – А вот и вторая. Прошло несколько лет, сын охотника подрос и сам стал дичь добывать. И вот однажды спросил он мать: «А где мой отец?» Та и рассказала, что пошел он биться с великаном, да так и не вернулся. «Я его найду! – воскликнул юноша. – И отомщу великану». «Хорошо, – говорит ему мать. – Но сначала выстрели из лука, и если твоя стрела перелетит через весь лес, тогда можешь идти». Взял сын охотника лук, выстрелил, и его стрела перелетела не только через лес, но и через гору. Отправился он в путь, а когда шел берегом реки, тоже встретил старика. И у него старик спросил, далеко ли он собрался, а услышав про великана, тоже предложил проверить – вытащить с мелководья нагруженную лодку. Подошел к ней юноша, зацепил одним пальцем и легко выволок на берег. «Вот это сила! – воскликнул старик. – Иди ищи великана!» Долго ли, коротко ли, но добрался сын охотника до великаньего жилища и вызвал хозяина на бой. А тот рассмеялся и говорит: «Давай топнем ногой по скале, и если ты проделаешь яму глубже, так и быть, стану с тобой биться». Топнул ногой сам великан, и остался в скале большой след. Топнул сын охотника, и ушла его нога в скалу по самое колено. Начали они бороться, но сколько ни пытался великан скинуть в пропасть противника, ничего у него не получилось. Крепко упирается юноша и сам теснит великана все ближе и ближе к краю. И вот великан не удержался, полетел вниз и разбился о камни. А сын охотника вернулся в хижину за сокровищами, которые собирался людям вернуть, и нашел там в чулане человека с зашитым ртом. Освободил его и спрашивает: «Ты кто?» «Я охотник, – отвечает тот. – Несколько лет назад пошел с великаном биться, но он меня одолел. А ты кто?» – «А я – твой сын». Забрал юноша своего отца, привел домой. И потом всю жизнь его любили и уважали – за силу, за победу над великаном и за то, что никогда не хвастался.

– Странная история, – хмыкнул Паша.

– Почему? – поинтересовался Коля, искренне недоумевая.

– Получается, сиди и не высовывайся, если другие считают, будто ты не сможешь, не справишься.

– Паш, так ведь они не просто считали, – возразил вожатый. – Они из увиденного выводы делали. Прошел бы охотник испытания, никто бы не возразил. А у него больше слов, чем дела.

– Ну а у сына тогда откуда такая сила взялась? – не сдавался Паша. – Он ведь тоже обычный человек. Как отец и мать.

Коля дернул плечами.

– Может, и не обычный. Так ведь тоже бывает. Ты же слышал про русских богатырей? Илья Муромец, Добрыня Никитич. Они ведь тоже у обычных родителей родились. Но, скорее всего, дело не только в этом. Или совсем не в этом. Просто сын много тренировался, а не полагался исключительно на удачу и на то, что природа дала.

Паша больше не стал ни о чем спрашивать, с сосредоточенным видом закусил губы, воззрился на костер.

Глава 9

Пламя взвивалось вверх ярко-оранжевыми язычками и уютно потрескивало. Перед глазами, будто бабочки, плясали яркие искры. А совсем рядом, за деревьями, играя закатными бликами, поблескивала зеркальная гладь озера. Кое-где над ним взвивались вверх полупрозрачные струйки тумана, словно вода тоже горела, пуская дым, только своим особенным огнем, который не видно. Голову кружил аромат – неповторимый – юности, разнотравья, летнего вечера, жареного хлеба, терпкого дымка.

Шуметь, суетиться, громко смеяться и кричать совсем не хотелось. Или даже не получалось. Особая атмосфера действовала даже на таких толстокожих, как Мотя, и непоседливых, как Яша Бауман или сестры Быстровы.

На этот раз Коля гитару с собой не взял, но это не помешало девчонкам затянуть а капелла трогательного «Октябренка Алёшку»[7], а затем печальную «Девушку с оленьими глазами»[8], и никто не стал прикалываться над их слезливо-сопливым репертуаром. Все притихли, только иногда раздавался звонкий стук ложки, когда кто-то слишком увлекался вылавливанием из компотной смеси кусочка поаппетитнее.

Как всегда сидевшую чуть в сторонке Иру почти не удивляло, что кастрюля с сухофруктами раз за разом проплывала мимо. Однажды Ира попыталась ее перехватить, потянулась и даже почти дотронулась, но… одно неуловимое мгновение, и желаемое оказалось в других руках.

Ей бы и хлеба не досталось, если бы вожатый не утащил последний кусочек из-под самого Мотиного носа.

– Держи, – протянул он Ире и уже готовый прутик, и хлеб.

Осталось только насадить его, подойти поближе к огню и пожарить. Но она так и не сдвинулась с места, положила веточку на землю и, отщипывая от куска, стала есть.

Наверняка жареный был бы намного вкуснее, но зато так не пришлось ни к кому обращаться, просить пропустить. Иру вполне устраивало ее положение – вроде бы и есть она, но никто не обращает внимания, не выдергивает из общей толпы, не заставляет ничего делать, особенно что-то важное или трудное.

А вдруг бы у нее не получилось! То есть она убеждена, что точно не получилось бы. Именно потому Ира обычно всего лишь пристраивалась рядом с компаниями и проникалась, слушая чужие разговоры, смех, не участвуя в беседах. Будто играла, что просто еще не подошла ее очередь или пока не хочется. Ведь может же человек молчать по своей воле и ничего не делать. Вот как сейчас.

Обе песни Ира знала – слышала уже не раз, – но только время от времени беззвучно шевелила губами. У нее же ни слуха, ни голоса. Если бы она запела по-настоящему, наверняка бы все испортила. Хотя, когда мимо тебя проплывало вкусное угощение, становилось немножко обидно, но она и тут особо не расстраивалась – привыкла.

Подобное случалось довольно часто. И не только в мелочах, а вообще. Даже от мамы с папой Ире не досталось почти ничего: ни красоты, ни таланта, ни удачливости, ни умения легко заводить знакомства и ладить с людьми. Как шутили родители, природа на ней не просто отдохнула, а, похоже, проспала все нужное время мертвецким сном. И ничего тут уже не исправить. Без-на-деж-но.

Ира встала, отряхнула подол платья, отступила назад. Сначала на шаг, потом еще на один и еще. Нет, она не планировала демонстративно сбегать, напугав остальных своим исчезновением.

Позерство – это не про нее. Ей никогда подобное и в голову не приходило. И слишком удаляться Ира не собиралась: и костер, и ребята, сидящие вокруг, оставались в пределах видимости. Она просто хотела подойти к воде, окунуть в нее ладони.

Ничей взгляд не метнулся за ней следом, и никто не поинтересовался, куда она. Но это тоже к лучшему. Зато никто лишний раз и не заметил ее неуклюжести, когда она, пятясь, оступилась.

Сглотнув испуганное «ой», Ира инстинктивно развернулась, но вместо озерной глади, увидела впереди тонкие стройные березки, которые приветливо шелестели листочками, словно звали. Ее неудержимо потянуло подойти к ним, погладить и обнять стволы, вдохнуть тонкий древесный запах. Ощутить себя не просто рядом, а с кем-то.

Ничего ведь такого? До деревьев – рукой подать. А окружавшая их легкая дымка совсем прозрачная, и ребят по-прежнему будет видно и слышно. И если вдруг кто из них обернется, Ира просто махнет рукой или подаст другой знак, что вот она, тут, никуда не делась, не беспокойтесь.

Правда, вряд ли ее отсутствие заметят и позже. Ну и ладно, ей же спокойней.

Она осторожно двинулась в сторону березок, стараясь шагать как можно бесшумней. И вроде бы прошла-то всего ничего и по расстоянию, и по времени, но вдруг как-то чересчур резко потемнело, будто уже наступила глубокая ночь.

Вместо мягких полупрозрачных сумерек – бархатная густая темнота, плотно накрывшая окружающий мир. Только березки впереди пока еще хорошо виднелись – призрачно сияли белыми стволами.

Или это были вовсе не березки? А девушки в длинных светлых нарядах, с распущенными волосами и венками из листьев на головах. Они кружились в хороводе, переглядывались друг с другом. А Ира, как всегда, находилась рядом, допущенная просто наблюдать.

Но нет. Одна из девушек – или все-таки березок? – заметила ее, поманила, махнув рукой. И Ира, словно зачарованная, не оглядываясь, припустила вперед, даже не заметив, что давно уже не слышит ни ребячьих голосов, ни песни, ни потрескивания костра.

Оказавшись возле крайней березки – или все-таки девушки? – она припала к теплому стволу, доверчиво прижалась всем телом, провела пальцами по гладкой и бархатистой, словно человеческая кожа, коре. И стало так хорошо, так хорошо, что даже засмеяться захотелось.

Ира и засмеялась. Правда, негромко, чтобы ребята не решили, будто она того – совсем ку-ку. Даже оглянулась проверить, не смотрит ли кто удивленно или укоризненно, не вертит ли пальцем у виска. Но позади тоже было темно, ни единого отблеска огня, и абсолютно тихо – ни звука.

Как это? Неужели костер уже потушили и ушли в лагерь? А о ней… о ней даже не вспомнили?

Сердце застучало часто-часто, мысли разбежались, в груди перепуганным зверьком задрожала и заскреблась паника, а ноги разом ослабли. И пришлось Ире опять ухватиться за березку, которую только что доверчиво обнимала.

Может, крикнуть? Напомнить о себе, пока ребята не ушли слишком далеко. Но воображение мигом нарисовало картинку, как над ней станут смеяться, узнав, что Ира сумела потеряться в десятке метров от отряда.

Наверное, лучше попробовать вернуться по своим же следам, ведь она помнила, откуда пришла. Но, сделав только пару шагов, внезапно засомневалась – а точно ли идет куда надо?

На пути лежала большая ветка, которую Ира вроде не видела раньше и не помнила, как ее перешагивала. Но и в другой стороне оказалось что-то незнакомое – неглубокий овражек. Разве могла она его не заметить?

Иру затрясло так, что зуб на зуб не попадал, в мыслях царил полный хаос. И даже заорать во все горло, выставив себя полной дурой, уже не казалось чересчур страшной вещью. Оно само вырвалось:

– Помогите!

Но голос моментально сорвался, и получилось тоньше мышиного писка, не перекрыло даже шелеста деревьев, которые, наклоняясь друг к другу, будто перешептывались и смеялись.

Ира запрокинула голову, обратилась к березе.

– Отпусти меня! Пожалуйста.

Она бы что угодно пообещала взамен, но ничего у нее не было. И не только сейчас, а вообще – ни друзей, ни рублей. Абсолютно ничего ценного. Даже голос не предложить, как Русалочке из сказки Андерсена. Потому что и его, можно считать, не было. Ира и раньше в жизни все больше молчала, значит, и потом он ей тоже не особо понадобится. Да и кому нужен такой никакой?

– Пожалуйста, – в отчаянии повторила Ира.

Под корой что-то дернулось, затрепетало, будто внутри ствола побежала живая кровь. В ветвях зашумел ветер, окреп. В какой-то момент Ире даже показалось, что он ее подталкивал.

Она неуверенно двинулась в указанном направлении и через несколько шагов поймала себя на мысли, что, может, и внушила себе, но, кажется, и правда здесь проходила. А вот и отблески костра впереди, и четко обведенные им людские силуэты.

Уши снова уловили голоса. Никуда ребята без нее не ушли! Хотя действительно уже собирались – забрасывали костер землей, складывали ложки в опустевшую кастрюлю, сворачивали одеяла.

Людмила Леонидовна, как обычно, пересчитала всех, потом нахмурилась, распорядилась раздраженно:

– А ну-ка хватит туда-сюда бегать. Застыли на местах.

Мотя хрюкнул, скорчил рожу, но все-таки послушался, как и остальные. Воспитательница пересчитала присутствующих еще раз и обеспокоенно вывела:

– Кого-то одного не хватает.

Вожатый Коля окинул отряд взглядом, заключил озадаченно:

– Да вроде все на месте.

– И все-таки одного не хватает, – убежденно повторила Людмила Леонидовна.

Коля предложил:

– Тогда давайте так – каждый находит соседа по тумбочке, убеждается, что тот в наличии. А кто не нашел, сразу докладывает.

– Я здесь! – подбежав, выдохнула Ира, словно на уроке вскинула вверх руку, но, похоже, ее никто не услышал и не увидел.

Все по-прежнему вертели головами и озирались по сторонам. Хотя она остановилась всего в нескольких шагах, но так и осталась невидимой безгласной тенью.

Ира попыталась продвинуться вперед, но не смогла – что-то мешало. Будто между ней и ребятами внезапно выросла стена, прозрачная, незаметная для глаз, но такая крепкая – не пробить, не сдвинуть. Ира упиралась в нее и тихо твердила:

– Я здесь. Правда здесь. С вами. Это меня не хватает. Иры. Никитиной. Слышите? И-ры!

Инга Малеева, которая в отличие от остальных не вертела головой, а стояла неподвижно, словно глубоко задумавшись, внезапно растерянно пробормотала, хотя и не делила с Ирой тумбочку, да и спала совсем в другом конце палаты:

– Иры нет. – Затем вскинулась, повторила громче и уверенней: – Иры нет!

– Какой? – недоуменно наморщив лоб, уточнила Людмила Леонидовна, но тут же вспомнила сама: – Ах да, Никитиной.

И невидимая стена моментально лопнула, осыпалась вниз со звуком, напоминающим вздох.

– Да вот же она! – воскликнул Коля, указал на Иру рукой.

А та в это время с удивлением разглядывала свои промокшие ноги, будто она не по поляне ходила, а забрела в озеро, прямо в обуви.

– Ну и где ты была? – обратилась к ней воспитательница, посмотрела недовольно и строго. – Договорились же никуда не отходить. Особенно когда стемнеет. Ну вы же не маленькие, да? Неужели нельзя быть ответственнее? Место незнакомое, заблудиться ничего не стоит.

– Да где тут заблудишься? – усмехнулся Дима Прытков. – В трех соснах.

– Вообще-то, тут сосен нет, – снисходительно заметила Оля Корзун, – одни кусты и березы.

Людмила Леонидовна одарила их суровыми взглядами, но обратилась ко всем сразу:

– Всё! Идем! – И проворчала себе под нос: – Пока еще кто-нибудь не пропал.

Глава 10

С начала смены пролетело всего несколько дней, а голова уже шла кругом.

Правда, и самый старший отряд – это тебе не мальки, которых дома обычно укладывали спать после «Спокойной ночи, малыши» и которые к десяти уже сладко посапывали даже в казенных кроватках. А вот с их почти взрослыми деточками о подобном и мечтать не стоило.

Да в принципе Коля и не видел в этом ничего страшного. Он еще не забыл, каким сам был в их возрасте. Но если девочки вели себя более пристойно – по крайней мере из их палаты никаких непозволительно громких звуков не доносилось, – то пацаны, как обычно, соблюдать формальности не очень-то старались.

Из их комнаты, даже сквозь плотно закрытую дверь, периодически долетало то громкое ржание, то шум возни. Иногда даже создавалось впечатление, что они взялись передвигать кровати. А через открытые окна, надо думать, все это слышалось еще лучше. И ни угрозы, ни увещевания, ни просьбы толком не помогали.

Мальчишки, конечно, клятвенно заверяли, что, само собой, станут вести себя тише и вообще «вот прям щас» по-настоящему лягут спать, но хватало их ненадолго. Даже председатель совета отряда, невероятно ответственный и серьезный днем Паша Елизаров, сразу после отбоя словно напрочь забывал о своих обязанностях и тоже превращался в самого обычного непоседливого пацана. А в одиннадцать как штык нужно было явиться на вечернюю или, скорее, ночную планерку в лагерный штаб, где ждали начальница Авия Аркадьевна и старшая вожатая Мария Алексеевна.

Коля подошел к вожатской спальне, которую отдал в полное распоряжение Людмилы Леонидовны, постучал по косяку, заглянул, доложил шепотом:

– Я на планерку.

Воспитательница оторвала взгляд от большой тетради-журнала, в которой что-то быстро пи-сала, вскинула голову, кивнула и снова продолжила писать.

– Мои еще не спят и в ближайшее время, похоже, не планируют, – честно выложил Коля, добавив в интонации ощутимую порцию раскаяния.

– Ничего страшного, – откликнулась Людмила Леонидовна тоже шепотом. – Скоро угомонятся. – И философски вывела с высоты своего большого педагогического опыта: – Обычное дело.

Коля и не сомневался. Как и в том, что старшая «соратница» по отряду и без него прекрасно справится. Отступил, пересек холл, вышел на крыльцо.

Ночью лагерь замирал, наполнялся тишиной и мягким чернильным мраком. Главные дорожки более-менее освещали тусклые фонари, но вдали от них, особенно там, где густо росли кусты, мрак сгущался, четкие очертания терялись, и при богатом воображении привидеться могло что угодно. А Коля еще в первый вечер понял, что Ленка из тринадцатого отряда, хотя по жизни и не была трусишкой, темноты немного побаивалась, поэтому ходил на планерки не по прямой, а нарочно делая приличный крюк, чтобы оказаться возле ее корпуса.

Ленка об этом знала и ждала. Правда, сегодня она стояла с вожатой седьмого отряда Таней Ферцевой, той еще занудой. Поэтому девушки не хихикали, не болтали, обмениваясь впечатлениями о своих подопечных и лагерных буднях, а просто молчали.

Колю немного расстроило, что Ленка сегодня не одна, но не прогонять же Таню. Тем более, они всего лишь отправились в лагерный штаб, а до него минут семь неспешным шагом. Да и Таня просто молча топала рядом, хотя и напрягала своим излишне серьезным пафосным видом, словно шла не на очередную ежедневную планерку, а решать судьбы мира как минимум.

Авия Аркадьевна (никто до сих пор так и не разобрался, куда ставить ударение в ее имени, поэтому каждый делал это на свое усмотрение, а начальница только недовольно морщилась, но не поправляла) сразу после стандартных вступительных слов затребовала от тех, кто еще не сдал, отчеты по пионерам. И такое впечатление, ее больше интересовал не численный состав, соотношение мальчиков-девочек и количество оставшихся свободных мест, а где и кем работали и сколько зарабатывали ребячьи родители.

Хотя последнее Коля уже отчасти додумал сам, переглянувшись с погрустневшей после чересчур меркантильных вопросов Ленкой и незаметно ободряюще подмигнув ей. А начальница, получив отчеты, сразу погрузилась в них с головой, целиком переложив обязанность ведения планерки на плечи старшей вожатой.

Та в первую очередь воодушевленно сообщила, что после родительского дня по плану стоит «Зарница» и ею надо заняться уже сейчас, чтобы иметь фору для подготовки. Вот они и прикинули предварительно, как поделят отряды, кому какие достанутся роли, где разместят штабы, госпитали, спрячут знамена. Но, конечно, по-настоящему в игре за территорией примут участие только старшие, а для мелких все ограничится заданиями попроще исключительно внутри лагеря, и их тоже надо продумать, назначить ответственных, распределить по этапам.

Игра нравилась всем и в теории воспринималась довольно просто. Но люди бывалые прекрасно знали: на деле процесс легко мог выйти из-под контроля и превратиться в хаос. Поэтому и подошли к обсуждению столь серьезно.

Потом перешли к намеченному через неделю конкурсу «Алло, мы ищем таланты!», который тоже требовал заблаговременной подготовки. А завтрашний «День сказок» целиком отдали на откуп воспитателям и вожатым, тем более он заранее был расписан в отрядных планах, ведь стрелки часов давно уже перевалили за полночь, и оторвавшаяся от отчетов Авия Аркадьевна недвусмысленно намекнула, что пора отправляться на отдых.

Спать, конечно, хотелось. Но свежий ветерок немного взбодрил и развеял ленивое состояние. К тому же только это время принадлежало исключительно самим вожатым, и было жалко целиком тратить его на сон.

– Может, прогуляемся? Или посидим где, – предложил кто-то.

– Ребята, вы что? – с праведным негодованием воскликнула Таня Ферцева. – Глухая ночь на дворе! Чтобы потом весь день носом клевать?

И чувствовалось, что она искренне возмущалась, даже сердито стиснула кулачки, нахмурила тонкие брови.

– Так мы ж никого не заставляем, – усмехнулся физрук Володя, приобняв довольно хихикнувшую вожатую третьего отряда Аню Шеину. – Ты, Танюха, конечно, беги спать, – с нарочито понимающим и сочувствующим видом протянул он, похоже, еще и крайне обрадованный таким поворотом. – И не волнуйся за нас. – Невинно похлопал ресницами, словно какой-нибудь Ленкин октябренок, просюсюкал дурашливо: – Теть Тань, не ругайся, мы недóлочко, – обвел остальных взглядом: – Правда, ребята?

Хотя желающих набралось действительно не так уж и много.

– Колян, гитару возьмем? – выдал очередную идею Володя.

Ее тоже одобрили, и они дружно направились к корпусу первого отряда. Правда, остальные близко подходить не стали, остановились на дорожке. А Коля не только захватил инструмент, но заодно и проверил своих гавриков.

Те либо слишком хорошо притворялись, либо действительно спали, что скорее всего. Потому что по палате разносилось чье-то сладкое посапывание. У девочек тоже царили покой и тишина. А вот к Людмиле Леонидовне Коля решил не заглядывать. Наверняка она тоже спала, ну и потом – она же не мама, чтобы ей о каждом своем передвижении докладывать, да и он давно уже взрослый, самостоятельный человек.

Для некоторых, возможно, излишне взрослый, и речь не только о его подопечных. Даже немного грустно стало, особенно когда Коля посмотрел на улыбнувшуюся ему, поджидавшую вместе со всеми Ленку.

– Куда пойдем?

– Можно к озеру, там уютно. – Аня глянула на Володю в поисках поддержки. – В то место, ну, которое ты мне показывал.

Коля вскинулся крайне заинтересованно.

– Ого. И что это за место такое необыкновенное?

Володя хмыкнул, проговорил загадочно и самодовольно:

– Да есть тут одно. Прямо в лагере. Заодно и побренчим вволю. Что-нибудь нормальное, а не опять это «Взвейтесь кострами…». И никто не прискачет, не скажет, что деткам спать мешаем.

Он явно имел в виду кого-нибудь типа Тани Ферцевой, а в первую очередь, конечно, Авию Аркадьевну и Машу, которая еще в прошлом году работала обычной вожатой, а в этом доросла до старшей и теперь гордо именовала себя Марией Алексеевной.

Они пересекли лагерь, добрались до хоздвора, а оттуда по узкой тропинке, прятавшейся в зарослях высокой нескошенной травы и кустов, спустились к озеру.

– Только молчок! – сделав страшное лицо, предупредил присутствующих Володя. – Чтобы никому. А то не дай бог ваши молодцы прочухают, начнут мотаться сюда да купаться тайком. Башку-то начальство мне оторвет.

Его клятвенно заверили, что будут молчать, потому как вообще никому подобные проблемы не нужны. К тому же иметь тайное место, в котором можно собраться – это же классно. А здесь оказалось и правда хорошо. Даже довольно светло из-за сияющего над хоздвором большого фонаря.

Деревянные мостки, уходящие в воду, крошечный пляж с мелким песком, мягким на ощупь, будто просеянным. Врытые самодельные скамейки, стоявшие буквой «П». По центру – пень, не меньше метра в диаметре. Хочешь, сиди себе со всеми удобствами – можно в компании, можно одному или вдвоем – любуйся, как плавно перетекают над водой клубы белесого тумана, как сияют в бархатной темноте звезды, и представляй, будто очутился на краю вселенной. Хочешь, лови рыбку, а хочешь – раздевайся и с мостков с разбега прыжком в воду. Наверняка та по ночам теплая, как парное молоко.

Расселись, кому где глянулось, искренне наслаждаясь безмятежностью и покоем. Одно дело, когда на тебе тридцать с лишним малолетних бомб замедленного действия, и другое – когда ты сам ощущаешь себя беззаботным пацаном или девчонкой, едва окончившей школу.

Ленка устало привалилась к Колиному боку, доверчиво положила голову ему на плечо. Он сначала напрягся от неожиданности, но потом расслабился, даже приобнял ее – на всякий случай. До этого она держалась бодрячком, а тут ее что-то совсем разморило. Вдруг еще заснет да свалится.

Вожатая малышни Коле очень нравилась, настолько, что хотелось смотреть вслед, проверять, смеется ли она над его шутками, обмениваться взглядами, случайно столкнувшись, или прямо под носом Авии Аркадьевны, сидя на вечерней планерке. Сердце томительно замирало в груди, и бросало то в жар, то в холод.

Пожалуй, до сих пор Коля ни к кому не испытывал ничего подобного, чтобы снова, как подросток, сходить с ума от накрывающих волной чувств и эмоций и в то же время прекрасно понимать – это совсем другое, гораздо более осознанное и серьезное.

Ленка одновременно была и удивительно беззащитной, и сильной, с крепким внутренним стержнем, и чем-то походила на Колину маму, которой уже несколько лет как не было и по которой он, даже несмотря на свою взрослость, очень скучал.

Коля обратил на нее внимание сразу, как только увидел, еще в пересменок, пока готовили лагерь к очередному заезду. А когда Ленка примчалась и попросила помочь ей найти пропавшего среди белого дня маленького Игорька, перепуганная, но не опустившая руки, а решительно настроенная, все стало окончательно ясно. Лично для него.

– Купаться будем? – поинтересовался Володя и сам первым разделся до плавок, метнулся к мосткам.

Прыгнул, скрылся целиком под водой, вынырнув, показательно зафыркал, а затем, проплыв несколько метров, перевернулся на спину и замер, глядя с блаженной улыбкой в небо.

– А ты? – поинтересовался Коля у Ленки, услышав ее глубокий вздох. – Хочешь?

– Я же не в купальнике, – ответила та бесхитростно. – А в белье, ну, как-то… нет.

Впрочем, остальных отсутствие купальников и плавок мало смутило, и скоро на берегу остались только они вдвоем да лежащая на пне гитара.

– Спой, – неожиданно попросила Ленка, выпрямляясь.

Коля пристально глянул на нее, потянулся за гитарой, взял на пробу несколько аккордов и запел:

Повстречал закат первую зарю,

Обомлел закат – как теперь прожить?

Как не выдать ей бурю чувств свою?

Как со стороны любить?

Ленкины глаза сияли ярко, словно в них отражались звезды. Или это блестели внезапно подступившие слезы?

Между ними дней разных суета,

Опыт у него, у нее – рассвет.

Стала для него смыслом лишь она.

Он же для нее – нет.

Но ничего закат заре не говорил.

Он только песню от души ей подарил.

И песня та была красноречивей слов

И про любовь.

На последней строчке голос дрогнул – Коля даже смутился. А Ленка сидела, молчала, только смотрела на него зачарованно и нежно, и так остро захотелось прикоснуться к ней, что Коля не удержался. Он отложил гитару в сторону, наклонился.

– Добрый вечер, молодые люди!

Тихий низкий голос заставил отпрянуть друг от друга, обернуться, изумленно взглянуть на невесть откуда взявшегося немолодого мужчину с густой бородой.

– А-а… – ошеломленно протянул Коля, не находя слов от растерянности.

– Лагерные? – опять заговорил незнакомец.

– Да. – Коля поднялся, невольно отметив, что при своем высоком росте уступал подошедшему, а тот, хоть и был в возрасте, выглядел настоящим богатырем.

– Ну и как? Все тут у вас в порядке? – опять поинтересовался мужчина, повел рукой.

– Да вроде в порядке, – откликнулся Коля, еще раз задумчиво оглядел гостя. Среди сотрудников он его вроде бы не встречал, а если тот местный, из ближайшей деревни или поселка, какое ему дело до лагеря и как он сюда попал, не вплавь же. – А вы кто?

– А я тут давно уже, – спокойно ответил мужчина.

Тогда точно кто-то одновременно и местный, и из персонала. Деревенские часто на лето устраивались в лагерь на работу: посудомойками, уборщицами, разнорабочими, плотниками. Вот и этот наверняка. Да и Ленка тревоги не выказывала – скорее всего, действительно его знала – сидела, смущенно потупившись после поцелуев, и помалкивала, пока мужчина не произнес:

– Место-то тут какое.

– И какое же? – вскинулась она с любопытством.

– Особенное.

– И что же в нем особенного? – спросил Коля, но не для того, чтобы позубоскалить, наоборот, действительно желая узнать что-нибудь новенькое из местных легенд.

– Слышали про плавучий остров?

– Как это?

– А вот так. Давно это было, очень давно. Жил здесь, на берегу… – мужчина умолк, то ли вспоминая, то ли подбирая нужное слово. Наконец продолжил: – …отшельник. Присматривал и за озером, и за лесом. И за людьми тоже. Чтобы зверя зря не били, деревья не рубили. Чтобы землю-матушку не обижали. А людям чем дальше, тем больше неймется. Хочется им чувствовать себя хозяевами. Чтобы не они природе, а природа им поклонялась. Чтобы делать, что хочется, но за свои поступки не отвечать. И сколько ни увещевал их отшельник, сколько ни уговаривал, даже грозил, не пожелали слушать его люди, да к тому же стали смеяться да задирать. Терпел он, терпел, надеялся, что образумятся, но так и не дождался. Как-то в очередной раз пришли люди на берег, а там все туманом затянуто, и ни отшельника, ни куска земли, на котором тот проживал. Откололся он, стал островом, и чем ближе подходили к озеру люди, тем дальше остров отплывал, и тем гуще становился туман. Так что люди с трудом обратную дорогу нашли, едва не заблудились и не утонули. – Гость чуть заметно улыбнулся в усы. – Может, все именно здесь и случилось, на этом самом месте. Поэтому вы тут поосторожней. Особенно, когда туманно.

– Что? – ахнула Ленка, тоже поднялась с лавочки, подошла к кромке воды. – Прямо вот здесь? Правда?

Коля машинально двинулся за ней, и они вдвоем какое-то время рассматривали то берег под ногами, то подернутое дымкой озеро, будто надеялись вот прямо сейчас обнаружить плывущий остров. Но, конечно, ничего не увидели, кроме бултыхавшихся в воде и от души веселившихся вожатых во главе с Володей-физруком, который, заметив их, призывно махнул рукой.

– Давайте к нам!

Видимо, посчитал, что они тоже собрались искупаться, просто до сих пор почему-то сомневались.

Ленка замотала головой, а Коля оглянулся, но недавнего собеседника уже и след простыл, словно и не стоял рядом несколько минут назад. Но тут тоже ничего необычного: видимо, закончил свой обход, наговорился и ушел, пока они глазели на озеро.

Коля повернулся к Ленке, поймал ее взгляд.

– Может, и мы пойдем, – предложил шепотом. – Не купаться, а просто погуляем. Вдвоем.

Та опять смущенно потупилась, но закивала, очень даже старательно закивала, еще и добавила:

– Ага. – Зевнула украдкой.

Глава 11

Генка проснулся от непонятного шума и, решив, что в палату забрался кто-то посторонний, боязливо съежился под одеялом, не торопясь открывать глаза. Но потом все-таки осторожно открыл и убедился: нет, не забрался, а, наоборот, пытался выбраться. И не один, а трое. Мотя, Серега Горельников. Ну, с ними-то понятно. А еще Паша. И это уже показалось странным.

Не в туалет же они собрались все вместе, испугавшись пойти в одиночку. Тогда куда? Мазать девчонок пастой? Но зачем для этого вылезать в окно?

Даже если дверь, выходящая на веранду, в девчачьей палате закрыта изнутри на крючок – что скорее всего, – есть же вторая, которая выходила в общий холл, и ее не только мальчишки, но и девчонки обычно не запирали.

Привидения изображать? Но если Мотя с Серым способны бродить под окнами, накрывшись простынями, и завывать, то Паша – ни тут ни там нет. Ни за что. Такими глупостями он точно заниматься не стал бы.

Да и простыней ребята не взяли, и оделись так, словно собирались идти куда-то далеко. Мотя нацепил олимпийку, Серега мастерку, и только Паша был в ковбойке с закатанными рукавами и лишь наполовину застегнутой.

Проследить за парнями Генка не решился, просто лежал и ждал, когда они вернутся. Время шло, а они не возвращались и не возвращались. Он уже задремал, когда под окном наконец-то раздался тихий шорох. Потом Мотя выругался, видимо, застряв или за что-то зацепившись. А затем по палате растекся едва ощутимый аромат дыма. Не сигаретного, а такого, который бывает у живого огня.

Неужели они ходили куда-то за ограду, жгли костер? Паша же председатель совета отряда, поэтому не должен нарушать строгое правило: нельзя покидать территорию без разрешения и без сопровождения взрослых, тем более ночью. За такое легко можно вылететь из лагеря.

Хотя именно в этом нарушении имелось что-то особенное, сладко манящее, не казавшееся неправильным и недостойным. Напротив, подобное выглядело дерзко и очень смело. А эти трое ушли и на следующую ночь.

Генка опять проснулся, словно его что-то толкнуло в нужный момент, а потом снова лежал и ждал их возвращения, мысленно представлял, как они сидят у костра, болтают, посмеиваясь над остальными, послушно спящими, и ловил себя на мысли, что жутко завидует, что ему тоже невыносимо хочется сбежать вот так. С ними. И в следующий раз он на самом деле сбежал, правда, не совсем с ребятами, а за ними.

Он неслышно крался следом, стараясь не выпустить их из виду и одновременно держась там, где потемнее, чтобы не заметили. Но парням даже в голову не пришло, что кто-то может увязаться следом. Они ни разу не оглянулись, да и сами старались особо не отсвечивать, пока не спустились на пляж.

Так они что, купаться? Генка разочарованно притормозил, отступил в кусты. Вот совсем не это он себе представлял. Но парни не стали раздеваться, только сняли обувь, подвернули повыше штанины и двинулись вдоль берега по краю воды и зарослей тростника.

Некоторое время Генка растерянно топтался на месте, посматривая то на озеро, то на дорожку, ведущую к центру лагеря и корпусам. А затем стиснул зубы и кулаки, глубоко вдохнул, выдохнул и решительно зашагал к воде. Тоже разулся, закатал треники, закусив губы, двинулся за парнями и даже не вспомнил о том, что увидел в самый первый день здесь, на озере.

Все мысли были лишь о том, чтобы не отстать и остаться незамеченным. Он только на несколько секунд застыл, прижавшись к металлической ограде, на полметра заходящей прямо в воду, пережидая, пока парни опять не обуются.

Босиком топать по едва различимой лесной тропинке, идущей близь берега, никто бы не решился. Там и шишки, и ветки, и что угодно могло валяться. Поэтому Генка и тут задержался, натягивая на мокрые ноги непослушные кеды, из-за чего едва не потерял троицу из виду.

Точнее, потерял, но теперь парни переговаривались, уже не скрываясь и не понижая предельно голоса, оттого и получилось сориентироваться на слух. Еще и фонарик включили, и его луч путеводным маяком мелькал среди деревьев.

Хотя Генка опять едва не повернул назад – уж слишком вокруг было темно и жутко. Всего несколько метров в сторону, и отдельные деревья уже сливались в черную непроницаемую стену.

Небо плотно обсыпали звезды, но от них же никакого толку, а рогалик месяца хоть и сверкал ярко, но был слишком тонким. Зато клубившийся над водой довольно плотный белесый туман призрачно сиял, словно сохранил в себе впитанный за день солнечный свет, и уже тихонько перетекал на берег, стелился над землей, тонкими шустрыми ручейками просачивался между травинок.

Где-то на середине озера из воды спиной спрятавшегося в глубине и спокойно дремлющего неведомого зверя вздымался небольшой, поросший травой остров. Раньше Генка его не замечал. Хотя, возможно, с других мест его и правда не было видно.

Над головой громко треснуло, да так, что сердце едва не остановилось. Генка невольно пригнулся, ожидая, что сейчас на него что-то непременно свалится. Но звук замер, и Генка двинулся дальше, изо всех сил желая, чтобы это путешествие наконец-то закончилось. А парни будто услышали его мысли.

Слишком далеко в лес они углубляться не стали, остановились буквально через пару минут возле то ли огромных валунов, то ли невысоких скал, развели костерок. Но Генка так и не обнаружил себя, не вышел к ним сразу, а решил немного переждать, спрятавшись за кустами.

Ребята, усевшись у огня, о чем-то тихо переговаривались, наклонившись друг к другу головами. Потом Мотя поднялся.

– Пойду отолью, – сообщил громко и, прихватив фонарик, скрылся за валунами, а Генка так и сидел в кустах, не в состоянии справиться с неуверенностью и собраться с силами.

По спине и рукам пробегали мурашки, но он внушал себе, что это от холода. Он хоть и надел водолазку с длинными рукавами и высоким, плотно охватывающим шею воротом, но та была довольно тонкой. А если долго сидеть на месте не двигаясь, всегда становится зябко. Генка прямо чувствовал, как прохладный ночной воздух пробирался под одежду.

Лес был наполнен тихими шорохами, шепотом и скрипами, к которым никак не получалось привыкнуть. Постоянно хотелось оглянуться и убедиться, что за спиной никого нет: никто не подкрадывался, не наблюдал, не готовился наброситься. Еще и туман этот, надвигавшийся с озера, в котором тоже мог скрываться кто-то неведомый и опасный.

Сердце время от времени то тревожно замирало, то начинало разгоняться. Где-то глубоко внутри царапалась острыми коготками паника, пытаясь выбраться и разрастись, но Генка упрямо давил ее, а еще ругал себя, что до сих пор прячется в кустах, наблюдает тайком. Разве он для этого сюда шел?

Надо распрямиться и выйти! Распрямиться и сказать: «Ребята, я хочу с вами. Возьмите меня в компанию». И плевать на придурка Мотю. При Паше он не рискнет выделывать свои обычные гадости. Но даже если начнет дразнить – все равно плевать. Тем более Паша его наверняка одернет и поставит на место.

Ну! Распрямиться и выйти! Распрямиться. Выйти. И вдруг…

Что-то коснулось щеки: то ли неведомая лапа, то ли рука провела по коже костлявыми цепкими пальцами. Из-за спины донеслось тихое утробное рычание.

Генку словно к месту пригвоздило, и без того затекшие от долгого сидения на корточках ноги моментально ослабли, перестали держать, и он просто повалился на землю с тонким судорожным всхлипом. Даже закричать не получилось, потому что во рту моментально пересохло, язык прилип к нёбу, а звуки застряли в горле.

У костра сразу притихли, а совсем рядом что-то зашевелилось, запыхтело. Генкины разум и тело сковало леденящим ужасом. И тут раздалось знакомое довольное хрюканье.

– Чё, Поганкин, обделался?

– Эй, выходи! – раздался от костра сразу следом голос. – Хватит уже прятаться.

– Да он не может, – отозвался за Генку Мотя. – У него ножки от страха отнялись.

Генка зашевелился, кое-как поднялся на четвереньки. Сознание опять заработало, в первую очередь выдав все возможные проклятия, которые хотелось бы обрушить на тупую Мотину голову.

Подошли Паша и Серый, остановились в паре шагов, наблюдая, как Генка поднимается. А когда тот распрямился, Паша, пристально глядя ему прямо в лицо, спросил:

– Ну и зачем ты за нами шел?

В его интонациях Генка не услышал ни осуждения, ни насмешки, ни неприязни, и потому признался честно:

– Я просто хотел… как вы. С вами.

– Хотел с нами? – заинтересованно повторил за ним Паша, на несколько мгновений сжал губы в тонкую твердую линию, сосредоточенно свел брови, затем спросил: – А сможешь?

Генка ничего не понял.

– Что?

– Просто так мы к себе не берем, – пояснил Паша. – Только если пройдешь испытания.

Стоящий чуть позади Горельников хмыкнул, с любопытством приподнял одну бровь, а Паша опять спросил:

– И что ты решил?

– Да чё еще он может решить? – влез Мотя. – Утром воспетке на нас стуканет. Гнида.

– Харе! – осадил его Паша. – Пусть он сам скажет.

– Я не стукану, – пламенно заверил Генка. – Клянусь.

– Конечно, не скажешь, – неожиданно подтвердил Паша без тени сомнения в голосе. – Ты же не крыса. Но этого мало.

– А что надо?

– Раздевайся.

Генка опешил, едва не отшатнулся.

– Зачем?

– Ну ты же не полезешь в озеро одетым, – спокойно пояснил Паша, но только усилил замешательство Генки.

– В озеро?

– Ну да.

– Я плавать не умею, – пробормотал Генка.

– А плавать и не придется. – Паша прищурился. – Просидишь минуту под водой? Всего минуту.

В голове металось множество мыслей, начиная от «Какого лешего?» до «Минута – это же не настолько и много», а Генка так и не мог выбрать, что сказать. Но тут Паша совершенно неожиданно произнес:

– Да не бойся, не один. Я тоже с тобой.

И у Генки само вырвалось отчаянное и вызывающе-гордое:

– Я и не боюсь!

И всё, и уже не отступить. Иначе как потом уважать себя? Он ведь и без того слишком часто отступал и малодушничал. А Паша смотрел вопросительно, но по-прежнему без тени сомнения. Паша в него верил, больше, чем Генка в себя сам. А ведь подобного еще не случалось, даже мама до сих пор воспринимала его как маленького ребенка.

– Так идем? – не столько спросил, сколько заключил Паша и первым направился к озеру, абсолютно невозмутимый, на ходу стягивая через голову футболку.

Генка, не задерживаясь, двинулся следом, потому что никак, ну никак не мог разрушить его доверие. И пусть шагавшие за ними Мотя и Серега Горельников тоже убедятся, что он действительно не трус и не хлюпик.

Паша снял с запястья наручные часы, передал Серому, распорядился:

– Засечешь.

Потом, избавившись от одежды, ступил в озеро, по-прежнему не сомневаясь, что Генка последует за ним, сделав с десяток шагов, нырнул, вынырнул через несколько метров и только тогда обернулся. А Генка все еще топтался на берегу, держась руками за резинку треников и поеживаясь от смущения.

Самым сложным оказалось не зайти в воду, а предстать голышом перед посторонними людьми, особенно перед Мотей. Еще так некстати вспомнился случай с мальком из тринадцатого отряда. А вдруг и сейчас все затевалось исключительно ради того, чтобы Генка разделся? И как только он немного отойдет, Мотя схватит одежду, унесет, как тогда.

Хотя и смысла в подобной шутке почти никакого. Ночь же, все спят, никто не увидит, в каком бы виде ты сейчас по лагерю ни прошел, только самому будет неудобно и стыдно оттого, что тебя так унизительно развели.

Паша, стоя почти по грудь в воде, наклонил голову к плечу и выдал нетерпеливое:

– Ну?

Мотя насмешливо хмыкнул:

– Да ладно, Паш, выходи! Все равно не дождешься. Это ж Поганкин – известное…

Генка отключил слух, торопливо стянул штаны, бросил на землю прямо под ноги и чуть ли не бегом ринулся в подернутую дымкой воду. Та оказалась вовсе не холодной, как он ожидал, а даже теплее, чем днем, но дыхание все равно перехватывало, а по коже побежали мурашки, словно ее облепили пузырьки. Такие как в газировке из автомата по копейке за стакан, если без сиропа.

Он добрался до Паши, заглянул ему в лицо, надеясь еще раз убедиться, что тот смотрит как на равного и по-прежнему в него верит. А Паша прищурился, улыбнулся уголками губ, потом развернулся в сторону берега, крикнул Серому:

– Время засечь не забудь! – Затем опять посмотрел на Генку. – Ты тоже считай до шестидесяти, как нырнешь. На три приседаем. – И, чередуя с глубокими вдохами и выдохами, сразу начал: – Один. Два.

Генка зажал пальцами нос, судорожно втянул ртом побольше воздуха.

– Три! – досчитал Паша.

Глава 12

Генка зажмурился и присел, ощутив тугое сопротивление воды, не удержавшись, начал считать еще во время движения, но, конечно, не вслух, а мысленно: «Раз, два, три, четыре…» Наверняка он слишком частил, но считать медленнее не получалось.

«…пять, шесть, семь…»

Вода пыталась выдавить вверх, щекотала пузырьками, тихонько колыхалась, толкала в грудь, подтверждая, рядом еще кто-то есть. Скорее всего, Паша шевелил руками, чтобы удержаться под водой.

На «десять» Генка решился раздвинуть крепко стиснутые веки. Глаза защипало, но вполне терпимо. Зато теперь он точно знал, что действительно не один, что Паша сдержал слово, не вынырнул тайком спустя пару секунд.

Он сидел напротив и тоже смотрел на Генку. Губы плотно сжаты, волосы торчали в разные стороны и чуть заметно шевелились.

«…девятнадцать, двадцать, двадцать один…»

В горле стало тесно, словно его стиснули, а потом и в груди, где-то чуть выше диафрагмы. Нестерпимо захотелось даже не вдохнуть, а выдохнуть, и вверх потянуло еще сильнее, но уже не только под давлением воды, а еще из-за инстинкта самосохранения.

