Даха Тараторина

Крапива

© Даха Тараторина, 2024

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025

Иллюстрации на обложке и в книге © Miorin (Елизавета Извекова)

Иллюстрация в тексте использована по лицензии © Shutterstock

Глава 1

Девка была дивно хороша собой. Статная, ладная, златовласая, что пшеница в лучах восходящего солнца. По той пшенице она и шла, временами кланяясь борозде да собирая что-то в корзину, висящую на локте.

Княжич придержал коня – полюбоваться. Девка, видно, поднялась давненько, и ей, в отличие от Власа, никто к пробуждению трапезы не готовил. Сама мозолила тронутые загаром руки, сама в поле трудилась, сама и по хозяйству… Влас таких обыкновенно не привечал. К чему? Труженицы рано старели, привычно горбились, и кожа их покрывалась пятнами рыжины, что меч ржавчиной, коли его долго не пускать в дело. Эта же иная. Когда нагибалась, спину держала ровно, а не дугой, кожу словно целовало какое-то другое солнце, ласковое и доброе, а не то, каковое припекает на самой окраине Срединных земель к макушке лета. А когда нырнула в золотые волны двузернянки, будто нарочно выставив напоказ округлые бедра, обтянутые понёвой, Влас и вовсе распустил ворот рубахи. Зной покамест не опустился на поля, а жарко вдруг стало…

Седовласый дядька поравнялся с княжичем, кивнул на девку:

– Подозвать?

Влас махнул смоляной головой, поглазел еще малость и звонко свистнул в два пальца.

Девка так и подскочила, выронив корзину, а веселые парни, до того затаившие дыхание, подобно господину, залились смехом. Отдышавшись, она сощурилась против солнца и признала молодца. Сказала, поскупившись на поклон:

– Здрав будь, княжич.

Влас повернулся в седле и упер руку в бедро:

– И ты здравствуй, красавица.

Однако дальше разговор вести девица не спешила. Дождалась, пока хохот утихнет, обвела малую дружину хмурым взглядом да пошла подымать корзину. Влас все больше привык к девам улыбчивым, смешливым. Такие сами норовили подойти к нему ближе, ненароком коснуться запястья, а то и шепнуть на ухо ласковое слово. Шутка ли? Мало того что княжич, так еще и хорош собой. Эта же улыбкой никого не одарила. Да и умела ли?

Первым неладное заподозрил дядька. Кому, как не ему?

– Будет, княже. Нас дома ждут.

Но Влас привычно отмахнулся от старика:

– Подождут. Эй, славница! Что не весела?

– Некогда веселиться, – был ответ. – Работать надобно.

– А ты передохни, присядь. – Влас хлопнул себя по бедру, дескать, прямо сюда и садись. – А мои молодцы за тебя потрудятся.

Дружники снова загоготали, что стадо гусей:

– Ты, княжич, небось тоже без дела сидеть не будешь? Пока мы трудиться в поле станем, потрудишься над девкою?

Влас показал белые зубы: сами гадайте, стало быть.

Девка метнула тяжелый взгляд парням за спины – туда, куда убегала пыльная колея. По ней приехали всадники, по ней чуть раньше пришла и она. Нынче, чтобы вернуться в деревню, следовало обогнуть дюжину оружных мужей да их вожака, скалящегося не хуже волка.

Славница ровно и тихо проговорила:

– Не серчай, княжич, что не по чести тебя приветствую. Я с родовитыми говорить не обучена.

– Так я тебя обучу, – с готовностью пообещал Влас, – знай слушай!

Она медленно покачала головой:

– Слыхала я, что и без меня тебе нашлось кого учить. Неужто Матка не уважила, меду не поднесла, рядом дочь не посадила?

Старшая в деревне, Матка Свея, и впрямь уважила его как следует. Мед был сладок и пьян, а дочь ее, что слыла первой красавицей в Тяпенках, добра и ласкова. Да не по сердцу. Где уж тут разгуляться молодому горячему парню, когда дядька нашептал: хитрая Свея не просто так отправила к нему любимицу. Зачнет от княжича наследника – и станут Тяпенки зваться Срединной землей шляхам поганым назло. А княжич возьми да и заупрямься. Словом, не веселие, а обида одна! Оттого княжич хоть и пировал вдоволь, и наплясался, а силушку молодецкую не растратил, да и хмель из буйной головы выветрил не до конца. А тут – девка! Да норовистая… Да та, что на пир не явилась, не пожелала поклониться щедрому господину.

Еще дядька масла в огонь подлил:

– И то верно, княжич. Не таких тебе учить, не стоит того.

– Что я вам, жеребец племенной?! – взбунтовался Влас.

Конь под ним заржал, почуяв злость хозяина, а дядька смущенно потупился.

– Сам решу, кого и чему… учить.

– На то твоя воля, княжич, – не стала спорить девка и… пошла прочь прямо через поле.

Дружники не преминули подшутить:

– Что, княжич, уплыла рыбка? Али крючок маловат для такой добычи?

Власа в краску так и бросило!

– А ну, стой! Ты, девка!

Златовласая лишь ускорила шаг.

– Сюда иди! Вот же Лихо! Привести ее, живо!

Парням только прикажи: гикнули, хлестнули поводьями да поскакали наперерез упрямице – только отяжелевшие колосья под копытами захрустели! Девка метнулась вправо-влево, кинулась в сторону леса, да куда там! Длинноногие зверюги снова и снова отреза́ли ей путь, теснили к княжичу.

Наконец добыча попалась, хотя и сверкала синими глазищами непокорно да корзину к груди прижимала так, что, окажись на ее месте шея Власа, придушила бы. А так еще краше! Взопревшая, с растрепанной косой, высоко вздымающейся грудью…

– Что бежишь? Думаешь, обижу?

Влас нагнулся с седла – погладить дуреху по щеке, но та шарахнулась, словно от черной хвори.

– Да что ты как дикая, ну?

– Не тронь, княжич. Заклинаю: не тронь! – глядя в землю, попросила она.

– Не то что?

Златовласая замотала головой:

– Тебе же хуже будет. Не тронь, пусти домой…

Позади вновь послышались смешки. А тут еще и дядька:

– Влас, ну ее. Не трогай. Больная небось.

– Больная, – подтвердила упрямица.

Княжич досадливо дернул поводья, конь едва на дыбы не встал.

– А что, Несмеяныч, мне нынче трогать дозволено только того, на кого ты укажешь?

Дядька заладил свое:

– Поехали…

– Вот ты и поезжай. А я… управлюсь и догоню.

Девка затравленно озиралась. Неужто никто не спасет?! Но везде, куда ни глянь, только чужаки, да и свои, что уж, не бросились бы на подмогу: кому охота с наследником самого Посадника ссориться? Да и ради кого…

И дуреха побежала. Быть может, стой она смирно, обошлось бы. Но страх кусал за пятки, куда тут думать да гадать? И княжич кинулся следом.

Конь в два прыжка нагнал бы беглянку, но Влас травил ее долго, рисуясь перед дружиной. Те знай подначивали:

– Хватай, хватай! Быстра пташка! Лови, княжич!

Девка небось уже поверила, что спасется, когда Влас поймал ее на самом краю поля, ловко подсек плетью да повалил. На ходу спрыгнул с седла, и жеребец проскакал еще добрых полверсты, прежде чем понял, что всадник пропал, и остановился. Конь фыркнул и опустил голову в пшеницу – полакомиться. Все одно хозяина не видать. А хозяин с девкою вместе уже возились в золотых зарослях.

– Куда, дура?! Стой!

Девка не слушала. Визжала, билась, как рыбешка, словно нарочно кипятила княжичу кровь. Влас хватанул за ворот, тот затрещал, открывая налитую девичью грудь… Куда там до дядькиных упреждений! Княжич навалился сверху и принялся рвать. Рубаху, сарафан, косу – поди разбери! И целовал жарко, безумно, больно. На девкиной шее мигом расцвели алые цветы. Остатки рубахи скользнули по плечам, юбка задралась до пояса. Вот-вот охота завершится!

– Пусти, пусти!

Но летний зной, что еще не накрыл поле, успел затуманить молодцу голову.

– Красивая… Дай тебя… Не кричи, тихо, тихо…

И тогда девка затихла. Не то уговоры послушала, не то поцелуям сдалась.

А вот Влас заорал. Жгло так, будто ненароком ступил на раскаленные камни в бане. Да не ступил, а целиком провалился в яму, такими камнями выложенную. Кожа будто слезала с костей, а пахло жженой травой.

Девка, глотая слезы, отползала. Обрывками одёжи она прикрывала наготу и все лепетала:

– Просила же… Не тронь…

Но княжич не слушал. Он катался, подминая под себя пшеницу. И не разобрать: не то горит, не то заживо варится…

Дружники с седым дядькой спешили на крик, еще не ведая, что опоздали: ожог растечется по всему телу и будет мучить молодца несколько дней, покуда свежие шрамы не покроются уродливой коркой. И не станет больше красавца княжича, на которого тайком али напрямую заглядывались девки. Будет только изуродованный дурак, польстившийся на кусок, что не по зубам ни одному мужу.

Жила девка особняком, на краю деревни. И все в Тяпенках знали, что трогать ее не след. Потому что звалась девка Крапивой.

* * *

Не заложи нелюдимый батька избу на самом краю деревни, Крапива со стыда бы сгорела, пока добиралась домой. Рубаху княжич изодрал в клочья, и, правду молвить, девка ничуть не жалела о монете, которой отплатила молодцу. Но, узнай кто о случившемся, ее, Крапиву, первой бы и наказали. Матка Свея разве что не на цыпочках перед гостем ходила, пир устроила.

Вот и хоронилась девица от всякого встречного. Благо было их немного: праздник удался на славу, и мало кто не воспользовался дозволением Свеи повеселиться на нем. Оттого те, кто ночью плясал бойче, поутру подняться не смогли. А княжич, поглядите-ка, коня оседлал да отправился восвояси с самым рассветом! Чтоб ему!

Порожней идти было непривычно. Корзина, едва отяжелевшая от сочных корней огнецвета, так и осталась в поле. Но ноги унести от Власа было куда как важнее. Вернуться бы, подобрать, покуда кто другой не отыскал… Всем же ведомо: только травознайка и собирает сорную траву, что прячется в пшенице. А найдут – станут спрашивать, почему бросила да что случилось.

Крапива едва успела порадоваться, что добралась незамеченной, когда ее окликнули звонким голосом:

– Крапива! Эй, что прячешься?! Крапива! – Подруга бросилась к ней прямо через смородину, с треском ломая кусты. – Ох, где это ты так?!

Ласса сызмальства была не то до одури честной, не то такой же глупой. Вот и нынче девка заголосила так, что проще было сразу все Тяпенки созвать полюбоваться. Крапива приложила палец к губам – тихо, дескать.

– Что? – во весь голос удивилась подруга. – Где одёжу попортила, спрашиваю! Али обидел кто?! Али… с молодцем миловалась?

Нет уж. Эту, пока не расскажешь, не угомонишь. Травознайка потянула Лассу за рукав и с нею вместе схоронилась в пышных зарослях. Осмотрела с ног до головы и велела:

– Платок дай – срам прикрыть.

Подруга не пожадничала. Тут уж вся в мать: Свея тоже наперво о деревне заботилась, опосля уже о себе. И никто не мог попрекнуть, что Матка нажила свое добро обманом.

– Случилось-то что?

Крапива завернулась в платок заместо рубахи. Издали вроде ничего…

– Пошла за травами, да попался сорняк приставучий, – процедила она сквозь зубы.

– Это что же за сорняк такой, что всю одёжу тебе попортил?

Ласса подняла с земли лоскуток, прежде бывший вышитым рукавом, и подала подруге. Подала осторожно, чтобы не коснуться пальцев. В Тяпенках-то Крапивин недуг ни для кого не секрет.

Крапива вздохнула и села. Обняла колени и с трудом подавила всхлип:

– Только никому!

– Никому! – пообещала Ласса.

– Даже мамке! Мамке – особенно!

Маткина дочь закусила русую косу от волнения:

– А ежели спросит?

Крапива равнодушно пожала плечами:

– Тогда не расскажу.

Только многолетняя привычка удержала Лассу и не позволила вцепиться подруге в плечо.

– Никому! – побожилась она и положила на язык щепоть земли в доказательство.

– Княжич ваш… Я в поле была, он мимо ехал с дружиной. Ну и… загорелось ему.

Ласса ахнула:

– И он тебя…

Улыбалась Крапива неумело, и улыбка ее обыкновенно больше пугала. Так случилось и в этот раз.

– Куда ему.

Ласса побледнела:

– Ты – его?!

– Сам виноват.

– Крапивушка, милая, да ты что? Как так-то?

Ласса вскочила, и пришлось дернуть ее понёву вниз, чтоб девка не помчалась к мамке немедля.

– Ты побожилась! – напомнила Крапива.

– Матушка всё одно прознает! Как так-то… Мы же его… и медом, и пирогом мясным…

– И тобой, – напомнила Крапива.

Ей всеобщее желание тяпенских угодить княжичу было что кость в горле. Накормить, напоить, девку под него подложить… Да не какую-нибудь, а вот эту дуреху, что супротив мамкиного слова нипочем не пойдет. Ишь, королевич нашелся! Оттого травознайка на пир не явилась, хотя и звали. Она шляхов, что каждую осень приезжали за данью, тоже не любила. Но те хотя бы девок против воли не трогали – не по ихним правилам такое. А срединники, как приезжали, после себя оставляли девиц с красными от слез глазами. И все ведь опосля к Крапиве на поклон шли – просить вар, чтобы не случилось чего.

– Так то княжич! – удивилась подруга. – Как его не угостить?

– Вот я и угостила.

Ласса от досады изжевала всю косу: вроде и матушке надобно доложить, и подруге обещала. Красивая девка. Добрая. С малых лет такая была. Иные дети к Крапиве и близко не подходили, Ласса одна не боялась с хворобной дружбу водить. Потому Крапива и печалилась, видя, как Матка Свея пристраивает любимицу повыгоднее, не спросив, чего дочь хочет, не узнав, кто сердце тревожит. Да Ласса и сама не решилась бы матери перечить. О сердечных делах только подруге поведать можно, да и то вполголоса. Куда ей Крапивину беду понять!

– Пойду я, пока не увидел еще кто. – Травознайка потуже завязала платок, чтобы не свалился. – Донесут же. Ты чего приходила-то?

Ласса растерянно хлопнула ресницами раз-другой, не сразу вспомнила:

– На вот. – Она достала из кармана передника завернутый в тряпицу кусок пирога.

Таковые в Тяпенках на большие праздники пекли. Собирались всем миром, приносили с каждого двора кто что, топили в Старшем доме общинный очаг. Пирог получался огромный, не всякий в одиночку унесет, да жирный. Крапивина матушка ради него самого большого гуся зарезала. Всем доставалось по куску, и по тому, румян тот кусок али подгорел, судили о судьбе. Своей судьбы Крапива не знала, ибо куска ей не досталось. Вернее, так Крапива мыслила. Ласса же протянула угощение и добавила:

– Тебя вчера не было, а я сберегла вот… Кособокий только остался, но зато погляди, какой румяный!

Редко когда Крапива от души бранила свою хворобу. Иной раз она и вовсе служила защитой, а не проклятием. Как сегодня поутру. Но, принимая от подруги дар, травознайка мыслила лишь о том, как хочется обнять Лассу крепко-крепко.

– Свежего ветра в твои окна, – тихо сказала она.

– Свежего ветра, – отозвалась Ласса.

* * *

Дома все осталось как положено. Молодшие братишки-лакомки еще спали, свесив босые ноги с полатей. Мать, поднявшаяся лишь немного позже Крапивы, не будила их – любимцы. Эти родились, богам на радость, здоровенькие. Тень одну лишь старшую дочь в темя поцеловала, одарив вместе с проклятием умением слышать травы. Крапива и сама любила братьев, жалея лишь о том, что не довелось никого из них покачать на руках. У одного из близнецов так и осталось на плече пятно: молодая да глупая, Крапива стукнула ревущего в колыбельке Мала. С тех пор ни к нему, ни к Удалу родичи ей близко подходить не дозволяли.

Крапива едва успела нырнуть в избу да спрятаться за занавесью в женской половине, когда вошла мать. По обыкновению суетливая и непоседливая, она уже успела запачкать руки землей – работала в огороде.

– Крапива, ты?

– Я!

Девка как могла быстро распахнула сундук в поисках сменной рубахи, да не успела. Матушка уже отдернула занавеску да так и замерла с разинутым ртом:

– Ты что сделала?

Тут Лассиным платком не спасешься. Зоркая Дола и запачканную понёву разглядела, и порванную рубаху. Крапива сделалась красной, что вареный рак. А тут еще и любопытные братья встрепенулись на шум и выглянули проверить, не их ли ругают.

– Дай прикрыться… – негромко попросила девка.

– А что это? – Дола уперла ладони в бедра. – Как бесстыдничать, так она первая, а как матери показаться, так срам прикрыть норовит?! Ну-ка, что это у тебя? – Ловким движением она сдернула платок. – Чей?

– Лассин…

Дола скривилась:

– Велено же тебе, не водись с этой гульнёй! Молодая да ранняя, свою честь не сбережет и тебя дурному научит!

Крапива прикрыла грудь и грозно зыркнула на братьев. Те мигом спрятали вихрастые головы.

– Скажешь тоже, – пробурчала девка, натягивая новую рубаху.

– А это что?

Не только у княжича остались метки после их с Крапивой встречи. Влас тоже одарил девицу: напоминанием о жарких поцелуях на шее алели пятна, а на плече, повыше локтя, намечался синяк от жадной пятерни.

Мать всполошилась:

– Ты куда полезла, негодница? На кого вешалась?!

Дола замахнулась рукой, но быстро вспомнила, что дочь трогать не след, и хлестнула ее платком. Крапива едва успела лицо закрыть. Тут бы объяснить, что к чему, поплакаться матушке, излить горе. Но Крапива лишь упрямо молчала. Да и к чему? Не впервые мать ярится, не впервые Крапива беду свою запирает в сердце. Ничего, остынет. И все пойдет своим чередом.

– За что ж мне наказание такое?! – пустила слезу Дола. Замахнулась платком вдругорядь да и швырнула его в дочь; та поймала – тоже не впервой. – Стыдоба да убыток! Что люди-то скажут?

– Не видел меня никто… – буркнула Крапива. – Только Ласса.

– Вот она Матке и доложит! Горе ты, горе луковое!

О том, кто обидел и не случилось ли страшного, мать Крапиву так и не спросила. Да девка и не рассказала бы.

Попеняв дочери за безделие и попорченную одёжу, Дола вышла из дому – жаловаться мужу. Тогда только Крапива вздохнула спокойно, переоделась да подпоясалась потуже. Вот вроде и наладилось. Мать станет воротить от распутницы-дочери нос и еще несколько дней не будет с нею разговаривать, но Тень прошла мимо, не уронив на голову девке черное перо.

Только рано Крапива обрадовалась. Потому что едва успела она налить братьям по кружке простокваши и поровну разделить на троих принесенный Лассой пирог, как дверь снова распахнулась.

Порог широко переступила Матка. Следом за нею семенила Дола, не решаясь раскрыть рта, а из-за плеча жены робко выглядывал батька Деян. Тот и в хорошие дни не шибко-то любил гостей и все больше прятался в каморке у сарая, где то мастерил посуду, то правил утварь. Словом, делал что угодно, лишь бы не вести разговоры. Нынче же, когда Свея вращала выпученными глазами и громко ругалась, он и вовсе не решался приблизиться.

– Свежего ветра в твои окна, – поприветствовала Матку Крапива.

Высокая и дородная, Свея больше походила на мужа, чем на бабу. Быть может, потому ее и слушались беспрекословно не только местные, знающие, как тяжела ее длань, но и приезжие, для которых в новинку было, что власть в деревне держала женщина. К Крапиве же Матка была иной раз ласковее, чем родная мать. Принимала у себя травознайку наравне с родной дочерью, угощала лакомствами и, коли уезжала на ярмарку, подарки привозила им с Лассой одинаковые.

Но не нынче. Нынче Матка тяжело ступала и притопывала огромной ступней.

– Ты чего натворила, дуреха?! – налетела она на Крапиву вместо приветствия.

Та вжала голову в плечи. Объясниться бы, рассказать, как было. Да Крапива сызмальства, случись что, не бежала и не давала сдачи, а замирала на месте и упрямо молчала.

– Дуреха, как есть дуреха! – поддакнула Дола. – Еще и рубаху попортила! За что мне такое наказание?

Свея поморщилась, как от надоедливой пчелы, и гаркнула:

– Цыц! Крапива, ты говори! Что случилось?

Девка глянула на Матку исподлобья. Нет, так просто дело не решится, правду из нее выпытают. Вот Ласса! Божилась же мамке не докладывать…

Крапива пожала плечами и вперилась в пол. Свея нависла над нею подобно кряжистому дубу, набрала воздуху в грудь… Дола открывала и закрывала рот: и слово вставить хочется, и Маткин запрет нарушить боязно. Деян и вовсе мялся за порогом. Вроде и при деле, а вроде и мимо проходил. Одна Крапива не испугалась. Ей ли не знать, что Матка ни на нее, ни на Лассу руки нипочем не подымет, и вовсе не потому, что хвороба не позволит.

– Пойдем-ка до меня, – неожиданно мирно сказала Свея. Она не коснулась Крапивы, лишь провела руками над ее плечами – вроде как обняла и ободрила. – По дороге расскажешь.

Все ж таки обида на княжича излилась злыми слезами. Крапива утирала их рукавом, пока никто не увидал, но те все катились.

Выслушав короткий рассказ, Свея покачала головой:

– Беда…

– Ты уж прости меня… Кабы знала, что он той дорогой поедет, заперлась бы в избе до самого вечера!

– Тьфу, дуреха! К чему винишься? – Матка провела ладонью над пшеничными волосами, почти погладила. – Будь на его месте кто иной, я б сама догнала да заломала паскудника! В другом беда…

– В чем же?

Свея остановилась перед общинной избой, где еще вчера шумели и радовались гости. Нынче из нее доносились приглушенные стенами стоны.

– В том, что княжича привезли обратно к нам, а лекарка у нас в деревне одна.

Глава 2

Ох и дурно было княжичу! Он метался по постели, и по лбу его стекали бисеринки холодного пота. Не узнать статного красавца… Волосы взмокли и липли к щекам черными росчерками, густые брови изломила му́ка, глаза запали. Весь он был словно угодивший в капкан зверь, а капканом стало собственное тело.

Крапива и прежде видала, как ее проклятье рисует узоры, но все больше смотрела на запекшиеся и потемневшие раны. Эти же ожоги были свежи, они змеями ползли по некогда белой коже, уродуя ее. И не остановить их, не повернуть вспять. Только малость облегчить боль можно.

Травознайка не решалась приблизиться. И не только потому, что усатый старик, не отходивший от княжича ни на шаг, гнал ее прочь, но еще и потому, что сама робела. Раны княжича были свежи, но и на ее плече синяки не исчезли.

– Куда пошла, ведьма? Чем поить вздумала?!

Дядьку княжича звали Дубравой, а малая дружина уважительно величала его Несмеянычем. Получилось так оттого, что старик со всяким был строг, мог и плетью приложить, и отсыпать на орехи. Но не от злобы, а для порядку. Такого, чтоб невинного наказал, за ним не водилось. А вот за дурную шутку, за то, что уснул в карауле, за то, что весло упустил, – это да. Но имелась у Несмеяныча и слабость. Лежала нынче, стиснув зубы, и сдавленно сыпала проклятиями. Власа Дубрава любил крепче родного сына, буде таковой имелся. Сызмальства следил, чтобы не поранился, не пускал одного за ворота из терема да учил княжеской науке. И – вот беда! – не уследил, не сберег. Оттого глядел на Крапиву так, словно голову отвернуть хотел.

Лекарка пододвинула к усатому кувшин со снадобьем. Готовила она его здесь же, на очаге, и старик строго следил, чтобы не кинула какого яду в зелье, а про каждую травку спрашивал, что да для чего.

– Сам же видел, что вывариваю… Травы да коренья…

– Откель мне знать, что ты туда тайком добавила? Мало горя причинила?

Крапива уту́пилась в пол:

– И думать не смела…

Несмеяныч взял кувшин и поднес к губам, следя, встрепенется ли девка. Крапива лишь крепче стиснула кулаки. Взаправду, что ли, считает, что ей ума достанет княжича отравить?

Отхлебнув, Дубрава сжалился и попотчевал больного: делать-то нечего. К тому ж Матка Светом и Тенью поклялась, что хворобная девка беды не желала. Да что уж, старик и сам видел, как та упрашивала Власа ее не трогать, но молодой же, горячий… Несмеяныч замахнулся на травознайку локтем:

– Ух, я бы тебя!

Поганая ведьма и не дрогнула, лишь глянула так, что воевода побледнел.

– Отр-р-родье! – буркнул он, отворачиваясь. – Пошла прочь! Поклонись вон Рожанице, чтобы обошлось!

Княжич хлебал варево из подставленной дядькой плошки, и из угла рта его бурой змеей сочилось непроглоченное зелье. Он поднял отяжелевшие веки и, оттолкнув посудину, потребовал:

– Пусть… подойдет…

Дядька решил, что ослышался:

– Пей, княжич, пей…

– Я велел… чтоб подошла… девка та…

– Одумайся, княжич! Ей бы к тебе на версту…

Колючий взгляд ощупал потолок и сполз на испещренное морщинами лицо Дубравы. Плохие у княжича были глаза, ох плохие! Шальные, черные… И сверкало в них такое упрямство, которое только в Тень и ведет.

– Выйди, – молвил больной.

Несмеяныч обмер. Поджал разом пересохшие губы, отставил плошку и двинулся к выходу. Хотел бы и девку с собой волоком утащить, да воочию видел, что бывает с теми, кто ее неволит.

– Тронешь – убью, – коротко бросил он ведьме и хлопнул дверью.

А Крапива стояла ни жива ни мертва. Затухающие угли перемигивались в очаге, бурый след от зелья искривился вместе с ухмылкой княжича.

– Мне вдругорядь повторить? – прохрипел он.

В избе было донельзя душно, дымовые оконца едва выпускали жар, но Крапива вдруг словно в проруби очутилась. Она приблизилась на негнущихся ногах.

– Сядь.

– Не могу, княжич. Задену ненароком…

– Так не задевай.

Двигаться ему было больно. Влас и рад бы хоть голову повернуть, чтобы рассмотреть ведьму, да никак. Крапива присела на самый краешек перины и положила руки на колени. Не дай Рожаница хоть кусочком голой кожи прислониться!

А княжич словно проверял силу проклятья, словно нарочно напрашивался.

– И что же, – негромко спросил он, – никто прежде до тебя не докоснулся?

Крапива не отводила взгляда от сцепленных в замок пальцев:

– Случайно только.

– И мужчины ты не знала?

Жар прилил к щекам. Девица покачала головой и, поддавшись внезапной злобе, выкрикнула:

– И знать не хочу!

Княжич показал белые зубы – что оскалился:

– Как поднимусь, со мной поедешь.

У Крапивы перед взором все поплыло.

– Как?

– Поедешь в терем. Станешь молодшей.

Лязгнули волчьи челюсти – прокусили мягкий заячий загривок. Молодших жен в Срединных землях вот уже целый век не заводили. Дорого, накладно… Да и кто отдаст свою кровиночку в чужую семью, где у нее не будет ни прав, ни владений? Молодшие только звались женами, на деле же чисто рабыни. Но и за такую долю, случалось, боролись. Коли своего дома нет, коли нужда заставила, коли терять нечего… Лучше уж знатного да богатого ублажать, чем побираться.

Нет, не лучше!

– Не поеду, – пролепетала Крапива.

– Не бойся, не обижу. Еще сама… ластиться начнешь.

– Это тебе дружина подневольная, а мне приказывать не моги!

Крапива вскочила, и вовремя, ибо княжичу достало глупости выпростать вперед руку – схватить поверх рукава. Он со стоном поднялся на локте:

– Ты, видно, решила, что я спрашиваю. Не играй со мной, ведьма. Если прикажу, односельчане тебя в короб сунут и мне с поклоном поднесут.

И поднесут ведь! Матка Свея поругается, поломает старенький деревянный забор со злости да и смирится. Сами ведь пригласили княжича в Тяпенки, сами молили о защите…

– Ты нам не господин, чтоб приказывать!

Раны были свежи, не пустили молодца в погоню, и он завалился навзничь. Крапива же выскочила вон.

Старый Несмеяныч, дежуривший у входа, тут же метнулся внутрь: мало ли что ведьма натворила над его воспитанником?

После жаркого тяжелого воздуха избы летний зной снаружи показался благословением. Крапива прислонилась спиною к стене и, не в силах боле держаться, сползла на землю. Так ее и застала Матка, спешащая к гостям с примочками из кислого ледяного молока.

– Грозился? – коротко спросила она.

Крапива кивнула. Грозился, что уж. Вот только не выпороть и не казнить, а куда как хуже…

– Домой иди да со двора не показывайся, покуда не уедут. Кликну, если хуже станет.

Крапива и рада бы домой, да ноги со страху держать перестали. Она попыталась встать, но не сумела. И ведь не подаст никто руки, не доведет до родной избы… Цепляясь неверными пальцами за стену, она поднялась и поковыляла прочь.

* * *

Родная изба издревле служила защитой. Не пропустит злого человека крепкий сруб, истребит лихорадку жаркая печь, отгонят злых духов обереги в Светлом углу. Крапиве же, вот диво, всегда покойнее было не дома, под сенью святого дерева, а во дворе. Дерево-то в избе мертвое, дыхание его едва учуять можно, а в огородике поют песнь травы. И песнь та одной травознайке слышна.

Вот и нынче девица не в женской половине пряталась, а сразу свернула к грядкам. Там плакали от жажды клубни редьки, там шипели побеги сорной травы. И для Крапивы эти речи звучали так же явно, как негромкий разговор отца с сыновьями, что сидели около хлева.

Девица бережно корчевала корешки, а сама исподлобья следила за братьями. Деян учил сыновей точить серпы, направляя каждое движение мозолистой ладонью. Крупная загорелая длань ложилась поверх узких мальчишеских рук – чирк! – и скользило точило по железу. Лезвие золотилось в солнечных лучах, Мал с Удалом важно дули щеки. Крапива зло утерла лицо рукавом. Ее отец вот уж целую вечность не обнимал ласково, мать не чесала косы резным гребнем.

– Куда расселась, негодница? – Дола подошла неслышно и нависла тучею.

– Грядки вот…

– Куда расселась, спрашиваю?! Срам прикрой, не ровен час, братья увидят! Стыдоба!

Крапива опустила голову. Понёва и впрямь задралась, обнажив колени, да только братья все одно в эту сторону не глядели.

– Одёжу не запачкать…

– Ишь, одёжу она запачкать боится! А гульнёй прослыть? А мать опозорить?

– Да не видать же с улицы ничего!

– А отец? А младшие?!

Крапива стиснула зубы:

– А им и дела нет!

Сама Дола даже в нынешнюю жару рукава не засучивала, а волосы прятала под кику и плотный платок. Учила тому же и Крапиву, да та вечно норовила избавиться от убора. Правду молвить, с весны и до поздней осени никто в Тяпенках строгих нарядов и не носил: со степей дул сухой ветер, тучи застревали на северном горном хребте, и погода стояла такая, что в баню ходили охладиться.

– Что, мало сегодня от княжича получила? Больше хвостом верти! – фыркнула мать, и у Крапивы горло перехватило.

Сказать бы, что нет ее вины, что не нарочно она молодцу попалась… Да слова во рту застряли. Быть может, мать и права? Не зря Дола учила ее глаз не подымать и парням не улыбаться – все к беде.

– Матушка…

Дола бранилась, как не слыша. Крапива ухватилась за край ее подола, как тонущий хватается за все, что под руку подвернется. Хоть соломинка, хоть тростинка.

– Матушка!

Дола резво отпрыгнула, ажно грядку перескочила, и юбка выскользнула из пальцев.

– Ах, едва не докоснулась! О чем думаешь, дуреха?!

– Матушка… – Крапива вскинула взгляд, в глазах стояли слезы.

Мать глядела на нее сверху вниз подобно бездыханному идолу.

– Коли ко мне кто посватается… ты же… неволить не станешь?

Утешила бы. Подула на волосы, слово мудрое сказала. Но Дола обидно рассмеялась:

– Да кому ты нужна! Коли кто возьмет хворобную да гулящую, я первая ему поклонюсь!

Мать говорила что-то еще. Уму-разуму учила, наказывала не злить боле княжича. Крапива вроде и слушала, а в ушах звенело. И только печальная песнь сорной травы, засыхающей в борозде, достигала усталого ума.

* * *

Рожаниц знали по всем Срединным землям. Но если ближе к Северу берегини почитались не больше, чем прочие домашние духи, то в стороне, граничащей со шляхами, они стояли рядом со Светом и Тенью. Оно и понятно: шляхи своих жен хранили подобно сокровищам. Кому им еще поклоняться, как не дарующим жизнь?

И в Тяпенках, куда степняки давно уже захаживали, как в свои владения, богиня тоже заняла почетное место. Потому и главной в деревне стала Матка, а не мужи-дзяды, – диво дивное для срединного народа! Потому, случись беда, Крапива шла не к грозным идолам, что возвышались над Старшим домом, а к той единственной, что всегда утешит и утрет слезы. Травознайка шла к Рожанице.

К вечеру Крапива переделала дела по хозяйству и вырвалась из дому. Управилась бы быстрее, да княжич дважды, словно нарочно, оборачивал кувшин с зельем. Приходилось возвращаться в общинный дом, возжигать очаг да варить лечебную похлебку из живоцвета. Дубрава Несмеяныч требовал, чтобы лекарка непременно при нем колдовала, а то, не дай боги, задумает недоброе. Влас же раздувал ноздри и глядел. Глядел так, что Крапива решилась отправиться за подмогой к богине.

По пути отыскав утерянную корзину, она пересекла поле. Горло перехватило, когда по примятым колосьям девка узнала то место, где повалил ее княжич. А не будь у Крапивы проклятья, что сталось бы? Как бы измывался над нею мучитель? Что, если заберет с собой и отыщет-таки способ? Пусть уж лучше никто никогда не коснется, чем… так.

Солнце нещадно пекло голову, мошкара гудела в дрожащем воздухе, и скоро стало казаться, что над Тяпенками зависла беда и все давит, давит, давит… Крапива утерла выступивший над губой пот. До леса оставалось всего ничего. Там укроют ее пышные кроны, убаюкают щебетом птицы.

На опушке Крапива низко поклонилась и вынула загодя приготовленный кусок хлеба – отдарок лесу за уют и заботу. Положила краюху поверх иссушенного муравейника, и букашки мигом ее облепили.

Крапива переступила невидимую границу и наконец оказалась в тени ясеней. Успей она добежать до них утром, не случилось бы беды. Рожаница не попустила бы в своих владениях… Но былое не вернуть.

Зной в лесу мучил меньше, и девица легко двигалась меж деревьев, через овражки и валуны, по горочкам и холмам. Вроде и малость прошла, а словно в ином мире очутилась.

Так уж повелось, что идол Рожаницы никогда не ваял руками человек. Рожаница являлась сама, выбирая лю'бое ей место, а мастер, если был достойный, лишь выпускал ее наружу. В Тяпенках такового мастера не имелось, и, кабы не случайность, никто и не знал бы, что хранит их деревню славная богиня.

Когда Крапива еще была здорова, в их селении гостил Слышащий. Назвался он Иванькой и сказывал, что дал себе зарок обойти все земли под дланями Света и Тени. Знавал он множество дивных легенд и делился знаниями со всяким, кто пожелает. Правда, слушала его все больше малышня: хоть Иванька и выдавал враки за быль, а верилось с трудом. Так вот, этот-то гость и сказал Матке Свее, мол, чует где-то рядом добрую силу. Не желаешь ли отыскать покровителя? Свея не отказалась, ей Иванька был по нраву: вроде молод, а дело говорил. Тогда Слышащий принялся ходить кругами, раз за разом прислоняясь ухом к земле. И когда уже все подивились да посмеялись, когда решили, что мужик повредился рассудком, он попросил нож по дереву и вонзил его в кору одиноко стоящей на холме над Тяпенками липы. Долго ли трудился, того никто не ведал, потому что Иванька воспретил глядеть, как работает. Но к рассвету следующего дня на деревню с холма взирал лик богини, точно по волшебству проступивший сквозь кору. Следов ножа на дереве тогда так и не отыскали, хотя многие и тщились.

На тот холм и поднялась Крапива. Следовало поклониться Рожанице, поднести вина, благодаря за пролитую когда-то первой матерью кровь… Но вместо того девица всхлипнула и бегом кинулась к живому древу. Пала на колени и обхватила руками ствол. Ветви зашуршали над головой, словно утешали.

– Помоги, матушка!

Крупные горячие слезы катились по щекам и падали, пропадали в морщинах коры. Так и горести обиженной девки пропадут, растворятся в богининой милости.

И не отказала Рожаница, погладил по волосам горячий ветер, затянули песнь полевые травы. О ласковых поцелуях, о нежных, желанных касаниях, о том, что есть в мире тот, кто не убоится Крапивиной хворобы, и тот, кого она не убоится сама. Девица и не заметила, как задремала.

Очнулась она, только когда пушистый лес открыл объятия рыжему заходящему солнцу. Протерла глаза и ахнула: вот матушка осерчает! Крапива оставила подношение Рожанице и, встав с идолом рядом, взглянула на раскинувшуюся в низине деревню. Домой не хотелось.

Девка собралась уже, вздохнув, пойти с холма вниз: предстояло засветло миновать лесную опушку и пересечь поле, медлить не след. Да вдруг что-то царапнуло взор. В какую сторону ни повернись, все здесь было знакомо: нависающий над Тяпенками холм, точно зеленая волна, поднявшаяся из леса, золотые поля и полоса дороги, соединяющая их с деревней, черная громада гор с северной стороны и бескрайняя равнина степи с востока. Оттуда-то, с земли шляхов, и приближалась беда.

Крапива ахнула:

– Щур, протри мне глаза!

Но протирай не протирай, а степь оживала: с Мертвых земель к Тяпенкам двигался отряд конных всадников.

Крапива едва снова не выронила корзину. Не побежала, а полетела к деревне, скатываясь с холма, ломая заросли кустарников… Лишь бы успеть, упредить!

Шляховы земли звались Мертвыми. Оттого что не родила почва, почти не проливался дождь, оттого что сами шляхи скитались по ним, сталкиваясь и воюя. Срединники давно уже жили мирно и поставили над собою единого Посадника. Шляхи же, точно коты бродячие, ходили где пожелают и грызлись меж собой. Случалось, ходили они и в Тяпенки. Сначала с кривыми мечами наперевес, дабы не вздумал кто им перечить. Брали что вздумается, укладывали в седельные сумы – и ищи-свищи, что ветер в поле. Было так еще в молодость Крапивиной матери. Но после власть взяла Свея, стала в Тяпенках Маткой. Шляхи женскую власть уважали куда как больше, чем мужскую. Видно, потому Свея и сумела договориться, чтобы являлись степняки не когда вздумается, а раз в году. И чтоб брали ровно десятину, не больше. Да только разрозненные племена не умели меж собой сладить и поделить добычу. Являлось одно племя, за ним второе, случалось и третье – и каждому по десятине. Вот и решила мудрая Матка поискать защиты с другой стороны, присоединиться к Срединным землям. И надо же случиться, чтобы именно нынче шляхам занадобилось явиться вне уговора! С добром ли, с худом? Поймают срединного княжича и его дружину, так всех до единого перебьют, и войны не миновать! Снесет ураганом расправы маленькую деревеньку.

Крапива неслась что было мочи, а все казалось, что не обгонит конных воинов. Скакуны у них крепкие и выносливые, низкорослые, мощноногие. Могли днями и ночами без передыху идти. Благо бегали плохо, не быстрее человека. На то и надежда.

Крапива влетела в деревню ни жива ни мертва, насквозь мокрая не то от жары, не то от страха. Сразу кинулась к дому Свеи, заколотила:

– Матка Свея! Матка!

Отворила Ласса. Время уже было позднее, в избах зажглись лучины.

– Матушку зови! – закричала Крапива и сама не поняла, как ввалилась в дом и упала на колени от усталости.

– У княжича она… Крапивушка, да на тебе ж лица нет!

Ласса метнулась набрать воды, подала подруге ковшик. Руки у Крапивы дрожали – половину расплескала.

– Зови матушку! Беда! Беда!

Встретится срединный княжич с суровыми шляхами, и неизвестно еще, кто Тяпенки больше горем напоит. Приглашала Свея гостей для защиты, а посадила на шею Лихо.

Напуганная Ласса мигом приволокла мать, и та, увидев Крапиву, обмерла:

– Не томи!

Травознайка едва языком шевелила:

– Шляхи идут. С холма видала…

Тут бы Свее сесть да разрыдаться. Али Свету с Тенью требы вознести, авось подсобят. Но не привыкла Матка раньше времени опускать руки. Она нахмурила густые брови, мышцы ее, мужику на зависть, напряглись под льняной рубахой: одна родную деревню оборонит, никаких богов не надо!

– Ласса! Кликни девок, пусть наряжаются и к воротам – встречать. Да поднесите молока, для них первое лакомство. Костер во дворе разведите, им не привыкать. И чтоб к Старшему дому ни на шаг не подходили!

Ласса обернулась уже в дверях:

– А ты, матушка?

– А я пойду срединников прятать, чтоб на шум не вышли. Крапива, ты куда собралась?

Травознайка того и сама не ведала, да на месте сидеть невмоготу.

– Ополоснись – и ложись спать. Хватит, натерпелась уже сегодня.

– Я домой… Матушка осерчает.

– Матушке твоей я передам. Тут ложись.

Крапива слабо кивнула, но дверь уже хлопнула: Свея согласия не дожидалась, без того знала, что ее слово – закон.

Глава 3

Девкам нарядиться – хлебом не корми. Сначала бегут к сундукам с вышитыми платьями, румянят щеки бураками, а там уже спрашивают, что за праздник. Вот и высыпали они к воротам что бисер на кике, еще до того, как шляхов отряд стал виден в темноте.

Тяпенские зажгли на высоких столбах наполненные угольями чаши, дескать, ждем дорогих гостей, не промахнитесь мимо. Шляхи бы и без того не промахнулись: в ночи видели едва ли не лучше, чем днем. Они подъехали покойно. Коней не понукали, спешиваться не торопились. А что спешиваться? Этим молодцам сёдла что перина. Иные народы смеялись, мол, в сёдлах степняки рождаются, в них же и умирают. Но шляхи на то не обижались, а лишь благодарили.

Ласса растерянно огляделась, но матери рядом все еще не было, видно, непросто оказалось ретивых дружинников на месте удержать. Тогда она поклонилась тому, кто ехал впереди, чашкой молока:

– Свежего ветра в твои окна, господине!

Тот, кого шляхи звали вождем, был космат и волосат, за густой бородой лица не разобрать. Обыкновенно его сородичи плели бороды в косы, но этот отчего-то ходил нечесаный. Невысок, как и соплеменники, но широкоплеч и крепок. Такой девку легко перекинет через седло, и…

Но девки не боялись. Мало хорошего степняки приносили в Тяпенки, но одно оставалось неизменным: женщины для них были священны, и никто не смел ни одну из них обидеть. Потому хитрая Свея и придумала, чтобы встречали шляхов всякий раз именно бабы – задабривали опасных соседей. Встреть вождя мужи, непременно начали бы мериться силой по старинному обычаю. Победитель стал бы считаться хозяином в доме. А коли первой вышла баба, не моги озорничать.

Вождь спешился, поклонился Лассе и принял подношение:

– Свэжэго вэтра в твои окна!

Говорок у него был особый, степной, гортанный, но язык похож. Вождь выпил половину молока, вторую же половину, украдкой переведя дух, проглотила Ласса. Без матери она робела, но покамест все шло как надо.

– Найдется ли приют для усталых путников?

Кто бы знал, как у бедной Лассы колотилось сердечко! Но мать не поспевала, приходилось самой хозяйничать. Она сказала:

– Сделай милость, господине.

Девки расступились, пропуская гостей во двор, где уже весело потрескивал костерок. И только вождь недобро глянул на Лассу: уж он-то заметил, что девки не просто приглашают отряд в деревню, но и стоят так, чтобы никто не приблизился к общинному дому, где принимали их в прошлый раз. Вождь смолчал и сел там, куда указали, – на шкуру у огня. Наивная дуреха не заметила, как подозвал он к себе одного из парней и шепнул два слова. Парень понятливо кивнул, а потом, когда по кругу пустили кувшин с медом, скрылся в темноте.

* * *

Тот, кто неслышно крался по Тяпенкам, носил имя Шатай. В темноте он видел зорко, но и любой слепец заметил бы, как волновались встречавшие их женщины. Матка к воротам и вовсе не вышла. Неужто нашла что-то важнее, чем вождь? Или кого-то?

Шатай и без приказа отправился бы в дозор, но вождь не дал воли и тут. Тихий и ловкий, как лесной кот, шлях крался меж приземистых изб. В каких-то окнах горели лучины, в иных свет потушили, но лазутчик все одно чуял тяжелый запах тревоги. Степняков всегда побаивались, но на сей раз было что-то еще…

Наперво проверив, чтобы не притаилась засада, Шатай направился ко двору Матки. Чем занята? Окна золотились в темноте и в ее избе, стало быть, дома осталась. Шатай легко перемахнул через забор и спрыгнул наземь – мягкая кожаная обувка ни звука не издала. Сторожевой пес фыркнул под крыльцом, но шлях не замедлился: всем известно, от таких, как он, только зверьем пахнет, не человеком. Так что огород он пересек мигом, а там ухватился за наличник, подтянулся и глянул в окно.

Тогда-то Шатай растерял все проворство. Не вцепись в дерево до побелевших пальцев, точно упал бы. Потому что в кухне, повернувшись спиною к окну, стояла нагая девка. Волосы ее, что трава золотая, спускались до самых бедер, по гладкой коже катились капли воды – девка обмывалась. Вот нагнулась, смочила тряпицу в ведре, провела ею по покатому плечу… У шляха язык отнялся; он забыл, как дышать.

Так уж повелели боги, что шляховские земли не родили не только урожай. Не родили они и женщин. Редко когда Рожаница благословляла чье-то чрево дочерью. Оттого женщины в их племенах могли взять по два, три, а то и по четыре мужа. И всякий, кого избрали, за великую честь почитал хоть ступни супруге омыть. Если же женщина дозволяла мужу узреть свою наготу, то тот и вовсе рассудок мог потерять от счастья.

Шатай знатным мужем не был и мало что мог предложить супруге. Своего имущества у него вовсе не имелось, все вождем пожалованное. Вышло так оттого, что полтора десятка холодных ветров тому назад измученного голодом и жаждой мальца племя нашло в степи. Встреться им девочка, не сомневались бы, сразу дали приют. Над пацаном же судили еще несколько дней: к чему лишний рот? Вдобавок найденыш был тощим и высоким, что жердь, стало быть, больным, не иначе. Здоровому дитю до́лжно быть кругленьким и черноволосым, этот же тонконогий, что жеребенок, да к тому ж сероглазый и с соломенной головой. Хотели уже оставить Несущей Тень в дар, но что-то в груди у вождя дрогнуло, велел принять да выкормить. Вот и стал Шатай жить в племени Иссохшего Дуба. Опосля порадовались, конечно, когда неуклюжий мальчонка вырос в лазутчика, каких поискать. Но до того немало горя Шатай хлебнул, немало обид на соплеменников затаил. Словом, о жене найденыш и мечтать не смел, ибо предложить ей было нечего. А тут такая красота…

Шатай ажно челюсть уронил и не заметил, как скрипнули ставни. Девица обернулась.

Слыхал Шатай, что срединные женщины не привыкли доверять мужам. Оно и понятно, ведь безбожные дикари, случалось, принуждали жен возлечь с ними, а иной раз и вовсе силой брали. Шатаю о таком и думать противно было, но жил он на свете не первый год, так что не подивился бы, начни девка визжать. Но девка не проронила ни звука. Зато размахнулась и швырнула в лицо лазутчику мокрую тряпицу. Та звонко шлепнула, будто ладонью по щеке залепили, Шатай не удержался и вывалился спиною назад, да еще и предплечье о гвоздь разодрал. Вот тебе и кот лесной!

Девка напугалась мало не до смерти. Метнулась к окошку, перегнулась поглядеть, не убила ли. Хитрый шлях смекнул, к чему идет, и, хоть самого так и тянуло расхохотаться, скорчился, баюкая исцарапанную руку: дух испускаю!

– Господине!

Голосок у девицы был нежный, будто на ухо ласковое слово шепнули, и Шатай горестно застонал:

– Бо-о-ольно!

Доверчивая девица и не помыслила, что над нею шутят. Накинула на мокрое тело просторную рубаху, выскочила во двор, потянулась к Шатаю… Тот зажмурился от удовольствия, ожидая, пока коснутся его ласковые пальцы. Но девица отдернула руки:

– Пойдем, господине! Не серчай, позволь помочь.

Шатай серчать и не думал, игра оказалась ему по нраву.

– Встать помоги, ноги что-то отнялись… Никак хрэбэт поврэдил.

Девица, напротив, отшагнула назад:

– Не могу, господине. Нельзя мне тебя касаться. Кликну помощь.

– Нэ надо помощь. Вродэ полэгчало, – тут же излечился Шатай. – А рука кровит…

Не хочет девица его касаться, так и не надо. Мало ли какой обет богам дала? А может, обещалась кому. Шатай упорствовать не стал, но и уходить не спешил. Рубаха льнула к мокрому телу, очерчивая каждый изгиб, и какое-то животное нутро подсказывало шляху, как хорошо было бы превратиться в эту самую рубаху. Да оно и просто поглядеть уже счастье. Потому он, хитро щурясь, вошел в избу и стал следить, как девица мечется по комнате.

– Мэня Шатаем звать, – сказал он, усевшись на скамью и вытянув ноги.

– А меня Крапивой, – ответила девка. – Не гневайся, что обидела. Напугалась…

Напугалась, ишь! Это мужам надобно шляхов бояться, а женщину, Рожаницыну дщерь, их племя ни за что не обидит. Шатай скорее бы руку себе откусил… Но сказал иное:

– Обидэла? – Он растерянно глянул на царапину, вспомнил, что вроде как умирает, и изобразил на лице муку. – Еще как обидэла, да! Рукэ худо!

Правду сказать, руку Шатай уже успел заложить за голову, любуясь на Крапиву, но та вроде и не заметила. Она намешала что-то в глиняной миске, опустила в нее чистое полотенце и замерла, не решаясь подойти к чужаку:

– Ты сам лучше…

Глиняная чашка встала на стол.

– Нэ умэю. Нэ приучэн.

Щеки Крапивы пошли алыми пятнами.

– Нельзя мне… Хворобная я.

Шатай нахмурился. Девица и впрямь была бледноватая, отличаясь от остальных жителей Тяпенок. Но на хворобу та бледность не тянула. Напротив, солнце словно отказывалось жарить молочную кожу своими лучами. Волосы девицы тоже были светлы, не как у степных женщин. Да оно и Шатай на соплеменников мало походил, что ж его, сразу хворобным нарекать?

И тут только понял шлях, что резануло глаз, что не сразу он заметил, ошалело рассматривая нагую красавицу. На руке ее темнели синие пятна, оставленные чьей-то жадной пятерней. Сейчас липнущая к телу рубашка скрывала их, но девица все одно втягивала голову в плечи, будто ожидая нового удара. Потому и к нему приближаться не спешила.

Шатай задохнулся от ярости:

– Тэбя обидэл кто? Больно сдэлал?

Крапива замотала головой, но ладонь метнулась к плечу – прикрыть.