Генка, забыв про секунды, чуть-чуть разлепил губы, выпустил наружу несколько пузырьков воздуха, и, похоже, зря. Легкие как будто слиплись, в ушах зашумело, взгляд невольно метнулся к поверхности. Но его руку сразу обхватили цепкие пальцы, сжали крепко.

Он ошалело глянул на Пашу, а тот помотал головой, словно сказал: «Нет! Не смей! Терпи!» и не отпустил. Но терпеть дальше Генка не мог. Не мог, хоть убейте! Вдохнуть хотелось просто невыносимо и, казалось, уже без разницы что.

Рот сам распахнулся, пальцы перестали сжимать ноздри, и вода моментально ринулась в нос и в горло, обдирая их, словно была твердой и шершавой, как наждак. Генка забился, отчаянно засучил ногами, задергал рукой, стараясь вырваться из жесткой хватки. Но Паша держал и держал.

Или это секунды растянулись до бесконечности под воздействием охватившей Генку паники? Вот ему и показалось. А на самом деле Паша отпустил его почти сразу. Он же не планировал его утопить.

Генка, ощутив под ногами дно, на автомате оттолкнулся от него, вылетел на поверхность, как пробка из бутылки, но, не в состоянии нормально дышать, давно уже потеряв всякую ориентацию и не соображая, где верх, где низ, только беспомощно забултыхался. И опять ушел под воду, и опять едва не захлебнулся. Его спас Паша – вынырнув следом, изловчился, вцепился в волосы, вытянул вверх.

– Всё, успокойся. Генка! Всё в порядке.

Генку трясло. В груди невыносимо жгло, в носу и в горле нещадно саднило, в ушах по-прежнему шумело, а мышцы сделались ватными и не желали слушаться. Он кое-как добрел до мелководья, шатаясь из стороны в сторону, кашляя и отплевываясь, не удержавшись, рухнул на четвереньки и дальше выбирался прямо так, уже не беспокоясь, как выглядит со стороны и что подумают остальные.

Наконец-то оказавшись на берегу, обессиленно распластался на земле и просто приходил в себя – дышал, дышал, жадно глотая воздух. Через какое-то время к нему подошел Паша, уже в брюках, чуть наклонился, протянул ладонь, помог подняться.

– А ты молодец, – проговорил, поймав мутный Генкин взгляд. – А теперь одевайся, пока не замерз.

– Ну, вообще-то, минуту он не продержался, – сообщил Серый.

– Не страшно, – невозмутимо откликнулся Паша. – Для начала нормально. – И двинулся к костру, не дожидаясь Генку.

Серый и Мотя послушно потопали следом. Но так даже лучше – не пришлось одеваться под их докучливыми въедливыми взглядами. Тем более одежда липла к мокрому телу, закручивалась в жгуты и не хотела по-нормальному расправляться. Поэтому Генке пришлось изрядно повоевать с ней, чтобы одеться.

Из пропитанных водой волос время от времени выкатывались тяжелые капли или даже целые ручейки, сбегали по шее, прогоняли по телу волну мурашек и заставляли зябко ежиться. В носу по-прежнему неприятно свербило и хлюпало, а во рту ощущался какой-то странный привкус.

Натянув воротник водолазки на подбородок, а рукава на кончики пальцев, а потом еще зажав ладони под мышками, Генка добрел до костра, присел перед ним, надеясь согреться, и какое-то время почти не обращал внимания на то, что происходило вокруг.

Потом к нему приблизился Паша, и не заметить этого Генка уже не смог – вскинул голову, посмотрел. Паша опять протянул ему руку, но уже не затем, чтобы помочь подняться. В приоткрытой ладони лежал маленький раскладной ножик.

– Держи.

Генка не просто согрелся, ему стало жарко. Словно пламя костра дотянулось до него и мгновенно охватило с головы до ног.

– Это зачем? – запинаясь на каждом слове, ошеломленно пробормотал он, невольно распрямляясь.

– Ты должен поклясться на крови, – чуть прищурившись, отчего его взгляд стал еще более пронзительным и острым, многозначительно пояснил Паша, – что не отступишь и не предашь.

– Так я ведь уже пообещал, что никому не скажу, – напомнил Генка, но Паша отчеканил сурово:

– Это просто слова.

Он стоял всего в двух шагах от Генки, по-прежнему без футболки, но будто бы недоступный ночной прохладе, прямой, напряженно собранный, с расправленными плечами и гордо поднятой головой. Ярко освещенный пламенем костра на общем сливающемся темном фоне он казался выше и мощнее, даже старше, и языки огня, отражаясь, плясали в его глазах.

– Их нужно подтвердить.

Генка растерянно заморгал, переводя взгляд с Пашиного лица на нож и обратно.

– Как?

– Вот так.

Паша выставил вперед вторую ладонь и, не задумавшись ни на секунду, легко полоснул по ней сияющим огнем лезвием. На светлой коже четко обозначилась тонкая темная линия, из которой сразу же засочилась кровь. Генка торопливо отвел взгляд, судорожно втянул воздух, борясь с неожиданным приступом дурноты.

Обычно вид кровоточащих ссадин и ран не вызывал у него подобной реакции. Но Паша ведь не случайно порезался, а по собственному желанию, собственной рукой, и это воспринималось совершенно по-другому. Особенно на фоне мысли, что Генка должен повторить то же самое не когда-нибудь потом, а прямо сейчас.

– Видишь, ничего такого, – заверил его Паша с абсолютно ровными спокойными интонациями и расслабленно-безразличным выражением лица, слизнул растекающуюся по ладони кровь, сжал руку в кулак. – Теперь твоя очередь. Держи. – Он снова протянул Генке ножик, на блестящем лезвии которого по-прежнему играли всполохи отраженного пламени. – Ну!

С той стороны, где, словно растворенные мраком тени, торчали Мотя и Серый, донеслись мерзкие злорадные смешки и презрительный возглас:

– Да я же говорил, он ссыкло! Сейчас в штанишки наделает и станет мамочку звать.

Мотя привычно гоготнул и наверняка хотел добавить что-то еще, но Паша шикнул на него и опять посмотрел на Генку, так и стоящего перед ним совершенно неподвижно.

– Неужели так трудно? – скривив уголок рта, поинтересовался он. – Выходит, Мотя все-таки прав, и ты…

Генка не дал ему договорить – стремительно выкинул вперед руку, трясущимися пальцами ухватил ножик, с силой стиснул гладкую, удобно изогнутую рукоятку, пытаясь унять предательскую дрожь пальцев. Но та не желала уходить, перетекала дальше по трепещущим нервам, пыталась опять захватить тело.

Сердце надрывно бухало, темнота сгущалась, пламя костра трепетало: то опадало, то взмывало вверх, швыряло в черное небо оранжевые искры.

– Ну! – в который раз выдохнул Паша.

И сейчас в его голосе появилось легкое презрительное нетерпение. Он уже устал ждать, переставал верить. Он же прекрасно знал, как мало Генка продержался под водой, видел, как тот испугался и запаниковал. И это была последняя возможность доказать, что Паша не зря дал ему шанс.

Генка внутренне сжался, почти перестал дышать, отчаянно взмахнул сжимающей нож рукой и…

– Паш, а может, лучше ты? – Он с надеждой заглянул в казавшиеся сейчас серо-стальными глаза. – Я не отдерну, честное слово.

Паша пожал плечами, откликнулся невозмутимо:

– Как скажешь. Могу и я, – ухватил протянутую ему руку за запястье, крепко сжал. Даже если бы Генка захотел, вряд ли бы теперь смог отдернуть. – Готов?

Генка стиснул зубы, шмыгнул носом, кивнул, зажмурился, застыл, перестав дышать.

И все-таки он дернулся: от неожиданности, от острой боли, которая показалась гораздо сильнее из-за всего предшествующего ожидания. Глаза сами распахнулись, и слезы брызнули сами, хотя плакать Генка совсем не собирался. Поэтому он не стал их стирать, рассчитывая, что Паша не заметит.

Тот перестал сжимать запястье, и Генка не просто убрал, а вырвал руку из его пальцев, не удержавшись, затряс ею.

Крупные темно-красные капли разлетелись во все стороны, попали на штаны, на траву, на камни, на землю. Даже в костер. Огонь затрещал, зашипел, застрелял частыми искрами, и, будто ответив на его призыв, густую чернильную темноту неба прорезала ярко-оранжевая ветвистая молния, а через несколько секунд раздалось глухое рычание грома.

Не успело оно затихнуть, как тут же опять сверкнуло, и два раската слились в один, эхом разнеслись по округе, перепрыгивая с тучи на тучу. Воздух наэлектризовался, заставив волоски на коже зябко встопорщиться и сильнее возбуждая и без того напряженные нервы.

– Паш, давай уже назад в лагерь, – пробасил Мотя, стараясь скрыть неуверенную дрожь в голосе. – А то вдруг дождь начнется.

– И в грозу в лесу нельзя, – разумно напомнил Серый.

Паша не стал возражать.

– Только костер все равно надо потушить, – произнес он, посмотрев на Мотю. – Пакет у тебя?

– Угу, – откликнулся тот, вытащил из кармана брюк самый обычный целлофановый пакет, передал, но Паша протянул его Генке, распорядился:

– Сходи, воды набери. Чтобы огонь залить. Заодно руку вымоешь.

Тут опять сверкнуло, раз и сразу другой, затем громыхнуло, уже гораздо громче, а значит, ближе. И Генка не стал выяснять «Почему именно я?», не стал ждать, схватил пакет и бросился к озеру чуть ли не бегом.

Бояться грозы не стыдно и не позорно. Потому что она по-настоящему опасна – Серый прав – особенно в лесу. Ведь даже Мотя нервно переступал с ноги на ногу, поеживался, втягивал голову в плечи, недоверчиво поглядывая на небо.

Рядом с водоемом находится в грозу не менее опасно – Генка это помнил, а тем более заходить в воду. Потому что она слишком хорошо проводила электричество. Но молнии пока еще сверкали далеко, а Генка не собирался медлить. И отдельно полоскать порезанную ладонь он не стал – растянул пакет, сунул его в воду, поводил туда-сюда, невольно замечая растекающиеся от его руки темные пятна. А когда пакет наполнился, опять ринулся к костру.

Остальные уже отошли в сторону, ждали его у начала ведущей в сторону лагеря тропинки. Паша держал в руках включенный фонарик.

Костер уже и сам почти прогорел, пламя опало, будто сжалось в испуге. Генка отпустил один край пакета, вода неумолимым потоком обрушилась вниз, не совсем в центр, а с краю. Но и этого оказалось вполне достаточно.

Огонь забился в предсмертной агонии, громко зашипел, обратившись в дым, призрачным духом взвился к небу. На освободившееся место мгновенно хлынула давно дожидавшаяся этого момента ночная темнота, перемешанная с туманом. Но она не просто окружила, подобралась, а как будто проникла вовнутрь, даже в мысли.

Сознание помутилось, словно Генку внезапно накрыла дремота – прямо вот так, стоя, – но та была не ласковой и теплой, как обычно, а больше похожей на зяблое оцепенение, когда зимой в сильный мороз перестаешь чувствовать пальцы на руках и ногах. Но Генка ничего не мог поделать, не мог встряхнуться и выбраться из нее. Он все глубже и глубже проваливался в сон, словно в бездну.

Или нет, не в бездну. А в широко раскрытую пасть то ли огромного ящера, то ли змея, который, заглотив добычу целиком, облизнулся и удовлетворенно прошипел:

– Вкус-с-сно. С-с-сладко.

Глава 13

После планерки вожатая седьмого отряда Таня Ферцева отправилась мыть голову. Она заранее выпросила ключ от душевой у завхоза и позвала Лену Астафьеву из тринадцатого. Но та отказалась, потому что каким-то чудом успела сбегать в душ во время тихого часа.

Хотя понятно: Ленка по уши втрескалась в Колю Вершинина из первого отряда, подолгу «провожалась» с ним каждый раз по пути от лагерного штаба до корпуса и ни за что не упустила бы подобную возможность побыть с ним наедине, когда другого времени просто не существовало.

Таня не то чтобы их осуждала, но твердо была убеждена: устраивать личную жизнь и крутить романы следовало уже после окончания смены. Какой вообще пример они подавали детям?

Ладно Ленкины шестилетки и семилетки – они еще не поймут, а вот у Вершинина в подопечных самые старшие, которые и без того повернуты на всяких таких чувствах. За ними только глаз да глаз. Но увещевать его абсолютно бесполезно – Коля только отшучивался в ответ или напевал дурацкие песенки.

Да и Лена, обычно вполне рассудительная и ответственная, окончательно попав под его влияние и потеряв голову, легкомысленно улыбаясь, заверяла, что все хорошо, и, как Тане казалось, начинала ее потихоньку избегать. Вот и пришлось идти в душевую одной, предварительно заскочив в корпус, чтобы взять необходимые вещи и доложить отрядной воспитательнице Альбине Рудольфовне.

Теплый ласковый душ расслабил настолько, что, вытеревшись, отчасти одевшись и замотав мокрые волосы полотенцем, Таня присела в предбаннике на деревянную лавочку, сделанную из тонких жердей, привалилась спиной к стене, блаженно прикрыла глаза – всего на пять минут – и не заметила, как сладко задремала. А может, даже по-настоящему заснула.

Проснулась она резко, словно кто-то громко крикнул ей в ухо, типа того же шутника Коли Вершинина или физрука Володи, «Танюха, подъем!». Она даже подскочила на лавочке, принялась осматриваться, но, естественно, никого не увидела, зато наконец поняла, что ее разбудило. Гром.

По небу словно кто-то катал тяжелые чугунные шары, и те, сталкиваясь и ударяясь друг о друга, грохотали изо всех сил. Хотя дождя пока слышно не было – он не барабанил по крыше, не стучал в маленькие, замазанные белой краской окошки под потолком. А значит, если поторопиться, еще оставался шанс благополучно добежать до корпуса, не принимая второй раз уже неуместные водные процедуры. Тем более громовые раскаты могли разбудить не только ее, но и детей.

Обычно в любом отряде имелся ребенок, а то и несколько, которые до ужаса боялись грозы. А паника – вещь заразная. Стоило поддаться одному, и она тут же легко захватывала других, даже вроде бы к ней не склонных.

Если честно, Тане и самой было жутковато. В голове упрямо бродили мысли: а может, не ходить никуда, переждать грозу здесь, в душевой? Тут вполне безопасно, пусть и не слишком уютно в полном одиночестве. Но Таня решительно отогнала их прочь.

Ну не могла она бросить детей и Альбину Рудольфовну в столь напряженный момент. Поэтому стянула с головы полотенце, поспешно надела то, что еще осталось неодетым, собрала банные принадлежности в пакет, а затем, глубоко вздохнув и досчитав до трех, распахнула дверь, выскочила на улицу, чуть пригнувшись, рванула по дорожке в сторону отрядного корпуса.

За спиной ярко сверкнуло, а через секунду громыхнуло, казалось, прямо над головой. Таня сжала губы, еще сильнее втянула голову в плечи. Нестерпимо захотелось заплакать. Но как это будет выглядеть?

Вот придет она в отряд вся зареванная, и что? Только сильнее всех напугает.

Внезапно на дорожку из-за кустов вывернули несколько фигур, бросились наперерез. Таня резко остановилась, испуганно отпрянула, но фигуры, тоже явно не ожидавшие на кого-то наткнуться, так же растерянно застыли. Тогда Таня и разглядела их как следует.

Это были мальчишки. Сразу четыре человека. Незнакомые, не из Таниного седьмого отряда, а из самых старших. Но это ведь ничего не значило. В любом случае – непорядок. И страх как-то сразу отступил.

Таня выпрямилась, приосанилась, спрятала за спину пакет с вещами, поинтересовалась строго:

– А вы что тут делаете? Почему не в корпусе? И вообще, почему не спите? Вы из какого отряда?

– Из третьего, – невозмутимо откликнулся один, высокий, темноволосый и смутно знакомый.

Наверняка соврал, хотя даже глазом не моргнул. В другое время Таня обязательно добилась бы правды, но небо прорезал очередной зигзаг молнии, громыхнул гром, заставив встревоженно поежиться всех присутствующих.

– А почему на улице в такое время? Да еще в такую погоду?

На этот раз ответил самый крупный:

– Да вон Геночка в тубзик захотел, – пробасил он, кивнув в сторону самого мелкого и субтильного, – а одному страшно. Вот и попросил его проводить.

– И что, сразу троих попросил?

– Так вон как громыхает, – многозначительно напомнил здоровяк, ткнув указательным пальцем в небо.

– Вот именно! – с напором выдохнула Таня, изо всех сил стараясь не показать, что сама обмирает от страха, холодившего изнутри, что саму так и тянет броситься бегом по дорожке и поскорее спрятаться под надежной крышей. – Поэтому, вы трое, ну-ка марш назад в корпус! А Гену я сама отведу. – И сердито прикрикнула напоследок, увидев, как мальчишки топчутся в нерешительности. – И быстро! Кому сказала?

Те наконец-то сдвинулись с места, торопливо затопали в нужном направлении. В голове мелькнула мысль, что появились они вовсе не со стороны жилых домиков, а немного с другой. Но Таня опять не стала заострять на этом внимание, проводив троицу взглядом, повернулась к одиноко торчавшему поблизости Генке.

– Ну что, идем?

Она первой шагнула прочь, но мальчишка даже не шелохнулся. Стоял, смотрел на нее исподлобья и почему-то улыбался уголками рта.

Странный какой-то.

– И давай побыстрее, – скомандовала Таня. – А то вдруг сейчас ливанет.

То, что дождя до сих пор нет, тоже выглядело очень странным.

Очередная молния вспыхнула совсем рядом – гроза уже точно бушевала прямо над лагерем – загрохотало так, что уши заложило. Таня, не удержавшись, испуганно ойкнула.

– Да шевелись же! – не столько распорядилась, сколько отчаянно взмолилась она, попыталась поймать Генку за руку, но сумела только прикоснуться, потому что в последний момент мальчишка стремительно отскочил в сторону.

И сразу опять вспыхнуло. Настолько ярко, что ослепило, и, казалось, выжгло глаза. Таню будто прошило насквозь огромной огненной стрелой, опалило до самых костей. Она хотела завизжать от боли и жути, но не смогла ни вздохнуть, ни рта раскрыть. А последнее, что она запомнила в своей жизни – тошнотворный запах подгорелого мяса.

* * *

Обуглившееся тело вожатой осело на дорожку недалеко от Генкиных ног. Он пару мгновений смотрел на него, брезгливо скривив губы, потом поднял взгляд к небу, презрительно ухмыльнулся и тут же бегом бросился к корпусу, всего на несколько секунд опередив еще один огненный зигзаг, вонзившийся в землю буквально в том самом месте, где он только что стоял.

Глава 14

Целый день на небе не было ни облачка. Оно сияло насыщенной синевой, постепенно потемневшей – с приходом вечера, а потом и ночи – до темно-темно-фиолетового, но все такого же чистого и безоблачного. Звезды ярко мерцали в вышине. Дождя вообще ничего не предвещало.

Правда, он так и не начинался. Зато сухая гроза бушевала вовсю, сначала где-то вдали, заявляя о себе глухими раскатами грома и оранжевыми всполохами зарниц. Но через какое-то время, разрушив последние надежды, что непогода пройдет стороной, накрыла лагерь. Вообще, впечатление создавалось такое, что стихия бесновалась прямо над ним, перебудив практически всех, и детей, и взрослых.

Проснувшись, Альбина Рудольфовна сразу заметила, что соседняя кровать пуста. Видимо, вожатая Таня уже поднялась и сразу ринулась проверять, что творится в палатах, как всегда решив, что справится сама. А может, еще и желая намекнуть «Вот я-то всегда начеку, а вы, Альбина Рудольфовна, до сих пор спокойно дрыхнете и ничего не слышите», но не из вредности и стремления задеть. Просто такой особый склад характера. Это у Тани как-то само собой получалось: на ее фоне почти каждому человеку казалось, что он был недостаточно ответственным и серьезным, вечно что-то не доделывал, работал не с полной отдачей. И так далее. Но зато на нее всегда можно положиться, а иногда даже незаметно свалить кое-какие обязанности.

Правда, на этот раз Альбина Рудольфовна не обнаружила вожатую ни в палате девочек, ни в палате мальчиков, ни вообще в корпусе, и пришлось ей одной, едва не разрываясь на части, бегать из комнаты в комнату, успокаивать растревоженных грозой ребят.

Хорошо еще, у них в отряде собрались не самые мелкие, а в основном десятилетки – народ уже вполне сознательный. Никто не впал в истерику и не пытался от страха забиться под кровать.

И все-таки – куда же делась Таня? Загуляла с молодым человеком, где-то уединилась с ним, и они настолько увлеклись, что вообще ничего вокруг не замечали?

Касательно почти любой другой девушки-вожатой такое объяснение прозвучало бы вполне правдоподобно, но только не в случае Танюши. Уж слишком она правильная, иногда просто до занудства. Да и после планерки Таня отправилась не на свидание, а помыться, специально забежав в отряд за полотенцем, чистым бельем и банными принадлежностями. Хотя, конечно, одно с другим можно совместить. Но это, опять же, точно не про нее.

Или она настолько боялась грома и молний, что так и не решилась высунуть носа из душевой? Вот и сидела там до сих пор, тряслась. Но гроза уже закончилась минут двадцать назад, и даже ребята почти все заново заснули, а Таня так и не объявилась.

Неужели что-то случилось? Вдруг она поскользнулась на мокром полу, упала, ударилась головой? Или что?

Дальше ждать Альбина Рудольфовна не стала – проверив, все ли в порядке в палатах, на всякий случай накинув штормовку и прихватив фонарик, вышла из корпуса и двинулась в сторону душевой.

Лежащее на дорожке тело воспитательница заметила не сразу, но не только из-за темноты. Просто она и не смотрела особо вниз, шарила взглядом по сторонам. А увидев, всплеснула руками, не представляя, что и подумать, пробормотала недоуменно:

– Господи. – Ну не инфаркт же у девушки. Прибавила шагу, почти перейдя на бег и восклицая на ходу: – Танечка! Таня! Что с тобой? – Но, приблизившись, так и застыла на месте с искаженным от ужаса лицом, выронила фонарик, накрыла ладонями рот.

Альбина Рудольфовна не закричала, наверное, только потому, что сработала давняя, прочно закрепившаяся в сознании привычка: если дети спят, разговаривать только шепотом, никаких громких звуков, что бы ни случилось. Правда, подойти еще ближе к лежащей на земле вожатой, а уж тем более наклониться, дотронуться, как следует рассмотреть, она так и не решилась. Уж слишком жуткая картина. Еще и запах. И даже сомнений никаких, что Таня не жива.

Нет, она не бросила одних ни воспитательницу, ни ребят, не наплевала на обязанности, не побоялась грозы. Но именно за это и поплатилась. Как же несправедливо и страшно!

Альбина Рудольфовна попятилась, затем, кое-как взяв себя в руки и подавив приступ тошноты, бросилась к домику, в котором жили сотрудники лагерной администрации.

– Авия Аркадьевна! Авия Аркадьевна! – твердила она, барабаня в дверь начальницы лагеря. – Пожалуйста, откройте! Это Альбина из седьмого отряда. У нас несчастный случай! Авия Аркадьевна!

Упоминание несчастного случая, похоже, подействовало лучше всего. Дверь приоткрылась, из-за нее выглянула взъерошенная начальница в халате, надетом поверх ночной сорочки, недовольно поморщилась, уточнила скептически:

– И что ж такое у вас случилось?

Но услышав, что, тут же перестала морщиться.

– Так! Я сейчас оденусь, а вы пока бегите в медпункт, разбудите Надежду Михайловну, – решительно скомандовала она. – И пусть прихватит с собой чемоданчик для первой помощи и простыни. Две или даже три. И больше никому ни слова. Ясно?

Но чемоданчик Надежде Михайловне не пригодился. Та еще на подходе сжала губы в тонкую линию и печально покачала головой. Альбина Рудольфовна ничего не напутала и не преувеличила. И это оказался не глупый розыгрыш вожатых.

Авия Аркадьевна, поручив врачу и воспитательнице караулить тщательно укрытое простынями обгоревшее тело, кинулась звонить в милицию и скорую помощь. И потребовала от них прибыть как можно быстрее, чтобы решить все до подъема.

Приехавшие медики подтвердили, что почти со стопроцентной вероятностью смерть наступила в результате прямого попадания молнии. Немыслимо, конечно, с учетом, что кругом много высоких объектов: фонарных столбов, громоотводов на зданиях, не говоря уже о деревьях. И открытое водное пространство, обычно притягивающее к себе грозовые разряды, совсем рядом. Но…

В жизни и не такое случалось. Се ля ви.

Когда над лагерем опять повисла сонная мирная тишина, Авия Аркадьевна заявила строгим, не терпящим возражения голосом:

– Надеюсь, вы прекрасно понимаете, что рассказывать о произошедшем никому не стоит. Вообще никому. Ни сло-ва.

– А если начнут спрашивать, где Таня? – растерянно пробормотала Альбина Рудольфовна. – Дети-то точно спросят.

– Ну, так скажите, что она срочно уехала, – с назидательным напором выдохнула начальница. – Еще до подъема. Что после планерки ей позвонили из дома. Что-то там случилось. Например, бабушка серьезно заболела, или мама. Поэтому Ферцева уже не вернется. А мне же все равно в город ехать, со всем этим разбираться, поэтому в ближайшие дни добуду вам новую вожатую. А пока Мария Алексеевна вам поможет. И Антонина Евгеньевна, которая изостудию ведет. У нее все равно нагрузка небольшая. Им я сама объясню. И остальным тоже. – Авия Аркадьевна еще раз по очереди заглянула в лицо сначала Альбине Рудольфовне, потом Надежде Михайловне и проговорила уже доверительно, даже немного заискивающе: – В общем, я на вас очень полагаюсь. Вы же представляете, что начнется, если кто-то хоть что-то узнает? А нам не нужны ни домыслы, ни уж тем более паника и родительские истерики. К тому же это всего лишь несчастный случай, от которого никто не застрахован. – И в заключение добавила: – Хотя Ферцеву, безусловно, искренне жаль. Это надо же, как не повезло бедняжке.

Глава 15

Начальник лагеря Авия Аркадьевна Карманова глянула в зеркало. Вид оказался так себе. Но ничего удивительного. Ее почти с самого начала третьей смены мучили головные боли, от которых во рту почему-то возникал непонятный привкус, и даже лекарства не особо помогали.

Наверняка дело в накопившейся усталости. Да еще эти августовские туманы, которые чуть ли не каждый день собирались над озером и будто съедали воздух.

В карих глазах промелькнула тень каких-то неведомых прежде чувств, но начальница спрятала их подальше. Обновив на губах ярко-бордовую помаду, взбив чуть порыжевшие после «химии» волосы и оправив модное, сшитое на заказ платье, она отошла к столу, подняла трубку телефона и набрала давно вызубренный назубок номер председателя заводского профкома.

– Валентина Григорьевича могу услышать?

Секретарь была новенькая. Или Карманова просто не узнала ее по голосу. Хотя у председателя профкома они действительно менялись часто: за десять лет перебывало человек тридцать, не меньше. В основном молоденькие особы после школы. Но все они непременно сбегали – раньше или позже. Очень уж Валентин Григорьевич неуживчивый и резкий, если выговаривал, то особо слова не выбирал, как и тон. Только Авии Аркадьевне до сих пор везло не попасть ему под горячую руку. До. Сих. Пор.

– Авия! – Сам тембр голоса, как громовой раскат, вызвал легкую оторопь, и даже годы совместной работы почти не сгладили эффекта. – Что там у тебя происходит? – Валентин Григорьевич, не сдерживаясь, выдал непечатное словцо. – Заводское начальство гудит как растревоженный улей. Ты же, барышня, должна понимать, какую на тебя возложили ответственность. Целый лагерь доверили!

– Но это всего лишь несчастный случай, – мгновенно ощутив себя провинившейся девчонкой, пролепетала Авия Аркадьевна.

– Ты мне брось это! – сурово отрезал председатель профкома. – До тебя что-то никаких несчастных случаев не было. Вылететь хочешь? С завода? Из профкома? Из партии? С волчьим билетом?

Он выговаривал еще минут двадцать, пока не излил все недовольство и не сдулся. Авия Аркадьевна прекрасно знала: надо просто переждать бурю, отмолчаться. Лично она не сомневалась, что все сделала правильно и обвинить ее не в чем.

Ферцева сама побежала в грозу мыться, а следы непредвиденной трагедии Авия Аркадьевна успела скрыть до подъема, поэтому в лагере о случившемся так никто и не узнал, помимо еще двоих. Никакой паники, никаких проблем ни со стороны персонала, ни со стороны детей и уж тем более родителей.

– Ладно! – Валентин Григорьевич сменил гнев на милость. – Но имей в виду, у тебя в смене есть детки заводского начальства. А оно попустительства не потерпит.

– Имею, – заверила Карманова со всей возможной убедительностью и доложила почти на автомате, параллельно обдумывая свое: – Данные собрала и уже проанализировала.

Ей ведь тоже проблемы не нужны. И будет слишком обидно получить от ворот поворот именно сейчас, когда она так близко подобралась к мечте.

О том, что в этих краях когда-то давно существовало языческое капище, к которому местные жители приносили различные дары для своих многочисленных богов, в том числе золото и драгоценные камни, Авия Аркадьевна узнала от своего одногруппника по институту. Как и о том, что, скорее всего, эти сокровища, или же их большая часть, до сих пор находились где-то в земле, не найденные и не разграбленные.

Однокурсник бредил раскопками, экспедициями, ушедшими эпохами и сгинувшими верованиями, и сначала Карманова горячо поддерживала его, но потом поняла, что тот больше задумывался о духовном, чем о материальном. Для него идея была превыше собственного блага, а ей гораздо сильнее хотелось вкусно есть, дефицитно одеваться, ездить в путешествия, и лучше на личном транспорте. Да и квартирку, доставшуюся от бабки, не помешало бы поменять на побольше. Но от государства другую жилплощадь Авии Аркадьевне не получить, а на кооперативную тоже нужны деньги.

Найти бы тот клад! Богам, даже если бы они существовали, материальные богатства ни к чему. Да и зря гнить в земле, отвергнутым сначала христианством, а потом социализмом, сотни, а то и тысячи лет сокровищам тоже незачем. Пусть бы лучше послужили на пользу. Ну да, хотя бы ей, Авии Кармановой.

Тем более совсем недавно она прочитала заметку в «Труде», как садовод на своем участке откопал горшок с монетами. А ей на родительской даче до сих пор попадались одни корнеплоды, заботливо посаженные по весне. Но вот чем она хуже?

Когда Карманову назначили заместителем председателя заводского профкома, ей и в голову прийти не могло, что подшефный пионерский лагерь расположен в том самом месте, о котором рассказывал одногруппник. Только спустя время сопоставила. И разве это не судьба?

Она даже отыскала давно забытый номер телефона, чтобы уточнить, не ошибалась ли. Позвонила, но ей ответил не бывший приятель, а его сын, который сообщил, что «папа сейчас в экспедиции».

Тогда Авия Аркадьевна взялась за дело сама. Она ходила в библиотеки, общалась со специалистами. И все источники подтверждали, что да, где-то рядом с пионерским лагерем «Спутник», расположенным на берегу озера Чудное, в народе Навье, когда-то располагалось языческое капище.

Хотя исторического интереса место не представляло, так как все следы древних верований были уничтожены во времена насаждения христианства. Но Карманова все равно не отступила. Ей даже удалось договориться с местными, чтобы те прокопали арыки, якобы для орошения земли, но и маломальских намеков на клад так до сих пор и не попалось. А ведь уже третья смена.

– Авия! – Раскатистый бас Валентина Григорьевича вырвал ее из потока размышлений.

– Да?

– Ты меня вообще слушаешь? Или заснула? Я уже третий раз повторяю, что на место начальника лагеря заводская администрация рассматривала еще четыре кандидатуры! И только благодаря моей рекомендации и поручительству выбрали именно тебя. Поэтому ты должна приложить все силы, чтобы оправдать доверие и поддержать репутацию профкома. Да и мою лично.

Карманова с трудом остановила рвущиеся наружу резкие слова.

Как же она устала от этих бесконечных «должна»! Да никому она ничем не обязана. Кроме себя.

После разговора с Валентином Григорьевичем в душе остался неприятный осадок и опять разболелась голова. Да еще под окнами уже довольно давно раздражающе пищала ребятня. Авия Аркадьевна не выдержала и выглянула узнать, что там такое творилось.

Оказалось, трое мальчишек лет девяти-десяти сцепились не на жизнь, а на смерть. Они катались по пыли и по траве, мутузили друг друга, не в состоянии мирно договориться. А еще один, постарше, стоял поодаль, спокойно наблюдал за этой возней и даже не думал вмешиваться.

Да что ж им спокойно-то не отдыхается? А главное, нашли подходящее место выяснять отношения – рядом с лагерным штабом. Совсем страх потеряли. И где их воспитатели и вожатые, в конце концов? Опять все делать самой?

Карманова торопливо вышла из здания, взведенная и злая, как фурия, подскочила к дерущимся. Схватила за шкирку одного, потом второго, встряхнула, растащила в разные стороны. Третий отступил сам, застыл, набычившись, шмыгая носом и размазывая по лицу грязь.

Авия Аркадьевна грозно глянула на нарушителей.

– Это что такое? Как вы себя ведете? Вы же пионеры!

– Я октябренок, – нахально возразил тот, что оказался по правую руку, хлюпнул носом.

Вроде бы знакомый мальчишка. Кажется, сын одной из воспитательниц – Людмилы Леонидовны из первого отряда. Юрик, что ли? Вообще-то мамаша с ее педагогическим опытом могла бы и получше за сыночком присматривать.

– Не важно! – отбрила Авия Аркадьевна. – Все равно ты будущий пионер! Будущий комсомолец! И что вы тут устроили?

– Это все он! – заныл третий, указав пальцем на Юрика. – Мы вместе нашли, а он забрал себе и не отдает.

– Что нашли? – раздражаясь еще сильнее, уточнила Авия Аркадьевна, абсолютно уверенная, что находка, которую никак не могли поделить, на самом деле окажется какой-нибудь ерундой: камешком «куриным богом», обычным гвоздем или чем-то подобным. – А-ну показывайте!

Юрик порылся в кармашке изгвазданных шортиков и вытащил…

Авия Аркадьевна почувствовала, как ее накрыла горячая волна, всю, с головой, как выбило воздух из легких, как разогналось сердце. Как что-то абсолютно неконтролируемое будто перевернуло мир и принялось раскрашивать в новые яркие цвета. Даже головная боль на какой-то миг отступила.

На грязной мальчишеской ладошке лежала отлитая из желтоватого металла человекоподобная фигурка размером со средний палец. Какое-то чудище с высунутым до пупа языком, то ли в шапке, напоминающей птицу с мощным клювом, то ли действительно с птицей, повисшей над головой и ухватившейся когтистыми лапами за плечи. Руки у человечка висели вдоль тела, но ладони были повернуты вперед.

Точно не «куриный бог».

– И где вы это нашли? – с трудом выровняв сбившееся дыхание, спросила Авия Аркадьевна.

– Там, на озере. – Мальчуган, которого она до сих пор держала левой рукой, махнул в нужную сторону. – Когда нас купаться водили.

– Надо же! – Она будто бы удивленно покачала головой. – Так вот где я ее потеряла. Наверное, во время дня Нептуна еще в прошлую смену. – Карманова, одновременно отпустив обоих драчунов, торопливо подхватила фигурку с ладони Юрика. – Это моя вещь. А вы большие молодцы, что нашли! Настоящие пионеры!

– Я октябренок, – напомнил Юрик.

На его чумазой мордашке явно читалось выражение разочарования, но Авии Аркадьевне до его обид не было ровно никакого дела.

– Можете идти, – распорядилась она с не терпящими возражений интонациями.

Троица, мгновенно позабыв про разногласия, понуро поплелась к своему корпусу, а Карманова, крепко зажав в кулаке вещицу, словно та могла вдруг исчезнуть, бросилась к себе.

Даже если фигурка не золотая, в любом случае невероятно древняя. А еще от нее будто исходили волны потусторонней силы, которые слабыми электрическими разрядами покалывали ладонь.

Проходя мимо равнодушного свидетеля, Авия Аркадьевна, само собой, не удержалась, высказала негодующе и возмущенно:

– А ты что застыл? Очень нравится смотреть, как другие дерутся? Разве пионеры так себя ведут? Неужели даже в голову не пришло вмешаться?

Хотя толку от такого? Невысокий, щуплый, бледненький. Ему и с малышней не справиться.

Мальчишка вскинулся, заявил:

– А зачем? Мне так и надо. – Кривовато ухмыльнулся и двинулся прочь.

Вот же наглец! И какой взгляд у него неприятный, аж мороз по коже. Авия Аркадьевна на автомате сильнее стиснула кулак, в котором пряталась фигурка, и тут же тихонько вскрикнула от боли:

– Ай!

Что-то острое проткнуло палец.

Разжав ладонь, Карманова увидела, что клиновидный клюв действительно пропорол кожу, даже кровь выступила. Она досадливо поморщилась, машинально переложила фигурку в другую руку и пробормотала:

– Найти бы все остальное. И тогда пропади пропадом ваш лагерь вместе с заводом!

Глава 16

Инга забрала из кладовой, служившей еще и Колиной спальней, чемодан, отнесла его в палату, водрузила на кровать, отперев замки, откинула крышку. На самом верху, как и раньше, лежало аккуратно расправленное платье – единственное, которое она с собой взяла, но до сих пор не просто не надела, а даже не достала.

Хотя остальные девчонки в первую очередь повынимали из багажа именно платья, аккуратно повесили на плечики, а затем и в общий шкаф. Но Инга и сейчас не собиралась этого делать, а в чемодан полезла за новой кофточкой и чистыми носками. Правда, платье все равно пришлось вытащить, чтобы не мешалось, положить рядом.

Оля Корзун, увидев его еще издалека, подошла, уточнила с сомнением:

– Это твое?

– Мое, – продолжая перебирать вещи, откликнулась Инга.

– Отпад! А почему не носишь?

Как раз потому, что она вовсе не собиралась брать платье с собой. Хотя оно действительно было красивым, модным и даже дефицитным. Мама случайно отхватила его в крутой комиссионке – совсем новенькое, неношеное, с несрезанной оригинальной этикеткой. И на Инге оно смотрелось замечательно, но…

– Мам, ну вот зачем оно мне в лагере?

– На праздник какой-нибудь наденешь. Или на дискотеку.

– Да в том-то и дело, что там дискотека, а не королевский бал, – проворчала Инга, но все-таки сложила платье в чемодан, чтобы маму не обижать. Ей же нетрудно.

Вот и с Олей разговор получился примерно таким же, только закончился по-другому.

– Ну, если ты сама надевать не будешь, дашь мне? На сегодня, на дискотеку. Оно ведь сорок второго размера?

– Ага.

– Дашь? – опять попросила Оля, пообещала со всей серьезностью: – Я аккуратно буду. Не порву, не испачкаю.

В этом Инга и не сомневалась. Ей даже в голову не пришло опасаться подобного.

– Ну ладно, бери, – кивнула, дернув плечами.

Зря, что ли, она это платье везла? Когда надевать сама по-прежнему не планировала.

– Ой, спасибочки! – восторженно выдохнула Оля, торопливо схватила обновку, прикинула на себя, повертелась, поинтересовалась: – Мне идет?

Правда, скорее чисто для проформы, потому что ничуть в своей неотразимости не сомневалась. Вот и Инга ответила честно:

– По-моему, очень.

– А хочешь, я тебе взамен свою футболку дам? – предложила Оля. – Она тоже импортная, настоящая, с надписями. Папа из Чехословакии привез.

Инга даже не задумалась, помотала головой.

– Да нет, не надо. Я и на дискотеку не собиралась.

Она и тут не соврала, потому что на самом деле не собиралась. Хотя в конце концов все-таки пошла. Из-за Гали. Та еще во время ужина на Ингу основательно насела при двойной поддержке жадных до всякий событий сестренок Быстровых.

– Ну если твой Корнев танцевать не умеет, – вывела Галя с многозначительным напором, – ты-то не обязана вместо дискотеки в отряде сидеть. Тем более сам он наверняка в футбол играть уйдет.

– А Лёшка тут при чем? – попыталась отбиться Инга.

Римма фыркнула, а Галя, только сильнее воодушевившись, негодующе выдохнула:

– Малеева, не придуривайся! – И назидательно сообщила: – Мы уже не дети, чтобы при слове «любовь» глаза стыдливо закатывать.

– Я и не закатываю.

– Ну вот и пошли тогда. На дискотеку. Если Лёша тут ни при чем. Ты-то танцуешь.

– А там, может, и Корнев прибежит, – добавила Неля.

Инга и согласилась, только чтобы прекратить разговор, но потом пришлось держать данное слово.

Вообще-то танцевать ей нравилось, но больше, конечно, не в толпе, не у всех на виду, а одной. Дома, например. Когда тебя ведет мелодия, и не важно, как ты движешься и что делаешь, главное, попасть в настроение. А дискотека для некоторых – все-таки больше соревнование, где стараются показать себя и произвести впечатление на других.

Хотя получалось и повеселиться, и подурачиться. Особенно во время «Сиртаки» или «Танца маленьких утят», который даже старшим заводили – чисто по приколу, чтобы и они могли посходить с ума.

Во время «быстрых» танцплощадка, как всегда, была плотно заполнена, но стоило зазвучать медленной мелодии, она, тоже как всегда, моментально опустела. Все разбежались по сторонам, разбились на привычные компании. Девочки и мальчики отдельно, каждые со своей стороны.

Девчонки украдкой поглядывали на мальчишек, а те переговаривались между собой и делали вид, что ничего не замечали и что, вообще, происходящее им неинтересно. И никто не решался пригласить кого-то первым на глазах у всех остальных, кроме… кроме Генки Белянкина.

Многих удивило уже то, что он вообще приперся на дискотеку. Ведь до сих пор подобного не случалось.

Обычно вместо танцев он торчал даже не на стадионе, как некоторые, типа Лёшки Корнева, а в палате или за столом возле корпуса – читал книжку. А тут вдруг явился. И не просто стоял в сторонке, а дрыгался вместе со всеми. Но и это еще не всё.

Когда начался «медленный», Генка первым отделился от остальных и решительно направился к девчонкам. И не просто к кому-нибудь, а к признанной красавице Оле Корзун. Подошел расхлябанной походкой, уставился прямо в лицо, мотнул головой.

– Пойдем потанцуем?

Оля изумленно округлила глаза, посмотрела на Белянкина сверху вниз, хотя выше была совсем на немного, даже не на полголовы, а меньше.

– Геночка, ты ваще? – протянула сочувственно-приторно, покрутила пальцем у виска, продолжила: – Голову солнцем напекло? Или сильно ударился? – Затем презрительно фыркнула, отрезала твердо и холодно: – Не стану я с тобой танцевать. Ни за что. Понял?

А дальше случилось совсем уж невероятное.

– Ну и дура, – выдал в ответ Генка абсолютно невозмутимо. Несколько секунд разглядывал ее, наклонив голову к плечу, затем спросил: – Надеешься, тебя Паша пригласит? – Он снисходительно усмехнулся. – Да ты ему на фиг не сдалась, сколько ни выпендривайся.

– Ты… – только и смогла выговорить Оля, а потом побагровела и стала просто хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

– Это ты… кто ты такая вообще? – продолжил Генка. – В зеркало-то себя видела? – Он скорчил уродливую рожу. – Лицо перекошено, как у паралитика. – И, кривляясь, пропел, перекрикивая музыку: – Одна нога другой была короче, другая деревянная нога, один глаз фанерой заколочен, а второй не видел ни фига. Зубов у ней отроду не бывало, на голове шестнадцать штук волос…

– Во Поганкин дает! – ошарашенно выдохнул Мотя, озадаченно выпятил губы. – Не ожидал от него такого. – Заключил глумливо: – Может, правда башкой приложился? – Потом гоготнул, как обычно. – Или вселился в него кто. Дух там или нечисть. Про которых Коля рассказывал. Помните? – И в поисках одобрения преданно воззрился на Пашу, который, задумчиво сведя брови и покусывая нижнюю губу, наблюдал за происходящим.

Перестав растерянно вертеть головой, Оля тоже посмотрела на него – с надеждой и ожиданием – рассчитывая, что Паша сейчас непременно восстановит ее репутацию, вопреки нахальным и унизительным словам, обязательно подойдет и пригласит. И тот действительно сдвинулся с места, зашагал.

Вот только не к Оле, а… к Инге.

Хотя она до последнего момента предполагала, что к кому-то еще. К стоящей рядом Гале, например. Но Паша приблизился, заглянул в глаза, обратился именно к ней:

– Можно тебя? На танец.

Такого Инга не предполагала – вот совсем не предполагала – смутилась, переспросила с сомнением:

– Меня?

– Тебя, – подтвердил он и не стал дожидаться ответа, увидев, что она по-прежнему в замешательстве, взял за руку, произнес уверенно: – Идем.

Если бы Инга точно не хотела, то сразу, как только Паша пригласил, даже не задумываясь, сказала бы «нет». А она и сейчас не возразила, не стала сопротивляться, высвобождать руку из его пальцев, смиренно прошла за Пашей в центр танцплощадки, хотя и замешкалась, прежде чем положить ладони ему на плечи.

Хорошо, что через ткань футболки Паша не мог ощутить, как они вспотели от волнения. Еще и ноги стали будто деревянными, отказывались повиноваться и нормально гнуться в коленках. И мысли в голове перепутались, а под кожей щек разгорался пожар.

Правда, с ногами Инга более-менее разобралась, но лишь потому, что послушно последовала за Пашей, когда он повел. И все-таки не до конца попадала в такт, а потом ее вообще угораздило споткнуться, пусть и не настолько сильно, чтобы упасть.

– Ты что, меня боишься? – поинтересовался Паша.

Инга, рассердившись на себя за скованность и неуклюжесть, выдававшие ее с головой, резко выдохнула:

– Нет. – И сразу сама спросила, чтобы не объясняться: – А ты меня назло Оле пригласил?

– Нет, – будто передразнив, повторил за ней Паша, и тоже больше не добавил ни слова, только улыбнулся.

И как это понимать?

Инга опять едва не смутилась и не покраснела. С трудом сдержалась. И вот что странно: рот у Паши улыбался, лицо вроде тоже улыбалось, а глаза – нет.

Они вообще ничего не выражали помимо интереса. Такого, с каким Инга сама рассматривала бы муравьев, бегающих туда-сюда по поверхности муравейника, или присевшую на цветок неизвестную бабочку, или новую формулу, написанную учителем на доске. А ведь были действительно красивыми, ясно-голубыми, чистыми, как драгоценный камень или прозрачный озерный лед.

У Инги никак не получалось разобраться в своих впечатлениях. Может, она и правда боялась Пашу? Или не совсем его, а своего отношения к нему. Он притягивал, но стоило надолго задуматься или действительно подойти ближе, что-то непременно тревожило и настораживало, словно неведомый внутренний голос пытался предупредить и остановить.

С Лёшкой Инга ничего подобного не ощущала, хотя он тоже парень и тоже ей симпатичен. Но в него она точно не влюблена, а тут…

Тут получалось слишком сложно. И Инга с облегчением вздохнула, когда песня закончилась, торопливо убрала ладони с Пашиных плеч, выскользнула из его рук, стараясь не встретиться взглядом. И больше вообще не стала танцевать, ушла в корпус, достала блокнот, устроилась на кровати да так и просидела в задумчивости до того момента, пока не вернулись остальные девчонки.

Глава 17

Ввалившись в палату, Оля Корзун (честно говоря, Инга даже не обратила внимания, осталась ли та на дискотеке или тоже сразу сбежала после выходки Белянкина) в первую очередь стянула одолженный наряд и, надев первое, что попалось под руку, подошла к Ингиной кровати.

– Вот! Забирай! – заявила, небрежно бросив на нее платье, и не отвалила сразу, молча постояла несколько секунд, поджав губы и сложив на груди руки, потом произнесла: – А ты, Малеева, оказывается, нарасхват, – смерила оценивающим взглядом. – Кто бы мог подумать. А ведь такая скромница на вид. Типа, ни танцы, ни мальчики ее не интересуют. – И, убедившись, что Инга не собиралась ей отвечать, снисходительно фыркнув, добавила: – Не расскажешь, кто там у тебя в планах следующий? Или пока на Паше остановишься? А через пару дней посмотришь и решишь, кому еще можно дорогу перейти.

– Оль, – вмешалась появившаяся чуть раньше и теперь тоже сидевшая на своей кровати Галя, – а ничего, что это Паша сам ее пригласил? – Ввернула многозначительно: – А не она за ним бегала. Как некоторые. – И предложила: – Так, может, лучше с ним пойдешь отношения выяснишь?

А Инга так ни слова и не произнесла, хотя тоже легко могла съязвить, выдать что-нибудь обидное. Но зачем?

Не получишь никакого удовольствия, еще сильнее ранив человека, которому и без того больно. Даже если он сам напрашивался. Так ведь для того и напрашивался, чтобы устроить скандал, выплеснуть злость и обиду. Но Инге совсем не хотелось в подобных разборках участвовать. Нелепо же как-то.

Она присела на корточки, вытащила из-под кровати чемодан, откинула крышку, засунула в него платье, затолкала назад под кровать и вышла из палаты. Потом из корпуса.

– Малеева! Ты куда? – окликнула ее с крыльца Людмила Леонидовна. – Отбой через десять минут.

– Туда.

Инга махнула рукой в сторону туалета и действительно свернула в указанном самой же направлении, чтобы ее снова не окликнули. А затем опять свернула, но теперь уже к стадиону.

Там сейчас точно пусто и можно присесть, не на лавочки-трибуны, торчавшие на самом виду, а с другого края – прямо на зеленый газон рядом с оградой.

Инга подтянула ноги к груди, обхватила их руками, пристроила на коленях подбородок и не сдвинулась с места, даже когда горн три раза подряд заунывно провыл: «Спать-спать по палаткам пионерам-октябряткам».

Уже по-настоящему стемнело, на фиолетовом небе ярко мерцали звезды, а над высоким зданием клуба висел месяц. Инга попробовала определить – растущий или убывающий? Папа же ей объяснял как, и вроде бы она не забыла.

Если провести линию, от верхнего острого кончика до нижнего, а потом продолжить еще немного и получится правильная буква «Р», значит растущий. С каждым днем, точнее, ночью, он будет становиться все полнее, а потом наступит полнолуние.

Краем глаза Инга уловила невдалеке какое-то движение, повернулась и убедилась, что не почудилось – к ней шагал человек, отрядный вожатый Коля. Подошел, остановился в шаге, поинтересовался дружелюбно и негромко:

– Ты тут надолго?

Инга не ответила, только глянула исподлобья и опять опустила глаза. А Коля присел рядом.

– Случилось чего? Или по дому соскучилась?

– Не соскучилась, – возразила она. – Я привыкла. Каждое лето в лагерь езжу. – И все-таки пояснила: – Просто захотелось побыть одной.

– Ясно, – кивнул вожатый с пониманием, хотя почти сразу произнес: – Но я тоже не могу тебя здесь оставить.

– Я и не собираюсь всю ночь сидеть, – проговорила Инга. – Только немного.

Коля опять кивнул и опять добавил:

– Но сигнал-то к отбою уже был, и Людмила Леонидовна волнуется. – Потом спросил: – Еще пяти минут хватит? А я не буду мешать, уйду.

Инга удивленно дернула плечом и заявила:

– Да нет, не надо.

Уперлась ладонями в землю, оттолкнулась, поднялась. Коля тоже распрямился следом, и они вместе зашагали к корпусу.

– Не боишься темноты? – на ходу поинтересовался вожатый.

Она мотнула головой.

– Да я же недалеко ушла. Отсюда все видно. – Потом неожиданно для себя призналась: – И мне нравится, когда вот так – темно, но не слишком, и тихо.

– И мне тоже, – подхватил Коля. – Удивительное время. Правда? Всё как будто раскрывается с другой стороны. И начинаешь замечать то, что при ярком свете не увидел бы. Потому что поневоле приходится всматриваться внимательней и подходить ближе.

Инга хмыкнула. Вполне возможно. То есть – так и есть. Она же совсем недавно о чем-то похожем думала. Что издалека и вблизи некоторые вещи выглядят по-разному. А ведь правда – в темноте и при свете тоже.

– Ой, вы только гляньте, – прозвучало, стоило ей войти в палату. Оля Корзун села в кровати, проворковала с придыханием приторно-сладеньким голоском: – Наша роковая красотка явилась. Никак с очередного свидания. И с кем же? С Пашей или с Лёшей? Или сразу с обоими?

– Не угадала, – проходя мимо, с вызовом бросила Инга, ляпнула, не думая: – С Колей.

У Корзун аж голос изменился.

– Чего? – пробасила она, уточнила растерянно и ошеломленно: – Это еще кто? Это…

– Оль! – приподнявшись, перебила ее Галя. – Да угомонись ты уже. И спи. А то совсем тормозишь, шуток не понимаешь.

Инга была ей благодарна за то, что всегда вмешивалась, отчасти принимая огонь на себя. Хотя, возможно, самым лучшим вариантом все-таки являлось проигнорировать, промолчать. Но тут Инга сама не удержалась, еще и вожатого зачем-то приплела, а ведь некоторым ума хватит посчитать, что это не шутка, а вполне серьезно.

Она разделась, юркнула под одеяло, отвернулась к стене. Ей в этом отношении повезло – досталась кровать последняя в ряду, прямо рядом с дверью, ведущей на веранду. А у большинства, куда ни повернись, обязательно обнаружишь соседку, чуть дальше или чуть ближе.

Девчонки, как всегда, засыпать не торопились, перешептывались между собой. Инга не вслушивалась, хотя и ей не спалось – волнами накатывали мысли и воспоминания. В основном про Пашу. Как они танцевали, как его руки лежали у нее на талии. И какие необычные у него глаза: льдисто-голубые, а взгляд внимательный, острый. И почему, когда наблюдаешь за ним, не покидает ощущение скрытой загадки, которую непременно хочется разгадать.

Сон подступил плавно и незаметно, будто Инга в него не провалилась, как обычно, а неторопливо вошла. Да так и побрела дальше, с настороженным любопытством и волнением осматриваясь по сторонам, и призрачный мир отличался от реального только тем, что был не совсем четким, а словно подернутым легким туманом.

Хотя в реальности тоже бывают туманы. А в лагере они вообще почти постоянно – образуются над озером, вытекают на берег, стелются по земле, подбираясь к самым корпусам. Так что точно и не определишь, все-таки сон это или явь. А возможно, и то и другое сразу.

В серой дымке проступали то остовы домов, но не современных многоэтажных, а напоминающих виденные в книгах землянки, то странные деревянные столбы. Где-то вдалеке завывали и перебрехивались собаки. А туман постепенно сгущался и сгущался, и скоро все погрузилось в вязкую хмарь, настолько непроглядную, что даже не разобрать, что находилось прямо под ногами и куда ступать.

На всякий случай вытянув руки, Инга повернулась разок вокруг себя, но и впереди, и сзади, и по сторонам все было абсолютно одинаковым, точнее просто никаким.

И что ей теперь делать? Куда идти? Или так и торчать на месте?

Внезапно вынырнувшая из ниоткуда морда – Инга даже не поняла, что это был за зверь, да и зверь ли вообще – заставила испуганно отпрыгнуть. И похоже, за спиной оказалась яма или даже колодец, но без выступающего над землей сруба.

Угодив одной ногой в никуда, Инга покачнулась, не удержала равновесия и полетела вниз.

«Это сон. Это всего лишь сон. Я не разобьюсь и не умру», – спасительным заклятием крутилось в голове, пока она падала и падала, с каждой секундой теряя надежду. И вдруг падение прекратилось, но Инга не рухнула ничком, как предполагала, а просто оказалась посреди своего же лагеря, на дорожке, ведущей к душевой.

Причем не одна. В паре шагов напротив стояла девушка – не совсем уж незнакомая, а как будто вожатая какого-то из отрядов помладше, и звали ее… вроде бы Таня. Волосы у Тани были мокрые, словно она недавно помыла голову, зато на лице и на руках виднелись темные пятна то ли грязи, то ли копоти, а одежда отчего-то оказалась вывернута наизнанку.

– Мальчики, а вы что тут делаете? – строго посмотрев на Ингу, поинтересовалась она. – Почему не в корпусе?

Инга опешила. Какие мальчики? Неужели можно настолько перепутать? У нее же и волосы длинные, сейчас заплетенные в две косы, и одета она в кофту и юбку. Но ответить не успела.

– А почему на улице в такое время и в такую погоду? – продолжила Таня.

И Инга наконец догадалась, что вожатая разговаривала вовсе не с ней и действительно видела не ее, а кого-то совершенно другого. А ей просто выпала роль призрачного свидетеля. Случайного. Или как раз не случайного, которому пытались рассказать о чем-то важном, как умели.

– Вы трое, ну-ка марш назад в корпус! – между тем решительно распорядилась Таня. – А Гену я сама отведу. – Потом протянула руку, словно хотела кого-то ухватить. – Ну что, идем? И давай быстрее, а то вдруг сейчас ливанет. – Воскликнула нетерпеливо: – Да шевелись же! – И неожиданно уставилась Инге прямо в глаза.

Та прекрасно почувствовала этот взгляд и твердо знала – сейчас Таня и правда видела именно ее. И говорила тоже ей, одновременно будто и жалуясь, и оправдываясь:

– Они хотели в него, а попали в меня. Так что теперь на тебя вся надежда.

А потом запрокинула голову, устремила взор в полыхавшее всеми существующими красками небо, и вдруг… вспыхнула ярко, ослепив на мгновение, огненной птицей взлетела над землей, вознеслась ввысь и загорелась там далекой мерцающей звездочкой.

Глава 18

Генка Белянкин стал совершенно другим – это заметили все, даже самые невнимательные. Причем слишком неожиданно и резко, словно его подменили. Вчера был один человек, а сегодня уже не узнать. Внешне вроде бы очень похож, а вот во всем остальном – ни капли.

И мало того что он решился пригласить на дискотеке красавицу Корзун, а когда та отказала, посмеялся над ней, так еще и превратился во второго Мотю. Или даже в первого. Потому что теперь уже Моте стало до него, как деревянному забору до Великой Китайской стены.

Генка и вел себя по-другому, и двигался, и держался уверенно, даже дерзко. А еще сильно удивил физрука Владимира Константиновича, никак не ожидавшего, что такой задохлик шутя подтянется на турнике двадцать раз и не запыхается, перещеголяв не только остальных, но и вечно первого во всем Пашу.

– Молодец, Геннадий! – произнес физрук уважительно и дружески похлопал Белянкина по плечу.

А тот не смутился, не потупился и не принялся хвастать, как добился такого сногсшибательного результата. Кривовато ухмыльнулся, хмыкнул и глянул на физрука так, что тот даже слегка оторопел, а потом какое-то время растерянно потирал затылок.

Мотя, которому поперек горла оказалась неожиданная Генкина слава, не удержался, прошипел зло:

– Да ты не выпендривайся, Поганкин. Лучше подтяни штанишки, а то еще потеряешь. – И, развернувшись к физруку, сказал: – Владимир Константиныч, мне и тридцать не слабо, – заявил самонадеянно, не заметив мрачного взгляда Паши.

А Генка опять ухмыльнулся и презрительно бросил:

– Сам не потеряй.

Мотя на его слова даже не обратил внимания, подошел к турнику, подпрыгнул, вцепился в перекладину, с улыбкой подтянулся один раз, второй, третий. Затем, уже перестав улыбаться, надул от напряжения живот, и… тут его треники стремительно поползли вниз, открыв семейные трусы, явно не покупные, а самошитые из каких-то тряпичных остатков – малиновые в мелкий цветочек.

Мальчишки откровенно заржали, девчонки смущенно захихикали, отворачиваясь, а Мотя перезревшим яблоком шлепнулся на землю. Тут же подскочил, ни на кого не глядя и ничего не говоря, торопливо подхватил и натянул штаны, придерживая их, рванул к корпусу. Но даже со спины было прекрасно видно, как горели от унижения и стыда его моментально зардевшиеся уши.

Белянкин засвистел ему вслед, но физрук подобное уже не одобрил.

– Геннадий, ты, конечно, сегодня герой. По части подтягиваний. Но так тоже не надо. С товарищами.

Генка чуть приподнял голову, уставился на него, переспросил:

– С товарищами? – И показательно рассмеялся. – Вы думаете, я буду с ним дружить? Да на фига он мне нужен? Жиртрест в розовых труселях.

Владимир Константинович нахмурился.

– Слушай, – начал он, но Генка нахально перебил его:

– Да очень надо мне вас слушать. Вы не воспитатель, а физрук. Вот и занимайтесь чем вам положено: зарядку проводите да результаты записывайте. – И, развернувшись, тоже зашагал прочь со стадиона, засунув руки в карманы треников, а все остальные, включая Владимира Константиновича, ошарашенно наблюдали за ним.

Подобного даже Мотя себе не позволял – задирал только ребят, а со взрослыми держался в границах. И что вдруг такое с Генкой случилось? Разве мог человек настолько кардинально измениться в одночасье?

Паша, до того никак себя не проявивший, видимо, вспомнил, что он председатель совета отряда, сдвинулся с места.

– Белянкин, стой!

Как ни странно, Генка остановился, обернулся, подождал, когда Паша к нему подойдет.

– Ты как себя ведешь?

– А что? – бесстрашно вскинулся Генка, с вызовом вперился ему прямо в глаза.

Паше даже стало немного не по себе от этого взгляда: пустого, застывшего, словно стеклянного.

– Разве ты по-другому думаешь? – уверенно продолжил Генка. – Или правда этого жирного своим другом считаешь? Да ладно, не поверю. Он же для тебя просто «шестерка». Тупой и сильный.

– Я не про него, – негромко произнес Паша.

– А про кого?

– Про физрука. Со взрослыми так нельзя.

– Почему это? – возразил Генка, насмешливо скривил уголок рта. – Чем они отличаются? – И произнес с напором, абсолютно убежденный в том, что говорил: – Паш, да ты гораздо умнее этого Вовика. А у него только мускулы. И что, его из-за этого уважать надо? Ты в его возрасте, может, еще и сильнее будешь. Да точно будешь. Тут вообще мало кто тебя стоит. – Он усмехнулся, вывел презрительно: – Не люди, а мусор.

Паша молчал, только слушал, сосредоточенно хмурил брови и пристально вглядывался в Генкино лицо, будто пытался отыскать в нем что-то особенное, чего не замечал раньше.

Едва они вернулись со стадиона в отряд, Людмила Леонидовна объявила:

– А сейчас приводим себя в порядок, надеваем парадную форму и идем фотографироваться! Как раз к родительскому дню снимки будут готовы.

Мальчишки к ее сообщению отнеслись без особого энтузиазма – ну надо так надо, раз полагалось. Зато девчонки в большинстве обрадовались, даже предложили придумать что-нибудь особенное, чтобы выделиться на фоне остальных и чтобы не слишком банально.

– А почему обязательно в парадной форме? Давайте нарядимся как-нибудь.

– Как? Как на Новый год в садике, что ли? Девочки в снежинки, мальчики в зайчиков?

– При чем тут Новый год? Больше ни на что ума не хватает?

– Лучше на дерево залезем! Или рожи скорчим на раз-два-три!

– Вот сам и корчи. Хотя в твоем случае все равно никто не поймет, лицо это или рожа.

– Зато ты такая красотка, просто офигеть.

– Ну хватит, ребята! – осадила чересчур увлекшихся спорщиков Людмила Леонидовна. – Вот только рассориться сейчас из-за такой ерунды не хватало.

– А давайте, все девочки сделают себе по два хвостика, – воспользовавшись образовавшейся паузой, предложила Галя Яковлева. – А мальчики… – Она задумалась на несколько секунд. – Ну, мальчикам можно треуголки из газет.

– Угу, щас. Треуголки из газет, – пренебрежительно повторил Серега Горельников, выразив общее на всех парней мнение. – Вы, значит, красивыми будете, а мы как маляры или клоуны?

Зато девочкам идея Гали очень даже понравилась.

– Ну и как хотите! – фыркнула Римма Быстрова, окинув взглядом мальчишек. – Никто вас не заставляет. Будьте как все.

Закрывшись в палате, девчонки вытащили на свет все свои припасы заколок, бантиков и прочих богатств. Корзун не упустила возможность продемонстрировать всем редкие, тоже откуда-то привезенные резиночки с пластмассовыми ромашками, почти не отличимыми от настоящих. Таких ни у кого больше не было.

Даже Ире Никитиной завязали банты, ленточки для которых щедро выделила Неля. С одной стороны, получилось забавно – хвостики топорщились, как ушки Микки-Мауса. С другой – очень даже мило.

– У тебя, Ирка, между прочим, волосы хорошие, густые, – многозначительно заявила Галя. – Почему не отращиваешь? Или стрижку сделай какую-нибудь другую. Модную. А эта к твоей форме лица не слишком идет.

Но Никитина в ответ лишь смущалась да пожимала плечами, и Галя переключилась на воспитательницу.

– Людмила Леонидовна, а вы?

– Я? – удивилась та.

– Ну да, – присоединились остальные. – Вы ведь тоже с нами. И хвостики вам пойдут.

– Ну-у, хорошо, – сдалась Людмила Леонидовна. – Но где я заколки возьму? У меня дочки нет. Только Юрасик, сын, в десятом отряде.

– Так мы и для вас найдем, – невозмутимо откликнулась Галя, и остальные опять охотно подтвердили.

Предложения так и посыпались, но воспитательница, к общему разочарованию, выбрала обычные черные резинки. Да и хвостики в ее кучерявых, не слишком длинных волосах получились почти незаметными.

Мальчишки, разумеется, треуголки делать себе не стали. Только Коля умело сложил одну из красной бумаги и лихо нацепил чуть набекрень.

– А если еще глаз завязать, будете как Кутузов, – прикольнулся Серега Горельников.

На этот раз он зубоскалил один, без Моти. Тот после случая на стадионе все больше отмалчивался, держался в стороне и фотографироваться наотрез отказался. Его поуговаривали немножко, но быстро отстали – бесполезно.

В конце концов, если человек чего-то не хочет, это его право. Особенно если речь идет всего лишь о самой обычной фотографии на память.

Глава 19

Дождь начался еще во время тихого часа, не слишком сильный, но упертый и нудный. Не меняя ритма, он чуть слышно постукивал в окна, словно несчастный сиротка, просивший пустить его внутрь. Но подобному гостю никто не был рад, он вызывал только досаду и ленивую зевоту.

Единственное, что могло более-менее примирить с ним – это особый запах мокрой листвы и земли, ни на что другое не похожий, чистый и освежающий, который хотелось вдыхать и вдыхать полной грудью, и все равно казалось мало. А вот сырости всем уже вполне хватило – она насквозь пропитала мир и даже пыталась пробраться в корпуса, а заодно подпортить настроение.

Летом торчать в домике, да еще под завязку набитом людьми – самое неудачное и нежеланное времяпрепровождение. Но дождь не собирался прекращаться, и намеченные на после полдника общелагерные соревнования по пионерболу, конечно же, отменили. А чем их заменить, быстро не придумали, поэтому первый отряд почти в полном составе собрался на веранде и мысленно благодарил вселенную за то, что у них-то на подобные случаи под боком всегда имелся вожатый с гитарой и бесконечным запасом самых разных историй.

– Коль, а расскажи про духов! – неожиданно попросил Паша, пользуясь моментом, пока Людмила Леонидовна ушла то ли по делам, то ли в десятый отряд навестить своего Юрасика.

– Это про каких? – озадаченно уточнил вожатый.

– Так ты же сам недавно говорил, что мир состоит из трех слоев и что в верхнем и нижнем живут духи, которые иногда приходят и в наш, серединный.

– Ну, во‑первых, не состоит, – улыбнулся Коля, – а так наши предки в древности считали. А во‑вторых, вроде же все и без объяснений ясно. Вы же читали сказки и легенды. – Он обвел взглядом ребят. Те смотрели на него с заинтересованным ожиданием, некоторые кивнули, подтверждая, и он продолжил: – А в них часто встречаются всякие загадочные и волшебные существа. Добрые и злые, светлые и темные. Добрые защищают и поддерживают. Ну, вот как золотая рыбка у Пушкина, или Царевна Лебедь. Как Баба-яга во многих сказках, которая доброго молодца накормит, в баньке попарит и спать уложит, а на прощание еще и клубочек путеводный подарит.

– А злые? Они что делают?

– Ну как что? Всячески пакостят и вредят. Вот взять хотя бы один из мифов о сотворении человека. Светлый бог слепил его из земли, положил подсушиться на солнышке, а сам отправился к себе на небо, чтобы принести для него душу. А тут как раз мимо проходил зловредный дух. Увидел, обиделся, что в таком важном деле без него решили обойтись, и тоже поучаствовал как мог. Насыпал на заготовку всякого мусора, поплевал и, успокоенный, пошел дальше. Вернулся светлый бог, расстроился, конечно, но потом просто взял и вывернул человека наизнанку, чтобы грязь было не видно. Вот потому и попадаются иногда двуличные люди. Внешне вполне приятные и симпатичные, но с грязными мыслями и чувствами внутри.

– И всё?

– Нет, конечно, – возразил Коля. – Вот как вы думаете, зачем наши древние предки создавали свои легенды и мифы? Да затем, что в упорядоченном и более-менее понятном мире жить гораздо проще. Вот они и пытались как-то объяснить себе, что и почему вокруг происходит. Но не только почему сменяются день и ночь или откуда взялись луна, звезды, горы, животные, растения, но и отчего люди болеют. Они же не знали ни про бактерий, ни про вирусы. Вот и решили, что это все проделки злых духов, которые поднимаются из нижнего мира и охотятся за людьми, как те охотятся на зверей, птиц и рыб. Вселяются в них, сводят с ума и вызывают эти самые болезни. А еще панику, несчастья, неудачи и даже плохое настроение. И если от обычных болезней не защищен никто, то подчинить себе и свести с ума злобному темному духу гораздо легче того, у кого и так живут в душе злость и темнота. Такой человек для него, как щедрый лакомый кусочек для оголодавшего путника. А у хорошего человека злому духу и поживиться особо нечем, обессилеет и зачахнет.

– Так что вот, решайте, какими вам быть, – в заключение назидательно вывел вожатый, но сразу спохватился, что вроде бы переборщил с моралью, не с малышами же разговаривал, добавил: – Хотя, я уверен, хороших людей на земле намного больше. – И сразу потянулся за прислоненной к стене гитарой. – Вот послушайте. У этой песни, как мне кажется, даже название особенное. «Огромное небо»[9]. Звучит?

– Звучит.

– Знаете такую?

Никто не знал, но название и правда всем понравилось. А Коля провел по струнам, проверяя, как они отзываются, немного покрутил один колок, настраивая, а потом заиграл и запел, и все слушали, затаив дыхание. Потому что песня и правда оказалась необыкновенной. В ней рассказывалось про двух летчиков-друзей, которые пожертвовали собой, направив не выдержавший испытания самолет в лес. Они легко могли бы спасти себя, катапультировавшись, но тогда бы неуправляемый самолет рухнул на жилые дома.

Когда Коля допел, сестренки Быстровы чуть ли не одновременно шмыгнули носами.

– А про лошадей в океане[10] знаете? – спросила Инга.

Коля не ответил, зато протянул ей гитару и предложил:

– Может, ты сама и споешь?

– Сама? – растерялась Инга.

– Ну да, – подтвердил вожатый.

– Ты же умеешь, – подхватил Лёшка, а потом и Галя подключилась:

– Инга, спой.

– Ой, ну чего вы? – не удержалась Оля Корзун, ввернула ехидно: – Дайте человеку поломаться. Некоторым очень нравится, когда их уговаривают. Неужели не понимаете?

– Я не ломаюсь, – возмутилась Инга.

– Ну-ну. – Корзун часто закивала, приподняв брови и отведя взгляд.

И что оставалось делать? Оправдываться дальше, что просто побаивалась и стеснялась, дав Оле новый повод для подколок? Но и Лёшка, и Галя, и даже вожатый Коля смотрели на Ингу так, будто ни капли не сомневались в том, что она споет.

Она взяла протянутую ей гитару, но сначала только немножко поиграла, осваиваясь и приноравливаясь – все-таки инструмент-то чужой. Да и волнительно было по-прежнему. Потом, стараясь не смотреть по сторонам, а наблюдая исключительно за собственными пальцами, зажимавшими струны в нужном порядке, запела. Про лошадей с подорвавшегося на мине корабля, которых люди не смогли спасти, даже если бы очень захотели. Их ведь не посадишь в шлюпки, а до берега оказалось слишком далеко, и все лошади утонули.

– Да вы нарочно, что ли? – всхлипнув, с упреком проговорила Неля Быстрова, а Галя спросила:

– Это ты сама сочинила?

Она уже видела блокнот Инги. Но ведь в нем были в основном чужие стихи. Так с чего она взяла?

– Нет. Ты что? – торопливо возразила Инга. – Это Борис Слуцкий. По крайней мере слова его. А музыка я не знаю чья.

– Споешь что-нибудь еще? – неожиданно попросил Коля.

– Только не такое грустное, – умоляюще протянула Римма.

– И лучше про любовь, – поддержала сестру Неля. – Чтобы все хорошо было.

Инга смутилась, хотела сказать, что про любовь не станет – зачем еще? – но, заметив, что никто не посмеялся над Нелиной просьбой, не захихикал и глаз не закатил, даже среди мальчишек, вдруг решилась. Тем более не обязательно честно говорить, что вот это уже действительно ее стихи. Да она не призналась бы, даже если б спросили.

Правда, на первых строчках голос неуверенно подрагивал, но потом ничего – окреп и выровнялся.

Я все тебе отдам за быстрый взгляд,

За легкое, как сон, прикосновенье.

Не нужно мне подарков и наград.

Идти по жизни рядом – вот спасенье.

Я огражу от боли и потерь,

Я буду парусом твоим в коварном море.

Мне стал ты всех других важней людей,

С тобой навечно в радости и в горе.

Инга по-прежнему старалась смотреть на собственные пальцы, но в какой-то момент слишком увлеклась, вскинулась и… сразу встретилась взглядом. Нет, не с Галей, не с Лёшкой и не с кем-то еще.

Она ведь прекрасно знала, где сидел Паша, вот и выбрала машинально, подсознательно – само так получилось. И едва не задохнулась, почувствовав, как щеки вспыхнули ярким пожаром.

Слова начисто вылетели из головы. Хорошо хоть руки не подвели, продолжили работать на автомате, но тоже, наверное, исключительно от испуга. И вроде бы создалось спасительное впечатление, что это был не провал, а вполне запланированный проигрыш.

Инга опять опустила взгляд, даже зажмурилась на несколько секунд, и не стала останавливаться, допела:

Ловлю твои движения души,

Любовь к тебе не может быть напрасной!

Я доведу тебя до всех вершин

И все отдам – то знаю я прекрасно!

– О! Вот и замечательно! – стоило ей закончить, многозначительно вывела Оля. – И никакие таланты больше искать не надо. Один уже сам нашелся. Пусть Малеева на смотре самодеятельности и выступает.

Она явно рассчитывала, что остальные примут ее слова за шутку, точнее за язвительную насмешку, но Коля воодушевленно воскликнул:

– А это мысль! Отлично придумано, Ольга!

– Нет! Вы что? – запротестовала ошеломленная Инга. – Я не смогу.

– Сможешь, – убежденно возразила Галя. – Мы с тобой тоже споем. – В поисках поддержки глянула на других девчонок, в первую очередь на сестер Быстровых. – Только сначала слова выучим. – И добавила: – Той, которая про лошадей.

– А я подыграть могу, – подхватил Коля. – Гитару у Володьки одолжу. То есть у Владимира Константиныча. У него, правда, расстроенная, но это дело поправимое.

Услышав все это, Оля насупилась, сердито фыркнув, что-то неслышно пробормотала себе под нос.

– Да мы же танец планировали. Кадриль, – с нажимом напомнила Инга. – Уже ведь даже репетировали.

Там и задумка была крутая: две пары обычные, а третья забавная, карикатурная. В роли кавалера миниатюрная изящная Оля, которая сама это и придумала, с нарисованными усами. А в роли барышни круглощекий крепыш Саша Самарин, который выше не только ее, но и остальных танцующих девчонок.

Людмила Леонидовна даже пообещала подходящие наряды достать – длинные широкие юбки, белые блузки с рукавами-фонариками, пестрые платки, цветные рубахи-косоворотки и черные кепки.

Была одна тайная комната в лагерном клубе, расположенная справа от сцены, и там за долгие годы скопилось достаточно всяких необычных вещей, возможно, даже таких, о существовании которых давно уже никто не помнил. А уж народные костюмы наверняка имелись.

– Так одно другому не мешает, – разумно рассудил вожатый. – Чем больше номеров, тем лучше. Тем более один веселый, другой серьезный. И люди разные заняты.

Глава 20

Утро началось, как обычно, с сигнала горна, легко пробившегося сквозь сон и потребовавшего: «Вставай, вставай, зарядку начинай!» А потом и вожатый заглянул, проверяя, все ли услышали и проснулись.

Мальчишки зашевелились, принялись медленно подниматься. Хотя кое-кто подскакивал довольно шустро и, торопливо натянув треники и футболку, трусил к двери, но не ведущей в холл, а открывавшейся на веранду, от которой до дорожки, проложенной к стратегически важным объектам, всего каких-то пара шагов.

Проходя мимо Мотиной кровати, Генка неожиданно затормозил, остановился, спросил:

– Моть, а чего это там у тебя?

Тот, едва продрав глаза, чуть приподнявшись и пока еще мало соображая, на автомате выдал:

– Где?

Генка не ответил, зато наклонился, схватил Мотино одеяло за угол и резко сдернул, так что оно упало на пол.

– Ты чего, в кроватку наделал? – воскликнул громко Генка, округлив глаза, и его губы моментально расползлись в широкой и вроде бы торжествующей улыбке.

– Офигел? – рыкнул Мотя, но, стоило самому глянуть вниз, слова застряли в горле, по рукам пробежали мурашки, а спина покрылась холодным липким потом.

На простыне темнело огромное мокрое пятно. И сразу прекрасно ощутилось, что трусы тоже мокрые – собрались складками, прилипли к телу.

– Ну и кто тут ссыкло? – многозначительно вывел Генка, глянув на Мотю сверху вниз.

– Пасть захлопни! – опять рыкнул тот.

То есть хотел рыкнуть, но голос предательски сорвался, едва не превратившись в тонкий визг. И Моте одновременно захотелось двух невозможных вещей: пристукнуть Поганкина, чтобы сразу насмерть, и оказаться где-нибудь на краю земли, подальше ото всех, кто увидел его позор. А увидели многие, потому что как-то все дружно замерли и примолкли.

Мотя поймал презрительный Пашин взгляд.

– Паш, ну Паш, – забормотал отчаянно, заискивающе уставившись в глаза парня. – Да не я это. Я никогда…

Но Паша только брезгливо скривил губы, отступил подальше, отвернулся, а Генка выпустил из пальцев угол одеяла, рванул назад по проходу, вылетел в холл и, увидев заходившую с улицы воспитательницу, заорал, напугав тянувшихся на выход девчонок:

– Людмила Леонидовна! Людмила Леонидовна! А где можно чистую простыню взять?

Та озадаченно воззрилась на него.

– Зачем тебе? – шагнула навстречу, и он откровенно выложил, все так же отчетливо и громко:

– Да там Мотя… ну, Матвеев описался. У него, поди, и матрас тоже мокрый.

Людмила Леонидовна всплеснула руками, прошипела, сверля Генку красноречивым осуждающим взглядом:

– Да что ж ты, Белянкин, кричишь-то так? – ухватила его за плечо, развернула, подтолкнула в сторону мальчишеской спальни и сама скорее двинулась туда же с надеждой, что Генка на самом деле всего лишь неудачно пошутил.

Но оказалось, нет, не пошутил.

Мотя стоял рядом с кроватью, прижимая к животу одеяло, и, словно заведенный, твердил, затравленно озираясь по сторонам:

– Да не мог я. Это не я.

И остальные по большей части стояли, ничего не делая, и ждали, что произойдет дальше. Хорошо хоть никто демонстративно не смеялся и не тыкал пальцем, но, возможно, это было просто затишье перед бурей. А вот когда ребята останутся одни, тогда…

– А ну быстро все на стадион! – громко и твердо скомандовала Людмила Леонидовна. – Что застыли? Хотите, чтобы вам на вечерней линейке выговор сделали за массовое опоздание на зарядку и опять вымпел не дали? – затем посмотрела на Мотю, добавила, понизив голос: – А ты, Матвеев, лучше пока останься.

Тот не возразил, так и проторчал на месте, вперившись взглядом в пол, пока остальные не ушли. Да и потом просто молчал, когда воспитательница и вожатый решали, что делать. Не с ним, а с остальными. Потому как с самим Мотей уже точно ничего не исправишь: чудо не произойдет, случившееся не сотрется из памяти. Ведь даже девчонки слышали, про что Генка орал в коридоре.

Вот же твареныш!

Мотя крепко стиснул кулаки, сжал зубы так, что те заскрипели. Людмила Леонидовна еще и напомнила, уходя, словно маленькому:

– А ты, Олег, не стой так, переоденься. – Сочувственно и жалостливо.

Но Моте от ее тона только сделалось еще тоскливее и безнадежнее. Ощущение несмываемого позора и собственной ничтожности опять накрыло с головой, как в самом начале. И захотелось выругаться, послать воспетку подальше. Он и послал шепотом, стоило ей скрыться за дверью, а потом изо всех сил саданул ногой по тумбочке.

У той чуть дверь не отвалилась, а пальцы на ноге прошила сильная боль, выдавившая из глаз слезы. Мотя, хлюпая носом, вытер их тыльной стороной ладони, а потом попытался доломать дверцу, но сумел выдрать только верхнюю петлю.

Когда пацаны вернулись с зарядки, разоренная Мотина кровать еще сильнее выделялась и притягивала взгляд. Все покрыты бельем и оттого белые, а у него темно-серая с выставленной напоказ панцирной сеткой, словно позорно оголенная.

– Ты лучше и на линейку с нами не ходи, – заявил ему Паша, и никто не возразил, не заступился.

Мотя съежился, вжал голову в плечи и будто бы стал гораздо меньше, протянул тихонько:

– Ну, Па-аш… – но так и не договорил, потому что слушать Паша не стал, опять отвернулся и сразу отошел, сдернул со спинки своей кровати полотенце, забрал из тумбочки зубную щетку и пасту, отправился умываться.

Мотя тоже не смог больше сидеть в палате, выбрался на улицу, но далеко уходить не стал, обогнул густые заросли кустов, уселся в траву, спиной к лагерю, лицом… А непонятно куда лицом, потому что все равно смотрел, не отрываясь, на свои потрепанные кеды и дохлым червяком растянувшийся шнурок.

На линейку Мотя действительно не пошел, дождался, когда окончательно затихнет гул голосов. И ведь ни воспетка, ни вожатый его не хватились, не стали искать. Потому что теперь даже они его старались не замечать.

А он вот сейчас возьмет и сбежит. И что они тогда будут делать? С них же спросят, что недоглядели, уволят, а может, даже и посадят.

Или все-таки лучше отложить побег на потом? На крайний случай. Если никакого другого выхода не останется. Ведь родители дома тоже вряд ли обрадуются внезапному возвращению сына, особенно по такой позорной причине. Отец наверняка начнет насмехаться и подкалывать. Да и денег у Моти нет, чтобы оплатить проезд до города. Поэтому, переждав еще несколько минут, он направился на завтрак.

Столы первого отряда на его удачу оказались уже накрыты, и он почти моментально умял тарелку сладкой рисовой каши на молоке, попросил добавку, сделал бутерброд с маслом и сыром и тоже съел, запивая какао.

От еды Моте всегда становилось легче. Он и теперь немного воодушевился, направился назад к корпусу, но близко подходить не стал, устроился на лавочке, с которой хорошо просматривалась ведущая к корпусу дорожка.

Отсюда он точно не пропустит Пашу. А тот, если его хорошо попросить, что-нибудь обязательно придумает. Он же раньше всегда выручал Мотю, даже в той истории с шибздиком из тринадцатого отряда: не выдал, не оттолкнул, спас. Но все надежды Моти разбились и рассыпались на осколки, будто Паша швырнул в них камнем, а не высказал словами, сухими и безразличными:

– Слушай, Моть, отвали. Я уже устал тебя выгораживать. Хватит. Теперь давай сам, один. А ко мне больше не подходи. Уяснил? Особенно после такого. Я не собираюсь вместе с тобой позориться.

– Паш, ну это не я! – взвыл Мотя. – Ну правда! – И то ли от отчаяния, то ли от страха мозг острее заработал, выдал предположение: – Это кто-то подстроил. Нарочно меня подставил, пока все спали. Налил мне в кровать воды.

Потому что Мотя и сам вполне был способен проделать с кем-то подобное. Да он в принципе и собирался вот так подшутить над Поганкиным, чтобы Паша отлучил того от компании. А теперь, получалось…

Ну да! Его внезапно озарило. Так и есть. Просто Поганкин успел раньше. Недаром же он, как только встал, сразу направился к Мотиной кровати, намеренно заговорил – хотя никогда раньше не заговаривал первым – сдернул одеяло, а потом орал в холле, чтобы все услышали.

– Это все Поганкин! – выдохнул он. – Точно Поганкин! Вот же гнида! Паш, я тебе говорю, это он.

Паша, похоже, не поверил, посмотрел снисходительно.

– Да он. Точно он! – убежденно повторил Мотя, с надеждой заглянул Паше в глаза, но тот совершенно неожиданно для него усмехнулся.

– А если даже и так, – произнес холодно. – Ты же все равно ничего не докажешь. Все равно остальные будут считать, что это ты обделался.

– Я докажу, Паш, – пламенно заверил Мотя. – Я его заставлю признаться. – И словно утопающий за соломинку, ухватился за Пашину руку, но тот брезгливо стряхнул его пальцы, вывел категорично:

– Я же сказал, отвали. – И в который уже раз просто взял и отвернулся.

Мотю моментально захлестнула неуправляемая ярость. Еще чуть-чуть, он бы и на Пашу набросился.

Почему тот не поверил? Почему отнесся вот так, прогнал? Разве они не друзья? Да Мотя же за ним и в огонь и в воду. Даже убил бы за Пашу любого, если бы понадобилось. А он – «отвали»?

И все из-за этой твари Поганкина. Сейчас Мотя его найдет и просто размажет, изметелит в хлам.

Но долго искать не пришлось: Генка будто специально его дожидался, торчал на улице возле корпуса недалеко от крыльца. Не один, но плевать.

Мотю не смутило даже присутствие вожатого Коли. Он подскочил к Поганкину, с налета въехал ему кулаком в челюсть, а когда Генка покачнулся и едва не завалился от удара, поймал за грудки, с силой тряхнул, так что половина пуговиц не просто оторвалась, а пулями отскочила от рубашки, швырнул на землю и сам навалился сверху. И конечно, опять замахнулся, не глядя, потому что глаза все равно застилало багровым туманом, а в голове не осталось ни одной мысли, ни одной эмоции, только жгучая ненависть и злость.

Глава 21

Коля сам не заметил, как слетел с крыльца. Лишь секунду назад стоял на нем, упираясь ладонями в перила, и вдруг оказался рядом с дерущимися мальчишками.

Хлипкий Генка Белянкин валялся на земле, а здоровяк Мотя сидел на нем верхом, с силой придавливал одной рукой, а второй замахивался для удара. Коля, тоже одной рукой, вцепился в его запястье, а другой ухватил за шиворот, дернул на себя.

Похоже, ворот футболки слишком сильно впился Моте в горло. Он захрипел, как-то обмяк, и Коле довольно легко удалось оттащить его от Генки.

Мотя и дальше не стал сопротивляться, грузно плюхнулся на задницу, да так и остался сидеть с выпученными глазами, будто впал в прострацию. А Белянкин по-прежнему лежал на земле. Из-за наполовину прикрытых век виднелись белки глаз, пальцы едва заметно подрагивали. Скорее всего, отключился, потерял сознание.

Только этого еще не хватало!

Коля огляделся по сторонам, обращаться ко всем присутствующим не стал, выбрал одного.

– Корнев! Лёха! Знаешь, где медпункт? Там, где вам рост измеряли и взвешивали. Бегом туда. Позови… э-э… – Имя и отчество лагерной медички вылетело из головы, он и не стал заморачиваться: – В общем, врача. Скажи, что у нас человеку плохо.

Лёшка кивнул, сорвался с места. А к корпусу подошла где-то задержавшаяся Людмила Леонидовна, всплеснула руками, воскликнула с досадой:

– Господи! Ну что опять? – И сама без труда определила: – Драка? – потом присела рядом с Генкой, аккуратно похлопала его по щекам, позвала: – Гена. Ге-на.

Тот слабо шевельнулся, но глаза не открыл, наоборот, веки плотнее сомкнулись, спрятав жутковато проглядывающие белки.

– Надо Надежду Михайловну позвать.

– Уже, – отчитался Коля. – Корнев за ней побежал.

Вокруг собралось уже немало народу. Паша тоже подошел, но остановился чуть в стороне, внимательно наблюдая за происходящим. А Людмила Леонидовна повернулась к Моте, по-прежнему сидящему возле Колиных ног, произнесла укоризненно и строго:

– Опять ты, Матвеев, отличился. Ну-ка поднимайся, пойдем поговорим.

Тот никак не отреагировал, и Коле пришлось наклониться, тряхнуть его за плечо.

– Олег, ты слышишь?

Мотя вздрогнул, словно и правда только что очнулся, запрокинул голову, посмотрел на вожатого, потом на Людмилу Леонидовну каким-то остекленелым, чуть затуманенным взглядом.