– Скажи кто. Я эму брюхо вспорю.

Крапива напугалась едва ли не больше, чем когда заметила следящего за нею шляха. Шатай смутился: не сказал ведь ничего такого… Брюхо вспороть преступнику – это ж правое дело!

Но девица взмолилась:

– Не надо, Светом и Тенью заклинаю! Никто меня не обижал, это я неуклюжая… с крыльца упала! Не гневайся, господине!

– Какой я тэбэ господинэ, – буркнул Шатай. – По имени зови, Шатаэм.

– Как повелишь. Только не гневайся!

– Да нэ гнэваюсь я! – разозлился шлях. – С рукой-то поможэшь?

Крапива покорно приблизилась:

– Только не трогай меня, гос… Шатай. Заражу ненароком.

– Нэ трону, нэ бойся, – пообещал он, а сам подумал: «А вот того, кто тебя тронул, все-таки отыщу».

Промокшее полотенце разрыдалось влагой над плошкой и мягко легло на рану. Застань его соплеменники, Шатай со стыда бы сгорел: эдакую мелочь да промывать и залечивать! Но ежели Рожаницына дщерь приказала…

Девица следила, как бы не коснуться случайно смуглой кожи шляха, а тот даже дышать не смел, чтобы не помешать. Он тихо спросил:

– Что за хвороба у тэбя?

Золотые пряди шевельнулись от его дыхания. Крапива вздрогнула, но ответила:

– Не ведаю, как назвать. Появилась, когда в лета вошла… Коли трону кого, то… – Девица замялась, но Шатай слушал терпеливо и спокойно, и она осмелела: – Жгусь. Как крапива.

– А если тэбя кто тронэт?

Девица закусила губу, и Шатай подумал, как хорошо было бы этой губы коснуться. И не важно, что там сделается от Крапивиной недоли.

– Больно будет… И ожоги.

Очи у Шатая были чисто шляховские: узкие, обрамленные густыми ресницами; цвета только диковинного, словно грозовое небо. Таковые Крапива и у срединников редко встречала, не то что у степняков. Шлях недобро сощурился, и от глаз вовсе остались две крошечные щелочки.

– Стало быть, у того, кто тэбя тронэт, слэды остаются?

Рука девицы совсем рядом была. Нежная, ласковая. Кто б поверил, что способна она причинить муку? Шатай проверять не стал. Не оттого, что струсил, а оттого, что Крапива попросила.

– Отчэго ж ты, такая пугливая, дома одна?

– Матка Свея гостей встречает, тебе ли не знать, гос… – Она несмело улыбнулась, и Шатая словно солнцем ослепило. – Шатай.

– А дочь бэз присмотра бросила? Как можно? А эсли украдут?

Когда-то очень-очень давно у шляхов имелся обычай красть себе жену. Успел лаской да уговорами заслужить прощение девицы, окунулся с нею вместе в горячий источник – и никто уже не разлучит с любимой. Таковой союз богам едва ли не милее, чем одобренный родом. Но много времени минуло с тех пор, шляховские земли получили прозвание Мертвых, а женщин стало рождаться все меньше. Калека Кривой сказывал, тогда-то и стали племена меж собой враждовать и сражаться за величайшую ценность, когда-либо имевшуюся на земле, – за женщину. Обычай сражаться с чужаками с тех пор остался, а вот жен боле не воровали.

Но Крапива того не знала, поэтому ответила:

– Много ли пользы с жены, которую обнять нельзя.

Сказала не то с грустью, не то с облегчением. Рожаницыны дщери прекрасны, но понять их воистину невозможно.

Смоченное в зелье полотенце скользило по свежей ране. Грубая ткань должна бы раздражать плоть, но по коже, напротив, разливалась нега. Девица стояла совсем рядом, но будто вместе с тем и очень далеко. Вот она – а коснуться нельзя.

Шатай прошептал:

– Я любил бы эе так сильно, что и бэз объятий стало бы жарко.

Крапива точно обожглась. Отгородилась чашкой с зельем, кинула в нее полотенце:

– К утру рана затянется, господине. А пока тебе лучше бы отправиться на вечерю. Матка добрый пир собирает.

Шатай скрестил руки на груди, мигом позабыв, что одну из них поранил:

– Так она потому к нам нэ вышла? Припасы провэряэт?

Девица втянула голову в плечи и отвела взгляд:

– Верно, господине.

Врать Крапива не умела, но Шатай сделал вид, будто поверил.

– Тогда проводи мэня. Ваши дома высоки и крэпки, я нэ найду чэрэз них путь.

Взгляд нет-нет да и скользил к распахнутому вороту рубахи, что прильнул к мокрой груди. Крапива стянула ворот пальцами и ответила:

– Как прикажешь, господине. Выйди только, дозволь одеться как подобает.

* * *

Наряжалась Крапива редко – и тут у нее все не как у людей. Но не оттого, что не любила, а оттого, что матушка серчала. Стоило Доле заметить, как на дочь заглядывается какой молодец, сразу закрывала ее необъятной грудью, фыркала и гнала ухажера прочь.

– Молодая да ранняя, – говаривала она. – Куда вырядилась?

Было так не всегда, а с тех пор, как уронила Крапива первую кровь. С тех пор, как хвороба поселилась в их доме. Поначалу думали, пройдет. Раз или два мать и вовсе обмолвилась, что к счастью: до свадьбы никто девку не попортит. Но время шло, а болезнь не уходила. И тогда Дола замкнула на ключ сундук с приданым, а дочери строго-настрого запретила перед кем-либо красоваться.

Зато Крапива радовалась за Лассу. Ее Свея подарками не обижала. Стоило отлучиться куда, всегда с гостинцами возвращалась. Привозила она дары и для Крапивы, да только та все одно их не носила. Лишь прятала под потолком в сарае да перебирала время от времени.

Для вечери со шляхами травознайка тоже не стала бы искать особый убор. Да своя одёжа после тяжелого дня была – без слез не взглянешь. Тогда Крапива осторожно открыла Лассин сундук. Подруга не скупилась, всегда предлагала выбрать что-то из своего, если случался праздник. Не обидится и на этот раз… Да только Крапива все одно робела. Наряды у Лассы были пестрые, броские. Где с вышивкой, где с кисточками. У Крапивы ажно в глазах зарябило! Но делать нечего, не в грязное же одеваться. Она выбрала сарафан попроще да потемнее и рубаху с высоким воротом. Подруга бы в таком корову доить пошла, а Крапиве – наряд на праздник.

Шлях, назвавшийся Шатаем, ждал на крыльце. Крапива выглянула в щелочку: ушел, может?

Шатай сидел на ступеньках, по-степному подогнув под себя ноги. Странные они, шляхи эти. Мало что кожа их почти что желтая, схожая со степной землей, а глаза узки, точно пчелы покусали. Так еще и одевались, будто дети малые: штаны широкие, перехвачены бечевочкой у ступней, рубахи длинные, такие только девкам под понёву надевать, да с разрезами до пояса. И нрав особый. Давно бабы в Тяпенках усвоили: хочешь уберечь мужа, выходи к шляхам сама. Женщинам степняки никакого зла не сделают, скорее меж собой передерутся, а вот мужика зарезать им ничего не стоит. И Крапиве страсть как не хотелось, чтобы отбившийся от племени чужак что худое натворил. Лучше уж и правда отвести его к остальным.

– Пойдем, господине…

– Гдэ господинэ? – хохотнул Шатай. – Нэ вижу!

Крапива спрятала улыбку в ладонях:

– Шатай… Пойдем.

Тот плавно поднялся, и не поймешь, как ноги успел расплести. Скомандовал:

– Вэди!

Сильно бы шляху пришлось постараться, чтобы заплутать: костер у ворот виднелся от каждого двора, знай иди на свет. Но перечить травознайка не решилась. Не решилась бы она и разговор завести, да Шатай за двоих болтал.

– Ваши мужчины трусливы, как пищухи! Прячутся по домам, пока их жены подносят нам питиэ. Они нэ достойны красоты дщэрэй Рожаницы!

Крапива комкала в руках край пояса и не знала, что ответить. Ей посчастливилось не застать шляховых набегов, но как-то раз матушка глотнула лишней медовухи и рассказала, как оно бывает.

Она рассказала, что степняки приходят медленно. Их кони мерно и тяжело опускают копыта на землю, и звук этот словно набат. Им не помеха запертые ворота и высокий частокол – шляхи лазают по ним что звери, сжимая зубами кривые мечи. Они быстры и ловки, безжалостны и кровожадны. Они не трогают женщин, но убивают мужчин так, что никто не пожелал бы остаться в живых, увидев подобное. Дола обыкновенно прятала косы под плотным платком, и тогда Крапива узнала, отчего так. Оттого что волосы матери сплошь были седыми.

Веселый шлях, что носил имя Шатай, не причинил бы Крапиве зла. Не он валял ее в поле ржи, не он задирал понёву. Но те, которые пришли с ним, сулили горе Тяпенкам. И девичье пение, что далеко разносилось в сумерках, несло не радость. Оно лишь заглушало страх.

Когда до большого костра, разведенного нарочно для встречи опасных гостей, оставалось всего ничего, Шатай замер. Он глянул Крапиве в глаза, и она нутром ощутила: в темени или при свете дня, а разглядит каждое движение и взмах ресниц.

– Скажи, Крапива, что прячэт от нас Матка Свэя?

Девка и сама бы своему лепету не поверила, но поделать ничего не могла:

– Помилуй, господине, как можно…

– Нэ ври мнэ. Она задумала зло?

– Мы не посмели бы…

Будь на месте шляха срединник, он не утерпел бы и стиснул девкин подбородок, заставляя поднять взгляд. И не думал бы, больная она али здоровая. Шляхи были приучены без дозволения женщин не трогать. Шатай лишь приблизился к ней так близко, что Крапива ощутила его дыхание на щеках. Оно пахло горелой травой.

– Отвэчай.

– Никто не задумал против вас дурного. Свея… Мы все хотим мира.

– Мир – что упрямый конь. Поводья удэржит только сильная рука. Эсли ваша Матка задумала зло, эта рука пэрэрэжэт глотки всэм мужам в эе роду.

Родом шляхи звали не тех, кто одной крови, а тех, кто живет на одной земле. Стало быть, мужами в роду Свеи считались и нелюдимый Деян, отец Крапивы, и молодшие братья, пока даже не отрастившие усов. У девицы во рту пересохло, а глаза застелила белесая пелена. Она молвила:

– Когда боги создавали шляхов, забыли вложить им в грудь сердце.

– Нэ забыли. Нарочно нэ стали, – ответил Шатай.

Шляхи расселись вкруг костра и один за другим славили плодородную землю. Каждой девке, что обносила воинов питьем, ведомо было, к чему ведут такие речи: спросит завтра вождь, не прогневится ли Матка, если гости покинут ее владения, и станет ждать, что ответит. Ежели накажет вернуться и кликнет мужиков, чтоб принесли гостинец в дорогу, то уедут мирно. И гостинец известно какой – десятая часть припасов, что имеется в деревне. А если не докумекает, как себя повести, начнется бой. И тогда шляхи сами возьмут, сколько пожелают.

Рыжие отсветы пламени лизали суровые лица, отражались в темных глазах. Ласса сидела подле вождя ни жива ни мертва: где матушка? Когда Крапива подвела Шатая к своим, подруга заметила ее и только что навстречу не бросилась. Ну как тут развернуться да уйти?

Чашу с медом Крапиве никто подать не решился – ну как ненароком коснется? Пришлось самой наливать из кувшина и нести. Благо тяпенские привычно обходили хворобную, а шляхи даже в шутку не ухватили бы за запястье. Крапива низко поклонилась вождю, и рядом с ним мороз пробежал по коже.

– Отведай угощения, господине! Свежего ветра в твои окна!

– Свэжэго вэтра, – отозвался вождь, нехотя принимая чашу.

Отчего же нехотя? Да оттого, что сидел, сжимая Лассину руку, а пришлось отпустить. Та сразу почуяла, что старший в племени Иссохшего Дуба зол. А и как не злиться, когда Матка не пожелала сама потчевать, дочь подослала. Не знал вождь, что Свея другим гостем занята. Вот и пришлось Лассе подластиться: сначала угощение поднесла, потом села рядом на мохнатую шкуру, а когда вождь сдвинул брови к переносице, и вовсе вложила ладонь в его – широкую да сухую. Угрюмый воин мигом повеселел! Теперь же, когда сам разжал пальцы, Ласса поспешила вскочить.

Улучив мгновение, она шепнула подруге:

– Крапива, серденько мое, сбегай до матушки! Сил моих нет, боюсь я этих диких! Не уважу сама…

Крапива кивнула. Если Свея до сих пор не явилась, уж не случилось ли чего?

Девица будто бы вернулась к уставленному снедью столу, что хозяюшки вынесли во двор, а сама нырнула в темноту – и поминай как звали. Общинный дом стоял в самой середке Тяпенок, в стороне от ворот, где шел пир. Пока девка до него дошла, страху натерпелась! Все мстилось, следит кто-то, царапает спину недобрым взглядом.

Крыша Старшего дома не курилась дымком, дверь была плотно затворена, и казалось, будто бы внутри и вовсе никого нет. Крапива решила, что разминулась со Свеей, но все ж заглянула внутрь – убедиться. И хорошо, что заглянула, потому что Матке подмога была ох как нужна!

Баба ходила по избе от стены к стене, и лицо ее было красным. Она размахивала руками, доказывая что-то, а говорить старалась тише. Княжич же стоял перед нею, упрямо скрестив руки на груди. Половина лица его, шея и ладони сплошь были в ожогах, но лечение даром не прошло – уже не саднили. Дядька Несмеяныч тыкал кочергой потухшие угли в очаге и думал о своем.

Когда Крапива открыла дверь, все трое обернулись к ней, а Матка и вовсе чуть дух не испустила.

– Крапива, ты? Я уж решила…

Что там решила Свея, девица узнать не успела, потому что княжич вдруг поменялся в лице и сказал:

– Хорошо, будь по-твоему.

Дубрава Несмеяныч аж рот разинул: неужто своевольный воспитанник внял словам мудрой женщины?

Влас же докончил:

– Но в уплату вот ее возьму. – И он кивнул на Крапиву.

У девицы язык отнялся, а Свея уперла руки в боки:

– Ты, княжич, никак умом повредился?

Дубрава выпрямился, навроде как угрожающе, а у самого ухмылка в усах так и гуляет!

– Не бывало у нас такого, чтобы людьми плату брали!

Княжичу же слова Матки что сухой горох.

– Не в рабыни беру у тебя девку, а в жены.

Свея глянула на Крапиву: на той лица не было, какие уж тут сваты?

– Это ты, княжич, у ее отца с матерью спрашивай. Я девку неволить не стану.

Крапиве аккурат под материну юбку спрятаться и захотелось, лишь бы не стоять перед княжичем. Статный и могучий, с гордо выпрямленной спиной, точно вырезанный из темного дерева. Любая девка рассудка бы от счастья лишилась, прильнув к его груди! Вот только красота боле не обманывала взор: ожоги сделали лик княжича столь же уродливым, сколь и душа.

Влас поманил травознайку:

– Что обмерла? Иди сюда, не трону покамест. Вот мое слово, Матка Свея. Отдашь мне девку здесь и сейчас, назовешь молодшей женою, остановлю своих молодцев. А нет – быть битве.

Тогда-то Крапива поняла, отчего Свея раскраснелась, отчего гостей не встречает, а все княжичем занята. Упрашивала сдержать горячий нрав да не устраивать драки со шляхами. Одно дело – присоединить Тяпенки к Срединным землям, назвать своими да Посадникову метку в землю воткнуть. Тогда, коли кто посмеет грабеж чинить, перед Посадником и отвечать будет. Уж тогда племя степняков поостережется захаживать в деревню как к себе. Совсем другое – сражаться на ничейной земле. А Тяпенки как раз такие и есть – ничейные. И счастье, если изб не пожгут да баб не разложат в пылу битвы! Или того хуже: проиграет княжич, явившийся лишь с малой дружиной и не оправившийся от ран. И тогда уже тяпенским отвечать и перед отцом его, Посадником Туром, и перед вождем шляхов. А тех, кто гостя позволил обидеть, не щадят ни свои, ни чужие. Выходит, дорого дают за Крапивину жизнь…

Девица медленно подошла к Власу. Голос ее охрип, чужим зазвучал:

– Помилуй, княжич. По доброй воле твоею стану, но не чини расправы. Возьми Тяпенки под княжеское крыло миром…

Глаза у Власа были что омуты. И тлело в них что-то, о чем Крапива и помыслить не решалась.

– Матка Свея предлагала мне свою дочь в молодшие, но я не взял. А тебя возьму. И род твой получит ту плату, каковую ты сама выберешь. Назовешься моей, девица Крапива?

Он протянул к ней руку, но не коснулся, лишь обдало жаром щеку. Крапива открыла рот ответить, но горло будто удавкой затянули.

И в этот самый миг дверь распахнулась. На пороге стоял шлях по имени Шатай, и от взора его не укрылся ни сам срединный княжич, ни рука его, покрытая ожогами, словно от крапивы.

Глава 4

Свея кинулась к молодому шляху и сбила с ног. За нею следом, на ходу вынимая меч, метнулся Несмеяныч. Но прежде чем Матка ударила Шатая по лицу, тот успел свистнуть. То был особый свист, ни на что не похожий. И тяпенская Матка много бы дала, чтобы боле он никогда не разнесся по этим краям. То был боевой клич.

Кровь брызнула на порог Старшего дома, ледышкой посреди жаркого лета сверкнула сталь. Усатому Дубраве что чья-то жизнь? Походя полоснет клинком – и дальше в бой. Лишь для Крапивы тот, кого придавливала коленом к земле Свея, не был безымянным шляхом. Не думала глупая девка, что делать, поддалась чему-то животному внутри. Она повисла у княжича на шее. Кто сторонний рассудил бы так: напугалась, о защите взмолилась. Но травознайка не о себе пеклась. Кожей к коже, ладонями к горлу – и вспыхнуло древнее колдовство, опаляя и без того покрытое шрамами тело Власа. Тот быстро отпихнул Крапиву – научен уже. Однако же помогло: замер, оторопев, дядька Несмеяныч, ослабила хватку Свея, а шлях харкнул ей в лицо кровью, натекшей из разбитого носа.

Шатай двигался подобно зверю, по-кошачьи был гибок его хребет. Он изогнулся, вдарил локтем, ужом скользнул за дверь – и поминай как звали. Свея бешеной псицей глянула на Крапиву. Никогда прежде Матка так на нее не зыркала! А уж Дубрава и вовсе готов был прирезать.

Крапива закрыла себе рот ладонями, с ужасом поняв, что сотворила. Не жить бы ей боле, да вступился княжич.

– Девку не трогать, – велел он. Повернулся, вынул острый нож, каковой всегда носил при поясе, и кольнул острием щеку девицы. – Чтоб с места не двигалась. Перебью шляхов – договорим.

И с тем выскочил во двор, где уже собрались молодцы из дружины.

Редко кто умел подарить улыбку Хозяйке Тени. Дорого стоит потешить черную богиню! Но та ночь стала для нее веселым танцем.

Закричали бабы, зазвенело железо, алыми каплями разлетелись угли разоренного костра. Еще свежи были запахи яств да хмельного меда, но уже прибавились к ним иные – те, почуяв которые кони грызут удила, а собаки заливаются лаем.

Заливалась и Крапива, забившись в дальний угол Старшего дома, аккурат под образами богов. Заливалась и молила, чтобы не покинули крошечную деревеньку на границе Срединных земель и степи, чтобы оберегли. И пусть возьмут за то жизнь неразумной девки, пусть любые тяготы на нее обрушат, лишь бы братья, мать с отцом, Ласса, Свея – все, кто дорог Крапиве, – не расплачивались за ошибку.

– Великая Мать! Рожаница, – лепетала травознайка, – разорви пелену Тьмы, прогони Лихо!

Но Лихо уже вовсю скакало по деревне, а Хозяйка Тени пела свою песню. Завизжал кто-то, и дверь избы распахнулась, ударившись о стену, повисла, перекошенная. Один из парней княжича, тот, что смеялся всех громче, когда Крапиву валяли в поле, за косу втащил девку. За порогом ураганом бушевала битва, но дружинник на подмогу своим не спешил. Куда приятнее ему было усесться верхом на пленницу и разорвать на ней рубаху, открывая не тронутую никем прежде грудь. Девица брыкалась и царапалась, но, стоило приложить ее кулаком в лицо, затихла, позволила задрать себе юбку и… и…

Как хватило у Крапивы смелости, она бы ни в жизнь не сказала. Но тогда, наблюдая из укрытия за чужими мучениями, она будто бы сама оказалась на месте жертвы. Это на ее, Крапивы, теле оставляли синяки жадные пальцы. Вот только если травознайку боги наделили не то благословением, не то проклятьем, то этой бедняжке защититься было нечем.

Лекарка выхватила из очага котелок, уже не раскаленный докрасна, но полный горячего зелья. Размахнулась…

– На тебе!

Молодец заорал и откатился в сторону, а Крапива добавила опустевшим котелком ему промеж глаз. Потом только разглядела, кого спасла. На полу, свернувшись калачиком, лежала Ласса. Немудрено было не узнать ее: мало что по темноте, так еще и зареванную, избитую, грязную… От нарядного сарафана остались клочья, а волосы свалялись вороньим гнездом.

Крапива опустилась перед подругой на колени. Обнять бы, утешить… Но смогла лишь похлопать по спине, где та оставалась прикрыта обрывками рубахи:

– Не тронул? Не успел?

Ласса замотала головой, не в силах вымолвить ни слова.

Ох и грянула беда! Такой и ворот открывать не надобно, снесет весь частокол и дозволения не спросит! А все почему? А потому что глупая девка не заметила, что следит за нею шлях; потому что княжичу воспротивилась; потому что в поле за травами отправилась в неурочный час… Одной лишь молитвой такого не исправить.

Крапива взялась за ноги бездыханного парня поверх сапог:

– Помоги, Ласса!

Подруга все ревела, но послушалась. Вместе они выволокли ношу из избы, а после Крапива преградила Лассе дорогу.

– Закройся и подопри чем-нито дверь, – велела она.

– А ты как же?

– А я уже насиделась.

* * *

Бой кипел там, где совсем недавно горели костры. «Заходи, добрый гость, – с вечера трещало их пламя. – Здесь ждет тебя пища и приют, здесь никто не посмеет чинить зло». И вот раскиданные по земле уголья гасли под сапогами. Шляховские кони ржали и рвали привязь, удерживающую их у ворот. Тяпенские мужики, похватав рогатины да серпы, высыпали на улицу, да так и замерли: кому помогать, от кого обороняться? Срединников сами же зазвали, просились под крыло; а шляхи зло привычное – забрали бы дань и ушли. За кого ни встанешь, всяко от второго горя хлебнешь. Вот и защищали они жен с дочерьми, а сами робели, подобно девкам.

Малая дружина что? На пиру песни попеть, гоголем вышагнуть по широкой городской дороге, хвалясь новым кафтаном, погоготать над шутками да самим кого уколоть острыми языками. Словом, все больше в тереме со хмельным воюют. А ежели встанет супротив эдакого воина боец, в седле рожденный, лошадью взращенный… Княжичу с его витязями такие и достались. Не юнцы горячие да несмышленые, а мужи, вместо пиров сидевшие на сухом ветру и питавшиеся соленым мясом. Те, кто жизнью не дорожил: своей ли, чужой…

Не зря упреждала Матка Свея срединников, не зря советовала не показываться! И Дубрава Несмеяныч тоже в который раз спорил с воспитанником, да никто не пересилил молодецкую горячность. Вот княжич теперь и расплачивался с богами: не оскорбляй тех, кто с миром явился, не устраивай гостю засады!

У княжича ворогов всяко было меньше, чем у степняков. Он-то своим велел только шляхов бить, а те рубили без разбора: воинов, деревенских… Не трогали только баб. Однако не то дружина оказалась не так верна Власу, не то удаль в княжеском тереме позабыла, не то попросту озорничать в опустевших избах да девкам подолы задирать было веселее, чем лить кровь. Разбежались дурни добро делить. Всякий надеялся, что без него управятся. Потому степняки хозяйничали, как было у них принято: огнем да железом. И помаленьку брали верх.

Сбили с ног Холодка – первого тяпенского красавца. Ох и вздыхала тайком по нему Крапива! До тех пор вздыхала, пока он об руку с другой ходить не начал. Выскочил парень невесту защитить, да заместо нее шляха нашел.

– Умри, козлиное дэрьмо! – выругался степняк и замахнулся клинком.

Крапива встала под удар, закрывшись локтем. Не стало бы девки, случись на месте шляха кто другой, но степняк увел меч в сторону, верный обычаям. И острые вилы Матки Свеи тут же пронзили его насквозь.

Что в горе, что в радости, не уступала Свея своего места – всегда первая. И сражалась наравне с мужами, а то и лучше.

– Лассу видала?! – заорала она.

– Живая!

Матка так и просветлела! Вдвое резвее принялась раскидывать противников.

Крапива повернулась к Холодку – помочь, увести. Тот едва поднялся на ноги. Кривой меч вошел в брюхо, как в мягкое масло. Повалилось нутро, запахло смертью. А Шатай, веселый Шатай, рассказывавший еще недавно, как будет любить жену, выдернул клинок из тела Холодка и бросил Крапиве:

– Нэ стой! Зашибут!

И шлях вновь нырнул в ночь. А первый красавец деревни повалился навзничь, и зеленые глаза его навек закрыла Хозяйка Тени.

Жестоки сыны степи! Остры их мечи! Вот свистнул клинок – и не стало старого деда, силившегося вразумить бойцов. Еще свист – и зазвенел металл, скрестившись с металлом. Это усатый Несмеяныч заступил дорогу поганому шляху.

Свея, оружная вилами, обороняла визжащих девок. И, смех сказать, обороняла не от шляхов, а от молодцев княжича, еще вчера принимавших из их рук питье. Неужто не хватило улыбок да ласковых слов? Но в пылу битвы куда там вспомнить, что пришли они в деревню друзьями. Дружинники уже ломали двери в чью-то хату, вытаскивали добро, а с ним вместе лежачую слепую бабку. Вот тебе и защитники!

Степняки зато без дела не сидели: вот один подхватил сразу два меча и давай крутиться мельницей! Рубанул Дубраве поперек спины, тот упал как подкошенный, но поднялся, развернулся… И вдругорядь получил от самого вождя. Черная кровь намочила рубаху, Дубрава покачнулся…

– Дядька!

Над Дубравой встал самолично княжич. Принял мечом меч вождя и давай рубиться!

Будто птица с черными крыльями кружила с ними рядом, легко касаясь перьями то одного, то другого. Там, где черный росчерк царапал кожу, оставалась алая полоса. Или это следы от клинков?

Умрет княжич – и Посадник не простит смерти любимого сына, а уйдет в Тень вождь – шляхи вырежут деревню до последнего мужа, а женщин заживо закопают в землю.

Кто-то, раненный, корчился на земле:

– Помогите!

Крапива отволокла его в сторону, спрятала, велела придавить разрезанную руку. Затем кинулась спасать слепую неходячую бабку. Старуха ползала по бранному полю и никак не могла схорониться. Травознайка выломанной из чьего-то забора жердиной отпихнула от нее оружного мужа, неловко схватила за голую руку… Бабка заверещала от боли. Крапива, плача, потащила ее к сараю, куда Свея теснила девиц, – какое-никакое убежище. Передав бабку всполошенным девкам, травознайка утерла мокрый лоб и кинулась обратно. Хоть кого еще спасти! Да вот только ее саму спешили спасать.

– Крапива! – Отец распихивал людей локтями.

Ох, непросто было вытащить Деяна из дому и в мирное время, а уж чтобы на ратное поле прорвался – и вовсе чудо! Но бежал, выпучив глаза, искал дочь. Вот вдарил кому-то по уху, не разобрав даже, своему или чужому, – не мешай!

– Батька!

Крапива едва вприпрыжку не помчалась к отцу: уж он-то силач, каких поискать! Что ему шляхи и срединники! За свой род всех на рогатину наденет! Так думала она, будучи младше, еще до того, как поселилась в их доме хвороба. До того отец обнимал ее, сажал на колени, как сейчас сажает сыновей, учил мастерить из бересты. Нынче же…

Нынче ловкий молодец из дружины походя огрел его по затылку рукоятью меча. Не тщился убить, лишь пихнул, чтоб не мешал, и побежал дальше, подобрал дотлевающую головешку да и зашвырнул на крышу сарая. Пламень занялся мигом, поднялся визг… А бой все кипел, и конца-края ему видно не было.

Крапива бросилась к отцу и ногтями вцепилась в лицо шляху, вставшему над ним. Колдовство кипятком обожгло ему щеки, степняк покатился по земле – горит! Хворобная девка же подставила отцу спину, чтобы оперся, отвела к воротам.

– Бежим, доченька! В лесу не достанут! Мать там уже, за тобой вернулся…

Хворобная ногами в землю вросла. К чему она отцу с матерью, больная да горемычная?

– Без меня беги.

Кони у ворот ярились, напуганные звоном и криками. Не раз и не два каждый из них бывал в бою, но то под седоками. Без твердой же руки они обезумели.

Крапива в последний раз взглянула на отца, а тот, будто предвидя что-то, закричал:

– Стой, дура!

Но Крапива неслась к стойлу. Она подхватила оброненный кем-то серп, шарахнула кинувшегося наперерез шляха и рубанула кожаный ремешок, что удерживал самого крупного жеребца. Тот встал на дыбы и бешено заржал. Серп застрял в жерди, но конь, почуяв свободу, ударил копытами, и та разлетелась в щепки, освобождая весь табун.

Уж и до того была суматоха, но теперь, когда перепуганные скакуны носились меж домов, началось неслыханное. Одно к счастью: бой и впрямь прекратился, ведь под копытами погибнуть не хотелось никому.

Гнедая лошадь крупом задела девку, и та отлетела к частоколу. Голова мотнулась из стороны в сторону, по затылку что-то глухо стукнуло, и мир поплыл у Крапивы перед глазами. Тяпенки словно дымом заволокло: уголья, пыль, крики, ржание – все смешалось в одно.

Вот засвистел шляховский вождь, тщась утихомирить животных, ухватил жеребца за повод, но тот, разрезанный надвое, выскользнул из ладони. Наконец конь признал седока. Не унялся, да и слушаться не спешил, но держался рядом с вождем, и тот вскочил в седло, стиснул заместо уздечки длинную гриву. А дальше случилось страшное: вождь направил жеребца аккурат на княжича. Хороший конь нипочем человека не обидел бы, но степные скакуны супротив хозяев ничего сделать не могли. Конь встал на дыбы и забил в воздухе копытами. Княжич махнул мечом, но лишь разозлил жеребца, и тот ударил его по голове. Влас закатил глаза и начал оседать, но вождь крепкой рукой ухватил его за загривок и втянул в седло, уложив поперек. Меч сразу уткнулся в беззащитное горло, а вождь прорычал:

– Вашэго княжича ищитэ в стэпи! Мертвым!

И направил жеребца к воротам. Те так и остались настежь по старинному обычаю: коли чужак в доме, запирать двери не моги.

Жеребец призывно заржал, и прочие кони устремились к нему, подбирая седоков. И то, что шляхи уезжали, не взяв дани, было едва ли не страшнее, чем если бы разграбили деревню. Ибо значило это, что вернутся они вдругорядь, очистившись под лунным светом для большой битвы. И живых после нее не останется.

Крапива сидела у ворот, глядя, как проносятся мимо лошадиные ноги. Один из коней замедлился, с его седла спрыгнул человек и приблизился к травознайке:

– Крапива? Живая?

Девица с трудом подняла отяжелевшие веки. Перед нею на корточках сидел Шатай.

– Не знаю, – ответила она.

Он усмехнулся:

– Живая!

Хотел вернуться в седло, но девица, ошалев от собственной наглости, взмолилась:

– Возьми меня с собой!

– Тэбя?

– Возьми, забери отсюда! Жизни здесь нет и не было никогда! Умоляю, увези меня в степь! Что хочешь сделаю!

– Что хочу?

Шлях, верно, растерялся. С ним прежде женщины говорили мало, а тут сразу в седло просится… А каждому шляху известно: коли в седло девицу взял, то и защищать поклялся.

– Садись, – коротко кивнул Шатай.

Медлить не следовало: друзья все сильнее отдалялись, зато вороги собирались с силами и не прочь были порвать на части последнего оставшегося в деревне шляха.

Крапива понимала и это, и то, что саму ее в дом родной не пустят после эдакого предательства. Она сцепила зубы и поднялась. Вставила ногу в стремя и села, натянув рукава на ладони. Шатай устроился позади нее и пришпорил коня.

Глава 5

Страшный сон длился вечность. В нем монстр без рук и ног тяжело и жарко пыхтел у Крапивы над ухом, наваливался сверху, душил. Она вырывалась и плакала, но монстр лишь крепче держал. Он был везде, этот монстр. Позади и спереди, и даже между ног было горячо и больно. Она сжимала бедра и просила отпустить, но оттого становилось лишь жарче.

– Не тронь… Не тронь…

Но монстр хрипел, и тяжелое дыхание его забиралось под одежду.

– Пусти, не мучай!

Но он лишь сильнее сжимал ей локти.

– Моэй станэшь… Моэй, – шептал монстр. – Станэшь виться змэей… Кричать… Просить…

Крапива закричала и… проснулась. Ночь была темна и густа, не сразу поймешь, где небо, где земля. Монстр же под Крапивой был живым, большим и горячим. Она дернулась, и что-то обхватило ее за плечи. Девка забилась, силясь сбросить пелену кошмара. А потом вспомнила. Битву в деревне и кровь; пламень и рассыпающиеся под сапогами угли; звон металла, крики и коня, на котором просила Шатая увезти ее в степь.

Шатай сидел позади и тихонько пел. Была то ласковая и нежная песнь, каковые складывают для любимых, но кошмар сделал ее угрозой. Он придерживал ее, чтобы не свалилась, и Крапива испугалась, что хвороба больше не защищает от жадных ладоней. Лишь после смекнула, что кто-то обернул ее плотным одеялом, лишив свободы, оттого таким страшным сделался сон. Она тихонько позвала:

– Шатай!

– Нэ спишь большэ?

– Где мы?

Шлях вдохнул сладко и глубоко:

– Дома. Напугалась?

Травознайка напугалась мало не до смерти еще в Тяпенках. Нынче же, уразумев, что сотворила, и вовсе забыла, как дышать. Напросилась со шляхами! В Мертвые земли! Сама напросилась!

– Что молчишь?

Крапива выдавила:

– Да…

– Нэ бойся. Нэ дам в обиду.

Руки его держали поводья и покоились по обе стороны от девичьего тела навроде объятий. И оттого делалось еще хуже, хоть спрыгивай наземь да бегом беги. Но справа и слева ехали еще шляхи – все племя Иссохшего Дуба, за вычетом погибших. И один из них вез пленника. Власу доля выпала всяко страшней, чем Крапиве, но жалеть его не выходило. Княжича разве что к Хозяйке Тени отправят, а вот что удумают сделать с девицей, еще неизвестно.

– Меня тронуть нельзя. Хворобная я… – на всякий случай напомнила Крапива.

– И что жэ?

– Если… – Голос сорвался на писк, но девка докончила: – Если станешь меня неволить, колдовство…

– Козлиное дэрьмо! – выругался Шатай. – Как смеэшь, жэнщина, такоэ говорить?!

Крапива вжала голову в плечи. Ударит? Сбросит с коня и затопчет?

Шатай плюнул на две стороны, как водилось за их народом, ежели кого-то сильно оскорбили:

– Сказал бы такоэ муж, я развэсил бы сушиться на вэтру эго кишки!

– Прости… Я не научена вашим обычаям.

Ярость кипела в голосе, но Шатай, как мог, смягчился:

– Я нэ похитил тэбя. Ты поехала сама. По доброй волэ. С чэго бы мнэ принуждать тэбя к чэму-то?

Кабы не видала Крапива своими глазами, что творят дети Мертвых земель в бою, обрадовалась бы. Шляхи чтили женщин едва ли не наравне с богами, а касаться их могли лишь с дозволения. Прежде травознайка не ведала, отчего односельчане страшатся такого народа. Но нынче поняла мать и Матку, молящих срединного княжича о защите. Хотя что уж, Власова дружина принесла Тяпенкам не меньше бед.

– Вождь дозволит мне остаться в племени?

Шатай пожал плечами:

– Ты жэнщина. Разве вождь можэт что-то тэбэ воспрэтить?

Откуда-то сбоку раздался сдавленный стон, а потом крик и звук, словно уронили мешок с мукой. Затем брань:

– Срэдинный выродок!

И удары. Крапива вцепилась в конскую гриву: лишь один срединник ехал вместе с племенем. По темноте было не разглядеть, зато звуки разносились далеко: кого-то жестоко били ногами, а после помочились.

– Убили… – прошептала Крапива.

– Нэ-э-э. Много чэсти. Он нэ заслужил быстрой смэрти. Эй! Ты что, плачэшь? Почэму?

– Д-день трудный…

Ровно в тот же миг прозвучал приказ:

– Привал!

Шатай хлопнул травознайку по спине, и та едва не вылетела из седла.

– Вот и отдохнешь! А послэ отвэду тэбя на поклон к вождю.

* * *

Ночи в Мертвых землях так же холодны, как жарки дни. Шляхи развели костры и подкармливали их сухим навозом, от чего по равнине стелился едкий дым. Деревьев, столь милых сердцу травознайки, стало меньше, хотя ехал отряд никак не дольше одной ночи. Но не шумела над головой листва, не играл ветер свою песнь на струнах ветвей. Лишь шепот безжизненных сухих кореньев слышала та, что привыкла говорить с травами.

Крапива старалась не показываться шляхам, все льнула к уставшему коню. Шатай же, будто нарочно, то и дело подзывал ее:

– Хэй, златовласая! Что мерзнэшь, иди к огню!

От жеребцова бока тепла было немного, да Крапива и сама понимала, что от любопытных взглядов не спрячешься. Сама, чай, увязалась со степняками.

Ночлег шляхи устроили сноровисто да привычно, и пока девица собралась с духом, чтобы предложить помощь, уже управились. Оно и ночлегом привал назвать стыдно: заря уже занялась, а редкие степные птицы пробовали голос. Откуда ж Крапиве знать, что шляхи спать укладывались аккурат в это время – когда ночной холод уже не ломает кости, а дневная жара не выжимает из тел последнюю влагу.

– Скажи своэй жэнщинэ, пусть идет сюда, – буркнул один из шляхов, гревшихся подле Шатаева костра.

Крапива погладила на прощанье жеребца, в который раз порадовавшись, что животных ее хвороба не мучает, и подошла к огню. Таковых очагов, разгоревшихся посередь бескрайнего поля, было четыре. Один, поболе, – вождя. С ним рядом сидели лишь ближники. Пленника вроде повели туда же, но надели на шею веревку и привязали к камню чуть поодаль. Еще два огня развели средние воины, от них слышался гортанный смех и доносился запах мяса. Последний же костер, рассудила Крапива, для самых младших. Младшими были Шатай, хмурый шлях с перевязанным после боя бедром и одноглазый, что позвал ее. Он сказал, когда Крапива приняла из рук Шатая бурдюк с водой:

– Спроси, дозволит ли с нэй заговорить.

Эка честь! Срединники спрашивали дозволения рот открыть разве что при Посаднике, да и то не потому, что обычай блюли, а потому что тот был скор на расправу.

– Отчего же не дозволить…

Но шляху того оказалось мало, он ждал.

– Нэ так скажи, – посоветовал Шатай. – Скажи: «Говори со мной».

– Говори со мной, – повторила Крапива.

Одноглазый развязал горло сумы, сыпанул из нее крупы в висящий на треноге котелок, перемешал и лишь потом продолжил:

– Мэня звать Кривой. Ты пошла с нами из сэлэния?

– Да.

Свет пламени делал глубже морщины на его лице. Кривой нахмурил лоб, и стало видно, что он немолод.

– Почэму?

Крапива и себя-то об этом спрашивала, да ответить боялась. Она сжала зубы и процедила:

– Нет мне жизни в деревне.

Кривой повременил, зачерпнул длинной ложкой из котелка, попробовал, добавил соли. Крапива ждала, что молвит.

– Почэму?

– Хворобная я… – Шлях с перевязанным бедром напоказ отодвинулся, и Крапива торопливо добавила: – Не заразная. Но… Коснуться никого не могу. Боги сделали так, что кожа моя жжется.

Третий шлях плюнул на две стороны и рявкнул:

– Аэрдын!

Шатай же пнул его ногой и хохотнул:

– Сам ты аэрдын! Это благословэние Рожаницы! Чтоб такие, как ты, нэ распускали рук!

Крапива испугаться не успела, как раненый засмеялся в ответ и тоже пихнул Шатая. Тогда она осмелела:

– Я просилась с вами, потому что слыхала: шляхи не касаются своих женщин…

– Эще как касаются! – перебил Шатай. – С дозволэния, но так, что жэнщины кричат от счастья!

В свете огня и без того все казалось рыжим, но Крапива совсем уж покраснела.

– Ты сэла в сэдло нашего Шатая, – заметил одноглазый. – Знаешь ли, что это значит?

Крапива замотала головой, а Шатай насупился. Это заметили все, и раненый хмыкнул:

– Уж нэ рэшил ли хэлгэ взять сэбэ жэну обманом?

Тогда Крапива узнала, как вспыльчивы могут быть шляхи и как много делала Свея, дабы не разозлить их. Шатай взвился с места и выхватил нож. Он кинулся на того, кто обозвал его хэлгэ, перемахнул через костер, не задев притом котелка. Кривой даже мешать в нем не перестал. Крапива подорвалась остановить сцепившихся мужей, но одноглазый махнул на них ложкой:

– Сиди. Разбэрутся. Нэ впэрвой.

На драку от других костров не сбежались ни поглазеть, ни тем более разнять. Только послышался чей-то смех:

– Опять Брун с Шатаем костер дэлят!

Дележ и верно был не первым: двое катались по колючей траве и угощали друг друга ударами, но никто не уступал.

Крапива прошептала:

– Что такое… хельге?

– Нэ произноси вслух. – Кривой плюнул через плечо. – Это дрянь. Бэзродный, слабый, трусливый.

– Разве Шатай такой?

– А развэ надо таким быть, чтобы называться?

Девице взгрустнулось – ей ли не знать? Крапивой ее прозвали задолго до того, как появилась хвороба. А нелюдимой да хмурой она стала уже опосля.

– Останови их, Кривой! – попросила она.

Шлях удивился:

– Зачэм?

– У них ножи! Один другого убить может!

– Значит, другой слаб, а один силен.

Слова стали пророческими, и скоро раздался сдавленный крик и ругань:

– Козлиноэ дэрьмо!

Ругался тот, второй, которого назвали Бруном, и Крапива вся похолодела: неужто не стало Шатая, того единственного из шляхов, кого она боялась не до дрожи в коленях, а малость поменьше? Но следом прозвучал и его голос:

– Нэ открывай рта, если из нэго доносится вонь!

Шатай вернулся к костру, на ходу вытирая короткое лезвие ножа о широкие штаны. Крапива едва не закричала, но следом увидала и Бруна – он зажимал порез на руке, но был живым. Кривой и не повернулся к ним.

– Можно эсть, – сказал он равнодушно.

У Бруна кровь сочилась меж пальцев, но помогать ему никто не спешил. Он попытался отнять здоровую руку от больной, чтоб залезть в суму, но кровь потекла скорее, и шлях побелел.

– Ты что это?! – возмутилась Крапива. – Человеку руду пустил!

– Это нэ чэловэк, – фыркнул Шатай. – Это грязный язык!

– Да что ж вы сидите-то?! Он помрет сейчас!

– От царапины? Сядь, Крапива, поэшь.

Но лекарка на то и лекарка, чтоб никого без подмоги не оставлять, будь он хоть трижды шлях. Она уперла руки в бока и велела:

– Сядь немедля! Не ты, Шатай! Брун, сядь.

И тот послушался.

– Шатай, дай пояс!

И снова никто не перечил девице. Она подошла к раненому и принялась перевязывать руку. Шлях глядел на нее недобро, но не мешал. После Крапива опустилась на колени. Мало привычных ей росточков пробивалось сквозь твердую землю, а дальше в степи небось и вовсе ничего не останется, но слабое пение заслон-травы лекарка расслышала. Она на четвереньках, словно зверь какой, поползла к ней.

– Она у тэбя нэздорова умом? – спросил Кривой. Спросил равнодушно, дескать, невеликая беда.

Шатай развел руками:

– И что с того?

Отыскав нужную травку, Крапива бережно оборвала лепестки – мелкие да сухие, не то что дома, но для дела годились. Размяла их прямо в ладонях. Кто другой не управился бы, не сумел договориться со своевольным цветом, но Крапива не сомневалась. Она вытащила из костра головешку и обмазала ее кашицей, подала край одеяла Бруну:

– Зажми зубами.

Тот нехотя обратился к Шатаю:

– Скажи своей жэнщинэ, что я нэ боюсь боли.

Но Крапива не стала дожидаться, пока шляхи меж собой договорятся. Она легонько стукнула краем головешки Бруна в лоб:

– Сожми, сказала!

Делать нечего, пришлось покориться.

Когда лекарка убедилась, что замкнула кровь, а чудодейственная травка не допустит в рану заразы, тогда только заметила, как странно глядит на нее Кривой.

– Я лекаркой в деревне была, – объяснила она. – Травы слышу…

Шатай же буркнул:

– Утром пойдем к вождю.

Когда по дну котелка заскребли ложки, а горизонт зазолотился, шляхи только устраивались на ночлег. У каждого имелось тонкое одеяло, в которое они заворачивались, точно гусеницы в кокон. Имелись и особым образом выделанные шкуры, ставшие почти невесомыми. Их шляхи приторачивали к седлам и доставали, когда разбивали лагерь надолго либо когда стояла непогода. Нынче же обходились без них. Все это Крапива, конечно, только слышала. Кто ж знал, что доведется своими глазами поглядеть…

Одеяло Шатай вынул еще в дороге и укутал им Крапиву, чтобы не пораниться. Сейчас он опять отдал его девке.

– А ты?

Шлях пожал плечами:

– Привычэн.

Он вытянулся на земле с нею рядом, но так, чтобы даже сквозь одеяло не коснуться. Лицо Шатая было безмятежно и спокойно. Он не походил на жителя Мертвых земель. Темные волосы соплеменников быстро становились жесткими, пропитывались пылью и потом. Шляхи заплетали их в косы, но и те всего больше походили на паклю. Шатай же словно из бани не вылезал: светлоглазый, светлоликий, с мягкими соломенными локонами. Немудрено, что Брун задирал его: у Шатая разве что на лбу не было написано «чужак». Но все ж душою он был шлях: Крапива хорошо помнила, как может перекосить его ярость боя. Разве не Шатай разрезал острым мечом живот тяпенскому красавцу Холодку? Разве не он плясал в танце с Хозяйкой Тени? Шлях может быть сколь угодно добр к ней, Крапиве, но все ж он остается шляхом. А они не ведают пощады. Не пощадят и ее, коли поймают на задуманном.

– Чэго нэ спишь?

Девица вздрогнула: она-то решила, что Шатай задремал.

– Что такое аэрдын?

Шатай открыл глаза и долго смотрел на нее, решая, отвечать ли. Наконец повернулся спиной и буркнул:

– Аэрдын – проклятая.

* * *

Даже пожелай Крапива уснуть, не сумела бы. Сморивший ее в дороге кошмар был так же свеж, как страхи, которых она натерпелась за день. Казалось, сомкни ночь девке веки – и вновь хлынет поток черноты.

Оттого Крапива лежала с открытыми глазами и смотрела на звезды. Чистое небо без единого облачка развернулось над лагерем. Девица падала в него, как в бездонный колодец, хотела кричать, да изо рта не доносилось ни звука.

Кривой храпел во сне, а Шатай дышал ровно, иной раз казалось, что и вовсе затихает. Все в племени Иссохшего Дуба сладко спали, будто не они устроили расправу в Тяпенках. Нож при поясе Шатая был совсем рядом – руку протяни. Крапива могла бы взять его и полоснуть по шее одного или двух, а может, больше. Лекарка знала, как резать, чтобы быстро и тихо. Но всех не убить, а оставшиеся заживо зароют ее в землю. А следом – княжича, гибель которого сотрет с лица земли родную деревню.

Крапива не сразу поняла, что дрожит. Не дрожит даже, а бьется, как в падучей. Мать за такое назвала бы ее кликушей… Но матери рядом не было, и пришлось стискивать зубы, загоняя страх глубоко-глубоко.

Девица на животе выползла из-под теплого одеяла и, замирая от каждого шороха, двинулась туда, где дотлевал большой костер. Там темнел камень, возле которого ворохом тряпок валялся избитый княжич. А от него к камню тянулась пуповина веревки.

Она успела проползти совсем малость, когда путь преградили сапоги. Кривой подкрался незаметно, и не понять, когда перестал слышаться его храп. Он присел на корточки перед ней, и Крапива вскинулась на локтях, ожидая, что так оно все и закончится.

– Ты рэшила, что вождь нэ оставляэт дозор?

И верно, на что надеялась? Что утомленное битвой племя повалится и уснет мертвым сном? Так оно, собственно, и показалось. Откуда ж девке знать, что те, кто вроде десятый сон глядели, навострили уши подобно зверью. Шляхи взаправду не слишком-то походили на людей, разве что внешне выглядели схоже. И те из них, кого вождь оставлял сторожить, вовсе не спали, а становились частью степи: глядели, нюхали и слушали через нее. Кривой в этом деле был лучшим.

Крапива заледенела:

– Я… По малой нужде…

Калека тяжко вздохнул, а после вернулся на место и лег, сцепив пальцы на животе. А потом тихо, словно сам для себя, произнес:

– Пэрвая мать обэрэгаэт жэнщин. Но жестоко наказываэт лжэцов.

Крапива села возле потухших угольев, обняв колени. Пышные кроны не пели ей колыбельную, а вместо зеленого ковра, насколько хватало глаз, расстилалась лишь измученная зноем желтая поросль. Девица не двигалась с места до тех пор, пока племя Иссохшего Дуба не пробудилось. Когда же мужи начали зевать, не медлила и принялась хозяйничать. Затеплила огонь, состряпала кашу, добавив сладких кореньев. Кривой ни словом не обмолвился о случившемся ночью, а похлебку нахваливал всех громче. И даже хмурый Брун облизал и без того чистую ложку.

После Шатай велел:

– Тэпэрь мы пойдем поклониться вождю. Распусти волосы.

Крапива вцепилась в тугую косу. Расчесать волосы толком не удалось, но все ж она их переплела, а то не дело. А чтоб совсем распустить… Перед мужем разве что!

Шатай же достал костяной гребень и сел, переплетя ноги:

– Иди сюда.

Пуще прежнего девица сжала в кулаках золотые пряди:

– У нас это срам великий…

Шатай нетерпеливо похлопал ладонью по земле перед собой:

– А у нас уважэние к вождю.

Сжалившись, Кривой добавил:

– Стэпные жэнщины вплэтают в волосы заклятия. Поклонившись вождю, ты должна показать, что нэ задумала против нэго зла и нэ спрятала амулэтов.

Так и не получивший дозволения напрямую говорить с чужой женщиной Брун будто бы обратился к одноглазому, но Крапива смекнула, что слова предназначались ей.

– Вэрно ли говорят, Кривой, что, когда солнце висэло выше, жэнщины раздэвались пэрэд вождем?

– И это так. – Кривой хитро прищурил единственный глаз. – Но врэмэна измэнились.

– Жаль, – сказал Брун.

Крапиву будто водой окатили. Она подошла к Шатаю и послушно опустилась перед ним:

– Дай я сама…

Но шлях гребень не отдал:

– Обычай надо блюсти.

– Если заденешь, больно будет.

– Знаю.

Зубцом гребня он ловко снял тесьму, стягивавшую косу, им же распустил пряди и взялся чесать.

Крапива вздрагивала, хотя касания были легкими, не иначе ветерок по голове гладит. Руки, что бережно разбирали ей волосы, умели держать острый меч и пускать его в дело. И все казалось, что осталась на них кровь кого-то из односельчан и что запачкают они златые кудри так, что не отмоешь. Но Крапива крепко сцепила зубы и сидела не шевелясь. Шатай же начал петь, как тогда, когда вез ее перед собой в седле.

– Там, гдэ солнцэ висит вышэ, гдэ журчат ручьи, где поют птицы, а земля родит щэдрый урожай, там я встрэчу дэву с синими очами, – бормотал он.

Странно звучала та песнь, в Тяпенках таких не пели. Не было в ней ни склада, ни музыки, а все равно слова причудливо цеплялись одно за другое. Колдовство, не иначе. И скоро почудилось, что сложена она не абы о ком, а о ней, о Крапиве. А какой же девке не любо, когда о ней песни слагают? Вот и вышло, что плечи ее расслабились сами собой, а ломота в занемевшей спине пропала.

– Там она споет мнэ свою пэснь, а травы подскажут ей слова.

Какая другая девица не сдержалась бы, отклонилась назад, позволяя обнять себя. Травознайка же подняла руку ко рту и сомкнула зубы на запястье. Ласково звучала степная песнь, да ту, что пели шляховские мечи, она помнила не хуже.

Гребень еще раз скользнул по золотой копне сверху вниз, ни разу не запнувшись, и Шатай замолчал.

– Вождь ждет, – напомнил Кривой.

И верно, не дело злить воина. В племени его воля – закон. Захочет погнать – погонит. А Крапиве страх как нужно остаться! Хотя бы еще на одну ночь…

Она поднялась и оправила сарафан, потерявший былую красоту. Грязь на рукавах рубахи засохла коркой и царапалась, вышитый ворот и вовсе порвался.

Шатай поцокал языком:

– Не дэло… Жди.

Вскоре он приволок от соседнего костра рубаху, какую носили все шляхи, и порты. И хоть были они такими широкими, что могли за юбку сойти, Крапива смутилась:

– Как можно? Мужицкое же…

– Пойдешь голой? – только и спросил Шатай.

Крапива едва не вырвала у него одежу. Думать, как прикрыть стыд, не пришлось вовсе. Все три степняка обступили ее, повернувшись спинами, да оно и остальные не глазели. Сначала девка оробела, но смекнула, что к чему, и быстро сменила наряд. Найдись зеркало или хоть лужа, непременно залюбовалась бы. Не каждый день получаешь обновки от чужого народа. Но зеркала не было, а сами шляхи не стали ни хвалить, ни насмехаться. Только Шатай отчего-то закашлялся.

К вождю они пошли все вместе. Любопытство не только Кривого с Бруном одолело. Почитай, все шляхи, собрав сумы и взнуздав коней, столпились подле главного костра.

Вождь влез на камень и устроился на нем подобно соколу, оглядывающему владения. А у его ног валялся человек. Одежда его превратилась в лохмотья, словно он пробыл рабом не ночь, а целую седмицу. Волосы слиплись от крови, а некогда красивого лица было не узнать из-за побоев и страшного ожога, схожего с теми, что оставляет крапива.

Сердце травознайки сжалось. Уж какой только кары она ни желала Власу, когда возвращалась домой вчера поутру, но такого и представить не умела.

Княжич шевельнулся: затихший люд обеспокоил его. Не сразу признал он девку в степной одежде, а признав, криво ухмыльнулся, и губы его, пересохшие от жажды, потрескались.

– Что, все-таки разложили тебя? Знал бы, что с тобой так надо, разговоров разговаривать не стал бы.

Мигом пропала жалость к раненому. Вот, кажется, Крапива на колени пала бы, умоляя вождя отпустить пленника, а через мгновение уже и добавить захотелось. С этим и без нее управились: вождь едва повел бровью, и тот шлях, что стоял к княжичу ближе, ударил его ногой в живот. Влас захрипел, Крапива же разом пожалела о вспышке злости. Не заслуживает человек таких мучений, будь он хоть сто раз зверем.

Она с трудом отвела взгляд от пленника и поклонилась:

– Свежего ветра в твои окна, вождь.

Шатай подсказал на ухо:

– Говори со мной.

– Говори со мной, – повторила Крапива.

– Свэжэго вэтра. – Воин огладил густую бороду. Был он спокоен и нисколько не удивлен; немудрено, небось еще с вечера доложили, что увязалась за племенем вослед девка. – Есть ли имя у жэнщины?

– Дома меня звали Крапивой.

– Гдэ же твой дом и почему ты дэржишь путь с нами?

Княжич вновь подал голос. Он засмеялся булькающим смехом и, насколько позволяла привязь, приподнялся:

– Так тебя не увели? Пошла добровольно? Шляховская подстилка!

На сей раз его ударили, не дождавшись приказа. Шляхи и без того народ вспыльчивый, а тут еще и женщину оскорбили. Крапива зажмурилась.

– Мой дом – деревня, где год за годом вы становились гостями, – выдавила она, не узнавая собственный голос – высокий и тонкий. – На сей раз случилась беда, и гость стал биться с гостем. – Крапива с усилием открыла глаза и посмотрела прямо на вождя. – Мы не желали чинить тебе обиды.

– И все жэ вы позволили сыну горной козы устроить засаду.

Крапива сжала кулаки:

– То случилось не по нашей вине. Мы нарушили старинный обычай, из-за нас пролил кровь дорогой гость. Но и мы пролили достаточно, чтобы расплатиться!

Ох, не то говорила девка, ох, не то! Надобно было плакать и рассказывать, как тяжко жилось в Тяпенках, как не любили ее односельчане и какой честью будет, если племя Иссохшего Дуба дозволит ей стать его частью. Вместо того травознайка раскраснелась от злости. Неужто мало людей погибло в угоду гордости двух сильных мужей?!

– Ты пришла укорить мэня? Мэня, явившегося с добром и спрятавшэго мэч в ножны? Мэня, получившэго удар в спину?

Вождь плавно спустился с камня, будто стек. Глаза его сверкали раскаленными угольями – убьет, как есть убьет. Вождь подошел близехонько, Крапива ощутила запах дыма и крови от его густой бороды. Вот сейчас достанет клинок, и…

– Аэрдын! – крикнул Шатай и втянул голову в плечи от собственной наглости. Вождь разинул рот, и юный шлях продолжил, ведомый лихой храбростью: – Она аэрдын, вождь! Вэдает травы, слышит зов корнэй. Ее сторонились дома, и она пошла с нами. Ей нэкуда больше идти.

– Это так?

Кривой встал по левую руку от травознайки:

– Я сам видэл, что она может, вождь.

А Брун показал перевязанную руку:

– Свэжая рана затянулась к утру от ее колдовства.

Крапива же просто кивнула.

– Ты станэшь лэчить моих воинов? – спросил вождь.

– Я лекарка. Я лечу всех.

– Тогда можэшь остаться у низшего костра и звать мэня по имэни.

У степного народа имена звучали дивно. Но всего страннее было, что тот, кого называли вождем, от имени отказывался вовсе. С тех пор как присягало ему на верность племя, заместо прозвания, данного матерью при рождении, он брал имя, данное племенем. Вождь звался Стрепетом. Крапива поклонилась ему:

– Свежего ветра в твои окна, Стрепет.

– Свэжэго вэтра, аэрдын.

Глава 6

Знатно пришлось Крапиве потрудиться! Раненых среди шляхов было немало, а кое-как перевязанные после битвы увечья заживать не спешили. Оставаться же на месте и ждать, покуда травознайка наберет сырья для снадобий, вождь наотрез отказался, словно торопился куда. Вот и пришлось девке ехать на коне с Шатаем вместе и раз за разом указывать, где надобно спешиться. Там она спрыгивала наземь и, следуя за одной ей слышимой песнью трав, срывала пожухлые лепестки. После складывала их в кожаную суму, выделенную Стрепетом, а во время редких коротких привалов готовила и раздавала зелья. Кони из-за этого двигались вдвое медленнее привычного, но оно и к лучшему: иди они обычным шагом, пленник, которого шляхи вели на веревке, подобно животному, нипочем не поспевал бы.

Улучив время, Крапива будто бы случайно склонилась рядом с Власом. Тот и рад бы брезгливо сплюнуть, но от жажды влаги в теле не осталось, и он лишь смерил ее огненным взглядом. Травознайка ответила ему бесстрашно: вольно́ отвечать, когда противник сидит побитый да калечный.

– Делай, что скажу, коли хочешь жить.

Влас с трудом разомкнул спекшиеся губы:

– А коли не хочу?

Залепить бы хорошую оплеуху упрямцу! Но Крапива лишь незаметно кинула ему бурдюк с водой. Благо здесь княжич крутой нрав показывать не стал: накрыл бурдюк телом, пока кто не заметил, а после жадно приник к горлышку. Когда же отнял его ото рта, лекарка успела отойти.

Всю дорогу солнце нещадно пекло, и некуда было спрятаться от его палящих лучей. От коней и мужчин дурно пахло, да и сама девка благоухала не лучше, и от этого запаха делалось тяжко голове. Колючий жаркий ветер не спасал, а будто обдирал кожу с путников заживо, и скоро мир вокруг начал дрожать и расплываться.

– Эй, аэрдын!

Шатай за ворот втянул ее обратно в седло, и тогда только Крапива поняла, что едва не упала.

– Задремала… Прости. Непривычна я к походам.

Но Шатай сам то и дело недовольно поглядывал на спину Стрепета.

– Всэм нужэн отдых, – сказал он. – Но вождь спэшит.

– Неужто в Мертвых землях можно куда-то опоздать?

Шатай пожал плечами.

– Куда же он так гонит?

– Вождь приказываеэт. Он нэ совэтуется.

Вот тебе и раз. Племя Иссохшего Дуба тянулось за своим предводителем покорной вереницей, но знать не знало, куда он ведет его. Матка Свея тоже не терпела, когда с нею пререкались, но каждый житель Тяпенок знал о ее делах все. Уж не задумал ли вождь дурного?

Конь Шатая шел, почитай, в самом хвосте. Следом семенил лишь один скакун – Бруна, и Крапива уже знала, что по месту в обозе можно судить о важности воина. Ей, стало быть, достался едва ли не последний в племени. За ними, привязанный к Брунову седлу, плелся Влас. Лекарка надеялась украдкой поднести ему еды, но вождь запретил разжигать костры до большого привала, и приходилось терпеть голод.

В этом была вся степь – голод, жажда, суховеи. Казалось, упади в по-осеннему рыжую траву кто из раненых – и вытянет она его соки без остатка. Так оно и вышло.

Первыми забеспокоились кони. Бока их раздувались, ноздри шевелились, силясь учуять источник тревоги. Затем вождь прокричал:

– Алгыр!

Отряд всадников как один хлестнул скакунов. Шатай ухватил Крапиву поперек живота:

– Дэржись! Л-ла!

Помчали галопом. Перемешался строгий порядок: теперь каждый сам за себя. Выносливые степные тяжеловесы, не приученные к скорости, рано выдыхались, но, видно, нужда была великая. Вождь кричал и подгонял вороного, прочие же всадники ехали молча и лишь щелкали хлыстами.

Земля под копытами коротко выдохнула и просела, а шлях, которому травознайка едва успела прочистить гнойную рану, провалился в разверзшуюся твердь. Не успел даже позвать на помощь: только что несся аккурат перед конем Шатая – и раз! – пропал. Имени его лекарка так и не спросила…

Шатай натянул уздечку, Крапива завизжала, и их скакун взвился в воздух на самом краю ямы, в которой сгинул тот, безымянный.

Ох, не глядела б, девка! Да любопытство оказалось сильнее ужаса. Крапива кинула взгляд вниз.

Не человек – кровавая каша бурлила в ямине. А в ней копошился тупомордый зверь, схожий с кротом лишь слепотой. Когти его, каждый размером с грабли, легко рвали плоть, а пасть дробила кости.

Мерину Бруна пришлось тяжелее. Сам он был помельче, хромал, а следом волочилась веревка, удерживающая пленника. Куда там перемахнуть через ловчую яму! Брун послал коня в сторону, но и тут оплошал: калечная нога подвела, подогнулась на краю рытвины, сыпучая земля ушла из-под копыт. Сейчас и второй степняк сгинет, а с ним вместе пленник!

– Поворачивай! – завопила девка.

Шатай лишь пришпорил коня.

– Аэрдын! – выругался он. – Зачэм?!

Крапива объяснять не стала – только время терять. Сама ухватилась за поводья. Уж не впервой ей с конем ладить. Хотя в седле прежде сидеть не доводилось, а с живностью договориться всяко легче, чем с людьми.

Конь Бруна застрял на самом краю западни. Тварь тянулась за ним, слепо тыкалась то в одну сторону, то в другую, царапала короткими мощными лапами склон.

– Нэ лезь! – взревел Шатай, но Крапива, недолго думая, отпихнула его локтем, угодив аккурат по разбитому Свеей носу.

Дальше-то как? Конь, да и сам Брун обезумели, ноги всадника застряли в стременах, зато Влас времени не терял. Сорвавшийся на бег мерин знатно приложил его о землю, но княжич лишь смахнул грязным рукавом кровь со лба: уж он свободы не упустит!

Пленник острым камнем точил разбухшую от крови веревку, грыз зубами и не замечал, как привязь становится короче, – конь сползал все ниже, утягивая за собою и Власа и Бруна.

Крапива направилась к ним, но Шатай вцепился в повод:

– Всэ умрем! Зэмля едва дэржит!

– Веревку!

– Нэт вэревки!

– Плеть! Да хоть что-нибудь ищи! Надо их вызволить!

А затем выхватила из притороченных к седлу ножен кривой меч. От Бруна нынче толку мало, с него станется хвататься за клинок, как за щепочку, а то и швырнуть его в тварь.

И Крапива решилась:

– Влас!

Княжич неверяще уставился на нее. Мгновение, встреча черных угольных глаз с синими – полными страха и решимости. А затем блеск стали, взмах – и вот уже пленник свободен. Травознайка же наклонилась к Бруну, схватила его, но тот, не разобравшись, дернул на себя…

Шерсть твари оказалась короткой, но удивительно мягкой. Свалившийся следом за Крапивой Брун – тяжелым, а кровь трупа на дне ямы – горячей и тягучей. Кто кричал, Крапива не ведала. Быть может, она сама. Запах, который не спутать ни с чем, запах требухи и смерти, накрыл ее с головою. Не было больше травознайки. И Бруна не было. И твари. Были только жизнь и смерть. Одна супротив другой.

* * *

Влас не мнил себя героем. Спроси кто, готов ли, мол, жизнь отдать за благое дело, не ответил бы. Не оттого, что труслив, нет! Княжич попросту бросался в бой бездумно. А и не мешало бы иногда чужому разуму довериться, коль своего недостало. Например, в битве со шляхами. Советовал дядька Несмеяныч посидеть тихо и подождать, пока степняки уберутся восвояси, ан нет! Княжич полез на рожон, силушкой молодецкой решил похвастать, перед отцом хвост распустить, когда вернется домой. И что же? Верная дружина разбежалась по деревне набивать карманы, будто мало им Посадникова жалованья, а самого Власа увели на веревке, как собаку.

А еще прежде полез к девке, которую дядька трогать не велел, и день лежал, как в горячке, а шрамы оставил себе на память. И что же? Поумнел? Вот еще!

Влас подхватил меч, оброненный травознайкой. Не дура ли? Его спасала, когда самой бы ноги уносить… Ее шлях спрыгнул наземь и кинулся к княжичу. Небось клинок отобрать хотел. Влас показал ему зубы, не то улыбнулся, не то оскалился, и с разбегу прыгнул в яму.

Кривой меч оказался непривычен и вместо того, чтобы вонзиться в тело у загривка, скользнул по шкуре, глубоко ее располосовав. Тварь заверещала, ажно уши заложило, княжич, едва оседлавший ее шею, свалился в месиво из крови и грязи, а острый коготь вошел ему в грудину, скользнув по ребрам.

Влас успел Тень поприветствовать прежде, чем понял, что рана не так уж страшна. А поняв, снова сжал ладонь на рукояти меча.

– Шатай!

Золотые волосы травознайки сплошь стали черными, по щекам текла чужая кровь. В жуткой враке такую представить, да и только! Тут проснулся трусливый шлях, которого девка назвала Шатаем. Раздобыл где-то не то веревку, не то хлыст, скинул в яму:

– Хватайся, аэрдын!

Она послушалась, но хищная тварь, потерявшаяся в вихре криков, тоже пошла на голос. Нетрудно сломить хрупкую девичью шею, тут и когтей не надо – мужик покрепче управится. А уж коли имеются острые зубы да мощные лапы…

Влас не мнил себя героем, но отчего-то встал между тварью и девкой. А кривое лезвие наотмашь полоснуло по слепой харе, разделив ее надвое багряной молнией. Тварь завалилась набок, слепо царапая воздух: видно, пыталась рыть и прятаться. Но Влас угадал мгновение, когда мохнатое брюхо останется без защиты, чиркнул меж лап… и тварь затихла.

Уже когда Шатай выволок их всех из ямины, сначала девку, а после мужей, вернулось племя.

Крапива дрожала от пережитого ужаса, Шатай хмуро косился на нее. Тот шлях, что свалился в ловушку, и вовсе лежал, раскинув руки, и тихонько молился. Влас оглядел племя Иссохшего Дуба и сказал:

– Девка оказалась храбрей сынов степи. Стоило проиграть битву, чтобы это увидать.

* * *

Сказать бы, что дальше обоз пошел, как и прежде, да это стало бы ложью. Шляхи помрачнели, каждому врезались в память слова княжича. У сынов Мертвых земель не принято спасать обреченных, а слабая девка кинулась. Зачем? Для чего? Того не понять шляхам… Потому ехали они молча, и каждый думал свое.

Пленника снова взяли на привязь, будто бы и не он зарубил подземную тварь. Тот глядел на девку странно, безмолвно напоминая, кто спас дурехе жизнь, а она прятала взор.

Когда небесное светило зависло прямо над ними, слизнув с желтой земли тени, шедший в поводу княжич упал. Шатай натянуто захохотал и указал на него пальцем:

– Сын горного козла натер ноги!

Брун же и не подумал придержать коня, и тот потащил пленника дальше волоком. Дважды княжич тщился подняться – и сумел бы, дай ему кто хоть малость передохнуть. Но заботиться о рабах сынам Мертвых земель не пристало, пусть те рабы и спасли чью-то жизнь.

– Стойте! Да стойте же!

Крапива на ходу соскочила с седла, благо конь едва плелся от усталости. Влас лежал, уткнувшись лицом в землю, и тяжело сквозь зубы дышал. Перевернуть его оказалось непросто – княжич отяжелел, как тяжелеют больные незадолго до кончины. Травознайка горлышком бурдюка раскрыла ему рот и влила воды. Затем достала загодя припрятанный шарик из огненной травы и, остерегаясь коснуться, вложила его под язык Власу. Тот закашлялся и попытался выплюнуть горькое лекарство, но девка закрыла ему рот рукавом и велела:

– Глотай.

Едва княжич выполнил приказ, к ним подъехал Стрепет. Он спросил равнодушно:

– Раб умираэт?

Княжич шевельнул губами, и Крапива наклонилась, чтобы расслышать его.

– Скажи… – с трудом разобрала она, – скажи… что не дождется. Он… первым сдохнет.

– Ему нужны лекарства и еда. И покой. Нельзя человека вести… как козла какого!

– Он нэ человек. Он раб.

– Он спас Бруна!

Многие засмеялись, а заносчивый шлях покраснел от стыда: при всех сказать такое! Да лучше быть сожранным зверем, чем получить защиту от раба!

Брун дернул веревку, едва не придушив пленника:

– Я спасся бы сам! Эта падаль лишь мэшала мнэ!

Крапива резко выдохнула через нос.

– Ты визжал и не мог даже вынуть меча! – не выдержала она и мигом пожалела о вспышке.

Брун побагровел.

Вождь облокотился о переднюю луку, наклоняясь к Крапиве.

– Жэнщины слишком мягки, – фыркнул он. – Они жалэют тэх, кто достоин лишь смэрти. Развэ нэ этот хэлгэ грабил твою дэрэвню? – Он поднял хлыст. – Отойди, жэнщина. Я покажу, как нужно ставить на ноги рабов.

Крапива и правда поднялась. Вот только не отошла в сторону, а преградила дорогу Стрепету и его черному коню:

– Княжич с дружиной ограбили нас лишь раз, а твое племя брало, что вздумается, год за годом! Его люди отбирали добро, но твои отбирали жизни! Как смеешь ты винить меня в том, что помогаю раненому, когда просишь лечить твое племя?!

Молвила – и задохнулась. Вот сейчас угостит хлыстом не только Власа…

Шатай метнулся к ней:

– Что ты творишь, аэрдын?!

Но вождь поднял раскрытую ладонь, и шлях не посмел приблизиться. Густые брови сошлись на переносице, конь забил копытом, а после… вождь засмеялся.

– Твоя жэнщина смэлее нас всэх вмэстэ. Пусть поможэт рабу, коль охота. Аэрдын, – обратился он уже к Крапиве, – сможэшь сдэлать так, чтобы раб нэ умэр до завтрашнэго рассвэта?

Крапива облизнула пересохшие губы и быстро, чтобы не передумать, проговорила:

– Ему нужен отдых. Нам всем нужен. Раненые едут с трудом, а солнце палит сильнее обычного.

Стрепет в упор посмотрел на светило, не сморгнув:

– Знаю. – Он ударил жеребца пятками и вернулся в начало вереницы.

Никто не окликнул его, не спросил, когда дозволит устроить привал. Слово вождя – закон. Крапива же осталась стоять на месте. Когда Брун легонько хлестнул коня по крупу, а веревка натянулась, девка вцепилась в нее что есть мочи и уперлась ногами в землю.

– Стой, хэй, стой! – Шатаю тоже пришлось ухватить коня Бруна за узду. – Крапива, иди в сэдло!

– Нет!

– Иди! – повторил Шатай, тревожно оглядываясь на вождя.

– Нет. Раненый не может встать. Ему нужен отдых и питье.

– Он все равно нэ выживэт! Аэрдын!

– Возьми княжича в седло.

Шлях брезгливо плюнул на две стороны:

– Этот сын горного козла можэт подохнуть прямо здэсь!

– Стрепет велел сделать так, чтобы он дожил до рассвета.

– Он велэл тэбэ, но нэ приказал мнэ. Ты нэ заставишь мэня коснуться падали.

Крапива ухватилась за стремя ближайшего коня:

– Брун! Помоги!

Тот потупился:

– Твоя аэрдын говорит со мной, Шатай. Скажи…

– Сам говори со мной! – топнула Крапива. – Брун! Он тебе жизнь спас! Мы спасли!

Бруна перекосило от стыда.

– Нэ говори так!

– Это правда.

– Я нэ стану помогать ему.

– Почему?!

Шатай поравнялся с соплеменником. Говорил он четко и громко, но на Крапиву не глядел.

– Это козлиное дэрьмо поднял руку на жэнщину. Он пытался… взять тэбя против воли. И скажи, если я лгу, аэрдын. Его шрамы оставлены твоим колдовством, так? Никто из нас нэ станэт помогать ему.

– Ему помогу я!

– Но ты нэ можешь прикоснуться к нэму, верно?

Шатай самодовольно ухмыльнулся: чем ответит ему травознайка? Ответила меж тем не она, ответил княжич. Он захрипел, с трудом приподнимая тело на руках:

– Подойди, шляшич. Что скажу…

Наивный Шатай внял просьбе умирающего, слез с коня и присел на корточки:

– Говори.

– Ниже… наклонись… У меня не осталось… сил…

Гримаса отвращения перекосила лицо Шатая, но он сделал, о чем просили. Когда же Шатай склонился достаточно низко, Влас выплюнул:

– Эту девку я и впрямь взял против воли. Зато твоя мамаша сама просила поиметь ее.

А затем он вскинулся и ударил шляха кулаком в лицо. Шатай взревел подобно медведю. Он кинулся на княжича, а тот знай хохочет! Кашлял, харкал кровью, и снова смеяться! Кабы не бросившаяся наперерез Крапива, не жить бы Власу. Да может, он на то и надеялся.

– Шатай! – Она повисла у него на плечах, случайно задев ладонью шею; шлях зашипел от ожога, отмахнулся. Девица свалилась, но тут же вцепилась в защищенную штаниной ногу: – Не убивай его! Не смей убивать!

Сын степи замер, не нанеся нового удара:

– Тэбэ дорог этот выродок?

Сквозила в его словах глухая тоска, но лицо все так же было изуродовано яростью. Казалось, Влас и сам затаил дыхание: что еще девка ответит?

– Я всем сердцем ненавижу его! – сказала Крапива. – И убила бы сама, будь на то воля богов! Но мы с Бруном обязаны ему.

– Дэлай что хочэшь.

Обоз успел изрядно отдалиться, и Шатай пошел за ним. Пешком.

Брун же крикнул ему вослед:

– Твоя аэрдын вьет из тэбя вэревки! – Но шлях не повернул головы, и Брун спросил Крапиву: – Ты умэешь управлять лошадью?

Девка кивнула: кто же не умеет?

– Тогда полэзай.

– А Шатай… Как же?

– Шатай нэ разделит сэдло с рабом.

Выходит, гордый шлях предпочел идти пешком, лишь бы не прикасаться к княжичу? И выходит, что послушал Крапиву, хоть и готов был разорвать Власа на части? Травознайка скомкала передний край рубахи от волнения. К чему бы это?

Брун, непрестанно ругаясь, помог притулить пленника к седлу, подобно поклаже. И тут бы хлестнуть поводьями да рвануть прочь! Но княжич не шевелился и при каждом вздохе хрипел. Крапива стиснула зубы, а конь и без понукания направился за табуном.

В дороге она мало чем могла помочь умирающему. Лекарка обрабатывала раны, до каких дотягивалась, а Брун отдал свою воду. Когда же закончилась и она, а зной вытопил последнюю влагу из путников, на самом краю угасающего сознания зазвучала песнь. Была она веселой и шумной, словно назло засыхающей земле. Крапива озиралась и никак не могла взять в толк, кто поет и отчего никто больше не слышит. Но скоро прозвучал мелодичный свист – это свистел вождь. Брун тут же встрепенулся.

– Вода! – объяснил он.

И тогда травознайка тоже смогла разобрать песню. Говор трав!

Видно, не все в Мертвых землях погибло, остались места, где теплилась жизнь, подобно тому как теплилась она в теле княжича.

Глава 7

Он показался зеленым островом посреди желтого моря. Клочок земли, покрытый густой сочной порослью. Невысокие, но пышные деревья шумели листвой, и где-то за ней звенел родник. Крапива пустила бы коня в галоп, но тяжелый день вымотал животных, и даже запах воды не мог заставить их ускориться. Когда же обоз наконец спрятался в одуряюще прохладной тени, а суровые мужи, на ходу раздеваясь, наперегонки помчались в озерцо, травознайка едва не расплакалась. Вот казалось, что навсегда остался дом где-то в другом мире, а раздался говор трав, и снова она там, где нет страхов и горестей.

Некому было помочь Крапиве с пленником, каждый занялся своим делом: кто, окунувшись, обмывал коня, кто растянулся на мягком типчаке, кто взялся ставить лагерь. Шатай на свою аэрдын не глядел, хоть и оставался поблизости. И вместе с ней удерживающие княжича узлы не спешил распутывать. Он встал на берегу и стянул с себя пропитанную потом и пылью одежду: сначала порты, затем рубаху. Полдня он шел пешком, слишком спесивый, чтобы заговорить с девицей.

Тело его было худым и поджарым, смуглым, хотя и светлее, чем у соплеменников, и на нем белели многие шрамы. Мягкие сапоги не спасли ног, и те местами были стоптаны в кровь. Шатай поморщился, когда опустил их в воду. А после, ровно ужалил его кто, обернулся и посмотрел аккурат Крапиве в глаза. На миг она захлебнулась этим взглядом: от серых озер веяло прохладой, мурашки побежали по коже. Крапива ахнула. Что же это?! Срам какой! Пялится на молодца, ровно гульня какая! Она поспешила отвернуться, но заметила, что Шатай вопросительно склонил голову. Что, мол, нравлюсь?

О стыде Крапиве все одно предстояло позабыть. Она отвела коня в небольшой залив, отгородившийся ото всех низкорослой степной вишней. Там же отвязала и устроила княжича на траве – получше перины будет! А дальше требовалось сделать то, на что девица нипочем не решилась бы, не стой на кону чья-то жизнь. Только бы матушка не прознала!

Дрожащими пальцами она расстегнула кафтан, хотя куда как проще было срезать остатки одёжи ножом. Дорогие сапоги с Власа сняли еще вечером. Следом девка развязала пояс и, зажмурившись, потянула вниз порты. Но ощупью много не наделаешь, и пришлось, подавив смущенный вздох, продолжить.

Что уж, княжич был красив. Даже изуродованное, его тело не потеряло стати и гибкости. От голода и жажды обозначились ребра. Они тяжело расходились, когда Влас делал сиплый вдох. Травознайка намочила в воде тряпицу и обтерла каменные мышцы, ожог, ею же и оставленный, протянувшийся от бедра через живот, через спину и пустивший росток на лицо. Запекшаяся кровь не желала смываться, грязные раны сочились, кожа вокруг них была красная и горячая. Глубокий разрез на ребрах грозил загноиться. Но всего хуже были те раны, что скрывались от взора. Княжич хрипел, и изо рта у него тянулась вязкая алая дорожка. Поди разбери, губы разбили или все нутро. Оставалось лишь гнать Хозяйку Тени да молиться, чтобы воля к жизни у Власа оказалась сильнее.

А и придушить бы его заместо того, чтобы лечить! И вождя шляхов с ним вместе! Крапива отшвырнула тряпку и уткнулась лицом в колени. Почто Рожаница возложила на ее плечи столько тягот? Неужто потому, что мать травознайка не слушала? Али требы возносила негоже?

– Утащи вас всех к себе Хозяйка Тени! – взвыла она. – Ненавижу!

И сама оторопела от всколыхнувшейся внутри злости: не заметил ли кто, не осудит ли? Но ветви вишни надежно прятали девицу от шляхов. И те, сказать по правде, сами вспыльчивы без меры. Видно, не было у них матери, чуть что велевшей не позорить ее криками. Не приходилось, сцепив зубы, загонять злость глубоко в живот.

Травознайка стиснула кулаки – не время себя жалеть. Надобно лечить княжича, ибо живым он ей нужен куда как больше, чем мертвым.

Трав вокруг росло великое множество. Огненный корень, редкая баяница, просырь, что цвел лишь на болотах, да и то не всем давался. У чудно́го родника посреди Мертвых земель можно было отыскать диковинки, о которых Крапива лишь краем уха слыхала. И стояли они все разом в самом соку, хотя огненный корень собирали в середине лета, а просырь перед заморозками. Выйдет зелье на славу – мертвого подымет!

Крапива развела маленький костер в своем заливчике, выпросила котелок и творила ворожбу. Травы сладко пахли, густой дым курился над снадобьем, а вишня полоскала в воде тяжелые ветви. Так она и просидела до темноты: то по капле вливала отвар в рот Власу, то поила настоем шляхов, то готовила примочки. И только когда сырой жар сменился благостной вечерней прохладой, свалилась от усталости.

Княжич стал дышать без хрипов, и Крапива, воровато оглядевшись, дозволила наконец и себе искупнуться. Заскорузлая одёжа прилипла к телу, пришлось идти в воду прямо в ней и там размачивать да отстирывать. Бурая грязь стекала с волос, расходилась кругами. Крапива раз за разом окуналась с головой, а все казалось, что чужая кровь никогда не отмоется. Наконец, стянув мокрые тряпки, она набрала полную грудь воздуха и нырнула. Ледяная родниковая вода кусалась, кожа от нее становилась что у ощипанного гуся, но девица все не выплывала на поверхность. Будто бы там, над серебряной гладью, остались все беды, и не пробраться им через мерцающую препону.

Но девка не рыбешка, навечно под водою не останется. Легкие начало печь, и Крапива вынырнула. А вдохнуть так и не сумела, потому что Влас, только что не могший пошевелиться, лежал, опираясь на локоть, и неотрывно глядел на нее своими черными глазами.

Крапива присела, прячась в озере по шею, но чистейшая водица не скрыла ее тела. А завизжи – и примчатся шляхи, с радостью добьют едва очухавшегося княжича.

– Отвернись, – хмуро велела она.

– Вот еще.

– Отвернись, говорю!

– Ну, говоришь. Мне что с того?

– Я Шатая кликну. Он тебя…

Княжич спорить не стал, но не выказал и тени страха:

– Да, может. Ведь так поступают шляхи? Бьют тех, кто сдачи не даст. Вот только я дам.

– Ты встать-то не можешь.

– Но ты же все одно меня боишься. Вон синяя вся, а на берег не идешь.

И то верно. Пленник измучился так, что сам и поесть не сумел бы, а Крапива пред ним стояла ровно на казни. А и глядел Влас так, словно озерцо, зеленый остров в Мертвых землях, сама степь, да и Крапива заодно – все принадлежало ему одному. Сызмальства его так глядеть учили, что ли?

– Спасибо бы лучше сказал! Я тебя выходила…

– А я тебя от верной гибели спас, но благодарности тоже не дождался.

– А я…

– А ты мешалась только! – перебил Влас. – Вылазь уже. Я есть хочу.

И так сказал, что Крапива наперво послушалась, а там уже докумекала, что княжич раскомандовался. Но не лезть же обратно?

Девица отвернулась сама, чтобы хоть так унять стыд, обтерлась ладонями, натянула мокрую рубаху. И все чудилось, что взгляд княжича обжигает спину, но, когда она управилась, Влас лежал, подложив руку под затылок и рассматривая бледные пока звезды.

– Поторопись, – велел он. – У меня уже живот к хребту прилип.

Крапива до боли стиснула кулаки, из груди рвался вопль. Зато княжич и бровью не повел: лежал, словно не в плену, а в тереме на мягкой постели. И девка повиновалась, пошла к общему костру, откуда уже доносился запах пищи. Завидев аэрдын, Шатай подобрался, но рта при ней не открыл. Просить еды было неловко, но Крапиву и не принуждали – ее уже ждала плошка, и лежало расстеленное одеяло. Кривой маленько отодвинулся, давая место.

– Спасибо… – пролепетала травознайка. Взяла еду и, красная от стыда, пошла обратно к Власу. А что там пробормотал себе под нос Шатай, уже не слышала.

Ясно, что нарочно для пленника никто готовить не стал. Сглотнув слюну, Крапива пододвинула посуду к нему, но княжичу и того оказалось недостаточно.

– Покорми меня.

– Да ты дите малое, что ли? Или умираешь?

– Может, и умираю.

Надо признать, не сильно-то и соврал. Своими зельями травознайка Власа едва не с того света вытащила, да и ныне не была уверена, что до утра доживет. Впрочем, острый язык служил ему исправно, так что надежда имелась.

Руки мелко дрожали от злости, но Крапива зачерпнула похлебку. Княжич же приподнялся, брезгливо понюхал и скривился:

– Отведай ты сперва.

Надеть бы ту плошку ему на голову! Крапива процедила:

– Боишься, отравлю?

– У тебя умишка недостанет меня отравить. Боюсь, что шляхи готовят дерьмово.

– Ты еще и нос воротишь?!

– А что, нужно соглашаться на первое, что предложат? – Влас покосился в ту сторону, откуда доносились голоса степняков. – Как ты?

Крапива запихнула ложку с похлебкой так глубоко ему в глотку, что испугалась, как бы Влас не задохнулся. А после, смутившись, отпробовала сама. Готовить шляхи и верно были не мастера, но уж она-то после дня в пути перебирать не станет. Да и Влас, отбросив княжеские манеры, уплетал за обе щеки. Нрав показал – и будет, так что плошка опустела прежде, чем пленник ляпнул еще какую гадость. А после завалился на спину и указал на впалый живот:

– Глянь рану от той твари. Свербит.

Рана была не из тех, от которых испускают дух, но выглядела в самом деле худо. Травознайка смочила тряпицу в остатках зелья и промокнула не желающие подсыхать края. Пока же она сидела на коленях, низко склонившись над Власом, тот как-то измудрился положить ладонь ей на бедро, поверх длинного полога рубашки.

– Ну, сказывай, – склонил голову он. – За мной поехала?

Крапива шарахнулась:

– Не трогай!

– Я и не трогал. Сквозь рубаху только. Так же не жжешься.

– Зато по лбу могу дать!

Влас ухмыльнулся:

– И верно – ты крапива. Только задень – мигом обожжешь! Не колдовством, так словом. Найдется ведь и тот, кто к тебе в рукавицах подступится. А схватить покрепче – и сама ластиться начнешь, как кобыла непокрытая!

Стыд опалил девке уши, заплакала мутными каплями стиснутая тряпица. Права была матушка! Гульня Крапива, гульня, каких поискать! Вот и княжич то сразу понял, иначе не стал бы над нею измываться. А вольно́ было без платка ходить, рукава подворачивать да хвостом перед чужаком вертеть! Сама ведь напросилась. Вот срам!

Крапива проглотила злые слезы:

– Чего тебе надо от меня? Почто прицепился, как репей?

Влас вскинул смоляные брови:

– Ты за мной поехала, не наоборот. Наклонись.

– Зачем?

– Наклонись, – с нажимом повторил он. – Могут… услышать.

Крапива нехотя склонилась к самому лицу раненого.

– Ниже, – выдохнул княжич.

– Говори так.

Он лишь прищурился.

Крапива вдохнула воздуха, как перед погружением в воду, уперлась ладонями в землю по обе стороны от его головы и наклонилась так низко, что дыхание у них стало одно на двоих. Капли воды стекали с мокрых волос, падали на скулы и губы Власа, а тот жадно слизывал их.

– Ты окрутила шляха, чтобы поехать с ним, – уверенно сказал он. – Шляхи жадны до женщин. Подыми юбку – согласятся на что угодно. – Крапива вспыхнула и отстранилась бы, но княжич крепко схватил ее за ворот рубахи. – Ты поехала, чтобы вызволить меня.

Черные глаза держали ее крепче, чем рука за рубаху. Влас не шевелился, но напряжен был, как зверь перед прыжком. И поди разбери, нападет или нет.

– Да кому ты нужен! – с жаром бросила девка.

– Тебе. Тебе нужен, травница. Потому что тяпенская Матка пригласила меня. Потому что то, что случилось, отец посчитает засадой. Потому что, если я не выживу, вашу деревню сровняют с землей. И ты, дура самоуверенная, решила, что должна меня вернуть.

Говорил он твердо, словно приказывал, и Крапива уже сама не понимала, по доброй воле поехала в Мертвые земли или выполняла волю княжича. А он все не отпускал ее и говорил прямо в губы:

– И ты заставишь шляхов поверить тебе, поклянешься в верности, а когда я окрепну, достанешь самого быстрого коня. А до того сделаешь все, чтобы меня не казнили. Поняла?

Слова вырвались сами собой.

– Я тебя ненавижу, – сказала Крапива. – Если бы не ты, ничего этого не случилось бы!

И будто натянутая струна в животе лопнула! Он, он виновен во всем! Не уехал, когда стоило, не отпустил проклятую девку… аэрдын. И на шляхов напал тоже он, княжич Влас!

В черных глазах горел пламень, но вины в них не было. Влас ответил:

– Если не я, твоих родных, тех, кого не зарезали шляхи, убьет мой отец. Так что делай что говорю.

– Лучше бы ты меня не спасал от той твари.

– Если бы я тебя не спас, вскоре сам бы подох. Так что иди к своему дурачку шляху и клянись, что полюбила его.

Он легонько отпихнул Крапиву, а девке показалось, что она получила пощечину.

– Откуда тебе знать? Может, я не солгу. Может, я и правда… полюбила, – шепнула она.

Влас широко улыбнулся, отчего пересохшие губы его треснули.

– Ври, да не завирайся, – фыркнул он. – И принеси еще пожрать.

Отчего-то Крапиве снова захотелось искупнуться. Она с тоской покосилась на озерцо, но подступающий ночной холод сделал его неприступным, а согреть после ледяной воды девицу было некому.

– Дружина не стала биться за тебя. Они грабили дома и насиловали женщин, а сражаться никто не стал. Знаешь почему?

Княжич не ответил, но Крапива знала, что слушает.

– Потому что сражаются за достойных.

Она зябко поежилась и села на берегу.

Тревожное забытье, в которое погрузилась травознайка, не назвать было сном. Мокрая рубаха льнула к телу, и радовало это не больше, чем объятия княжича. Верно, потому она не услышала осторожных шагов. А может, тот, кто приближался к ней, умел ходить так, что не услышал бы никто. Крапива вздрогнула лишь тогда, когда одеяло легло на плечи.

– Стэпные ночи холодны. – Шатай стоял рядом и глядел на серебряную гладь, а не на девку.

Крапива открыла рот, но так и не нашлась что сказать. Поблагодарить? Повиниться? Соврать или попросить о помощи? Она молча обвила руками ногу шляха, а тот, мигом растеряв всю спесь, сел рядом и обнял ее поверх одеяла. Он кивнул на дремлющего неподалеку пленника:

– Хочэшь, я убью его?

Крапива шмыгнула носом:

– Слишком долго я его лечила, чтобы вот так сразу убивать.

– Хочэшь, убью кого-нибудь другого?

– Нет, что ты… Вы… в степи не ценят чужой жизни?

– Мертвые зэмли жестоки. Слабый все равно нэ выживэт.

– Но вы лечите раненых!

– Мы нэ спасаем обрэченных.

Почудилось или шлях взаправду покосился на княжича с сочувствием?

– Поэтому… та тварь из-под земли… никто не спасал Бруна.

– Брун мог умэрэть один. Или могли умэрэть всэ. Развэ лучше умэрэть всэм?

Крапива вздохнула:

– Лучше никому не умирать.

Чем сильнее сгущалась тьма, тем ярче сияли купающиеся в озере звезды. Они тонули в ледяной черноте, но не пропадали, а упрямо топорщились острыми гранями. Так светятся на черном плаще Хозяйки Тени души тех, кого она уводит за собою. И Холодок, старый Айз, перерубленный надвое пес, бросившийся защищать хозяина, все, кого наперечет знала Крапива, тоже светили где-то там. А травознайка сидела на берегу и уже не могла помочь никому из них. Могла лишь тем, кто остался.

– Я тоже слабая, – сказала вдруг она. – Я слабая, и я могла умереть там, в яме. Но ты не бросил меня.

Шатай подогнул под себя ноги и долго вдумчиво обрывал лепестки с попавшегося под руку дубровника. И таким потерянным выглядел в тот миг! Потерянным и… юным? Впервые Крапива поняла, что гордый шлях немногим старше ее. В седле держался, словно и правда родился в нем, с мечом управлялся и не раз сам под чьим-то клинком оказывался… Но едва ли пережил два десятка зим. И не было у него ни сладкого пирога, матерью к празднику спеченного, ни отца, в бойню готового кинуться на защиту родного чада. Был лишь конь да кривой меч, поющий свою страшную песню. Где ж тут вырасти добрым да ласковым?

– Почему ты не бросил меня? – спросила Крапива.

– Потому что я взял тэбя в сэдло. Поклялся защищать пэрэд Рожаницэй.

Вот оно как. «Шляхи жадны до женщин», – сказал Влас. Сказал, а сам не понял. Не жадны – бережливы. Юный шлях, забрав с собою из разоренной деревни девицу, с нею вместе посадил на коня Лихо. Кто станет ответ держать, коли девица окажется лгуньей? Он и станет.

Крапива вызвала в памяти обиженно вскрикнувшего Холодка, когда за ним пришла Хозяйка Тени. Больше не сыграет на свирели первый парень Тяпенок, а Крапива не вздохнет украдкой, что нельзя хоть раз прильнуть к его устам. И ведь не абы кто, не безликий степняк убил Холодка, а Шатай! Его лицо, не чье-то еще, перекосила ярость битвы. Но вот сидел с нею рядом, робко пряча взгляд, уже совсем иной Шатай… И больно было предать его!

Шатай и Влас разнились, как вода с небом. Разные народы родили их, а все одно отражались друг в друге, как братья.

Один вырос в дороге, не спал на перине и не пил сладкого меда, а о Крапиве пекся словно о родной!

Второй, баловень богов, любимый воспитанник Посадника, обожаемый слугами и окруженный красавицами… А душа истекает кипящей черной смолою.

Один не задумываясь резал своих и чужих.

Второго бросили в бою самые преданные воины.

Да и обликом Рожаница обоих наградила, словно в насмешку.

Степняк Шатай выделялся в племени выгоревшими соломенными волосами и слишком светлой кожей. Выше всех, зато не вышедший шириной плеч.

Влас же, напротив, смуглее и чернявее всех в роду, а мягкие кудри его будто девице принадлежали, а не мужу.

И кому из них верить, Крапива не знала. Зато знала то, что крепко Посадник любит непутевого сына.

Девица облизала пересохшие губы:

– Как… Как в ваших краях берут себе жен?

Шатай прыснул:

– Лишь нэдостойные бэрут сэбэ жен! Они запирают их в тэсных домах, заставляют прятать волосы и рожать дэтэй каждый раз, когда на смэну холоду приходит тэпло! В наших краях женщины бэрут себе мужэй.

Крапива закусила мокрую косу и ощутила железо на языке:

– Как?

Шатай откинулся на траву, так и не расплетя ног. Указал на яркую звезду на небосклоне:

– Это глаз Рожаницы. Она смотрит на нас с нэбэсного чэртога. Когда она нарэкаэт рэбенка жэнщиной, то протягивает руку с серэбряной иглой и вспарываэт дэвочке живот. Послэ того как пошла кровь, дэвочка может выбирать. Она может выбирать очэнь долго: год или два. Или всэ дэсять лэт. Пока нэ выбэрэт достойного. А может взять пэрвого мужа сразу.

– Первого?

Отчего Крапива ахнула, шлях не понял. Продолжил спокойно, едва заметно улыбаясь:

– Пэрвый муж обэрэгает женщину. Он поет ей, дарит дорогой подарок и приносит добычу к ее порогу. И если жэна остается довольна, она можэт подарить ему дочь. Но это нэ случается скоро. Послэ она выбирает сэбэ еще мужей. Двух или трех. Рэдко больше.

Щеки травознайки горели. Тут на одного-то мужа согласиться страшно, а степные распутницы берут по два, по три. И никому до них дела нет, все только порадуются, коли женщина понесет.

– А если ребенок… не от мужа?

– Как это?

– Ну… – Во рту у девицы стало сухо. – Если мужей несколько… Как понять, от кого женщина понесла?

– Нэ понимаю.

– Ох, мамочки…

Жарко стало так, что ледяное озеро показалось спасением. Вот же стыдоба! Как можно помыслить об эдаком непотребстве?! Тьфу! Тьфу!

А Шатай нахмурился, силясь взять в толк, и наконец рассмеялся:

– А-а-а! У вас дэти зовутся по отцу! У нас нэ так. У рэбенка есть мать и есть плэмя. Все мужчины в плэмени принимают его. Мэня нашли в стэпи, и никто нэ знает, как звали мою мать. А Иссохший Дуб стал мнэ отцом.

– Тогда где же… – Крапива собралась с духом. – Где ваши женщины? Сколько живу на свете, не встречала ни одной… шляшенки.

Шатай повернулся на бок и оказался так близко, что девица с трудом заставила себя не отстраниться. Он долго глядел на нее, а после протянул руку.

– Не тронь…

– Нэ трону.

Касания его были легки, что крылья стрекозы. Не касания даже, а движение воздуха у волос. Ладонь Шатая скользнула по ее плечу, закрытому золотыми прядями.

– У Стрэпэта была жена. И у Кривого. И еще одна, ее звали Нардын. Ей нэ случилось выбрать ни одного мужа. А потом их забрали у нас, и Дуб стал Иссохшим.

– Кто забрал?

Шатай резко сел, а затем так же стремительно встал. Он взъерошил пальцами волосы так, словно хотел вырвать:

– Их забрал Змэй. – Шлях плюнул на две стороны, замер и плюнул еще раз.

– Кто такой…

– Нэ произноси поганого имэни! Это тварь, дрянь, будь он трижды проклят! Он нэ чтит законов, нэ сидит в сэдлэ. Называэт Мертвые зэмли своими владэниями, хотя стэпь не принадлэжит никому! Он бэрет женщин силой! – Шатай замолчал, тяжело и громко дыша, а после добавил: – Когда я встрэчу его, я его убью.

– А если он окажется сильнее?

Шатай и не задумался.

– Тогда он убьет мэня. В Мертвых зэмлях нэ выживают слабые. И твой раб тоже нэ выживэт, – добавил он. – Стрэпэт позволил лэчить его лишь для того, чтобы отдать богам.

– Как это?

– Он отдаст эту падаль на съедэние смрадным птицам.

Холод запустил лапы под одеяло, царапнул Крапиве спину. Вот так живется в Мертвых землях. Никто не дорожит ни своей, ни чужой жизнью.

– Стрепет вождь, а княжич сын вождя, – пролепетала она. – Отец выкупит Власа, если назначить цену…

– Дэти Мертвых зэмэль не торговцы! Мы воины! – отрезал Шатай.

– Неужто воинам чужда жалость?

– Жалость есть слабость. У нас слабостэй нэт.

Вот только не было это правдой. Первой смекнула Матка Свея, она же растолковала дочери и Крапиве. А ныне травознайка и сама докумекала бы.

То, что Крапива считала проклятьем, послужит ей защитой. Нет, не колдовство. Самое естество – то, что делает девку женщиной. То, за что безмолвно укоряла ее мать, превратилось в единственное оружие.

Крапива поднялась и скинула одеяло.

– Шатай, – позвала она. – Ты… Я… хочу взять тебя в мужья. Ты станешь мне первым мужем?

Шлях подался к ней, но аэрдын выставила вперед раскрытые ладони:

– Ты сказал, что будешь любить даже ту жену, к которой не сможешь прикоснуться. Если… если не соврал…

Все ж таки он не сумел сдержаться. Шатай бросился к девице, подхватил ее под коленями, поднял и закружил. Напуганная, Крапива обвила руками его шею: не упасть бы! Но вспомнила о проклятье, рванулась… Оба с плеском свалились в ледяную воду.

Сотни и сотни звезд, пойманных в капли, взметнулись в вышину и опали. Когда Крапива, кашляя и плюясь тиной, выкарабкалась на сушу, она сжала зеленую поросль на берегу так сильно, что корни затрещали.

Шатай, ясно, и не заметил, что случилось:

– Живая, аэрдын?

– Вроде…

– Напугалась?

Крапива с усилием растянула в улыбке занемевшие губы:

– Нет, что ты…

– Вставай!

– Сейчас… Только… отдышусь маленько.

– Пойдем к костру. Там жарко от огня. Станэшь дышать там, а я спою для тэбя.

Крапива стояла на четвереньках, боясь пошевелиться, а пальцы ее сжимались и разжимались. Вот уже целое новое озеро натекло с мокрой рубашки и волос, а все казалось, что она так и не вынырнула, что легкие жжет, а вдохнуть не выходит.

– Ты иди. Я… потом. Сердце колотится. Всякой девке боязно свадьбу предлагать.

Шатай присел на корточки с нею рядом, хотел убрать волосы за ухо, но Крапива увернулась.

– Нэ пэрэдумаешь? – серьезно спросил он.