– Матвеев, поднимайся, – повторила воспитательница. – Мне нужно тебе много чего сказать.

Теперь Мотя послушался, действительно встал, так ни слова и не сказав, поплелся за Людмилой Леонидовной к корпусу, низко опустив голову и глядя под ноги, абсолютно не замечая того, что происходило вокруг. Из-за чего уже в холле едва не столкнулся со стоящей возле общего шкафа Ингой Малеевой. Хорошо, та вовремя успела отпрянуть.

Мотя вскинулся на мгновение, криво ухмыльнулся, но сразу же опять опустил голову, спрятал лицо. А Инге почему-то захотелось зябко поежиться от резанувшего ее взгляда и этой ухмылки.

Толпа на улице опять оживилась, с интересом наблюдая, как приведенная Лёшкой врачиха хлопотала над Генкой. Сначала аккуратно ощупала его, проверяя, все ли цело, потом сунула под нос смоченную в нашатыре ватку.

Вдохнув едкий раздражающий запах, Белянкин моментально пришел в себя. Ну, то есть относительно пришел: открыл глаза, зашевелился.

– Подожди, подожди, – мягко придержала его Надежда Михайловна. – Не торопись подниматься. Сначала скажи, нигде не болит? Руки-ноги чувствуешь?

Генка несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, потом пробормотал что-то чуть слышно, почти никто не разобрал. Врачиха помогла ему сесть.

– Голова не кружится? Не тошнит?

– Нет.

– Как тебя зовут, помнишь?

– Генка.

– А фамилия?

– Бе… Белянкин.

Надежда Михайловна опять ощупала и осмотрела его голову, затем повернулась к Коле.

– Да вроде бы все нормально. Шишек и гематом нет. Только маленькая ссадина на подбородке, да губу слегка прикусил. Но это совсем не страшно. И скорее всего, нервное напряжение сказалось. Непривычная обстановка. Он же первый раз в лагере?

– Да вроде, – подтвердил вожатый.

– Ну вот, возможно, еще и кислородная недостаточность, – заключила врачиха. – Вон после вчерашнего дождика с утра как парит. Да и головной убор на солнце не мешало бы носить, раз организм такой слабенький. – Она опять посмотрела на Генку. – У тебя с собой шапка какая-нибудь есть? Кепка или панама? Ну или хотя бы пилотка.

Тот не ответил, так и сидел, упираясь ладонями в землю. А его затуманенные глаза то опять сами по себе закрывались, то смотрели на окружающих растерянно и недоуменно.

– Надо мальчика в палату отвести, уложить, – снова развернувшись к вожатому, распорядилась Надежда Михайловна, но почти сразу передумала: – Или нет. Лучше все-таки ко мне в медпункт. Там тихо и спокойно. Пусть денечек отдохнет, придет в себя, кальций и витаминки попьет. И я понаблюдаю, нет ли сотрясения. Оно иногда не сразу проявляется. А если все хорошо, завтра с утра вернется в отряд. – Потом неуверенно глянула на Генку: – Только дойдет ли?

– Да ничего, доведем, – заверил врача Коля. – Или могу даже донести, если надо.

Надежда Михайловна согласилась, а вожатый даже тут не удержался от вечного своего ободряющего тона и шуточек, наклонился к Генке, улыбнулся:

– Ну что, Геннадий? Поехали! – И, довольно легко подхватив его на руки, распрямился.

Генка возражать и сопротивляться не стал. Похоже, он до сих пор был не в себе, словно его не Мотя ударил, а оглушило и контузило как минимум взрывом.

В медпункте он послушно выпил выданные ему таблетки.

– Ну вот и хорошо, – заключила Надежда Михайловна. – А теперь полежи. Можешь даже поспать, если хочешь. – Совсем по-матерински потрепала его по волосам, и Генка, отвернувшись к стене, натянул до ушей простыню.

Когда Коля вернулся из медпункта, в отряде уже царила более-менее привычная атмосфера. Дежурные наводили порядок в палатах и возле корпуса, танцоры отправились в клуб на генеральную репетицию в костюмах, остальные разбрелись по кружкам или по каким-то другим делам.

Мотя вел себя тише воды ниже травы, старался лишний раз не попадаться никому на глаза. Все как будто бы опять наладилось и успокоилось, если, конечно, можно назвать спокойной до предела заполненную событиями и суетой лагерную жизнь.

После полдника Людмила Леонидовна отправила Пашу к старшей вожатой забрать привезенные из города отрядные фотографии. Мария Алексеевна без вопросов выдала ему большой конверт, помеченный цифрой один, и Паша не удержался – выйдя из пионерской комнаты, устроился у окна, вытянул из конверта один снимок, пробежался глазами по знакомым лицам.

Девчонки, как и договорились, все с хвостиками, даже Людмила Леонидовна. Вожатый Коля в нелепой треуголке из бумаги. Сам Паша, как обычно, получился очень даже прилично. Рядом с ним – Серега Горельников, а Моти нет, трусливо отказался после позора на стадионе. Поэтому сбоку от Серого приткнулся Генка Белянкин.

По крайней мере судя по росту и щуплой фигуре – он. А вот лицо… лицо какое-то смазанное, словно два изображения наложились друг на друга. Еще и качество фото не самое лучшее. Поэтому, сколько Паша ни всматривался, так толком разобрать и не смог, в чем тут дело: что-то попало на пленку или сквозь Генкины черты действительно проступили еще чьи-то? Но чьи? Да и как вообще такое возможно?

Придя в отряд, он отдал фотографии Людмиле Леонидовне, но про дефект ничего говорить не стал – сами потом разберутся – сразу двинулся в медпункт. Как председатель совета отряда, он же обязан навестить попавшего в изолятор пионера.

Генка вроде бы окончательно пришел в себя, хотя и выглядел до сих пор немного пришибленным, сидел на кровати, читал книжку. Или делал вид, что читает.

– Ты как? – поинтересовался Паша, устраиваясь рядом, пристально посмотрел в его глаза, и Белянкин, как обычно, долго не вытерпел, отвел взгляд, буркнул:

– Нормально.

Паша помолчал немного и опять спросил:

– Чего читаешь?

Генка прикрыл книгу, показал обложку с легко узнаваемой рамкой[11], но и сказал тоже:

– «Страна Семи Трав», Платов. Коля принес.

– Ясно, – кивнул Паша, хотя о такой книге не слышал. – Еще раз пристально глянул на собеседника и дальше ходить вокруг да около не стал. – Это правда ты Моте в кровать воды налил? – Белянкин не ответил, только чуть заметно дернулся, и он добавил: – Я видел, как ты под утро ходил по палате.

– Я? – переспросил Генка и замотал головой: – Это не я.

– А кто? – спросил Паша и многозначительно напомнил: – Я же говорю, видел.

Он буквально физически ощущал: еще немного, и Белянкин не выдержит, выложит правду, какой бы та ни оказалась. Но Генка, опустив голову и спрятав взгляд, упрямо повторил:

– Это не я, – пусть и чуть слышно. Потом вскинулся, заявил с нажимом: – Это все он. Он! Это он… – запнулся и резко закончил: – Сам виноват!

– Кто? – с еще большим напором повторил Паша.

Белянкин затравленно уставился на него, словно угодил в ловушку, беззвучно пошевелил губами. И Паша тоже уставился – прямо в глаза, которые сразу забегали, выдавая смятение.

– Кто?

– М-Мотя, – наконец выдавил Генка. – А я… я просто в туалет вставал.

– У… – Паша снова кивнул, сделал вид, что поверил, сменил тему: – А ты когда назад в отряд?

Белянкин перестал теряться, ответил уже уверенно:

– Скорее всего, завтра утром перед линейкой. Врачиха сказала, надо немного понаблюдать.

– Тогда читай дальше, – произнес Паша, поднимаясь, – а я пойду. А то мне еще на совет дружины надо.

Глава 22

Паша понятия не имел, почему проснулся. Возможно, все-таки что-то услышал сквозь сон. Или сработало неведомое чутье – торкнуло внезапно, заставило очнуться и тем самым спасло. Потому что, едва открыв глаза и сфокусировав прояснившийся взгляд, Паша увидел совсем близко Мотю с поднятой вверх рукой. А еще тусклые фонарные отсветы на занесенном лезвии ножа и – хотя такое могло привидеться под влиянием мгновенно охватившего ужаса – точно такой же странный желтый блеск в глубине прицельно направленных на него зрачков. Словно это был не человек, а дикий зверь.

Кто-то другой на месте Паши наверняка бы истошно заорал или, наоборот, беспомощно окаменел, не в состоянии пошевелиться. Но он-то не такой.

Он среагировал почти мгновенно под воздействием никогда не дремлющего инстинкта самосохранения и собственной натренированной силы воли. Не поднимаясь и не откидывая одеяла, извернулся прямо в кровати, согнул ноги в коленях и тут же резко выпрямил, целясь Моте в живот. И конечно, попал. В подобном Паша даже не сомневался.

Мотя отлетел, опрокинулся на соседнюю кровать, на которой спал Серега Горельников. Хотя тут же вскочил. Но и Паша успел вскочить, даже раньше, и оказался уже готов – встретил Мотю новым ударом с ноги. И на этот раз тот вылетел в широкий проход, врезался в спинку другой кровати, не удержавшись на ногах, осел на пол.

– Ребзя, вы чего? – обалдело вскинулся Серый, выбрался из-под одеяла, сел на колени, уставился на Мотю.

Остальные тоже почти все проснулись, начали подниматься.

– У него нож, – констатировал Лёшка Корнев зазвеневшим от напряжения голосом.

Да! Поэтому Паша, не дожидаясь, когда Мотя очухается, сам подлетел к нему и еще раз с размаху пнул в пухлый бок – в почку, чтобы тот загнулся от боли, чтобы не смог пустить в ход оружие.

Правда, нож был небольшой, складной. Лезвие у него довольно тупое, но зато самый кончик, тонкий и острый, легко вошел бы в мягкую плоть – в горло, между ребрами или в живот. А Паше совсем не хотелось, чтобы подобное с ним произошло. Да и ни с кем другим тоже.

Мотя хоть и согнулся от боли, но нож из руки не выпустил, отполз подальше, почти уткнувшись лицом в пол, потом, неуклюже переваливаясь, встал на четвереньки. За ним настороженно наблюдали, не понимая, чего ожидать, но приблизиться никто не решался. А Мотя, ухватившись за спинку ближайшей к нему кровати, поднялся, не распрямляясь до конца, уставился на Пашу.

Тому по-прежнему казалось, что глаза Моти светились, но не настолько ярко, как, например, у кота, и не постоянно. В них будто вспыхивали блеклые далекие огоньки, которые гипнотизировали, завораживали. Даже пришлось помотать головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Чё выпялился? – впервые за все время сипло проговорил Мотя. – Считаешь, что я чмо позорное? Что я тебя не достоин?

Паша молчал. А что тут скажешь? Да и отвлекаться он не хотел. Потому как прекрасно помнил, что увидел, открыв глаза. И теперь внимательно следил за каждым движением Моти, особенно за той рукой, которая по-прежнему сжимала нож.

От мыслей, что могло случиться, если бы вовремя не проснулся, сразу начинало жечь в голове и груди – до горячего пота, проступавшего вдоль спины, и чуть ли не до паники.

– Даже разговаривать не хочешь? – обиженно проныл Мотя и вдруг жестко вывел: – Ну и правильно! Что с таким разговаривать? Тварь! Слабак! – рассмеялся громко. – Получай! – Но не кинулся на Пашу.

Мотя вообще имел в виду не его. Себя!

Он с размаху полоснул ножом по своему локтю, потом по щеке. Кто-то испуганно вскрикнул, сорвался с места, выбежал из палаты в холл.

– Моть, ты совсем? – ошалело выдохнул Серый.

– Получай! – яростно прорычал Мотя, резанул себя по животу, потом ткнул в ногу. Кровь текла, капала на пол. – Получай, ссыкло!

Корнев подкрался со спины, прыгнул на Мотю сзади, обхватив за шею. Серый кинулся ему на помощь, вооружившись подушкой. И тут в палату ворвался Коля, не замешкавшись ни на секунду, метнулся к ним, ловко перехватил вооруженную ножом руку, стиснув изо всех сил запястье, резко заломил назад.

Мотя вскрикнул, разжал пальцы, нож упал с глухим ударом. Коля ногой отпихнул его в сторону, а потом вместе с Лёшкой они повалили на пол и самого Мотю. Тут и Паша опомнился, одним прыжком оказался рядом и тоже обрушился сверху, стараясь поймать вторую Мотину руку, а Серый вцепился в ногу Моти. И тот зло зарычал, забился, задергался, размазывая по полу собственную кровь.

– Лёха! – сдавленно выдохнул Коля, но тому и объяснять не пришлось.

– Понял! – откликнулся он, вскочил и пулей вылетел из палаты.

Правда, в дверях чуть не врезался в Людмилу Леонидовну.

– Корнев, что там у вас? – воскликнула она, попыталась поймать Лёшку, но тот вывернулся, бросил на бегу:

– Я в медпункт за врачом.

И воспитательница больше не стала его задерживать, сама скорее кинулась в спальню мальчиков и сразу услышала:

– Паша, подбери нож!

Всплеснула руками.

– Николай, что тут у вас происходит?

Вожатый, сидящий верхом на извивающемся Моте и крепко держа его заломленные назад руки, оглянулся, бросил торопливо:

– Да всё уже под контролем.

– Ну да, конечно, – нервно возразила Людмила Леонидовна. – Оно и видно. – Отыскала взглядом Пашу. – Елизаров! Ты хоть объясни. Какой нож?

– Обычный, складной, – откликнулся тот, – Мотя… Матвеев порезал себя, – упустив первую часть произошедшего.

– Го-осподи, – пробормотала воспитательница, машинально прижав ладони к груди. – Этого еще не хватало.

– Но мы у него нож отобрали, – продолжил Паша. – А Корнев за врачихой побежал.

Людмила Леонидовна подошла поближе, но только убедилась, что ничем тут помочь не в состоянии. Мотю и так уже держали несколько человек, а что еще делать – непонятно.

Он по-прежнему пытался вырваться, просил отпустить, угрожал, ругался, иногда просто по-звериному завывал или шипел, хотя уже не настолько яростно, как раньше. Может, выдохся, может, ослаб, а может, смирился, собирался сдаться, просто пока не контролировал себя.

Воспитательница обвела взглядом палату, строго распорядилась:

– Все остальные остаются на местах. Чтобы никто никуда ни шагу. И никаких криков. – Потом добавила тише и спокойнее, перейдя на шепот: – А я пойду девочек проведаю. Пока тоже не повскакивали.

В палате девочек царили мир и спокойствие – по крайней мере на первый взгляд, – многие действительно крепко спали, невзирая на шум за стеной. Но стоило Людмиле Леонидовне войти, тут же приподнялась Оля Корзун.

– А что там, у мальчишек, происходит?

– Ничего особенного, – хоть и по-прежнему шепотом, но как можно убедительней заверила воспитательница. – Опять разодрались.

– Во придурки! Им что, делать больше нечего ночью?

– Поверь, мне не менее удивительно, – устало вздохнула Людмила Леонидовна. – Но можешь спать дальше и не беспокоиться.

– Да я бы не беспокоилась, – высказала Оля, – но тут Малеева тоже с ума сходит.

– Ничего она не сходит, – возразила Галя Яковлева, усаживаясь в кровати. – Подумаешь, во сне разговаривает. А ты, Корзун, иногда храпишь и слюни пускаешь, и никто ведь не считает, что ты больная.

Только не хватало, чтобы еще и девочки подрались.

– Оля! Галя! – с упреком выдохнула Людмила Леонидовна, чуть ли не на цыпочках продвигаясь в противоположный конец палаты.

Только после слов Корзун она обратила внимание, что Инга Малеева и правда не лежала, а тоже сидела, завернувшись в одеяло, подпирая голову руками, чуть заметно покачивалась из стороны в сторону и совсем тихо бормотала почти без пауз на одной ноте. Слов не разобрать, они будто слились одно с другим в бесконечную нить из звуков и слогов. И глаза вроде бы закрыты.

Выглядело странно, но не страшно. Людмила Леонидовна даже не стала Ингу трогать, для начала присела на краешек Галиной кровати.

– И что, такое уже не в первый раз?

– Ну, было уже однажды, – честно выложила Яковлева. – Правда, тогда она не сидела, а лежала. Просто ей снилось что-то.

– Ага, – не удержалась Оля, ехидно сказала: – Сначала лежала, теперь сидит, а потом ходить начнет. Вот так проснешься ночью, а над тобой Малеева бормочет. А потом будешь всю жизнь от страха заикаться. Может, она лунатик?

– А ты тогда кто? УО[12]? – не осталась в долгу Галя, и Людмиле Леонидовне опять пришлось на них шикнуть:

– Девочки, да сколько можно? Хватит уже ссориться. – Затем она снова обратилась к Гале: – И чем все закончилось?

– Я ее разбудила, – опять охотно поделилась та, не видя ничего особенного. – Она проснулась. А потом мы опять спать легли. И все. Не вставала она и никуда во сне не ходила. – И под конец рассудительно сказала: – В жизни всякое бывает. А Инга тут, возможно, вообще самая нормальная. Из всех.

Оля опять не сдержалась, хмыкнула, но говорить ничего не стала.

– Ясно, – кивнула Людмила Леонидовна, привстала, протянула руку к Малеевой, тронула за плечо, затем аккуратно тряхнула: – Инга! Инга, проснись! – Та поначалу никак не отреагировала, так и продолжала бормотать и покачиваться, и воспитательница наклонилась к ней ближе, позвала чуть громче: – Малеева! Инга!

На этот раз сработало. Инга замолчала, замерла, потом мотнула головой, будто избавляясь от наваждения, вскинула голову:

– А? – увидела перед собой Людмилу Леонидовну, не сразу, но узнала, воззрилась удивленно.

…А в палате мальчиков тем временем уже появилась приведенная Лёшкой Надежда Михайловна. Она прилично запыхалась, потому что тоже почти бежала всю дорогу, встревоженная его объяснениями, а особой спортивностью никогда не отличалась. Но выравнивать дыхание и приходить в себя времени у нее не было.

Мотя хоть и не бушевал, как раньше, но и не желал окончательно успокаиваться, по-прежнему норовил вырваться, и кровь из его ран все так же текла. И ведь не определить точно, насколько они серьезны, а рисковать его жизнью не хотелось. Поэтому, как бы Надежда Михайловна ни желала избежать подобного, все равно пришлось вколоть мальчишке успокоительное, потом какое-то время ждать, когда лекарство подействует. И только тогда удалось его осмотреть и наспех перебинтовать.

– Его в медпункт надо.

Чтобы там уже обработать раны и перевязать как следует.

– Да, конечно, – согласился Коля. – Мы его отведем. Поможешь, Паш?

Тот кивнул. Крови Паша не боялся, Мотю тем более. Особенно такого – слегка осоловевшего после укола, обмягшего, пусть и время от времени недовольно дергавшегося и бубнившего какую-то ерунду. А еще почему-то слишком холодного, словно он долго пробыл на морозе. Но, может, это из-за укола или из-за потери крови.

До медпункта они добрались вполне благополучно. Успокоительное действовало все сильнее, Мотя окончательно присмирел и размяк. Поэтому, оказавшись на месте, они провели его не в процедурную, а сразу в свободный бокс изолятора, усадили на кровать.

– Николай Васильевич, – обратилась Надежда Михайловна к вожатому. – Думаю, надо поставить в известность Авию Аркадьевну.

– Прямо сейчас? – Коля ее предложению ничуть не обрадовался.

– Да, – подтвердила врачиха тоже без особого энтузиазма. – Придется вызвать скорую. – Она обеспокоенно глянула на Пашу. – И не только из-за порезов. Вы понимаете?

Коля шумно выдохнул.

– Ладно. Пойду позову. – И тоже посмотрел на Пашу: – Один до отряда доберешься?

– Я лучше здесь подожду, – заявил он, и насильно прогонять его не стали.

Скорее всего, посчитали, что ему на самом деле неуютно после случившегося одному топать по спящему сумрачному лагерю. Ночь уже подходила к концу, но рассвет только-только занимался. Пашу еще и поспрашивали немного, желая выяснить подробности, когда объявилась начальница.

Авии Аркадьевны он тоже ничуть не боялся. Ну и подумаешь, взрослая. Паша легко выдержал цепкий и недовольный взгляд ее округлых, чуть навыкате глаз, чем-то напоминающих лягушачьи, выложил прямо:

– Я проснулся, а М-Матвеев с ножом стоял. Хотел наброситься, но я его оттолкнул. А потом он стал себя резать.

Начальница сжала губы, так плотно и крепко, что кожу на лице стянуло, громко задышала, раздувая от напряжения ноздри.

– А где он нож взял?

– Так с собой привез.

– И ты про это знал? И не сказал?

Паша и тут не смутился.

– Ну а чего особенного? В поход всегда нож берут.

– А вы разве в походе?

– Авия Аркадьевна, – вмешался Коля. – Он же рассказал, что случилось. Пусть теперь в отряд идет. Или на улице посидит.

Начальница глянула на вожатого раздраженно, хотя возражать не стала, и Пашу на самом деле выставили из домика на улицу. Он устроился на лавочке рядом с крыльцом. Оттуда тоже кое-что было слышно, да и ждать долго не пришлось – Коля вышел минут через пятнадцать, взъерошенный и смущенный, как после хорошей взбучки.

– Ты все-таки еще здесь? – поинтересовался он у поднявшегося с лавочки Паши, зябко потер плечи. – Не замерз?

– Нет.

– Ну что, идем? – И они неторопливо зашагали рядом. – Ты как?

– Нормально, – откликнулся Паша и, помолчав немного, сам спросил: – Коль, а вот ты рассказывал, как духи в людей вселяются и всякие болезни вызывают. А избавиться от них можно?

Вожатый удивленно уставился на него.

– Неужели тебе сейчас хочется говорить о таком?

Паша пожал плечами.

– А о чем тогда?

Коля озадаченно хмыкнул и признался:

– Да сам не знаю, если честно. – Хотя от любимой темы тоже не смог отказаться, пусть вначале и произнес довольно скептически: – Паш, но мне кажется, ты слишком серьезно воспринимаешь мои рассказы. Это же всего лишь мифы, народный фольклор, сказания. Я же говорил, способ объяснить непонятное. Ну и, кроме того, людям почему-то легче думать, что в их недостойных поступках, да и во всех остальных бедах виноваты какие-то темные силы, а не они сами. Потому и придумывают всех этих жутких тварей, злобных духов, монстров.

– Но ты-то ведь про них знаешь зачем-то? – парировал Паша.

– Я историк, – многозначительно напомнил Коля. – Мне положено. Какая же история без легенд и мифов? Их даже в школе изучают. Правда, в основном египетские и греческие. Ну и русские народные сказки. Они ведь из той же оперы. Благодаря им тоже можно узнать, как наши предки жили.

– Ну вот и мне интересно, – с нажимом проговорил Паша. – Я, может, тоже на исторический пойду. А в учебниках такого нет, что ты нам рассказывал. Про духов тех же. – Он сосредоточенно свел брови. – Вот они на людей охотились. А люди, получается, никак не могли от них защищаться?

– Могли, – возразил вожатый. – Не только защищаться, а еще и обращаться к ним за помощью, договариваться и даже побеждать и подчинять. Только далеко не все, а лишь избранные. Были такие – колдуны и шаманы.

– А как ими становились?

– Обычно ими не становились, а рождались. Вроде как духи сами выбирали, кому сверхъестественные способности можно доверить. И метили подходящего человека.

Паша иронично хмыкнул.

– Как?

– Да по-всякому. – Коля дернул плечами, принялся перечислять: – Например, необычными родинками, седой с рождения прядкой, какой-нибудь странной болезнью типа лунатизма. Или вот слышал такое выражение «родился в рубашке»? Это тоже считалось особой меткой.

– А если, например, глаза разного цвета, – предположил Паша, – или… сердце не слева, а справа?

Коля кивнул.

– Наверное, и такое тоже пойдет. Даже еще больше. Уж слишком редко встречается. – А потом улыбнулся уголками губ и чуть снисходительно произнес: – Но только, понимаешь, Паш, дело ведь не в необычной родинке или, вот как ты сказал, в сердце не с той стороны. Это всего лишь метка, и она не причина, а следствие. Дело в том, какой человек. Что у него в этом самом сердце, что в душе? Заслуживает ли он особые способности? Сможет ли соблюдать правила?

– Какие еще правила?

– Ну, например, такое – не использовать данную ему силу в корыстных и вредительских целях.

Паша опять задумчиво нахмурился:

– А это еще почему?

– Потому что, Паш, сила дается не для того, чтобы отбирать, мстить, заставлять, бить, а чтобы поддерживать, помогать, заботиться и защищать. Если ты в чем-то сильнее, у тебя и ответственности больше. А как раз в плане этой ответственности многие и оказываются непригодными. Не проходят проверку. – Коля качнул головой, красноречиво посмотрел на Пашу, словно хотел сказать «Вот такие дела, брат», но вслух произнес: – Чудеса чудесами, и с ними, конечно, интересней, но ведь у народов и другие истории есть, обычные, человеческие.

Они уже добрались до корпуса, но остановились возле крыльца, не торопясь подниматься.

– Хочешь, одну притчу расскажу? – спросил вожатый. – Или спать пойдешь?

Паша даже раздумывать не стал, выбрал сразу:

– Лучше расскажи.

– Ну тогда слушай. – Они устроились на ступеньке. – Однажды вышли дед с маленьким внуком за околицу козу пасти. Коза пасется, а они сидят, греются на солнышке, потом видят, идет по дороге человек. Заметил их, подошел и спросил: «Я никогда раньше не был в этих краях. Подскажи мне, старик, какие люди живут в этой деревне?» «А какие люди жили там, откуда ты ушел?» – вместо ответа тоже спросил у него дед. «Очень плохие, очень злые и эгоистичные люди, – пожаловался человек. – Потому я и уехал оттуда». «Вот и здесь ты найдешь точно таких же», – сказал ему дед.

Рассвет набирал силу, медленно, но верно разгонял ночную темноту, неотвратимо наползал клубившимся у самой земли полупрозрачным белым туманом, свежестью наступающего нового дня прогонял мурашки по коже.

– Через некоторое время на дороге появился другой человек, и тоже подошел к деду с внуком, и тоже спросил, какие люди живут в деревне. И ему дед ответил вопросом на вопрос: «А скажи, сынок, что за люди жили там, откуда ты будешь?» «Там жили очень хорошие люди, – отозвался путник. – Добрые и гостеприимные, которые всегда поддерживали меня и приходили на помощь. Поэтому мне было нелегко расстаться с ними». «Здесь ты тоже найдешь таких», – успокоил его старик.

Паша наморщил лоб, уточнил критично:

– И в чем суть?

– А вот внуку тоже это интересно стало, как и тебе. – Коля опять улыбнулся, но на этот раз загадочно, затем продолжил: – Когда человек ушел, он удивленно посмотрел на деда. «Дедушка, ведь оба этих прохожих задавали тебе один и тот же вопрос. Почему ты ответил им по-разному?» «Потому что, – сказал старик, – каждый носит свой мир в своем сердце. Тот, кто и раньше не видел в людях ничего хорошего, и здесь найдет только плохое. А тот, у кого и в других краях были друзья, в любом месте отыщет себе верных и преданных друзей». Ну? Понял?

Глава 23

Надежде Михайловне было искренне жаль этого мальчика. Надо же, сойти с ума в таком нежном возрасте!

Хотя психические заболевания как раз в подростковом возрасте обычно и проявлялись. А тут еще лагерь, непривычная обстановка. И краем уха она слышала, что от ребят ему доставалось, да еще и семья вроде бы не совсем благополучная. Даже то, что именно из-за этого Олега, на вид сильного и крепкого, в медпункте оказался щуплый Генка, на ее отношение не сильно повлияло.

Мальчики – они такие, постоянно дерутся. И не только когда посторонние, а и друзья, и братья. Хотя собственных братьев у Надежды Михайловны не имелось, детей и мужа тоже – не сложилось. И отработала она почти двадцать лет всего лишь рядовым педиатром в детской поликлинике, а там детишки в основном приходили помладше. Но и в лагере Надежда Михайловна не впервые. Здесь и насмотрелась.

Как могла, она обработала раны Олега, прекрасно понимая, что на некоторые лучше наложить швы. Потому и вызвали скорую.

Но даже со швами, скорее всего, останутся шрамы. Хотя и говорят, что они украшают мужчину, но вот только не такие, нанесенные по собственной дурости, а полученные в битве за правое дело. Да и главную проблему Матвеева швами не решить.

– Встретите машину? – кутаясь в шаль и мрачно посматривая по сторонам, уточнила Авия Аркадьевна.

– Конечно, не беспокойтесь, – заверила ее Надежда Михайловна. – И мальчика провожу.

– Я пойду тогда, – кивнула начальница.

Ее Надежде Михайловне тоже стало жаль. Прекрасно чувствовалось, устала она. Не привыкла к детям и к такой ответственности. А тут еще и навалилось совсем уж неожиданное: и Танечка, бедняжка, и мальчик этот. Хотя Авия Аркадьевна совсем не виновата.

Надежда Михайловна вздохнула, последний раз ополоснула шприц, поставила его кипятить, проверила, сделала ли пометку об использовании успокоительного в журнале, убрала его в шкафчик и прошла в изолятор.

Олег спал, бинты кое-где уже пропитались кровью, но неотложка должна скоро приехать. Интересно, из райцентра пришлют или из города?

Эх, поломал мальчишка себе жизнь! Наверняка после такого отправят на принудительное лечение, и останется клеймо, которое ничем не вывести.

– А можно мне в отряд? – Тихий голос, внезапно раздавшийся за спиной, заставил Надежду Михайловну испуганно вздрогнуть. Она и забыла о втором подопечном.

– Да ты не торопись, – развернувшись, проговорила она мягко и миролюбиво. – Сейчас я отправлю вашего Матвеева, а когда вернусь, тебя еще раз осмотрю. Тогда и решим.

Генка вздохнул, немного напряженно поглядывая из-за ее плеча на Олега. Еще и тот, будто нарочно, некстати забормотал что-то, заворочался в кровати.

– А он потом вернется?

Надежда Михайловна помотала головой.

– Не думаю, – призналась честно, решив не обманывать подопечного.

– Тогда… – неуверенно произнес Генка, – можно я… попрощаюсь.

Ее удивил такой неожиданный порыв, но и растрогал тоже, поэтому отказать она не смогла.

– Конечно, Гена. Хотя он под действием успокоительного и вряд ли что услышит или запомнит, но… доброе слово и кошке приятно. А я как раз верю, что искреннее человеческое отношение не хуже лекарства исцеляет. Поэтому иди, попрощайся. А я пока неотложку встречу.

Надежда Михайловна предполагала, Генка не станет подходить близко, всего лишь постоит у порога, может, даже скажет что. Но точно вреда не причинит, воспользовавшись полной беззащитностью Олега. Не тот он человек, чтобы мстить. Да и разодрались они наверняка из-за какой-нибудь ерунды.

Она потрепала Генку по плечу, вышла из медпункта и прямо удачно подгадала. Охранник как раз открывал ворота, за которыми, фырча мотором, стоял белый «уазик» с красным крестом и такой же красной полоской, на которой легко читалась всем известная надпись.

Машина въехала на территорию, из нее сразу вылезли два медработника – один постарше, второй помоложе – не очень крупных, но прекрасно знающих свое дело, судя по задаваемым вопросам.

– Когда случилось? Что вкололи? Доза? Носилки нужны? Крепежи? Случай единичный?

Последний вопрос неприятно огорошил Надежду Михайловну.

– Конечно, единичный! – возмутилась она. – Вы что, думаете, у нас тут эпидемия? У нас приличный лагерь!

Водитель даже не стал вылезать, просто приоткрыл дверь посмотрел с нескрываемым любопытством.

– Пострадавший-то где?

– Спит. В изоляторе.

Надежда Михайловна провела приехавших к медпункту, затем в бокс к Матвееву. Генки там уже не было, вернулся к себе.

– Олег, солнышко, – ласково проворковала она, склонившись над кроватью, – надо ехать.

Матвеев медленно приоткрыл глаза, встревоженно оглянулся по сторонам.

– Куда? – пробормотал невнятно, едва справляясь с заплетающимся языком.

– Давай вставай, парень! – распорядился врач постарше. – Лечить тебя будем, – пояснил угрюмо и уточнил: – Идти сможешь?

– Не знаю.

Тогда мужчины, не дожидаясь и не проверяя, подхватили его с двух сторон, приподняли. Матвеев не сопротивлялся, повис между ними тряпичной куклой. Его повели, а он лишь послушно переставлял ноги.

Надежда Михайловна напоследок заглянула в бокс к Генке. Тот действительно был на месте, сидел на кровати, съежившись и накрывшись одеялом. Она ласково улыбнулась, как бы обещая, что все будет хорошо, и отправилась провожать Олега.

С тяжестью на сердце она проследила, как того занесли в машину, уложили на каталку. Даже коротко махнула вслед, хотя была уверена, что никто этого не заметил, а потом вернулась к себе в медпункт.

Тяжелая смена. Но иногда случались такие. При прежнем начальнике тоже подобное бывало – лет двенадцать назад, когда Надежда Михайловна только начала здесь работать.

Несколько ребят сбежали ночью купаться, и – надо же так совпасть – наткнулись на приставший к берегу плавучий остров. Перешли на него, а утром вожатые не досчитались аж пятерых.

Наверное, детишки опомнились, только когда остров уже порядком удалился, попытались вернуться вплавь, но не справились. Еще и туман в ту ночь был – могли выбрать не то направление, и добраться до берега просто не хватило сил.

Воспоминания прервал громкий стук.

– Гена?

Надежда Михайловна очнулась, подхватила со стола стетоскоп и тонометр.

Лучше сосредоточиться на настоящем – от этого гораздо больше пользы. Сейчас она, как обещала, осмотрит мальчика и, если тот в порядке, а это самое вероятное, отпустит в отряд, и все действительно будет хорошо. Но в боксе пациента не оказалось, зато подхваченные сквозняком шторки вздулись парусами на широко распахнутом окне.

Надежда Михайловна подскочила к нему, выглянула, абсолютно сбитая с толку.

Зачем вылезать в окно, если есть дверь? Да и зачем вообще сбегать, если она и так собиралась отпустить мальчика после осмотра?

Тот стоял у начала дорожки, вполоборота, будто поджидал Надежду Михайловну.

– Гена, ты куда? – крикнула она. – Что с тобой? Я же сказала, сначала мне надо тебя осмотреть. А потом отпущу.

Но Генка только улыбнулся и медленно зашагал, причем не в сторону жилых корпусов, а взяв чуть влево.

У Надежды Михайловны аж горло перехватило от нехороших предчувствий. Еще невовремя вспомнился медик со скорой со своим странным вопросом про единичный случай.

Может, действительно в лагере что-то не так? Например, грибок какой в корпусе? Надышались ребятишки, вот им теперь крышу и сносит? Или это Олег Генке что-то такое сказал?

Разумеется, Надежда Михайловна в окно не полезла, вышла через дверь, кинулась за Генкой, искренне переживая всей своей большой доброй душой. Неужели еще и этого придется успокаивать, отправлять из лагеря? Даже думать о подобном не хотелось.

Может, Генка чего испугался? Или винит себя в случившемся с приятелем?

– Гена! – в очередной раз крикнула Надежда Михайловна. – Ты не придумывай себе ничего! Тебя никто не накажет, – заверила как можно убедительней, но Генка лишь зашагал быстрее, не позволяя себя нагнать. Поэтому и дальше пришлось говорить на ходу: – Ты, главное, сделай вывод и больше неправильно не поступай. Ну, побаловался, не подумав, к чему приведет. Так всякое в жизни бывает. И взрослые ошибаются.

Генка молчал, не оборачивался и не останавливался.

– Геночка, да постой! – Надежда Михайловна попыталась зайти с другой стороны. – Давай вернемся! Я тебе чаю заварю, душистого, вкусного, на травках. – Но в ответ неожиданно услышала хихиканье, тоненькое и мерзковатое, будто с издевкой.

Это Генка так?

Сердце на мгновение замерло, в груди неприятно заскребло, и стало ясно: нет, не обойтись тут травками. И, пока не поздно, надо обязательно доложить Авии Аркадьевне и как следует осмотреть отрядные домики. Может, завхоз Федор Дмитриевич даже доски где отдерет, чтобы проверить на наличие опасной плесени. И Надежда Михайловна уже не стала увещевать, выкрикнула в отчаянии:

– Гена, стой!

Тем более, вполне очевидно стало, куда мальчишка направлялся – к пляжу. Этого еще не хватало!

Она метнулась следом, но Генка тоже перешел на бег, выскочил на песок, потом сразу ринулся к зарослям тростника, тянувшимся вдоль кромки воды.

Ну хоть не прямиком в озеро. Но куда?

В груди заскребло еще сильнее, сердце тревожно трепетало, в правом боку покалывало, но остановиться Надежда Михайловна не могла, как и позвать на помощь. Не бросать же обезумевшего мальчишку одного. И где его потом искать? Да и мало ли что за упущенное время могло случиться.

Генка двигался уверенно, словно проходил путь уже не первый раз. Прямо в кедах зашел в воду, чтобы обогнуть на полметра уходящую в воду лагерную ограду.

Надежда Михайловна старалась не отставать, хотя тревога снедала все сильнее, а происходящее казалось полным сумасшествием. Тоже ступила в воду прямо в сандалиях, поскользнулась на илистом дне, едва не упала, спасло только то, что вовремя успела вцепиться в прутья ограды, и без конца твердила, едва справляясь со сбившимся дыханием и уже не требуя, а почти умоляя:

– Гена! Постой! Да остановись же ты, Гена!

Но мальчишка не слушался, выбравшись на берег, нырнул в заросли.

– Гена! – уже в который раз окликнула его Надежда Михайловна, стараясь не упустить из вида мелькавшую меж деревьев фигурку.

Но в какой-то момент это все-таки случилось. Генка будто сквозь землю провалился. Или незаметно юркнул за внезапно возникшие впереди высокие каменные глыбы.

Надежда Михайловна приблизилась к ним, сразу заметила черное пятно кострища и пару полешек, на которые можно присесть. Она остановилась, растерянно повертелась туда-сюда, но что делать дальше, яснее не стало.

Лес, лес, кругом лес, только справа между стволами деревьев играла бликами водная гладь озера.

– Гена! Гена! Ау! – запрокинув голову и приставив ко рту сложенные рупором ладони, выкрикнула Надежда Михайловна. – Да отзовись же! Ты где? – Ее вдруг охватила непривычная злость, но, видимо, уже от безысходности. – Ну что за глупые шутки? Выходи немедленно. Кому говорю?

И тут что-то очень тяжелое и твердое обрушилось на затылок, отозвалось вспышкой невыносимой боли, прокатившейся по всему телу.

Удар оказался чересчур сильным и внезапным. Но Надежда Михайловна все-таки сумела развернуться, сквозь медленно сгущающую перед глазами тьму успела разглядеть стоящего перед ней Генку с большим камнем в руках. Даже шевельнула губами, выдохнула судорожно:

– Почему…

Но и все. А потом, как подкошенная, рухнула на землю.

Темное, матово поблескивающее кровавое пятно начало растекаться вокруг ее головы. А Генка отбросил камень, широко улыбнулся, произнес шелестящим голосом:

– Ну вот, я же обещал вас накормить. Налетайте.

И сразу трава и кусты вокруг словно ожили – затрепетали, зашелестели. Из зарослей выскользнула тонкая черная змейка, потом другая, выскочили несколько ящерок, затем на камни грузно шлепнулась огромная пупырчатая жаба.

С каждой секундой гадов становилось все больше, они выползали, выбегали, выпрыгивали, устремлялись к лежащему на земле телу, облепляли его все плотнее и плотнее, пока оно не скрылось целиком под этим покрывалом из живых существ.

Генка какое-то время с довольной улыбкой наблюдал за происходящим, затем отряхнул руки, отвернулся и не спеша зашагал по тропинке в сторону лагеря. А живой кокон шевелился еще какое-то время, потом вдруг резко осел и рассыпался.

Гады расползлись, опять попрятались под камнями и в траве, а там, где совсем недавно лежало человеческое тело, осталось только большое влажное пятно, внутри которого копошились жирные беловатые черви.

Глава 24

Глаза у Моти были как у новорожденного. Расфокусированный плавающий взгляд бездумно скользил, не останавливаясь ни на чем. К тому же через двадцать минут езды по тряской проселочной дороге его сильно укачало, до тошноты.

Один из медиков, тот, что постарше, посоветовал перевеситься через край каталки и чуть ли не нацепил Моте на лицо обычный полиэтиленовый мешок. Потом завязал его, отложил в сторону, а взамен протянул вафельное полотенце:

– Утрись.

Младший лишь брезгливо поморщился, произнес, не принимая в расчет, что Мотя все прекрасно слышал:

– И чего возимся с этим психом? Надо было сразу дурку вызывать.

– Порассуждай мне, – строго, но беззлобно осек его старший. – Сначала пусть зашьют. А в дурку отправить всегда успеем.

– Дяденьки, – взмолился Мотя, – не надо меня в дурку. И вообще не надо никуда везти. Лучше я в лагерь вернусь.

– Ага, – насмешливо хмыкнул младший, – вернется он. Ты для начала хотя бы встать попробуй. – Под конец выдал презрительно: – Боец.

Мотя, невзирая на головокружение и новый позыв тошноты, сел на каталке, сердито зыркнул на него, шмыгнул носом. Эти мужики раздражали все сильнее. Тем, что считали психом, тем, что не желали слушать и верить. Еще и порезы нестерпимо саднили, словно тело прижигали каленым железом.

– Дяденьки, пожалуйста! – процедил Мотя просительно сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри рождается и разрастается отчаянная ярость. – Давайте вернемся! Их нужно предупредить.

– Кого?

– Всех. И Пашу. Это все он!

– Паша твой?

– Нет. Поганкин.

– М-да, – протянул саркастично младший, повернулся к старшему. – Слышал, Саныч? Поганкин.

– Да уймись ты, – одернул его Саныч, развернувшись, глянул в окно.

Совсем уже скоро поворот, а за ним мост через речку Шайтанку. Официально та называлась совсем по-другому, но местные жители переименовали ее за скверный нрав на свой лад. Она хоть и не горная, а быстрая и глубокая. Даже купаться опасно, а уж тем более нырять, чтобы не воткнуться головой в прячущиеся под водой огромные валуны.

Сразу за мостом начинался асфальт. Дальше километров пять, и они будут почти на месте.

Саныч устало вздохнул. Побыстрей бы! Не нравился ему этот пионер. Слишком беспокойный. Еще и напарник никак не унимался.

– Они там, похоже, реально детишек грибочками кормят, – продолжил тот. – А потом удивляются, что те у них с ума сходят.

– Я не сумасшедший, – огрызнулся Мотя.

Младший хохотнул:

– Ну да, ну да. Нормальней не найдешь. – И ухмыльнулся, снисходительно рассматривая Мотю. Ну совсем как Поганкин.

Внезапно Мотя и правда увидел его перед собой. Но не того, что ехал в автобусе и таскался за ними бледной тенью, а гаденыша, который издевался, который налил воды ему в кровать, опозорив и выставив перед всеми на посмешище.

– И тут ты! – Мотю сорвало с места. Он вскочил, забыв о своей немощи и боли, кинулся на противника. – Убью! Убью, сволочь!

«Уазик» дернулся, подпрыгнув на очередном ухабе. Мотя с разгона врезался в неизвестно откуда взявшегося в машине Поганкина, попытался вцепиться в лицо ногтями. Чтобы содрать с него маску, чтобы все увидели его жуткое нутро.

Он же не человек. Не человек. Чудовище. Теперь Мотя точно это знал. Злобный дух, который как-то перебрался от Генки в Мотину голову и заставил творить такое, отчего сразу охватывал ужас, а раны горели еще сильнее, и этот невыносимый жар растекался по телу, прожигал мозг, застилал огненной пеленой глаза. Но Мотя точно знал, что должен непременно разоблачить чудовище. И тогда Паша обязательно поймет, кто по-настоящему достоин его дружбы.

– Саныч, держи придурочного! – чужим голосом заорал перепуганный Поганкин. – У него опять приступ!

Мотю обхватили крепкие руки, но он не собирался сдаваться, брыкался и орал.

– Вколи успокоительное!

– Нельзя. Он еще от прежней дозы не отошел. Вдруг не выдержит.

– Да и черт с ним! Он же реально псих!

– Отпусти, тварь! – вопил Мотя. – Я про тебя все расскажу! И это ты сдохнешь! – Ему удалось вывернуться из захвата, и он тут же бросился к дверям, вцепился в ручку. – Выпустите меня! Мне в лагерь надо! В лагерь!

Его опять поймали, он взвыл, попытался укусить.

– Саныч, бери успокоительное! Иначе никак! Он же совсем слетел… Или нас покалечит, или из машины выпрыгнет.