– Нет. Просто… страшно, – честно ответила аэрдын. – Иди.

Шатай покачал головой, но напирать не стал. То ли не знал, чем девку утешить, то ли еще какой закон воспрещал невесте мешать. Кто их, шляхов, разберет?

И лишь когда он, помявшись, ушел, Крапива поднялась и в ужасе уставилась на свои ладони. Шатай не заметил, а она – да. Как не заметить, коли никого коснуться не могла вот уже десятый год как? А Шатая коснулась. И проклятье его миловало.

Она стояла бы так до рассвета, но из темноты донесся знакомый голос:

– Может, я и ошибся.

Плеск разбудил раненого или княжич не спал с самого начала и следил за каждым словом, что доносилось изо рта травознайки? Он тяжело, со стоном перевернулся и договорил:

– Хотя бы врать ты умеешь.

* * *

Густой туман шевелился над озером, и внутри него перекатывалось нечто живое. Крапива дремала, кутаясь в одеяло; мокрая рубаха холодила тело, но снять ее было боязно. По крайней мере, до тех пор, пока не уснет крепко княжич – большой охотник заставлять девку краснеть! Пойти же к костру, где ждал ее Шатай… Вода и бурлящий близ нее белый кисель манили больше, чем его объятия. Ну как снова хвороба подведет?

Звезды налипли на завешенный мглой небосвод тусклыми светлячками: поди разбери, какие из них горят далече, а какие лишь прикидываются. Все чудилось, что небесные огни не замерли на месте, а перебегают, стоит отвернуться. Может, то не звезды вовсе, а голодные глаза неведомых тварей? Наблюдают, ждут, покуда девица шагнет им навстречу.

Сон сморил лекарку али усталое забытье, а разобрать, въяве ли развернулось то, что предстало пред ее взором, было не можно. Уже не звезды, а серебряные мухи парили в молочной дымке. И жужжание их, до того лишь угадываемое, нарастало. Крапива и рада бы убежать, но во сне собственным членам не хозяйка – ноги заледенели и не двигались, да и руки стали как чужие. Что уж! Веки смежить и то не выходило… Огни то ведали, не иначе. Роились, носились туда-сюда. И не было покоя от их жужжания. Все громче, громче оно делалось, покуда не заложило уши.

– Довольно! – закричала Крапива что есть духу, но изо рта раздался лишь слабый писк.

Светляки собрались в хоровод и завертелись. Дурно сделалось девке, разум помутился, а рябь ускорялась. Где сон, где явь? Где сама Крапива? Вот вроде на бережку сидела, а уже мстилось, будто плывет в тумане вместе с колдовскими пчелами.

Огни вертелись, утаскивая ее в хоровод, и чудилось в их жужжании что-то сродное песне. Казалось, вот-вот – и можно слова разобрать. Но чужая речь, Крапиве незнакомая, ускользала в последний миг.

Светляки собрались в большой стог, какими дома собирают сено, и стали вдесятеро громче прежнего. А изнутри, из самого живого кокона, кто-то звал ее:

– Слушай, девочка! Слушай!

В проклятом жужжании терялось все, лишь биение собственного сердца о ребра оставалось.

– Слушай!

Всякому кокону приходит пора извергать из себя жизнь. Так и этот надулся в последнем усилии.

– Слушай! Ты слышишь?

– Ничего я не слышу! Ничего! Мама! Матушка!

Но вопль снова потонул в тумане.

Серебряная молния вспорола кокон изнутри, от нестерпимого блеска заболели глаза, но не отвернуться, не спрятаться. Рана на сияющем коконе стала шире, из нее полился свет такой силы, что тошнота подступила к горлу. И будто бы кто-то тянул руку оттуда…

– Прислушайся! Ты все услышишь!

Стало слишком много. Света, звука, ужаса. Девку вывернуло прямо там, на берегу, и она лишь порадовалась, что ужин был скуден. А когда отдышалась, не было ни кокона, ни светляков. Даже звезды с неба и те пропали. На лбу выступила испарина, и мокрая ледяная рубаха показалась спасением. Да и не из-за нее ли привиделась лиховщина?

Крапива украдкой глянула на Власа, но тот вроде не проснулся. Она спряталась под одеялом, стянула с себя одёжу и пошла к дотлевающему костерку. На озеро она боле не глядела.

Глава 8

Стрепет лежал с закрытыми глазами и глубоко ровно дышал, но Шатай нутром чуял – не спит. Как не спали и ближники, всегда находящиеся при нем. После битвы и тяжелого перехода вождь дал племени отдых и остался стеречь сам. Умельцы вроде него сращивались со степью духом и слышали не хуже слепых жоров, один из которых едва не сгубил аэрдын. И уж чему было удивляться, когда Стрепет, подпустив Шатая поближе, негромко велел:

– Возвращайся к младшему костру.

Ближники тоже не сдержали колкостей.

– Младший костер едва тлэет, – фыркнул один.

Второй добавил:

– Нэмудрэно замерзнуть.

С каждым из этих двоих Шатай не раз вступал в схватку, ибо насмехаться над соплеменниками они были искусники. Нынче тоже, видно, нарочно нарывались: скучно лежать без дела.

– Наш костер горит жарче днэвного свэтила! – дерзко ответил Шатай. – А тэм, кто подбрасывает кизяк в твой, вождь, стоило бы собрать навоз из-под моего коня!

Подобного оскорбления не стерпел бы ни один достойный муж. Подорвались и ближники. Оба были ниже рослого Шатая, зато бугры мышц перекатывались под их кожей подобно мышцам жеребцов. Ближники носили имена Драг и Оро, и вождь держал их при себе не из-за большого ума, но из-за великой силы. Не раз эти двое приносили ему победу в бою. А еще, и то Шатай узнал случайно, Драг и Оро приходились бы Стрепету сыновьями, считай шляхи детей по срединному обычаю. Стрепет заслужил себе женщину рано, в том возрасте, когда никто и не мыслил о подобной чести. Он был молод, его женщина же выбирала себе уже шестого мужа. И вышло так, что Рожаница одарила ее двумя детьми на старости лет. Та женщина скоро умерла, и Стрепет, как сказывали, долго горевал по ней. А после стал вождем.

Законы степи вождь чтил и никогда не выделял ближников среди прочих мужей, оба честно заработали себе места у большого костра. Однако нет-нет, а хотелось Шатаю задеть их да проверить, не удастся ли с кем поменяться. Однако выходило, и не единожды, что они Шатая заламывали.

– Я тэбэ, приблудыш, засуну этот навоз в глотку! – зловеще пообещал Оро.

– А я отбэру сэдло. – Это уже Драг. – Вэдь ты все равно уступаешь его рабам!

Шатай подобрался, всегда готовый к схватке. Пожалел лишь, что не прихватил с собою ножа. Но Стрепет гаркнул:

– Л-ла!

И сыновья, как стреноженные кони, остановились.

– Ты явился показать силу? – спросил вождь. – Так покажи ее спэрва тому, кто сидит у срэднэго костра, а уж после гляди на старший.

Он поднялся и протер кулаками глаза. Запавшие глаза, с глубокими тенями под ними, словно не спал несколько ночей кряду. Густая борода Стрепета спуталась, и Шатай отметил, что вождь не заплетал ее с прошлой луны. Уж не случилось ли чего, о чем вожакам недостойно докладывать племени?

Шатай припал на колено:

– Прости, вождь. Свэжэго вэтра в твои окна! Я явился не для того, чтобы драться.

– Вэрно, – вставил Оро. – Он явился нэ драться, он явился проигрывать!

На сей раз Стрепету и рта разевать не понадобилось. Лишь бросил взгляд на ближника – и тот умолк.

– За чем же?

Шатай сказал громче, чем следовало бы:

– Ты знаешь, что аэрдын, пошедшая за нами из дэрэвни, сэла на моего коня.

– Это так, – кивнул Стрепет.

– Аэрдын пожелала взять мэня в мужья!

Быть может, кто другой и сумел бы сдержать улыбку, но не Шатай. Ибо лица Оро и Драга перекосило завистью, а сам вождь онемел.

Шатай, дрожа от нетерпения, продолжил:

– Так соедини наши руки во славу богов, вождь, и стань свидэтэлем нашего брака!

И без того на темя Стрепета будто легла тень, а после просьбы она и вовсе стала непроглядной. Вождь упер руки в колени и долго сидел так, глядя в землю. Наконец, когда Шатай готовился уже повторить речь, поднял голову:

– Нэт.

Незаметно для себя Шатай опустился на другое колено, а после нелепо сел на зад, как садятся срединники. Даже у острого на язык Драга не нашлось что сказать.

– Вождь, она выбрала мэня. Ты нэ можэшь приказывать жэнщине!

– Я могу приказывать тэбэ. Ты нэ станэшь ей мужэм.

Никогда прежде Шатай не слышал степь. Не мог сторожить так, как сторожат истинные шляхи, не чуял, откуда придет беда, не ощущал, что где-то поблизости бьет родник. Но в ушах у него вдруг зазвенело, и он услышал. Ее – степь. Она выла, как голодный волк.

– За что? – выдавил он.

Он хотел спросить почему. Быть может, вождь объяснил бы, а может, просто приказал бы маленько подождать. Но вышло так, словно Шатай принимает наказание.

– Я так рэшил.

– Ты нэ отвэтил, вождь.

– Вэрно. Я нэ отвэтил. Я приказал.

Ослушаться вождя – и помыслить о подобной дерзости негоже! Лучше вылить чистую воду, зарезать собственного коня, ударить женщину! Но Шатай ясно понял: свою аэрдын он не отдаст никому. На него, низшего в племени, обратила свой взор дочь Рожаницы! Ее, прекрасную в наготе, он видел собственными глазами! Жар ее тела ощущал, прижимая Крапиву к себе в седле!

– Тогда я вызываю тэбя на поединок, вождь!

Это случилось давно. Измученный голодом и жаждой ребенок встретил в степи племя Иссохшего Дуба еще до того, как прожил на свете полдюжины холодных ветров. Кто бросил его на съедение Мертвой земле? Стал он жертвой богам или поплатился за грехи своего племени? Волчонок, хоть и понимал все, что говорил ему вождь, не проронил ни слова. Да что там, он и приближаться к Стрепету отказался!

Стрепет, едва заслуживший тогда место вождя, сам недавно вышел из возраста юности, насчитывал он семнадцать холодных ветров. И, не умея убеждать, забрал ребенка с собою силой. Он гнал Шатая на лошади через колючую стерню, раздирающую босые ноги в кровь, а догнав, накинул аркан на шею и потащил за собою, чтобы после допросить. И ни вода, ни жирная пища, ни теплая одежда вместо изношенных лохмотьев не убедили мальчишку, что с ним рядом друзья. Уж больно свежа была память об удавке, затягивающейся на шее…

Ее Шатай и ощутил на горле – удавку. Будто Стрепет снова накинул на него аркан.

– Да как ты смеешь, найденыш?!

Драг и Оро были ровесники Шатая. Но когда он стал частью Иссохшего Дуба, они не умели толком говорить, лишь держались в седле подле старших. Зато быстро росли и набирались сил, а с ними вместе жестокости. Шатая же, напротив, сколько ни кормили, он все не набирал вес, лишь тянулся в высоту. Скоро дети вождя стали задирать его. А уж когда найденыш вошел в возраст мужа и боги определили ему место у младшего костра, так и вовсе перестали считать за человека. Немудрено, что Шатаева дерзость задела их сильнее, чем Стрепета.

– Я укорочу тэбэ язык!

Слово с делом у Оро не расходилось, он сразу потянулся к ножу. Шатай с готовностью взвился на ноги, пожалев лишь, что сам на радостях забыл вооружиться.

Драг не отставал от брата:

– Я сниму кожу с его ступнэй!

И хотя эти двое даже среди шляхов слыли безжалостными воинами и в силах были свершить обещанное, Шатай лишь подумал: «А примет ли меня, калечного, аэрдын?» – и кинул тело вперед.

Его скрутили в два счета. Драг уперся коленом в спину и заломил руку, Оро присел на корточки и силился разжать Шатаю рот ножом. Лезвие резало губы, на подбородок капала кровь, а Шатай рычал, как рычал тогда, когда вождь на аркане привел его в племя.

– Давно пора было отрэзать тэбэ язык!

Вождь глядел на них со спокойным равнодушием и выжидал. Запроси найденыш пощады, мучения мигом прекратились бы, но он молчал.

– Ну! – Драг вывернул локоть еще маленько, так, чтобы жертва заголосила. – Склонишься пэрэд вождем?

«Если вождь не желает дать мне то, что я прошу, то я стану лучшим вождем! Это мое право!» – мог бы сказать Шатай. Мог бы, не холоди клинок ему губы.

– Ла, – скомандовал Стрепет, и Оро уступил ему место.

Вождь потрепал соломенные волосы Шатая, и тому почудилось, что сделал он это с сожалением.

– Ты нэ можешь побэдить моих ближников. Даже у срэднэго костра нэт никого, кто уступил бы тэбэ. И ты бросаешь вызов мнэ?

– Таков закон, – процедил Шатай.

Правду молвил вождь. Силой Шатай превосходил разве что Бруна, потому тот и ехал в веренице лошадей после него. Остальные же… кто угодно давно зарезал бы наглеца, на что он не раз и не два нарывался. Лишь приказ Стрепета удерживал соплеменников от расправы. Но закон есть закон. Бросить вызов вождю, чтобы занять его место, мог каждый. И вождь обязан его принять.

– Что же… Ты войдешь в Круг на рассвэте.

* * *

Травознайка в своем деле оказалась хороша. С вечера Влас еще ожидал прихода Хозяйки Тени и жалел лишь о том, что не довелось умереть на поле брани. Скончаться от ран в плену, голодным и готовым мать родную продать за глоток воды, – это ли не позор для княжича? Впрочем, быть спасенным бабой тоже не великая честь, но иного пути боги ему не предлагали.

К утру, наглотавшись чудодейственных снадобий да как следует выспавшись, Влас ощутил, что если и не держать меч, то хотя бы подняться был в силах. Но сумеет ли преодолеть два дневных перехода по незнакомым землям без припасов? Торговаться за его жизнь шляхи не станут. Отец прошлой весной пытался заключить с ними мир, да все без толку. Но и не казнили же до сих пор пленника! Чего ждут? Оставалось надеяться лишь на девку из Тяпенок.

Она лежала недалеко от маленького костерка. Холод здесь, под сенью деревьев, ощущался слабее, чем на равнине, но дуреха просидела до ночного светила в мокрой одёже и наверняка закоченела. Когда же Влас предложил ей лечь рядом да согреться, и вовсе ушла к озеру, над которым завис клуб тумана. Но и к своему шляху девка не отправилась. Опасалась, что предложит то же самое? Да и не без причины, если по-честному. Юнец, звавшийся Шатаем, глядел на нее, как голодный пес на баранью ногу. И, Влас был в том уверен, непременно бы уже овладел девкой, кабы не степные законы. Отчего-то эта мысль княжичу нравилась. Поганый шлях не смел и прикоснуться к Крапиве, он же, Влас, пусть и недолго, но ласкал ее, сжимал грудь, ощущал под собой жаркое бесстыдное желание. Сколь угодно девка могла кичиться, но он-то знал, что еще малость – и сдалась бы его поцелуям.

Когда она вконец замерзла, то укуталась в одеяло и попыталась под ним раздеться. Мелькало то колено, то обнаженное плечо. Влас следил сквозь опущенные ресницы – хороша! Немудрено голову потерять!

Рубаха теперь сушилась на рогатине с одной стороны остывающего очага, а Крапива, свернувшись калачиком, дрожала с другой.

Влас пошевелился, проверяя, не отвалится ли от него что важное. Вроде все осталось на месте. Осторожно встал, поморщился, потянулся. Тело отозвалось резкой болью – благодарило за то, что княжич нарвался на жестокие побои.

Перед рассветом стояла глухая темень – лучший час для побега. Но пленник мыслил трезво. Лагерь не остался без присмотра. Хитрые шляхи умели бдеть как никто, и бежать сейчас означало бы лишь навлечь на себя их гнев. Он подошел к Крапиве. Девка съежилась, жесткое одеяло кусало нежную кожу. А под одеялом она лежала нагая и беззащитная, уверенная, что проклятье да вера дикарей защитят ее.

– Ну и дура же, – прошептал Влас.

Крапива пошевелилась, одеяло сползло, открывая молочную грудь, и девица задрожала от холода, сквозь сон пытаясь вернуть тепло.

Обыкновенно девки Власа страсть как любили! Случалось, что сами приходили в его покои, случалось, что и он дарил сладкие пряники и дорогие перстни, заслуживая поцелуй. Случалось и так, что вовлекали его в игру и притворялись неприступными. С такими веселья было всего больше. Из таких была и лекарка. Верно, думала, что удивит княжича своим упрямством! Что ж, Влас и вправду удивился – проклятье у девки оказалось самое настоящее. Ну да на всякую кобылу найдется свой всадник, а всякое проклятье можно снять.

Влас провел рукой над плечом девицы, со скрытым наслаждением удерживаясь от прикосновения, и натянул одеяло обратно.

– Отойди от нэе.

Голос мог бы принадлежать змею, а не человеку, ибо шипение полнилось злобой. Влас не стал шарахаться, прикидываться умирающим или божиться, что не хотел худого. Он улыбнулся краем рта, медленно повернулся к Шатаю и приложил палец к губам:

– Не разбуди.

– Отойди от нэе, – повторил шлях, но повторил тише. – Нэ трогай!

– И думать не смел. А ты?

Княжич склонил голову набок. Шлях был весь как заряженный капкан: перо упади – и сомкнется железная пасть. Кто другой счел бы за благо не злить дикаря, Влас же только усмехнулся. Сивый да сероглазый, среди своего народа Шатай был что белая ворона. Не иначе мамка загуляла со срединником, а может, степняк снасильничал равнинную бабу. Но по всему видать, что намешано в юнце понемногу от каждой крови. Рослый да худощавый, наверняка ловкий, но силы в кулаках немного. В бою Влас его не помнил и не прочь был поглядеть, на что Шатай способен. А уж в том, что одержит верх, княжич не сомневался: ростом он уступал юнцу совсем маленько, зато телом был крепче. Один на один ему разве что шляховский вождь достойный соперник, но и тот победил обманом, а не воинской удалью.

– Если ты можэшь говорить, то можэшь и сражаться.

Влас без удовольствия пощупал перевязанные ребра и нехотя признал:

– Нет, это вряд ли. Не сегодня.

– Тогда я убью тэбя, как собаку!

Шатай едва сдерживался, чтоб не обнажить оружие, коим для чего-то обвешал весь пояс. Однако медлил. Не иначе опасался поранить девку. И говорил грозным шепотом, отчего Влас не мог сдержать улыбки.

– Да не трогал я твою аэрдын! Муху согнал только. Остуди пыл.

Шатай вздернул подбородок и стиснул рукоять меча. Губы у него были изрезаны и сочились кровью. С клинком целовался, что ли?

– Я иду говорить с вождем. Когда закончим, скажу ему, что раб готов принять казнь. И нэ пытайся бэжать. Стэпь – наш дом. Мы найдем тэбя вэздэ.

Дерзкие речи заставили княжича разве что изломить брови. Он наклонился, проверяя, не осталось ли чего в котелке, и с сожалением разогнулся. Ребра болели не меньше, а может, и больше, чем когда этот самый юнец бил по ним ногой.

– Сразу видно, что ты из младших.

Влас говорил громко, и Шатай, не выдержав, схватил его за локоть и оттащил подальше от девки. Ишь до чего заботливый! Что-то не так он был заботлив, когда резал односельчан лекарки.

– Почэму…

Влас развел руками:

– Дурак потому что, вот и младший. Куда ж я побегу? Без еды, воды и калечный.

– Аргх! Нэт! Почэму говоришь, будто нэ в плэну, а гость?

Влас сощурился:

– А я разве не гость? Был бы пленным, давно бы висел распятый на солнце, а птицы клевали бы мне глаза, так у вас принято? А ежели оставили меня живым да лечите… Авось договоримся.

– Мы нэ договариваемся с трусами!

Он толкнул княжича в грудь, но тот даже не покачнулся. Одним богам известно, как Влас не подал виду, но жаловаться на раны перед врагом – последнее дело.

– Конечно. Вы только режете деревенщин, что и вооружиться толком не могут.

– Мы убиваем мужэй!

– А еще детей, стариков и… собак, как я мыслю, – докончил за него княжич.

Шатай подошел к нему непозволительно близко, заглянул в глаза. Встретились раскаленные черные угли и серые ледяные озера. Влас глядел спокойно и улыбался. Уж что-что, а улыбаться тем, кого собирается убить, он умел.

– Когда аэрдын проснется, – медленно и четко отчеканил шлях, – скажи, что я приходил спэть ей. В послэдний раз.

Нечто шальное звучало в его голосе. Отчаянное и глупое. Влас быстро ответил:

– Вот еще. Я гонцом не нанимался.

Шлях так и разинул рот:

– Я нэ прошу, я приказываю тэбэ!

На сей раз Власу пришлось зажать себе рот ладонью, иначе хохотом мог разбудить весь лагерь. Присел на траву, подогнув под себя одну ногу, и, кончив смеяться, фыркнул:

– Еще ты мне не приказывал. Я княжич. Ты в столице сапоги бы мне чистил.

Он сорвал былинку и закусил зубами, а после расслабленно откинулся на спину, заложив руки за голову. Ребра болели смертно, но показать гордому мальчишке, что ни в грош его не ставит, шибко хотелось.

Шатай потоптался еще маленько. Вроде и обиду без отмщения оставлять негоже, а вроде и спешил куда-то.

– Я все жэ убью тэбя. Позжэ.

– Это если вернешься, – отозвался княжич. – Сам же сказал, что приходил петь в последний раз. А оружия на тебе столько, сколько в бою не было.

На это Шатай не сказал ничего. Он рассеянно коснулся меча, с него пальцы перескочили на рукоять ножа, а с нее на булаву. Влас следил краем глаза: пальцы у Шатая дрожали.

– Эй! – окликнул он, когда шлях собрался уходить.

– Чего тэбэ?

– С кем биться-то собрался?

– Это нэ твое дэло!

– Ну, как знаешь. – Влас равнодушно пожал плечами.

– Нэ твое, но я скажу. Аэрдын пожелала взять мэня в мужья.

Шлях замолчал, выжидая, пока пленник изумится. Но тот лишь поторопил рассказ:

– Ну?

Шатай насупился:

– Я просил вождя соединить нас прэд богами. А он… – Шлях сделал два больших шага, оказался подле княжича и, подумав, присел рядом. Продолжил: – Он сказал нэт. И я вызвал его на поединок, потому что это мое право.

– Потому что вождь всегда должен принимать вызов, кто бы его ни бросил. И ты собрался стать новым вождем, – угадал Влас.

Шатай подтянул к себе ноги и уронил голову на колени. Мальчишка не хуже княжича знал, что из такой битвы ему живым не выйти. Но и отступиться не мог.

– Я пришел попрощаться, – сказал он. – Но нэ хочу будить ее. Она спит…

– Спокойно, – задумчиво докончил Влас.

– Да. Пусть еще… нэмного.

Влас взлохматил себе волосы и тут же пожалел. Сначала о том, что задел едва начавшую заживать ссадину, каковой наградил его конь Стрепета, а после о принятом решении.

– Ладно. – Княжич ударил себя ладонями по бедрам. – Ладно. Что расселся? Когда поединок-то? На рассвете небось?

– Откуда знаешь наши обычаи?

– Я не обычаи знаю, а таких, как твой вождь. И я сражался с ним, знаю, каков он в бою.

– Но ты проиграл.

– Я не победил. Но бой еще не кончен. Я тебе помогу.

– Я нэ приму помощи того, кто сдался в плэн. – Шатай плюнул на две стороны.

– А того, кто зарубил подземную тварь, когда все вы уносили ноги? – уточнил Влас.

Шатай нахмурил светлые брови. Победить он не чаял, но и умирать не хотел. А Власу глупый шлях был нужен живым.

– Вы, срединники, нэ дэлаете ничего, что нэ принэсет выгоды. Твоя выгода в том, что ты надэешься на мою защиту?

Княжич поманил Шатая к себе и заговорщицки шепнул:

– Или мне просто очень-очень скучно.

* * *

– Он бьет снизу вверх, вот так.

– Я знаю, как он бьет. Я живу в его плэмэни.

– Ты смотрел на него как на вождя, а теперь посмотри как на противника. Когда он бьет вот так, силы в ударе больше, чем можно отвести. Но ты ловок и быстр, поэтому убегай.

– Дэти Мертвых зэмель не убегают!

– Если жить захотят, то научатся, – отрезал княжич.

Пышные листья вишни прятали их от лагеря, а шум воды приглушал звуки. Даже крепко спящая травознайка не шелохнулась, когда меч Шатая улетел в сторону.

– Да что ты в него вцепился, как в палку! Не держи крепко, так скорее выбьют!

Шатай сцепил зубы:

– Нэ учи мэня драться, раб.

– Да тебя учить пустое! Все как об стенку горох!

Вот когда княжич понял старого дядьку Несмеяныча! Учить того, кто и без помощи мнит себя мастером, – наказания хуже не придумаешь!

Но чего вдосталь было у шляха, так это резвости. И как знать, может, она и защитит Шатая от вражеского клинка. Лишись мальчишка жизни, Влас по нему не горевал бы. Но найдется ли среди шляхов еще один столь же простодушный, кто исполнит любую прихоть девки из Тяпенок? Дикий народ! Могучий, ражий… но дурной. Бабы, вишь ты, у них великая ценность! Да в Срединных землях таких ценностей двенадцать на дюжину! И каждая рада юбку задрать, чтоб пристроиться повыгоднее. Эта вот только одна…

Взгляд нехотя метнулся к кострищу, у которого спала Крапива. Не то по рождению слабоумная, не то прикидывается. Он ее молодшей звал! Честь, за каковую иные девки волосы бы друг дружке повырывали! В родной деревне-то очередь из женихов к ней не стояла, а тут в княжеский терем зовут и не глядят, что хворобная. В сытость и достаток. В шелка бы одевалась травознайка, блестящие каменья в ушах носила. Небось погодя и прекратила бы стрыкаться. А нет, так в столице ведьму сыскать дело нехитрое, небось вылечила бы проклятье. Но нет же, не люб ей княжич! Тьфу! Теперь вместо шелков мокрая рубаха, а вместо каменьев угли в костре.

– Не так бей! – озлился Влас. Отвлекшийся на девку, он пропустил удар по уху, и в голове зазвенело. – У вашего вождя левая нога слабая, на нее и тесни!

– Ему подрэзал колэно в бою Змэй, нэдостойный имэни! Я не стану использовать рану…

Влас молча шарахнул пяткой по голени, и Шатай свалился.

– Не зевай! В бою до́лжно использовать все, если хочешь выжить. Обман, старую рану, ослепившее врага солнце, пыль, брошенную в глаза. Что станется с аэрдын, если ты помрешь?

«И что станется со мной?» – добавил Влас про себя.

– Аэрдын возьмет сэбе другого мужа из шляхов! И никто нэ посмэет обидэть ее!

Не сумел Шатай спрятать тревогу в голосе, а Влас умело за нее зацепился.

– Да, вы не обижаете женщин. Она будет в безопасности, – облизал он обветренные губы и добавил: – С кем-то другим. С кем-то, кто станет ласкать ее ночами.

Шатай неуверенно возразил:

– Аэрдын нэ дозволяет касаться себя. Нарушивший запрэт станэт таким же уродом, как ты.

Угол рта у Власа дернулся. Что уж, красавцем его и впрямь больше не назовут. Ожог разделил лицо надвое, а правая рука сплошь была как мятое полотенце. Но и шляха он задел за живое, поэтому продолжил:

– Но он сможет любоваться ею. Когда девка скинет сарафан, когда расплетет косу, когда, нагая, омоется в озере.

Отчего-то сказанное ожило в памяти княжича, и он сам разозлился на выдуманного безымянного шляха не меньше Шатая.

Русые лохмы мальчишки вздыбились, как шерсть на загривке пса. Он зарычал и, не подбирая меча, кинулся на противника. Обхватил его за пояс, и уже вместе они покатились по земле. Влас коротко охнул, в грудине что-то хрустнуло. Проснулась Крапива.

Обыкновенно девки вопят, когда случается драка. А кто поумнее, тот попросту держится дальше. Травознайка умом не блистала и, как помнил Влас, даже в настоящем бою лезла в самую толкучку. Вот и на этот раз она не отсиживалась, а сорвала с рогатины высохшие порты и наотмашь хлестнула сцепившихся мужей.

– А ну-ка, разошлись немедля! – крикнула она. Тут же оробела от содеянного, подтянула соскользнувшее одеяло и буркнула: – Что вы тут учудили?

Шляховский юнец вскочил и задрал нос:

– Я учил раба молчать, пока его нэ спросили!

Влас же остался сидеть на траве, еще и устроился поудобнее, согнув одну ногу в колене.

– Он просил научить его драться, – с наслаждением доложил он. – Сам-то не умеет.

– Это нэправда! Я могу убить тэбя прямо сейчас!

– Вот, значит, как? – Княжич скрестил руки на груди и выложил теперь уже все до конца: – Этот дурень бросил вызов вождю, но знать не знает, как его победить.

Лекарка охнула. Подалась было к шляху, но устыдилась наготы и поспешила натянуть одёжу, закрываясь от мужчин одеялом. Ругаться при этом не прекращала:

– Шатай! Да как так-то? Что это ты удумал? Зачем?! А если тебя убьют? Против своих же… Как можно?!

Мальчишка бросил на Власа страдальческий взгляд, а тот пожал плечами:

– Бабы, что с них взять.

– Я немедля пойду к Стрепету! Хороший вождь не примет вызова от…

– От кого? – только и спросил Шатай. Спросил так, что всякому стало бы ясно: немного осталось, чтобы стрела сорвалась с тетивы.

Всякому, но не перепуганной девке.

– …слабого, – закончила она, так и не расслышав вопроса.

Шатай улыбнулся. Бедовой улыбкой, от каких добра не ждут. А после поднялся и пошел прочь.

– Шатай! Стой, куда? Да стой же!

– Ну что, лекарка, – помрачнел Влас, – начинай выбирать себе нового мужа.

Глава 9

Заря едва занималась, прогоняя ночную сырость, но шляхи, против своего обыкновения, уже не спали. Они собрались на границе зеленого острова и степи, там, где мягкая поросль становилась желтым сухостоем, хрустящим от жажды. Племя Иссохшего Дуба образовало Круг, и ступить в него значило начать поединок. Стрепет бормотал что-то в лохматую бороду, ветер трепал его нечесаные волосы. Он стоял рядом со своими людьми, не спеша пересекать лежащую в пыли черту. А вот Шатай, приближающийся широким твердым шагом, полнился решимостью.

– Шатай, стой!

Крапива спешила за ним, но упрямец не оборачивался.

– Свэжэго вэтра в твои окна, – поприветствовал он вождя и, не замедляясь, пересек границу.

Стрепет устало вздохнул и пошел за ним.

– Вождь! – крикнула Крапива. – Вождь!

Все чудилось – не успеет. Запутаются в траве босые ступни, зацепится рукав за ветку, а то и княжич, неотрывно следующий за нею, остановит. Но Стрепет уважил девицу, подождал. У Крапивы сердце бухало в горле, когда она оказалась с ним рядом.

– Вождь, останови бой! – задыхаясь, попросила она. – Свежего ветра в твои окна…

– Свэжэго вэтра, аэрдын. Вэлика жэ твоя сила, если раб нэ подох.

Он глядел не на нее, а на княжича, и Влас рад был покрасоваться: подбоченился, прищурился.

– И тебе не хворать, вождь. Давно нам с тобою следовало завести разговор, – зловеще произнес пленник. – Нынче, как видишь, я в силах вести беседу.

Стрепет сплюнул на две стороны:

– Я нэ говорю с рабами и трусами.

– И не говори. Я-то ни тем ни другим не слыву.

У вождя вырвался хохот, и племя неуверенно подхватило его. Крапива закусила косу и не на шутку обрадовалась, когда Влас вышел вперед и встал меж нею и Стрепетом. Приблизился и Шатай. Он нетерпеливо притопывал ногой, а ладонь его сжимала и разжимала рукоять кривого меча.

В эту самую рукоять Влас и вцепился. Никто и уследить не успел за движением, и лишь богам известно, скольких трудов княжичу стоило его совершить. Сталь свистнула и понеслась к вождю.

Мгновение Влас был счастлив. Что там случится с ним после того, как Мертвую землю обагрит кровь ее сына, он не думал. Думал лишь о том, что наконец завершит бой, из которого с самого начала должен был выйти победителем. Бой, который дорого обошелся дядьке Дубраве.

Но мгновение коротко, и лезвие встретила булава Шатая. Клинок отлетел в сторону, подняв в Круге клуб пыли.

– Как смэешь?! Раб! – взревел Шатай.

Не отведи он удара от вождя, тот и сам не остался бы в долгу. Да и много ли силы нужно, чтобы уложить изможденного пленника? Это тебе не с отдохнувшим да сытым княжичем сражаться! Но оттого, что меч из его руки выбил мальчишка, Влас взъярился не на шутку:

– Такова твоя благодарность, шлях?! Что же, когда ты лишишься головы, твой вождь может выбрать себе более достойного соперника!

Всех меньше взволновался сам Стрепет. Будто не его жизнь грозило оборвать острое лезвие. Глядя, как Шатай поднимает клинок, он сказал:

– Я нэ стану сражаться с рабом. Раб уже проиграл самое цэнное, что имел, – свободу. Он нэдостоин чэстного боя.

– Тебе ли говорить о чести! – Влас сцепил зубы, готовый разодрать глотку врагу. – Ты трус, если не хочешь драться со мной!

Не спеша стянув в хвост лохматые волосы, Стрепет проговорил:

– Это ты трус, а твои воины прэдатэли. Иссохший Дуб был гостэм в дэрэвнэ, а вы начали бой, но нэ сумэли достойно его завершить.

Влас стиснул зубы: он и сам не раз и не два пожалел о содеянном, но не отступать же теперь?

– Вы брали с Тяпенок дань. Люди просили нас о защите, и мы защитили их.

«А заодно ограбили сами», – могла бы добавить Крапива, не перехвати у нее дыхание от страха.

Стрепет не торопился. Он отвязал от пояса ножны, а после выложил и два ножа, оставшись безоружным. И лишь потом удостоил ответом невольника. Да не просто ответом! Он выпростал вперед широкую ладонь, сжал шею княжича сзади и прислонился лбом к его лбу. Кто незнакомый со степными обычаями подумал бы, два друга встретились. Но в Мертвых землях так читали приговор. Влас отбился бы – не столько силы было в том захвате. Но его движение опередили слова вождя. Он сказал вроде тихо, но ближники услышали, а остальным передали.

– Мы шли к вам за миром, – сказал он. – А вы встретили нас железом.

Вот когда Влас понял, что не только себе на шею Лихо посадил. Сколько ни пытался отец замириться со степняками, а те все одно устраивали набеги на границы Срединного царства, откусывая от них все бо́льшие куски. И, послушай горячий княжич мудрого Дубраву, принес бы в дар Посаднику не голову врага, а наруч друга.

– Мы… не знали, – глухо выдавил он.

Вот где спросить бы совета у старого Несмеяныча! Небось повернул бы все в шутку да поладил с суровыми воинами! Но Влас не Дубрава и найти слова, способные перевесить тяжкое оскорбление, не умел. Подумать же ему не дали, потому что Стрепет отпихнул пленника и обратился уже к своим людям:

– Сыны Мертвых зэмэль! Вы следовали за мною на запад, к блэдным людям. Вы спрашивали, что ждет нас в Срэдинных зэмлях, но нэ получали отвэта. Вы вэрили своему вождю и исполняли приказы.

– Так, вождь! Так! – поддержали его сыновья.

Дальше случилось то, чего никто не ждал. Стрепет опустился на колени, упер ладони в землю и склонился.

– Но я ошибся, – сказал он. – От блэдных людэй одно зло, и вы вольны вэрнуть мэня Мертвой зэмлэ.

Никто не шелохнулся, лишь взгляд Власа метнулся к оружию вождя, выложенному в ряд подле Круга. Шатай, у ног которого происходило действо, и вовсе побелел.

Выждав немного, Стрепет поднял голову:

– Что ж, тогда слушайтэ дальше. Отнынэ и впрэдь, и Круг мнэ свидэтель, я нэ стану молчать. Все задуманное мною будет открыто прэд вами и прэд нэбэсным свэтилом.

Будто вняв исповеди, солнце слизнуло мрак с горизонта: боги освятили обряд. Шляхи загомонили, кто-то нарисовал в воздухе пузатый знак света.

– Я вел вас прочь из стэпи, потому что стэпь больше нэ принадлэжит вольным всадникам! Я вел вас в Срэдинные зэмли в страхе пэрэд Змэем!

Гомон перерос в проклятья. Крапива вжала голову в плечи прежде, чем разобрала, что ругань предназначалась не вождю, а тому, кого он назвал Змеем.

– Змэй подчинил сэбэ много плэмен. Кто-то из них сражался. Кого-то нэ стало. Плэмя Иссохшего Дуба нэ выстояло бы пэрэд мощью Большого Вождя, да развэрзнэтся зэмля под его конем! – Стрепет горько сплюнул.

Шатай стиснул кулаки.

– Мы могли сражаться, вождь, – выдавил он. – Мы нэ трусы, чтобы бэжать!

– Мы могли сражаться, и мы погибли бы! Ты молод, Шатай, и ты жаждэшь лишь славы для сэбя. Но долг вождя – обэрэгать плэмя. Поэтому мы больше нэ идем на запад. Мы отправимся на восток, туда, где стоит шатер Змэя. – Ропот усилился, и Стрепету пришлось напрячься, чтобы перекричать его. – И мы склонимся прэд ним, а в дар отдадим княжича Срэдинных зэмэль и вэдьму аэрдын! И станэм частью нэпобэдимого войска. – Для одного только Шатая он добавил: – Ты нэ станэшь ей мужем, потому что аэрдын будэт принадлэжать Змэю. – И закончил во весь голос: – Или вы вправэ выбрать нового вождя чэрэз Круг. Я все сказал, Иссохший Дуб. Рэшай.

Не сразу Крапива поняла, о чем толковал вождь. А поняв, не поверила.

Княжич разобрался быстрее:

– Вот тебе и любовь. – Изуродованное ожогом лицо его расплылось в улыбке. – Слыхал, Шатай? Твою аэрдын хотят продать, как корову!

Прозвучав, слова обрели жизнь. Крапива хватанула ртом воздух, но его все одно не хватало, ноги приросли к земле, а на плечи легла немыслимая тяжесть, заставившая ее осесть. Как корову… И верно, о чем, дура, мыслила, когда просилась с диким народом в степь? Княжича чаяла спасти? Ну так и его не вызволила, и сама в беду угодила!

«Змэй бэрет жэнщин силой», – всплыла в памяти ругань Шатая.

А проклятье боле не защищает аэрдын. И ничто не защитит. Никто.

– Я бросил тэбэ вызов, вождь, и я нэ отзываю его. – Шатай покачивался на ветру, как иссохшее деревце, – вот-вот сломается! – и сам не верил тому, что произнес. – Я стану лучшим вождем, а Змэй достоин лишь смэрти, но никак нэ наших даров.

Диво, но не все шляхи освистали его. Кто-то робко, а там и во весь голос поддержал Шатая. И таковых было не двое и не трое.

– Найденыш говорит вэрно!

– Змэй не заслужил наших мэчей!

– Змэй нэ чтит законов!

– Пусть боги рассудят!

Так уж повелось, что Круг равнял меж собой всех. Сильных и слабых, наученных опытом и тех, кто едва взялся за меч. Круг всех делил так, как делят боги: на правых и виноватых. Так и судил. Победи Шатай в борьбе, и никто не посмеет пойти против воли богов, а русоволосого найденыша станут почитать как предводителя. Если он победит.

И не мешать бы девке своему нечаянному защитнику… Но вместо того она закричала:

– Да вы одурели! Это не бой, а бойня! Разве не видите, что силы неравны!

Кривой, прислонившийся к дереву поблизости, поморщился:

– В Круге равны всэ.

Тогда Крапива попробовала прорваться вперед, но широкоплечие мужи заступили ей путь.

– Шатай!

Он стоял там. Напуганный и гордый, светлоглазый и ошалевший от собственного безрассудства, и солнце перебирало его соломенные волосы. Он приблизился к черте, но не переступил ее:

– Я стану вождем, аэрдын.

– Он тебя убьет…

– Тогда я умру с чэстью.

Будто Лихо вдарило под колено, толкая девку. Дай миг подумать – и нипочем она не свершила бы подобной глупости. Но мига не было, и Крапива, растолкав мешающих шляхов, вцепилась в ворот рубахи Шатая, потянула его к себе и прильнула губами к губам. Сухие и горячие, они растерянно дрогнули.

Шатай целовал неумело, ударяясь зубами о ее зубы. Вкус железа появился на языке – из порезов вокруг рта шла кровь. Неловким был тот поцелуй. Неправильным и стыдным, но нужным смертнику-найденышу еще более, чем нужен воздух. И хвороба, мучившая аэрдын многие годы, не тронула шляха.

Отстранившись, Крапива прошептала:

– Выживи. Пожалуйста…

У Власа заострились скулы, но мало кого это заботило.

Стрепет вошел в Круг, и начался бой. Вождь двигался лениво, как заспанный кот. Потянулся, и дыхание ветра прижало к мощному торсу рубаху. Против худощавого парня вождь был что скала. Но, и теперь Шатай то ясно подметил, неприятель действительно берег левую ногу. В другой раз юный степняк с честью принял бы смерть. Разве может быть смерть достойнее, чем от рук вождя? Но за Кругом стояла аэрдын, и навряд кто-то ныне возьмет ее в седло.

Снаряжение противника лежало за освященным лоскутом земли, и если по правде, то Шатаю тоже следовало разоружиться. Но сразу не докумекал, а теперь поздно, и он обнажил меч.

– Десяток ударов сердца, не больше, – процедил Влас.

Уж до чего противен был княжич, а все ж оттого, что рядом оставался хоть один срединник, Крапиве легчало. Все переменилось этим утром: шляхи, у которых она мстила себя защищенной, вдруг оказались врагами, а гости – пленом. Вот и вышло, что с Власом у нее куда как больше общего, чем хотелось.

– До чего?

Княжич удивленно изломил брови:

– Ну, ты, чать, не совсем дремучая. До того, как вождь его уложит.

– Но ты же… учил его…

– Угу, и обучил воинскому ремеслу от начала до конца, пока ты спала, – едко хмыкнул Влас. – Лучше начинай думать, как будем торговаться со старым вождем, а не надейся на нового.

В то, что всякому дуралею боги могут внезапно отмерить везения, Влас верил, но пустыми надеждами себя не тешил. Не задумай Стрепет расплатиться его и Крапивиной жизнями с тем, кого назвал Змеем, Шатай и впрямь пригодился бы. Взял бы травознайку женою, а в качестве подарка к свадьбе преподнес бы пленника. Но главарь Иссохшего Дуба оказался непрост и играл свою игру.

– Я помолюсь за него, – пролепетала девка.

Влас брезгливо скривился:

– От молитвы проку немного.

– Я хоть что-то делаю!

– Угу. Лихо к нам приманиваешь.

Она хотела еще что-то сказать, злое и резкое. А как иначе выразить ужас? Щеки алели от ярости, глаза сияли ярче восходящего светила, губы налились кровью.

«Свезло же поганому шляху перед смертью девку приласкать!» – подумал Влас, но тут же одернул себя и резко выдохнул: нашел кого разглядывать! Куда важнее было то, что творилось в Круге, и там взаправду было на что поглядеть.

Шатай обходил врага по большей дуге, низко пригнувшись. Острие меча его клонилось книзу, но ладонь сжимала рукоять не крепко, а как учил Влас – чтобы единым взмахом изменить положение клинка. Стрепет же, не то издеваясь, не то жалея мальчишку, стоял, уперев кулаки в бедра, даже не поворачивал головы. Ему и не требовалось: восход нарисовал на земле длинные тени, вторящие каждому движению.

Шатай боялся моргнуть, чтобы не пропустить удар; Стрепет, напротив, прикрыл веки. Не на поединок вышел, а нерадивого сына приструнить, право слово!

– На левую… – едва слышно прошептал Влас; неужто взаправду болеет за юнца?

Крапива села на землю у его ног, зажмурилась и сложила под носом сцепленные в замок руки:

– Матушка Рожаница, помоги! Не допусти убийства, сбереги! Это из-за меня все, я не хотела… Матушка, меня накажи, а не невинного!

Влас закатил глаза. Ишь, невинного нашла! Ни один степняк не ушел из Тяпенок, не замаравшись кровью. Этот тоже наверняка кого-то зарезал. Может, этой самой девки отца или брата, а то и жениха. А она молится за него. И целовать полезла, гульня! Право, все бабы одинаковы.

Напряжение кинуло мальчишку вперед, солнце царапнуло клинок, но Стрепета там, куда обрушился удар, уже не было. Он сдвинулся самую малость, но хватило, чтобы глупец проскочил мимо и упал, ведомый собственной силой, вложенной в замах. Стрепет ткнул его пониже затылка основанием раскрытой ладони. Влас зашипел: сколько раз его самого так же учил уму-разуму Дубрава Несмеяныч!

– Матушка, убереги, сохрани…

Лепет травознайки беспричинно гневил княжича. Эка невидаль – девка молится! Но почему о чужаке из дикого племени?

Влас прорычал:

– Толку с твоей молитвы… Рот закрой!

– Матушка Рожаница, ты милостива и добра, не оставь без помощи…

Шатай мог бы сразу войти в Круг безоружным: ровно через десять ударов сердца он лишился меча, а чуть погодя ножей и булавы. Ему доставало верткости, чтобы не попасть в захват, но нападать он больше не чаял – свой бы живот сберечь. Скоро мальчишка растерял и бесполезную гордость: начал теснить врага на левую ногу, а раз даже ухитрился и заставил на нее прыгнуть, отчего вождь теперь заметно хромал.

Лекарка шевелила обветренными губами, и Влас подумал, что о нем так горячо никто никогда не молился. Властный отец сам верил и сына учил, что надобно не богов просить о подмоге, а делать дело; мать, выскочив замуж за великого Посадника, больше заботилась о тряпках да драгоценных уборах. Дружина же… те, с кем Влас вместе вырос, с кем постигал воинское ремесло… они набивали и без того полные карманы, когда степняки увозили княжича в Мертвые земли. Девка слезливая, и та храбрее их оказалась!

– Замолчи, ты ему не поможешь, – выплюнул он и добавил: – Закрой рот, или я заставлю тебя!

А травознайка как не слышала. Что же… Только что девка целовала грязного шляха, значит, не так нерушимо ее проклятье, как думалось Власу. Он сжал ее плечо, вздернул и повернул к себе лицом:

– Замолчи, сказал!

Пальцы жестко стиснули подбородок, мазнули по губам, и чувство, вспыхнувшее под сердцем, ошарашило княжича: зависть! Шляха она целовала по доброй воле, а от него, княжича, защитника и красавца, отбивалась! И почти сразу после пришла боль. На сей раз, наученный горьким опытом, княжич не стал упорствовать и отпустил аэрдын. Но проклятье успело цапнуть его за руку – не тронь!

В глазах травознайки загорелось торжество.

– Не смей ко мне прикасаться! – рявкнула она. – Иначе следующее зелье, которое ты выпьешь, будет ядом!

Ожидала ли она от себя подобной дерзости? Во всяком случае, знатно покраснела.

– Ах ты ж… ведьма!

Раньше стоило додумкать: никакое проклятье девку не мучит. Лишь самое обычное колдовство течет в ее жилах, и кого ранить, а кого ласкать, решает она сама.

Когда же она вновь вернулась взором к бою, случилось то, во что княжич нипочем не поверил бы. Редкие желтые островки трав на иссушенной земле зашевелились, как живые. Быть может, их побеспокоил ветер, а может, от пережитых в плену тревог зрение обмануло Власа. Но сухостой пустил зеленый побег и зацепил ногу Стрепета. Тот запнулся, дав Шатаю лишнее мгновение, и парень не упустил его. Быстрый и бесшумный, здесь он не мог проиграть. Ударил Стрепета под колено, аккурат туда, куда указывал Влас, добавил по уху кулаком… Еще один удар в шею – и противник пал бы. Любой степняк, кряжистый и тяжелокостный, приложил бы достаточно силы, и Влас справился бы, но Шатаю не хватило веса. Вот где подвела смешанная кровь да кость, по-птичьи тонкая!

Тычок в шею не лишил Стрепета воздуха, а лишь оставил после себя пятно, грозящее превратиться в синяк. Он поймал руку противника в запястье и сломал, как сухую ветку. Шатай позеленел, но Стрепет не выпускал руки до тех пор, пока противник не опустился на колени. И тогда только громко, чтобы услышал каждый, сказал:

– Боги за мной. Срэдинный выродок и аэрдын станут данью для Змэя.

Никто не посмел выступить против.

Глава 10

После Круга было так: шляхи собрались споро и ни слова не говоря. На Крапиву старались не глядеть, однако и отойти не давали. Только Шатай все норовил прорваться к ней, но Стрепет крепко держал его за плечо и что-то втолковывал. Когда же вся поклажа оказалась притороченной к седлам, вождь мотнул головой в сторону пленников, и им подвели коня.

– Рабам вэлено ехать возлэ ближников, – процедил Оро, неотрывно следующий за вождем. Он всего меньше желал отдавать своего скакуна, но и ослушаться приказа не смел.

Едва устроившись в седле, Влас отпихнул степняка и хлестнул коня. Крапива, сидящая с ним, непременно свалилась бы, ведь ей не досталось даже стремян, чтобы упереть ноги, но мерин стоял как вкопанный.

– Ну! Пошел! – бесновался княжич, но конь только фыркал и беспокойно переступал копытами.

В Тяпенках нередко судачили, что дети степи не люди, а лишь прикидываются. Что они говорят с Мертвой землей, что чуют, где скрыт родник, и что кони их слушают лишь хозяев. Вот и представился случай убедиться в каждой из врак. Степь, заживо сдирающая с чужаков кожу, будто ласкала своих сыновей. Без воды шляхи могли ехать целый день, а Крапиве ветер мигом сушил горло. Стрепет не то знал наперечет все сокрытые родники, не то в самом деле безошибочно чуял, где можно пополнить бурдюки. И кони их не двигались с места, покуда не прикажет хозяин.

– Ну!

Влас хлестнул мерина хвостом веревки, что стягивала ему руки, а тот, вместо того чтобы сорваться в галоп, взбрыкнул и непременно свалил бы нахала, не вцепись он в Крапиву, а та в гриву.

Оро пришел в неистовство.

– Грязный раб! – прокричал он и свершил то, что не удалось мерину, – стянул Власа на землю.

Зелья лекарки были поистине волшебны, поэтому княжич не упал, как надеялся шлях, а ловко приземлился, присел и ударил в челюсть спутанными запястьями. Рывок дался ему непросто, и, едва выпрямившись, Влас коротко охнул и потянулся к боку, но отдернул руки и отскочил в сторону, спасаясь от нового тычка.

– У меня в дружине ты бы чистил стойло от навоза! – крикнул он.

Оро в долгу не остался:

– Дружина, бросившая своэго вожака, сама только чистить навоз и годится!

Краска отлила от лица Власа. С самого начала он не был осторожен, но тут вконец обезумел – кинулся на врага со звериным рычанием. Но подоспел второй ближник, и спесивого княжича заломали. Когда, досыта угостив тумаками, невольника вернули в седло, он даже усидеть не мог. Пришлось приматывать веревкой, и все равно Крапива удерживала его от падения. Она сидела впереди, отвоевав себе стремена, а Влас навалился ей на спину и шумно дышал в шею. Сначала аэрдын береглась, опасаясь ожечь и без того калечного дурака, но быстро оставила затею. Коли Влас настолько глуп, чтобы нарочно нарываться, что толку осторожничать?

А тот знай зубоскалил!

– Где же твое проклятье, ведьма? – прошептал он. – Или оно появляется, только когда я тебя целую?

– Тронь – и узнаешь, – прошипела Крапива. – Зачем злишь шляхов? Снова хочешь пойти пешком за обозом?

Правду молвить, всего жальче ей было потраченного зелья. Нужные травы в Мертвых землях найти непросто, а требовалось их княжичу много. И вот, едва подлечившись, он снова лезет в драку!

– Размяться хотел, только и всего, – фыркнул Влас. – И вот еще, разжился.

Он прильнул к ней теснее и просунул связанные руки под локоть. А меж ними обнаружился нож.

– Это что?

– Ты, чать, не слепая. Сама видишь.

– Откуда?

– Да тише ты! Шлях этот… Кулаками помахать любитель, а за вещами не следит. Вот я и подрезал. Достань.

Травознайка подчинилась:

– Не дергайся! Задену – обожгу!

– Что-то ты о том не думала, когда шляха своего целовала, – зло бросил княжич. – Режь давай!

– Он… не мой. – Прикрывшись широкими рукавами, Крапива принялась пилить веревку. – Я думала, проклятье его охолонит и боя не будет.

– Придумывай больше. Осторожно, палец не отрежь!

– Я тебе лучше язык отрежу!

– Ой, допросишься, девка… Сбегу один, а ты выбирайся как знаешь!

Веревка едва не упала, но Влас подхватил ее и сжал так, чтоб казалась целой, а нож спрятал в рукав.

– Как сбежишь? Шляховский мерин нас не повезет, вокруг на три конных перехода Мертвая земля, а у нас ни воды, ни еды! Лучше подождать, и…

Теперь только Крапива поняла, что первый день ехала с Шатаем ровно посаженка. Ей вволю давали пить и пройтись, коли жесткое седло натерло бедра; никто не следил, когда она отдалялась справить малую нужду, а на привале скармливали лучший кусок. Нынче же они с Власом оба были пленники. Голодом ее, конечно, не морили, но и размачивать жесткое мясо нарочно для лекарки никто не спешил. Шатаю же и вовсе воспретили приближаться к аэрдын, дабы тот не сотворил какую глупость.

Оро вел скакуна в поводу и неустанно сыпал проклятьями, заодно следя, чтобы пленники не вздумали опять бежать.

– И то верно. Тебе ведь все равно, с кем миловаться. Не один шлях, так другой. Ляжешь под этого их Большого Вождя… Я слыхал, как в племени шептались: он имеет баб, как кобылиц, а сам ненасытен, как жеребец. А одну, что не пожелала разделить с ним ложе, отдал своему войску, и они брали ее по очереди. Снова и снова.

Он шептал, низко нагнувшись к ее уху. Горячее дыхание обжигало висок, и Крапиве казалось, что проклятье обернулось против проклятой. А Влас все говорил и говорил, и рассказы его были один страшнее другого.

– Ты все врешь… Шляхи не делают такого с женщинами…

Воздух застрял в груди, от жара горела кожа.

– Змей не чтит степных обычаев, тебе говорил о том Шатай.

– Меня защитит проклятье…

– Не защитит. Змей найдет способ взять тебя.

– Ты врешь!

– Правда? Тогда почему я касаюсь тебя сейчас, а ты не колдуешь?

Он отдернул руку, и тогда только Крапива поняла, что Влас держал ее за пояс не поверх рубашки, а под ней. А он еще и добавил:

– У тебя гладкая кожа, Крапива. Змею понравится трогать ее.

Крапива едва успела согнуться. Показалось, что нутро изверглось наружу, а конь шарахнулся от смрадного запаха.

– Эй, ты что?! – На мгновение в голосе княжича мелькнуло беспокойство, но он быстро вернул ему прежнюю едкость. – Никак помирать собралась?

Поплохей мужу, и над ним посмеялись бы: эка неженка! Об девке же, пусть и предназначенной в дар Большому Вождю, заволновались все, а всех пуще Шатай. Он подстегнул скакуна и мигом оказался не в хвосте обоза, а в самом начале, где теперь ехали срединники.

– Аэрдын!

Она подняла на него слезящиеся глаза и прошептала:

– Я не хочу к Змею…

А после в голове помутилось, и темнота накрыла ее.

* * *

Они остановились у россыпи валунов, каждый из которых превышал рост человека и защищал племя от ветра. И многие из тех, кто шел за Стрепетом, заглянули в закуток, где вождь приказал уложить аэрдын. Суеверные и мнительные, они сочли, что боги гневаются и не желают, чтобы женщина досталась противному степи Змею. Княжич глядел на это с одобрением: шляхи роптали, все чаще упоминая Круг. Уж не лучше ли было победить молодому и гордому Шатаю? Пошли бы за тем, кому честь дороже жизни…

Крапиву трясло как в лихорадке. Ей устроили лежак и принесли еды, но, оставшись одна, она так и не открыла глаз. Все чудилось, черный монстр лижет ее горячим шершавым языком, сдирая кожу до костей.

Заскучав, Влас пихнул ее мыском:

– Эй, девка! Кончай придуриваться.

Но она не издала ни звука, лишь сильнее задрожала всем телом.

– Эй! Де… Крапива! – Влас проверил, чтобы никто не подглядел, и скинул веревку с запястий. Присел с ней рядом и легко коснулся плеча. – Крапива… Неужто правда напугалась?

Пугаются мыши при виде кошек, эта же, не ровен час, рассудка лишится. Тяжелый ком закрутился в животе у княжича. Если девка до того оробела, лишь представив грядущее, то каково ей было, когда Влас поймал ее в поле?

– Послушай… – Собственный голос стал чужим и сиплым, Влас с трудом проглотил слюну. – Я не хотел… Ты зря так… Я придумал все! Ну, может, и не все, но точно половину… Змей ничего не делает с женщинами. Я даже не знаю, кто он такой. Эй! Да не трясись ты!

– За что ты так со мной?

Она посмотрела на него с укоризной. Синие очи полнились слезами. Девка не давала им пролиться, но голос выдавал. Она села, прижалась спиной к валуну и обняла себя за плечи. Ее продолжала бить дрожь.

Влас и сам не ведал, отчего рассвирепел. Отчего тянет намотать на кулак золотую косу? Отчего так манят искусанные алые губы? Отчего хочется содрать с девки поганые шляховские тряпки?

Княжич запустил пальцы в волосы. От пота и ветра смоляные пряди, так лю'бые девкам, свалялись в колтуны. С уродливым шрамом, покрытый ссадинами, а может, и с поломанными ребрами, он и сам теперь не более желанен, чем Змей, которым пугал Крапиву. Слова вырвались прежде, чем княжич понял, что сказал:

– Ты целовала его.

– Я…

– Целовала его! Он убивал у тебя на глазах!

– Он добр ко мне… – пролепетала Крапива.

– Он резал твоих односельчан! И его ты… не боишься. Его – нет, а меня – да! Стоит мне тебя коснуться, и…

– Да…

Он нагнулся к ней:

– Я никому не дам тебя в обиду, слышишь? Ни Змею, ни шляхам. Никто не коснется тебя, пока сама не захочешь. И я тоже. Я вытащу нас отсюда.

Влас хотел погладить ее по плечу, но Крапива шарахнулась. Княжич побелел:

– Что? Страшен? Урод? Так ты меня таким и сделала!

Крапива закрыла уши ладонями:

– Да, я боюсь тебя! Но не из-за… – Она судорожно проглотила ком в горле. – Не из-за твоего лица. А из-за того, кто ты есть.

– Значит, дикарь милее княжича? Так, может, и правда тебя стоит Змею отдать!

– Дикарь милее того, кто пытался взять меня силой, – твердо проговорила она и встала на ноги; Влас тоже поднялся. – Милее того, кто посчитал отцовское богатство оправданием для бесчинств.

Она наступала. Княжич вдруг оторопел и попятился. Не запуганная девка стояла пред ним, а женщина, способная оборонить себя и свою честь.

– Таким, как ты, место в отхожей яме! И пусть теперь твое лицо будет так же уродливо, как и душа!

– Шляховская подстилка! – выплюнул Влас и тут же получил пощечину.

Щека разгорелась, в ушах зазвенело. Княжич ожидал приступа боли, но отчего-то проклятье не ожгло его. Проклятье – нет, зато касание девичьей ладони заставило кровь вскипеть.

Крапива охнула и прижала руку к груди. Отступила. Теперь Влас сделал шаг к ней, и в черных глазах его загорелся знакомый пламень. Крапива ударила снова, но и тогда проклятье не пожелало защитить аэрдын.

Влас кинулся к ней, как вырвавшийся из клетки зверь. За единое мгновение придавил спиной к шершавому горячему камню, пятерней ухватил за затылок, чтобы не вырывалась, и припал к открытому в удивлении рту:

– М-м!

Отстранился лишь, чтобы глотнуть раскаленного воздуха, и снова придушил упрямую девку поцелуем. Там, в поле, колдовство обжигало Власа, здесь же досталось Крапиве. Кожа горела от поцелуев, нечем становилось дышать. И не страх заставлял ее рыбешкой трепыхаться в стальных объятиях, а злость.

– Стань моей! Стань… моей! – просил княжич, захлебываясь ее дыханием. – Я смогу тебя защитить…

Она сомкнула зубы, и в поцелуй вплелся привкус крови. Влас вскрикнул и отстранился, а Крапива, запрокинув голову к безжалостному солнцу, сказала:

– Ты себя защитить не можешь, княжич. – И девушка ядовито усмехнулась. – Княжич… без княжества. Без дружины. Без друзей. Никого-то у тебя не осталось. Ты не защищать меня должен, а умолять о защите. Потому что больше некого.

Что ж, даже без проклятья она могла обжечь. Да, пожалуй, еще и сильнее, чем колдовством.

Крапива сбросила его руки и отошла, а Влас остался. Он лег на землю и вперился взглядом в вышину. Дневное светило раскалило камни, как сковороду в печи, в безоблачном небе кружили смрадные птицы, высматривая жертв. Прячущиеся меж валунов люди казались им лакомой добычей, а Власу думалось, что он и впрямь лежал тут дохлой тушей: слишком слабый, чтобы сражаться, не в силах сбежать. Преданный друзьями. Презираемый врагами. Отвергнутый. Оставалось лишь ждать, пока голодные твари явятся, чтобы выклевать ему глаза. А уж кем те твари будут – смрадными птицами, племенем Иссохшего Дуба или тем, кого зовут Змеем, – не все ли равно? Итог один…

Влас лежал без движения так долго, что мир вокруг превратился в раскаленную белую пелену. Голова отяжелела, в руках не осталось силы. Уж не потому ли безумная затея, что зрела в его голове с самого утра, наконец обрела форму?

Ясно, что приставили к ним сторожей. Ну как пленники предпочтут мучительную смерть от жажды в степи, лишь бы не попасть к Змею? Но ни один из тех, чье бормотание звучало из-за камней, не заметил лазутчика. Шатай будто бы вырос из-под земли и крадучись приблизился к Крапиве.

– Шат…

Он приложил палец к губам и сел с нею рядом.

– Дай, – попросила лекарка.

Сломанное запястье шлях перевязал абы как, и оно грозило срастись криво, и то если повезет. Но Шатай замотал головой. Соломенные волосы его хоть и были длиннее, чем носили срединники, но не прикрывали свежий кровоподтек на подбородке.

– Я тэбя нэ отдам, аэрдын, – сказал он. – Сэгодня я украду тэбя, и наш союз благословят боги. Стрэпэт вождь, но Рожаница стоит выше вождя. Он нэ посмэет пэрэчить ей.

Влас приподнялся на локте и фыркнул:

– Наивный дурак. Твой вождь плевать хотел на законы степи. Он всего лишь хочет спасти собственную шкуру! Если бы ты победил в Круге, племя признало бы тебя. Но ты слабак.

Нарочно ли княжич раззадоривал горячего юнца, было не понять. Но Шатай будто дышать перестал.

– Быть можэт, тэбэ самому стоило встать против вождя? – раздельно произнес он.

– Да уж с меня избитого проку было бы больше, чем с тебя здорового! Вот только твой вождь трус и моего вызова не принял!

– Ты нэ смэешь звать вождя трусом!

– И кто же мне запретит? Уж не ты ли? Он не согласился на честный бой, потому что знал, что ему не победить!

– Идем. – Шатай подскочил, мигом оказался около княжича и вздернул его за плечо. – Идем, – вновь сказал он. – Повторишь свой вызов, и Стрэпэт примэт его! Давно пора казнить тэбя. Аэрдын, будь здэсь!

Но травознайка нахмурилась и засеменила вслед за мужчинами. Шляхи оглядывались на них с интересом: Шатай был белее снега, зато пленник с трудом сдерживал улыбку, и казалось, что не шлях ведет его, а он шляха.

Стрепет стоял в стороне от остального лагеря и самолично чистил черного жеребца. К своим коням шляхи не подпускали чужаков и скорее обрились бы налысо, чем позволили абы кому заняться столь важным делом. Завидев приближающуюся троицу, вождь устало закатил глаза. Верный конь обеспокоенно ткнулся ему в ухо мягкими губами, но хозяин оттолкнул его.

– Я вэлел Драгу не сводить с тэбя глаз, – сказал вождь.

– Нэ моя вина, что Драг плохо выполняет приказы.

– Зачэм ты привел мнэ плэнников? Я сказал, как будэт, и рэшения нэ измэню.

– Плэнник желает говорить с тобой. – Шатай пропустил княжича вперед. – Ну?

Княжич приосанился. Только лекарка заметила, что дышать он старался неглубоко, дабы не тревожить ребра. Влас же белозубо улыбнулся, как улыбался, будучи свободным человеком, и уверенно направился к вождю:

– Мальчишка сказал правду, я действительно хочу говорить с тобой, вождь. Наша встреча унесла много жизней и сделала нас врагами. Но небесное светило могло озарить и иной путь. Послушай, Стрепет! Ты вождь, а я сын вождя. Неужто не сумеем решить дело миром?

Влас подошел непозволительно близко, но Стрепет лишь брезгливо поморщился:

– Ты нэ сын вождя более. Ты мой раб.

Влас стиснул зубы:

– Не наживай врага там, где можно получить друга. Отец даст тебе любые богатства за мою жизнь. Вместе наши воины отправят Змея на прогулку с Тенью! Неужели просить милости у того, кто не чтит законы Мертвых земель, достойнее, чем заключить мир с нами?

Последний разделяющий их шаг Стрепет преодолел сам. Он потянул за спутывающую руки Власа веревку и ответил:

– Прэдавший однажды прэдаст снова.

– Племя не согласно с тобой.

– Я вождь. Я приказываю плэмэни.

Тень легла на лоб княжичу. Он выпустил веревку и, прежде чем та упала на землю, выхватил спрятанный в рукаве нож:

– Тогда племени нужен новый вождь!

Стальное жало нырнуло в податливую плоть. Стрепет растерянно потянулся к торчащей рукояти, но княжич схватил ее первым, выдернул и снова всадил острие меж ребер.

Вождь племени Иссохшего Дуба качнулся назад. Казалось, вот-вот упадет. Шатай бежал к нему и, наверное, кричал, но не слышал ни звука. Что сделал бы он, достигнув цели? Прикончил срединника или добил того, кто отнимает у него самое дорогое? Того Шатай о себе не узнал никогда, потому что Стрепет накрыл крупной ладонью рукоять, коротко выдохнув, выдернул и вонзил в грудь Власа:

– Мэж нашими зэмлями не будет мира, покуда я жив!

Они упали одновременно, отворотившись друг от друга, как рассорившиеся дети. Но если подоспевшие шляхи подняли на руки вождя и принялись зажимать раны, то княжич удостоился лишь жестоких ударов. Всех сильнее бил Шатай. Бил за то, как ловко княжич обвел его вокруг пальца. За последний упущенный шанс. За вождя. Бил и не видел, как гадливо глядит на него аэрдын.

* * *

Стрепет велел сохранить пленнику жизнь, но нынче вождь лежал под нарочно для него поставленным навесом и шептал песнь Хозяйке Тени. Разъяренные шляхи и не вспомнили приказа. Едва не до смерти забив княжича, они все ж не убили его. Но лишь для того, чтобы, распяв за руки и ноги, привязать на вершине раскаленного камня. Княжича раздели догола, из свежей раны медленно сочилась кровь. Не теки в его жилах запирающее руду зелье, Влас давно бы скончался. Только поэтому грудь его едва заметно приподнималась, когда приближалась одна из больших черных птиц.

Смрадники – так называли их шляхи – были вечно голодны и могли клевать как мертвое, так и живое. Они раздирали твердыми клювами едва запекшиеся раны, испражнялись там же, где ели, и скребли когтями по запачканной землей коже. Голова умирающего бессильно моталась, и только стиснутые челюсти давали понять, что он вцепится в каждую тварь, что польстится на его глаза. Одна из птиц уперлась лапой в подбородок и, вытянув лысую шею, заклокотала. Но песнь смерти ей окончить было не суждено: Влас сомкнул зубы на облезлом крыле, и смрадник улетел, теряя перья.

Шатай валялся у подножия того же валуна грудой тряпок. Ему досталось куда как меньше, чем срединнику, но шлях наказывал себя за оплошность сам. Он упирался лбом в камень и скулил, как брошенный щенок. После ударялся головой снова и снова, до тех пор, пока не падал без чувств, лежал, а поднимаясь, повторял.

Лекарку не пускали ни к одному, ни к другому. И сварить лечебный отвар для вождя ей не дозволяли тоже: в недобрый час троица оказалась рядом со Стрепетом. Каждый желал ему смерти. Нет им веры!

Крапива свернулась калачиком малость в стороне от большого костра. Слышала, как Драг и Оро вполголоса ругаются, решая, стоит ли казнить хельге. И скоро договорились, что если Стрепет не выживет, то стоит. Слишком уж многие после Круга поддержали безродного Шатая. Веревка, коей девку привязали, нещадно давила, но хватало и радости оттого, что накинули ее на ногу, а не на шею. Крапива ковырнула ногтем твердую иссохшую землю и проговорила:

– Непутевую дочь ты взрастила, матушка-Рожаница…

Когда палящий зной сменился холодом, а смрадники покинули свой пост, Крапиве от жажды начало мерещиться дурное. Редкий желтоватый ковыль шевелился против ветра. Ростки пригибались, и казалось, что кто-то невидимый идет по траве. Шелест баюкал и исцелял, утешал, гладил по спине, а сгущающаяся Тьма укутывала девицу пуховой шалью.

Пыльца поднялась в воздух желтоватым туманом, а Крапиве на миг показалось, что откуда-то изнутри этого тумана доносится жужжание.

– Я слышу…

Но звук пропал раньше, чем удалось в него поверить.

Крапива осторожно ощупала веревку на ноге, но та тут же натянулась, и из темноты донесся бас Драга:

– Жэнщина, сиди смирно!

Силуэты ближников, очерченные пламенем, казались огромными. О том, чтобы сбежать от эдаких богатырей, нечего и думать. Да куда бежать? Окрест ни души, и даже если удастся добраться до Тяпенок, без княжича их все одно не уберечь.

Крапива попыталась хоть малость ослабить узел, но стоило пошевелиться, как Драг, сдавленно выругавшись, направился к ней:

– Нэ будь ты дщерью Рожаницы, выбил бы из тэбя дурь!

Девица сжалась в комок, когда он встал над нею. И уж подавно она не обратила внимания на то, как второй силуэт – Оро – покачнулся и медленно завалился на бок.

– Чего тэбэ? – рыкнул Драг.

Крапива тихонько попросила:

– Пить… И веревка… давит.

– Нэ нравится сидэть на привязи? Вождь принял тэбя в плэмя, а ты отплатила ему прэдатэльством! Тэбя стоило бы закопать в зэмлю за это!

– Я не хотела ему зла. Никому не хотела…

– Ты жива лишь для того, чтобы поднэсти дар Змэю. И может, нэплохо, что он нэ чтит обычаев.

На этих словах горло его перечеркнула черная улыбка, а голова запрокинулась. Драг тяжело осел на землю, а позади него, еле держась на нетвердых ногах, стоял Шатай. В руках он сжимал окровавленный нож.

– Цела, аэрдын?

Уж что Шатай умел, так это красться незамеченным. И пусть убить соплеменника исподтишка, подло пырнув ножом, было великим позором. Он хлебнул позора уже тогда, когда позволил срединному ублюдку напасть на вождя. Он отказался от всего, что связывало его с Иссохшим Дубом, когда принял решение. Страшное, но единственно верное.

И тут бы кинуться на шею спасителю, но вместо того Крапива, как в бреду, подползла к Драгу на коленях:

– Он умер…

– Он стоял у мэня на пути, – отрезал Шатай, и голос его почти не дрожал.

– А второй?

Шлях пожал плечами. Хотел казаться равнодушным, но тело выдало обман, судорожно дернувшись.

– Я выбрал тэбя.

Глаза его сияли в темноте. Безжалостные. Пустые. И как Крапива прежде не замечала этого? Шатай был так же страшен, как Влас. Девка ахнула:

– Как Влас? Живой?

Шлях одеревенел:

– Надэюсь, нэт.

Он опустился на колени, чтобы распустить узел, и руки его были так же холодны, как лезвие ножа, которым он оборвал две жизни.

Когда дело было сделано, Шатай сказал:

– Ты будэшь тиха как мышь. Многие уже спят, а тэ, кто бодр, стэрэгут вождя. Конь ждет нас. В сумках вода и крупа. Если… Случись что, уезжай бэз мэня и двигайся на запад.

Как тяжело дались ему эти слова, мог бы понять лишь тот, кто предавал собственное племя.

– Шатай…

– Я выбрал тэбя, аэрдын. Отнынэ ты – мое плэмя. И я должен тэбя защитить.

Она робко потянулась к спасителю, но пальцы замерли, не коснувшись щеки. Страх сковал ее. Крапива закусила губу:

– Шатай… Я не могу бросить Власа.

– Аэрдын…

– Он умирает. Он из моего народа.

– Конь нэ выдэржит троих.

– Значит, возьмем еще одного. Шатай, пожалуйста!

– Нэт. Я желаю ему смэрти.

Уж это она своими глазами видела, когда Шатай жестоко избивал пленника! Бил так, как бьют не преступника, а соперника.

– Прошу тебя! Медлить нельзя! Он… он нужен мне!

Искушение оказалось сильнее рассудка. Шатай поймал ее ладонь в свою, но тут же отпустил: Крапива обожглась.

– Ты любишь его? Его, нэ мэня?

Крапива вспыхнула:

– Да как тебе…

Шатай был страшен, но участь родной деревни могла быть куда страшнее. Крапива проглотила ком в горле и зачастила:

– Шатай, миленький, я стану тебе женой! И княжича терпеть не могу! Но я должна его спасти, иначе от моего дома ничего не останется! Его отец…

Степняка словно ледяной водой окатили.

– Так ты поэтому сэла ко мнэ в сэдло. Ты хотэла. Спасти. Его. – Он отстранился.

– Прости меня, пожалуйста… Там моя семья… Они все, что у меня есть!

Шлях горько усмехнулся:

– А у мэня нэ осталось и этого.

Он медленно повел Крапиву через лагерь. Рожаница благоволила им, и мало кто встречался на пути, а встреченные проходили мимо лазутчика.

Когда же беглецы оказались возле валуна, на котором умирал Влас, Крапива остановилась:

– Я не уйду без него. Мне без него некуда идти!

Шатай тихо и горько рассмеялся:

– А я повэрил, что ты и правда… Будь по-твоему, аэрдын.

С одной здоровой рукой Шатай забрался на камень ловчее, чем Крапива с двумя. Наперво лекарка проверила, дышит ли княжич, и на миг показалось, что нет. Сердце сжалось, когда пальцы не нащупали бьющейся жилки. Как дорого травознайка дала бы за то, чтобы еще раз услышать насмешливый голос…

Влас тяжело вдохнул и поднял веки.

– Что, ни одной ночи без меня не можешь? – выдавил он.

Она и не поняла, почему кинулась Власу на грудь. Слезы покатились по щекам, а горячую кожу княжича хотелось покрывать поцелуями, залечивая раны.

– Дышать… – прохрипел Влас, и Крапива, опомнившись, разомкнула объятия. – Что же это, ты меня только умирающего ласкаешь? Я эдак недолго протяну…

Крапива и без его насмешки покраснела хуже бурака, благо в темноте никто не разберет. А уж о том, кого и почему ее проклятье жалит, и вовсе решила не думать.

– Шатай, дай нож!

Шлях словно ото сна очнулся. Протянул оружие и неотрывно следил, как лекарка бережно срезает путы.

– Помоги поднять его.

Влас, хотя и знатно отощал за дни в степи, да и до того не был излишне в теле, оказался на диво тяжелым. Крапива едва приподняла его торс, а о том, чтобы доволочь до коня, не могло быть и речи. Шлях не шелохнулся, и пришлось позвать его снова:

– Шатай!

О том, как выбирались беглецы из лагеря, говорить стыдно. Не иначе сами боги скрывали их от дозорных. К счастью, поднялся ветер, едва не сорвавший навес Стрепета, и многие кинулись его укреплять. Шатай взвалил княжича на закорки и, поймай его кто за эдаким непотребством, предпочел бы живым уйти под землю. Но с одной рукой иначе было не управиться, и он шел, проклиная собственную глупость и ту ночь, когда заглянул в окно тяпенской избы.

Ковыль мягко шуршал, пряча их следы, а сверчки заливались особенно громко, будто нарочно заглушая тихий шелест шагов. Степь вдруг перестала быть мертвой: она переливалась серебром звезд и порхала мотыльками у рыжих костров, скреблась мышами и хлопала крыльями сов. Громкой была ее песнь, куда там за ней услышать побег!

Крапива понадеялась, что и правда скинула Лихо с шеи, да не тут-то было! Когда ночь очертила темный силуэт навьюченного коня, Шатай замер.

– Что случилось?

– Конь нэ один.

И верно: силуэт раздвоился.

– Так хорошо ведь. Нам нужен был второй!

Шатай, в отличие от травознайки, в подобную удачу не верил. Даже своим любимцам боги не подносили подарки на ложке к самому рту, что уж говорить об их троице… Поэтому, когда из ковыля вырос человек, Шатай мало не обрадовался. Вот теперь-то все худо! Вот теперь все идет, как он и предсказывал!

Кривой, а это был именно он, недобро посмотрел единственным глазом на соплеменника. Шатай едва не скинул свою бездыханную ношу наземь, чтобы не позориться, но отчего-то не стал. Честь он уже потерял, так к чему теперь держаться за гордость?

Вот и все. Краткий миг радости, когда травознайка поверила в спасение, минул. Сейчас шлях свистнет, сбегутся дозорные… Убьют ли их на месте или оставят на солнцепеке, как Власа? И продолжат ли чтить обычай, или жизнь Крапивы тоже оборвется здесь?

Кривой цокнул языком и заговорил так тихо, что речь терялась в шуме ветра.

– В былые врэмэна, – сказал он, – я их помню, но ты, Шатай, уже нэ застал… В былые врэмэна, если в плэмени случался раздор из-за женщины, могла начаться бойня. Чтобы избежать ее, стэпи оставляли подарок. Никто нэ прикасался к жэнщинэ, но копали яму. И вэлели ей спуститься на дно. А послэ закидывали зэмлей. На повэрхности оставалась лишь голова, и смрадники могли клэвать ее. Тэх, кто учинил раздор, заставляли смотрэть.

У Крапивы горло перехватило, словно уже сейчас душили ее Мертвые земли. В ушах звенело, ноги подрагивали: беги, не стой! Но она лишь шагнула ближе к Шатаю с Власом. И верно, она принесла раздор в племя, но, случись пережить последнюю ночь в Тяпенках вдругорядь, снова села бы на шляховского коня.

– Ты нэ тронэшь ее, – прорычал Шатай, и Кривой хмыкнул почти одобрительно.

Крапива облизала пересохшие губы:

– Пропусти нас. Мы не хотим никому чинить зла.

– Драгу и Оро тоже?

Шатай вздрогнул:

– Они стояли у мэня на пути. Как и ты сэйчас, старик.

Кривой поднял безоружные руки, но не обманул этим никого: хоть и старый, а выхватить клинок он мог быстрее, чем иной юнец.

– Мнэ они нэ нравились, – сказал он. – А ты нравишься. И твоя жэнщина тоже. – Кривой безразлично повернулся к ним спиной и двинулся к своему коню. Взял его под уздцы и подвел к Шатаю. – Корми его досыта, – велел он и передал поводья.

Княжича удалось худо-бедно закрепить в седле, и к нему подсадили Крапиву. После Кривой отошел в сторонку и стал смотреть, как Шатай вспрыгивает на своего скакуна.

Сначала кони пошли тихим шагом, дабы не поднимать шум, и Шатай успел оглянуться на лагерь в последний раз. Кривой стоял, скрестив руки на груди. Он коротко кивнул Шатаю, и тот склонил голову в ответ.

Глава 11

Едва ли Влас мог вспомнить, что привело к первому унижению в его жизни. Кажется, он сам, взбешенный, кричал что-то отцу. Возможно, про то, что тот видеть не желал супругу, не то что прикасаться к ней. Или про то, что воинство насмехается над Посадником, неспособным приструнить собственную жену. А может, про то, что Влас надеялся… нет, молился всем богам о том, чтобы Тур не был с ним одной крови.

Он уже забыл, за что получил, но зато навсегда запомнил ее – звонкую, хлесткую пощечину. Не столько боль унизила юного княжича, сколько то, что удар видел весь двор. И никто, даже матушка, не вступился. Она и прежде старалась не глядеть на сына, словно отдала его Посаднику в откуп. Чуяло сердце, что не заменить ей Туру первую, покойную жену, принесшую трех дочерей. Сумей соперница наконец выносить мальчика, и ей, Прекрасе, вовсе не нашлось бы места в княжьем тереме. Но Тур ждал наследника и ради него женился вдругорядь.

Долгожданный сын не принес счастья в дом. Тур был холоден с ним, не брал на охоту, не учил держать меч. Лишь на людях улыбался и деловито басил, как передаст Власу все, что имеет. Власа считали любимцем Посадника. И лишь сам Влас знал, как отец его ненавидит.

Воспитал его Дубрава Несмеяныч – младший брат Тура. Воспитал как родного, ведь своих детей так и не завел, хотя и сказывал, что хотел бы. Он объяснял, как драться, учил, как поставить себя среди нахальных сверстников. Он же дал совет, как быть с девками, когда пришел срок.

Влас стал таким, каким хотел видеть его отец. Нет! Влас стал лучше! Отроки сражались за право войти в его дружину; первые красавицы льнули к нему; купцы советовались, с кем вести торг; даже Несмеяныч однажды пробурчал, что вырастил достойного воина.

Но отцу все чего-то не хватало. Привези Влас из Тяпенок добрые вести али голову вождя шляхов, быть может, тогда… Но наследничек оплошал. И что того хуже, оплошал и выжил. Вернуться к отцу с позором, снова получить унизительную пощечину? Нет уж, лучше не вернуться вовсе.

Поэтому, лежа животом поперек седла, отдаляясь от племени Иссохшего Дуба, приговорившего его к смерти, он не ликовал. Напротив, Влас равнодушно глядел на покачивающиеся в такт движениям коня руки и, наверное, впервые искренне молился: «Хозяйка Тени, я не раз возносил тебе требу. С твоим именем на устах я поил клинок рудою. Я и сам не робел пред ликом твоим. Так неужто недостоин уйти с гордо поднятой головой? Неужто не заслужил гибели в бою?»

Влас не умирал. Измученный, искалеченный, опозоренный. Снова и снова хлебал он бесчестье. Столько, что и проглотить был не в силах. Не иначе судьба глумилась над ним, проверяя, сколько еще надобно добавить княжичу, чтобы тот переломился.

А с ним рядом сидела упрямая лекарка. Та, что отгоняла от него Тень, залечивала раны, отпаивала зельями. О, как же он ненавидел эту девку! Ее наивные синие глаза и неумелую улыбку, кожу, гладкую как шелк…

Конечно, она влюбится в шляха. Пригожий мальчишка, что поклоняется женщине наравне с Рожаницей. Поющий, что не прикоснется к ней против воли, ничего об удовольствиях не знающий и потому не жаждущий их.

Влас был таким же когда-то. До того, как впервые возжелал близости. То была чернавка матери, дородная девица чуть старше самого Власа. Он не мог выкинуть из мыслей ее крутых бедер и груди: подглядел, наученный дядькой, когда та пошла в баню. Влас был глуп. Он пел ей песни, как Шатай Крапиве. А потом увидал, как один из дружников отца нагнул ее посреди кухни. А после кинул монетку, и чернавка быстро спрятала ее за пояс.

Дубрава Несмеяныч знатно расхохотался, когда белый как полотно Влас явился к нему и потребовал научить, как победить соперника в поединке.

– Ради бабы, говоришь? – Дядька подкрутил усы и, тяжко вздохнув, сел. – Дай-ка я тебе кое-что расскажу о бабах…

Совет, данный Дубравой, долго выручал княжича. Печатный пряник али драгоценные сережки – ключ к сердцу самой неприступной красавицы. Вот вроде и робеет, стоит позвать ее на сеновал, а надень на запястье наруч с каменьями – и сама задирает юбку.

Чернавка стоила всего-то серебруху. Влас тогда швырнул монету на пол и приказал:

– Раздевайся.

Девка, не моргнув и глазом, подобрала денежку и скинула понёву.

– Дальше раздевайся.

Дождавшись, пока на ней не останется ни лоскутка ткани, Влас велел:

– А теперь становись на четвереньки.

Чернавка выполнила и это. Еще и поторопила:

– Княжич, у меня там, не ровен час, тесто перебродит. Давай уже к делу!

Прикасаться к ней Влас не стал. Побрезговал. Но одному чернавка все ж его научила: любую бабу можно купить. Надобно лишь предложить хорошую цену.

Когда-то давно Тур так купил его мать – закидал золотом, ввел в княжий терем. Много после Влас и сам покупал так любовь. Но пришел срок, когда платить стало нечем. Нынче у Власа не осталось ничего. Да и имелось ли когда? Может, он всегда был так же беден, как сейчас, умирая посреди степи, просто этого не замечал? Теперь не то что женщину или друга, глоток воды купить не за что. Только просить, как побитая собачонка…

– Воды… – прохрипел Влас, и конь замедлил ход.

– Очнулся! – Крапива полезла за бурдюком.

Шлях же плюнул на две стороны:

– Да сдохнэшь ты или нэт?!

– Только… – Влас и на коне пока удержаться не мог, зато бранные слова сами легли на язык. – Ты… первый…

Ему помогли умоститься в седле. Приходилось неуклюже хвататься за переднюю луку и лошадиную гриву, но, сидя верхом, Влас ощутил, что Тень снова отступила, не польстившись на его молитву.

Лишь в Мертвых землях княжич узнал, как вкусна бывает вода. Лекарка прислонила горлышко к его губам, бережно придерживая голову. Прохладные пальцы касались колючей щетины на подбородке, задевали шрам, ими же и оставленный, но приносили не боль, как когда Влас пытался взять Крапиву силой, а облегчение.

– Осторожнее пей. Понемногу…

– Еще я тебя спрашивал, – фыркнул Влас и тут же закашлялся.

– Я же упреждала…

Одеяло, коим раненого укутали при отъезде, Влас повязал на бедра, но оно и срам толком не прикрывало, и не грело. От тела его исходил жар, лихорадка била княжича, но сам он того не замечал, опоенный зельями. Крапива тщилась отодвинуться, да некуда. Приходилось натягивать рукава на ладони и обнимать его за пояс, и Влас нет-нет, а прижимал ее руку локтем.

– Что, – вроде как равнодушно спросил он, – станешь плакать, коли помру?

– Вот еще!

– А зачем тогда спасала?

– Затем, что тебе ответ перед Маткой Свеей держать! Из-за тебя столько людей погибло!

Влас вздрогнул и глухо ответил:

– Не я убивал твоих односельчан, а этот вот.

Шатай укор услышал и в долгу не остался:

– Нэ попрячься твои воины, как трусливые пищухи, мы сражались бы с ними.

– А коль скоро их не было, резали беззащитных земледелов, – докончил за него княжич. – Что, лекарка, были ли среди погибших твои родные? Отец или, может, жених? Был у тебя жених?

Влас и сам не понял, откуда взялся последний вопрос. Однако ж стал ждать ответа затаив дыхание. Спина напряглась, и княжич думал лишь о том, чтобы лекарка не заметила, как колотится его сердце. Но Крапива отвечать не стала. Вместо того зло бросила:

– Оба помолчали бы! От вас двоих только беды!

Глаза Шатая округлились, стали ровно плошки.

– Аэрдын! Чем я обидэл тэбя?

И таким по-детски невинным было его лицо, что Влас и сам поверил бы, что юнец не сражался в Тяпенках, а в стороне стоял.

Вот только Крапива не обманулась:

– Влас сказал правду. Ты убивал тех, с кем рядом я жизнь прожила. И ты… ты ведь даже не запомнил никого из них, верно? Вы не трогаете женщин и потому мните себя благородными. Но вы обычные головорезы! – Крапива говорила все громче, пока наконец не сорвалась на крик. Видно, долго держала в себе эти речи. С тех самых пор, как запрыгнула к шляху в седло. – Дарко, Рыло, дед Перей… Ты узнал бы хоть кого-то из них, если б увидал? А ведь они все полегли от ваших мечей! А Холодок? Холодка помнишь? Он был красавцем. Любая девка мечтала о том, как сядет с ним на вече́рках. Ты убил его, Шатай! Ты! На моих глазах! И ты его даже не запомнил, так?

Шатай стиснул поводья до побелевших костяшек. Он вперился взглядом в лошадиную башку и буркнул:

– Нэт, нэ запомнил.

– И теперь ты спрашиваешь, чем обидел меня? Ты?! Хулил Власа за то, что он пытался меня… – Голос Крапивы сорвался, но она через силу договорила: – За то, что он меня снасильничать хотел? Ну так ты не лучше! Княжич только хотел, а ты и твое племя над нашей деревней надругались.

Шлях сидел в седле, как аршин проглотивши. Он не повернулся к девке и говорил будто сам для себя, не заботясь, расслышит ли кто. Говорил так, что даже Власа до костей пробрало.

– Стрэпэт рассказывал, что дщери Рожаницы жэстоки. Я нэ вэрил. Но тэпэрь вижу, что это так. Ты молчала, аэрдын. Когда сэла на моего коня, когда выбрала сэбе в мужья. Когда поцеловала мэня пэрэд Кругом… Ты молчала о своей обидэ. Ты говоришь тэпэрь. Когда из-за моей глупости пострадал вождь, когда я освободил осужденного раба, когда я все бросил… Ты говоришь, что нэнавидишь мэня сэйчас, когда я прэдал ради тэбя свое плэмя. Если ты хотэла наказать мэня, аэрдын, ты наказала.

– Я не… – Травознайка осеклась.

Влас, сам того не желая, вступился за нее:

– Никто не обманывал тебя, шлях. Ты сам выбрал женщину заместо племени, сам седлал коня и сам сбежал с нами вместе. Девка всего-то хочет защитить родных.

Крапива взбеленилась пуще прежнего:

– А ты не прикидывайся, будто мы друзья! С тебя всё и началось! Не мог портки потуже затянуть, надо было тебе девку в поле повалять!

Кожа Власа там, где ее покрыли ожоги, чуяла немногое. Как знать, может, лишь потому он и остался жив? Сколько бы ни били его шляхи, добрая половина ран не причиняла мучений. Но когда Крапива переплела руки на его животе так сильно, что еще немного, и придушила бы, по телу побежали мурашки, а боль смешалась с наслаждением.

– Я просил прощения, – процедил Влас. – Звал тебя в терем, предлагал стать молодшей. Я тебя женою звал, дура!

От ярости лекарка едва могла молвить:

– Так вот что ты делал?! Не неволил меня, не пытался купить, как… корову! Это ты мне честь оказал, княжич, а я и не уразумела. Так слушай же! Лучше мне в омут с головой, чем за такого, как ты. Лучше сгинуть в степи, в пасти у дикого зверя, от жажды умереть. Но твоей женой я не назовусь, покуда Рожаница не спустится с небес и сама не соединит наши руки!

Много ран Влас получил за последние дни, но, что греха таить, эта далась тяжелее прочих. Он процедил сквозь стиснутые зубы:

– Всего-то!

Если и жила на свете девица, отличающаяся от той, что разбила княжичу сердце, как день от ночи, то звали ее Крапива. Светлоокая, светловолосая, дурная… Она не ценила денег и драгоценных каменьев, не страшилась неизвестности, помогала даже тем, кого стоило бы лишить жизни. Таким, как Влас. Она путала мысли, сводила с ума и не понимала своей красоты.

Быть может, она не влюбится в шляха. Но и Власу не видать ее ласки. Не возьмет травознайка, боящаяся мужчин как огня, сама обжигающая их подобно пламени, за руку такого, как он. Он может сколь угодно крепко целовать Крапиву, она даже может ему отвечать… Но она никогда его не полюбит. Влас знал это, потому что и сам себя ненавидел.

* * *

Спустя всего-навсего половину ночи Крапива пожалела, что княжич оказался живуч. Выхлебав добрую часть их запаса воды, он решил, что достаточно здоров, и принялся командовать. Они с Шатаем непрестанно переругивались и, лекарка была в том уверена, непременно передрались бы, случись хоть одна остановка.

– Я родился в Мертвых зэмлях! – возмущался Шатай. – Я знаю дорогу!

Влас же спорил:

– А я говорю, надо забирать южнее! Там мы шли, там был родник. А без воды мы все одно подохнем!

– Нэ пришлось бы о том бэспокоиться, нэ выпей ты целый бурдюк!

– А кто виноват, что ты не догадался взять больше?

– У родника нас будут искать пэрвым дэлом!

– Не будут. Никто не подумает, что мы настолько идиоты.

И так повторялось снова и снова, пока не срывалась уже Крапива:

– Замолчите оба немедля! Эдак мы друг другу глотки перегрызем раньше, чем нас погоня настигнет! И это если она есть, та погоня…

– Есть. – Шатай гордо выпятил грудь, будто речь шла не о дикарях, спешащих по их души, а о добрых друзьях. – Дэти Мертвых зэмэль нэ прощают прэдатэльства!

– Тебе-то почем знать? – фыркнул Влас. – Ты больше не часть племени.

Рассвет занимался у самого горизонта, пока еще слишком робкий, чтобы озарить степь, но все ж достаточно яркий, чтобы беглецы могли разглядеть друг друга.

Под глазами у Шатая залегли глубокие тени, хотя прежде он легко мог не спать несколько ночей кряду. На лбу и подбородке его темнели свежие ссадины, соломенные волосы нещадно трепал ветер, но шлях не откидывал их с лица: ему не было никакого дела ни до них, ни до чего-либо еще.

Крапива прильнула к спине княжича, слишком изможденная, чтобы мстить ему за былые обиды. От Власа шел жар, и холодной степной ночью хотелось раствориться в нем без остатка.

Сам же Влас, единственный из троицы, был полон сил. Вскоре после ссоры княжич принялся храбриться и барагозить, но лекарка подметила и мертвецкую бледность, и опухшую горячую кожу вокруг ран. А всего хуже была неурочная резвость. Княжич вертелся в седле, хохотал и подначивал Шатая, норовил погладить травознайку по мягкому бедру и рассказывал о том, до чего хорошо живется у него в тереме и как много она потеряла, отказавшись стать молодшей.

Лекарке случалось встречать такое: незадолго до кончины больной вдруг становился необычайно бодр и весел. Тело, ощутив приближающуюся Тень, боролось с самим своим естеством и кипятило кровь. Оно, может, и кстати, ведь волочь с собой умирающего было бы сложнее. Приходилось бы останавливаться и менять перевязки, готовить лекарства… Нынче же Влас, казалось, не нуждался не только в снадобьях, но и в отдыхе или еде. От полоски сушеного мяса он с отвращением отказался, зато пил, как измученная лошадь. Скоро и правда пришлось задуматься о родниках.

Обыкновенно подобное облегчение длилось недолго. Когда силы у тела заканчивались, больной падал и уже не шевелился, пока замедлялось биение его сердца. Лекарка знала все это, но не произносила вслух, потому что изменить ничего уже не могла.

– Эй, шлях! Дай воды. – Влас подстегнул коня, оказавшись рядом с Шатаем, и протянул руку, по которой тут же и получил.

– Пэй ту, что я отдал.

– Та кончилась. Дай еще. Ну?

Терпением степняки не отличались. Шатай схватился за меч:

– Можэт, лучшэ зарэзать тэбя, чтобы нэ тратиться? Или подождать, пока сдохнэшь сам?

– Шатай, пожалуйста… – тихо попросила Крапива.

Она, сидя позади княжича и обхватив его руками за пояс, чувствовала, как судорожно колотится его сердце. Оно разгоняло кипящую кровь по жилам, и вода лишь самую малость могла притушить этот пожар.

Шлях отпустил рукоять меча и отвязал бурдюк:

– Больше нэт. Нужно искать источник.

Жадно проглотив все до последней капли и облизав губы, Влас разрешил:

– Ну так ищи. Слыхал, вы, дикари, способны унюхать родник. Не зря вас кличут зверьем.

– Молчи, – процедила Крапива.

Но княжич продолжал насмехаться:

– Теперь-то я понял почему! Баб-то у вас нету. Небось сношаетесь с дикими кошками?

– Влас!

Крапива рванулась закрыть ему рот, да не успела. Княжич закончил:

– Или вам больше по нраву друг с другом, а, Шатай?

– Влас, закрой свой грязный рот!

Но предостережения лекарки уже никому не понадобились, потому что мужчины разом соскочили на землю, сцепились и покатились. Растерянные кони продолжили двигаться вперед медленным шагом.

– А ну, хватит! Да прекратите же!

Пока девка остановила коней, слезла да подбежала к спорщикам, те уже знатно валяли друг друга в пыли. Свежая одежда, которую пожаловали спасенному пленнику, мигом пропиталась кровью из открывшихся ран, у Шатая текло из разбитого носа.

– Срэдинный ублюдок!

– Я своего отца знаю! Ублюдок здесь ты!

– Стоило оставить тэбя подыхать на камнэ!

– Не оставил бы! Тебе ведь девка приказала, а ты знай перед ней на брюхо падаешь!

– Ты спас аэрдын от подзэмного жора, но тэпэрь я отдал долг! Тэпэрь готовься пэть Тэни!

Силы оказались равны: Шатай и прежде дрался негоже, а нынче еще и двигал только одной рукой. Другая, подвязанная лекаркой к шее, едва шевелилась. Влас же… Про него и говорить нечего.

Крапива смяла рубашку на животе в ком. Как растащить дурней? Как унять? Зашибут ведь и не заметят, если кинуться к ним! Вот если бы холодной водой окатить или отвлечь чем…

Мелькнувшая мысль оказалась столь же дерзкой, сколь и простой. Матушка за подобную глупость выгнала бы срамницу из дому, ну да если эти двое друг дружку поубивают, то неоткуда будет выгонять, потому что дома не станет. Крапива до боли закусила губу и крикнула:

– Эй, глядите!

А после хватанула широкую шляховскую рубаху за воротник да дернула тесемки. Легкая ткань скользнула к поясу. А мужчины так и замерли с занесенным для удара кулаками и разинутыми ртами.

Крапива стояла перед ними с обнаженной грудью, беззащитная и напуганная. Но, вопреки всему, чему учила ее мать, ощущала не стыд. Иное чувство разливалось под кожей, и названия ему девица покамест не знала.

– Хороша, – цокнул Влас и тут же получил кулаком в лицо.

Шатай вскочил и ревниво заслонил девицу от срединника:

– Прикройся, аэрдын.

– Ты что, дурак? – Влас вскинул брови. – А ну как послушает? Езжай так, девка! Не знаю, как этому, а мне любо!

Странная уверенность охватила Крапиву. Доселе незнакомое ощущение власти будоражило.

– Рты захлопните. Оба, – велела она. – И вернитесь в седла.

Влас осклабился:

– Как прикажешь, славница! Иди ко мне.

Крапива покачала головой:

– Я еду с Шатаем. – И затем она елейно докончила: – Тебе, как я погляжу, шибко весело. Так и веселись один.

Мрачное лицо шляха озарилось победоносной улыбкой. Он ни слова не сказал княжичу, но поглядел на него так, что у Власа вновь зачесались кулаки.

– Но я возьму одеяло. Запрещаю меня трогать, понял, Шатай? Потому что в драку полезли оба.

Улыбка малость побледнела, но не пропала.

Оставшиеся без присмотра кони выискивали редкую сочную зелень и фыркали один на другого, как только что их седоки. Рыжий мерин Кривого был крупнее, но спокойнее, зато Шатаев норовист не по размеру и задирист. Он бил копытом, когда рыжий покушался на найденный им вкусный росток, и кусался, чего прежде за ним не водилось. Надо сказать, что гнедой Шатая упрямился с самого начала их пути. Но, удерживаемый хозяином, не озорничал. Почуяв же свободу, ошалел, словно его слепень ужалил под хвост.

– Вот упрямая тварь! – выругался Шатай и добавил, многозначительно покосившись на Власа: – Еще и конь умом поврэдился…

Он догнал животных и успокаивающе похлопал гнедого по морде, но, едва сунул ногу в стремя, тот снова заартачился. Вслед за ним забеспокоился и рыжий – прижал уши и забил копытом.

Шатай процедил:

– Сын горной козы… В седла! Скорэе!

Коли что-то напугало степняка, надобно сначала делать ноги, а опосля уже спрашивать, от чего бежали. Крапива быстро усвоила эту науку, Влас же, хоть и рад был порисоваться, предпочел последовать ее примеру. Но не тут-то было! Гнедой взбрыкнул, вырывая повод, и, словно дождавшись команды, рыжий бешено заржал. Влас сорвался с места за мгновение до того, как конь побежал. Куда там! Кривого мерин, может, и не оставил бы, но до срединника ему дела не было. Смекнув, к чему идет, княжич бросил бесполезную затею и поспешил на помощь Шатаю: гнедой встал на дыбы, глаза его бессмысленно таращились.

– Уйди, раб! Нэ мэшай!

– Да пошел ты! – тяжело дыша, отрезал Влас.

Но от двоих проку было еще меньше, чем от одного. Не в силах договориться, мужчины лишь мешали друг другу. Коню же всего меньше хотелось оставаться на месте, и, не дождавшись всадника, он тоже понесся прочь. Запутавшегося в стремени Шатая малость протащил за собой, но тот ловко подтянулся, выхватил притороченный к седлу меч и срезал ремешок прежде, чем Крапива успела взвизгнуть. Поднятый клуб пыли еще не осел, а говор степи, который, привыкнув, уж и не разберешь, стих. Попрятались птицы, замолчала доставучая мошкара, даже ветер и тот не свистел. Зато появился иной говор – тяжелый, многоголосый. От его звучания где-то глубоко в животе рождалась звенящая тревога.

Срединникам язык степи был незнаком, но и они уразумели, что это не к добру. Шлях же где лежал, там и замер. Лекарка кинулась к нему: не сломал ли чего? Но Шатай выпростал вперед руку – стой! Он приложил палец к губам.

Влас едва слышно выругался, и Крапива, хоть и получала от матери нагоняй за каждое бранное слово, с ним согласилась.

– Что это? – спросила шепотом, но шлях так злобно на нее зыркнул, что стало ясно: каждый звук несет смерть.