Водитель, сначала пытавшийся не обращать внимание на происходящее сзади – за годы его работы в неотложке всякое случалось, – под конец не выдержал и торопливо оглянулся прямо на ходу. И как раз в этот момент перегородка, отделявшая кабину от салона, вздрогнула от сильного удара, а в ее окошке возникло перекошенное, вымазанное кровью лицо.

От неожиданности и испуга водитель резко крутанул баранку и машинально вдавил педаль тормоза, отчего «уазик» занесло на повороте. Не успев остановиться, он вылетел на мост через Шайтанку, снес невысокое ограждение и рухнул вниз.

Сначала машина врезалась в едва выступавшие над поверхностью камни, так что осколки стекла брызнули во все стороны, потом колесами вверх упала в воду и, увлекаемая стремительным течением, быстро пошла ко дну.

* * *

Заснуть Авии Аркадьевне так и не удалось. Опять донимала головная боль, которую усиливали непрошеные тяжелые мысли о предстоящей выволочке от Валентина Григорьевича.

Тот не преминет ткнуть носом в очередное ЧП. Хорошо хоть Матвеев не из тех, за кем следовало присматривать особо. И вообще, мальчишка запросто мог оказаться потомственным шизофреником. Но родители, конечно, промолчали, не поставили в известность, лишь бы на месяц сбагрить неуправляемое чадо. А медкомиссия перед лагерем по большей части формальная.

С утра Авия Аркадьевна в первую очередь рванула в медпункт, узнать последние новости и снять с себя хотя бы эту проблему, но застала там только смутно знакомого щуплого мальчишку, сидевшего на кровати. Взгляд невольно зацепился за его мокрые грязные кеды, и раздражения добавилось еще больше.

Ну никакого порядка! Похоже, все окончательно распоясались и обнаглели. Что за антисанитария в медблоке? Но выговаривать прямо сейчас начальница не стала, поинтересовалась у мальчишки строго:

– А Надежда Михайловна где?

– Так она это… на скорой уехала. Вместе с Матвеевым, – втянув голову в плечи, ответил тот.

– Как уехала? – с досадой и раздражением воскликнула Авия Аркадьевна. – Должна же была остаться.

– Не знаю. – Мальчишка безразлично пожал плечами и тут же спросил сам: – А можно мне в отряд?

Карманова нахмурилась – совсем не хотелось брать на себя чужую ответственность. Ей и собственной более чем хватало.

– А ты почему здесь?

– На солнышке перегрелся, – доложил мальчишка, и она махнула рукой:

– Иди.

Не бросать же его в медпункте одного. Ведь еще неизвестно, когда Надежда Михайловна соизволит вернуться.

Вот как так можно? Оставить лагерь без врача. А судя по раз за разом возникающим непредвиденным и чересчур неоднозначным проблемам, медицинская помощь может потребоваться в любой момент.

Как же Авия Аркадьевна утомилась от этой смены. А ведь от нее пока и половины не прошло, еще и родительского дня не было. Ну все наперекосяк!

Карманова еще раз обошла медпункт, открывая подряд все двери. Заглянула даже в личную комнату Надежды Михайловны, чтобы убедиться – тут точно пусто. Потом направилась к себе, на ходу машинально нащупав в кармане золотую фигурку и сжав ее до боли в пальцах. Она уже стала считать вещицу личным талисманом. Так может, все обойдется?

Оказавшись в кабинете, она потянулась к телефону, подумав, что надо позвонить давней знакомой Женьке Сусловой. У той дочь мединститут оканчивала, как раз на последний курс перешла. Вот пусть и приезжает, практику закрывать. Авия Аркадьевна ей это устроит и сама извлечет выгоду. Все-таки два медика в лагере лучше одного, особенно когда первый невесть где мотается.

Но телефон зазвонил сам. Слишком неожиданно. Даже сердце встревоженно забилось и голова закружилась от моментально возникшего предчувствия, что ничего хорошего этот звонок не несет.

Нарочно пропустив несколько трелей, Авия Аркадьевна собралась, подняла трубку и поднесла к уху:

– Лагерь «Спутник». Карманова. Слушаю, – выдала на автомате, буквально обмирая от волнения.

Нет, это оказался не Валентин Григорьевич, как она предполагала. Но новость, выложенная незнакомым мужским голосом, подкосила начальницу. Машина скорой помощи, которая везла Матвеева, упала с моста в реку, и все, кто в ней был, погибли.

Так вот куда пропала Надежда Михайловна! Хотя, услышав, что в неотложке находилась еще и врач из лагеря, собеседник удивился. Затем, немного помолчав, сказал, что проверит информацию, ведь, насколько он знал, никакой женщины внутри «уазика» и поблизости не нашли. Хотя, вполне вероятно, ее могло унести течением. Шайтанку же недаром так прозвали.

Вернув трубку на место, Авия Аркадьевна, наверное, с минуту просто неподвижно сидела, приходя в себя, потом достала из шкафа папку с личными данными сотрудников, нашла домашний телефон Надежды Михайловны. Та, как оказалось, жила одна, но зато в коммуналке. Поэтому оставался шанс, что кто-то все-таки отзовется. Или даже она сама.

Конечно, сомнительно, но мало ли. Иногда хотелось поверить в чудо – а что, если Надежда Михайловна спаслась, каким-то образом добралась до дома и теперь находилась там?

Карманова набрала номер, дожидаясь ответа, опять присела за стол. Гудки ползли и ползли, но, похоже, в никуда. Все-таки сейчас утро, будний день, наверняка все на работе. Но вдруг оборвались, и в трубке зазвучал сонный молодой голосок:

– Алло!

– Здравствуйте. – Авия Аркадьевна не знала толком, что сказать, поэтому просто спросила: – Надежду Михайловну можно услышать?

– Нет, – отозвался голосок. – Она на все лето уехала в лагерь работать. Вроде бы «Спутник» называется. Если что-то срочное, звоните туда.

– Спасибо!

Карманова уже второй раз за несколько минут положила телефонную трубку на место, вынула из кармана золотую фигурку и с досадой, не глядя, бросила ее в выдвинутый ящик стола.

Глава 25

Посетительного дня ждали с нетерпением. И не только потому, что соскучились по близким. Не так уж, кстати, и соскучились – они же не малышня какая-нибудь, а уже взрослые и самостоятельные. Еще и потому, что родители обязательно привозили вкусненькое.

Не только конфеты, печенье, сухари и пряники, взятый с собой запас которых давно бесследно растаял, а вдобавок к ним отборные ягоды и фрукты. Такие в лагере точно не давали, все по ним успевали соскучиться и в письмах просили привезти.

В субботу почти ни один разговор не обходился без многозначительной и многообещающей фразы: «Вот завтра, когда мама с папой приедут…» Только Лёшка ничего подобного не произносил – Инга не сразу, но обратила на это внимание и, конечно, спросила:

– Лёш, а ты что, никого не ждешь?

– Не-а, – откликнулся он, но вроде бы абсолютно невозмутимо. – Моих точно не будет.

– Почему? – озадаченно спросила Инга, и Лёшка пояснил:

– Да они сейчас сами в отъезде. Взяли путевки на заводскую базу отдыха. Мне тоже с ними ехать предлагали. Но турбаза же не море. Чего бы я там делал? С родителями. Как маленький. Здесь интересней. И они обещали приехать, как только с базы вернутся.

– Ясно, – сказала она, кивнула, но тут же опять спросила: – А ты тогда до самого обеда так и будешь в корпусе сидеть? Один?

– Почему один? – возразил Лёшка. – Коля же тоже никуда не денется. Могу и на стадион пойти, мяч попинать.

Идея возникла внезапно и показалась вполне подходящей, потому что не слишком поверила Инга этой показной браваде. На словах-то легко, но даже если умом прекрасно понимаешь, все равно невольно станет неуютно и обидно, когда к остальным приедут, и только к тебе нет.

– А хочешь, – предложила она, – давай со мной. Ну, то есть с нами. Правда, родители близнецов тоже наверняка прихватят, но они нормальные. В смысле, не слишком буйные и утомительные.

– Ого! – выдохнул Лёшка. – Близнецы?

– Ага, – подтвердила Инга, – брат и сестра. Полный набор.

В том, что мама с папой не возразят, она даже не сомневалась. По ее мнению, им уже особо без разницы – ребенком больше, ребенком меньше – отличий даже не заметят. Лишь бы воспитательница с вожатым согласились отпустить подопечного с не родными для него людьми. Ну а Лёшка… Лёшка тоже оказался не против.

В воскресенье утром первые родители начали прибывать еще во время завтрака, да и многие ребята, наспех перекусив, шли не назад в отряд, а неслись прямиком к главным воротам – встречать. Особенно младшие. Радостно повизгивали, увидев своих, бросались навстречу, висли на шее, нетерпеливо лезли в пакеты и сумки, проверяя, что им привезли.

К Паше приехала только мама, но выглядела она совсем не так, как Инга представляла. Ей казалось, та должна быть какой-то особенной – высокой, очень красивой, яркой, – а на самом деле оказалась самой обычной: милой, уютной, домашней. Хотя и красивой тоже.

Они не очень-то были друг на друга похожи, да и вел себя Паша с мамой слишком отстраненно. Хотя, конечно, все люди и все семьи разные. Для одних нормально радостно визжать при встрече и обниматься, для других – не слишком выказывать при посторонних собственные чувства. А Паша всегда был довольно рассудительным и сдержанным. Потому его сразу и выбирали в лидеры.

К Генке мама тоже приехала и, конечно, не одна. Даже если сказать точнее, это дядя Петя привез ее на своей вонючей раздолбанной аварийке, позоря еще сильнее. Поэтому, когда тот протянул свою вечно выглядевшую грязной клешню и попытался панибратски потрепать Генку по волосам, произнося с благодушной улыбкой:

– Да ты, кажись, подрос, малой? – Генка брезгливо увернулся от его руки, но все-таки сдержал рвущиеся наружу бранные слова.

Не стоило выдавать себя раньше времени, лучше терпеливо дождаться подходящего случая. Или организовать его самому. А в том, что он представится, Генка не сомневался.

Теперь он вообще редко сомневался. Он больше не тот неуверенный мелкий хлюпик, неспособный постоять за себя, боящийся действовать решительно. Он точно знал, чего хотел, и не отступал ни перед кем и ни перед чем. Насколько он подрос, дядя Петя даже представить не мог.

Генка наклонил голову, пряча самодовольную двусмысленную улыбку, потом опять вернул лицу обычное постное выражение.

– А мы сосиски привезли, – сообщила мама многозначительно и тут же с умилением глянула на дядю Петю, так что сразу стало понятно, кого она считала главным хозяином и добытчиком и кого Генка должен благодарить за припасенные специально для него «деликатесы». – Ты же любишь сосиски. Пожарим на костерке. И картошку испечем.

Дядя Петя, слушая ее, пытался создать видимость, будто вообще тут ни при чем, старательно придавая лицу строгое невозмутимое выражение, но его физиономия все равно просто сияла от напыщенной гордости.

– Да пойдемте уже, – скомандовал он, поманил за собой, словно лучше других знал здешние места.

Генка и тут не стал сильно выступать и противиться, двинулся следом, по пути детально представляя, как дядя Петя заведет их в какой-нибудь овраг и сядет в лужу. Как будет растерянно вертеть головой, смотреть по сторонам, мекать, бекать, а потом споткнется и съедет в грязь. Или лучше – в болото. И топь сожрет его, сыто чавкая.

От такой картинки даже сладко засосало под ложечкой. Вот только болот рядом нет, и пришли они всего-навсего на берег озера. Еще и поплутали немного поначалу, потому что крутой следопыт дядя Петя нужной тропки не заметил. А уж вид-то какой делал загадочный!

Перемигиваясь и перешептываясь с мамой, он сразу принялся складывать и разводить костер. Получалось у него довольно ловко, но это злило Генку только сильнее. А дядя Петя опять поманил его, и когда Генка нехотя подошел, сунул ему в руки бутылек с бензином.

– Подержи-ка, – распорядился и предупредил нравоучительно: – Осторожно только. Горючее.

За дебила считал? Но еще посмотреть надо, кто тут по-настоящему дебил.

Генка украдкой ухмыльнулся. А вот и подходящий случай! Осталось только подгадать, выждать момент.

Дядя Петя наклонился к сложенным домиком веткам, поднес горящую спичку, и не абы какую, а длинную, охотничью, вытянул губы трубочкой и подул. Мама, не таясь, восхищенно пялилась на него, любовалась. Как же – мужик в семье, надежда, радость и опора.

Генка скорее не увидел, а почувствовал, как слабенький огонек почти схватился, пустил полупрозрачный робкий дымок первого дыхания, закусил былинками и мелкими веточками, набираясь сил. Еще мгновение, и дядя Петя отстранился бы, довольно потирая руки, начал бы строить из себя делового и умелого, учить жизни.

Да пусть подавится!

Кто-то словно подтолкнул под локоть, скомандовал «Давай! Действуй! Не тяни!», и Генка, обмирая от предвкушения, широко взмахнул рукой и от души плеснул из бутылки, чтобы и в костер попало, но главное, на дядю Петю.

Глотнув горючего, пламя мгновенно вспыхнуло, будто беззвучно взорвалось, устремилось вширь и вверх длинными коварными языками, слизнуло ресницы, брови и даже свесившийся на лоб вихор, потом, охватив пропитавшуюся бензином ткань, разбежалось по рубахе и брюкам.

В первые мгновения никто даже ничего не понял от неожиданности, все просто ошеломленно и растерянно замерли, и только спустя пару секунд мама громко вскрикнула, а дядя Петя подскочил. Сначала он хлопнул ладонью по голове, пытаясь затушить моментально загоревшиеся волосы, и лишь затем, сообразив, рванул к озеру ярко пылающим факелом, непрерывно ударяя ладонями по груди и ногам. Но не догадался сразу упасть плашмя, а зачем-то тратил время, забегая подальше, и просто плеская на себя воду.

– Петя! Господи, Петя! – истошно голосила мама, бессмысленно бегая туда-сюда вдоль берега, даже не пробуя догнать и помочь, будто ее не пускали дальше, а Генка просто стоял и наблюдал.

Внутри разрасталось ликование, вспучивалось огромным радужным пузырем, грозившим вот-вот лопнуть и вылиться торжествующим хохотом.

Все-таки догадавшийся нырнуть дядя Петя наконец-то показался из воды, поднялся на ноги, медленно побрел к берегу. Сквозь прожженную до дыр и прилипшую к телу мокрую ткань рубашки хорошо просматривались темно-бордовые ошметки обгорелой кожи, на подбородке и на щеках набухали волдыри, а волоски на жилистых руках превратились в искореженные черные щетинки.

Мама перестала вопить, но теперь без перерыва, будто заведенная, кудахтала и причитала:

– Петенька, миленький, да как же так?

Сначала она кинулась к дяде Пете навстречу, вытянув руки, словно хотела обхватить, потрогать, убедиться – он жив, но вовремя опомнилась, остановилась в шаге, оглянулась на сына. Генка тоже опомнился, задавил неуместный порыв, моментально принял испуганный вид, с ужасом отшвырнул в сторону бутылку с остатками бензина, чуть ли не завизжал:

– Я не нарочно! Я не хотел! Я не виноват! – И, резко сорвавшись с места, помчался в сторону лагеря.

Уже через пятнадцать минут раздолбанная аварийная «буханка» неслась по дороге к ближайшему селу, в котором имелась больница. Вел ее лагерный завхоз Федор Дмитриевич, а дядя Петя сидел на одном из кресел, откинувшись назад, даже слегка накренившись набок, и тихонько мычал от боли.

Обожженная кожа по-прежнему горела, будто ее до сих пор пожирало пламя, сознание туманилось, взгляд застилала мутная темная мгла. Генкина мама тоже находилась рядом, всхлипывала украдкой от жалости и понимания, что ничего не могла сделать, даже успокаивающе погладить.

Ободряющие слова комком застревали в горле, воспринимались лицемерными и неуместными. А еще она не переставая думала о сыне.

Ведь тоже наверняка мучается сейчас Геночка, клянет себя, что оказался настолько неуклюжим. А она всего лишь крепко обняла и поцеловала его на прощание, прежде чем забраться в машину, подтвердив, что он, конечно, не нарочно и никто его не винит.

Как жаль, что нельзя разорваться на две части и одновременно оказаться в двух местах. Но все-таки для бедного Петечки в данный момент ее присутствие гораздо важнее, у него никого другого рядом нет. А в лагере люди добрые, отзывчивые, присмотрят за сыночком, поддержат.

Вон какой вожатый у них замечательный, хотя и молодой, всего лишь студент. На такого положиться можно. Он и объявился сразу, взял на себя Геночку, повел в отряд, приговаривая:

– Ты держись, Геннадий. Совсем-то уж духом не падай. Вот увидишь, все будет хорошо, вылечат твоего отца.

– Он мне не отец, – буркнул Генка.

Он ему вообще никто. Генка не стал бы переживать, даже если бы дядю Петю выжгло дотла, как ту вожатку, даже если бы от него места мокрого не осталось, как от глупой медички.

Если он и расстраивался, то исключительно оттого, что так не произошло. Но жила еще надежда, что мама не захочет выходить замуж за обгорелого урода. Ну, или придется найти другой способ от него избавиться.

Нет, Генка теперь просто так не остановится. Не дождетесь!

Глава 26

Для пионеров «Зарница» – хорошо и интересно. А для взрослых – то еще испытание. По количеству хлопот – день за пятилетку, особенно для начальника лагеря.

За первые две смены Авия Аркадьевна прочувствовала это на собственной шкуре. К счастью, ни ЧП, ни очередных неприятных сюрпризов не случилось. Но лишь благодаря тому, что все было заранее продумано и четко организовано, а по ходу дела проконтролировано до мелочей.

Из отрядов сформировали три армии с учетом, чтобы в каждую вошли ребята всех возрастов. Чтобы отличаться друг от друга, пришили на плечи рубашек и футболок разноцветные бумажные погоны – синие, желтые и зеленые. И на линейке в этот раз построились не как обычно, начиная с первого отряда и заканчивая тринадцатым, а тоже по армиям, каждая с флагом своего цвета. Но бегать по лесу в поисках главного штаба и знамени отправили только старших.

Для самых младших устроили «Веселые старты» на стадионе, для средних – военно-патриотическую эстафету в поле сразу за оградой. И не просто так. За каждый выигранный этап армии получали баллы, которые могли сыграть не последнюю роль при подведении итогов. Даже повлиять на конечный результат, так как за каждые десять очков, набранных средними и младшими, старшим выдавали дополнительную подсказку, где спрятано знамя. А взрослым своя выгода – потом не придется искать по лесу заблудившуюся малышню и вытирать слезы и сопли из-за потерянных в бою погон.

Правда, можно было бы вполне обойтись и без «Зарницы», чтобы не создавать себе лишних проблем хотя бы в последнюю третью смену. Тем более их и так уже оказалось слишком много, они, словно назло, сыпались как из рога изобилия.

Хорошо, хоть очередное происшествие случилось в посетительный день за территорией и не с пионером, а с одним из родителей, поэтому к лагерю. по сути, не имело никакого отношения. Слава богу, не отвечала Авия Аркадьевна за глупость посторонних взрослых людей. Но все равно неприятно, и злые языки обязательно приплетут к делу и лагерь, и его начальницу.

Вот и почему бы не отказаться от какой-то дурацкой игры, поберечь нервы? Тем более никаких обязательных планов, спущенных сверху, на этот счет не имелось.

Подумаешь – традиции! Они на то и существовали, чтобы иногда их обходить или нарушать. Но, похоже, в этом лагере нарушали только распоряжения начальства, и Авия Аркадьевна узнала об этом в самый последний момент, совершенно случайно.

Пришлось вызвать на ковер заигравшуюся старшую вожатую. Та явилась, нарядная и веселая, словно на грамоту рассчитывала, а не на выволочку, и в течение всего разговора неимоверно раздражала и своим энтузиазмом, и кокетливо сдвинутой набок пилоткой, и кипенно-белой блузкой, на фоне которой особенно ярко било в глаза алое сияние пионерского галстука.

Хорошо играла девочка! Прямо «комсомолка, спортсменка и, наконец, просто красавица». Да и остальные под стать: торжественные, возбужденные, восторженные. Но не могли ведь они по-настоящему верить во всю эту ерунду: коллектив, взаимовыручку, честь, любовь к родине. Это же слова, слова, только красивые слова. Для идиотов. А Карманова достаточно умная, чтобы они на нее не действовали.

Она до боли стиснула челюсти, сердито глянула на Марию Алексеевну:

– Кто разрешил вам использовать этот чертов плавучий остров? – процедила она сквозь зубы, вместе со словами выдавливая из себя накопившуюся желчь.

– Но ведь детям будет интересно! – воскликнула старшая вожатая, не замечая раздражения и неприязни начальства.

Похоже, Мария Алексеевна действительно не видела проблемы в том, чтобы внезапно изменить расположение главного штаба – перепрятать знамя на плавучий остров, так не вовремя приставший к берегу вблизи лагеря.

– С утра мы все проверили с Володей… с Владимиром Константинычем. Находиться на острове абсолютно безопасно, – со всей возможной убедительностью заверила она. – Фактически это полноценная часть суши, с которой за много-много лет ничего не случилось. Там даже есть рыбацкая хижина. Или что-то наподобие.

Но Авия Аркадьевна категорично припечатала:

– Нет! Я не разрешаю! Потому что в случае чего именно мне придется отвечать за ваши переделки.

Хотела добавить, что лучше бы Машенька с тем же рвением следила за дисциплиной в лагере, но передумала. Так как в голове внезапно вспыхнула мысль: а вдруг эта выскочка тоже метила на место начальницы? Вот и решила нарочно что-то подстроить, подставить ее. Отчего Авии Аркадьевне даже захотелось вцепиться в волосы старшей вожатой.

– Вы что, не понимаете элементарных вещей?! Остров движется по озеру. Сам по себе. Вопреки всем законам физики. Еще и эти бесконечные туманы, которые бывают даже днем. Разве можно полагаться на природные стихии и подводные течения?

– Мы все предусмотрели, – не желала сдаваться Мария Алексеевна. – Перенесли в хижину спасательные средства. А Федор Дмитрич в любом случае будет плавать на лодке по озеру. Да и Владимир Константиныч устроится рядом. И сигнальные фонари у нас имеются.

– Я сказала – нет! – повторила Авия Аркадьевна не терпящим возражений тоном, добавила с нажимом: – Это опасно! Тем более был уже когда-то прецедент. Хотите повторения? – Она сощурилась, сверля въедливым взглядом старшую вожатую. Та ожидаемо не нашлась, что ответить на подобный аргумент, и Карманова продолжила: – Возвращайте на прежнее место штаб и знамя, пока дети завтракают. Быстро! И это больше не обсуждается!

– Хорошо, – кивнула Мария Алексевна, не преминув изобразить на лице вселенскую печаль и театрально громко вздохнуть.

Однако Авия Аркадьевна напрасно успокоилась – оказалось, мало было отчитать старшую вожатую. Дуболом Володя все равно потащил детей на остров. И разумеется, начальница узнала об этом уже тогда, когда, проверяя, как проходит у старших игра, столкнулась с разведчиками зеленой армии из третьего отряда. Те, во главе с физруком, чумазые, но довольные и полные впечатлений, заметив ее, бросились навстречу с громкими криками:

– Авия Аркадьевна! Авия Аркадьевна!

Дети бежали с сияющими физиономиями, не таясь, совершенно позабыв, что в любой момент их могут увидеть и услышать «желтые» или «синие». И тогда она точно поняла – дело тут нечисто.

Предчувствие сжало тисками голову и заставило кисло поморщиться, а давняя ранка на руке, оставленная острым клювом таинственной фигурки, внезапно напомнила о себе – неприятно заныла.

– Там! На острове! Клад! Настоящий! – выкрикивали ребята наперебой, не представляя, что уже всадили в свою начальницу по самую рукоять невидимый нож, а теперь медленно его проворачивали.

– А ну тихо! – не в силах выносить подобное дальше, рявкнула Авия Аркадьевна. – Я уже все поняла. – Максимально строго воззрилась на подошедшего физрука и, невзирая на присутствие рябят, принялась выговаривать: – Владимир Константинович, я смотрю, прямые распоряжения руководства для вас пустой звук. Да? Разве я не запретила вести детей на плавучий остров? Вы действительно не понимаете, что это очень опасно! Вам тоже напомнить, что случилось двенадцать лет назад?

– Ну нормально же все, – откликнулся физрук, сияя лучезарной улыбкой, которая, впрочем, с каждой секундой бледнела и бледнела.

– По окончании игры напишете объяснительную! – добила его Авия Аркадьевна. – И имейте в виду, ваше неподобающее поведение будет учтено на будущий год, когда вы опять станете претендовать на должность физрука в этом лагере.

– Учитывайте, – обиженно буркнул Володя. – Я больше сюда не собираюсь возвращаться. Меня уже звали в школу олимпийского резерва. Буду юниоров готовить к соревнованиям. Международным, между прочим.

Карманова хмыкнула, ни капли не поверив, проговорила язвительно:

– Да вы сначала «Зарницу» проведите как положено, а потом уже и думайте про ваши международные соревнования.

И, давая понять, что разговор завершен, развернулась, зашагала сначала просто прочь, а затем, выбрав нужное направление, заспешила к острову. Не могла же она оставить без присмотра найденный клад.

Глава 27

– Да не собираюсь я по лесу бегать, – упиралась Оля Корзун. Дальше вслух не говорила, но и по взгляду явственно читалось «Я дура, что ли?». – Тем более мне сейчас нельзя.

Может, рассчитывала, что ее начнут уговаривать. Вот только с этим никто не спешил, а Людмила Леонидовна даже воскликнула обрадованно:

– Вот и отлично! На «Веселые старты» как раз просили помощников из старших отрядов.

Олю и подобная перспектива не очень порадовала, но опять ломаться было бы уже глупо, и она согласилась. Да и малышней командовать – это совсем другое дело.

Вместе с ней отправили Иру Никитину, опасаясь, что та с вечной своей незаметностью и неуклюжестью станет только путаться под ногами или опять потеряется. Она ведь даже элементарное «Ау» покричать не сможет, постесняется. И пусть на «Веселых стартах» от нее тоже вряд ли стоило ожидать вразумительной помощи, но там хотя бы останется на виду, постоит рядом и никуда не исчезнет со стадиона.

Зато остальные радовались, что удастся помотаться по лесу почти свободно, а не всем дружным коллективом под строгим наблюдением взрослых. И каждый выбрал для себя роль по душе.

Инга, Галя и сестры Быстровы взялись за особое задание: с помощью карты и компаса искать спрятанные в лесу вымпелы с дополнительной информацией, подсказывающей, где находится главный штаб с победным знаменем. И они уже почти добрались до обозначенного места, но тут Римму угораздило неудачно попасть на спрятавшийся в траве камень. Она потеряла равновесие, покачнулась и подвернула соскользнувшую с возвышения ногу, да так, что потом не могла наступать на нее из-за боли.

– Я не нарочно, – виновато твердила Римма, сидя на земле и хлюпая носом.

– Да никто и не считает, что ты специально, – заверила ее Галя.

– А делать-то теперь что? – поинтересовалась Неля, одновременно и сочувствуя сестре, и тоже ощущая вину.

– Оставьте меня здесь, – самоотверженно заявила Римма, – а сами идите дальше.

– Еще чего? – возразила Инга. – Это ведь не оторванный погон, не понарошку рана. У тебя вон лодыжка по-настоящему распухает.

– Может, подорожник приложить или перевязать чем? – задумчиво предложила Галя.

– Вот именно, перевязать, – согласилась Инга, но тут же отрезвляюще вывела: – А у нас с собой ничего подходящего нет.

– Тогда в госпиталь надо. Медичка сейчас тоже там.

Девчонки обменялись взглядами, а Римма в очередной раз шмыгнула носом, расстроенно похлопала ресницами.

– Ну, тогда вы идите в госпиталь, – заключила Инга. – Втроем вы точно доберетесь. А я вымпел найду. Здесь же совсем рядом, всего несколько шагов осталось. А потом тоже за вами приду.

– А не заблудишься одна? – с сомнением и беспокойством уточнила Галя.

Инга помотала головой, ответила убежденно:

– Не заблужусь. Куда идти, я знаю. – Она сверилась с картой и компасом, махнула рукой в нужном направлении. – В той стороне озеро. И отмеченное место тоже. Видишь, тут нарисованы какие-то камни? Явно же не маленькие, мимо не пройду. И обратную дорогу я хорошо помню. Но даже если забуду, могу пойти по берегу озера налево и тогда упрусь прямо в лагерную ограду. А рядом с оградой уж точно не потеряюсь.

Так и решили. Галя и Неля помогли Римме подняться и, поддерживая с двух сторон, повели по направлению к полевому госпиталю, а Инга двинулась дальше, внимательно прислушиваясь и осматриваясь. Потому что, если наткнется на «желтых» или «зеленых», ей не только не удастся заполучить вымпел, но, скорее всего, и «выжить» – она же одна, а у противников спецгруппы наверняка в полном составе.

Камни Инга заметила еще на подходе, те четко просматривались в просветах между стволами деревьев. Они на самом деле оказались не маленькими булыжниками по колено, а настоящими глыбами, возможно, остатками каких-то древних скал, за много-много лет разрушенных водой, погодой и ветром. И лесные заросли, видимо, до сих пор не решились приблизиться к ним вплотную в память о давнем величии, оставив у подножия открытое пространство.

Оно словно специально было предназначено, например, для отдыха или встречи. С одной стороны, даже кострище имелось, вроде бы довольно свежее, и коряги, пригодные для сидения. И вообще – это было очень интересное место, странное и загадочное.

Инга ощутила непонятное волнение. Она даже не могла бы сказать точно, чего сейчас желала больше: отыскать вымпел или как следует оглядеться.

Она переходила от глыбы к глыбе, водила по ним рукой, словно пыталась нащупать какие-то тайные отметины. А волнение почему-то нарастало, соединялось с необъяснимым ожиданием, рождало нервный трепет в груди.

Кровь в висках пульсировала все сильнее, в ушах шумело. Или нет, стучало, будто кто-то бил в барабан или бубен, и сердце вторило этому ритму.

Потом Инга увидела дерево – прямо напротив камней, у противоположного края площадки. Точнее, только ствол без веток, обрубленный где-то на высоте двух с половиной или трех метров. То ли еще живой, то ли давно уже мертвый, но не сгнивший и не упавший. Он торчал, прямой и ровный, словно пограничный столб или особый знак.

Инга обошла его, запрокинув голову и глядя вверх, надеясь обнаружить вымпел. Или даже еще что-то. Может, ей показалось, а может и нет, но выше – даже поднятой рукой не дотянуться, чтобы убедиться – действительно имелись какие-то изображения. Не естественные, а будто бы созданные человеком. Рисунки или надписи, искаженные прошедшими со дня их появления годами и оттого неразборчивые и непонятные.

Или они Инге только привиделись? Потому что в ушах стучало все сильнее, и этот ритмичный звук глушил мысли. А потом и голова закружилась, перед глазами замелькали огненные искры, земля поплыла под ногами. Еще немного, и Инга уселась бы на землю, прямо там, где стояла. И хорошо, что до бревнышек, лежащих возле кострища, оказалось недалеко. Она добрела до ближайшего и буквально рухнула на него.

В какой-то момент Инге представилось, что сейчас ее сознание, не выдержав, взорвется – раскатистый ритмичный гул наполнил его до краев. Но и это еще не всё. Внезапно сквозь него пробились неведомые голоса.

Сначала они напоминали далекое невнятное бормотание, затем стали разделяться, с каждой секундой звучали все громче и отчетливей, раздирали на части противоречивыми по смыслу фразами. Инга обхватила голову руками, изо всех сил надавила на виски, съежилась.

Именно в таком состоянии и обнаружил ее Паша. Он прибавил шаг, а когда подошел, присел рядом, вслушиваясь в тихое бормотание.

– Надо избавиться от него. Лишить сил. Убить. Мне подскажут. Помогут. – Она будто повторяла за кем-то выдаваемые ей приказы.

– Алё! Малеева! Ты чего?

– Я справлюсь. У меня хватит сил. Я смогу его подчинить.

Паша на мгновение замер, пристально всматриваясь в ее лицо и задумчиво сведя брови.

– Я сильнее. Я смогу.

– Малеева! – выкрикнул он чуть ли не во весь голос.

Инга вздрогнула, но зато очнулась. Уронила на колени руки, тряхнула головой, вскинулась, ошеломленно уставилась на Пашу.

– Кого надо убить? – спросил тот.

Ее темно-карие глаза распахнулись еще шире, но взгляд был слегка затуманен.

– Что? – потрясенно выдохнула она.

– Ну, ты сейчас говорила, что должна кого-то убить, – пояснил Паша.

– Я?

Инга выглядела испуганной и абсолютно потерянной, словно долго плутала где-то, потеряв надежду выбраться, и до сих пор не верила, что вернулась в здесь и сейчас, что окружавший ее мир вполне реален – лес, камни, сидящий рядом Паша.

Она недоуменно осматривалась по сторонам и прислушивалась. А может, по-прежнему слышала и даже чувствовала что-то еще. Точнее, кого-то еще, спрятавшегося в непроглядной глубине ее ненормально расширенных зрачков. И тогда Паша аккуратно накрыл рукой ее лежащую на колене ладонь.

– Малеева, – произнес он, – с тобой точно все в порядке?

Инга опять вздрогнула, заморгала, переводя взгляд с его лица на пальцы и обратно. Пробормотала, запинаясь:

– Не знаю.

Паша ощутил, как она напряглась, так что теплая, мягкая ладошка стала почти каменной. Он, чуть помедлив, убрал руку и снова спросил:

– А ты, вообще, почему тут одна? Где другие?

– Другие? – задумчиво повторила Инга и, похоже, наконец-то пришла в себя, рассказала бойко и подробно: – Римма ногу подвернула, и Галя с Нелей ее к медичке повели. В госпиталь. А я вымпел искать осталась.

– Нашла?

– Нет еще. – Она виновато потупилась. – Я пыталась, но у меня голова закружилась. Поэтому не все проверила. Камни кругом не обошла, а на карте, по-моему, отметка именно на них стояла.

– Тогда вместе поищем, – предложил Паша и поднялся. – Или я один, а ты сиди.

– Нет, – возразила Инга. – Все со мной нормально. – Но прежде чем успела встать, опять увидела Пашину руку, протянувшуюся к ней, и снова застыла.

– Ну, чего ты? – Он дернул подбородком. – До сих пор голова кружится?

Инга на секунду отвела взгляд, потом снова посмотрела в лицо, нерешительно взялась за его пальцы. Паша покрепче сжал ее ладонь, потянул вверх, и, даже когда она распрямилась, не отпустил, довел до камней.

Вымпел действительно нашелся на той стороне – выглядывал из расщелины красным язычком застывшего пламени. Паша вытянул его, но подсказку читать не стал, проговорил удовлетворенно:

– Теперь можно возвращаться к остальным.

Он был уверен, что Инга отправится с ним, но та неожиданно отказалась, выдав очередное «нет».

– Я девочкам обещала, что тоже приду в госпиталь. А потом мы попробуем найти еще один вымпел.

Паша чуть нахмурился, но согласился.

– Ну-у, ладно. Я тогда побежал.

– Ага.

Инга кивнула, но, если честно, ей на самом деле хотелось пойти вместе с ним, и она до сих пор ощущала его прикосновение. Она невольно вздохнула. Да что с ней творилось? И дело не только в Паше. Во всем остальном гораздо больше.

До этого Инга хотя бы во сне разговаривала, а сегодня отключилась чуть ли не на ходу и несла еще большую чушь. Если Паша, конечно, не соврал. Но зачем ему врать? Да она и сама помнила, пусть и смутно.

Мысли в голове еще сильнее перемешались, выстраивая в общую картину видения и сны. Монстр, томившийся за заколоченной дверью, ритмичный бой барабанов, туманы и тени, голоса, внушающие странные вещи, вожатая Таня, внезапно уехавшая из лагеря и назвавшая имя «Гена».

Случайное совпадение или она имела в виду кого-то конкретного? Например, Белянкина из их отряда. Но он-то тут при чем? Все его странности только в том, что порой он держался робко и скромно, а порой становился наглым и дерзким. Но подобное не только с ним случалось. А то, как вел себя Паша, запутывало еще сильнее.

Неужели Инга ему тоже нравилась? Иначе зачем он коснулся ее ладони, зачем держал за руку? Но при этом взгляд его по-прежнему не выражал ничего особенного, кроме непонятного внимания и любопытства. Или она просто плохо разбиралась в чувствах?

Как же все сложно!

Прежде чем двинуться, как собиралась, в сторону полевого госпиталя, Инга направилась к озеру. Присела у кромки воды, опустила в нее горячие ладони, зачерпнула немного, умыла раскрасневшееся лицо, и тут услышала позади то ли тихие шаги, то ли шорох, но не испугалась.

Почему-то сразу возникла мысль, что это Паша – передумал, вернулся. Инга оглянулась, но увидела стоящего у нее за спиной Лёшку с сучковатой корягой в руке. Удивилась, выпрямилась, спросила:

– Лёш, ты чего?

Но он не ответил, только вперился в нее каким-то чужим, немигающим, стеклянным взглядом.

Глава 28

Плавучий остров до сих пор держался вплотную к берегу, словно специально поджидал ее. До него без труда можно было добраться по выступающим из воды валунам, главное, не поскользнуться и не сорваться. Хотя тут не глубоко, но как бы это ужасно выглядело со стороны, если бы начальница лагеря бултыхнулась в воду. Однако терять зря время и отступать Авия Аркадьевна по-прежнему не собиралась.

Ее словно магнитом тянуло вперед, поэтому, тщательно выверяя каждый следующий шаг и действуя крайне аккуратно, она перебралась на остров. В первую очередь Карманова перешла на его дальний край и сразу увидела лодку с завхозом, замахала руками, закричала:

– Федор Дмитрич! Федор Дмитрич! Плывите сюда! – А убедившись, что тот услышал и погрёб в нужную сторону, направилась в хижину.

Войдя, она осмотрелась. М-да!

Разведчики из третьего отряда, видимо надеясь отыскать заветное знамя, перевернули все вверх дном. Поэтому неудивительно, что они нашли, но не дурацкий флажок, а то, что за много лет не смогли найти другие. И наверное, это даже к лучшему, что физрук Володя оказался настолько упрямым, безмозглым ослом и, вопреки запретам, пустил детишек сюда. Хотя благодарить его Авия Аркадьевна все равно бы не стала.

– Что-то случилось? – озабоченно поинтересовался объявившийся завхоз.

– Ну, как сказать? – пространно откликнулась Карманова. – В принципе, ничего уж такого. Просто ребятишки странную вещичку нашли, по-моему, весьма ценную. Вот и надо ее отсюда перевезти, убрать в сейф. Для сохранности. Не оставлять же.

Федор Дмитриевич с любопытством уставился на небольшой, окованный металлом деревянный короб, отчего у Авии Аркадьевны все внутри напряженно сжалось, и даже мысль возникла: зря она попросила чужой помощи, уж как-нибудь сама бы обошлась.

Правда, несмотря на скромный размер, короб оказался довольно тяжеленьким. Завхоз подхватил его, деловито покряхтывая, дотащил до лодки, а когда доплыли до спрятавшегося среди зарослей тростника причала, донес и до лагерного штаба.

Войдя в кабинет начальницы, Федор Дмитриевич водрузил короб на стол.

– Надо же, – вздохнул он с улыбкой, в очередной раз оглядывая сокровище, – нашел-таки. Собрал и перепрятал.

– Кто? – неприязненно поинтересовалась Авия Аркадьевна.

В действительности знать какие-то ненужные подробности ей не очень хотелось, но она чувствовала: если завхоз не выговорится сейчас, непременно пойдет трепаться с другими. А слухи и так наверняка уже растеклись ручейками по всему лагерю. Не хватало еще, чтоб и дальше вышли.

– Отшельник же, – охотно пояснил Федор Дмитриевич. – Вы разве не слышали? Говорят, жил он на острове еще до революции, копал чего-то. Мы думали, сказки это все, легенды местные. А вон оно как оказалось. На самом деле правда.

– И что? – жестко отрезала Авия Аркадьевна. – Клад принадлежит не какому-то отшельнику. Не вам и не мне! – заявила она веско. – А советскому государству. А мы – его граждане. Поэтому обязаны обеспечить безопасность находки и доложить в соответствующие органы. И уже они будут решать, как поступить дальше.

– Да, конечно, конечно, – забормотал Федор Дмитриевич, стянув с головы и смяв в руках летнюю кепку с пластиковым козырьком и выгоревшей надписью «Евпатория» над голубыми зигзагами волн. – Так мне позвонить в милицию?

– Я и сама позвонить могу, – осадила его Авия Аркадьевна. – Вы что, мне не доверяете?

Завхоз смутился еще сильнее, и никто из них двоих не заметил, как из кустов, растущих под окном, прыснули, будто кузнечики, те самые разведчики из третьего отряда, которые нашли клад.

«Зарница»-то «Зарницей», а исторические ценности – дело практически государственной важности. Разве сама начальница не так сказала?

Когда Федор Дмитриевич ушел – игра ведь еще не закончилась, и его по-прежнему у причала ждала лодка со спасательными кругами, – Авия Аркадьевна медленно, как никогда чувствуя свои почти сорок, добрела до телефона, плюхнулась на стул, но, едва прикоснувшись к трубке, сразу отдернула руку, будто обожглась.

Если звонить, то куда? Кому? На самом деле в милицию? Или Валентину Григорьевичу? Он же велел докладывать лично. Но «если случится ЧП». А найденный клад – это ведь совсем не ЧП.

Карманова посмотрела на короб. Ее просто распирало любопытство и нестерпимо тянуло выяснить – что там? Древние побрякушки, интересные только историкам и археологам? Или настоящие ценности? Золото, камни, фигурки, вроде той, что сейчас лежала в ящике рабочего стола?

Нет, позвонить она всегда успеет. В конце концов, сколько этот клад в земле пролежал? Может и не век, и даже не два. Значит, и не к спеху, подождет еще немного.

Карманова отодвинула подальше телефон, поднялась со стула, прошла к другому краю стола, подцепила тугую заржавевшую скобу на коробе, приподняла крышку.

От внезапного громкого стука оконной рамы Авия Аркадьевна буквально подпрыгнула. Обернулась с бешено колотившимся сердцем, но ничего подозрительного не обнаружила. И все равно метнулась к окну, выглянула наружу, убедилась, что в пределах видимости никого, затем плотно прикрыла раму, повернула ручку. А когда возвратилась к столу, обнаружила один из его ящиков выдвинутым.

Это как? Что еще за дела? Она его точно не выдвигала. Зачем?

Ключ от сейфа, в который Карманова планировала убрать короб с кладом, находился в дальнем углу самого нижнего, а в этот… Именно в этот она не так давно бросила золотую фигурку, найденную мальчишками на берегу, разочаровавшись в ней как в приносящем удачу талисмане. Но теперь получалось, она поспешила с выводами, и фигурка все же сработала. Да еще как!

Мыслить здраво и не поддаваться панике оказалось не так-то легко, но Авия Аркадьевна собралась. Она могла сама выдвинуть ящик на автомате, пока, задумавшись, сидела над телефоном, и не заметить. Хотя вполне допустима и другая причина – воровство. Но как это произошло и когда?

Неужели кому-то хватило нескольких секунд, чтобы украсть, пока она находилась у окна? Чтобы заскочить в комнату, подобраться к столу, открыть ящик и опять удрать. Да еще так тихо, что Авия Аркадьевна не услышала ни звука.

Однако фигурка оказалась на месте. Спокойно лежала и, выпучив глаза, пялилась на начальницу, словно усмехаясь: «Что, опасаешься? А за клад?»

Карманова резким толчком задвинула ящик, потом торопливо прошагала к двери, заперла изнутри на ключ, опять вернулась к столу и, теперь уже до конца откинув крышку короба, заглянула внутрь.

Наверняка что-то из содержимого имело и просто историческую ценность, но камушки-самоцветы и потускневшие со временем золотые украшения определенно стоили немалых денег. И даже двадцать пять процентов, положенные от государства тому, кто отыскал клад, обернулись бы весьма приятной суммой. А уж если представить, сколько можно выручить за находку целиком, продавая по отдельности каждую вещичку…

Авия Аркадьевна прекрасно понимала, что, скорее всего, после этой смены ее погонят не только из начальников лагеря, но и из профкома, и с завода. Да еще с такой характеристикой, что приличного места ей больше не видать как своих ушей. Уж слишком хорошо она изучила за годы совместной работы Валентина Григорьевича.

И что ей тогда делать? Идти в уборщицы? Санитаркой в больницу? Прислугой к обкомовским работникам? Перебиваться с хлеба на воду? И это после того, как привыкла одеваться у знакомой портнихи, шившей одежду по последним моделям из Burda Moden, или покупать модные вещи у фарцовщиков, не экономить на такси, отдыхать в престижных санаториях не только за счет профсоюза?