Крапива удерживала рубашку у груди и думала, что, не прижимай она так сильно руки, сердце точно выскочило бы меж ребер. Оно колотилось громче некуда и наверняка выдавало ее незримому пока хищнику. Зубы ему вторили.

Находись травознайка дома, под защитой развесистых крон деревьев, решила бы, что по листьям застучал дождь. Но окрест не было ни дождя, ни листьев, ни деревьев. Шуршали крылья. Множество, множество крыльев! Крошечных, но жестких, легко прорезающих не то что людскую кожу, а и толстую конскую шкуру.

Троица и не поняла, когда рой приблизился. Клуб пыли в воздухе все не таял, а после вдруг ожил. Наперво он метнулся туда, откуда доносился едва слышимый топот копыт, и Шатай перевел дыхание. Но рой вернулся и завис прямо над ними.

Мошки напоминали светляков, коими Крапива любовалась вечерами. Мелкие, с толстыми мохнатыми брюшками и невероятного цвета крыльями – изумрудными, переливающимися на солнце. Когда одна букашка уселась лекарке на плечо, она не сразу смекнула, отчего мужчины перепугались. Эка невидаль – жучок! Таковые и в Тяпенках не редкость. Но мгновение спустя жучок выпустил острые жвала. Один такой и верно козявка невинная. Прихлопнешь и не вспомнишь. Но, собираясь в стаю перед яйцекладом, рытники могли сожрать как урожай, попавшийся на пути, так и неосмотрительного земледела. Стай навроде этой Крапива не видала никогда.

Обыкновенно небо перед грозой тяжелеет и нависает ниже. Нынче хоть и не ждали грозы, а казалось, что небо и правда давит на головы. Живое небо, жужжащее, голодное…

Жук вспорхнул с плеча травознайки и слился с набухающей тучей.

Крапива метнула на шляха умоляющий взгляд. «Как спастись?» – вопрошал он. Шатай ответил безмолвием: «Никак». А Влас, хотя его никто и не спросил, подумал: «А все этот поганый шлях!»

Надежда Шатая не оправдалась: рой не обманулся недвижи'мостью людей. Рой чуял кровь. Хватило бы и ссадины на подбородке шляха, чтобы привлечь его внимание, но рядом имелась более лакомая добыча – хорошенько отбитая, горячая, пахнущая так сладко и сытно… Для мошкары запекшаяся кровь на ранах что мед. А ран у Власа хватало.

Туча опускалась все ниже, пока не окружила их. Жуки путались в волосах, а Крапива боялась головой тряхнуть, чтобы не разозлить их пуще прежнего.

Всего гуще рой был подле Власа. Первый укус он выдержал, стоически стиснув зубы. Второй заставил княжича резко выдохнуть через нос. Когда же на него накинулся добрый десяток, не утерпел и взмахнул руками. Какой еще сигнал нужен голодным тварям? Они слились в серый жужжащий саван и укутали Власа. Послышался сдавленный крик.

– Нет… – У Крапивы земля ушла из-под ног: спасти княжича от племени Иссохшего Дуба, но не оборонить от стаи мошек? – Нет! – закричала она, привлекая их внимание.

– Аэрдын, молчи! – Шатай кинулся к ней, схватил за локоть и потащил прочь. – Его уже нэ спасти!

– Всех можно спасти!

– Аэрдын, нужно уходить!

– Вот ты и уходи! – Она размахнулась и влепила ему пощечину, а проклятье сделало удар больнее. Шатай охнул и выпустил ее, а Крапива по-мужицки свистнула в два пальца, пугая мошкару: – Эй! Я здесь! Здесь!

– Аэрдын, нэ надо!

Но где там расслышать предостережение, когда и собственного рассудка не слышишь?

– Ну! Хотите жрать? Меня жрите!

Жутким был ее танец! Она ударяла пятками о землю, скакала на месте и из стороны в сторону, кружилась. И рой, привлеченный запахом пота и безумия, ненадолго выпустил Власа.

Княжич, покрытый многими укусами, не сразу уразумел, как ему повезло. А уразумев, не поблагодарил девку, а заорал:

– Куда полезла, дура?! Спасайся!

Он неотрывно следил за ступнями девки в мягких шляховских сапожках. Из тонкой кожи, туго зашнурованные, захватывающие низ широких штанин, они плотно облегали ногу почти до середины икр. Рой вторил ее движениям; занавесь, укрывающая травознайку, становилась все плотнее. Казалось, она пляшет босиком на раскаленных углях и пламя вот-вот взовьется и спалит танцовщицу.

Видно, дурость заразна, и Шатай тоже не утек. Он рассекал рой мечом, но проплешины мигом затягивались.

– Не меня! Власа спаси! Деревню…

Но шлях и слушать не желал.

Жвала резали плоть, отщипывали кусочки снова и снова. Обнаженные плечи травознайки покрылись багровыми каплями.

– Чего они боятся? – Вопрос Власа потонул в реве стаи, и он крикнул снова: – Шлях! Ну? Чего они боятся?

– Ничэго!

– У всякого зверя есть страх! Думай! Огня? Воды?

У них не было ни того ни другого, и мужчины понимали это без слов.

Шатай рыкнул:

– Душницы! Рытники боятся душницы, но она давно нэ растет в стэпи!

– Кинь мне меч!

– Ни за что! Ты, раб…

– Жить хочешь? Кинь мне меч!

Отдать оружие чужаку! Врагу! Срединнику! Нет худшего позора! Но разве он не принял уже бесчестие, чтобы спасти аэрдын?

Шатай кинул клинок, и Влас ловко поймал рукоять. Но вместо того, чтобы размахивать им, подобно шляху, Влас глубоко резанул предплечье. Кровь потекла ручьем, и плотный саван роя разорвался на части, давая Шатаю с Крапивой передышку.

– Травознайка! Сделай так, чтобы вырос этот цветок!

Придумал тоже! Преврати бесплодную почву в напитанную дождем, вымани из почвы свернувшиеся тугими жгутиками семена… Кому такое под силу?

– Что вылупилась? Я видел, как тебя слушают травы. Ну! Или сдохнем все трое!

Взрастить цветущую траву из ничего?! Разве что богам такое под силу… Но кровь сочилась из прорезанной руки, Шатай закрывал аэрдын своим телом от роя, а в Круге не иначе как колдовство заставило Стрепета оступиться…

Крапива зажмурилась, вызывая в памяти образ ночного озера и кокон света над ним.

«Слушай…»

Уши заложило, и уже было не разобрать, рытники стрекочут острыми крылышками или жужжит сама степь.

«Слушай…»

Мертвые земли не всегда были мертвы. Если прислушаться…

«Слушай…»

Если очень-очень попросить…

Крапива села и уперлась ладонями в землю.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шептала она. – Рожаница, матушка…

«Слушай…»

Голова разрывалась, не в силах вместить нечто, рвущееся наружу. Из носа у травознайки потекла кровь, но никто того не увидал. Капли упали на мертвую землю и тут же впитались.

– Я не смогу… Не умею…

– Матка Свея клялась, что ты слышишь травы! Так слушай!

– Но я ничего не…

Крапива осеклась. Словно раскаленная железная спица прошла от уха к уху. Пропало жужжание роя, указания Власа и ругань Шатая. Остался лишь плач-стон. То плакала сама степь. Омертвевшая по чужой вине, обнищавшая, разодранная на куски собственными детьми. Степь прятала последнее, что имела; она усыпляла семена и пела им колыбельную.

– Помоги мне, – попросила травознайка. – Мне очень-очень нужна душница.

Понимай травознайка, что делается вокруг, непременно испугалась бы и не сдюжила. Но словно кто-то другой управлял ее телом и путал мысли. Ладони утопли в земле, и Шатаю почудилось, что девка вот-вот провалится целиком. Но Крапива сжала кулаки, ухватила что-то под землей и потянула. Дорожка крови стекала по ее губам, набухала сочной ягодой на подбородке, а ладони сжимали сочный зеленый побег.

– Это душница… – благоговейно прошептал Шатай.

Душница не цвела в степи давненько. Ребенком Шатай встретил ее лишь однажды, но и тогда от чудодейственного цветка остался лишь жесткий стебель.

Капля крови упала с подбородка, чтобы слиться с благодарной землей. Душница выпустила пушистые ароматные листья.

Как они спасались, Крапива уже не застала. Помнила только, что чьи-то руки подхватили ее, а тревожный говор роя стал тише. После пришла… нет, не темнота. Пришел свет, от которого было больно глазам, и все потонуло в нем.

Глава 12

Лежалось словно на перине. Дома Крапива обыкновенно спала на сундуке, в котором, кабы не ее проклятье, хранилось бы приданое. Удобно, хотя и малость жестко. Нынче же тело травознайки утопало в ароматной мягкости. Кто-то сидел рядом и, не чураясь колдовства, гладил ее по волосам. Крапива улыбнулась сквозь сон, всего меньше желая расставаться с чудесным наваждением. Странная усталость навалилась на нее, и мучила жажда. Отчего бы?

Потом она вспомнила. И Мертвые земли, и племя Иссохшего Дуба, и рой, что едва не лишил троицу путников жизни. Она распахнула глаза, и сидящий подле нее Влас резко отдернул руку.

– Проспалась? – как бы нехотя спросил он.

Крапива проморгалась. Постель оказалась сочной порослью ковыля. Они с княжичем сидели посреди клочка зелени, окрест все так же была пустыня. Но, хотя постель оказалась удобной, травознайка не сумела ни выспаться, ни восстановить силы.

– Где мы?

– Все там же. Неужто ничего не помнишь?

Крапива пожала плечами. Помнила-то она вдоволь, да вот что из этого случилось въяве?

– Где Шатай?

– Лошадей ищет.

– А ты…

– А я тебя стерегу, чтоб кони не двинула!

За проведенное бок о бок время лекарка уж привыкла к тому, что княжич слов не выбирает, но на сей раз в его речах сквозила злоба. Крапива потупилась:

– Хотела спросить… как ты…

– Ну спросила. Дальше что?

Скулы княжича резко очертились не то от лишений, не то потому, что слишком сильно сжимал челюсти. Ох и страшен он был! Глаза что угли, ноздри раздуваются, ожог уродует некогда красивое лицо. Но нынче Крапива боялась куда как меньше, чем при первой встрече. Тогда княжич был красив, чудо как красив! А душа источала смрад. Нынче весь смрад наружу выходил, выливался грубыми словами… Остался ли внутри?

Будто прочитав ее мысли, княжич растерялся. Он нагнулся, но снова отстранился. Вскочил, широкими шагами замерил землю, но быстро вернулся, опустился на колени и, глядя в сторону, произнес:

– Думал, ты… не очнешься.

Крапива неловко улыбнулась:

– Думал или надеялся?

Глаза его потемнели еще сильнее.

– Не… – Горло свело судорогой. – Не надеялся. – Закончил княжич совсем тихо: – Никогда.

Невысказанное рвалось наружу, пробивалось сквозь сцепленные зубы.

– Влас? – Она едва ощутимо коснулась его плеча и тут же, опомнившись, отняла ладонь.

Княжич вздрогнул:

– Про… Мне ж… – Он выдрал целый пук ковыля и выпалил: – Знал бы, как все будет, не приказал бы! Колдовать…

Травознайка погладила шелковистый ковер и призналась:

– Я тоже не знала. Ты нас спас.

– Ты нас спасла. И едва не… Дура! Какая же ты дура!

Он хотел встать, но девка поймала его за край рубахи:

– Дай посмотрю руку. Порезался же…

Нехотя княжич закатал рукав.

– Проку-то? Царапиной больше, царапиной меньше… – пробурчал он.

Порезы и впрямь оказались смешными в сравнении с теми, что Влас получил за последние дни. Но лекарку, хотя она сама себе навряд призналась бы, заботило другое. Она поднесла ладонь так близко к коже княжича, что ощущала идущий от его тела лихорадочный жар. Кончики пальцев щекотали темные волоски, вставшие дыбом. Крапива облизала губы и покосилась на Власа. Он не отводил взгляда. Осмелев, она погладила его руку и тут же отодвинулась: не обожгла ли? Влас молчал, лишь вздохнул тяжело.

Второе касание было увереннее, как беличьим хвостом. И снова проклятье не встрепенулось. Ладонь накрыла предплечье, а Влас хрипло проговорил:

– Сильна, ведьма.

Сердце затрепыхалось птичкой! Впервые за долгие годы Крапива касалась кого-то и не приносила боли. Касалась, сама того пожелав! Она положила другую руку на предплечье княжича, скользнула пальцами вдоль свежих порезов и рассмеялась. Она гладила его руки, сама была как во хмелю. Хотелось растянуть мгновение еще хоть малость…

Влас не решался шелохнуться. И, попавшись на уловку, Крапива изучала его лицо, шею, ключицы. Пальцы очертили губы, в голове стало пусто. Вспомни девка, кто пред нею, тут же протрезвела бы, но лихорадочное счастье отшибло память.

Все так же недвижимый, Влас прошептал:

– Не боишься?

Слова пробились к ней словно сквозь толщу воды.

– Чего?

– Что проклятье больше не защитит… от меня.

Тогда только Крапива вернулась из сладкого забытья. Пред нею сидел княжич Влас. Тот же, что начал бойню в Тяпенках, что ей, Крапиве, подол задирал, что бранился и раз за разом доказывал, что нет в нем ничего человеческого. Он сидел пред нею весь как натянутая тетива. Одно движение – и подомнет под себя, разорвет на части. А Шатая рядом нет…

Страх всколыхнулся, но Крапива отняла руки прежде, чем проклятье вырвалось наружу. Она твердо сказала:

– А ты проверь.

Влас искривил ту половину рта, что уродовал шрам. Горькая вышла улыбка.

Не стелись вокруг равнина, Шатай подкрался бы незаметно, но в степи его разглядели издали. Коней при Шатае не было. Как и радости при виде рядом сидящих Крапивы и княжича.

– Не нашел? – угрюмо спросила лекарка.

Шатай не ответил – без того видно. На поросль ковыля он опустился с благоговением, поклонившись траве прежде, чем ее смять. А устроившись, еще долго перебирал ростки, будто ждал, что те исчезнут.

– Ты разбудила стэпь… – сказал он наконец.

Крапива обняла колени. Самой бы знать, что она сделала…

Шатай продолжил:

– Мертвые зэмли нэ всэгда были мертвы. Так говорили старшие. Когда-то стэпь пэла так, что ее слышал каждый. А после обэднэла и стала говорить лишь с достойными. Видно, ты достойнэе многих, аэрдын.

«Вот бы матушка узнала!» – пронеслось в голове у травознайки. Вечно никчемной да горем луковым ее обзывала, а тут – «достойная»! Но вслух Крапива ответила:

– Я лишь молилась Рожанице…

Влас локтем пихнул Шатая:

– Все молятся. Вот только обыкновенно никто не дожидается ответа. Что, ваши шляховские кони бросили седоков?

Тот не остался в долгу:

– Прямо как тэбя твои воины. Надо ждать. Они приучэны возвращаться спустя время.

– Да уж куда мы без них. Недолго протянем…

Навряд Шатай когда-то мнил себя одиноким. Рядом было племя, был верный конь, сама степь. Нынче же он лишился всего разом и сидел, низко опустив голову на сцепленные ладони. То был все тот же Шатай, что жестоко избивал княжича; тот же, что обнажил меч в Тяпенках; тот, что не задумавшись убил двух друзей ради спасения проклятой девки. Боялась ли Крапива его после содеянного? Еще как! Слишком свежи воспоминания о кровавой улыбке на горле Драга, о Холодке, обиженно взирающем в небо пустыми очами.

Но не этот ли Шатай бросил родных, предал племя, чтобы помочь своей аэрдын? Не он ли пошел за нею, даже узнав, что Крапива лишь тщилась вызволить княжича, что обманула его, уверив в своей благосклонности? Не он ли променял все, что имел, на… На что же?

Крапива на коленях переползла к нему поближе:

– Шатай?

Он не ответил, но ясно, что расслышал. Она неловко замолчала. Что тут еще скажешь? И без вопросов видно, как осунулся шлях за одну ночь, как сгорбилась его спина, как спутались волосы.

– Дай я… причешу тебя, – предложила лекарка.

Шатай глянул на нее недоуменно и пожал плечами. Хочешь, мол, чеши.

– А меня? – тут же влез Влас.

– И тебя, ладно.

Мужчины сели рядом и поочередно толкнули один другого плечами, пусть места и было хоть отбавляй. С кого начать, чтоб никого не обделить? Они сидели пред нею, такие разные и вместе с тем необъяснимо похожие. Каждый со своим грузом на плечах, каждый прикидывался сделанным из стали, что острый клинок. И у каждого внутри зияющая дыра, которую нечем заполнить.

Крапива коснулась их одновременно: одной рукой – соломенных волос Шатая, редко видевших гребень, другой – шелковистых локонов Власа, за последнюю седмицу свалявшихся и слипшихся от крови. Носи мужчины длинные косы, проще было бы отрезать да новые отрастить. Но у Власа волосы едва доставали до плеч, у Шатая же прикрывали уши.

Она бережно разбирала колтуны то у одного, то у второго, чесала пальцами, все меньше страшась случайно докоснуться. А невидимый груз на плечах мужчин будто бы стал чуточку легче.

– Этого шляха чесать что дикого пса, – фыркнул Влас, но фыркнул вроде как для порядку, а не со злобы.

Шатай же, казалось, и вовсе вот-вот по-кошачьи замурчит, но все ж отбрехался. Правда, уколоть, как княжич, не сумел и попросту буркнул:

– Да пошел ты.

– Ну-ка оба затихли! – приказала Крапива и немало удивилась, когда спорщики безропотно послушались.

Когда дело было сделано, а дневной жар спал, все трое улеглись рядом. Крапива оказалась посередине: Влас, отвернувшись для виду спиной, с правой стороны, Шатай, прижавшись как можно теснее, с левой. Так они и задремали, ненадолго спрятавшись на зеленом клочке земли от невзгод.

* * *

После бури обыкновенно случается затишье. Увы, примета работает в обе стороны, и, коли долго нет беды, надобно ждать ее в гости.

Шатай подорвался первым. Словно пинка кто дал и тут же спрятался. Протер глаза, заозирался. Что за нелепость?! Всех троих сморило сном, да в такой час! Могло ведь и дневное светило по темени дать, и зверь какой подобраться… Да мало ли что случается в Мертвых землях. А они? Ни дозорного, ни умишка! Растолкать быстрее спутников…

Во сне княжич повернулся к девке и крепко обнял ее за пояс. Это всего больше разозлило Шатая. Он пихнул Власа носком сапога и, пока тот ругался, пробуждаясь, прильнул ухом к земле.

– Ну, что там?

Княжич хотел потянуться, да не сдюжил, схватился за бок и коротко охнул. Лекарка тут же встрепенулась:

– Что? Рана открылась?

Она кинулась к Власу и задрала ему рубаху до груди, а тот и не воспротивился. Влас взаправду выглядел бледнее обычного, словно вовсе не отдыхал.

– Ты горишь весь! – ахнула травознайка.

Она согнулась над ним, щупала живот и грудь вокруг шрамов, а Влас глядел на Шатая поверх ее головы и нахально улыбался.

– Вот еще, – усмехнулся он, – я всегда такой.

– Сын горной козы! – процедил Шатай.

– Что лепечешь?

– Сын горной козы! – раздельно повторил шлях и добавил: – Погоня.

Крапива глупо переспросила:

– За нами?

– А за кем еще?

– Что же делать?

– Сражаться, – не задумываясь, ответил Шатай.

– Одним мечом на троих, – добавил Влас.

– Умэрэть с чэстью!

– Зато очень медленно.

– Я могу… – Крапива замялась. – Может, я поколдую…

– Нет!

– Нэт!

– Ты с прошлого раза на ногах не держишься.

– Вэрно.

«Неужто эти двое в чем-то согласиться могут?» – удивилась лекарка.

Теперь уже все видели черные точки на горизонте. Сначала они двигались с востока на запад, но скоро взяли севернее: хоть беглецы и попытались скрыться в траве, незамеченными не остались. Всадники не доехали до них всего ничего. Верст пять, не больше. Но вместо того, чтоб подстегнуть коней, принялись кричать и греметь оружием.

Влас зажал ладонью розовый шрам под ребрами, тот, что оставил ему на память подземный жор:

– Почему они остановились?

Шатай сел и принялся чистить меч:

– Они прэдлагают нам бэжать.

– Дельное предложение. Негоже отказываться, – деловито кивнул Влас.

– Мы нэ убэжим. Лишь позабавим их.

– Они хотят, – проглотила Крапива слюну пересохшим горлом, – охотиться? На нас?

– Вэрно. Мы трусы и бэглецы. Мы достойны смэрти животных, а не воинов. – Шатай говорил спокойно, словно являлся не добычей и даже не охотником, а лишь зрителем.

– И что же? – Влас опустил руку Шатаю на плечо. – Не желаешь повеселить соплеменников перед смертью?

– Много чэсти.

Кони вставали на дыбы и бешено ржали. Им не терпелось пуститься вскачь, как и ездокам. Но разве можно напасть прежде, чем дичь бросится наутек?

Уголок рта княжича едко изогнулся.

– Знаешь, шлях, что я недавно узнал о чести?

– Что жэ?

Княжич заговорщицки прошептал:

– Что ее не существует.

Нехотя поднявшись, Шатай устало закатил глаза:

– Чэго еще ждать от срэдинных ублюдков…

Крапива сноровисто подвязывала длинные края рубахи. Они свисали до самых колен и, несмотря на высокие разрезы, мешали бы бежать. Когда мужчины замолчали, уставившись на нее, она вскинула голову:

– Что? Вы как хотите, а я обратно в племя не спешу.

Влас повернулся к Шатаю:

– Так ты бежишь с нами?

Шлях закрепил меч за спиной и вздохнул:

– Конэчно.

Кто никогда не спасался от погони, не знает, как умеет бегать. Степные кони не славились быстротой, да и пять верст, отделявших их от добычи, сыграли на руку. Словом, сначала надежда и правда была.

Но скоро Влас начал припадать на правую ногу и отстал. Он все махал спутникам: поспешайте, мол, догоню. Но скоро стало ясно, что и сам в это не верит. Княжич зажимал шрам под ребрами, и Крапива, когда оказалась рядом, заметила, как тот наливается изнутри, точно чирей.

– Влас!

– Да беги ты! Не пропаду!

Приняв, что аэрдын не оставит срединника, Шатай подставил Власу плечо. Княжич окрысился:

– Руки от меня убери, шлях!

– Чтоб ты подох, раб!

Дальше они бежали в обнимку, как добрые друзья. Бежали до тех пор, пока Шатай не понял хитрость Иссохшего Дуба:

– Они гонят нас в Пустые зэмли!

Влас как мог давил на распухший шрам. Казалось, отпусти – и нутро вывалится наружу. Он прохрипел:

– Не все ли равно? Главное, что отстали.

– Отстали, потому что дальше нэкуда бэжать!

– И что же? Предпочтешь вернуться?

Шатай обернулся и побледнел. Больше он не спорил, но, достигнув одному ему видимой границы, замер:

– Дальше нэльзя.

Тому, кто не рос в степи, не понять, когда лучше прервать путь. Срединники не замечали предупреждений, видимых Шатаю. Почва потемнела совсем малость; не приглядевшись, и не заметишь. Не заметила и Крапива, хотя неясное беспокойство и впрямь настигло ее. Но где там прислушиваться к чувствам, когда на хвосте враги?

– Шатай, пойдем! – попросила она.

– Это Пустая зэмля. Нам нэ выжить на нэй!

– Нам и здесь не выжить! А там как повезет! – влез Влас.

– Никто нэ трэвожит Пустые зэмли!

Бестелесный ужас сковал шляха. Тот, что лишает разума, мешает дышать полной грудью. Тот, что в силах вызвать лишь боги.

– Никто? – переспросила Крапива. – И погоня… тоже?

– Погоне нэт нужды прэслэдовать дальше. Пустые зэмли сами убьют нас!

Крапива и Влас переглянулись.

– Что же, – сказала травознайка. – С землей мы авось договоримся.

Они втроем шагнули за межу, через которую не посмел бы переправиться ни один шлях. Воздух за нею был тяжелее и жарче, почва тянула жилы. Даже птицы и те облетали стороной Пустые земли.

Остановилась и погоня. Кони сгрудились в кучу, и та спустя время выплюнула одного всадника. Бруна. Он приблизился и остановился в десяти шагах от Шатая, Крапивы и Власа.

– Хэлгэ, – выплюнул он.

Тут бы и конец гордецу: выскочи Шатай отстоять свою честь – и уже не спасся бы. А ведь выскочил бы! Бросился бы один супротив всех, дабы отплатить за оскорбление. Но Крапива с Власом не пустили.

– Не слушай, Шатай! Он нарочно!

– Тебя выманивает, потому что сам границу перейти трусит.

Говоря это, Влас ждал, что Брун подстегнет коня. Шутка ли: враг прямо пред ним стоит, а мечом не дотянуться! И уж никак княжич не ожидал, что шлях не нападет, а рявкнет:

– Ты нэ заслуживаешь мэста даже у младшэго костра! Ты нарушил закон! Ты прэдал плэмя! В тэбэ нэт и нэ было никогда шляховской крови!

Останься у Шатая хоть немного гордости, и он не утерпел бы. Но то прежний Шатай, у которого имелась семья и вождь. Нынче у Шатая не осталось ничего. Даже любви аэрдын, на которую он променял прежнюю жизнь.

– Да, – сказал он. – Вэрно, и правда никогда нэ было…

Он вывернулся из хватки спутников, согнулся, как старик, и медленно побрел вглубь Пустых земель.

– Вэрнись, трус! – кричал вослед ему Брун. – Хэлгэ! Хэлгэ!

Но Шатай не оборачивался. К чему оборачиваться на шум ветра?

* * *

Когда беглецы отошли достаточно далеко, а никто так и не решился последовать за ними, Брун спросил:

– Что скажэм Стрэпэту?

Малый отряд полагалось вести Оро или Драгу. Но оба нынче пели для Хозяйки Тени, а вождь, тяжело раненный, стоял на перепутье, решая, провожать ли сыновей.

Вел их Нардо – молодой воин, что метил на место ближника. Он первым обнаружил пропажу, он же и доложил Стрепету, но навряд вождь понял, что ему говорят. Тогда Нардо отправился за советом к Кривому. Хоть тот и сидел у младшего костра, но все ж был старше и мудрее прочих. Остановить горячих воинов, уже взнуздавших лошадей, калека не сумел бы, но напросился с ними вместе:

– Я слышу стэпь почти так же хорошо, как вождь. Я помогу.

Отыскать предателей удалось не сразу. Когда же боги улыбнулись Иссохшему Дубу, Кривой буркнул:

– Загнать бы их, как горных коз! Трусы достойны животной смэрти!

Нардо согласился и приказал греметь оружием, объявляя охоту. Теперь шлях корил себя: не затей они игру, уже везли бы вождю головы предателей.

– Пустые зэмли никого еще нэ выпускали, – пожал плечами Кривой. – Эта казнь, может, еще лучше.

Нардо нехотя согласился, потому что больше ничего сделать не мог. Он крикнул:

– Мы принэсем Стрэпэту благую вэсть! Стэпь сама казнила прэдателей!

Взбудораженные, воины зароптали. Кровь бурлила в них, жажда победы мешала стоять на месте.

– Стоило принэсти Стрэпэту их глаза! Он захочет убэдиться! Ослэпить и вскрыть животы, а уже послэ отдать стэпи! – кричали они.

Кривой устало поморщился: уж он-то о слепоте знал поболе соплеменников. Он повысил голос:

– Развэ мы нэ вэрим в справедливость Мертвых зэмэль? Разве имеем право проверять, свэршилась ли казнь?

Нардо робко возразил:

– Вождь хотэл бы… получить свидэтельство…

Кривой сидел на своем верном скакуне, а гнедой Шатая семенил следом за отрядом. Животные сами вышли на знакомые запахи, а по их следам шляхи отыскали беглецов. Когда калека вернул своего мерина, тот все принюхивался, удостоверяясь, что хозяин на месте. Похлопав коня по крепкой шее, старик сказал:

– Вот лучшее свидэтэльство. Бэз конэй им нэ выжить в стэпи, а уж в Пустых зэмлях…

– Ты говоришь мудро, старик, – кивнул Нардо и сделал знак всадникам.

Те потянулись вслед за ним, недовольно переговариваясь. Отстал лишь Брун. Он пустил коня шагом, чтобы поравняться с Кривым.

– Вот что я подумал, старик, – сказал он. – Наши кони нэ любят чужаков. Как так вышло, что хэлгэ увел твоего мэрина?

– Разве Шатай чужак? Мы сидэли у одного костра, мой конь знал его.

– Это так, – согласился Брун. – Но все жэ это странно.

– Да, – согласился Кривой. – Чэго только нэ случается в Мертвых зэмлях…

Глава 13

Пока шляхи глядели им вослед, Влас шел с прямой спиной, словно кочергу проглотил. Только припадал на правую ногу да все сильнее зажимал бок. Когда же стало ясно, что дожидаться их охотники не станут, княжич упал недвижим.

То был вопрос времени, когда силы покинут его, и лекарка даже не удивилась. Она сразу села возле:

– Помоги перевернуть. Шатай?

Шлях был как сонный, но указание выполнил.

Брови Власа сошлись у переносицы, глаза были плотно зажмурены. Все его существо сосредоточилось на том, чтобы сделать еще один вдох, а каждый последующий давался тяжелее. Воздух со свистом вырывался сквозь сжатые зубы.

– Он ядовит, – безразлично проговорил Шатай.

– Кто?

– Подзэмный жор. Он ядовит.

– С-с-сын горной козы… – выругалась травознайка.

Она поила Власа снадобьями, меняла повязки на свежие, пережевывала целебные травы в кашицу и накладывала их на рубцы, чтобы те скорее затянулись… А вышло, что не лечила она княжича, а лишь мешала руде вместе с отравой излиться. Не хлебай больной волшебные зелья, что мигом сращивают мышцы, лекарка заметила бы, как травит его яд. Но раны за считаные дни превращались в шрамы, и та, что оставил подземный жор, не отличалась от прочих.

Девка взвыла от досады:

– Почему ты не сказал сразу?!

– Я говорил, что он все равно сдохнэт.

И верно, говорил. Да Крапива над тем не задумалась. Шатай продолжил:

– Стрэпэт так или иначе казнил бы его. Смэрть от яда стала бы милостью.

– А потом? Почему ты не сказал потом?

Стоило надавить вокруг нарыва, и Влас со стоном выгнулся дугой, вены вздулись на его висках. Шатай поглядел на него безучастно:

– Потом? Это когда ты сказала, что сэла ко мнэ в сэдло лишь ради нэго?

– Да! Да, тогда! Зачем иначе было спасать нас?

– Я спасал тэбя. Нэ его.

Покой и добрая еда. Обильное питье, тишина и прохлада… Быть может, так Влас дотянул бы до Тяпенок, а то и до возвращения в столицу, где настоящий, опытный лекарь помог бы ему. А может, не будь он избит и измучен, Влас победил бы отраву и без врачеваний. Молодой, здоровый, сильный… Но что теперь гадать?

– Дай меч.

– Давай я убью его, аэрдын. Так будэт… быстрэе.

Влас вот-вот готовился испустить дух, но смолчать и тут не сумел.

– Брешешь, шлях, – едва слышно прохрипел он, – ты просто давно хотел меня зарезать…

– Я хотэл убить тэбя, а нэ избавить от страданий. Но тэпэрь это одно и то же.

Сызмальства мать учила Крапиву вести себя потребно. Не кричать, не плакать, не смеяться слишком громко, тем паче на людях. О том, чтобы браниться, и речи не шло. Но мать нынче была далеко, а Мертвые земли научили травознайку многому, что не одобрила бы Дола.

– Молчать! – рыкнула девка. – Шатай, меч! Живо! Влас, закуси! – Она сунула ему меж зубов край своей рубахи, походя подумав, что стоило сделать так в начале пути, и тогда многих бед не стряслось бы.

Мужчины повиновались.

– Держи ему руки.

– М-м-м!

– А тебя вообще не спрашивают! Крепче закуси!

Шатай всем сердцем ненавидел Власа, и не сказать, что вид острого лезвия у живота княжича не доставлял ему удовольствия. Но с тех пор, как он ушел из племени, все краски померкли, а радость помаленьку усыхала, как хилый родник. Поэтому, когда клинок надавил на вспухшую кожу, шлях лишь сильнее стиснул запястья Власа.

– Р-р-р-р!

Не зажимай больной тряпку, точно откусил бы себе язык. Лекарка осторожно держала меч одной рукой за рукоять, другой у самого острия. Клинок был остер, но отчего-то никак не мог вспороть язву.

– А-а-а! Больно! – Влас все же выплюнул кляп. – Хватит!

Но лишь плохой лекарь пойдет на попятный, когда больной жалуется. Крапива причиняла боль во спасение не впервой. Взять хоть Шатая, которого она обманула, чтобы защитить свой дом…

– Держи!

Княжич метался как обезумевший. Не придави шлях его коленом, уполз бы, под землю зарылся, лишь бы избежать поцелуя стали. Еще малость – и околел бы от одного ожидания. Тогда Крапива бросила осторожничать. Она трижды коротко выдохнула, чтобы самой не струсить, перехватила поудобнее оружие и… ударила.

Вопль разнесся по степи. Не человечий, звериный вопль. Так кричала коза, когда волк задрал ее на глазах у маленькой Крапивы.

Нарыв вскрылся, из него потекла смрадная желтая жижа. А из пореза высунулся червь. Многое повидала травознайка, многих лечила. Случалось иметь дело с таким, что только крепкий желудок выдержит. Но подобное встретила впервые. Отшатнуться бы да сделать защитный знак… Но вместо того она запустила пальцы прямо в порез, не давая червю скрыться.

Влас слабо дернулся, но силы покинули его, а Шатай продолжал держать.

Червь сидел внутри, питаясь жизнью княжича. Он вошел под кожу вместе с когтем подземного жора, да так и остался, когда рана запеклась. Он кормился и набирал вес, чтобы вскоре прогрызть себе путь на волю. Что же, на волю его лекарка и вытянет, да только не так, как шашень того желал. Скользкий и извивающийся, он все норовил вырваться, но Крапива ногтями впилась в лысые бока. Она представила, что вновь тянет росток из земли, что сама Рожаница держит ее руку, и рванула.

– Сын горной козы! Что это?!

Крапива могла бы ответить, но для этого требовалось рассмотреть червя и хорошенько подумать. Она же предпочла швырнуть его на землю и припечатать каблуком, а после для верности еще и разрубила мечом на несколько частей и раскидала в разные стороны.

Рана выглядела немногим лучше, хоть и не извергала больше гноя. А уж без капли воды, чтобы хоть промыть ее, было совсем тяжко.

– Я могу помочиться, – серьезно предложил Шатай.

– Себе на голову помочись, – выдавил княжич в ответ.

Шлях удовлетворенно кивнул:

– Тэпэрь жить будэт.

Повсюду в степи земля была все больше желтая и глинистая. На тонком слое песчаника мало что росло, а там, где все же имелся не выжженный солнцем плодородный слой, давно не осталось влаги. Лето взаправду выдалось жарче некуда, даже в Тяпенках нет-нет, а поговаривали, что Рожаница гневается. Однако срединная почва была сытая да удобренная, так что о неурожае волноваться было рано. Куда как бо́льшую беду сулили шляхи, что ежегодно от этого урожая откусывали здоровенную часть. Теперь же, пожив малость в Мертвых землях, Крапива знала, что выбор у степняков был невелик. Засеивать поля в эдаком месте – пустая затея, а переселиться на запад не пустят соседи.

Но в сравнении с Мертвыми землями Пустые оказались куда как страшнее. Все мертвое некогда было живым, остатки низкорослых кустарников, засохший ковыль, птицы и звери встречались по пути. Чем дальше на восток, тем меньше, но все же…

В Пустых землях не было ничего. Казалось, Тень коснулась этих мест босой ступней, отчего почва потемнела, но не как жирный чернозем, а как пепелище. Сперва различия были слабы, Крапива и не замечала их. Лишь Шатай становился мрачнее с каждым шагом. Но еще до того, как свалился княжич, лекарка догадалась, отчего шляхи не решались соваться в эти края.

Тишина дребезжала в ушах, и, кабы не хриплое дыхание Власа, Крапива решила бы, что оглохла. Шатай стоял запрокинув голову и глядел в белое от жара низкое небо.

– Они высосут нас, – негромко сказал он.

– Кто?

– Пустые зэмли.

Лекарка оторвала кусок ткани от рубахи и взялась вычищать им рану Власа. Тот наблюдал сквозь опущенные ресницы. Когда девичья ладонь оглаживала края шрама, проверяя, не осталось ли гноя, княжич сильно выдыхал через нос. Крапива на все это обращала не больше внимания, чем на хныканье ребенка, когда вынимаешь у него из-под ногтя занозу: попыхтит и перестанет. Она говорила с Шатаем:

– Мы немного прошли, а погони уже не видать. Можем вернуться. Вдруг отыщем коней?

Шлях покачал головой:

– Даже если их нэ нашли и нэ забрали… Пустые зэмли нэ выпустят добычу.

Черная земля и впрямь манила прильнуть к ней да заснуть спокойным сном. Крапива сбросила наваждение и буркнула:

– Придумывай…

– Так провэрь.

– Вот и проверю!

Лекарка взвилась на ноги и бегом отбежала на десяток шагов. Злость придавала ей сил. Остановившись, развернулась и…

– Это как так?

Шатай стоял рядом. Кабы не Влас, лежащий в той же позе, что оставила его лекарка, показалось бы, что шлях неслышно двигался с Крапивой вместе – пошутил. Но Шатай был серьезен, Влас недвижим, а Пустые земли и правда не выпускали тех, кто ступил на них.

– Беда-а-а-а… – только и протянула Крапива.

– Бэда был отряд, что гнал нас сюда. Пустые жэ зэмли – смэрть.

– Рано хоронишь…

– У нас нэт конэй, воды и еды.

– Есть я! Я разбудила душницу и сделаю это снова! Влас, скажи!

Влас и Шатай переглянулись. И без слов ясно – чтобы разбудить травы, надобно, чтобы они имелись. А Пустые земли не зря зовутся пустыми.

– Так и что же? Сядем тут да помрем?

Шатай пожал плечами и… сел, завернув под себя ноги.

– Шатай?

Он и не взглянул на нее. Тогда Крапива приблизилась и опустилась на колени перед шляхом:

– Тяжко тебе?

Серые глаза источали холод – две льдины посреди жаркой степи. Пропала задорная добродушная улыбка, залегли глубокие морщины, разом состарившие юношеское лицо. Все это ответило заместо Шатая.

Крапива вдавила в колени стиснутые кулаки. Отчего так больно бывает, когда делаешь благое дело? Отчего, чтобы спасти одного, приходится мучить другого?

– Прости меня…

– Дочэри Рожаницы нэ к лицу просить прощэния.

– Да что ты заладил! Рожанице до меня дела нет! – бросила Крапива и тут же пожалела о сказанном: щедрую богиню оскорбить! Но куда тут остановить рвущуюся обиду! – Знала бы, что сдеется, то проклятое поле за версту обходила бы! А теперь… Теперь… Что мне оставалось, Шатай? Если не верну Власа живым, Посадник Тур от Тяпенок камня на камне не оставит! Всего меньше я хотела еще и тебе беды принести, да деваться некуда…

Влас глядел на них напряженно и в кои-то веки молчал. Хотя много что добавить мог, а лучше тоже повиниться.

– Я сдержу слово, Шатай. Просила взять… пойти ко мне в мужья, и не отрекаюсь! Из-за меня ты лишился семьи, так станешь частью моей.

Шатай выставил меж ними раскрытую ладонь. Позволить бы ей коснуться щеки… Но тело быстрее разума, и Крапива шарахнулась. Этой рукой Шатай перерезал горло двум соплеменникам; лишил жизни Холодка; бил Власа, вымещая злость.

Шлях замер и медленно убрал ладонь:

– Нэт, аэрдын. Нэ сдэржишь.

Прежде чем Крапива успела возразить, он встал и схватил тряпицу, что закрывала рану Власа на животе. Осмотрел и грубо надавил на вспоротый шрам, сильнее смачивая кровью. Влас брыкнулся, но шлях успел отойти.

– Ты что творишь?!

Пока лекарка осматривала больного, шлях поднял меч, обтер о штанину и занес над головой аэрдын. Он схватил ее за косу. Крапива взвизгнула и закрылась локтем. Влас рывком сел, спасая девку от удара, но клинок успел свистнуть, отсекая… всего-навсего прядь золотых волос. А Шатай, ни слова не говоря, уже снова сел на землю.

Крапива ощупала шею, к счастью не рассеченную надвое. Короткая прядь пощекотала висок, но кожу лезвие не задело.

– Ты что творишь, шлях? Ополоумел?! – взревел княжич.

Дальше Шатай сотворил такое, что язык не повернулся бы его хулить. Он срезал полоску плоти с той руки, где было сломано запястье. Выложил в ряд тряпицу, пшеничный локон и кусок мяса, после чего прямо мечом принялся копать.

– Умом тронулся, – прошептал Влас.

Крапива успокаивающе зачастила:

– Шатай, миленький, не надо! Положи меч…

Сухая черная земля не поддавалась. Он срывал ногти, расцарапывая ее, и тупил клинок.

– Хороший меч… был, – пробормотал Влас.

Шлях не останавливался. Когда ямина стала глубиной с три пальца, он опустил в нее плоть, положил рядом волосы Крапивы и выжал кровь из тряпицы. А после зарыл и низко наклонился, прижимаясь лбом к холмику. Губы шевелились, но песнь, что он пел, не предназначалась для людского слуха. Ее слышала лишь степь.

– Прими детей своих, исстрадавшаяся мать. Прими, не гони неразумных. Омоем ноги твои, разогнем старые пальцы, морщины разгладим… Прими, мать, дозволь умыть слезами, дозволь поднести мяса и напоить алой водой, дозволь озарить теплым светом. Прими в свои объятия.

Бестелесную песнь подхватил ветер и унес в раскаленное небо. Нескладной она была. Давно не пел ее никто в Пустых землях, уж и забыли, как звучит. Но отчего-то ни Крапива, ни Влас боле шляху не мешали, а уходя, поклонились земле, принявшей неурочную требу.

Спроси кто Шатая, откуда он знал, как приветствовать Пустые земли, не ответил бы. Да он и сам не ведал.

* * *

Возвращаться ни с чем к грозному вождю негоже, но Нардо делать было нечего. Даже вести, и те не повернулся бы язык назвать добрыми. А уж о том, чтобы проситься в ближники заместо Оро или Драга, Нардо и думать забыл. Одна радость – Стрепет, полуживой, когда они покидали лагерь, очнулся.

Нардо приблизился к навесу, под которым отдыхал вождь Иссохшего Дуба. Тот, не привыкший зря терять время, чистил оружие.

– Вождь…

Нардо показалось, что Стрепет особенно свирепо провел по стали тряпицей.

– Говорят, ты бэз спросу собрал моих людэй в погоню… – негромко проговорил Стрепет.

Вот когда Нардо в полной мере осознал свою ошибку. Случись прямой запрет преследовать беглецов, и висеть бы ему уже на валуне в ожидании смрадников. Но вождь был ранен, и приказа не отдал ни отпустить, ни преследовать.

– Это так, Стрэпэт…

– И вэрнулся ни с чэм.

– Нэт, вождь! Мы загнали их в Пустые зэмли! Стэпь сожрет их!

– Стэпь нэ дэлает грязную работу за людей.

Меч вождя сверкал на солнце, лезвие всегда сохраняло остроту, ведь Стрепет готов был пустить его в дело днем и ночью. Нардо бездумно закрыл горло рукой, а Стрепет, не глядя на него, продолжил:

– Ты молод. И нэ слишком умен. А стоило бы слушать старших.

– Я так и сдэлал, вождь! Я взял с собой Кривого, чтобы он указал путь и помог совэтом! Стэпь всэгда охотно говорила с ним! Благодаря калэке мы нашли бэглэцов и загнали!

– Хм… Кривого, значит… Что жэ, можэшь идти.

– Могу?!

Нардо задохнулся от счастья. По пути в лагерь он сотню раз пожалел, что не пустил отряд в погоню по Пустым землям. Вдалеке от забытого богами края пропал ужас, сковавший его на границе, и бедняга корил себя за трусость. Реши вождь, что трусость до́лжно искупить, принял бы наказание безропотно. Но вождь отчего-то смягчился.

– Ты молод и нэ слишком умен, – со вздохом повторил Стрепет. – И займешь мэсто прэдатэля у младшэго костра. Позови мнэ Кривого.

Когда Нардо удалился, Стрепет внимательно осмотрел клинок, спрятал его в ножны и лишь после этого сказал:

– Отчэго нэ рэшаешься подойти? Или я когда-то наказывал невиновных?

Из тени под навесом вынырнул Брун. Был он хмур и задумчив и говорил неохотно:

– Я сижу всэго-то у младшэго костра, куда ты только что отправил Нардо. Но если позволишь, вождь, я нэ хотэл бы дэлить с ним ночлэг.

– Отчэго жэ?

– Ты сам сказал, вождь. Нардо глуп. Он позволил бэглэцам спастись.

– Стало быть, ты поступил бы иначэ?

Брун нахмурился и долго молчал, вперившись в землю. Наконец он выдавил:

– Я подумал бы своей головой прэждэ, чэм просить совэта. Пусть и у старшэго…

Вождь отложил оружие и протянул руку:

– Помоги сэсть.

Поколебавшись, Брун подчинился. Имейся в племени лекарь, он сказал бы, можно ли Стрепету подниматься. Но лекаря не было, а стало быть, именно вождь решал, достаточно ли зажили его раны.

Усевшись, Стрепет не отпустил предплечья Бруна.

– Садись рядом, – велел он. – Говори, что хотэл сказать.

Брун от волнения не мог унять рук и постукивал ногтем по рукояти своего ножа. Сказал неохотно:

– Я говорю это лишь потому, что так хорошо для плэмэни. Нэ для мэня.

– Так.

– Спроси Кривого, как так вышло, что прэдатэль увел его коня. И отчэго имэнно Кривой советовал Нардо нэ зарэзать бэглэцов, а загнать, как звэрэй. Я сижу у младшэго костра, и я тожэ молод. Я могу ошибаться, вождь. А ты – нэт.

Отчего-то слова Бруна повеселили Стрепета. Он хлопнул соплеменника по плечу и сказал:

– Ты нэ хотэл делить ночлэг с Нардо? Что ж, можэшь отнынэ сидэть у старшэго костра. Когда мы признаем над собой Змэя, хочу, чтобы ты был ко мнэ ближэ.

– Свэжэго вэтра в твои окна, вождь…

– Мои окна давно уже затворэны… – пробормотал тот в ответ. – А что, Брун, веди всадников ты, Шатай был бы мертв?

Шлях ажно подскочил на месте, как взыграла в нем кровь.

– Я порубил бы прэдатэля на куски и оставил смрадникам!

Стрепет кивнул:

– Что жэ, стэпь поет мнэ, что ты еще сможэшь сдэлать это, когда мы снова пойдем на срэдинников.

– Но вождь! Прэдатэля там нэ будэт. Навряд Пустые зэмли…

Стрепет поднял руку, и Брун мигом закрыл рот. А вождь наклонился к нему и прошептал:

– Шатай отрекся от плэмэни, он пойдет за аэрдын, куда она прикажэт. И он будэт в ее дэрэвнэ, потому что… – Вождь помолчал немного. – Потому что я так сказал. Иди, Брун.

Когда молодой вождь на аркане притащил мальчишку Шатая в племя, мало кто заподозрил неладное. Уже тогда лишь избранные по-настоящему слышали степь, и только трое из них учуяли смрад, исходящий от найденыша. Нынче из всех тех остались лишь Кривой да сам Стрепет.

От него пахло Пустыми землями. И навряд края, что родили его, лишат Шатая жизни.

* * *

Не то земля приняла Шатаеву требу, не то враки о Пустых землях не были правдивы, но чем глубже они заходили, тем сильнее оживала степь. Однако даже жизнь здесь была хищная, колючая да кусачая, а жар ощущался куда как сильнее, чем в Мертвом краю.

Перегретый воздух дрожал, небо расплавленным маслом стекало на бескрайнюю равнину. Пот катился по спине и вискам, волосы липли, а неугомонная мошкара, привлеченная запахом тел, больно жалила. Крапива завернула рубаху и прикрыла голову длинным ее краем, но солнце пекло и сквозь ткань. Как дорого девка дала бы за крошечную тень, а того лучше глоток воды… Но была лишь равнодушная степь, жара, пересохший овсец да выносливая солянка и перекати-поле, гонимое ветром. Вот так и сама травознайка: куда ветер подует, туда и катится. И нет у нее своей воли. А мнила ведь, что спасет княжича и защитит родную деревню! Куда там! Ее бы кто защитил…

Она сделала еще шаг и поняла, что падает.

– Не могу больше… – Слова больно рвали зачерствевшее горло. – Не могу…

Влас и Шатай разом поймали ее под локти, не дав распластаться на земле.

– Нэльзя останавливаться, аэрдын. Будэт хуже.

Княжич хоть и кивнул, но вслух согласиться со шляхом не мог и ядовито усмехнулся:

– Куда уж хуже?

Степняк одарил его уничижительным взглядом, но поберег силы и отбрехиваться не стал. Он пальцами зачесал назад взмокшие волосы и облизал губы. Нехотя признался:

– Рэбенком мэня нашли на границе Пустой зэмли. И я был жив, а с собой имэл воду. Гдэ-то здэсь есть источник, я знаю… Чувствую, что есть.

От жажды у Крапивы пересохли даже глаза. Она вся была как измученный жарой хрупкий росток, слабеющий с каждой пройденной верстой. Однако, в отличие от княжича, со шляхом не спорила.

– Я тебе верю, – робко улыбнулась девица. – Мы обязательно найдем родник. Только давайте… отдохнем самую чуточку… и пойдем дальше…

– Нэльзя, аэрдын. Остановишься – и стэпь сожрет тэбя!

– По-моему, она уже нас сожрала, – мрачно подметил Влас. – И теперь переваривает…

Если степь была живым существом, то в Пустых землях находилось ее брюхо. Крапива слышала стоны умирающих трав, нутром ощущала, как корежатся их корни. Ее ужас мог бы разделить лишь тот, кто бродил по ратному полю после битвы, внимая стонам раненых.

– Простите. Простите, я хотела помочь. Так хотела… – Ноги отнялись, и Крапива осела на землю. – Вы идите… Я догоню… Вы, главное, до Тяпенок…

– Вставай, аэрдын! Нэльзя…

Влас приставил ладонь ко лбу, закрываясь от солнца. В который раз он всматривался в даль, но не видел ничего до самого горизонта, обманчиво близкого.

– Она не встанет, – сказал он и поднял лекарку на руки.

Та заупрямилась:

– Нет, пусти! Тебе нельзя! Ты ранен…

– Я полон сил, Крапива. Никогда не ощущал себя живее! – соврал Влас.

Она коснулась ладонью его щеки, невозможно горячей:

– Едва червя заборол… Ты так не доживешь до ночи.

– Хочешь поспорить? За эти дни я обманул Тень трижды!

– Это она обманула тебя…

Княжич недоверчиво изломил брови, как умел лишь он. Шаг, второй, третий… На лбу залегла глубокая морщина, и почти сразу лицо исказила гримаса боли.

– Накаркала, – прохрипел он и завалился лицом вперед вместе со своей ношей.

Шатай кинулся к ним:

– Хэй! Хэй! Аэрдын! Крапива! Влас!

Но растолкать их не получалось.

Шлях сел со спутниками рядом, уткнувшись лицом в колени. С рождения степь была ему домом. И с рождения отнимала все, что дорого. Не знавший отца и матери, лишившийся той, что воспитала его как сына, предавший племя и погубивший любимую…

Когда юный шлях входил в возраст мужа, проводили обряд. Мальца раздевали догола и ставили на колени под палящим солнцем. Кожа становилась красной от ожогов, от жажды являлись видения, а смрадники кружили в небе, присматриваясь к возможной добыче. Если становилось совсем невмоготу, шлях просил остановить действо, и по тому, как долго простоит он, молясь Рожанице, судили о месте нового мужа в племени.

Когда посвящали Шатая, он не выстоял долго. Потому ли, что был изможден еще до того, как попал к Иссохшему Дубу, или еще почему… Он попросил остановить испытание почти сразу и стал младшим, как Брун. Как калека Кривой.

Если же мальчишка стоял на коленях так долго, что падал от усталости, его имя передавали из уст в уста. Стрепет в свое время отстоял два восхода солнца, после чего его еще столько же отпаивали кумысом.

Выходило, чтобы родиться на свет достойным мужем, требовалось убить в себе трусливого мальчишку. Иногда Шатаю казалось, что он так и не сумел сделать этого. Наверное, потому степь не приняла его.

Шатай завалился на бок, не отняв лица от колен. Они со срединным княжичем замерли по разные стороны от Крапивы, словно даже в посмертии стремились уберечь ее от беды. Вот только не сдюжили.

Ковыль шуршал свою грустную песню, а большая любопытная дикая кошка, прижимая уши, кралась по нему. Ее манили незнакомые запахи, но врожденная осторожность не позволяла сразу приблизиться к чужакам. Кошка была не одна: в ее теле жило другое существо, столь же дикое, но куда более безрассудное, оно двигалось быстро и уверенно. Кошка уступила разум, и шкура ее полысела, а кости вывернулись в стороны. Безрассудное существо остановилось около чужаков. Длинная тень перечеркнула три бездыханных тела единым росчерком, но ни одно из них не пошевелилось.

Глава 14

Крапиве почудилось, что она тонет. Вода бурным потоком текла в горло, а руки и ноги оставались недвижимы: она попыталась барахтаться, но тело не слушалось.

– Тише, девочка, тише!

И только уразумев смысл сказанного, травознайка догадалась открыть глаза. Бурный поток оказался тоненькой струйкой терпкого напитка, руки и ноги же покоились на положенных им местах и отяжелели оттого, что девица перегрелась. Часто лекарка отпаивала больных снадобьями, а на их месте оказалась впервые.

Но всего страннее было то, что чашу у губ Крапивы придерживала совсем юная девчушка с задорной улыбкой. Девчушка невозможно походила на Крапиву: крепенькая, с широкими бедрами и мягким животом, но тонкокостная, невысокая, с зацелованной загаром кожей. Золотые волосы ее рассыпались по плечам, а в многочисленных косах звенели вплетенные амулеты. И только глаза были не синими, как у аэрдын, а ярко-зелеными. В полумраке шатра они сияли как драгоценные камни… или как глаза степной кошки.

– Кто ты?

После пережитого горло не слушалось Крапиву, она спросила, но не расслышала собственных слов. Зато расслышала та, что сидела с нею рядом:

– Я не враг, девочка. Мое имя Байгаль.

Крапива и сама была молода, многие в деревне величали ее внученькой, а кто построже, то и малявкой. Но Байгаль в сравнении с нею могла бы считаться ребенком. Однако Крапива не привыкла начинать беседу с укора. Она кивнула и представилась:

– А я…

– Аэрдын, – угадала девчушка.

– Меня Крапивой кличут… Где ты услышала это слово? От Шатая? Он здесь? А Влас?

Байгаль отбросила волосы за плечи, и амулеты в них задребезжали громче.

– Они оба здесь, девочка. Оба живы. Пока что. Вот диво: ты боишься их, но ты их оберегаешь.

– Я… не боюсь. Пока что?!

Нет, все же сходство причудилось. Байгаль была… иной. И не только потому, что не походила на Крапиву, но и потому, что вовсе не имела ничего сродни человеческому. Она склонила голову набок, и в том движении было больше звериной резкости.

– Пока что, – спокойно повторила она, как мурлыкнула. – И лишь от тебя зависит, кто из них одолеет свою Тьму.

В шатре с низкой крышей и стенами из шкур животных неоткуда было взяться ветру, но Крапива могла поклясться, что он пробежался по золотым волосам Байгаль, как по струнам, заставляя амулеты вновь затрещать. Словно костяные птичьи клювы, они загремели, а меж бледных губ мелькнули острые клыки.

– Ты ведьма? – спросила Крапива.

Байгаль ответила, усмехнувшись:

– Нет. Но ты можешь называть меня так.

– Чем ты поила меня?

Полукруглая чаша покоилась в ладонях девочки, и та отхлебнула через край.

– Листовик, орясник, крепец, огнецвет… – перечислила она, смакуя. – Тебе ли не знать.

И верно, вкус у зелья бел знакомым. Не раз и не два травознайка сама лечила больных схожим отваром. Но от ведьмы несло опасностью, как от медведя мокрой шерстью.

Не отводя взгляда от девчушки, Крапива заворочалась. Тело не слушалось, кожа горела от ожогов. Сколько они пролежали на солнце, прежде чем оказаться в логове Байгаль?

– Это твой дом?

Ведьма показала мелкие острые зубы:

– Это все мой дом, да.

– А мы… гости или пленники?

– А разве это мне решать?

В Тяпенках никогда не ходили работать в полдень. Дневное светило на южной границе Срединных земель было коварно и могло, разморив, хорошенько стукнуть по темени. Так и сделалось с Власом, Шатаем и Крапивой, и наверняка именно в этом причина облика ведьмы. Крапива с силой сжала виски, но в голове не прояснилось.

– Ты говоришь загадками, а я не настолько умна, чтобы разгадать их… Это ты спасла нас, Байгаль?

– Вы, все трое, оказались здесь благодаря мне. И каждому из вас я дала зелье. Если хочешь называть это спасением, пусть будет так.

– Спасибо. – Травознайка заворочалась, показывая, что хочет встать, но Байгаль не двинулась с места, чтобы освободить путь. – Чем я могу отплатить тебе за услугу? Увы, мы потеряли коней и с ними вместе припасы. У нас нет ничего ценного…

Ведьма отставила чашу и подалась вперед, уперевшись руками по обе стороны от тела Крапивы. Она наклонила голову в одну сторону, в другую. Облик ее расплывался, словно в воде. Амулеты затрещали, о чем-то договариваясь на колдовском языке.

– Вы не уйдете, – сказала Байгаль, но губы ее не пошевелились. – Вам рано уходить.

– Ты сказала, что не враг мне.

– Но и не говорила, что друг. Не косись на чашу, девочка. Ты все равно не сумеешь огреть меня ею. И не ищи подвоха. Вы не уйдете лишь потому, что ты очнулась первой. Твои мужчины еще слишком больны. Их нужно вылечить.

Все в ведьмином шатре было неправильным: тлеющие в очаге угли, зависшая над ними лента дыма, складывающаяся в причудливые узоры, горьковатый дух травяного варева, сама Байгаль. Вроде юрта как юрта, но стоило отвести взгляд, и картина неуловимо менялась. Кожаные стены вздувались и снова опадали, словно шатер был живым существом и тяжко дышал. Пол застилали тканые ковры, а меж разбросанных по ним подушек шмыгали тени.

Крапива заставила себя отвернуться от завораживающе покачивающегося ловца снов. Стоило сделать это, и привязанный к нему колокольчик, дразнясь, звякнул.

– Где Шатай и Влас? Ты отведешь меня к ним?

– Если ты способна идти.

В ее словах не сквозила угроза, но отчего-то Крапива с содроганием подтянула одну из штанин. Ноги ее плотно оплела зеленая поросль. Девица лихорадочно рассмеялась, узнав резные листья: от колена до кончиков пальцев ее кожу покрывала крапива.

* * *

Легко и свободно было телу! Словно не княжич пережил плен у Иссохшего Дуба, словно не его отравил подземный жор, не его мучил сухой жар Пустых земель. Гибкий, сильный, здоровый, он лежал в шатре на мягких подушках, а на груди его покоилась… А вот кем была девица, Влас не помнил.

Он нахмурился. Неужто пир так затянулся, что все минувшее привиделось в пьяной горячке? Вроде нет: шатер, где спал княжич, точно был шляховским. Кожаные стены раздувались под порывами ветра, вышивка на коврах повторяла узор, привычный для степи. Быть может, умирающий разум наградил его этим видением?

От смоляной макушки девицы, что прильнула к нему, пахло дымом и сеном. Она тихонько посапывала, и от ее дыхания коже было жарко и влажно. Вроде все въяве…

Влас осторожно приподнялся на локтях, ожидая боли, ставшей уже привычной, но ни один шрам не напомнил о себе.

– Эй, чаровница, – позвал княжич.

Девка лишь крепче прижалась к его груди, а руку положила на живот. Власу стало не по себе: был он нагой, а как раздевался, не помнил. Кончики тонких пальцев касались волос в паху, а длинные острые ногти царапали кожу.

– Эй, просыпайся! – Девица захныкала сквозь сон, но Влас не унимался: – Ну? Чего разлеглась? Кто такая, спрашиваю?

Чаровница плавно потянулась. Тонкое покрывало, что Влас сначала принял за одёжу, соскользнуло с ее смуглой груди, но девка не смутилась. Она растянула в улыбке сочные губы и легла поверх тела Власа, подложив ладони под подбородок:

– Что не спится, княжич? Неужто остались в тебе силы колобродить?

К немалому удивлению Власа, сил в нем и правда было вдосталь. Больше, чем когда-либо. Мужское естество мигом отозвалось на близость красавицы. А уж иначе чем красавицей чаровницу и назвать было нельзя. Чем-то смутно знакомая, черноволосая, с высокими скулами и тлеющими углями в ярко-зеленых, как у степной кошки, глазах. Много женщин повидал Влас, но таких, как эта, по-колдовски притягательных, с лоснящейся кожей, играющими в волосах украшениями, статных… Будто само желание приняло человеческий облик.

– Как звать тебя? – только и спросил княжич.

В голове стало пусто и дурно, все мысли крутились вокруг пухлых губ, касающихся его ключиц.

Ведьма мурлыкнула:

– Байгаль. Мое имя Байгаль, княжич. Хочешь, заставлю прокричать его?

Она сползла ниже, оставила дорожку поцелуев на границе изуродованной проклятьем кожи, дыхание опалило живот Власа. Дрожь прошла по телу от ступней до ушей. Кому есть дело до того, как оказался он в шатре, коли оказался рядом с такой прелестницей?

Влас вскрикнул – и уже не мог разобрать, от касания мокрого языка или от досады. Ни один муж в целом мире не простил бы княжичу того, что тот сотворил. А сотворил он вот что: протянул руку, собрал в кулак волосы на макушке Байгаль да дернул, отрывая ее от себя.

– Кто ты такая, ведьма? – рыкнул Влас. – И как заманила меня сюда?

Байгаль улыбнулась, и стали видны мелкие острые зубы, какие встречаются у хищных рыб.

– Как только не называли меня, княжич. Ведьма? Что ж, такое прозвание я получала чаще прочих. Пусть будет ведьма. И я не заманивала тебя. Ты сам выбрал оказаться здесь. Разве я держу?

И верно: никто не связал княжича, не пытал голодом или жаждой, полотно у входа в шатер также свободно развевалось. Вставай да иди!

– Где… остальные?

Влас отпустил ее волосы, и Байгаль извернулась, чтобы достать стоящую на низком столике бутыль с вином. Отпила, набрала в рот еще терпкого напитка и прильнула к губам Власа. Тот от неожиданности глотнул, а захмелел, кажется, и того раньше. Ведьма собрала кончиком языка сбегающие по подбородку капли и принялась вылизывать его грудь, как кошка чашу со сметаной.

– Остальные?

– Девка со мной была… И… Ох! И шлях…

Все поплыло перед взором. Влас и не ведал, как соскучился по ласке, а Байгаль (и верно ведьма!) касалась его там и так, как никто прежде.

– Неужто меня мало? – мурлыкнула она. – Не противься, княжич. Позволь утешить тебя. Она никогда так не сможет, а я – да. Не осужу и не обижу. Не брошу и не отвернусь, как та, по ком ты тоскуешь. Останься со мною, княжич…

Сладкие речи ее заползали в уши. И не высвободиться из паутины желанных слов… В глазах ее горел пламень, острые зубы оставляли после себя крошечные капли крови, а юркий язык тут же зализывал ранки.

Влас откинул голову на подушки и размяк.

* * *

От широкой улыбки уже болели щеки, и эта боль малость отрезвила Шатая. В руках он сжимал пиалу с травяным отваром, а на низком столике рядом стояли кушанья, каковые он видел так редко, что уж и названий не вспомнил бы. Шатер был схож с далеким образом из детства, как и старуха, сидящая перед ним. Седая, худощавая, слишком светлокожая для степи… Она смутно походила на самого шляха. Лишь глаза ее были ярко-зелеными, как у степной кошки. Таких не встречается у людей. В пепельных ее волосах, распущенных по плечам, звенели колдовские амулеты и переливались бусины.

– Сэпная вэдьма! – ужаснулся Шатай.

Старуха обиженно насупилась:

– Разве я плохо принимала тебя, сынок? Отчего зовешь меня ведьмой?

Сынок… Слово клеймом отпечаталось в разуме шляха. Никто не называл его сыном. Никогда…

Травяной вар горчил на языке, но отчего-то Шатай не отставил плошку, а сделал еще глоток.

– Что ж не кушаешь, сынок? Разве я зря старалась и готовила?

Рука сама собой потянулась к столу. Та самая, что после сражения с вождем отказывалась слушаться. Она была здорова и по-прежнему гибка.

Перед шляхом теснились сласти: с медом, орехами, семенами, ягодами… Счастье для ребенка, взращенного степью!

– Дай-ка еще налью тебе дальника…

Дальник… Редкая травка. Шатай не пил терпкого отвара, сколько себя помнил, но отчего-то знал его на вкус.

– Расскажи матушке Байгаль, сынок, как ты? Поплачься.

«Дэти стэпэй нэ плачут!» – мог бы ответить шлях. Мог бы и должен. Да не стал. Пиала задрожала в руках, Шатай едва успел поставить ее, чтобы не расплескать. И вдруг кинулся к старухе, уткнулся лбом в ее колени и заплакал.

Не слова лились из него и даже не песня. Шатай выл, как выла степь, а Байгаль гладила его по голове, слушала и не перебивала. Лишь охала время от времени. Шатай выплакал для нее все. Про то, как громко свищет в ушах ветер, когда не с кем поговорить, как жестко сухое мясо, если не с кем разделить пищу, как холодна женщина, если не отвечает любовью на любовь.

– Все хорошо, сынок, все хорошо. Матушка Байгаль не обидит. Можешь остаться со мной. Ей ты не нужен, а мне – да.

Шатай поднял заплаканное лицо. Он и верно не нужен Крапиве. Никому во всей степи не нужен, как не был нужен матери и отцу. Но израненное сердце не унималось.

– Гдэ… она?

– Никого нет, сынок. Только мы с тобой. Нам не нужен никто больше.

– Аэрдын. И этот… княжич срэдинный. Гдэ они?

Показалось, что седые волосы шевельнулись, как живые.

– Их нет, сынок. А я есть. Обними меня.

– Отчэго я нэ помню, как попал сюда? Как встрэтил тэбя? Кто ты?

– Я матушка Байгаль, сынок.

– Ты вэдьма.

– Ведьма, да. Раз уж тебе так угодно…

– Гдэ мои друзья?

Старуха гадко засмеялась, и изо рта ее повеяло тленом.

– Друзья? У тебя нет друзей, сынок. Ты один здесь, они тебя бросили. Все бросают тебя, верно?

Нет, не показалось. Волосы степной ведьмы в самом деле жили своей жизнью: шевелили вплетенные в них амулеты, вставали дыбом, танцевали. Шатай глядел, как прыгают с пряди на прядь деревянные бусины, и не мог оторвать взгляда. Амулеты шептали: «Она обманула тебя. И никогда не станет тебе семьей. Ты – трус. Хэлгэ. Хэлгэ».

Обветренные губы Шатая шевельнулись.

– Я трус… Хэлгэ. Я слаб и бэзроден. У мэня нэт сэмьи, нэт плэмэни…

– У тебя есть матушка Байгаль.

Шатай позволил вложить себе в пригоршню пиалу и поднял ее к губам, а степная ведьма придержала его руку:

– Матушка не оставит тебя. Пей, сынок, пей.

Отвар из дальника был горек на вкус, но никак не горче того знания, что открыл в себе Шатай. Зачем искать аэрдын? Зачем вообще покидать шатер, где терпко пахнет сеном, а на столе теснятся сласти, каковых Шатай в жизни не видывал? Зачем ему кто-то, кроме матушки Байгаль?

Ведьма села позади него, оплела длинными худыми руками. Ее седые волосы обвили юного шляха подобно паутине.

– Матушка здесь, сынок. Матушка здесь…

Шепот лишал его воли, ноги и руки стали как чужие. И Шатай уже не думал о том, как попал в шатер и отчего так горчит на языке.

* * *

– Что ты сотворила со мной?

Крапива лежала, боясь шелохнуться. Сковавшие ее побеги ощетинились колючими листьями. Травознайка поняла: двинется – и они обожгут ее не хуже, чем проклятье жгло всех, кто к ней прикасался.

– Я? – Байгаль заливисто засмеялась, ажно завалилась на спину. – Я не делала ничего, девочка. Все, что с тобою сталось, ты сотворила сама.

– Ты опоила меня!

Здесь ведьма не стала спорить:

– Опоила. Но не отравила. – В доказательство своих слов она сделала длинный глоток из чаши, в которой подавала зелье. – Когда пьяный муж бьет жену, в том винят хмельное? Или трактирщика? Или зло все же сидело в муже?

Побеги крапивы зашевелились и поползли выше колен. Травознайка обмерла:

– Во мне… сидит зло? Матушка права была…

Байгаль играючи коснулась жгучих листьев. Кожа ее сразу покраснела, но ведьма не закричала, а лишь подула на ладонь:

– Зло, добро… В тебе сидит сила, девочка. И лишь Рожанице известно, на что ты ее пустишь.

– Я молилась Рожанице… Но она оставила меня! Испытывала снова и снова, и…

– Привела ко мне, – докончила Байгаль. – Неужто думаешь, зря?

Крапива дернулась схватить ведьму за плечо, но вьюнок угрожающе затянул петли.

– Тогда помоги! – попросила она. – Если все не зря, то зачем ты делаешь это со мной?

– Я делаю? Придумаешь тоже… И верно – аэрдын.

Проклятая трава сильнее стискивала свои объятия, укрывала напуганную девку…

– Верно, – признала Крапива. – Аэрдын. Верно. От меня одни беды. Я виновна во всем, что сделалось… Если бы… Если бы Влас тогда взял, что хотел… Если бы я не отбилась, ничего не случилось бы… Я правда аэрдын! Я проклятая…

Вдруг в шатре потемнело, а зеленые глаза Байгаль так и остались сверкать изумрудами. Пропала улыбчивая девчушка, очаг, подушки и юрта. Остались лишь эти глаза и невидимая сила, что окружала их. И рев, что она издала, не был человеческим.

– Так-то ты ценишь благословение Богини?! Аэрдын – не проклятая. Аэрдын на языке, что позабыт людьми, – наделенная. Ты сама превратила свой дар в проклятье, неблагодарная!

Крапива закричала и забилась. Трава ужалила ее, обвила по грудь, лишая воздуха. Казалось, вот-вот заберется в глотку, задушит…

– Боишься? Ты всегда боялась! Вы, люди, подчиняетесь страху, падаете пред ним на колени и вершите зло! Из страха вы разграбили степь, из страха превратили ее в Мертвую землю! Из страха убиваете друг друга и не ведаете, что тем лишь множите ужас!

Свет возвращался и снова пропадал, а образ Байгаль всякий раз менялся. То стояла в шатре юная девчушка, то древняя старуха, то женщина невероятной красоты, то огромная рябая кошка… Неизменны оставались лишь глаза, колдовские глаза самой степи.

Травознайка рванулась и взвыла от боли: листья жгли, но оставаться недвижимой было выше ее сил. Она схватилась за стебли, дернула что есть мочи и поняла, что побеги растут прямо из нее. Крапива рвала их снова и снова, но те лишь множились.

– Хватит! Прекрати! Не хочу тебя слушать!

Байгаль гремела, рычала, жужжала:

– Не хочешь слушать? Но ты и не пыталась! Ты… все вы заглушаете песнь, что я пою для вас! Я просила, умоляла, звала, но вы не слушали! Вы никогда не слушаете!

Шатер словно наполнился пчелиным роем. Он жужжал, раздирая уши. Крапива силилась перекричать этот звук, но голоса не хватало…

– Не нравится? А ты слушай! Слушай, потому что давно пора докричаться до всех вас!

– Нет!

– Ты слышишь лишь свой страх, а должна услышать то, что он прячет!

– Я не хочу! Не хочу!

Зеленый кокон спрятал ее от мира. Спрятал так, как проклятье защищало Крапиву многие годы. Но жужжание проникало и сюда. То жужжал страх, заставляющий бежать или прятаться. Страх, которому девка позволяла вести себя. Которому подчиняются все смертные.

– Вы погубили степь! Вы сделаете мертвыми все земли, все, до чего доберетесь! И ты станешь одной из тех, кто преклонится перед страхом!

– ХВАТИТ! – взревела Крапива. – Я БОЛЬШЕ НЕ БОЮСЬ!

Она раскинула руки в стороны, вспарывая кокон изнутри, и из зарослей крапивы полился свет. Он заполнил собой шатер, вспыхнули невидимые мухи, что мучили слух, пол заместо мягких подушек и ковров покрылся сочной зеленой порослью.

А оглушающий рой сменился песней.

Пела степь. И с нею вместе пела ведьма Байгаль.

Пела об одиночестве. О том, как покинули ее дети, как разграбили и унесли все, что сумели унести.

Пела о боли. О том, как иссыхает почва и умирают травы, как гнется усталый ковыль, как падают измученные жаждой козы.

Пела о крови. О том, что слишком горяч тот напиток, которым поят ее люди.

Пела о… надежде.

Изумрудные листья побегов превратились в диковинный узор и потекли по коже, как река по плодородной земле. Колдовской кокон, что всегда был с нею. Дар или проклятье…

Аэрдын осторожно опустила босые ступни на мягкий зеленый ковер, и травы прильнули к ней, как к живительному источнику. Травы тоже пели, громче, чем когда-либо слышала травознайка. Оттого что теперь рой страха… нет, не пропал, но звучал тише, чем песнь-молитва земли.

– Где они?

Байгаль показала зубы, но теперь в жуткой улыбке не было насмешки.

– Кто же?

– Мои… мужчины. Где ты спрятала их?

– Я не держу. Забирай. Если… сможешь.

Что было дальше, не сказал бы никто, кто не встречался со степной ведьмой. Да оно и сама Крапива усомнилась бы. Шатер никуда не делся, но вместе с тем пропал. И сама травознайка тоже вроде осталась стоять, но будто бы лишилась тела. Влас, что возник пред нею, не видел и не слышал лекарки. И навряд откликнулся бы, даже явись она во плоти. Потому что верхом на княжиче сидела… Байгаль?

На миг она приняла тот облик, в котором видела ее Крапива, и лекарка едва не извергла нутро от отвращения:

– Как можно?! Ты же ребенок…

Ведьма откинула голову назад в бесстыдном наслаждении:

– Я такая же, каковой была ты, когда дар проявился…

Крапива зажмурилась:

– Нет-нет-нет…

Проклятье настигло ее, когда девка уронила первую кровь. Иные сразу после искали жениха, но не Крапива. Крапива выслушала от матери о том, как распутна и бессовестна. О том, что в эдакие дни надобно прятаться от людских глаз. О том, что стыдно должно быть, коли какой муж поймет, что вошла она в лета…

Облик Байгаль сменился. Теперь княжича ласкала женщина, прекраснее которой невозможно представить. Она извивалась на нем, терлась бедрами, поднималась и оседала, сжимая груди. А Влас глядел на нее так, как прежде глядел только на Крапиву, и угли тлели в его очах.

– Хватит, не тронь его!

Женщина припала к его груди, и лик ее исказился кошачьими чертами.

– Ты не дашь ему того, что дам я. Ты не захочешь.

Старуха, дитя и снова женщина, сотканная из огня и желания.

– Отпусти!

– Разве держу? Разве против воли он отдается мне?

Угли в темных глазах… Крапива так боялась этого пламени, но теперь, когда оно сжигало кого-то другого, нестерпимо холодно стало ей. Влас глядел на Байгаль так, как прежде на Крапиву. Так, как ни на кого другого не должен.

Страх, сковывающий травознайку долгие годы, нашептывал, что лучше бы оставить княжича в покое. Ну как нашел он ту, которую искал? Ту, что не боится сгореть в его пламени, что сама ответит с таким же жаром? Страх никуда не делся, но Крапива отбросила его и двинулась вперед:

– Я запрещаю тебе! Влас!

Прежде чем она коснулась его загорелого плеча, видение растворилось. Теперь пред нею сидел Шатай. Шлях улыбался дурной улыбкой и слегка покачивался из стороны в сторону под колыбельную Мертвых земель. А за его спиной сидела, оплетая юнца паутиной седых волос, старуха Байгаль. Кошка, дитя, прекрасная дева или карга – она была всеми. И для каждого из гостей нашла угощение по вкусу.

– Я с тобой, сынок. С тобой. Уж я-то не брошу…

Старуха шептала ему, а глаза шляха туманились поволокой. Крапива позвала:

– Шатай!

Байгаль глянула на нее из-за плеча пленника:

– Зачем он тебе? Он сделал все, чего ты желала. Ты можешь спасти того, второго, и вернуться домой. Оставь мальчика… мне. Он станет мне сыном.

Тонкие морщинистые пальцы впивались в его торс, казалось, вот-вот прорежут рубаху. Седые волосы оплетали, проникали под кожу, намертво сращивая мать и сына. Шатай улыбался.

– Нет! Ему больно!

– Не больнее, чем рядом с тобой, девочка. Сын Мертвых земель не нужен тебе. Признай, что лишь играла с ним. Признай и отпусти.

– Неправда… Я… не хотела!

– Но сломала его.

– Я бы сдержала слово!

– Ему не нужно твое слово. Он хотел твоей любви. Он ведь пугает тебя. Признай.

Пугает. Как и Влас. Как любой мужчина, которого встречала на пути запуганная девочка. Крапива твердо ответила:

– Страх не пропадет никогда. Но решает не он. А я.

– И что же ты решишь? Кого спасешь от тьмы?

Они оба были рядом и вместе с тем невыразимо далеко. Протяни руку – и коснешься… Каждый со своим одиночеством.

Крапива облизала пересохшие губы. Узор из листьев крапивы пощекотал ей кожу.

– Я не буду выбирать. Я забираю у тебя обоих.

Ожил узор, ожили травы под ногами, ожили семена, покоящиеся глубоко под землей. Травознайка протянула руки, и зеленые побеги кольцами спустились с них и потянулись к мужчинам – шляху и княжичу. Одной Рожанице ведомо, сумеет ли она вытащить хотя бы одного… Но если бросить второго, то и самой выбираться нет смысла.

Изумрудные плети преодолели границу меж сном и реальностью. Они пробились сквозь Пустую землю, сквозь колдовской морок, сквозь страхи. Пробились, чтобы позвать.

* * *

Шатай улыбался, когда зеленый побег прорвался сквозь толщу ковров. Резные листья казались знакомыми, но вспомнить никак не выходило… Он потянулся к ростку, но руки, словно подвешенные кем-то на ниточки, не слушались. Он потянулся снова, и незримые путы натянулись под кожей.

– Она никогда не полюбит тебя. А я уже люблю, – шепнула ему Байгаль. – Останься!

Она… Она… Та, что не полюбит… Шатай распахнул глаза и вскрикнул:

– Аэрдын!

* * *

Прекраснейшая из всех, кого он встречал. Желанная, горячая, податливая. Эта женщина ласкала его и дарила всю себя. Но Власу было холодно. Стройные бедра и гибкий стан, блестящие волосы, укрывающие высокую грудь… Что еще нужно?!

Княжич глядел на нее, но не видел. Силился отдаться, но будто сам себе боле не принадлежал. Тогда кому?

Изумрудная плеть протянулась по подушке возле его виска. Влас мотнул головой, но резной лист крапивы назойливо льнул к щеке. Крапивы…

– Крапива!

Он резко сел, и степная ведьма кубарем скатилась с него, приземлившись на четвереньки, как ловкая кошка.

– Крапива… – повторил Влас.

Глава 15

Они очнулись все трое разом, лежа вповалку на подушках в юрте Байгаль. Сама ведьма сидела у очага и, несмотря на жару, грела у углей ладони. Серая пуповина тянулась вверх, но у дымного окошка делала петлю и складывалась в причудливый узор, напоминающий то стоящее на холме дерево, то бегущую волчицу, то кланяющуюся ветру пшеницу. В очаге бурлило зелье, и от терпкого запаха его делалось дурно и весело.

Крапиве все чудилось, что сон не отпустил ее. Двинься – и снова стянут локти тугие вьюнки жгучей травы. Она на пробу пошевелилась.

– Ну, чего ерзаешь?

Кто б поверил, что так обрадуется травознайка, заслышав недовольное роптание княжича! А уж когда Шатай тоже высказался…

– Нэ сдох еще? Жаль…

Слезы навернулись на глаза. Тут бы смутиться, что проснулась в объятиях двух мужей, но Крапива повинится в этом после. Нынче же она кинулась к одному, к другому и поочередно расцеловала их в щеки:

– Думала, все… А вы… вы…

– Да что ты лепечешь, право слово? Баба…

Не умел Влас принимать женской радости, как, впрочем, и слез. Он не прекращая ворчал, пока лекарка обнимала его за шею, и лишь порозовевшие скулы выдавали, что не так уж неприятно было ему это ликование.

– Шатай, ты прости меня! Знаю, что столько бед тебе принесла, что из-за меня ты семью бросил… Прости! Всего меньше хотела тебе Лихо на закорки посадить!

Навряд Шатаю от ее слов полегчало. Правду молвить, другие речи желал он услышать. Но когда аэрдын прижималась теменем к его груди, когда гладила уставшие плечи, когда касалась губами подбородка (касалась – и не жгла!), он на миг подумал, что, может, и не зря покинул племя.

– А это у тэбя что? – Будто бы удивленный изумрудным рисунком на коже травознайки, он осторожно провел пальцем по ее шее до кромки рубахи.

Крапива смутилась: и оттолкнуть негоже, и рассказывать непонятно что… Она покосилась на Байгаль.

– Не нравится мне эта ведьма. Что она тебе наколдовала? – Влас опалил недобрым взглядом спину Байгаль и притянул Крапиву к себе, вырывая из шляховских объятий. Шатай скрипнул зубами, а княжич, словно издеваясь, отвернул ворот рубахи лекарки и заглянул в вырез: – Показывай.

Крапива отчаянно покраснела и уперлась ладонями ему в грудь. Влас наслаждался тем, что проклятье не трогало его. Как, впрочем, и Шатай.

– А ну-ка, убрали руки! – возмутилась лекарка. Узор на ее теле зашевелился и ужалил сначала одного, потом второго. – Ишь, распустились!

Тогда подала голос степная ведьма.

– Девочка быстро повзрослела, – усмехнулась она.

Мужчины ощерились:

– Ты кто такая?

– Нэ подходи лучшэ!

Байгаль с трудом сдержала улыбку. Одна Крапива ощутила силу, витающую подле ведьмы. Угрозы смешили ее. Лекарка проговорила, сама не уверенная, но точно знающая, что злить колдовку себе дороже:

– Байгаль спасла нас. Будьте почтительнее.

Брови ведьмы изломились.

– И верно, – согласилась она. – Почтение не будет лишним.

Она величаво поднялась, и стало ясно, что ведьма выше ростом любого из мужчин. Облик ее менялся всякий раз, как кто-то отворачивался, но описать или хотя бы уловить его никто из троицы не мог.

Шатай уронил челюсть, поспешил сесть на колени и наклонился, касаясь лбом ковра:

– Свэжэго вэтра в твои окна, госпожа! Прости, что нэ узнал тэбя…

– Не гни спину, сынок. Не тебе виниться предо мной.

Шлях и не подумал разогнуться. Напротив, зыркнул на спутников, дескать, что расселись? Крапива последовала его примеру, Влас, как за ним водилось, только удобнее прилег на подушках и фыркнул:

– Кто это такая, чтобы я ей кланялся?

– Она та, кому ты жизнью обязан! – шикнула Крапива.

– Она хранитэльница стэпи! – возопил Шатай.

Ему, сыну Мертвых земель, хотелось развалиться на части, лишь бы спрятаться от позора: они явились к той, чье имя не до́лжно произносить без великой нужды, не принеся даров и не поклонившись, не спев благодарственную песнь… Ведьма волокла их, полуживых, в свое жилище, выхаживала, терпела. А очнувшись, гости первым делом потребовали от нее же ответа!

Но Байгаль забавлялась и зла не держала. Она, натянув рукав на ладонь, сняла с крючка над очагом котелок. Поставила подле низкого столика и села сама.

Худые руки крепко держали черпало. Ни капли не пролилось, пока, полный доверху, ведьма несла его от котелка к маленьким круглым чашкам. Только здесь все три гостя поняли, как мучит их жажда. На угощение ведьма не скупилась тоже. Сладости, что видел во сне, но так и не отведал Шатай, тонкие лепешки и распадающееся на волокно мясо в пряном бульоне… Иначе как колдовством не объяснить было явившиеся из ниоткуда блюда, но от запахов кружилась голова, а живот сводило от голода.

– Хороший гость всегда согласится, если хозяин позовет его разделить трапезу, – сказала Байгаль, поворачивая к троице открытые ладони в знак дружбы. – Не откажите старой женщине в радости.

Кроткой улыбки ее хватило бы, чтобы заподозрить неладное, а Байгаль к тому же вновь превратилась в древнюю старуху, на лике которой недобро сверкали изумруды-глаза. Но даже не будь Крапива, Шатай и Влас обязаны ей спасением, они не утерпели бы. Дым дурманил рассудок, манили ароматы…

– Не отравила хоть? – бросил Влас, первым подсаживаясь к столу.

Шатай едва не застонал при виде подобной наглости. Но Байгаль хитро склонила голову набок:

– А ты проверь, княжич. Или не доверяешь?

Удар сердца – и перед Власом оказалась женщина немыслимой красоты. Та самая, которую он видел во сне и счел мороком. Княжич вздрогнул и замолчал, уткнувшись в чашку с травяным варевом.

Шатай хоть здесь все сделал, как подобает гостю. Поклонился еще раз и поблагодарил за приглашение, а усевшись, к большой неохоте, рядом со срединником, громко пропел:

– Да будэт сытость и достаток в домэ, гдэ чтут законы гостэприимства.

Ведьма наклонилась через стол и сжала его запястье.

– Да будет просьба твоя услышана Рожаницей, – улыбнулась она.

Крапива присоединилась к ним последней. Не оттого, что опасалась, чем еще попотчует их лукавая ведьма, и не оттого, что не умела как подобает поблагодарить за угощение. А оттого, что забывалась, тонула в пряно-сладком дурмане колдовства, что окружало Байгаль. Хотелось бежать прочь, спасаться, прятаться… Что-то неизведанное, таинственное витало в воздухе. И страх наравне с любопытством раздирали аэрдын надвое.

– Да осенит Рожаница тебя своим благословением, – произнесла Крапива, опускаясь на ковер меж Шатаем и Власом, пока те не передрались. – Спасибо, что помогла нам, Байгаль.

– Одной богине известно, кто кому помог… – таинственно отозвалась та.

Травяной вар был невозможно горячим, будто кипел прямо в маленьких цветастых чашках, но не обжигал. Он утолял жажду и, хотя не был хмельным, делал тело невесомым и чувствительным. Крапива отглотнула и засмеялась. А что же не смеяться? Справа и слева сидели взрослые мужи, но за спиною лекарки они то и дело обменивались недовольными взглядами и щипками, как мальчишки.

Кусочки сладкого теста с орехами и сытого соблазнили бы, что уж говорить о голодных путниках. Крапива держала кушанье осторожно, но капли меда все равно текли по ладони. Поскорее сунув его в рот, она слизала сладкую дорожку и не заметила, как напряглись мужчины с нею рядом.

По жилам толчками бежала руда, щекотал кожу диковинный узор из листьев крапивы. Аэрдын засучила рукав и ногтем проследила рисунок. Касание необыкновенно будоражило, и Крапива от удивления охнула.

Влас ухватил ее предплечье и притянул к глазам.

– Покажи! – потребовал он. – Колдовство…

– Да, – сказала Крапива.

Шатай не остался в стороне и завладел другой рукой:

– Как живые!

Он засмеялся, когда листья задрожали от его дыхания.

Влас прильнул губами к девичьему запястью, как бы пробуя на вкус. Отдернуть бы руку, а то и ужалить, чтоб неповадно… Но губы его были горячи, а касания невесомы. Кожа горела от них, и где-то внутри тоже стало жарко. Крапива смежила веки лишь на мгновение, позволяя себе насладиться. Матушка не узнает… Да и не творит Крапива ничего, за что стоило бы ее бранить…

Она повернулась к Шатаю. Ладонь его покоилась на бедре Крапивы, и ткань шароваров вдруг показалась невозможно грубой. Тело саднило от неприятных объятий одежды, хотелось скинуть лишнее.

Удивляясь самой себе, Крапива сказала:

– Ты красивый…

Шатай смешно распахнул рот, а она, играя, коснулась губами его скулы и сразу отстранилась.

– Аэрдын…

Немедля взревновав, Влас запустил пятерню в ее волосы на затылке и силой заставил развернуться. Поцеловал глубоко и жарко, так, что перестало хватать воздуха, но и тогда не остановился.

– Нэ тронь ее! – возмутился Шатай и потянул травознайку на себя.

Влас поцелуями повторял рисунок крапивы на коже, норовил узнать, где начинается узор. Ладони лихорадочно тянули с плеч рубашку. Горячие ладони Власа, ледяные – Шатая.

Пряный напиток горячил кровь, путал разум. Не осталось сомнений, одно желание вело аэрдын.

Княжич запустил руки под рубаху, приласкал ей грудь, до боли прикусил обнаженное плечо. Его дыхание Крапива пила, как терпкое вино. А по другую сторону, разомлев от дыма и колдовского зелья, сидел Шатай, то ли отбирая травознайку у Власа, то ли нелепо, неумело обнимая.

Нет, та женщина, что извивалась в объятиях двух мужчин, не была Крапивой. Не могла быть. Ничего не осталось в ней от испуганной девочки, и помыслить не смевшей о блуде! Эта же, та, что отзывалась на поцелуи, что нежилась в сладком плену и сама растягивала пытку, была кем-то иным…

И Влас понял это прежде, чем сама Крапива. Княжич до боли прикусил язык, возвращая ясность мыслей.

– Поганая ведьма! – прорычал он. – Опоила!

Стоило произнести это, и в юрте посветлело. Проявились мягкие ковры и подушки, на которых, тяжело дыша, лежала травознайка. Глаза ее были в поволоке, губы алели от жестоких нетерпеливых поцелуев. Княжичу вдруг подумалось: не все ли равно, какое зелье свело их всех с ума? Но потом он увидел поганого шляха, ошалевшего от дурмана, и ярость победила.

Он поднял Шатая за шкирку, как котенка, и швырнул к выходу:

– Пошел прочь!

И не понял, шляху ли скомандовал, себе ли.

Ох, княжич! Разве не ты принуждал девку к близости? И вот теперь, когда она не противится, отказываешься? Влас и сам не верил, что делает это… Но отчего-то такая Крапива, распаленная, бесстыжая, походила на Байгаль, явившуюся ему во сне. И такую он ее не хотел.

– Прикройся, дуреха! – велел он, глядя в сторону. Не дожидаясь, пока лекарка опомнится, рывком поднял ее с подушек и расправил рубаху, мысленно проклиная себя за это. После сжал ее плечи и встряхнул: – Ну? Очухалась?!

Крапива все так же дурно улыбалась, но взгляд ее прояснился. Когда же прояснился и разум, она вскрикнула и вырвалась.

– Я не хотела… Как так? Что же… Мамочки! – взвыла она.

Влас медленно поворотился к ведьме. Байгаль сидела возле очага, безучастно глядя на сотворенное ею безумие.

– Не отравила, значит? – грозно надвинулся на нее Влас.

Ведьма спокойно ответила:

– Разве я такое говорила? Лишь предложила проверить, и вы проверили.

– Тварь! Хоть понимаешь, что мы тут едва не сотворили?!

Байгаль показала острые зубы.

– Только то, чего сами желали, – был ответ.

Крапиву била крупная дрожь. Шатай, едва начавший приходить в себя, хотел утешить ее, но отчего-то вцепился в подушку, отгородившись ею от остальных, и сосредоточенно глядел в пол.

Крапива обняла себя за плечи и закричала:

– Неправда! Я не хотела такого! Как можно такого хотеть?!

Влас усмехнулся:

– Я тебе объясню. Как-нибудь после. А пока…

Он грозно двинулся на ведьму. Эх, не нашлось после пробуждения меча! Ну да княжич и голыми руками управится.

Байгаль бросилась на четвереньки. Кости ее захрустели, выворачиваясь в стороны, лицо исказилось звериными чертами. Они метнулись одновременно, но кошка прыгнула прямо, а у́ченный мудрыми воинами Влас – в сторону. Каким бы быстрым ни был зверь, а все ж человеческий разум его превзошел. Влас дернул на себя ковер, в который когтями вцепилась Байгаль, накинул край ей на голову и навалился сверху. Крепки его объятия! Крапиве то не понаслышке известно… Кошка шипела и билась, в лоскуты раздирала ковер, но княжич словно сам озверел. Глаза его налились кровью, жилы обозначились на шее…

– Хватит!

Чей это громкий голос прозвучал? Уж не травознайки ли? Она и не ведала, что умеет говорить так: твердо, уверенно. Крапива поднялась в полный рост и повторила:

– Хватит. Влас, не тронь ее.

Он глянул на нее зверем:

– Сдурела? Ведьма нас отравила!

– Хотела бы отравить, мы бы мертвые тут лежали. А она заколдовала. Отпусти. И… выйди.

– Вот еще!

– Влас. Отпусти. И. Выйди.

Ой, беда! Спесивый княжич приказов не любил, а уж от глупой девки… Вот как придушит ведьму, а после завершит начатое под влиянием зелья, и ничего-то Крапива ему не сделает!

Лекарка коснулась зеленого узора на плече. Сделает, еще как! Нынче она не беззащитна. Нынче то, что она проклятьем мнила, защитит ее от кого угодно. И принудит слушаться, если придется.

Не пришлось. Влас подчинился.

– И Шатай тоже, – добавила Крапива.

Шлях еще оставался не в себе. Не ведавший низменных желаний, он осмысливал случившееся и жаждал лишь одного – отгрызть себе ладони, что посмели касаться аэрдын без ее дозволения.

Княжич скрипнул зубами, подхватил его под мышки и поволок прочь из шатра.

– Когда-нибудь, – бросил он напоследок, – я тебя уму-разуму поучу. А то раскомандовалась…

Она постояла недвижимо еще малость, не веря в собственную власть, а после обернулась на занавешенный вход. Мужчины взаправду исполнили ее волю, и девка глупо, по-детски хихикнула.

Ведьма так и осталась кошкою. Освободившись из плена, она устроилась поверх смятого ковра и вдумчиво вылизывала заднюю лапу.

– Нравится? – спросила она.

– Что?

– Власть. То, как они подчиняются тебе.

Вся радость победы улетучилась.

– Нет! Они не… я попросила просто!

– Ты приказала. Начала осознавать, кто ты.

– И кто же я?

Глаза-изумруды внимательно изучили Крапиву. Ведьма ответила:

– Аэрдын.

Травознайка приблизилась к ней бочком. У огромной кошки каждый коготь что добрый кинжал. Но до сих пор ведьма хотя и насмехалась над гостями, а вреда не причинила. Стало быть, желает иного.

Крапива села на край ковра:

– Ты смеешься над нами?

– Да. Вы молоды и не знаете себя. Вы смешны и неразумны.

– Только для этого ты спасла нас?

– Нет.

Шершавый язык прошелся по голове лекарки, взлохматив золотые волосы.

– Так для чего же?

– Не знаю.

Крапива ажно рот разинула:

– Не знаешь? Как так?!

– Я делаю то, что поет мне степь. Она не отвечает, когда ее спрашивают. Лишь говорит, когда ее слышат.

Травознайка нахмурилась. Ведьма в облике кошки нежилась на мягком и самодовольно жмурилась, а Крапива сидела подле нее и не знала, что делать. Тогда она принялась переплетать косу. Они долго молчали, прихорашиваясь, каждая по-своему. Кошка мурчала, как домашняя, в очаге дотлевали угли, терпкий аромат зелья дурманил.

– Степь хотела, чтобы я научилась колдовать?

– Ты и прежде умела. Степь лишь помогла услышать твой дар.

– Что степи проку с моего дара?

– А что матери проку с того, что дочь повзрослела? Такова жизнь.

Жизнь… Взрастить дитя, помочь ему принять взросление, дабы после родилось новое чадо. Не о том ли поют Мертвые земли?

– Степь словно Рожаница… – тихонько проговорила Крапива, опуская руку на пол.

Спящие глубоко в земле семена потянулись к ней, и песня будто бы стала громче.

– Нет. – Кошка обвила гибким пушистым телом Крапиву, но в том не было опасности, лишь ласка. – Степь и есть Рожаница.

Ладонь лекарки потонула в густой шерсти.

– Не понимаю…

Кошка игриво перевернулась на спину, подставляя живот.

– Ты еще так мало знаешь, – промурлыкала она. – Так мало слышишь. Сколько силы в тебе сокрыто, девочка! Сколько страсти! Хочешь ее? Хочешь, я вижу. Останься, и я научу тебя.

– За клубком гоняться? – фыркнула Крапива и сразу прикусила язык. – Прости… Спасибо за то, что спасла и вылечила, но… Я должна вернуться домой.

– Дурочка! Пустые земли станут твоим домом. Ты вернешь сюда жизнь…

– А что с остальными землями? С Мертвыми? Со Срединными? С моей родной деревней?

– Жизнь и Смерть рука об руку ходят. Мои земли умрут без тебя.

– Мои тоже. Мне жаль, но я не могу помочь тебе, Байгаль.

Кошка приблизила морду к лицу Крапивы и пробуравила ее изумрудными глазами. А после лизнула и сказала:

– Можешь. Просто испугалась.

– Я не… – Крапива вдруг вспыхнула. – Так твое зелье… Ты опоила нас, чтобы…

– Чтобы восславить жизнь. Чтобы Пустая земля снова наполнилась. Ты слышишь степь, как никто другой, девочка. И она слышит тебя. Ты можешь воззвать к ней, и она ответит…

Травознайка покраснела до кончиков пальцев, подскочила, прижала ладони к горящим щекам:

– Нет! Нет! Как и помыслить можно… Да я же…

– Ты дочь Рожаницы!

– Я дочь своей матери! Знаешь, что она скажет, коли узнает? Нет! Так не делается! Нельзя! Я хочу домой, – закончила она тихо. – К матушке. Отпусти нас.

Байгаль вернула себе человеческий облик, каждое из трех ее лиц было угрюмо.

– Хорошо. Но ты выполнишь то, что я скажу.

– Говори.

– Послушай степь. По-настоящему, так, как слушаю ее я. А после можешь покинуть Мертвые земли. Если пожелаешь.

– Снова хитришь, – понимающе улыбнулась Крапива.

– Да. Но не обманываю.

– Что ж… Сделаю, как ты просишь.

* * *

Ярость раздирала княжича на части. Спроси кто, он и не ответил бы сразу, злится на шляха, ведьму, на Крапиву или на себя. Но женщины остались в шатре, а шлях был рядом.

– Вот, стало быть, как вы женщин чтите? Покуда до дела не дойдет? А чуть что, сидите рядом да улыбаетесь как безумцы?! Ты, шлях! С тобой говорю!

Шатай не делал попытки встать. Кажется, он и Власа не слушал, и княжич оттого разозлился пуще прежнего. Он подлетел к шляху, поднял его за грудки и ударил в лицо. Шатай упал да так и остался.

– Вставай! Вставай немедля! Дерись!

Шатай раскинул руки в стороны и безучастно смотрел в белое от жара небо:

– Нэ тэбэ мэня винить.

Княжич взбеленился пуще прежнего, и всего больше от того, что понял: шлях прав.

– Ты должен был остановить меня! Ты взял ее в седло! Защищать обещал!

– Ты был там со мной.

– Что?

– Мы были с нэю вмэсте и хотэли одного и того жэ. Вэдьма опоила нас.

– Но я сбросил морок!

– Ты и бэз морока аэрдын взять пытался. Что, – приподнялся Шатай, – совэсть загрызла?

Влас замахнулся, но отчего-то не довершил удара:

– А если и да! Тебе что с того?

Шатай ответил просто:

– Ты сильнээ, чэм я думал. Сам я нэ вышэл бы из шатра.

Влас опустился на землю в тени юрты, попытался подогнуть под себя ноги, как делали степняки, но не сдюжил. Тогда просто согнул их в коленях и буркнул:

– Эта тварь нас опоила. Играла…

Шатай резко сел и посмотрел в глаза княжичу, наверное впервые с их встречи:

– Она и тэбэ снилась?

– Кто?

– Байгаль.

– Снилась… Но теперь думаю, то не сон вовсе был. Меня вызволила Крапива.

– Мэня тожэ.

Влас запустил пальцы в волосы и с удивлением отметил, что ни одной ссадины под ними не осталось. Он был здоров и легок, как в том сне, а у шляха исцелилась сломанная рука. Может, не так плоха все же ведьма?

– Слушай, шлях…

– Чэго тэбэ?

– Ты ведь чужой ей.

Тот посмотрел на солнце не мигая, покуда слезы не навернулись, и уклончиво ответил:

– Всэх одно свэтило грэет.

– Ну-ну… И все же ты из чужого ей края. И за душой у тебя ни медьки. Ни родни, ни…

– Плэмэни? – холодно угадал Шатай.

– Ни племени. А у меня терем. Она в драгоценном уборе ходить будет, с золотых тарелок есть…

– Нэ будэт.

– Почему это?

– Потому что, если снова попросишь мэня отступить, я тэбя зарэжу. Аэрдын выбрала мэня в мужья.

– Потому что я велел!

Шатай ухмыльнулся:

– Кажэтся, это аэрдын тобой командуэт.

– Вот еще! – Влас взвился на ноги. – Будет мне девка приказывать! Эдак только поганые шляхи могут!

– Поэтому аэрдын выбэрэт мэня.

– Не выберет! Выбирать не из кого будет! Ну-ка, иди сюда!

– Что, давно кости нэ ломал?

– А сам-то!

Они почти схлестнулись – малой искры хватило бы, чтобы разгорелся костер. Но полог шатра вздулся, и Крапива с Байгаль вышли к ним.

– Что у вас опять? – нахмурилась травознайка.

В глазах Шатая заиграли смешливые искры.

– Тэнь нэ подэлили, – ответил он.

Степная ведьма, конечно, все поняла, но вслух не сказала. Она, как и мужчины, наблюдала за Крапивой. Дивно преобразилась травознайка! И прежде была пригожа, а теперь похорошела втрое против прежнего! Толстая золотая коса, словно сотканная из солнечного света, покоилась на плече, свежая одёжа, верно подарок Байгаль, облегала стан. Легкое молочное платье очерчивало грудь, когда ветер дул девице в лицо, а из-под него виднелись замызганные шляховские порты. И гордо она стояла! Не у каждой посаженки такая стать… Она молвила:

– Байгаль поможет нам добраться до границы.