Но даже если забрать клад себе, Авии Аркадьевне в этой стране он окажется не полезнее, чем мифическим богам, останется и дальше лежать мертвым грузом. А вот если уехать… куда-нибудь за границу. Ведь здесь Карманову действительно ничего не держит.

Идея, поначалу показавшаяся крамольной и невыполнимой, постепенно пустила корни, укрепилась в сознании. Тем более у Авии Аркадьевны имелись родственники в ГДР. И все у них там прекрасно. К тому же она как раз учила немецкий в школе и университете и, если дополнительно позаниматься и поставить произношение, вполне сошла бы за местную фрау.

Глава 29

Зачем его понесло в ту сторону, Лёшка понятия не имел. Точнее, мог предположить, но в подобную сопливую романтику только же девчонки верили. Типа сердце подсказало, привело туда, где находилась Инга. Такое вот необычное притяжение.

Да ну. Бред полный. Но все же именно так и случилось: вместо того чтобы искать знамя, он нашел ее и узнал сразу, даже со спины. Но не испытал ни воодушевления, ни радости. Наоборот, где-то в груди заворочалось что-то злое и темное, принялось раздирать изнутри острыми когтями.

Потому что Инга была не одна. И нет, не с девчонками, с которыми вроде как отправилась искать вымпелы. А с Пашей.

Так какое, к лешему, сердце? Скорее, интуиция, которая решила убедить окончательно: «Ты в пролете, Корнев, если еще до сих пор не понял, если еще надеешься».

Инге не просто нравился другой, у них уже все сложилось. Наверняка специально сговорились и, пользуясь возможностью, сбежали ото всех, чтобы побыть наедине. И теперь сидели, держась за руки, и разговаривали, близко наклоняясь друг к другу, не обращая внимания на то, что творилось вокруг.

Конечно, правильнее всего было развернуться и уйти, но ноги словно приросли к земле и не слушались. Поэтому Лёшка, будто какой-то больной маньяк или придурок, стоял за кустами и позорно подсматривал.

Хотя от увиденного становилось только хуже, и все сильнее разрасталось желание выскочить, туда, к ним, помешать, спугнуть, высказать: почему они, когда остальные пытаются отыскать знамя и победить, прохлаждаются тут вдвоем, наплевав на всех. Но это будет еще глупее, ведь и Инга, и уж тем более Паша прекрасно поймут, что он злится вовсе не из-за этого. Что виной всему…

Лёшка и представить не мог, что когда-нибудь, пусть даже мысленно, произнесет это слово применительно к себе. Оно всегда казалось ему каким-то искусственным, киношным, надуманным – «ревность». Но, похоже, это именно она и была. Неприятная, жгучая, раздражающая, заставлявшая сожалеть, что в автобусе, едва увидев Ингу, он предложил ей сесть рядом.

Уж лучше бы они оставались чужими, не подружились, потому что дружбы и просто хорошего отношения с ее стороны Лёшке оказалось мало. Или хватило бы, но – если бы только не появился Паша.

– Обидно, да? – неожиданно раздался рядом тихий шелестящий шепот.

В первый момент Лёшке показалось, что слова не раздались со стороны, а прозвучали в голове, как отражение его собственных эмоций. И только спустя пару секунд до него дошло – здесь есть кто-то еще.

Он повернулся и обнаружил стоящего чуть позади Генку Белянкина. А ведь Лёшка даже не заметил, когда и как тот подошел, настолько был сосредоточен на том, что происходило на полянке перед камнями.

Генка смотрел на него не мигая, чуть наклонив голову к плечу и прицельно прищурившись, словно пытался прочитать мысли. И хотя он оказался абсолютно прав, Лёшка небрежно хмыкнул и возразил:

– С чего это мне должно быть обидно?

Белянкин не ответил, перевел взгляд на парочку возле камней, и Лёшка невольно тоже туда посмотрел.

Паша как раз поднялся, протянул Инге руку, она ухватилась за его ладонь, тоже распрямилась. И они оказались даже ближе, чем сидя на бревне, застыли лицом друг к другу.

– Думаешь, сейчас поцелуются? – опять прошептал Генка, словно резанул по живому.

Лёшка нечто схожее и почувствовал: как если бы рассек кожу о разбитое стекло или напоролся на гвоздь. Только рана получилась не снаружи, а внутри, и теперь пульсировала от боли и горела. Порожденный ею жар разгонял кровь и выводил из себя, вызывая нестерпимое желание не просто выскочить и закричать, а сделать что-то гораздо более резкое и действенное. Хотя бы ударить. И чтобы сдержать его, приходилось до скрипа стискивать зубы, с силой сжимать подрагивающие пальцы в кулаки.

– Девчонки… – продолжил Белянкин с полной убежденностью и праведным осуждением, – они все такие. Ведутся на самых популярных и красивых. Бегают за ними.

– Она не бегала, – снова возразил Лёшка, но больше уже из упрямства и отчаяния, потому что Инга с Пашей прошли вдоль камней, скрылись за ними.

– Да ты просто не знаешь, – произнес Генка с нажимом, похоже, очень гордый тем, что раскрывал собеседнику глаза. – Они и на дискотеке танцевали. Медленный. Когда тебя не было. Паша пригласил, а она отказываться не стала, сразу согласилась.

– И что? – неприязненно спросил Лёшка.

Белянкин дополнил многозначительно:

– А тебе сказала, что вообще туда не пойдет.

– Это сначала, – произнес Лёшка, но не столько для него, сколько для себя, пытаясь укротить все сильнее разраставшую злость и… ее, да, ревность. – А потом ее Галя уговорила.

– И ты веришь? – с нескрываемым сомнением уточнил Генка. – Разве девчонкам можно верить? Да они же на свиданиях и отношениях помешаны. Делают вид, что дружат, а сами просто используют. Вдруг с первым не получится, тогда и второй сойдет. С одним крутят, другим вертят. И Малеева точно такая же. Если Паши рядом нет, она с тобой. А как только он свистнет, бежит к нему.

Лёшке захотелось и его ударить, чтобы заткнулся, но он только сердито процедил сквозь зубы:

– А твое-то какое дело?

– Да просто… – Белянкин вскинулся в праведном негодовании, – просто мне за тебя обидно. Лёш, ты же четкий парень, – заявил он убежденно, даже по-приятельски положил руку на плечо. – А она… – Генка на секунду замолчал, затем пренебрежительно предположил: – Поди сейчас тискается с Пашей за камнями. И мне тебя жалко.

Но Лёшка почти не расслышал последнюю фразу. Она долетела далеким отзвуком, едва пробившимся сквозь внезапно окутавшую его темноту, которая сначала обожгла нестерпимым холодом, потом опалила бушующим пламенем, застелила глаза багровым туманом.

Он брезгливо стряхнул лежащую на плече Генкину ладонь, вызверился, не сдерживаясь:

– Да пошел ты на хрен! – И с силой отпихнул Белянкина от себя.

Тот не устоял на ногах, рухнул в траву, но даже не попытался подняться.

– Засунь свою жалость… – стоя над ним, хрипло прошипел Лёшка, – знаешь куда? – И с трудом удержался, чтобы не пнуть прямо в лицо, но тоже пожалел вдруг.

Правда, не Генку, а собственное время и силы. Еще тратить их на этого заморыша и слюнтяя.

– Без тебя разберусь, – выплюнул он зло и презрительно, напряженно раздувая ноздри.

Ведь на самом деле – сколько можно терпеть? Она его действительно предала, не оценив и легко заменив другим. В первый же день. Лёшка прекрасно видел, как на торжественной линейке и общелагерном костре Инга зачарованно смотрела на Пашу. И пела тогда тоже для него и про него. И на то, что при этом чувствовал Лёшка, ей было откровенно плевать. А еще притворялась вроде как другом.

Вот именно, притворялась. Обманывала! Предательница двуличная! А предательство не прощали – никому и никогда. С предателями всегда расправлялись безжалостно и быстро. А Лёшка зачем-то раз за разом прощал.

Идиот наивный! Но всё, хватит! Он действительно осознал и больше не собирался мириться. Он вслушивался в голос, звучавший в его голове, который навязчиво внушал и подзуживал:

«Ну, давай! Чего ты сопли жуешь? Ты же не баба, не тряпка. А она действительно вертит тобой, как хочет. Ты ради нее на все готов. Но что ты получаешь взамен? Ни-че-го. А вот Паше она все позволяет. И тебе позволит. Ты, главное, не отступай. Ведь ты куда больше имеешь право. Ты можешь даже не спрашивать, просто врежь. Чтобы не ломалась, чтобы стала сговорчивей. С ними только так и нужно. А иначе не уважают. Но когда схлопочут пару раз, сразу становятся преданными и добрыми».

Ну да, так и есть. Так и надо.

Лёшка опять повернулся к камням, и в самый подходящий момент, чтоб заметить, как из-за них выскочил Паша, рванул куда-то. Один. Но это вообще ничего не значило.

Вряд ли они поругались. Скорее, опять создавали видимость, будто не вместе, чтоб он, дурак, по-прежнему верил и надеялся, чтоб и дальше за спиной вместе смеяться над ним. Но Лёшка им больше не позволит. Особенно Инге. И это хорошо, что она осталась. Тоже одна. А кругом совсем никого.

Лёшку внезапно накрыла лавина сладкого предвкушения расправы и даже на какое-то время перебила бушевавшие внутри ярость и злость. Он кривовато ухмыльнулся, облизал пересохшие губы, оглянулся по сторонам, легко отыскал нужное – крепкую сучковатую корягу.

Подобрал ее, взвесил в кулаке. Самое то, и руки не испачкаются. А затем двинулся вперед, следом за тоже появившейся из-за камней и зашагавшей к озеру Инге.

Подойдя к кромке воды, она присела на корточки, словно специально подставлялась. Осталось только приблизиться со спины, ударить, оглушить. Инга даже не поймет ничего. Но она, похоже, услышала Лёшкины шаги, оглянулась, увидела его с корягой в руке, удивилась.

– Лёш, ты чего? – спросила, выпрямившись, заглянула в лицо.

Он не ответил, тогда она опять повторила:

– Лёш, – доверительно и мягко.

И от этих интонаций, от внимательного теплого взгляда багровый туман перед глазами рассеялся, а в голове прояснилось. Но Лёшку сразу опять опалило невыносимым жаром – до липкой испарины по спине, до вспотевших ладоней – будто он до смерти испугался.

А ведь на самом деле испугался. Того, что хотел совершить.

И правда, чего это с ним? Он что, совсем рехнулся, слетел с катушек? Неужели реально смог бы так поступить?

Да никогда и ни с кем! А тем более с Ингой.

Пальцы сами разжались, палка выпала из рук. Лёшка попятился. Инга шевельнула губами, собираясь сказать что-то еще, но он не стал ждать – развернулся, бросился прочь, сгорая от жгучего стыда, почти ненавидя себя и кляня: «Придурок ревнивый! Урод!»

Прежняя злая темнота накатывала волнами, пыталась снова заполнить сознание, сбивая с толку шелестящими голосами. Или одним голосом, раздробленным на множество частей, звенящим в ушах: «Слабак! Сбежал! Испугался! Тряпка! Соплежуй!»

– Заткнись! – не удержавшись, вслух выкрикнул Лёшка. – Сам такой. – Будто разговаривал с кем-то чужим.

Он мчался, словно действительно пытался сбежать – от этого голоса в голове, но больше от себя, – не видя ничего вокруг, поэтому неудивительно, что не заметил кого-то, возникшего на пути, налетел, сбил с ног.

Это оказался мелкий пацан лет восьми-девяти, еще и немного знакомый – вроде бы тот самый Юрасик, сын отрядной воспетки Людмилы Леонидовны. От сильного толчка он потерял равновесие, плюхнулся задом на дорожку, но вроде бы не ударился сильно, зато засопел от обиды.

– Совсем чиканулся? – буркнул он возмущенно, шмыгнул носом, но, глядя на него, Лёшка в первую очередь испытал не чувство вины, а какое-то злорадное удовлетворение, поднявшее очередную волну внутренней темноты.

Голос в голове моментально откликнулся: «Так ему и надо. Еще б добавить, чтоб не гавкал малявка. И погоны содрать. Не свой же, а враг». Лёшка стиснул зубы, сжал кулаки, сглотнул, заставил себя произнести:

– Извини. Я не нарочно, – шагнул к мальчишке: – Давай руку, помогу.

Тот, не раздумывая, ухватился за протянутую ладонь, и Лёшка дернул его вверх.

Юрик легко поднялся, распрямился, даже чуть подпрыгнул и вдруг застыл. Правда, и Лёшка замер, потому как мир неожиданно поплыл перед глазами. Или нет, слился в пеструю, смазанную полосу, под ложечкой засосало, дыхание перехватило, словно земля под ногами треснула, разошлась в стороны, и Лёшка рухнул в образовавшуюся бездну.

Он даже покачнулся, но все-таки не упал, зато невольно разжал пальцы. Неожиданно ставшая холодной и обмякшая ладошка Юрика выскользнула из них, и тот опять плюхнулся задом на землю.

Лёшка мотнул головой, стряхивая с себя недавние ощущения и окончательно приходя в себя. Опять шагнул к Юрику, опять протянул руку.

– Держись крепче.

Но на этот раз мальчишка только глянул исподлобья и зло выдохнул:

– Иди на фиг!

Глава 30

Юрик сидел рядом с мамой и терпеливо ждал, пока она зашивала его шорты, изрядно пострадавшие во время «Зарницы». В любом другом случае он бы уже весь изъерзался и беспрестанно ее подгонял – ну, не любил он торчать на месте без дела. Но сейчас Людмила Леонидовна разговаривала с Федором Дмитриевичем, который чинил наполовину отвалившуюся дверцу тумбочки в спальне мальчиков первого отряда.

– Не могу больше с Авией, – жаловался завхоз. – И до того вечно цеплялась: все ей не так, все не по ней. А уж после клада с острова в нее словно бес вселился.

Людмила Леонидовна обеспокоенно глянула на сына, но тот моментально сделал вид, что очень увлечен выковыриванием занозы из пальца.

– Вчера дерево накренилось на хоздворе, так Авия велела его выкопать.

– Ну, для безопасности же, – разумно рассудила Людмила Леонидовна. – Чтобы не рухнуло ни на кого.

– Понимаю, – согласился Федор Дмитриевич. – Но безопасность – это спилить и убрать, а не выкопать вместе с корнями да еще глубже ямину разрыть. Думается мне, она хочет еще один клад найти.

Юрик больше почувствовал, чем услышал, как мама иронично хмыкнула. Всяко посчитала, что завхоз преувеличивал.

А вот и нет! Его все сильнее терзала обида, что начальница отобрала у него найденную фигурку. Он точно знал, Авия Аркадьевна ее не теряла и даже никогда раньше до того момента не видела. Потому как вещичка принадлежала ему. Ну да, именно ему.

– Готово! – Людмила Леонидовна протянула сыну шорты, случайно коснулась руки, а потом сразу приложила ладонь ко лбу.

– Ты как себя чувствуешь, Юрасик? – спросила обеспокоенно. – Слабости нет? Голова не кружится? А то что-то холодный какой-то.

– Ну не горячий же! – буркнул Юрик, мотнул головой, зыркнул темными глазами, сказал недовольно: – Чего, как с малявкой?

– Не хорошо так с мамой-то, – не удержавшись, назидательно одернул Федор Дмитриевич.

Вот чего влез? Он здесь вообще никто. Дядька на побегушках у начальницы лагеря. Лучше бы вон тумбочкой своей занимался, а то уже полчаса возился, а толку никакого. Но через непривычные злые мысли тонким росточком пробился стыд – мама хоть и не сказала ничего, но сразу видно, не ожидала от сына грубости и слегка обиделась.

Юрик торопливо натянул шорты, но, прежде чем выскочить из палаты, стукнул коленкой по едва прикрученной дверце. Та захлопнулась с грохотом, едва не ударив завхоза по пальцам.

– Юра, вернись! – нагнал возмущенный мамин окрик, хлестнул по спине, но только добавил ускорения.

Стремительно промчавшись вдоль рядов кроватей, Юрик вылетел в холл, потом на крыльцо, спустился, перескакивая через ступеньки, бормоча на ходу:

– Ага, размечтались. Больно надо.

В носу щипало от обиды и разрастающейся злости. На маму: почему она с ним, как с маленьким? На себя самого: почему он и правда поступает, как дурачок, не хочет, а все равно делает всякие мелкие пакости? Но, конечно, больше всего на Авию Аркадьевну. Потому что она настоящая воровка – присвоила чужое.

Роящиеся в голове мысли жалили свирепыми осами, укусы которых неприятно зудели. И Юрик, пока шел, неосознанно расчесывал руки, и без того покрытые ссадинами и царапинами, будто пытался выскоблить изнутри то инородное и злое, что заставило гадко себя повести и нагрубить маме.

Внезапно откуда-то со стороны раздался громкий свист, а за ним и слова:

– Эй, пацан!

Юрик сначала даже не подумал, что это к нему обращаются, настолько сосредоточился на собственных ощущениях и переживаниях, но тут опять раздался голос, еще более требовательный:

– Пацан! Оглох, что ли?

Он остановился, развернулся, увидел небольшую компанию парней, не самых старших, а отряда из третьего. Одного, с темными волосами и миндалевидными яркими глазами, Юрик даже знал по имени – Ильдар. Потому что на «Зарнице» тот был командиром их «зеленой» армии.

Скорее всего, это именно Ильдар свистел ему и кричал. Он и сейчас выдвинулся вперед, деловито поинтересовался:

– Ты Федора Дмитрича… завхоза… не видал?

– Вам надо, сами и ищите, – огрызнулся Юрик, сплюнул под ноги, по-прежнему не совсем понимая, почему поступал именно так.

Ильдар исподлобья глянул на него, снисходительно хмыкнул.

– Слишком борзый, да? – произнес он, но не враждебно, а вроде бы довольно миролюбиво.

От него так и веяло негодованием и жаждой справедливости. И даже сомнений никаких: это все из-за клада, который увела прямо из-под носа все та же мерзкая воровка Авия Аркадьевна – прибрала, спрятала и не собиралась никому отдавать.

Юрик наклонил голову к плечу, внимательно оглядел стоящих перед ним мальчишек и внезапно передумал дальше грубить.

– А завхоз вам зачем? – спросил он, а потом сразу выложил: – Он в первом отряде. Тумбочку ремонтирует.

– Не гонишь? – засомневался Ильдар.

– Не-е… – Юрик старательно замотал головой. – Я только что там был. – Добавил с самым невинным выражением на лице: – И с мамой разговаривает. У меня мама там воспитатель.

– Ну ясно, – разочарованно произнес другой парень с сильно отросшей, так что целиком закрывала уши, светло-русой шевелюрой. – Пусть топает дальше. Чего с ним связываться?

– Нет, Деня, – уверенно возразил Ильдар, – зря ты. Видно же, что нормальный пацан. Ну, подумаешь, мать воспетка. У Мухи вон тоже тетка в лагере работает. В столовке. – Он дернул подбородком, указав на стоящего по правую руку приятеля в сетчатой тенниске с продольными полосками, потом опять обратился к Юрику: – И о чем они там разговаривают?

Тот незаметно улыбнулся уголками рта, а напоказ наивно похлопал ресницами и снова откровенно выложил:

– О кладах каких-то, – недоуменно пожал плечами.

Парни переглянулись. Ильдар хмыкнул, переспросил с наигранным недоверием и насмешливостью:

– О чем? О кладах?

А Деня даже хохотнул, тряхнув волосами:

– Чё за фигня?

– Ничего и не фигня! – насупился Юрик. – Разве не вы сундучок на плавающем острове нашли? С сокровищами.

Парни опять переглянулись.

– Ну, мы, – нехотя подтвердил Ильдар. – Так разве его начальница в милицию не сдала?

– Не сдала и не собирается, – с многозначительным видом заявил Юрик и не стал дожидаться очередных расспросов, зачастил, будто ему не терпелось поделиться: – Федор Дмитрич сказал, она его у себя в кабинете заперла. Ждет, когда смена закончится и все разъедутся, чтобы себе оставить. Она и у нас фигурку отобрала, – не забыл он пожаловаться, – наврала, что она ее потеряла. А на самом деле мы ее у озера нашли. Наверняка тоже из клада.

Деня нетерпеливо произнес, едва Юрик договорил:

– Что еще за фигурка?

– Ну такая маленькая, желтая, блестящая, – охотно объяснил тот. – Может, даже золотая.

– Вот же… – Муха, не удержавшись, выругался, ткнул в локоть Ильдара. – Говорил же, не надо никому рассказывать. Лучше бы перепрятали, а потом сами сдали. – Дополнил мечтательно: – О нас бы тогда в «Пионерской правде» написали или даже по телику показали. – И сразу опять нахмурился: – А взрослые все такие. Вон тетка бате в посетительный две огромные сумки продуктов передала. Одну нам, одну своим. Типа лишние, неизрасходованные и все равно испортятся.

Ильдар сердито сверкнул темными глазами, задумался.

– Воровка она, – негромко, но убежденно сказал Юрик, а потом пояснил: – Начальница. И жадина. Федор Дмитрич сказал, ей одного клада мало, она еще один хочет найти. И тоже себе забрать.

Парни молчали. Юрик прекрасно чувствовал, как внутри у них все сильнее росли негодование и злость на Карманову. Но они сдерживались, не хотели ничего обсуждать при постороннем: он же для них слишком мелкий, да еще и сын воспитательницы. Но Юрику ничуть не было обидно. Он хитро прищурился, напомнил:

– Так вы идете к завхозу? А то он скоро доделает тумбочку.

– К завхозу? – недоуменно переспросил Деня, но Ильдар сразу вмешался:

– Конечно, – подтвердил он и торопливо произнес: – Спасибо, пацан. – Намекая, что разговор закончен и Юрик может отваливать, но тот важно ответил:

– Не за что. – И протянул ладонь для рукопожатия.

Ильдар немного удивился, но отказывать не стал, обхватил пальцами его кисть, сжал.

У Юрика внезапно закружилась голова, в глазах потемнело, земля поплыла под ногами, словно он стоял на глобусе, который раскрутили. И если бы не Ильдар, он бы точно упал. Но тот стиснул ладонь еще крепче, почти до боли, и будто окаменел на несколько секунд, невольно помогая удержаться на ногах.

Хотя, когда его отпустили, Юрик все-таки покачнулся, но на это уже никто не обратил внимания. Ильдар будто мгновенно потерял к нему интерес, отвернулся, скомандовал приятелям:

– Идем! – И первым сдвинулся с места, а Деня с Мухой без вопросов послушно зашагали следом.

Им и правда много чего требовалось обсудить. Но сначала нужно было собрать остальных, по крайней мере тех разведчиков «зеленых», которые перевернули домик на острове в поисках победного знамени, но вместо него обнаружили самый настоящий клад, подло присвоенный лагерной начальницей.

Они же не могли так оставить? Само собой, не могли. Ильдар был абсолютно прав, когда говорил, что больше нельзя доверять взрослым и за справедливость необходимо бороться. Достойные дела совершаются без привязки к возрасту, главное, иметь характер.

Вот у Ильдара он был. От деда достался, который во время Великой Отечественной приписал себе два года, чтобы пойти с фашистами воевать. Ему поверили, взяли на фронт, и он, между прочим, до самого Берлина дошел. А Ильдар тоже не лыком шит. Внутри него горел праведный гнев, и как-то очень легко подбирались нужные слова, чтобы убедить остальных в своей правоте.

Начальницу надо судить! Как преступницу, обманщицу и вора. Чтобы ей в следующий раз неповадно было присваивать общее достояние, использовать его исключительно для себя.

«Разведчики» поддержали его в один голос, тут же принялись разрабатывать план, как устроить задуманное. И то ли кто-то случайно проговорился, то ли специально поделился еще с кем-то, то ли их подслушали, но постепенно о задумке узнали почти все в третьем отряде, за исключением некоторых, самых ненадежных и трусливых. Ну и, конечно, вожатой Ани и воспитательницы Тамары Викторовны.

Искать болтуна не стали, решили, что и к лучшему. Чем больше народу, тем они сильнее, тем крепче уверенность и вероятней победа. Даже многие девчонки присоединились.

Еще никогда их отряд не становился таким сплоченным и дружным, как сейчас. А все благодаря высокой и важной цели – вывести на чистую воду лицемерную и жадную начальницу, наказать, отомстить. И благодаря Ильдару тоже.

Когда он говорил, остальные слушали, затаив дыхание, словно завороженные, и кивали, поддакивали, соглашались. А потом обсуждали, вдохновленные и возбужденные, ощущая, как вскипали в груди праведное негодование и нетерпимость.

Они же как те самые Неуловимые из любимого многими фильма. Или благородные мужественные индейцы, борющиеся против подлых продажных бледнолицых. Или кубинские революционеры во главе с Фиделем Кастро[13] и Че Геварой[14].

Ильдар даже внешне походил на команданте с самой известной фотографии. Такие же легкие, слегка кучерявящиеся вихры и черные широкие брови. Такой же выразительный жгучий взгляд. И даже едва заметный темный пушок, уже пробивавшийся над верхней губой, можно запросто посчитать за усы.

Муха предложил скрыть лица, чтобы, как настоящим героям, остаться неизвестными. Обычно для этого ниже глаз обвязывали их шейными платками или надевали маски. Но ни масок, ни подходящих платков ни у кого из ребят не было, даже у девчонок не нашлось ни одной косынки. Зато у всех имелись пионерские галстуки. Алые – под цвет крови, пролитой борцами за свободу и справедливость.

Глава 31

Авия Аркадьевна, не вставая с места, отодвинулась от стола, отчего ножки стула с неприятно резанувшим по ушам скрипом проехались по обшарпанному паркету, наверняка оставив на нем еще несколько царапин. Но ей было откровенно наплевать.

Ее вообще все сильнее раздражала эта дешевая казенная обстановка – стандартная мебель, уже местами потертая и даже рассохшаяся, простенькие выгоревшие шторки, обычная пластиковая подставка для перекидного календаря, мелких бумажек и канцелярии и прочее и прочее.

Но ничего. Нужно только немного подождать, и скоро у нее будет все только самое лучшее и дорогое. Она точно не станет размениваться на примитив и дешевку, потому что действительно заслуживает большего.

Эх, побыстрей бы уж эта чертова смена закончилась! И тогда Карманова с радостью сдаст все полномочия и сразу уволится. С нее хватит – прогибаться, подстраиваться под посторонних, вечно находиться в напряжении, ожидая очередных неприятностей, бояться сказать лишнее слово.

Авия Аркадьевна вынула из ящика стола пучеглазую фигурку с птицей. А ведь неспроста она в итоге досталась именно ей. Заслуженно! Должна и в ее жизни начаться полоса везения и благоденствия.

В дверь забарабанили, вырвав из приятных размышлений, и этот дробный стук почему-то наполнил сердце тревогой.

– Ну что еще? – устало выдохнула Карманова, не в силах сдержать досадливый стон. Она на удачу опустила золотую фигурку в карман платья-сафари и раздраженно прикрикнула: – Да заходите уже!

Дверь распахнулась, и на пороге возник – чего начальница никак не ожидала – взлохмаченный мальчишка. Отчасти знакомый. Хотя они уже многие более-менее примелькались и запомнились, ведь как-никак смена давно перевалила за середину, еще один день, и останется всего неделя.

– Авия Аркадьевна, там это… – затараторил он сбивчиво. – В общем… ну… мы нашли кое-что.

В любом другом случае она бы и слушать не стала, а просто отчитала наглеца. Ночь, между прочим, и все дети давно должны спать, а не носиться по лагерю, не беспокоить начальство и однозначно не искать что-то. Но именно это самое «нашли» и помешало поступить как полагалось.

Произнесенное с многозначительным придыханием слово легко откликнулось, породило в душе волнительное ожидание. Тем более Авия Аркадьевна вспомнила: кажется, этот мальчишка – один из тех, кто во время «Зарницы» нашел клад на острове, к тому же племянник одной из поварих.

Она прищурилась, внимательно всмотрелась в него: возбужден, глаза и щеки горят, пальцы на руках беспрестанно сжимаются и разжимаются, нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Неужели они и правда откопали еще что-то?

Вот же везет малолетним идиотам. Но и ей тогда, получалось, тоже.

Она даже расспрашивать не стала, почему мальчишка прибежал именно к ней, а не к вожатой или воспитателю. Наоборот же, подобное ей только на руку. Хотя показывать, что очень заинтересована и взволнована, Карманова тоже не стала. Чисто для вида недовольно поджала губы, поднялась нарочито неохотно и медленно, произнесла:

– Ну что ж, давай показывай, что там у вас.

Мальчишка от радости аж подскочил, дождался, когда она приблизилась к двери, проговорил:

– Сейчас, сейчас покажу. – И сразу стремительно развернулся, крутанувшись на пятке, рванул с места, а Карманова торопливо двинулась следом.

Провожатый трусѝл чуть впереди, периодически оглядываясь и проверяя, идет или не идет начальница. Авия Аркадьевна с трудом поспевала за ним, даже слегка запыхалась. Лежащая в кармане довольно увесистая фигурка билась о ногу и ворочалась, словно живая. И вообще как-то странно – жилые корпуса остались в стороне, впереди замаячили скамейки и турники спортивной площадки.

– Эй, далеко еще? – хмуро поинтересовалась Авия Аркадьевна.

– Еще немножко, – откликнулся мальчишка. – Сейчас выйдем за ворота, и там…

Договорить он не успел, потому что Карманова застыла на месте и рявкнула на него сердито и возмущенно:

– Как за ворота? Ты хоть немного соображаешь? Кто позволил вам выходить за территорию? Особенно ночью.

И разве дальние ворота сейчас не должны быть заперты? Они тут что, все поголовно идиоты? И дети, и взрослые? Авия Аркадьевна не на шутку разозлилась. Вот уж утром она устроит им всем! Особенно третьему отряду, включая вожатую Аню и воспитательницу Тамару Викторовну.

Мальчишка тоже остановился, боязливо втянул голову в плечи под ее взглядом, пробормотал, потупившись:

– Ну… так получилось. – С надеждой добавил в оправдание: – Но мы же нашли. – Хотя и не стал уточнять, что именно. Шмыгнул носом, проблеял заискивающе: – Идемте. Вы сами увидите.

– Ну хорошо, – согласилась Карманова, хотя ее интонации определенно не обещали ничего хорошего и прозвучали по-настоящему угрожающе.

Во-первых, требовалось побыстрее вернуть распоясавшихся детишек в отряд, пока с ними ничего не случилось. Новые ЧП ей абсолютно ни к чему. Во-вторых, надо же узнать, что они отыскали. Авия Аркадьевна была почти уверена – наверняка опять что-нибудь ценное. Ей же везло в этом вопросе в последнее время.

В нескольких шагах от ограды начинался лес, но мальчишка не остановился, двинулся дальше по довольно широкой и хорошо утоптанной тропинке, невзирая на сгущавшийся мрак. Если бы не яркая, почти полная луна, бледный свет которой просачивался сквозь листву, было бы не видно ни зги.

Авия Аркадьевна плохо ориентировалась в темноте, поэтому чувствовала себя не слишком уверенно, особенно когда они сошли с тропы и зашагали прямо сквозь заросли между стволов. Но хотя бы провожатый уже не несся как оглашенный вперед, а шагал рядом.

– Долго еще? – опять поинтересовалась Карманова.

– Да уже почти пришли, – доложил мальчишка.

И правда, впереди замелькали какие-то огоньки, а потом деревья резко расступились, и они очутились на поляне.

– Ну, и? – раздраженно проговорила Авия Аркадьевна, повернулась к провожатому, а тот… вдруг попятился, нырнул назад в заросли, исчез из вида.

Карманова ошеломленно застыла. Неужели разыграл? Вот гаденыш! Подшутить решил? Завел в лес, в темноту и кинул? И понадеялся, что подобное сойдет ему с рук?

Ну нет, голубчик! Ох, как тебе не поздоровится. Авия Аркадьевна отлично запомнила шутника. Ему не избежать наказания. Но сначала ей все-таки необходимо выбраться, вернуться в лагерь. А как?

Она вышла на середину поляны, осмотрелась, не до конца осознавая, запустила руку в карман, достала фигурку, надеясь на нее, как на счастливый талисман. За спиной треснула ветка, заставив испуганно оглянуться, и сразу сердце подскочило к горлу.

Там, где совсем недавно стояла сама Авия Аркадьевна, теперь находились… скорее всего, дети. Из лагеря. Наверняка тот самый третий отряд.

Ребята выстроились дугой, у некоторых в руках горели самодельные факелы, у всех на головы натянуты капюшоны, а большая часть лица спрятана под повязками, как у ковбоев из приключенческих фильмов. Только вот вместо платков эти мелкие пакостники приспособили – пионерские галстуки!

– Да вы что? – громко воскликнула Авия Аркадьевна. – Совсем совесть потеряли? Вы как с галстуками обращаетесь! Забыли? Это же частички нашего красного знамени!

Но никто ей не ответил, не раскаялся, не отступил испуганно. Наоборот, один, с факелом, чуть выдвинулся вперед и заговорил, намеренно стараясь сделать голос пониже, глуше, но четко произнося каждое слово:

– Карманова Авия Аркадьевна! Вы обвиняетесь в обмане, воровстве и присвоении чужого имущества.

– Да как вы смеете! – визгливо выкрикнула начальница, чувствуя, как кровь прилила к голове, а тело охватил жар. Она невольно сжала фигурку так, что острый клюв снова поранил ладонь. – Что за цирк вы тут устроили? Надо же, обвиняют они! Сопляки малолетние! Думаете, я не найду на вас управу?

Но ее как будто не слышали, словно произносимые ею слова звучали не громче комариного писка, особенно на фоне весомых фраз мальчишки-обвинителя. Остальные молчали, стоя неподвижно. Хотя и не все они вышли на поляну.

В ближайших зарослях прятались еще две девочки. Одна из них, Света, время от времени тонко хихикала, глядя, как менялось выражение на лице начальницы лагеря. Зато вторая, Тоня, оставалась серьезной, потому как точно знала: происходящее вовсе не шутка и не игра, а действительно суд, самый настоящий.

Тоня дружила с Ильдаром, или даже чуть больше, чем дружила. И она тоже была за справедливость, но не такую. Решительный и слишком категоричный настрой друга ее немного пугал: ведь так легко перейти черту в стремлении любыми способами найти правду.

Она долго уговаривала Ильдара просто сообщить куда следовало о найденном кладе. Они даже поссорились из-за этого, но и целиком проигнорировать устроенный ребятами суд Тоня не могла. Потому сейчас и сидела в кустах, наблюдая за тем, что творилось на поляне.

В какой-то момент Авия Аркадьевна все-таки испугалась. Черты ее лица исказились, будто это было отражение в зеркале, в которое швырнули камень, отчего оно пошло трещинами. Или будто она разом постарела на несколько лет.

Начальница попятилась, а когда ребята, рассчитывая опять приблизиться к ней, стали медленно надвигаться, выставив вперед факелы, не выдержав, охнула, резко развернулась и рванула с места, скорее всего не понимая, куда именно, а просто прочь. И тогда ребята, словно подхваченные порожденным ею порывом, кинулись следом с гиканьем и улюлюканьем. Совсем как охотники или собаки, загонявшие дичь.

Авия Аркадьевна неуклюже проломилась сквозь окружавшие поляну заросли, не представляя, что способна на подобную прыть, помчалась, лавируя между стволами. Потом выскочила на луг, не замечая, что все сильнее удалялась от лагеря. И чем дольше и быстрее она бежала, тем ее власть становилась все призрачнее и тоньше, а влияние все слабее. И фигурка в кулаке больше не помогала, лежала мертвым грузом.

Впереди в полумраке проступило странное полуразрушенное сооружение, напоминавшее вышку. Авия Аркадьевна, чувствуя, что скоро не выдержит напряженного бега, устремилась к нему, как к спасению, разглядев наверху довольно широкую площадку – или что там такое? – и решив, что на ней вполне можно отсидеться хоть до утра.

И пусть Карманова жутко боялась высоты и при иных обстоятельствах даже близко не подошла бы к сооружению, но тут, отшвырнув бесполезную фигурку, чтоб не мешала, она, не задумываясь, принялась забираться по шатающимся и, возможно, даже подгнившим перекладинам.

Ее словно что-то толкало вперед, гнало, убежденно нашептывало, что наверху безопасно, что туда больше никто не рискнет забраться. А если попробует…

Нет, она не станет церемониться и сожалеть, без колебаний столкнет мерзавца.

Авия Аркадьевна уже почти добралась до цели, оставалось только несколько ступенек, часть тела уже возвышалась над площадкой. Карманова даже торжествующе улыбнулась, прислушиваясь к доносящимся снизу крикам преследователей.

Пускай теперь вопят, потрясают факелами, сколько влезет, изображают, кого хотят. Все равно не достанут! И вдруг…

Начальница так и не поняла, откуда взялась птица. Наверное, спала, сидя на какой-то из балок, но, растревоженная шумом и криками, вспорхнула неожиданно, промелькнула перед самым лицом, обдав порывом воздуха, порожденным взмахом широких крыльев, и напугав.

Карманова машинально отпрянула, дрогнувшие пальцы выпустили перила, равновесие нарушилось, и, воспользовавшись моментом, притяжение безжалостно повлекло вниз. Ступенька из-под ног бесследно исчезла, в ушах засвистел ветер, растягивая пролетающие мимо секунды.

Авия Аркадьевна рухнула на землю, в шее что-то громко хрустнуло, по телу прокатилась короткая волна невыносимой боли. А потом все исчезло: и боль, и страх, и мир.

Зато опять появилась мрачная птица, слетела вниз, обошла вокруг неподвижного тела, каркнула, словно подводя итог судилищу. Затем перепорхнула Кармановой на лоб, устроилась поудобнее, нацелилась клювом в широко распахнутый глаз.

– А вдруг она еще живая? – раздался чей-то неуверенный тоненький голосок, но ночь поглотила его, словно и не было.

Глава 32

Коля, как обычно, провожал Ленку до ее отряда, и провожание, тоже как обычно, сильно затягивалось. Но они уже практически добрались до корпуса, когда им навстречу выскочила Аня Шеина. И спешила та однозначно не со свидания с физруком Володей. Потому как вид у Шеиной был такой, будто она только что пережила ужасное стихийное бедствие: волосы растрепаны, глаза широко распахнуты, лицо бледное.

– Ребят, чего делать-то? – разглядев и осознав, на кого наткнулась, в полном отчаянии выдохнула Аня.

– Ты о чем? – поинтересовался Коля.

– У меня дети пропали, – едва не плача, пробормотала Шеина. – Почти все. Прихожу в отряд, а там всего несколько человек в палатах. В основном девочки. А остальных нет.

– А Тамара Викторовна? – напомнила Лена. – На месте? Или тоже пропала?

– Да она еще вчера сразу после обеда в город уехала. Сказала, завтра днем вернется, – выложила Аня и опять повторила упавшим голосом: – И что мне теперь делать-то?

Как будто вариантов много? Искать. По крайней мере, попытаться найти. И уже втроем они оббегали весь лагерь, побывали и на пляже, и на хоздворе, обшарили чуть ли не все кусты, заглянули в душевую и в туалет, даже проверили тайное Володино местечко. Но никого не обнаружили и, не зная, что еще предпринять – не сидеть же и не ждать у моря погоды, – завернули на второй круг.

Тут-то пропавшие и объявились. Сами. Почти в полном составе. Зашли сквозь дальние ворота, которые располагались за стадионом и почему-то оказались незапертыми, и двинулись к своему корпусу.

– Да вы… вы… – отрывисто выкрикивала Аня, рванув к своим ребятам навстречу. Ее словно заклинило на одном слове то ли от ярости, то ли от облегчения, поэтому пришлось остановиться и перевести дух, чтобы продолжить: – Вы где были? Совсем обалдели? Вы соображаете, что натворили? Вы же и меня подставили, и себя!

Но ей никто не ответил. Тогда она выцепила взглядом Ильдара, отрядного генератора идей и заводилу, подскочила к нему, вцепилась в плечи, тряхнула, уставилась в лицо:

– Уликаев, а ну отвечай!

Но Ильдар только мрачно буркнул, пряча глаза:

– Отстань!

Аня даже задохнулась от возмущения.

– Уликаев… – начала грозно, но Коля ее перебил:

– Ань! – Он подошел, тронул руку. – Правда, оставь ты их в покое. Пришли ведь. Лучше проверь, все ли.

Его предложение оказалось очень даже уместным и разумным. Шеина, потушив гневный порыв, пересчитала явившихся по головам и вывела с огромным облегчением:

– Все.

– Ну и ладно тогда, – с прежним рассудительным спокойствием заключил Коля. – Пусть спать идут. А воспитывать начнешь уже завтра. То есть сегодня, но утром, после подъема. Если, конечно, эти гаврики проснутся. А сейчас все равно бессмысленно. Они же тебя даже не воспринимают. Ты посмотри на них. Совсем никакие.

И опять он оказался прав. Аня еще раз оглядела подопечных и теперь обратила внимание, что вид у них действительно не очень. Лица какие-то отрешенные, неподвижные, взгляды бездумные, пустые. Словно не дети, а толпа сомнамбул.

– Ну да, – согласилась она нехотя, озадаченно наморщила нос. – Странно. Чего это с ними?

Коля хмыкнул, предположил:

– Может, они в лесу ягод каких наелись?

– Каких еще ягод? – возмущенно выдохнула Аня. – Тебе бы, Вершинин, только хохмить. А я, представляешь, что пережила?

Но тот пожал плечами, дополнил невозмутимо:

– Ну, или просто прикидываются, чтобы не досталось.

– Ага, размечтались, не достанется, – прорычала Аня, пообещала зловеще: – Я им устрою утречком. – А потом всхлипнула, опомнившись, затараторила встревоженно: – Только не говорите никому. Ладно? Совсем никому. А то мне голову оторвут. Или в институт напишут, практику не закроют. – Умоляюще глянула по очереди на каждого: – Ребят, а?

– Буду нем, как могила, – поклялся Коля, опять не удержавшись от иронии, а Лена заверила со всей убедительностью:

– Конечно, не скажем. Не переживай.

Но тут к их голосам добавились весьма неприятные звуки, и все трое вожатых разом повернулись в одну сторону. Ильдар, до этого, как и прочие, стоявший безучастно и неподвижно, согнулся и судорожно забулькал, давясь рвотными позывами. Он едва успел отпрянуть от остальных, как его вывернуло прямо под ноги.

– Уликаев! – простонала Аня и едва не расплакалась. – Да что ж такое!

– Во-от, – назидательно протянул Коля, выставив вверх указательный палец. – Говорил же, нажрались чего-то! А у этого, видимо, желудок самый слабый. – И уверенно распорядился: – Ты давай, конвоируй остальных в отряд, а мы, – он вопросительно оглянулся на Ленку, – этого бедолажку умыться сводим, а потом вернем тебе в целости и сохранности.

Аня выпятила губы, словно обиженный ребенок, предположила озабоченно:

– А вдруг кому-то еще плохо станет?

– Тогда давай я с тобой пойду, – откликнулась Ленка.

На том и порешили, девушки, словно пастухи, погнали ребят к корпусу, а те и правда напоминали заблудшее растерявшееся стадо – послушно топали в нужном направлении. Только Ильдар с Колей пока еще стояли на месте. Мальчишку заметно потряхивало, и он обнимал себя за плечи.

– Ты как? – поинтересовался Коля. – Идти можешь?

Ильдар не ответил, нахмурившись и опустив голову, побрел в сторону умывальников.

Он больше не испытывал гнева, тот странным образом стих еще там, возле вышки, рядом с которой осталось лежать недвижное тело Авии Аркадьевны. Начальница уже не казалась страшной преступницей, а вот сам Ильдар…

Нечто внутри нашептывало, что он был прав, от начала и до конца, что Карманова получила по заслугам, как того требовала справедливость, и что виновных обязательно надо наказывать. Но теперь подобные слова не казались убедительными и абсолютно верными.

Перед глазами, словно живая, возникла картинка: безжизненное тело, распластавшееся на земле, большая черная птица, взгромоздившаяся на голову, длинный острый клюв, с размаху вонзившийся в глаз. Ильдар зажмурился прямо на ходу и, конечно, не заметил возникшую на дороге девчонку, а та тоже не успела отскочить.

Он с размаха впечатался в нее, и его опять едва не вывернуло, потому что голова вдруг пошла кругом. В ушах раздался свист и улюлюканья, с которыми они преследовали убегающую от них начальницу. Ильдар отшатнулся, опять согнулся в три погибели и, скорее всего, просто без сил рухнул бы на землю, если бы Коля его не подхватил.

Тот едва успел подскочить и вовремя вцепиться в Уликаева, и сейчас просто разрывался на части и жалел, что рук у него всего две, а хотя бы не три, но лучше четыре. И было бы совсем хорошо, если бы они вытягивались на любую длину. Потому что Коля сразу опознал девчонку, в которую врезался Ильдар, и ничуть не обрадовался.

– Ольга! – воскликнул он в сердцах. – А ты-то почему тоже не спишь? Почему ночью по лагерю шастаешь?

Корзун некоторое время просто неподвижно стояла, вытаращив глаза и хлопая ресницами, потом встрепенулась, будто пришла в себя, заявила нахально и с вызовом:

– В туалет ходила. Нельзя, что ли?

Коля глянул на нее нарочито строго, произнес:

– Ну раз сходила, давай-ка тогда присоединяйся. Сейчас сводим этого болезного умыться и в отряд.

– Я и сама до корпуса дойду, – снисходительно фыркнув, возразила Оля, уже было дернулась, намереваясь отправиться своей дорогой, но Коля скомандовал:

– Стоять! – Сурово свел брови и проговорил четко и твердо: – Сказал, пойдешь со мной, и это не обсуждается.

Корзун надула щеки и недовольно засопела, но больше возражать не пробовала, послушно потащилась за вожатым сначала до умывальников, затем до корпуса третьего отряда, а потом уже и до своего, благо он располагался совсем рядом. И за все время не проронила ни слова, только поджимала губы и закатывала глаза. Но на подобную ерунду Коля даже внимания не обращал.

Дождавшись, когда Оля зайдет в палату, постоял еще немного, прислушиваясь, после заглянул к мальчикам, убедился, что все на месте и спят спокойно. Проверять Людмилу Леонидовну не стал – за нее Коля не беспокоился – и только тогда направился в свою каморку.

Глаза уже просто слипались, и он вырубился, едва завалившись на кровать.

А вот Оле даже лечь толком не удалось. Войдя в комнату, она почти сразу заметила, что Малеева тоже не спала. Или спала, но не совсем – сидела на кровати, вперившись в сумрак невидящим взглядом, а потом вообще медленно поднялась и бесшумно, словно не касаясь пола ногами, двинулась к двери. Но не к той, в которую вошла Оля, а к ведущей на веранду.

В первый момент Корзун едва не ринулась назад в холл, чтобы рассказать вожатому Коле. Он ведь тоже из тех, кто считал Малееву особенной. Так пусть бы убедился, что не особенная она, а ненормальная. Но порыв быстро сошел на нет, задавленный пока еще каким-то смутным и необъяснимым торжеством. Оля сузила глаза, довольно ухмыльнулась.

Нет, не собиралась она останавливать эту малахольную, а вот проследить, куда ее понесет, было бы интересно. Тем более сейчас ночь, все спали, поэтому никто не узнает, не увидит и не услышит, даже если что-то случится. И Коля уверен – теперь все на месте.

Между тем Инга откинула крючок, открыла дверь, выскользнула на веранду, абсолютно не замечая, что кто-то наблюдает за ней, спустилась по ступенькам, зашагала по дорожке. Оля – следом.

Малеева непрерывно шептала что-то себе под нос, и ее бормотание невыносимо раздражало, до нервной дрожи в груди, до брезгливого передергивания. И просто нестерпимо тянуло заткнуть ей рот, чтобы прервать поток неразборчивых, но почему-то пугающих слов. Только вот как это сделать?

Инга продвигалась неспешно, но довольно уверенно, словно точно знала, куда направлялась, или, скорее, что-то извне ее вело, целенаправленно и умело. Но Оля смотрела не столько на нее, сколько по сторонам или вперед, выискивая что-нибудь подходящее, а больше, конечно, надеясь, что оно попадется.

Хотя в любом случае совсем рядом озеро, и подобное иногда действительно случалось, когда какой-нибудь идиот – или идиотка – отправлялись купаться тайком в одиночку ночью, и с ними происходило несчастье. Но топать до пляжа не понадобилось.

Впереди темнела техническая постройка, невысокая, с покатой, скошенной назад крышей, без окон и с низким прямоугольным проемом, прямо от которого начинались ступеньки. Но вели они не вверх, а вниз, в подвал.

Металлическая дверь была широко распахнута. Видимо, кто-то из рабочих возился вечером с коммуникациями и забыл ее закрыть. Или нарочно оставил до утра, чтобы проветрить помещение.

Надо же, как удачно! И стоило Инге поравняться с зияющим черным провалом, Оля стремительно подскочила к ней, толкнула с размаха. Отчего Малеева не просто пошатнулась и упала, а кувырком полетела вниз, пересчитывая ступеньки частями тела. Под конец она с глухим стуком ударилась об пол, и всё – снизу больше не донеслось ни шороха.

Некоторое время Оля смотрела в темноту подвала и удовлетворенно прислушивалась к царящей там тишине, затем захлопнула дверь, задвинула защелку. Был бы у нее замок, заперла бы и на него. Но да ладно, и так неплохо.

Хорошо, если эта чокнутая сдохла. Или если чуть позже сдохнет от полученных травм и потери крови. Ведь никому в голову не придет искать ее здесь. А уже почти конец смены, да и конец лета тоже. Лагерь закроют, а она так и будет лежать там, разлагаться. И кто-нибудь обязательно придумает легенду про пропавшую девочку, превратившуюся в привидение, которая ночами бродит по территории и до смерти пугает гуляющих в неположенное время пионеров.

Да Оля и сама может пустить такой слух. Люди просто обожают страшные сказки, и вечно лезут куда не следует, а потом удивляются, что попадают в неприятности, которые порой заканчиваются увечьями и смертью.

Не удержавшись, Оля захихикала, а затем вернулась в корпус и с удовлетворенным вздохом легла спать.

Глава 33

На утреннюю линейку Авия Аркадьевна не явилась. Хотя обычно она любила такое: с важным и крайне значимым видом стоять на трибуне, оглядывать свысока выстроившиеся по дуге отряды – будто они собрались здесь исключительно ради нее – и слушать, как старшая вожатая Мария Алексеевна рапортует ей, вскинув в пионерском салюте руку и вытянувшись по струнке:

– Товарищ начальник лагеря, дружина на линейку построена…

Хотя отсутствие Кармановой Марию Алексеевну, или, как по старой памяти обычно называли ее большинство сотрудников, Машу, не огорчило и не смутило. Настолько стандартный ритуал давно отработан и наверняка прошел бы без сучка и задоринки даже под руководством председателя совета дружины. Просто Маше показалось странным, что Авия Аркадьевна ее не предупредила, да хотя бы на планерке, что куда-то собиралась прямо с раннего утра. Обычно, когда ей требовалось съездить в город по работе, она делала это после завтрака. А тут укатила ни свет ни заря, никому ничего ни сказав. Вообще никому – кого Маша потом не спрашивала, никто ничего вразумительного ответить не смог, в том числе завхоз Федор Дмитриевич. И даже записку не оставила.

На самом деле удивительно, но в остальном… Ну, не было начальницы на месте, да и ладно. Наоборот, как-то спокойней и уверенней.

Лагерная жизнь без нее не остановится. Каждый давно прекрасно выучил свои обязанности и исполнял их, а начальница в основном и существовала чисто для представительства и общения с вышестоящим руководством. Да чтобы пугать ее грозной фигурой нашкодивших деточек: «Вот сейчас отправлю тебя на ковер к Авии Аркадьевне». Обычно такое обещание хорошо срабатывало, особенно с младшими.

Лёшка с утра тоже обнаружил, что одного человека не хватало. И вовсе не начальницы лагеря. Уж ему-то до Кармановой точно не было абсолютно никакого дела. Пропала Инга.

Со времен «Зарницы» они почти не общались. Точнее, Лёшка сам лишний раз старался не подходить к Инге – никак не мог простить себе того отвратительно поступка, который пусть и не совершил, но ведь собирался же. Хотя это не мешало наблюдать за ней издалека. А сегодня после подъема он ее еще ни разу не видел: ни в корпусе, ни на улице, ни на зарядке.

Народу на стадионе собиралось, конечно, очень много, но у каждого отряда имелось свое место, и редко кто пристраивался к посторонним. Вот и Инга не стала бы. Поэтому, когда после традиционного вопроса от физрука Владимира Константиновича «Здоровье в порядке?», присутствующие не слишком дружно, стройно и вдохновленно, зато с большим облегчением проорали «Спасибо зарядке!» и потопали назад к корпусам, Лёшка дождался вечно стоящую в последних рядах Галю Яковлеву и поинтересовался:

– Галь, а почему Инги на зарядке не было?

Та пожала плечами:

– Не знаю, – потом добавила тоже весьма озадаченно: – Ее и в палате не было, когда мы проснулись. Кровать не заправлена, а ее самой нет. Хотя спать точно ложилась. Я подумала, ну мало ли, встала немного пораньше, сразу на зарядку придет. А она не пришла. Может, плохо себя чувствует и сейчас в отряде?

Вместе они добрались до корпуса, поднялись на крыльцо, направились к палатам.

– Я сейчас проверю и тебе скажу, – пообещала Галя. – Ты подходи под окно, которое самое первое от веранды.

– Угу.

Лёшка развернулся, опять вышел на улицу, обогнул корпус, потому что окна девичьей спальни располагались по заднему фасаду домика. Когда Корнев оказался на месте, Галя уже поджидала его, упираясь ладонями в подоконник и немного наклонившись вперед.

– Нет ее здесь, – едва увидев Лёшку, сообщила она. – И остальные вроде тоже с ней с утра не сталкивались.

Позади нее неожиданно возникла Оля Корзун, заглянула через плечо, тоже заметила Лёшку, театрально вскинула брови.

– О-о! – протянула многозначительно. – А о чем это вы здесь совещаетесь? – предположила ехидненько: – У Малеевой за спиной тайно о свиданке договариваетесь?

Он проигнорировал ее подколку, спросил:

– А ты ее не видела? Сегодня.

Оля громко фыркнула.

– Да я за ней не слежу. Очень надо. – И опять съехидничала, не обращая внимания на буравящую ее суровым взглядом Галю: – Иди вон у Пашечки уточни. Может, он в курсе.

Внезапно совсем рядом с Лёшкой раздалось рычание. Корзун испуганно отшатнулась, даже несмотря на то, что находилась в палате, в безопасности, встревоженно пробормотала:

– А это что еще за псина? Откуда?

Лёшка развернулся. Из ближайших зарослей высовывалась собачья морда, довольно крупная, лохматая и, похоже, беспородная. Почти черная с бежевыми подпалинами на щеках, подбородке и груди и овальными светлыми пятнами над глазами, как будто у псины их было не два, а четыре.

Собак Лёшка не боялся, но от бродячей всего можно ожидать. Хотя эта выглядела вполне мирно и даже дружелюбно – больше не рычала, а, наоборот, целиком выбравшись из кустов, приветливо завиляла хвостом и вроде бы даже улыбнулась, чуть приоткрыв пасть и растянув уголки рта. На оскал совсем не похоже, а вот на улыбку – очень даже.

– Тебе чего? – поинтересовался у собаки Лёшка, а та подошла, ткнула носом, затем подняла голову, уставилась на него умными карими глазами и негромко тявкнула, словно пыталась что-то сказать.

– Есть хочешь? – предположил он. – Но у меня здесь только печенье или пряник. Принести?

Собака опять ткнула его носом и немного отбежала, но через несколько шагов остановилась, оглянулась и опять негромко тявкнула.

– Хочешь, чтобы я пошел за тобой? – догадался Лёшка.

– Да гони ты ее отсюда! – сердито выкрикнула Корзун.

Псина нахмурилась, почти как человек, но в сторону Оли даже не посмотрела, только дернула губой, на мгновение приоткрыв зубы, и по-прежнему не сводила необычайно умных глаз с Лёшки.

– Ну идем, – согласился он, а собака, будто прекрасно поняв, о чем речь, тронулась с места и медленно затрусила вперед.

Лёшка двинул следом, и тут на веранду выскочила Корзун, едва не сбив с ног стоящего там Пашу, уже несколько минут наблюдавшего за происходящим. Но Оля, как ни странно, на этот раз словно и не заметила его, крикнула Лёшке вдогонку:

– Корнев! Ты совсем придурок! Она же бродячая. Наверняка бешеная. Лучше прогони ее, пока никого не покусала.

Но тот даже не притормозил, зато собака остановилась, обернулась, зарычала, показав острые клыки. Оля опасливо попятилась и опять едва не налетела на Пашу, который высказал ей что-то. Но что, Лёшка не расслышал, отошел уже слишком далеко.

Да и плевать ему было и на Пашу, и на Корзун. И почему-то сразу подумалось про Ингу, что собака приведет его к ней. Это казалось одновременно и невероятным, и вполне логичным. Ведь псина появилась как раз в тот момент, когда Лёшка пытался разузнать, где Инга, и обратилась – если про животное можно так сказать – именно к нему.

Однако он был сильно озадачен и удивлен, когда собака привела его к довольно странной кирпичной постройке явно хозяйственного назначения и уселась перед металлической, рыжей от ржавчины, запертой на защелку дверью.

– И что там? – спросил Лёшка, впрочем, не ожидая ответа.

Собака привстала, передвинулась вплотную к постройке и, видимо немного засомневавшись в его догадливости, поскребла металлическую створку лапой.

Тогда Лёшка тоже подошел, щелкнул запором, распахнул дверь. Солнечные лучи пробежали по уходящим вниз, но не слишком крутым ступенькам, чуть разогнали царивший в глубине мрак, и Лёшка увидел. Ее. Ингу. Она лежала на плотно утрамбованном земляном полу, абсолютно неподвижная. Может быть, даже…

Нет!

Лёшка торопливо сбежал по лестнице, каждую секунду рискуя вот так же загреметь вниз. Оказавшись рядом, опустился на колени, наклонился, внимательно всматриваясь.

На подбородке ссадина, на боковом выступе лба над правой бровью еще одна, со вспухшими лиловеющими краями, покрытыми корочкой подсыхающей крови. Но крупных потеков, а уж тем более кровавых луж рядом нет. Хорошо, чтобы это имело значение.

Он тронул Ингу за руку. Та показалась совсем холодной, почти ледяной, и опять с губ сорвалось протестующее:

– Нет! – Лёшка вцепился в тонкое плечо, тряхнул. – Инга! – позвал, а сразу следом не попросил, а именно приказал: – Очнись! Слышишь меня? Очнись!

Но она по-прежнему не шевелилась, вообще никак не реагировала, оставаясь безжизненно податливой, будто тряпичная кукла. И он в отчаянии снова выкрикнул чуть ли не во весь голос:

– Инга! – Надеясь, что она его непременно услышит, где бы ни находилась, даже… даже если там, откуда обратного пути вроде бы нет.

Глава 34

Она снова брела и брела в тумане, но на этот раз он не был таким густым. Сквозь него проступали темные стволы и тянулись ветви, иногда преграждая дорогу. Инга раздвигала их и шла дальше, пусть и плохо понимая куда и зачем, но точно зная: останавливаться нельзя.

Ее подгоняли звучавшие в ушах и слышанные уже не раз ритмичные удары в невидимые бубны или барабаны. И слова, произносимые нараспев неизвестно кому принадлежавшими голосами. Инга почти не улавливала их смысл, но машинально вторила неведомым певцам.

Туман оседал на коже, волосах и одежде крупными каплями. Футболка и брюки промокли, как будто Инга искупалась, прямо не раздеваясь. С веток то тут, то там клочьями свисала паутина, напоминая полуистлевшие белые флаги, выброшенные в знак поражения. Вот только никто здесь сдаваться не собирался.

Морок кружил голову, мешал мыслить ясно, но Инга и не пыталась ему сопротивляться. Барабаны зачастили, и она, повинуясь стремительному ритму, сначала зашагала быстрее, потом побежала, а затем и вовсе подпрыгнула, взмахнув руками, как крыльями, оторвалась от земли.

Воздух стал упругим, и она не понимала, взмывала ли выше, опираясь на него, или планировала вниз. Страшно не было, напротив, ощущения радовали и удивляли. Но свободный полет внезапно оборвался. Ингу резко швырнуло в непроглядный мрак. Она едва не задохнулась – от неожиданности, от страха, а главное, от полного непонимания, что случится дальше. Но ничего особенного так и не произошло.

Мрак постепенно отступил, или нет, просто посветлел, обернулся прежним белесым туманом. Только теперь Инга находилась не в лесу, а вроде как в деревне. Возможно, в той самой, в которой уже побывала в другом сне. И сейчас она не выглядела безжизненной и безлюдной, как в прошлый раз – в тумане мелькали людские силуэты.

Иногда они вырисовывались четче, даже настолько, что можно было узнать человека. Ну, или принять за знакомого. Инге показалось, она опять увидела вожатую Таню, внезапно уехавшую из лагеря, а еще начальницу Авию Аркадьевну и парня в военной форме, очень похожего на не вернувшегося с войны дедушку, каким он навсегда остался на последней фотографии. А потом вдруг из тумана вынырнул Мотя.

Он застыл, заметив Ингу, уставился недоуменно, даже уточнил с сомнением:

– Малеева, ты? – Но не дожидаясь ответа, тут же выдохнул, нахмурившись: – А ты чего здесь? – И заявил убежденно, даже чуть возмущенно: – Тебе здесь делать нечего.

Да Инга и сама так считала. Она же не по своей воле попала сюда.

– Уходи, – отрезал Мотя, но прежде, чем она успела спросить как и куда, попятился и снова растворился в тумане.

Тогда Инга ничего не придумала лучше, кроме как последовать за ним. Сделала несколько шагов, и вдруг белесая пелена отступила, отодвинулась, открывая пространство, в центре которого стояла бревенчатая избушка.

На ее завалинке сидел мужчина, немолодой уже, с сединой в волосах, с окладистой бородой – вылитый былинный богатырь – и что-то вертел в руках, тщательно натирал жесткой тряпицей. У его ног лежала собака: самая обычная, дворовая, немного похожая на волка, только не серая, а почти черная с бледно-бежевыми подпалинами на груди, животе и лапах. А еще – с овальными светлыми пятнами над глазами.

Заметив Ингу, собака сначала села, потом встала, приветливо завиляла хвостом. А мужчина поднял взгляд, посмотрел внимательно, но по-доброму, так что Инга ни капли не испугалась, направилась к нему. Вдруг он подскажет, куда она попала и что делать.

Собака двинулась навстречу, доверчиво заглядывая в глаза. Приблизилась, ткнулась носом в коленку и завиляла хвостом еще сильнее. Инга нашарила в одном из карманов конфету «Школьные», оставшуюся с полдника, достала, развернула фантик, подала собаке.

Та, даже не обнюхав, схватила жадно, смачно зачавкала, жмурясь от удовольствия. Инга почесала ее за ушами, а потом зашагала дальше.

– Здравствуйте! – произнесла она, подходя.

Собственный голос прозвучал странно, одновременно и глухо, и гулко, словно отраженный эхом.

– Здравствуй, коль не шутишь, – откликнулся мужчина, прищурился с хитрецой.

Инге представилось, сейчас спросит, как Баба-яга в сказках: «Зачем пожаловала, красна девица? По делу пытаешь или от дела лытаешь?»

И что на такое ответить? Когда сама понятия не имеешь, где находишься и что тебе здесь надо. Но мужчина ни о чем спрашивать не стал, протянул руку.

– Держи вот подарочек. Специально для тебя припас.

Тогда Инга наконец-то и разглядела, что у него было в руках и что он так усердно натирал. Бусину. Крупную, округлую, с неровным замысловатым отверстием и узорами, напоминающими то ли буквы какого-то древнего алфавита, то ли не слишком умелые рисунки.

– Смотри не потеряй, – предупредил мужчина. – Она тебе пригодится.

– Для чего? – удивилась Инга.

– Как увидишь пришлого, поймаешь его да запечатаешь – никуда не денется, – пояснил богатырь, но словно загадал еще большую загадку.

Инга абсолютно ничего не поняла. Какого пришлого? Что значит «поймаешь и запечатаешь»? Но бусину взяла. Та была чуть шероховатой и теплой, будто внутри нее струились живые токи. Кожу под ней едва ощутимо покалывало, но не болезненно и не противно, а очень даже приятно.

– Спасибо, – машинально проговорила Инга, сжав подарок в кулаке.

Мужчина в ответ качнул головой и распорядился:

– А теперь иди. Разве не слышишь, тебя зовут?

Инга хотела сказать, что действительно ничего не слышит, но как раз откуда-то издалека и правда донеслось ее имя, повлекло за собой, как недавно бой барабанов и загадочные слова.

– Иди-иди! – напутствовал собеседник.

Инга отступила – всего на шаг, но словно опять нырнула в непроглядный туман. И сразу ее имя зазвучало явственней и громче, обвило тысячей невидимых, но прочных нитей, потянуло вверх.

Ей вдруг стало холодно и неудобно, мышцы онемели, тело окоченело, словно вот-вот собиралось обернуться в камень. И только плечо обжигало чье-то горячее прикосновение, не позволяло застыть навсегда. Но Инга не понимала, чего ей хотелось больше: стряхнуть оцепенение или все-таки застыть.

Она дернула плечом, пытаясь избавиться от чужой слишком горячей руки, тихонько замычала и тут же опять услышала требовательный и даже чуть разозленный голос:

– Инга!

И теперь уже две руки вцепились в тело. Кто-то приподнял ее, усадил силой, а потом обхватил, прижал, и тогда тепло стало не только плечу. Кровь побежала быстрее, мышцы начали понемногу отходить, а еще Инга почувствовала виском, прижатым к чьей-то груди, дробный стук чужого сердца.

– Ты жива, – раздался над самой головой голос, прозвучавший то ли как утверждение, то ли как вопрос.

Вообще-то вроде жива. Она даже узнала голос. С трудом разлепила пока еще не совсем послушные губы.

– Лёш.

– Ага, – зачем-то подтвердил он, как будто она сомневалась, и глубоко вздохнул.

Инга осторожно зашевелилась. Лёшка убрал руки, освобождая, и она, медленно поворачивая гудящую голову, огляделась по сторонам.

– А где это мы? – спросила, поморщившись сразу и от пульсирующей в висках боли, и от недоумения.

– Да я и сам не знаю, что это, – откликнулся Лёшка и рассказал, как хватился ее с утра, как расспрашивал остальных, но никто ничего определенного ответить не мог, как все-таки отыскал в таком вот неожиданном месте. И сам поинтересовался: – Ты как сюда попала?

– Понятия не имею, – растерянно сказала Инга.

Не могло же это произойти на самом деле: что она бродила в тумане, бегала по небу, летала, а под конец рухнула в подвал.

Или могло? Но не полностью, а отчасти. И она реально ходила во сне, как недавно предположила Корзун, случайно провалилась, ударилась. А остальное ей просто привиделось, пока лежала без сознания.

– А как ты узнал, что я… здесь?

– Меня собака привела, – доложил Лёшка.

– Собака? – озадаченно спросила Инга.

– Ну да, – подтвердил он. – Пришла непонятно откуда и позвала за собой. Прикольная такая. С пятнами на лбу. Будто у нее четыре глаза.

– С пятнами? – чуть слышно переспросила Инга.

– Ага. – Лёшка кивнул и предложил: – Только давай уже отсюда выбираться.

Он приподнялся на корточки, но не распрямился, а опять наклонился, сосредоточенно глядя под ноги. Потом подобрал что-то с пола, показал. Похожий на бусину камешек. Довольно крупный, округлый, со сквозным отверстием, испещренный то ли надписями, то ли рисунками. В подвале было слишком темно, чтобы толком его разглядеть.

– Надо же какой!

Инга несколько секунд ошеломленно смотрела на находку. В голове и без того царил полный хаос, да и болезненное гудение мешало сосредоточиться. Мыслить ясно и последовательно не получалось, но зато вспомнились недавно услышанные слова «Смотри не потеряй. Она тебе пригодится». И уже не важно, мороком они были или явью, Инга прислушалась к ним, пробормотала, пусть и неуверенно:

– Это мое. – Забрала бусину, засунула в карман.

Хотя ни в чем разбираться прямо сейчас она не стала, отложила на потом. И вообще, лучше и правда поскорее вылезти отсюда.

Лёшка не отходил ни на шаг: помог встать с пола, поддерживал и страховал, пока поднимались. А когда оказались снаружи, в первую очередь еще раз обеспокоенно оглядел Ингу и сказал:

– Тебе в медпункт надо.

– Зачем? – не слишком воодушевленно уточнила она.

– Ссадины обработать, – деловито пояснил Лёшка. – Вдруг грязь попала. И вообще. Чтобы врач осмотрела, на всякий случай.

Инга не стала возражать и спорить, подчинилась. Тем более она действительно не отказалась бы от таблетки от головной боли.

Совсем молоденькая врачиха, больше похожая на примерившую чужой медицинский халат вожатую, при виде посетителей широко распахнула глаза, удивленно вскинула брови.

– Это как же тебя угораздило?

– Я на крыльце споткнулась и с лестницы упала, – немного приврала Инга.

Не рассказывать же правду, которую она и сама не знала.

– Точно сама упала, а не кто-то помог? – придав голосу строгости, уточнила врачиха.

– Точно, – заверила ее Инга.

Врачиха тщательно осмотрела и ощупала ее с головы до ног, добросовестно обработала все обнаруженные раны, вплоть до мелкой царапинки – промыла перекисью, смазала стрептоцидовой мазью. Еще и вколола укол от столбняка. Потом, крайне довольная собой, сказала:

– А знаешь что? Оставайся здесь. Хотя бы до обеда. Но лучше до ужина. Отлежишься, отдохнешь. Заодно убедимся, все ли с тобой действительно в порядке. А если в порядке, так я тебя отпущу, зря держать не стану. А воспитательнице с вожатым кавалер твой все объяснит, чтобы тебя не искали.

Инга согласилась. В медпункте безлюдно и тихо, никто не станет донимать вопросами, и можно спокойно подумать над случившимся. Она засунула руку в карман, нащупала бусину, стиснула ее в ладони и ощутила, как едва заметно закололо кожу.

Глава 35

Паша быстро понял, что не зря вышел на веранду, не зря прислушался к чужому разговору. Особенно когда внезапно вылетевшая из девчачьей спальни Корзун едва не сбила его с ног, но не обратила на него никакого внимания.

Она? На него? Да уже только это оказалось неимоверно странным.

Обычно Оля везде выискивала Пашу взглядом, при каждом удобном случае возникала рядом, напоминая о своем существовании. А тут безучастно проскочила мимо и едва не устроила истерику из-за какой-то приблудной собаки. А когда псина зарычала на нее – тоже ведь странно, что только на нее – Корзун испуганно шарахнулась прочь, злобно бормоча под нос совсем для нее нетипичное «Чтоб ты сдохла, тварь блохастая!», и опять врезалась в Пашу.

Он машинально ухватил ее за руку и… сразу почувствовал, насколько та неестественно холодная, застыл напряженно. А Оля развернулась, посмотрела и, похоже, только сейчас осознала, кто рядом. Но не обрадовалась, не смутилась, не потупилась кокетливо, захлопав ресницами, а кривовато ухмыльнулась.

– Что, Пашечка, прокатили тебя? – протянула одновременно нарочито сочувственно и издевательски снисходительно. – По всем фронтам. Хотел особенным стать, а не получается?

– Ты… – ошеломленно выдохнул Паша, но Корзун перебила.

– Я ведь вижу, – проворковала она дразняще, – чего ты хочешь.

Но он тоже видел. И прекрасно узнавал. И ухмылку, и особенно взгляд – немигающий, безразличный, пустой, словно стеклянный. Такой был у Генки Белянкина, когда Паша разговаривал с ним возле стадиона после Мотиного позора на турнике. И у Моти тоже. Когда тот ночью напал с ножом.

Паша уже тогда догадался – с ними творилось что-то не то. Или даже так: в те моменты это были не они, а кто-то еще. Как сейчас Оля.

– Все твои желания и… – продолжила она, но досказать не успела.

Паша резко дернул ее за руку, разворачивая, толкнул к стене, затем подскочил сам, навалившись, вдавил в доски, схватил за горло, прорычал:

– Ты кто?

Корзун опять ухмыльнулась как ни в чем не бывало, и ему нестерпимо захотелось обязательно стереть с ее лица эту ядовитую снисходительную ухмылку.

Пальцы, словно сами собой, сжались покрепче, тонкая шея под ними напряглась, жилы набухли железными жгутами. Кожа и здесь была слишком холодной, будто под ней перетекал растопленный лед. Ни капли живого тепла. И страха – тоже ни капли.

Оля не отбивалась, не пыталась вырваться, словно знала наверняка – Паше с ней не справиться. Но он и не стремился ее одолеть, он как будто ждал. Ответа на свой вопрос? Или чего-то иного? И понемногу стискивал пальцы все сильнее.

– Отпусти ее! – раздался внезапно голос, и, непонятно откуда взявшись, к ним подлетел Генка Белянкин.

Он с разгона пихнул Пашу, оторвал его от Корзун, влез между ними, прижавшись к ней спиной и загородив собой.

У Оли мгновенно изменилось лицо, болезненно скривилось, побледнело, глаза закатились. Она обмякла, заскользила вниз по стене, плюхнулась на пол и тихонько захныкала. Но Паша смотрел не на нее, а на Белянкина.

Генка тоже изменился на глазах – почти моментально успокоился, безразлично отступил от судорожно всхлипывавшей Корзун. Стал точно таким же, как тогда на стадионе. Бесстрашно уставился на Пашу, скривил уголок рта, произнес с надменным превосходством:

– Нет, Паш, так не получится. Подумай еще немного. И тогда приходи. Я буду тебя ждать. Там же. – А затем, будто потеряв к нему интерес, отвернулся безразлично, протопал в мальчишескую палату. Правда, оглянулся в дверях, растянул губы в хорошо знакомой кривоватой улыбке, словно еще раз бросил вызов.

Паша некоторое время просто стоял неподвижно. Ему на самом деле требовалось подумать. Но не в корпусе же, не в суете и многолюдье.

Он спустился с веранды, хотел убраться подальше, в какой-нибудь уединенный уголок лагеря, где никто не помешал бы, но его заметила и окликнула Людмила Леонидовна:

– Елизаров! Ты куда? Уже пора строиться на линейку и идти. Командуй. Ты же председатель совета отряда.

И пришлось возвращаться, чтобы не создавать проблем из-за ерунды и чтобы потом спокойно уединиться, не вызвав ни переполоха, ни бессмысленного скандала. Паша умел держать себя в руках, действовать расчетливо и рассудительно. Потому и добивался в жизни успеха.

Он ведь действительно особенный. Определенно. Паша знал точно. Хотя бы потому, что в отличие от подавляющего большинства людей у него сердце располагалось не с левой, а с правой стороны. А подобное встречалось очень и очень редко, всего у одной десятой процента из всех жителей Земли. И значит, как недавно сказал вожатый Коля, он отмечен судьбой.

Именно потому Паша никогда не сомневался, что ему предназначено нечто исключительное, и целенаправленно двигался к этому. Невзирая на то, что до сих пор жил вроде бы как все. Но только на первый взгляд и пока.

Хотя и тут не совсем так. Опять же, в отличие от множества других семей, их семья считалась неполной. У Паши была только мама.

Нет, родители не развелись, и отец не погиб, выполняя какой-нибудь долг перед родиной. Его просто не было – вместо ФИО прочерк в свидетельстве о рождении. И мама не желала рассказывать, кто он, когда Паша понял, что папа непременно должен существовать, и начал расспрашивать.

Она не врала про разбившегося летчика-испытателя или доблестного пожарного, пожертвовавшего собой ради спасения других, а просто отвечала, что это не важно, что смысла нет ворошить прошлое, все равно ничего не изменится. Но Паша считал, так несправедливо – по отношению к нему – и обижался, и злился.

Он был убежден, что мама, скрывая личность отца, лишала его чего-то очень важного и нужного, отбирала то, на что он имел полное право, делала его жизнь ущербной. А он явно заслуживал гораздо большего, чем ему доставалось сейчас.

Паша же по-честному всегда стремился быть лучшим. Учился на «отлично», много читал, участвовал в олимпиадах и конкурсах. У него грамот набралось столько, что хоть стены обклеивай. И от общественной работы он не отлынивал, сам вызывался то на должность классного старосты, то председателя совета отряда.

Он бы и в комсомол вступил первым из одноклассников, но тут все упиралось в дату рождения, а ему четырнадцать исполнилось только в апреле. Заседание школьного комитета комсомола он пройти успел, а вот райкомовское по принятию в ряды ВЛКСМ перенесли с мая на начало сентября. Только поэтому Паша до сих пор и оставался пионером.

Есть такая поговорка: «Выше головы не прыгнешь», а вот он прыгал, да еще как. И мама им гордилась, но сама в ответ на все его старания год за годом только и делала, что обделяла.

Правда, в конце концов она все-таки назвала имя – Максимов Егор Олегович. Потом добавила, что отец занимает в городе довольно высокую должность, что женат, что имеет еще двоих детей, что даже не подозревает о Пашином существовании, и она по-прежнему не желает ему ничего рассказывать.

То есть на самом деле отчество у Паши должно быть не Петрович, как записано в метрике, и фамилия совсем другая. Но ведь не это самое главное. Тем более данные можно сменить в восемнадцать лет. А вот как вернуть все то, что за прошедшее время ему незаслуженно недодали?

Конечно, Паша его отыскал. Но подходить и заявлять о себе сразу не стал, решил сначала просто понаблюдать издалека и разузнать побольше. Он выяснил, где отец работал, что у него имелась крутая служебная машина и личный водитель. Увидел его жену (та оказалась заметно моложе мамы и гораздо эффектнее внешне) и детей (двух девчонок помладше Паши, одна примерно года на два, другая на четыре), и теперь еще меньше понимал маму.

Получалось, что она встречалась с отцом еще до его женитьбы. Но почему тогда скрыла от него сына? Почему не призналась, что беременна? Ведь тогда Максимов женился бы на ней, и сейчас Паша находился бы на месте этих девчонок, а не подглядывал тайком, как чужой. И все отцовское внимание доставалось бы тоже ему. Но он не получил его, даже крошечной капли. И все из-за мамы.

Так может, она вовсе и не любила его, а заботилась и растила, просто потому что так полагалось? Разве тому, кого любят, не желают самого лучшего? Но она самое лучшее у сына отобрала. А это действительно нечестно и несправедливо. Абсолютно нечестно и несправедливо!

Однажды Паша все-таки решился: не стал прятаться, показался отцу на глаза – двинулся навстречу, когда тот направлялся к машине, уставился ему прямо в лицо.

Отец его заметил, скользнул озадаченным взглядом, сосредоточенно свел брови. У Паши замерло сердце, под ложечкой засосало и кожа покрылась мурашками. Представилось, что отец сейчас сам узнает его, поймет, догадается как-то, но… взглядом все и закончилось. Да и сам Паша в последний момент незаметно вильнул в сторону, судорожно сглотнул приготовленное «Здравствуйте».

Ну, потому что, даже если бы он поздоровался, дальше-то что? Заявить «Егор Олегович, я ваш сын. Просто вам обо мне не сказали. Мама не захотела, чтобы вы знали. А я хочу. Вот и пришел. Любите и жалуйте»? Да отец бы сразу подумал, что Паша обычный мошенник или попрошайка. Не поверил бы, посмеялся бы или разозлился и оттолкнул.

Паша и сам бы так поступил. Но сдаваться он не собирался. И для начала решил сделать все, чтобы отец убедился: Паша не какой-нибудь бедный родственник, он действительно достоин уважения и внимания. Отец тоже может им гордиться и точно не разочаруется, приняв в семью.

Глава 36

Паша никогда не отступал от своей цели. Даже в мелочах. Вот и в лагере сразу вызвался в председатели совета отряда. И никто не возразил: ни ребята, ни воспитательница с вожатым – проголосовали за единогласно.

Хотя, если говорить совсем уж откровенно, дело было не только в том, чтобы впечатлить отца. Паше и самому всегда нравилось, когда его слушали, когда подчинялись, нравилось быть первым и главным. И это лишний раз свидетельствовало, насколько он похож на родителя. Тот ведь тоже занимал руководящий пост.

Правда, обязанности председателя совета отряда оказались довольно формальными: строить и вести ребят на линейку, каждый раз повторять один и тот же рапорт, сидеть на заседаниях совета дружины, ничего не решая, а только выслушивая, что на ближайший день намечено по заранее утвержденному плану мероприятий.

Скучно, и вообще полная ерунда. Тем более никто ни разу не воспротивился и не возразил, все послушно соблюдали установленный порядок – привыкли, а лагерный порядок и вовсе был не в тягость. Еще и выглядело это красиво и значительно: открывающие и завершающие день линейки, особенно торжественные, взмывающий вверх и трепещущий на ветру красный флаг.

Везде и всегда существовали какие-то правила. Без них никак. Хотя иногда так и подмывало бросить им вызов, но не потому, что они воспринимались бессмысленными или излишне ограничивающими. Просто хотелось проверить, насколько у тебя хватит смелости и дерзости, и представить себя особенным человеком, для которого не существовало пределов и запретов.

Вот Паша и придумал эти ночные вылазки за территорию, а Серега Горельников и Мотя с радостью его поддержали. Мотя даже показал хорошее место в лесу рядом с озером, где можно разжечь костер и искупаться. Он помнил его с прошлых смен. А однажды за ними увязался еще и Генка Белянкин.

Они заметили его, крадущегося следом, довольно быстро, но виду не подали. Стало просто интересно, долго ли тот выдержит и что сделает дальше. И про испытания Паша придумал на лету, больше для себя, решив проверить, сможет ли уговорить Генку совершить то, на что этот трус и слюнтяй никогда бы не согласился.

И ведь уговорил. Отчего ощутил гордое торжество и сладкое удовлетворение. Хотя после сидения под водой во рту появился неприятный привкус и слегка подташнивало. Но Паша старался не обращать на это внимание и уж тем более не показывать остальным, что чувствовал себя не очень.

Похоже, именно тогда в Белянкина и вселилась какая-то неведомая сущность, или дух, как называл вожатый Коля. Паша ведь прекрасно заметил, как Генка, затушив костер, застыл неподвижно, будто отключился на несколько секунд, как резко изменился с того момента и внешне, и в повадках. Но тогда он подумал, что Белянкин и правда едва не потерял сознание от переживаний и страха.

Да и во всякую сверхъестественную муть Паша тогда не верил, а Колины истории считал исключительно глупыми сказками дремучих недоразвитых предков. И только со временем убедился – нет, это вовсе не сказки. По крайней мере, отчасти.

Осознание приживалось медленно, сопротивляясь давлению рационального разума, назойливо свербило под кожей, пока однажды не пронзило, словно удар острого клинка: неведомые тайные силы и духи существовали на самом деле. И один из них вселился в Генку. Даже не просто вселился, а завладел, поработил, превратил в послушного исполнителя.

Затем то же самое случилось с Мотей, и, возможно, еще с кем-то в лагере, а совсем недавно с Олей Корзун. Но все они – самые обычные, ничего собой не представляющие. «Мусор», как однажды выразился дух устами Белянкина. Поэтому он и метался от одного к другому, как беспризорный пес в поисках настоящего хозяина, способного его приручить.

Например, такого как… Паша. Коля ведь рассказывал, что есть люди, которые могут побеждать и подчинять духов. Избранные. А Паша определенно из таких, его не назовешь обычным. Он обязательно справится. Даже неведомая тварь сама постоянно намекала ему на это, сначала сказав, что в лагере вообще мало кто его стоил, и вот сейчас, обратившись напрямую и заявив, что будет ждать.

Хотя непонятно, почему она не вселилась в Пашу сразу. Даже если свою роль сыграла пролитая кровь, он ведь тоже тогда порезал руку, еще и первым. Но дух отчего-то предпочел хиляка Белянкина и пустоголовую истеричку Корзун.

Хотел Пашу проверить? Или действительно опасался, что не получится поработить, как остальных?

Как он сказал? «Подумай еще немного». И Паша думал, тщательно вспоминал, что уже произошло и что слышал, и почти не обращал внимания на то, что творилось вокруг.

Уже наступил вечер, стемнело, на небо выкатилась луна. Она висела низко, сразу над крышами и кронами деревьев, невероятно огромная и не молочно-белая, как обычно, даже не желтоватая, а красная, словно окровавленная, и, казалось, плавила окружавшие ее полупрозрачные облака.

Настолько необычная луна поневоле, словно магнитом, притягивала взгляд, а, исходящее от нее сияние не просто наполняло мир, а меняло его, добавляя таинственности, неопределенности и тревожности.

Ставший уже привычным полупрозрачный туман наползал со стороны озера, стелился по земле, поднимался вверх, словно пытался затопить лагерь целиком, а исходящий от Луны странный свет и ему придавал жутковатый оттенок. Возможно, именно из-за него в воздухе разливалось необъяснимое напряжение, волновало и будоражило. Но Паша ничего не замечал. Он валялся на кровати, заложив под голову руки, и, полностью погруженный в собственные мысли, задумчиво пялился в потолок.

С улицы донесся звон разбитого стекла. Восседавший на тумбочке Серега Горельников развернулся, выглянул в открытое окно и громко выдохнул:

– Офигеть!

Остальные тоже повскакивали со своих мест, бросились к окнам, заговорили почти одновременно. Тут и Паша очнулся, вопросительно глянул на Серого:

– Что там?

Горельников, не оборачиваясь, доложил:

– Да, похоже, третий отряд массово сбрендил, – присвистнул и опять воскликнул: – Во дают!

Паша поднялся, навалившись на спинку кровати, тоже выглянул наружу.

В стоящем напротив корпусе в спальне пацанов третьего отряда ярко горел свет, позволяя четко разглядеть беснующихся внутри мальчишек. Одна из оконных рам хищно щерилась острыми осколками, оставшимися от разбитого стекла, но уже через секунду с громким звоном взорвалось еще одно, брызнуло мелкой стеклянной крошкой.

Почти тут же в образовавшуюся дыру вылетела подушка со вспоротым брюхом, рассыпая белые перья, словно снег, вслед ей раздался пронзительный свист. Одна из лампочек мигнула и погасла. Входная дверь распахнулась во всю ширь, затрещала и наверняка просто чудом не слетела с петель.

На крыльцо высыпали ребята, ринулись вниз по ступенькам. Кто-то махнул прямо через перила – неудачно – навернулся, растянулся на земле, но только захохотал и принялся кататься в пыли.

Вслед за подопечными выскочила вожатая Аня Шеина, заголосила:

– Мальчики! Девочки! Вы что? Вы куда? Что с вами? А ну-ка вернитесь. Я кому сказала?

Но ее не то что не послушали, на нее просто не обратили внимания, словно она была пустым местом. Только кто-то, задержавшийся внутри, не желая сильно отстать от остальных, оттолкнул Аню в сторону, когда она оказалась на пути.

Девушка покачнулась, чтобы устоять на ногах, вцепилась в перила, выкрикнула, подавшись вперед.

– Мухаметшин, стой! – Затем, видимо, уже от отчаяния, пригрозила: – Я твоей тетке нажалуюсь.

Но на последнем слове ее голос сорвался, перешел в визг, а в самом конце в тоненький беспомощный всхлип.

В первом отряде тоже хлопнула наружная дверь.

– Анька! Что там у вас? – раздался голос с крыльца.

– Да я-то откуда знаю! – надрывно выдохнула Шеина и запричитала: – Они внезапно как с цепи сорвались. Сначала мальчишки, а потом и девочки. Начали громить палаты. Потом и отрядный уголок. Одежду и обувь разбросали. Лампочку разбили. И окна тоже. А теперь почти все куда-то сбежали. Только несколько девочек остались. Но у них почти у всех истерика. Тамара Викторовна пытается успокоить.

– Пойдешь догонять? – опять спросил Коля.

– Ну да. – Шеина опять всхлипнула, но решимости не потеряла. – А что еще-то?

Коля оглядел темные окна мальчишеской спальни собственного отряда, потом сквозь дверной проем – холл, но не обнаружил ничего подозрительного и настораживающего. Зато заметил вышедшую из вожатской Людмилу Леонидовну, кивнул ей со значением и снова развернулся к Ане.

– Подожди! – крикнул. – Я с тобой.

Затем, не теряя больше ни секунды, стремительно соскочил с крыльца, заспешил, нагоняя уже устремившуюся за своими ребятами Шеину. Но стоило им скрыться из виду, как что-то грохнуло уже в соседнем втором отряде.

Сразу следом раздался дружный многоголосый вопль, зазвенело, разбиваясь, очередное стекло. В темноту ночи вылетел стул, ударился о землю, фанерное сиденье моментально отвалилось. А затем и сами ребята почти в полном составе высыпали на улицу и тоже ринулись куда-то, игнорируя сердитые окрики воспитательницы и вожатой.

Серега перебрался с тумбочки на подоконник, протянул восторженно, едва не вываливаясь из окна:

– Бли-ин! Я тоже хочу. С ними.

– Совсем дебил, – определил Паша.

Но Горельников не смутился, не одумался, а довольно ухмыльнулся. Глаза у него сияли от безумного, неконтролируемого азарта. Он не ответил, а просто сиганул в окно. Через несколько мгновений его примеру последовали Бауман и Самарин. Но и только. Все остальные растерянно топтались на месте и переглядывались.

Или не все?

Паша несколько раз пробежался взглядом по ряду сгрудившихся у окон пацанов и даже посмотрел на ближайшую к выходу кровать, но окончательно убедился: Генки здесь точно не было. Хотя на всякий случай еще и спросил у случайно оказавшегося к нему ближе всех Лёшки Корнева:

– А Белянкин где?

– Понятия не имею, – буркнул тот, правда, потом добавил: – Он, по-моему, и не ложился. Смылся сразу после того, как Коля заходил.

Паша закусил нижнюю губу, сосредоточенно свел брови, застыл неподвижно.

Он простоял так несколько секунд, а затем вскинулся, торопливо оделся. Но прежде чем уйти, наклонился к кровати, засунул руку под матрас, нащупал то, что искал, сжал в кулаке. Вытащил осторожно, стараясь, чтобы никто не заметил, спрятал в карман брюк и только тогда направился к ведущей на веранду двери.

– Ты тоже к ним? – глянув исподлобья, мрачно поинтересовался Корнев.

– Нет, – возразил Паша. – Просто хочу посмотреть, что там. Может, и помогу чем.

Он выбрался на улицу, зашагал, не таясь и не осторожничая. Все равно в лагере творилось такое, что взрослым было совсем не до него.

Они его наверняка даже не замечали, спокойно идущего куда-то в полном одиночестве, когда кругом десятки ребят сходили с ума и бесновались: крушили корпуса, били лампы и стекла, визжали, орали во все горло, дрались между собой, топтали цветы на клумбах, ломали стенды с портретами пионеров и комсомольцев-героев на Аллее Боевой Славы. Даже повалили гипсового горниста, стоящего у начала линейки.

Взрослые метались туда-сюда, ругались, уговаривали, угрожали, пытались остановить, но у них ничего не получалось. Совсем-совсем ничего.

– Всё! – уже не сдерживая прорывающихся рыданий, выкрикнула старшая вожатая Мария Алексеевна. – Я звоню в милицию! Пусть приезжают и разбираются!

Коля ринулся к корпусам младших отрядов, проверить, как дела обстояли там. Среди беснующихся мальков не наблюдалось. С одной стороны, хорошо, но с другой – а вдруг это потому, что старшие на них напали.

Хотя вроде бы нет, обошлось. В этой части лагеря было тихо, но тоже не совсем спокойно – и тут не спали.

Ленка с Верой сидели в палате у своих малышей. Те сгрудились вокруг, пытались все разом оказаться поближе, но хоть не ревели. А девушки пытались обнять сразу всех и говорили-говорили, не умолкая, на два голоса что-то отвлекающее и успокаивающее.

– Как тут у вас? – поинтересовался Коля.

– Да вроде более-менее, – откликнулась Вера.

– Тогда и дальше сидите, не вылезайте, – распорядился он как можно тверже и уверенней. – Только запритесь обязательно. А я назад пойду.

– Коль, а что там происходит? – спросила Ленка, возможно, не только потому, что хотела точно знать, а чтобы не отпускать подольше, беспокоясь за него и переживая. Хотя сама она тоже старалась сохранить боевой вид, чтобы еще сильнее не напугать растревоженных мальков. – Только не говори опять, что они ягод или грибов наелись, – предупредила насупленно девушка.

– Да нет, не скажу, – заверил ее Коля, но так и не удержался от шутки, само вырвалось, чисто из желания хоть немного смягчить и разрядить обстановку: – Тут, скорее, дело в луне.

Ленка и Вера, да и почти все присутствующие ошеломленно уставились на него.

– Понимаете, сегодня же суперлуние. И необычное. Видели, наверное, какая луна красная. Кро… – начал он, но вовремя умолк. И сам понял, и пронзительный возмущенный Ленкин взгляд хорошо так намекнул.

Коля попятился к выходу. Разве мог он сидеть тут, когда старшие вели себя, как неуправляемые монстры?

– Ну не знаю я, девчонки, – произнес он раскаянно, приложив руку к груди. – Сам ничего толком не знаю.

А вот Паша, похоже, знал. Во всяком случае предполагал, в чем тут дело, и почти не сомневался, что прав.

В происходящем виновата та самая тварь, которая сейчас сидела внутри Генки. Паша не представлял, кем она являлась на самом деле: духом, зверем, призраком, демоном. Да без разницы! Главное, он тоже хотел обладать ее силой, хотел так же управлять людьми, как она: подчинять не одного, не двух, а сразу многих, чтобы они послушно творили то, что нужно ему.

И Паша догадался, что означало «там же». Именно туда он теперь и направлялся – на поляну с каменными глыбами, на которой все и началось. И конечно, не ошибся.

Он увидел Генку еще на подходе. Света огромной красной луны вполне хватало, чтобы видеть поляну. Он легко просачивался сквозь кроны деревьев, разгоняя темноту между стволами, озарял поляну. Воздух искрился, словно от разрядов электричества, и камни тоже искрились, вспыхивали крошечными алыми огоньками. Или это так проявились когда-то забрызгавшие их капельки крови?

Белянкин стоял, напряженно вытянувшись, спиной к глыбам, лицом к луне, неотрывно смотрел на нее и беззвучно бормотал, словно с ней разговаривал. Красноватое лунное сияние окружало его, подсвечивало, размывало четкие контуры, отчего сейчас Генка не слишком походил на себя обычного – мелкого ничтожного хиляка.

Он будто стал мощнее и выше, пусть и не внешне. Но живущая внутри него могучая сила явственно ощущалась даже на расстоянии. И теперь Паша точно знал, что был абсолютно прав.

Коля же рассказывал: здесь, рядом с лагерем, когда-то располагались древние капища, посвященные мрачным первородным тварям и богам. И они не исчезли, они остались и по-прежнему хранили свои тысячелетние тайны. И сейчас Паша находился на одном из них. Вместе с его жутким хозяином.

Тот оторвал взгляд от луны, перевел его на Пашу, уставился прямо в глаза.

– Пришел? – произнес шелестящим, отдающимся звоном в ушах голосом, ухмыльнулся кривовато.

Пришел, да. И как надо действовать, Паша тоже догадывался. Он прекрасно помнил, как несколько дней назад, сидя на этой же поляне и будто находясь в трансе, странная и загадочная Инга Малеева бормотала: «Надо избавиться от него. Надо убить. Я справлюсь. У меня хватит сил. Я смогу его подчинить».

Правда, сначала Паша предположил, что в нее тоже вселился дух, потому и взял за руку, чтобы проверить. Но та оказалась не ледяной, как у взбесившегося Моти – самой обычной, по-человечески теплой. А это значило, что за Ингу говорил кто-то другой. И что, скорее всего, она имела в виду не себя, а пыталась передать чье-то неведомое послание – ему, Паше.

Наверняка именно так и было. Она ведь всего лишь девчонка и ничего не понимала. А он понял: нужно убить Генку, чтобы подчинить и забрать себе вселившийся в него дух. Для того Паша и прихватил с собой отобранный у Моти нож, который не выкинул, а расчетливо спрятал под матрасом. Будто знал заранее, что тот еще пригодится. А может, и правда знал. Раз он избранный.

– А хватит смелости? – прошипел Белянкин.

Хватит. Паша ни капли в этом не сомневался.

Он достал нож, выдвинув лезвие, поудобнее пристроил в руке и без всяких колебаний сделал несколько последних отделяющих его от цели шагов.

Глава 37

Врачиха предложила остаться в медпункте до утра, скорее всего, просто потому что ей самой было скучно и страшновато ночевать здесь одной, но Инга отказалась. Хуже ей не стало, сотрясение не подтверждалось, боль утихла и почти не беспокоила, только подсохшие ссадины немного тянуло, а это – полная ерунда.

Зато внутри разрасталась какая-то непонятная, необъяснимая тревога, сжималась пружиной, закручивалась все туже и туже с каждой минутой, навязчиво возвращала к событиям недавнего сна, от воспоминаний о котором по коже пробегала волна мурашек.

Или все-таки это был не сон? До сих пор не получалось решить это для себя.

Ведь на самом деле произойти такого просто не могло. Однако бусина по-прежнему хранилась в кармане. Ее легко достать, положить на ладонь, покатать по ней. Или даже посмотреть на мир через отверстие.

Пока молоденькая врачиха что-то записывала в журнале, Инга так и сделала. Повернулась в сторону распахнутого окна, глянула сквозь неровную дырочку и… едва не вздрогнула.

Недалеко от медпункта на земле сидела собака – черная с бежевыми подпалинами на груди, лапах и животе и светлыми пятнами над глазами – та самая, которую Инга во сне угостила конфетой, и будто улыбалась, чуть приоткрыв пасть и вывалив розовый язык.

Сердце заколотилось, подступило к горлу, во рту разом пересохло. Инга резко убрала от глаза бусину, глянула в окно уже без нее – пусто. Высокая трава, белые головки ромашек и маленькие желтые солнышки цветов со смешным названием «кульбаба», чуть дальше кусты, белые стволы берез, и всё. А подняться и незаметно убежать за одно мгновение собака никак не могла. Или могла?

Инга снова посмотрела сквозь отверстие, но теперь ничего особенного не увидела. Правда, выдохнуть с облегчением не получилось – в первый раз-то что-то было.

– Не передумала? – подняв взгляд от исписанной страницы, с надеждой уточнила врачиха. – Может, здесь все-таки переночуешь?

– Нет, я пойду, – убежденно проговорила Инга.

– Ладно, – вздохнув, согласилась врачиха и сразу добавила: – Но если что, возвращайся.

Инга кивнула, чисто из вежливости. Медпункт располагался на отшибе, до него почти не долетали звуки кипучей лагерной жизни, и, если честно, сидеть в нем было довольно скучно и уныло. Начинаешь чувствовать себя Робинзоном на необитаемом острове.

Конечно, иногда это даже неплохо, но не сейчас. Потому что от царящего здесь покоя, тишины и безлюдья тревога внутри только усиливалась. Думать-то больше не о чем, и дел тоже никаких. А в отряде суетливо и шумно, есть с кем поболтать, на что отвлечься.

Сегодня еще и кино по плану, и вроде обещали какой-то японский мультфильм. То ли «Принцессу подводного царства», то ли «Джека в стране чудес». Мультики, само собой, больше для детей, и Инга уже видела оба, в кинотеатре, но это было давно, и они ей понравились. Так почему бы не посмотреть еще раз?

Когда возвращались из клуба в отряд, уже сгущались сумерки. На небе висела огромная красная луна, окрашивая мир в непривычные глазу оттенки.

После заунывного пения горна, давшего сигнал к отбою, сразу засыпать, как обычно, никто даже не старался. Для вида, естественно, немного полежали в кроватях, чтобы Людмила Леонидовна заглянула, убедилась, что все в порядке, и с ощущением выполненного долга отбыла в холл или в свою комнатку. А потом, тоже как обычно, начались разговоры.

– Может, теперь-то расскажешь, куда ты пропала утром и что с тобой случилось? – насели на Ингу сестры Быстровы и Галя.

– Вы правда с Корневым не подрались? – выдала Неля.

– А ты правда думаешь, что могли? – возмущенно выдохнула Инга. – Я же сказала, что с крыльца упала.

– С какого? – тут же поинтересовалась Римма.

– Да с нашего, – буркнула Инга. Врать она не слишком-то любила. – Пошла утром в туалет и оступилась. Вот как ты на «Зарнице».

– А потом?

– Что потом?

– Ну, после того как упала…

– Встала и пошла в медпункт. Потому что коленку и лоб разбила, и кровь текла.

Быстровых подобное объяснение не устроило, потому что выглядело каким-то чересчур будничным и неинтересным. Они даже поморщились разочарованно. Но тут вмешалась Галя.

– А Лёшка тогда как… – начала она, но договорить не успела.

Где-то рядом грохнуло, послышался звон разбитого стекла. Девчонки почти все разом застыли, озадаченные и ошеломленные.

– Где это? – обеспокоенно прошептала Неля.

– По-моему, в соседнем корпусе, где третий отряд, – предположила Галя.

Грохот и звон повторились, потом к ним присоединились громкие крики и визги. Оля Корзун подскочила с кровати, напряженно замерла, вцепившись в спинку. Впечатление такое, что вот-вот сорвется с места и убежит.

– А пойдемте посмотрим, – предложила Римма, хотя и поежилась боязливо. – На веранду. А то в холле Людмила.

Любопытство, как всегда, легко взяло верх над разумностью и страхом. Они вчетвером, торопливо натянув одежду, приблизились к двери, открыли защелку, выбрались наружу, но совсем уж выскакивать на улицу не стали, приникли к оконным переплетам, сквозь которые открывался вид на противоположную сторону, на тот самый корпус третьего отряда. К ним присоединились еще несколько самых смелых девчонок.

– Обалдеть, девки, – пораженно протянула Неля, широко распахнутыми глазами наблюдая за происходящим. – Чего это с ними?

– Совсем сбрендили, – заключила Римма.

– Девочки! – внезапно раздался голос Людмилы Леонидовны. – Вы что тут делаете? Ну-ка вернитесь в палату.

– Людмила Леонидовна, а что там происходит-то? – обернувшись, спросила Галя. – В третьем отряде.

Но воспитательница не ответила, а строго напомнила:

– Девочки, я что сказала? Вернитесь в спальню, – добавила с нажимом: – Быстро.

Девчонки нехотя поплелись в палату.

– Людмила Леонидовна, ну правда, – заканючила Неля. – Ну что там?

– Да я сама толком не знаю, – доверительно проговорила воспитательница, вздохнула. – Но очень надеюсь, что вы не последуете их примеру.

Инга подошла к своей кровати, хотела сесть, но не смогла, на самом деле физически не смогла. Тревога впивалась остыми когтями, терзала, не позволяла оставаться на месте, грозя перерасти в неподконтрольную панику.

А вдруг с ней происходило то же самое, что с ребятами из третьего отряда? Или с Корзун. Судя по виду, Оле тоже нестерпимо хотелось кинуться прочь из палаты, нагнать сбежавших. И она не удержалась.

– Корзун! Оля! – раздались громкие восклицания Людмилы Леонидовны. – Ты куда?

Обернувшись, Инга увидела, как воспитательница устремилась за все-таки сорвавшейся с места Олей. Но та уже вылетела в холл, не обращая внимания на окрики:

– Корзун, стой!

И Инга не стала упускать возможность, пока все остальные отвлеклись, опять выскользнула на веранду, сбежала по ступенькам на дорожку, огляделась по сторонам и просто каким-то чудом успела рассмотреть – скрывшегося за поворотом Пашу.

Это был именно он, перепутать Инга не могла. Уж точно не мираж, не галлюцинация. И Паша не бежал, подхваченный общим порывом, как остальные, а шел, пусть и торопливо, но уверенно, словно точно знал, куда.

Он всегда поступал продуманно, и сейчас его явно вела какая-то цель. Но это не успокоило, а, наоборот, растревожило только сильнее, заставило Ингу броситься вдогонку, больше не раздумывая и не подбирая объяснений. И она не заметила, как из корпуса выбрался еще кто-то и, держась на расстоянии, тоже зашагал следом.

Паша миновал жилые корпуса, вышел к стадиону, двинулся дальше. Он не обращал никакого внимания на то, что творилось вокруг, и никто из взрослых не пытался его остановить. Да им было просто не до него, когда большинство ребят по-настоящему бесновались, дрались, орали, крушили то, что попадалось на пути.

Инга старалась не сорваться на бег, но постепенно прибавляла шаг. Уверенность, что Пашу надо задержать, крепла с каждой секундой. Хотя выглядела такой же фантастической, странной и даже пугающей, как снившиеся в лагере сны, как внезапно появившиеся приступы лунатизма, но лучше действительно предстать перед другими совсем ненормальной, зато не допустить возможной беды, мысли о которой прочно завладели Ингиным сознанием.

Она почти нагнала Пашу, но тут, словно выросла из-под земли, на пути возникла Оля Корзун, совсем не похожая на себя. Щеки раскраснелись от возбуждения, глаза горели нездоровым блеском, но не выражали больше ничего, словно были не живыми, а стеклянными, и словно сама Оля не осознавала, что происходило, а действовала под влиянием момента и какого-то нечаянного веяния.

– Малеева! – громко воскликнула она. Ее рот расплылся в широкой довольной улыбке, будто случилось то, чего Оля давно дожидалась, и следующие слова это подтвердили: – Ты-то мне и нужна.

Но Инга не стала спрашивать, зачем. Сейчас ей точно было не до Корзун. Гораздо важнее не потерять из вида Пашу, который по-прежнему стремился к какой-то неведомой цели и не думал останавливаться.

– Отстань! – отмахнулась Инга, метнулась в сторону, надеясь проскочить мимо, но Оля настигла ее одним прыжком, вцепилась в одежду, зашипела:

– Нет, Малеева, нет. Теперь ты от меня не уйдешь. Это прошлый раз тебе повезло. А сейчас…

Корзун с ядовитой усмешкой чикнула большим пальцем по горлу, но Инга опять не испугалась. Она на Олю почти и не смотрела, стараясь хотя бы краем глаза наблюдать за Пашей. А он уже успел дойти до ворот, выскользнул за территорию и с прежней уверенностью зашагал дальше вдоль ограды.

Осознание, что через несколько мгновений он окончательно исчезнет из вида и почти не останется шанса его отыскать, вынудило действовать решительно и жестко. Инга резко дернулась, освобождаясь от державшей ее руки, отпихнула от себя Олю и сразу же бросилась прочь – через стадион, к воротам, следом за Пашей – не отвлекаясь на то, что происходило за спиной.

Тот уже не пробирался вдоль ограды, а нырнул в подступавшие к ней лесные заросли.

Это плохо, очень плохо. В лесу слишком легко затеряться и слишком сложно держать кого-то в поле зрения, особенно в темноте, даже несмотря на огромную луну, наполнившую мир своим необычным кровавым сиянием.

Инга опять попробовала Пашу нагнать, рванула вперед, но запнулась за что-то невидимое, скрытое в траве, не удержала равновесия, грохнулась на колени. И пока она поднималась, пока приходила в себя, он все-таки пропал из вида.

Однако Инга и не подумала сдаваться – растерянно топтаться на месте или возвращаться. Она даже отряхиваться не стала, устремилась дальше. Теперь ей казалось, она знала, куда шел Паша. Даже не просто знала, а была убеждена, хотя могла полагаться только на интуицию, но почему-то не испытывала ни капли сомнений.

Он направлялся к каменным глыбам, возвышавшимся в лесу неподалеку от озера. К тем самым, возле которых они сидели и разговаривали во время «Зарницы». Предчувствие упрямо вело Ингу именно туда, и она не зря доверилась ему, она ничуть не ошиблась. И еще издалека даже сквозь подсвеченную красной луной мглу разглядела в промежутке между стволами двух мальчишек, стоявших напротив друг друга.

Тревога взорвалась внутри огненным шаром, и ноги сами перешли на бег. Проломившись напрямик через кусты, чтобы не тратить зря ни секунды, Инга выскочила на площадку и увидела, как стоящий перед Генкой Паша заносит руку с ножом.

– Нет! Паш, не надо! – выкрикнула Инга громко и отчаянно. – Па-ша! Остановись!

Он вздрогнул от неожиданности, машинально оглянулся. Инга подлетела к нему, повисла на запястье, не в состоянии выровнять сбившееся дыхание, отрывисто пробормотала:

– Да что с тобой? Паша!

Лицо у него перекосилось от злости, он дернул рукой, пытаясь освободиться, яростно рыкнул:

– Отцепись, Малеева! Не мешай! Чего лезешь, дура? – И с силой толкнул Ингу.

Она пошатнулась, невольно разжала пальцы, но не упала, пытаясь сохранить равновесие, сделала несколько коротких шажков.

– Хочешь себе забрать? – продолжал восклицать Паша. – Обойдешься! Он мой! – заявил он властно и уже сам надвинулся.

Инга застыла в оцепенении, не в силах сдвинуться, словно у нее ноги к земле приросли, и боялась не столько за себя, сколько за него.

Что с ним происходило? Неужели он и правда способен на такое? Ударить… ножом. Убить! Из-за чего?

Кровь запульсировала в висках, в ушах зашумело. Как же не вовремя. Лишь бы не отключиться опять.

– Только попробуй, урод! Только тронь! – резанул по ушам голос.

Внезапно взявшийся словно из ниоткуда Лёшка Корнев налетел на Пашу, не обращая внимания на оружие, ударил с разбега. Тот выронил нож, но не отступил, бросился в ответ на Лёшку. Они сцепились, не удержались на ногах, рухнули на камни, покатились, каждый стараясь подмять противника под себя. А Инга…

Она смотрела не на них, а на Генку. Тот менялся каждую секунду: расплывался, вытягивался, обрастал угольно-черной паутиной, струящейся по воздуху, извивающейся, словно тысячи крошечных щупалец. И вот уже совсем исчез внутри возникшей на его месте жуткой твари, похожей на плотный темный призрак. Огромный, наверное, в два раза выше человека, с полыхавшими красным огнем глазами, с широкой зубастой и тоже светящейся алой пастью, с длинными узловатыми руками и длинными пальцами, которые заканчивались острыми, похожими на кривые ножи когтями.

– Все-таки жива, – прошипела тварь, наклоняясь к Инге. – Тоже явилась. Да что ты сможешь мне сделать, маленькая глупая девочка?

Инга ощутила, как от накрывшего ее ужаса по спине и рукам побежали мурашки, машинально зажмурилась и почувствовала, как и в ней что-то прорастает внутри. Такое же сильное, такое же древнее, такое же великое, но иное – ясное, чистое, светлое.

Она запустила руку в карман, нащупала бусину, достала, сжала в ладони. И сразу забили набатом ритуальные бубны и барабаны, в ушах зазвучал тягучий напевный заговор, не так давно уже слышанный:

Духи-дивии, духи-навии,

Словом Вещего заклинаемы!

Вы слетайтеся, собирайтеся,

Коло посолонь направляйтеся!

Слова вырывались сами, голос становился все уверенней и громче. Бусина, испуская яркое белое сияние, росла и уже не умещалась на одной ладони. А Инга больше не отодвигалась и не смыкала плотно веки. Запрокинув голову, смотрела в глаза твари и говорила-говорила:

Чистые духи земли!

Чистые духи воды!

Чистые духи огня!

Чистые духи воздуха!

Собирайтесь на место на красное,

Охраняйте нас, помогайте нам!

Тварь тянула к ней длинные руки, клонилась все ниже, все шире разевала пасть, словно собиралась схватить и сожрать. Но Инга ее больше не боялась, раскатывала между ладоней полыхающий обруч, в который превратилась бусина, растягивала его, словно открывала проход из одного мира в другой. А оттуда уже доносились стоны и вопли погребенных во мраке веков созданий и завывания потусторонних ветров, готовых подхватить и утянуть за собой темное и злое, которому не место рядом с людьми.

А иншие, духи беспутные, прочь пойдите,

Туда, где Солнце не светит,

Где Мать-Земля не родит,

Где слав Богам не поют,

Где правых слов не рекут!

Из нашего кола изыдите,

Яко пропадом пропадите!

Тварь, не желая сдаваться, попыталась собрать новые силы, увеличилась в размере, обхватила когтистыми пальцами, нависла над самой головой.

– Да будет по слову сему! Гой! – выкрикнула ей в лицо Инга.

И тут что-то грохнуло так сильно, что оглушило, красная мгла вспыхнула диким пламенем. Тварь взвыла, заверещала, не в состоянии противиться зовущим ее голосам и исходящей из центра кольца тяге.

Мир, такой заманчивый, такой яркий, схлопнулся до размеров отверстия в поглотившей ее бусине, и проход запечатался на веки вечные – больше не выглянуть, не выйти…

Глава 38

Безумства в лагере закончились почти так же непредсказуемо и неожиданно, как начались. И дело было явно не в подъехавшей милиции, сотрудники которой оказались настолько же беспомощными, как остальные. Ну не бить же разбушевавшихся детей, не травить слезоточивым газом, а на словесные угрозы, на уговоры и даже на предупредительные холостые выстрелы в воздух они просто не обращали внимания. А иногда даже отчаянно лезли в драку, несмотря на разницу в силе, росте и подготовленности.

Но в какой-то момент абсолютно неуправляемые беснующиеся ребята практически одновременно словно очнулись от наваждения: остановились чуть ли не на середине движения, оборвали крики, затихли. Некоторые даже без сил повалились на землю, но большинство просто растерянно вертели головами, не представляя, как попали туда, где находились, непонимающе смотрели друг на друга, на оказавшихся рядом взрослых, на то, что успели натворить. Правда, не факт, что осознавали: это дело именно их рук.

Они даже сказать ничего толком не могли, только сконфуженно и оторопело бормотали: сами спрашивали, несли какую-то чушь, оправдывались. Кое-кто даже расплакался. И пришлось вожатым и воспитателям просто разводить по корпусам своих непутевых подопечных, невзирая на царивший там разгром и беспорядок.

Никто не сопротивлялся и не возражал, мальчишки и девчонки брели послушным стадом, куда им говорили – усталые, измочаленные, безвольные – сами заваливались на разоренные кровати, не замечая отсутствия подушки или одеяла и прочие неудобства.

Коля уже видел их недавно такими. По крайней мере третий отряд, сбежавший из лагеря посреди ночи. Хорошо, что его ребят, самых старших, как-то обошло стороной это временное помешательство. Ему поддались только три пацана и одна девочка, от которой Коля никак подобного не ожидал – манерная красавица и воображала Оля Корзун.

Хотя нет, рано он обрадовался. В отряде не хватало еще четверых – и это оказалось не менее неожиданным и необъяснимым – Генки Белянкина, Лёшки Корнева, Инги Малеевой и председателя совета отряда Паши Елизарова. И никто из оставшихся не мог толком сказать, когда они исчезли, а уж тем более куда. Но среди толпы, громившей лагерь, их точно не было.

Хорошо, что милиция пока не уехала. Но все равно вызвали еще подмогу и собрали кое-кого из лагерных. Один из них, тот самый мужчина богатырского вида, который рассказал Коле с Ленкой про плавучичий остров и действительно оказался одним из подрабатывающих здесь местных, привел свою собаку, заявив, что она хоть и не породистая, но умная и ничем не уступает служебным. Он сам ее натренировал, потому что когда-то работал проводником-кинологом.

Вместе бросились на поиски, опасаясь самого худшего, тщательно обшарили всю территорию и все-таки нашли пропажу. Как раз собака и вывела. Правда, не в лагере, а уже за оградой, недалеко от озера в лесу – на поляне, по одному краю которой теснились каменные глыбы.

Все четверо лежали на земле, плотно утоптанной, а местами и словно бы вымощенной чуть возвышавшимися над ней булыжниками, и производили впечатление крепко спавших. Но, скорее всего, они были без сознания, поэтому один из милиционеров сразу отправился в лагерь за врачом давно приехавшей туда неотложки. А пока его ждали, пытались аккуратно привести ребят в чувство сами.

Трое очнулись почти сразу: открыли глаза, зашевелились, стали подниматься, не слишком-то похожие на сильно пострадавших, если не считать нескольких синяков и ссадин, еще утренних у Инги и совсем свежих у Лёшки и Паши.

– И как вы здесь оказались? – поинтересовался Коля, точно не представляя, как себя держать: быть предельно строгим или обращаться помягче.

– Пришли, – мрачно сообщил Паша.

– Зачем? Что вам понадобилось?

– За ним. – Он мотнул головой в сторону Генки, который по-прежнему ни на что не реагировал и никак не хотел приходить в сознание, даже несмотря на старания объявившегося врача со скорой.

– Что тут вообще случилось? – спросил тот, сидя на коленях рядом с Белянкиным. – Он упал с камней? Вы его побили?

– В него дух вселился, – произнес Паша.

– Что?

Коля с упреком посмотрел на подопечного.

– Паш, сейчас не время шутить.

– А я и не шучу, – вскинув подбородок, заявил тот, повторил убежденно: – В него дух вселился. Такой, как ты рассказывал. И управлял им. И то, что в лагере происходило, это тоже из-за него. Неужели никто не заметил?

Коля многозначительно и обеспокоенно переглянулся с врачом. Паша увидел, нахмурился, яростно сверкнул глазами.

– Я не брежу, – воскликнул с негодованием и обидой. – Не ударился головой и не свихнулся. И не придумываю. Так и было. – Он обратился к Инге: – Малеева, скажи. Ты ведь тоже знала и видела. – Но, так и не дождавшись от нее поддержки, требовательно повторил: – Малеева!

Остальные тоже повернулись к ней. Инга выглядела уставшей и растерянной. Стояла, заложив руки за спину, посматривала исподлобья на присутствующих и молчала. Хотя в конце концов неуверенно дернула плечом, пробормотала негромко, так что остальные едва расслышали:

– Я не знаю.

Паша сузил глаза, задышал с силой, сердито раздувая ноздри.

– Малеева, не ври, – произнес напряженно вибрирующим голосом. – Всё ты знаешь. И я видел, как ты колдовала. А потом грохнуло, вспыхнуло…

– Паш, ну всё, успокойся, – перебил его Коля, покачал головой.

Конечно, не поверил. Скорее всего, мальчишка просто плохо соображал от шока. Отключился, и ему что-то там померещилось или приснилось, в сознании плотно переплелись реальность и услышанные недавно сказки. Коля же сразу заметил, что Паша отнесся к ним слишком серьезно, чрезмерно проникся.

– Ты пойми, – проговорил он доверительно, миролюбиво и слегка назидательно, – все эти духи, бабайки из легенд – всего лишь плод человеческого воображения, способ объяснить непонятное. Или оправдаться, откреститься от недостойных поступков, свалить содеянное на темную силу. Но на самом деле зло в этом мире творится людскими руками. Нет никаких других чудовищ.

– Есть! – упрямо сказал Паша, а затем еще раз процедил сквозь сомкнутые зубы едва слышно, но все так же уверенно: – Есть.

– Да никто Генку не трогал, – вмешался Корнев. – Это только мы с Елизаровым подрались.

– Из-за чего? – уточнил один из милиционеров, но Лёшка лишь, насупившись, буркнул:

– Не важно.

Но все же не удержался и метнул короткий взгляд в сторону Инги, выдав себя с головой. Только вот остальное случившееся это никак не объясняло. И врач, убедившись, что от троицы ничего вразумительного не добиться, опять склонился над абсолютно неподвижным Генкой. А милиционер подошел к Коле, отвел в сторону, придвинувшись поближе, произнес негромко, чтобы никто, кроме них двоих, не услышал:

– А у вас только дети потерялись? Никто из взрослых не пропадал? – И в ответ на вопросительный взгляд пояснил: – А то наши тут недалеко два тела нашли. Оба женские. Первое, судя по состоянию, не меньше недели в воде пролежало. Поверх одежды медицинский халат.

– Была у нас раньше врачиха. Надежда Михайловна, – задумчиво произнес Коля, недоуменно пожал плечами. – Но вроде она в город уехала. Как раз где-то неделю назад или чуть больше. Больного сопровождала. А потом вместо нее новую прислали.

Милиционер хмыкнул и продолжил:

– Вторая тоже взрослая женщина, где-то от тридцати до сорока. Прическа такая с кучеряшками. «Химия» вроде. Одета прилично. Никого не напоминает?

Коля судорожно втянул воздух.

– Ну, вообще-то, на начальницу нашу похожа, – предположил осторожно, очень надеясь, что ошибся. – На Авию Аркадьевну. Ее с утра никто не видел. Но мы решили: она в город уехала, по делам, просто не сказала никому. А что с ней?

– Да вроде как упала со старой вышки неудачно, – доложил милиционер. – Перелом основания черепа. – Потом тихонько крякнул, свел брови, но все-таки продолжил: – Ну и птицы там постарались, от лица почти ничего не осталось. – Покивал, заглядывая Коле в глаза. – Опознать бы.

Тот, ошеломленный очередной новостью, не сразу нашелся что сказать, несколько секунд просто переваривал услышанное. Да и первая фраза сложилась как бы сама собой, почти автоматически:

– Я сейчас не могу, мне надо ребят в отряд отвести. – И лишь затем появились конкретные мысли: – Вы подойдите в лагере к Маше, – подсказал Коля милиционеру, но тут же исправился: – Марии Алексеевне. Она старшая вожатая. – И опять передумал. – Хотя нет. Лучше, наверное, к завхозу… Федору Дмитриевичу. Он все-таки мужчина, покрепче.

Собеседник согласился, сразу направился к напарнику, а Коля, чтобы не утонуть в потоке безрадостных размышлений, – к врачу, до сих пор возившемуся с Белянкиным.

– Как он? Так и не очнулся?

– Нет. – Тот помотал головой с не слишком воодушевленным выражением на лице. – Похоже, парнишка в коме. Но очевидных повреждений нет. Ни внешних, ни внутренних. Даже синяков и ссадин, как вон у тех. – Врач бросил взгляд в сторону Паши и Лёшки, затем опять повернулся к Коле. – Вероятно, что-то с мозгом. Кровоизлияние, например. Но я не спец, и без серьезного обследования не обойтись. И вообще, – добавил, распрямляясь, – будем надеяться на лучшее. Поэтому повезем его сразу в город, в областную. Родителям сообщите. Если что, пусть звонят туда, узнают. – И снова посмотрел на Лёшку, Пашу и Ингу. – А с остальными в принципе все в порядке. Исключительно боевые отметины. Но можем и их прихватить.

– Этих не надо, – отказался Коля. – Сами разберемся.

Генку уложили на носилки, понесли к поджидавшей у лагерных ворот машине скорой помощи, а остальных Коля, как и собирался, повел в отряд. Точнее, распорядился:

– Ну всё, идемте.

Инга, до того вроде бы без цели бродившая по поляне, вскинулась, воскликнула:

– Подождите.

Коля даже рассердился немного, поинтересовался сурово:

– В чем дело?

– Я тут потеряла кое-что, – ответила Инга.

– Что?

Она закусила губы, сосредоточенно наморщила лоб и лишь спустя какое-то время смущенно и чуть удивленно призналась:

– Не помню.

Что еще за фокусы? Вот от кого-кого, а от Малеевой Коля никак подобного не ожидал и просто каким-то чудом сдержался, чтобы хорошенько ее не отчитать.

– Инга, знаешь, вот совсем сейчас не до приколов, – проговорил с многозначительным нажимом и отрезал категорично, заранее отметая любые возражения: – Идем.

– Идем, – словно эхо, повторил за ним Лёшка Корнев, но с совершенно другими интонациями и смыслом, только этим двоим известным и понятным, и Инга больше не стала противиться, послушно направилась в сторону лагеря. Зато Паша так и остался стоять, будто не услышал.

Коля с подозрительностью посмотрел на него: неужели заупрямится? Заявит: «Никуда не пойду, пока вы мне не поверите». Ведь по-настоящему обиделся, что не приняли всерьез его сказочные объяснения. Но Паша ни слова не сказал, даже беглым взглядом никого не удостоил, все-таки тоже сдвинулся с места. Однако – Коля этого не заметил, – пройдя несколько шагов, обернулся, будто надеялся еще что-то увидеть.

Нет, не увидел: никаких знаков, никаких подтверждений. Но все равно Паша был твердо убежден: он не бредил и не сошел с ума, ему не почудилось и не приснилось.

Иногда человек действительно всего лишь орудие в руках неведомых сил. Но если очень постараться, если сильно захотеть, если не останавливаться и, несмотря ни на что, двигаться к цели, получится подчинить себе эти силы и стать гораздо большим, чем ты есть. Гораздо-гораздо большим, даже не сравнимым с остальными.

И однажды Паша непременно выяснит, как это сделать. Он точно не будет обычным, и у него обязательно все получится.

Эпилог

Озеро походило на огромное зеркало, отражавшее перевернутый мир. И ни складочки на идеально ровной поверхности, и даже ни намека на дымку. Воздух был прозрачным и терпким, пропитанным насыщенными и немного душными ароматами спелой августовской зелени, нагретой солнцем земли, наполненным радостным звоном невидимых кузнечиков и цикадок.

Какое-то время неподвижно стоявший на берегу мужчина, наконец-то шевельнулся, развернулся к водной поверхности спиной и двинулся вверх по берегу едва различимой в высокой траве тропинкой.

Его вели не столько воспоминания, сколько интуиция и ощущения. Потому что в памяти от давних событий осталось далеко не всё. Только первая неделя запомнилась четко, а дальше… дальше он уже не мог определить точно, где была реальность, где выверты перегруженного, отравленного токсинами впечатлительного сознания.

Это уже много лет не давало покоя. Даже стало путеводной звездой, за таинственным светом которой он шел и шел, целенаправленно, упрямо, иногда вопреки здравому смыслу. Но ведь здравый смысл тоже не идеальное подспорье. Чтобы оказаться впереди и выше других, нужно уметь раздвигать привычные рамки, пересекать грани.

Пройдя несколько метров, мужчина наконец увидел первые постройки – одноэтажные деревянные домики с верандами, такие типичные для советских пионерских лагерей. Издалека они выглядели вполне прилично, но стоило приблизиться, сразу становилось ясно: никто в них давно не жил и вообще за ними не присматривал.

Облупившаяся краска, разбитые стекла, треснувшие ступеньки, сквозь которые прорастала трава и даже молоденькие деревца, расшатанные, покосившиеся двери или просто пустые проемы. Но внутрь мужчина заходить не стал, зашагал дальше.

Ограда, похоже, осталась целой и по-прежнему окружала лагерь со всех сторон, кроме той, что проходила по берегу озера, хотя густая поросль местами скрывала целые секции. А над главными воротами наверняка до сих пор красовалось изображение первого космического спутника и буквы, кажется, синие, составлявшие название. Ну да, оно самое – «Спутник».

Царившая вокруг атмосфера одновременно и удручала, и будоражила воображение, невольно заставляла задуматься – а как тут было раньше? В шестидесятые, в семидесятые или, например, в восьмидесятые. Когда на лето сюда приезжали дети, когда территория и домики наполнялись голосами, суетой и оживлением.

Линейки, костры, песни под гитару, «Зарница», дискотеки, сигналы горна, пионерские галстуки и красный флаг, развевающийся на высокой мачте. Но теперь всё это ушло в былое, и, вероятно, навсегда.

Сколько же их сейчас – заброшенных, никому не нужных пионерских лагерей в лесах, по берегам рек и озер, которые полуистлевшими призраками возникали перед взором забредшего туда путешественника? Не сосчитать. Но не каждый из них хранил в своем прошлом жуткую загадочную историю. А вот у «Спутника» такая имелась.

Четверо погибших, взбесившиеся, неуправляемые дети, массовые беспорядки. И кое-что еще, о чем мало кто знал, помимо нескольких, – самое невероятное из всего и самое туманное.

В звонкий стрекот кузнечиков внезапно ворвалась трель мобильного телефона. Мужчина достал его, нажал на кнопку соединения, поднес к уху.

– Да, слушаю.

– Добрый день, Павел Петрович! – поприветствовал невидимый собеседник и сразу доложил многозначительно и даже чуть гордо: – Готовы результаты по озеру Чудному. Вы оказались правы. Были там выбросы в том августе. Достаточно мощные и интенсивные. И как раз в том самом месте, где расположен пионерский лагерь. А значит, и другие аномальные явления тоже были. – Затем воодушевленно подытожил: – Вот и объяснение тому, что тогда происходило. Правда интересно, почему подействовало не на всех. Взрослых почти не коснулось, да и дети отреагировали по-разному. Надо бы поговорить с очевидцами. А лучше, найти еще тех, кто попал под влияние, и обследовать по-хорошему. Особенно с точки зрения психиатрии и нейропсихологии.

Да, тут и возразить нечего. Павел Петрович согласно кивнул, пусть и понимал, что говоривший этого не увидит. Хорошо бы и найти, и обследовать. Не на себе же эксперименты проводить. Да он и не чета остальным.

Жаль, что раньше не озадачился этим, и прошедшие годы сильно осложнят поиски. А ведь можно было, следуя лагерной традиции, обменяться адресами и номерами телефонов. И никто ничего не заподозрил бы, и остались бы хоть какие-то сведения, от которых можно оттолкнуться.

– Все-таки не зря это место чертовщиной славится, – между тем продолжал собеседник. – Еще с древних времен. Разлом в земной коре, токсичные выбросы, нестабильность магнитных и гравитационных полей. Перебор тут у матушки-природы с ее энергией. И не все справляются с такой щедростью. Отсюда и неадекватное поведение, и массовые психозы. Люди начинают видеть всякую ерунду, слышать голоса в голове, впадают в безумство. Даже сходят с ума. Как тот Геннадий, с которым вы проводили сеансы гипноза. Вот ведь бывает же! Съездил мальчишка в лагерь. Сначала кома, потом психушка. И за много лет никаких улучшений. И наверняка это не единичный случай. Так что простой несведущий человек поневоле решит, будто там нечисть водится да всякая жуть творится.

Простой, да. Люди многое готовы списать на чудо, это действительно так. Они боятся заглянуть за пределы и поверить, что способны на нечто большее, зато легко последуют даже за сумасшедшим, заразившись, как говорил великий Бехтерев[15], его «психическими микробами». Словно безумство тоже передавалось воздушно-капельным путем и походило на эпидемию.

Но да пусть. Это даже не руку. Пастух без стада – не пастух. И управляющий сознанием толпы владеет таким инструментом, что и волшебная лампа Аладдина, и прочие сказочные атрибуты перед ним беспомощно меркнут.

Сам же Павел Петрович намерен оказаться в числе именно таких, знающих, а не тех, кто поддавался воздействию. И то, что на земле существовали особые места, влиявшие на людей и их психику, тоже давно уже считалось не выдумкой, а реальным фактом.

Даже большевики еще в двадцатые годы прошлого века ими заинтересовались. Точнее, исследованиями Барченко[16] по Кольскому полуострову в районе Ловозерских тундр, вплоть до того, что даже открыли для него специальную лабораторию. Надеялись, это поможет создать генерирующее устройство, способное влиять на массы, превращать людей в послушных марионеток. Для свершения всемирной революции.

Конечно, у Павла Петровича совсем другие цели, однако он тоже хотел бы увидеть полученные в той лаборатории результаты. Но они до сих пор строго засекречены. К тому же изучал Барченко не только аномальные зоны, но и шаманов, их ритуалы, уникальные методы воздействия на людей и пытался отыскать следы древней Гипербореи[17].

– Думаете, дело исключительно в природной аномалии? – дождавшись паузы, поинтересовался Павел Петрович.

– А в чем еще? – воскликнул собеседник и удивленно предположил: – Уж не хотите ли вы сказать, что тоже верите в эти сказки?

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Имеется в виду песня «Люди идут по свету» (слова И. Сидорова, музыка Р. Ченборисовой).

2

Песня «Алые паруса» (слова и музыка В. Ланцберга).

3

Имеется в виду песня «Ленинградская» («Все расстоянья когда-нибудь в круг замыкаются») (слова и музыка М. Бесчальника).

4

Гимн Юрической школы (слова Л. Афанасьева, музыка Л. Куксо).

5

Песня «Звездопад» (слова Н. Добронравова, музыка А. Пахмутовой).

6

Вольный пересказ удэгейской сказки об охотнике и великане.

7

Песня «Октябренок Алёшка» (слова В. Крапивина, музыка А. Тушкова).

8

Песня «Девушка с оленьими глазами» (автор слов неизвестен, музыка А. Погорелкина).

9

Песня «Огромное небо» (текст Р. Рождественского, музыка О. Фельцмана).

10

Песня «Лошади в океане» (текст Б. Слуцкого, музыка В. Берковского).

11

«Библиотека приключений и научной фантастики» – культовая книжная серия издательства «Детская литература», выходившая с 1936 по 1994 год, в обиходе также называемая «Рамкой» из-за легко узнаваемой тисненной золотом рамки на обложке.

12

Аббревиатура от «умственно отсталый».

13

Фидель Алехандро Кастро Рус (1926–2016) – кубинский революционер, государственный, политический и партийный деятель, руководивший Кубой с 1959 по 2008 год.

14

Эрнесто Че Гевара (1928–1967) – аргентинский революционер, команданте Кубинской революции 1959 года, кубинский государственный деятель. Во время партизанской войны в Боливии руководил отрядом, попал в плен и был расстрелян 9 октября 1967 года, что стало тяжелым ударом для социалистического революционного движения в Латинской Америке и во всем мире.

15

Бехтерев Владимир Михайлович (1857–1927) – русский и советский психиатр, невролог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологического направления, основатель первого в мире научного центра по комплексному изучению человека и научной разработке психологии, психиатрии, неврологии и других «человековедческих» дисциплин.

16

Барченко Александр Васильевич (1881–1938) – советский оккультист, исследователь телепатии, гипнотизер. Заведовал лабораторией нейроэнергетики Всесоюзного института экспериментальной медицины, проводившей исследования в рамках особого спецотдела. Позже обвинен в контрреволюционной деятельности и шпионаже и расстрелян, но реабилитирован в 1956 году.

17

Легендарная северная страна, которая упоминается в мифах и сказаниях многих народов Европы. Считается, что при подвижках грунта Гиперборея ушла под землю и существует там по сей день.

Content

Эльвира Смелик, Екатерина Горбунова
Пионерская клятва на крови

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Примечания