– Помогла уже раз, – буркнул в сторону Влас.

А Шатай поклонился:

– Свэжэго вэтра в твои окна, госпожа.

– Свежего ветра… сынок. – Ведьма повернулась к Крапиве. – И помни о данном слове.

Травознайка коротко кивнула.

– Тогда уезжайте.

Княжич усмехнулся:

– Угу, на тех самых лошадях, что угнали у нас шляхи…

– Лошади вам не понадобятся.

Байгаль показала мелкие острые зубы, запрокинула голову и по-птичьи пронзительно закричала. От вопля заложило уши, троица едва на ногах устояла. И сразу стало ясно, что кони вправду не пригодятся: на зов явились диковинные звери. Слишком малые для птиц крылья, не способные поднять в воздух, но мускулистые ноги и пара мощных коротких лап над ними. Длинные шеи тварей сплошь покрывала чешуя, она же виднелась в проплешинах оперения. Безымянные существа остановились поодаль, рассматривая людей черными глазами-бусинами.

Влас возмутился:

– Я на это чудо-юдо не сяду!

Крапива же строго одернула его:

– Еще как сядешь!

– С чего это?

– С того, что я так сказала.

* * *

В который раз Стрепет думал, не лучше ли ему было испустить дух от вражьего клинка. Эдак запомнили бы его гордым вождем, а не трусом, гнущим спину. Да перед кем! Змею многие желали смерти, но не так, как Стрепет.

Змей появился в Мертвых землях чуть более чем два десятка ветров тому назад. Тогда ни у кого язык не повернулся бы назвать степь Мертвой. Она полнилась пением птиц и стрекотом цикад, ароматы цветов витали над нею до поздней осени, а живности было столько, что никто не мыслил о разведении скота, как у срединников заведено.

Все изменилось уже после. Год за годом дожди обходили степь стороной, травы усыхали, а смрад, сменивший запах цветов, радовал лишь птиц, питающихся падалью. Степные земли омертвели за одно поколение. И кого в том винить, не знала ни одна ведьма.

Сказывают, Змей явился один и наперво прибился к небольшому южному племени, названия которого уже никто и не вспомнит. А не вспомнит потому, что тогдашнего вождя Змей зарезал во сне и занял его место. Многие взбунтовались против убийцы. Скоро всех их не стало, и многие умерли не в бою, а от нелепой случайности: у одного ядовитый хвотец в сапоге оказался, другой угодил в яму к подземному жору, третий пропал без вести… Словом, скоро роптания стихли, а Змей пошел против соседнего племени с теми, кто уважал силу, а не традиции.

Не впервой одно племя сражалось с другим, но впервые случилось то, за что пришелец и получил свое имя. Всех женщин, что удалось отбить у проигравших, он угнал. Не предложил себя в мужья и не задобрил подарками, как сделал бы мудрый шлях. Нет! Он велел поставить для них шатер и денно и нощно следить, чтоб ни одна не сбежала. И каждую ночь выбирал одну из пленниц, чтобы она легла под него. Тем же воинам, что служили ему верно, дарил разонравившихся рабынь.

Одного этого хватило бы, чтобы на злодея ополчились все племена разом, но шляхи всегда были горды и себялюбивы. Они не пожелали объединиться против общего врага, и Змей поглощал их одного за другим. Скоро войско стало столь могучим, что выступить против не решился бы ни один вождь. Степь принадлежала Змею.

Это-то и вынудило Стрепета податься на запад, как вынудило многих других спасаться бегством. Быть может, испугавшись могущественного соседа, Змей поостерегся бы соваться в Срединные земли, а Стрепет лелеял надежду обосноваться недалече от Тяпенок, где уже многие годы их принимали если не как друзей, то как знакомцев уж точно. Но не сложилось… И теперь скрепя сердце вождь вел свое племя на поклон к выродку. Потому что вождь должен защитить своих людей любой ценой, даже если самому тошно.

Немногие понимали его беду, а тот, кто понимал, стоял нынче на коленях и ждал, как разрешится суд.

Кривой не был напуган. Изуродованное шрамами одноглазое лицо его давно не выражало ничего, кроме усталости. И на Стрепета он тоже глядел спокойно.

Суд стоило бы вершить перед всем племенем, но на сей раз Стрепет отослал лишних, оставшись со стариком наедине. Они укрылись у родника, еще в прошлом году бывшего полноводным, а нынче едва смачивающего землю, остальные же шляхи устраивались на привал, изредка бросая на главаря любопытные взгляды.

– Что жэ, старик, ты стоишь на колэнях? Нэужто признаёшь во мне вождя?

Кривой ответил:

– Нэ было такого, чтобы я оспорил это.

– Тогда почэму ты ослушался приказа?

– Это нэправда. – Единственный глаз хитро сверкнул. – Я никогда нэ ослушивался твоих приказов. Но так вышло, что вмэсто тэбя слово взяли молодые, а они нэ годятся мнэ в командиры.

– Поэтому ты помог Шатаю сбэжать?

Стрепет ждал, что старик начнет упираться, а лучше бы сразу молить о прощении. Кривого он знал давно и наказывать не хотел. Но простишь одного – и распустятся остальные.

Старик и не подумал отпираться:

– Нэт. Я помог ему сбэжать, потому что согласэн с ним.

– Он убил моих сыновэй!

– Всэ мы дети плэмени…

– Нэт, Кривой, ты знаешь, о чем я толкую. Он убил моих дэтей. Плоть от плоти. Моих и… твоей дочэри!

Кривой вздрогнул. Показалось, что пустая глазница не черна сама по себе, а лишь показывает черноту, засевшую у старика внутри. Но говорил он тихо и ровно, как говорил всегда:

– Он убил тэх, кто встал у нэго на пути. Так завэдено на наших зэмлях. И я отдал ему своего коня, потому что считаю, что лучшэ сдохнуть в брюхе жора, чем поклониться Змэю. И ты, Стрэпет, считаешь так же. Быть может, к лучшему, что Драг и Оро нэ дожили до встречи с ублюдком. Он легко сломал бы их, а ты стал бы стыдиться родства.

Удар получился коротким и жестоким. Хрустнул нос, брызнула кровь, Кривой завалился на землю. Но, утеревшись, он встал и продолжил как ни в чем не бывало:

– Тэбэ стоит казнить мэня, Стрэпэт. Потому что я лучшэ умру сам или убью своего вождя, чэм позволю ему опозорить имя, данное плэмэнэм!

С этими словами калека взвился на ноги так быстро, как не сумел бы лучший воин Иссохшего Дуба, выхватил нож, который вождь и не подумал отнять у старика, и кинулся в свой последний бой.

Имелась у Кривого и еще причина желать Змею смерти. Причина, что стоит сотни.

Однажды племя, тогда еще звавшееся Дубом, повстречалось с войском выродка. И в ту встречу Дуб иссох. Трех женщин, которыми Рожаница благословила их, Змей забрал себе. Ту, что выбрала в мужья Стрепета. Ту, что выбрала в мужья Кривого. И еще одну, ее звали Нардын. Ту, что назвала сыном найденного в степи мальчишку и нарекла его Шатаем.

Глава 16

От быстрого бега закладывало уши, а песок скрипел на зубах, хоть все трое путников скоро завязали рты платками, заботливо положенными ведьмой в сумы. Байгаль не просто нашла диковинных животных заместо лошадей, она еще и собрала поклажу с провизией да переодела каждого в чистое, словно извиняясь за неудачное колдовство. Влас, конечно, поворчал, мол, веры колдовке нету, может, она и тряпки пропитала каким снадобьем, но не сказать, что выбор у них был большой.

Шляховские кони медлительны, и Шатай с Крапивой, привыкшие к ним, с трудом удерживались в галопе. Зато Влас, истосковавшийся по скорости, рисовался только так. Он освоился за несколько верст, словно с младенчества скакал не в седле, а на эдаком чуде, и то уносился вперед, то нарочно отставал, чтобы вихрем обогнать спутников. Крапиве на него страшно было глядеть. Она неуклюже обнимала теплую гладкую шею зверя и все боялась ненароком придушить. Благо в отростки крыльев удобно упирались колени, так что хотя бы не сползала на сторону.

– Хэй, что приуныли?!

Княжич ажно светился. А ведь эдаким Крапива его и не запомнила. На пир в Тяпенках она не пошла, а встретив Власа на следующее утро в поле, всего меньше им любовалась. После княжич лежал больной от ее проклятья, а затем битва и долгое трудное путешествие, где день за днем Лихо прирастало к его шее. А таким – сильным, счастливым, здоровым, свободным – она его и не видала. Теперь-то ясно, отчего девки льнули к княжичу. Был он хорош, если не лукавить. А лукавить Крапива не умела.

Шатай же ехал мрачнее тучи. Стало ли причиной тому случившееся у Байгаль, или гордому шляху попросту тошно было смотреть, как радуется Влас?

Крапива поравнялась с ним:

– Шатай?

– Аэрдын.

– Ты, верно, в обиде на меня…

Шлях и сам походил на диковинного зверя: сгорбившийся да встрепанный. Хотелось приголубить его – цыпленка, оставшегося без матери-наседки. Лекарка сказала:

– Вот доберемся до дома – спеку тебе курник! Румяный-румяный!

– То твой дом, нэ мой. Сама говорила: мэня в твоей дэрэвнэ как убийцу помнят.

– Много воды с тех пор утекло…

А и много ли, в самом деле? Признаться, девка в Мертвых землях счет времени потеряла, но прошло никак не больше седмицы. А мстится, семь лет, а не семь дней… Она наклонилась, чтобы коснуться локтя Шатая, но полуптицы, сблизившись, зашипели друг на дружку, и пришлось отодвинуться. Травознайка успокаивающе почесала чешуйчатую шею, и зверь заворковал.

– Люди не камни. Мы меняемся от года к году. И всякий исправиться может.

Шлях указал на Власа:

– И этот тожэ?

Княжич нарочно направлял тварь к колючим кустарникам, коих все больше становилось к западу, и брал их скоком. Развевались на ветру края тряпицы, что прикрывала рот и нос, покрылись желтой пылью смоляные кудри. Не узнать прежнего княжича…

– И этот, – согласилась Крапива.

– Что будэт, когда мы вэрнемся в твою дэрэвню?

Шатай так напряженно вперился в шею чуда-юда, будто ожидал услышать: мол, тебя казним, а сами пировать станем. Крапива, отчего-то погрустнев, ответила:

– Власа к отцу-Посаднику отправим. Он увидит, что княжич жив, и не станет гневаться на Тяпенки.

– А ты?

– А я… – Крапива несмело улыбнулась. – Наперво обниму всех по очереди…

– А послэ?

– После… – Она все же рискнула вновь приблизиться к шляху. Птицы зашипели и сцепились клювами, но аэрдын хватило мгновения, чтобы погладить Шатая по ладони. – Видишь, не жгусь! Потому что не боюсь тебя! После… свадьбу сыграем… Коли пожелаешь…

Она отчаянно покраснела и порадовалась, что тряпица скрывает хотя бы половину лица. Но Шатай отчего-то не обрадовался. Он сдернул повязку и повернулся к травознайке:

– Всэго большэ я жэлал этого с тэх пор, как впэрвые увидэл тэбя в окнэ дэрэвянного шатра. Но ты права, аэрдын. Мы нэ камни. Мы мэняемся. И тэпэрь мнэ мало стать твоим мужэм.

Девка растерялась:

– Чего же ты тогда желаешь?

– Я жэлаю стать твоим любимым. Но ты нэ любишь мэня.

– Неправда…

Шлях оборвал ее:

– Водой пахнэт.

– Ты почуял родник?

– Лучшэ.

В доказательство слов шляха вернулся отдалившийся было княжич. Он махал рукой, поторапливая спутников, и что-то кричал, но ветер сносил звуки. Впрочем, слова были излишни – Крапива и сама увидела чудо, к которому вывезли их диковинные звери.

Издали нагромождение серых камней казалось тучкой на горизонте, но чем ближе путники подъезжали, тем яснее делалось, как им повезло. Байгаль не просто указала кратчайшую дорогу из Пустых земель в Мертвые, она еще и отправила их в том направлении, в котором находились горячие источники. В давние времена таковых было разбросано целое множество по степи, но часть иссохла, а часть пропала, оставив после себя лишь груду валунов. Тут же вода не исчезла. В ней резвились и чистили перья мелкие пичуги, спасались от надоедливой мошкары дикие скакуны и туры, грелись холодными ночами волки. Разве что никто не пил здешнюю воду, удушливо пахнущую затхлостью. Травам эдакое питье тоже было не по вкусу, и зелени окрест не росло, зато валуны давали тень и укрытие, а горячий пар обещал укутать усталых путников, когда светило скроется под пологом Тени. С камня на камень скакал бурлящий поток; он змеился меж валунами, поднимался к самому крупному, выше избы, и водопадом падал вниз.

– Это горячие источники, – пояснил Шатай. – Можэм устроиться здэсь на привал.

Крапива не возражала: солнце уже клонилось к горизонту, а о том, как холодны степные ночи, лекарка узнала достаточно. К тому же их скакуны, хоть и быстрые, для всадников приспособлены не были, и бедра у девки покрылись болючими синяками. Спешиваясь, она украдкой потерла их, а Шатай сделал вид, что не заметил.

Влас, ясно, оказался у цели первым. Он скинул сумы с провизией на землю и мялся подле зверя.

– Не сбегут? – спросил он в никуда, но обращаясь к Шатаю.

– Лучшэ привязать, – точно так же в никуда ответил шлях.

Мужчины разбили лагерь и вечеряли, не глядя один на другого. Как те полуптицы, оказавшись рядом, они злобно шипели или фыркали, но не дрались. После разошлись, и каждый ждал, с кем устроится на ночлег аэрдын.

Влас спрятался в камнях на самом краю наполненной паром ямы, Шатай нарочно отошел в противоположную сторону. Крапива поворотилась к одному, к другому… Да и плюнула. Она осталась у недовольно шипящего кострища: в эдакой сырости развести огонь под котлом было непросто, и потух он раньше, чем ложки вычерпали всю кашу.

Она легла и долго-долго ворочалась, не в силах уснуть. За минувшие дни лекарка так привыкла, что кто-то всегда лежит рядом, что нынче ощущала себя голой и беззащитной.

Не спалось. В степи быстро темнело, вдалеке скулили голодные волки, трещали ядовитые желтобрюхие полозы, хохотали, прогоняя сородичей с облюбованной территории, гагачи.

– Шатай? – позвала Крапива шепотом.

Не хотелось спугнуть ночь криком, да и подземный жор всегда мог явиться на шум. Шатай не откликнулся. Тогда травознайка протерла глаза и отправилась искать мужчин. Пусть враждуют меж собой сколь угодно, но ее без охраны оставлять не дело!

У источников было жарко и сыро, кожа покрылась испариной, а волосы отяжелели. Влас, притаившийся у водопада, выглядел мокрым щенком, а не грозным волком. Наверное, поэтому Крапива и не побоялась подойти к нему. А может, и вовсе уже перестала бояться.

Он скукожился, как ребенок: обнял согнутые в коленях ноги и уронил голову на грудь. Уставший и юный, Влас не слишком отличался от лекарки или Шатая. Он услышал ее неловкие шаги – девка оскальзывалась в темноте на сырых камнях и, пробираясь, едва не переломала ноги. Влас напрягся, но не оглянулся и тем паче не предложил ей помощь. Только когда, пыхтя, она опустилась с ним рядом, княжич буркнул:

– Чего пришла?

Крапива вытерла выступившие на лбу капли пота и сказала:

– Спать пойдем.

– С тобой-то? Нет уж, с тобой я точно не засну.

Сказал так и замолчал, а Крапива долго хлопала ресницами, не понимая, на что намекал княжич.

– Я храплю разве? – удивилась она.

Влас протянул:

– Ой, дура-а-а…

Крапива не обиделась. Она пихнула княжича локтем в бок:

– Когда я была совсем мелкой да неразумной, притащила из лесу больного щеня…

– Как будто мне есть дело до твоего детства.

Травознайка продолжила:

– Матушка заголосила и попыталась выбросить его в отхожую яму… А я в слезы, щеня хвать – и дёру. Теперь-то понимаю, отчего она крик подняла, а тогда… Глупая совсем была…

Влас по-доброму усмехнулся:

– Нынче-то ты поумнела!

– Ты дальше слушай. Я его долго выхаживала… Первые дни и дома-то не появлялась, только до хлева. Сама голодная сидела, а ему палец в молоко обмакивала и давала сосать. А он кусался, представляешь? Раз подрал так, что пришлось зашивать. Вот, даже след до сих пор остался…

Влас скосил взгляд – шрам и правда белел на сгибе указательного пальца.

– А после, когда окреп и стал похож на себя, ясно стало, что не щенок то вовсе был. Волчонка я подобрала. Мать его отчего-то бросила. Весь выводок увела, а этот остался один. Мои-то сразу смекнули, что дочка в переднике дикого зверя притащила, а я только опосля…

– Ты мне пришла враки сказывать?

Крапива покачала головой:

– Пришла сказать, что зла на него не держу. Волчонок убежал потом – лес позвал. А убегая, снова меня покусал.

– Вот тебе и вся благодарность…

– Ну так он же зверь. Иного не знал. Да еще и брошенный. Одиноко ему было и страшно, вот и кусался.

Влас стиснул зубы, скулы его заострились.

– Или он попросту зверем был рожден, в зверя и вырос. Ты о чем толкуешь, я не пойму?

Помедлив, она положила ладонь княжичу на плечо и ощутила, как напряжены его мышцы.

– Я к тому… что и на тебя зла не держу. Не случись нашего похода, наверное, до старости бы недобро поминала, но после всего, что было… Дурак ты, конечно, но всякий может ошибиться. И вчера, у Байгаль… Она всех нас опоила зельем, но мы с Шатаем поделать ничего не могли, а ты… Спасибо тебе.

Он не ответил, и Крапива, подождав еще малость, собралась уходить. Тогда только княжич подал голос:

– Я же пообещал.

– Что?

– Пообещал, что никто тебя не тронет, пока сама не попросишь. – А после повернулся к ней, нахально улыбнулся и добавил: – Хотя, признаться, зря я… Кабы шлях не мешался, уж я бы показал, от чего отказываешься.

Крапива смущенно стиснула косу и фыркнула:

– Вот еще!

И поспешила убраться подальше. Не потому, что опасалась, как бы княжич не закончил начатое, а потому, что вспомнила вдруг, как горячи его губы и как ласковы могут быть руки, если не противиться объятиям.

А Влас, подумав, скинул одёжу и сиганул в горячую воду. Широкими гребками он пересек маленькое круглое озерцо туда и обратно, но горячая вода не умела потушить жара, что разгорался в нем рядом с травознайкой. Княжич нырнул и держался так, покуда легкие не начало жечь, а после лег на воду, раскинув руки и ноги. Белесый пар рисовал над ним узоры, и те, проклятые, раз за разом складывались в лицо девки из Тяпенок.

* * *

Шатая она нашла по звуку. Не слушай травознайка прежде песни шляхов, нипочем не догадалась бы, что звучит одна из них. Ее можно было принять за шепот ветра или шелест трав, за тонкий плач невызревших семян или голодные жалобы шакалов. Но то пел Шатай.

Звучала в его речах и благодарность Мертвым землям за то, что дали они путникам приют, и тоска по родному племени, и мольба о прощении. Несладко жилось Шатаю с Иссохшим Дубом, а Драг с Оро и вовсе при каждом удобном случае задирали найденыша, но убить соплеменников, не вызывая на бой, исподтишка… За такое Шатая изгнали бы из племени, да вот только прежде он ушел сам.

Крапива устроилась с ним рядом и без спросу положила голову на плечо. Шатай не противился.

– Зря умолк. Мне нравится, как ты поешь. Можно… еще послушать?

Шлях не ответил, но спустя время затянул новую песню. На сей раз она была не о нем, а об аэрдын, что покинула родную деревню и отправилась в опасный путь, дабы спасти того, кого мало кто любит. Девку из песни встречали дома ликованием и угощением, но не впускали в селение степной ветер, что принес ее к родному порогу. Перед ветром запирали ворота, и он метался в одиночестве по Мертвой земле, потому что ветру больше некуда деться.

Крапива теснее прижалась к Шатаю. Несложно угадать, чье имя носил ветер из песни.

– Твоя песня врет, – прошептала Крапива. – Никто не станет встречать девку хлебом-солью. Хорошо, если вовсе не выгонят. Она принесла немало бед деревне, как и предрекала ей мать.

– У тэбя есть мать?

Крапива тоскливо улыбнулась:

– Мать и отец. И братья. Но они… Навряд они обрадуются моему возвращению. Шлялась невесть где, с двумя мужами да немужняя. Срамница, а не дочь. Мне тоже некуда идти, как и ветру в твоей враке. Поэтому он не останется один.

Шатай неуверенно обнял ее, а Крапива была и не против.

– Ты очэнь смэлая, аэрдын. Твоим родичам стоило бы гордиться такой дочэрью.

– Твоим тоже. Жаль, что ты не знал их.

– Жаль…

Травознайка подняла на него взгляд. Шлях не двигался, и, кабы не колотящееся сердце, девка решила бы, что он превратился в каменное изваяние. Наверное, эта его неподвижность и прибавила лихой смелости. Она потянулась губами к его губам, но шлях не шелохнулся:

– Что ты дэлаэшь?

– Ты… Я тебя в мужья звала, – растерялась травознайка. – Делаю то, что до́лжно жене.

Его светлые брови болезненно изломились. Он поворотился.

– Тогда цэлуй. Цэлуй мэня так, как эго цэловала, – тоскливо попросил он. – Если сможешь…

Крапива зажмурилась. Как не смочь? Ей Шатая за руку брать, к матери с отцом вести, а опосля – в Старший дом, к Свее на поклон. Она быстро-быстро коснулась его губ, как тогда, перед Кругом. От стыда загорелись щеки, сделалось неловко.

– Нэ можэшь, – понимающе кивнул Шатай.

– Могу! Ты… Я… Не научена просто.

Шлях вскочил, словно его ужалил кто:

– Так иди! Иди к нэму! Уж срэдинный ублюдок тэбя научит!

– Влас мне не жених. – Крапива сжала ладони в кулаки. – А ты да. Я своему слову верна. Он отправится восвояси, а мы с тобой останемся.

– Тогда попрощайся с ним. Ты вэдь этого жэлаэшь. Завтра мы прибудэм в твою дэрэвню, так попрощайся, чтобы послэ было что вспоминать ночами. Ты смотришь на нэго, как на родник в жаркий дэнь, вздыхаэшь, думая, что я нэ замэчаю. Но я все вижу, аэрдын. Дажэ эсли ты – нэт.

– Неправда! Ты придумал все! Я…

Но Шатай не слушал ее лепет. Он ударил себя по щеке, тщась остудить пыл, и помчался прочь.

– Шатай, вернись!

Шлях не оглядывался.

Крапива взвыла от досады; сама растерянная, она не в силах оказалась успокоить его. Оставалось лишь надеяться, что, поостыв, Шатай вернется. Аэрдын завалилась наземь и застонала:

– Что же я делаю, матушка?! Матушка Рожаница, ответь!

И вдруг степь ответила. Была ли то Рожаница, или сама земля говорила с травознайкой, да и есть ли различия между одной и другой? Песня звучала повсюду: в воздухе, в почве, в ветре, под кожей… Она проникала в ее тело и превращала руду в жидкое железо. Не в силах вместить столько силы разом, Крапива вернулась в лагерь и укрылась одеялом, но песнь не стихала – она уже была частью аэрдын.

Странное чувство завладело ею. Чувство сродни тому, в которое погрузило ее зелье Байгаль, но в разы сильнее. Так вот как звучит степь! Вот о чем она просит!

Полубезумная, осоловевшая, она встала, потянула вниз платье, скинула порты и двинулась к источнику. Власа нигде не было, но из тумана доносился размеренный плеск. Крапива ступила в озерцо.

Вода, горячая, как кипяток, приняла измученное тело в объятия. Кровь в жилах и источник стали неразделимы. Это под ее кожей бурлил поток водопада, в ее теле взрывалось неисчислимое множество крошечных пузырьков. Пар дрожал от нетерпения, он застилал глаза, стирал границы. Воздух стал таким же раскаленным, как и вода, и Крапива плыла сквозь этот жар, не ощущая ни страха, ни боли, ни сомнений. Растворились в сверкающей синеве тяжкие думы, исчезла память, самой Крапивы не стало. Была только жаждущая влаги степь, иссушенная человеческой жестокостью земля. Она умоляла о ласке, просила сырого жара, она пела через тело женщины и взывала.

* * *

Он стоял, одеревенев от увиденного. Черные волосы намокли, прилипли к шее и щекам, по вискам стекали бисеринки пота, падали и растворялись в жаре источника.

– Стой! – взмолился Влас. – Остановись!

Но она не услышала. В ее голове пела степь. Пели Мертвые земли, жаждущие ожить. Босые ноги ступали по дну, в синих глазах не было и тени сомнения.

Крапива растерянно коснулась поверхности воды и попросила:

– Расплети мне косу.

У Власа во рту пересохло. Он облизал губы, черные угли его глаз вспыхнули языками пламени.

– Если ты… я не остановлюсь, – прохрипел он. – Уйди… пока можешь.

Алые поцелуи шрамов покрывали его грудь и живот. Все тело Власа напряглось. Сцепленные зубы едва сдерживали болезненный рык: стоять в шаге от нее, глядеть, ощущать запах… но не касаться. Пытка, да и только! Княжич готов был взвыть, как волк в капкане.

Крапива коснулась его щеки, той, которую уродовал ожог. Влас вздрогнул, ожидая боли, и – боги свидетели – он готов был терпеть, лишь бы она не отняла руки! Но боли не было. Была прохлада чутких пальцев, скользнувшая к подбородку, по шее и замершая на груди, возле сердца.

– Мне нужно… – произнесла она одними губами.

И кто говорил в тот миг – аэрдын или степь, жаждущая любви, – не знала и сама Крапива. Лишь мучилась пустотой и жаждой, желала заполнить ее.

Влас прижал ее ладонь своей и прикрыл веки. Сердце его бухало подобно тревожному набату, упреждая княжича: беги, не то будет поздно! Но Крапива прикасалась к нему. Сама прикасалась, едва царапая короткими ногтями распаренную кожу. И княжич стоял на месте.

Она опустила взор, и впервые за прожитые годы Влас зарделся, пойманный на бесстыдном желании. Зато не смутилась она. Та, что дышать с мужчинами одним воздухом страшилась, что обжигала их древним колдовством, лишь бы не допустить близости, глядела на него так, словно не было в мире ничего прекраснее.

Крапива прикусила губу и повернулась к нему спиной. Коса, золотая, как пшеница, спускалась вдоль хребта. Протянуть руку, пропустить меж пальцев шелковые пряди – разве не об этом княжич грезил ночами? Разве не это помогло ему выжить в плену шляхов? Нежная, хрупкая, мягкая… Она отправилась за ним в Мертвые земли, она исцеляла его раны, и не только те, что видны взору.

Но Влас, привыкший без раздумий брать женщин, словно превратился в статую. Он глядел, как вода ласкает округлые бедра девицы, как щекочет кончик растрепанной косы голую кожу… Глядел – и не мог пошевелиться. И тогда она сама прильнула к нему.

Ее поцелуи были на вкус как молоко и мед. Ее руки, обвившие шею Власа, были удавкой, но единственно желанной на всем белом свете. Пальцы зарылись в волосах: в золотых, в черных… Не разобрать. Шепот стелился над водой, и был то шепот мужчины или древнее заклятие степи, не понимал никто.

– Не отпущу… Моя… Ты моя… Я весь твой, на коленях пред тобою, только… Только…

Влас и сам не ведал, о чем просил. Еще не получив желаемого, он уже знал, что будет мало. Что колдовка никуда не денется из мыслей, что он снова и снова будет сходить с ума от хоти смять в объятиях податливое тесто ее тела. Мягкие, сладкие, влажные… Лакомства вкуснее, чем ее губы, Влас не пробовал никогда. Девица извивалась в его руках, ловила поцелуи… Безумная. И заразившая безумием своего мужчину. Языком он рисовал узоры на ее плечах, пальцами, привыкшими сжимать рукоять меча, повторял изгибы любимого тела.

– Крапива…

Он звал ее, нежил шепотом, и она растворялась в ласковых руках, таяла и стекала в горячую воду. Они стали единым целым с источником, и вода бурлила, готовая утолить жажду.

Он подхватил ее под бедра, толкнулся, а она вскрикнула. Клубок змей, переплетенные корни, сросшиеся в целое кусочки разбитой души. Едины. Безумны. Счастливы.

Крапива закричала и широко распахнула глаза, в них отразилось черное небо. Первые крупные капли дождя упали на безжизненную землю степи.

Глава 17

Того, кого когда-то прозвали Змеем, одолела тоска. Ему бы восседать в большом шатре с рабынями, пить поднесенный ими мед, казнить да миловать, коли возникнет надобность… Но ничто из этого боле не радовало воина. Степь, два десятка ветров назад казавшаяся бесконечной, стала мала для него.

Под его началом ходило войско, какового прежде не встречалось в Мертвых землях. Одно за другим поглощал Змей шляховские племена, и гордые мужи ползали пред ним на брюхе, как псы, лишь бы сохранить шкуру. Змей был милостив. Считал себя таковым. Он давно не отказывал никому, кто признавал его власть. Прежде, годы назад, еще приходилось обнажать клинки и брать силой приглянувшиеся территории. Нынче же редко кто решался спорить с Большим Вождем, а тех немногих, кто дерзал, доедали смрадники. Он резал им глотки, запрещал поклоняться богам-покровителям, насиловал женщин на глазах у отцов и сыновей… А те лишь гнули спины. Змей уважал силу, но силы в степи оставалось все меньше.

Потому-то он неподдельно обрадовался, когда ближник Шал доложил:

– Господинэ, одна из рабынь попыталась сбэжать. А когда я протянул ее кнутом, намэрэвалась задушить сэбя им.

Змей подкинул в костер пук сухой травы, и та вспыхнула, не коснувшись языков огня. Золотые икры взметнулись в темнеющее небо, медленно укрывающееся редкими в этих краях тучами.

– Добро, – кивнул Змей.

– Отчэго жэ добро, господинэ?

Говор шляхов, как и запах их костров и вкус лепешек, досаждали Змею. Там, откуда он родом, дикарей держали бы на равных с животными. Впрочем, Змей думал о своих воинах так же: звери, способные укусить кормящую их руку, дай только слабину. Поэтому вождь не забывал напоминать, что случается с теми, кто ослушался приказа.

– Оттого, что будет веселие. – Змей улыбнулся, вытер измазанные сажей ладони о штаны и поднялся. – Можете смотреть.

Он нарочно шел медленнее, чем мог бы. Негоже срываться на бег такому, как он. Воителю до́лжно шагать размеренно и неотвратимо. К тому же ему нравилось, когда они смотрят. Когда в их глазах мешаются страх, отвращение и зависть. Змей порвал в клочья все, что дорого народу степи, но они не восстали, а поклонились ему.

Шал неслышно двигался следом, и Змей знал, что даже ближник пырнул бы его ножом под ребро, не сковывай его страх.

Шатер в лагере был один. Предводитель не дозволял никому нежиться под пологом да на подушках и сам тоже не баловал тело. Но женщин, коих он привык возить с собой, проще держать так. Сторожа при виде Змея потупились и распрямили сгорбившиеся от усталости спины. Змей постоял пред ними немного, наслаждаясь дурманящим ароматом страха, и откинул тяжелый полог.

– Эта, – указал Шал на одну из девок.

Нарушительницу Змей узнал бы и сам. Совсем юная девчушка попала к ним недавно и отличалась строптивым нравом. Когда вождь, обозначая свое право, взял ее впервые, она попыталась выколоть ему глаз. Таких он любил особенно: их было веселее ломать.

Девчушка сидела в спущенной до пояса рубахе, а прочие рабыни промывали длинную рваную рану на ее спине, оставленную плетью. При виде господина они шарахнулись в стороны и съежились. И только строптивая буравила его темными глазами.

Каждая из женщин готова была броситься и зубами перегрызть врагу горло, и Змею это нравилось.

– Ты! – Он хотел поймать взгляд рабыни, которую прозвал Ладой за покладистость, но та не поднимала глаз, так что пришлось подцепить ее подбородок пальцем. – Ты. Ублажи Шала. Он сегодня потрудился и заслужил награду.

Названный воин не проронил ни звука, дабы не рассердить господина, но тело его напряглось от предвкушения. Рабыня коротко кивнула и, как только хозяин отпустил ее, на коленях подползла к Шалу. Тот с готовностью развязал пояс, и Змей ухмыльнулся: когда Шал пришел под его начало, он громче прочих кричал, что касаться дочерей Рожаницы без их дозволения – великий грех. А нынче – гля! – пыхтит, сжимая пятерней ее волосы. После Шал расскажет, как милостив господин, соплеменникам, и каждый будет стараться услужить не хуже, чтобы тоже получить на один раз женщину. А вот со строптивой так просто не выйдет…

Змей бесстрашно приблизился к ней и опустился на корточки. Девка прижимала к груди порванную рубаху и скалилась, словно волчица.

– Что же ты устроила? – почти ласково спросил Большой Вождь.

Вместо ответа девка плюнула ему в лицо. Тут бы рассвирепеть, но мужчина рассмеялся. Кто посторонний решил бы, что рассмеялся он по-доброму, но рабыни, знавшие, как веселится хозяин, бесшумно отпрянули.

– Куда бы ты бежала, глупая? Вокруг Мертвые земли.

– Ты сдэлал их мертвыми! Ты проклятье наших зэмэль! – был ответ.

– Ваших? Нет, что ты! Вашего здесь ничего нет. Все эти земли – мои. И ты тоже моя.

– Я дочь Рожаницы! Надо мной нэт твоей власти!

– Нет? Ну что же…

Змей был спокоен, и лишь уголки его рта слегка подрагивали от нетерпения. Он нарочно медлил, упиваясь каждым мгновением. В сравнении с этой наигранной медлительностью его рука метнулась вперед молнией. Он схватил девку за волосы и потащил по земляному полу к выходу. Она визжала и извивалась, срывала ногти, тщась удержаться, но Змей был не в пример сильнее. Никто из женщин не решился ей помочь. Никто не хотел быть следующей. Шал, когда господин волок девку мимо него, тоже отвернулся.

У входа в шатер уже столпились зрители. Среди них были и те, кто хулил Змея, хотя делали это они едва слышно: могут ведь и доложить! Но большинство, те, кто ходил в войске не первый год, ожидали с жадной голодностью.

Змей швырнул девку вперед. Рубаха сползла с нее, и теперь она стояла на коленях по пояс нагая. Сначала рабыня прикрывала худенькими руками крошечную грудь, но после гордо распрямилась.

– Рожаница нэ оставит своих дочэрэй! Она видит, что вы творитэ, и накажэт каждого! – срывающимся голосом крикнула она.

Змей хохотнул:

– Слыхали? Рожаница видит, что здесь делается, и никак не помогает! Что же, пускай полюбуется…

Он опустил ногу в сапоге на загривок рабыне и придавил к земле. Та распласталась. Женщин, как, впрочем, и всех, кто покорился новому властителю, не морили голодом. Но эта отказывалась от пищи и лишь изредка пила воду, оттого сил сопротивляться не осталось – все ушли на глупую попытку побега. Смуглую спину делила надвое кровавая полоса. Змей указал на нее и проговорил:

– Рабыня пыталась сбежать и поплатилась за это. Я милостив, и я простил бы ее, будь она покорной. Но рабыня не желала признать мою власть. – Он нагнулся, собрал в кулак слипшиеся грязные волосы. – Не я делаю это с тобой. Ты сама виновна.

Девка прохрипела:

– Рожаница накажэт тэбя…

– Добром либо худом, но Рожаница ляжет под меня так же, как и ты.

Все знали, что случится дальше. Быть может, кто-то надеялся, что земля разверзнется под ногами злодея, а может, попросту ждали, что, натешившись, Змей отдаст девку воинам. Но не случилось ни того ни другого.

Разорвав пропитанные потом и кровью тряпки, он овладел рабыней, прижимая ее голову к земле. Словно самой богине бросал вызов, словно чаял надругаться не над глупой девкой, а над всей степью. Он раз за разом пронзал ее, и девка, поначалу скулящая, как собачонка, скоро затихла. Тело ее жило, но разум покинул его, и то, что творилось дальше, не тревожило несчастную.

Когда Змей закончил, она так и осталась с нелепо выставленным задом, и насильник не преминул пихнуть его сапогом. Девка упала, и он пнул ее снова, переворачивая на спину. Рабыня еще дышала, безучастно глядя в небо широко распахнутыми глазами.

– Копайте яму, – приказал Змей.

Никто не посмел спорить, и скоро в иссушенной земле продолбили углубление. Места было немного, но рабыня была худа, и ее скрюченное тельце легко вместилось. Змей стоял на краю ямины и глядел на рабыню с сожалением. Она не была самой красивой из женщин, но непокорность восхищала его. Теперь же от яростной кошки осталась лишь пустая шкура.

– Я слыхал, что если женщина шляхов оказывалась виновна в преступлении, ее казнили особо. Никто не желал касаться… – хохотнул Змей, – дочери Рожаницы. И дабы не осквернять себя грехом, ее заживо закапывали в землю. Что же, девка, гордись. Ты умрешь как настоящая шляшенка. – Он скинул ногой ком земли в могилу, но пленница не шелохнулась. Тогда Змей приказал: – Голову оставьте на поверхности. Смрадникам.

* * *

В ту ночь впервые за долгие годы в степи пошел дождь. Кое-кто счел его предзнаменованием, но доброе оно или злое, так и не договорились. Поэтому никто не удивился, когда наутро к лагерю приблизился всадник. Он назвался Бруном и сказал, что хочет говорить с тем, кто ведет войско. Змей для порядка заставил его обождать, но не прогнал.

Ливень все не заканчивался, хочешь не хочешь, пришлось ставить навес. Змей сидел под ним и, водя пальцем по блеклому рисунку, разбирал карту. Читать он умел ровно настолько, чтобы не спутать верх и низ у букв, зато не забывал отмечать угольком свои владения. Степь на карте была почти сплошь в черных штрихах.

Шал дружелюбием никогда не отличался, а на приезжего косился и вовсе брезгливо – равнялся на вождя. За это Змей и ценил ближника: учился быстро.

– Господинэ, с тобой хочэт говорить шлях из плэмэни Иссохшэго Дуба.

Имени своего племени Брун не скрывал, все одно прознали бы. Он ждал, что Большой Вождь вспомнит, кто иссушил Дуб, но Змей уже давно не вел счет жертвам, а в степи не осталось никого, кто не имел бы на него зуба.

Брун отчаянно скрывал испуг и подошел на негнущихся ногах:

– Свэжэго…

Змей прервал его жестом. Беглого взгляда хватило, чтобы понять – не вождь явился на поклон и даже не ближник. Мальчишка трясся что ковыль на ветру, конь его не ел досыта, а меч ковал не великий мастер.

– Передай пришельцу, Шал, что я не говорю с младшими.

При виде Змея Брун сбледнул, а глаза его выпучились, как плошки, но тут он покраснел от злости:

– Я сижу у старшэго костра! И я принес тэбэ весть от моего вождя!

Змей насмешливо зыркнул на шляха и повернулся к ближнику:

– Шал, передай хэлгэ, что я буду говорить только с вождем их ничтожного племени. – Брун открыл рот возразить, но Змей опередил его: – А если будет упрямиться, отрежь ему язык.

Речь шляха так и осталась неуслышанной. Брун, трясясь от ярости, поклонился и пошел обратно к мерину. Своим воинам Змей приказал не трогать гонца, но смеяться над ним не воспрещал. Поэтому, когда Брун ошалело оглядывался на вождя, они улюлюкали ему вослед и советовали поскорее убраться. Но того словно не заботили насмешки. Он все глядел на Змея. Змей широко улыбнулся на прощание.

Скоро, как и ожидалось, назвавшийся Бруном вернулся – со своим вождем. Быстро стало ясно, отчего глава племени не приехал сам сразу. Он с трудом держался в седле, Змей наметанным глазом определил глубокую рану, а может, и не одну, под ребрами. Однако вождь был горд и виду старался не подавать. Он спустился наземь, отказавшись от помощи, и двинулся к Большому Вождю. Брун все шептал ему что-то на ухо.

Приблизившись, старший в Иссохшем Дубе стиснул зубы. Что-то в облике Змея обеспокоило его так же, как обеспокоило гонца. Но говорил он твердо:

– Нэ стану жэлать тэбэ свэжэго вэтра, Змэй. Вижу, ты нэ из наших краев, и наши обычаи тэбэ нэ по нраву.

Змей иначе посмотрел на гостя – с уважением. Много кто по глупости пытался дерзить ему, много кто сразу падал ниц. Этот же не терял достоинства, хотя оба и понимали, для чего он явился. Не будь воин тяжело ранен, Змей, пожалуй, сразился бы с ним и наверняка получил удовольствие. Он сказал:

– Это так. Я чту силу, а не богов. Присядь рядом и скажи, для чего ты здесь.

Змей повел ладонью, приглашая гостя под навес. Убранство под ним было небогатое, но полог защищал от проливного дождя, что насквозь промочил пришельцу спутанные волосы и бороду. Тот хрипло ответил:

– Мое имя Стрэпэт, и я принимаю твое приглашэние.

Каждый шаг давался ему тяжело, и вовсе не из-за раны. Скорее, и такое Змей видел не впервые, гонор велел шляху наброситься на чужака и освободить Мертвые земли от его власти. Но, как и многие до него, Стрепет не сделает этого. Он опустился на землю рядом со шкурой, на которой восседал Большой Вождь, и подогнул под себя ноги, как делали все жители степи. Змей в который раз подивился, как это у них выходит.

– Под тобой ходит племя Иссохшего Дуба.

– Да.

Вода стекала с одежды Стрепета и впитывалась в почву, не успевая собраться в лужи. Жажда мучила степь, и Змею подобная жажда была знакома.

– Мне донесли, что в твоем племени нет и двух десятков мужей.

Лицо Стрепета потемнело.

– И это правда, – ответил он, погодя.

– Знаю, для чего приходят ко мне такие племена, как твое. Вы слишком слабы, чтобы сражаться, и вам больше некуда бежать, потому что вся степь принадлежит мне. Вы пришли сдаться миром, пока я не взял вас войной.

Когда Змей был моложе, а в Мертвых землях жило множество своевольных племен, подобные слова могли начать драку. Но нынче те времена прошли, а Стрепет лишь стиснул кулаки и процедил:

– Долг вождя – защитить плэмя.

– Если ты приведешь своих людей ко мне, племя уже не будет твоим.

– Зато оно будет жить. Нэ станэт вождя Стрэпэта, но в памяти сыновэй останэтся имя Иссохшэго Дуба.

– И ради этого ты готов поклониться мне?

Ох и тяжко было Стрепету! Ничего не осталось у старого вождя: ни жены, ни сыновей, ни гордости. Лишь племя, защитить которое можно только через великое унижение. Стрепет коснулся ладонями земли, прося совета и поддержки у степи. Не раз и не два обращался он к ней в отчаянной молитве, но степь давно перестала отвечать…

– Прэждэ чэм я сдэлаю это, отвэть на вопрос, – глухо проговорил будущий бывший вождь.

– Да будет так. Я не солгу.

– Дочэри Рожаницы, которых ты уводил с собой, приносили тэбэ сыновэй?

– Нет. Мое семя не дает всходов. Мои дети – это мои воины.

Стрепет вздрогнул, а Змей усмехнулся. Еще бы: ни один шлях не признался бы в подобном, а Большой Вождь прямо говорил, что не способен зачать. И говорил о том равнодушно.

– И ты готов бэрэчь их так, как бэрэгу их я?

– Лучшэ.

– И если кто-то нанес плэмэни оскорблэние…

Змей хохотнул и скрестил руки на груди:

– Не ходи вокруг да около, вождь. Ты ведь с кем-то повздорил и потому пришел ко мне, а не убегал до последнего?

– Жители срединной границы нарушили закон гостэприимства и устроили засаду. Я хочу вырэзать их до послэднэго. Если ты и твое войско сдэлаэтэ это, я поклонюсь тэбэ, а мое плэмя присягнет на вэрность.

Змей погладил заросший щетиной подбородок. Шляхи обыкновенно растили бороду и заплетали ее в косы, если не случалось какого горя, как у этого вот Стрепета. Тогда они носили бороду и волосы распущенными до тех пор, пока те не сваляются в паклю. Либо пока не завершат дело, заставившее принести обет. Змею эта традиция не нравилась тоже, и он бороду брил. Да и росла она плохо, если уж по-честному.

– Ты не можешь торговаться со мной. Тебе нечего предложить. Твои воины станут моими так или иначе, а тебя я могу убить, а могу миловать, если будешь благоразумен.

Стрепет ухмыльнулся в спутанную бороду: он тоже был неглупым вождем.

– Но ты все равно согласишься, – сказал он. – Потому что любишь сражаться.

Змей рассмеялся и по-дружески пихнул Стрепета в плечо. Тот едва не вскрикнул от резкой боли, но сдержался. Быть может, именно эта выдержка и решила исход переговоров.

– Добро. Мы отправляемся на запад в полдень, и не вижу худого, если путь ляжет через границу. Даю тебе слово, Стрепет, что вырежу всех, кто посмел оскорбить тво… – Змей нарочно выделил слово: – Моих воинов.

Стрепет вмиг постарел, осунулся. Из темных глаз пропала жизнь, а свалявшаяся борода повисла мокрой тряпкой. Он положил ладони перед собой и, превозмогая боль под ребрами, наклонился вперед. Чело коснулось рук, и внутри что-то оборвалось. Стрепет вытолкнул из самой груди:

– Да будэт так… вождь.

* * *

Забота шляхов о чести всегда забавляла Змея. Своих людей он воспитывал иначе: будешь покорен – получишь награду; ослушаешься – отправишься кормить смрадников. Ему не было дела до того, кто и почему нанес Иссохшему Дубу оскорбление. Куда важнее было наградить воинов, примкнувших к нему добровольно. Да и потешить себя битвой не помешает…

Однако что-то после разговора со Стрепетом тревожило Большого Вождя. Нет, новое племя слишком мало, чтобы нести хоть какую-то угрозу. И обманывать они тоже не станут – не позволит пресловутая честь. Отчего же что-то бередит сердце?

Змей долго разглядывал стену дождя в том направлении, в котором скрылись Стрепет и Брун, но не получил ответа. Скоро шляхи вернутся вместе с соплеменниками, примкнут к войску, и уже вместе они двинутся на новую землю, отделенную пока что от Мертвой границей. Предстоящая битва горячила кровь, взбудораженное тело жаждало действия, и Змей не стал отказывать себе в удовольствии. Оставив за главного Шала, он отправился к рабыням.

Из шатра не доносилось ни звука. Прежде бабы голосили, если кто-то из них расплачивался за глупость, но нынче усвоили, что Змей не любит криков, и оплакивали сгинувшую подругу тихо. Вождь кивнул сторожам и зашел внутрь.

Ясно, что навстречу ни одна из женщин не кинулась. Напротив, сжались в комочки, каждая надеялась, что ее сегодня минует честь возлечь с господином. Однако принуждать еще кого-то у Змея желания не было. Хотелось ласки и покладистости… Он безошибочно ткнул в приглянувшуюся рабыню:

– Лада-ладушка, чем сегодня меня порадуешь?

Рабыня поднялась, а остальные едва слышно выдохнули.

Чем она привлекала его больше прочих, Змей и сам не ответил бы. Красотой? Когда-то рабыня и впрямь была хороша, но годы взяли свое. Ладу Змей возил с собой уже давненько, ни одна из шляшенок, угнанных с нею вместе, не дожила до нынешнего времени. А эта вот, смирная и покорная, все не умирала. Быть может, именно ладным характером она тешила хозяина? Да нет же, ему, напротив, нравились дерзкие невольницы, с которыми можно сразиться, прежде чем взять. Лада никогда не царапалась, не подавала голоса, пока ее не спросят, и исполняла каждый приказ, будь он сколь угодно отвратительным. Раз, пожелав испытать покорность женщины, он велел ей ублажить десять своих воинов разом. Надеялся поглядеть, как изголодавшиеся мужи покалечат, а может, и убьют ее… Лада и не пикнула, когда ее окружили крепкие мужи. Лишь глядела на Змея, стоящего поодаль, и ждала. Дождалась: вождь сам не позволил свершиться расправе и по сей день гадал, отчего поступил так. Уж точно не из любви – с этим проклятием Змей знаком не был.

Лада подошла, робко улыбнулась и взяла его за руку. Потянула к вороху подушек, брошенных в шатре именно ради такого случая, уложила и взялась за пояс. Освободив господина от штанов, склонилась над пахом.

– Нет, не так.

Брезгливостью Змей не страдал, и то, что Лада с вечера ублажала ближника, его не заботило. Но хотелось иного.

– Твоя воля, господинэ…

Лада растянулась рядом и задрала подол юбки. Лицо ее оставалось безучастно, как и тогда, когда она стояла на коленях перед Шалом.

– Нет.

Рабыня встала на четвереньки.

– Тьфу, дурная баба!

– Чего жэ ты желаешь, господинэ?

– Сядь.

Она подчинилась и села на пятки, так как хозяин не любил, чтобы рабыни по-шляховски перекручивали ноги. Змей брезгливо осмотрел ее, но не нашел, к чему придраться. И тогда, поддавшись наитию, положил голову на колени Ладе и велел:

– Волосы мне чеши.

Та закаменела, но выполнила и это. Кто-то из женщин подал гребень, зубцы скользнули по волосам, слишком светлым для шляхов.

Скоро неясная тревога оставила Змея, он задремал и, разомлев, спросил:

– А что, Лада-ладушка, доноси ты мое дитя, сейчас чесала бы его так же?

Рука рабыни дрогнула, гребень вырвал несколько волосков.

– Того нэ вэдаю, господинэ… Если бы ты приказал, да.

Змей довольно хмыкнул. Многие рабыни ходили брюхатые после ночей с ним, но ни одна не разродилась. Месяц-два, самое большее – полгода, и чрево выталкивало из себя еще не сформировавшееся чадо. Змей не поднял на руки и не оплакал ни одного из них, потому что сам сделал все, чтобы его семя сгнило. Сам пришел к лесной ведьме. Давно, еще в других землях. Сам потребовал зелье, что оборвет его род. Так и вышло.

Лада носила под грудью дитя дольше всех. Почти восемь месяцев. Тогда в первый и в последний раз в жизни Змей ощутил что-то, но был то страх или счастье, так и не понял.

Конечно, она извергла из себя мертвое дитя. И убивалась так, что Змей даже не стал наказывать рабыню за побег: гонимая болью, она ухитрилась обойти караульных и отдалиться от лагеря. Когда же ее, окровавленную, отыскали, ребенка уже не было, а вокруг нашли лишь следы лап большой дикой кошки.

Глава 18

Степь жадно пила воду, а дождь все не прекращался. Горячий источник покрылся рябью, по камням струились ручьи, и даже закуток меж валунами, где на ночь схоронилась троица путников, лишь немного укрывал их от влаги. Однако дождь был теплым, поистине летним, и спалось под его перестук славно.

Имелась и еще причина, по которой Крапива выспалась так, как прежде не случалось. Если уж совсем честно, то две. Одна лежала с правого бока, обнимая девку обожженной рукой, вторая сопела ей в живот, устроив на нем свою голову. Шатай, побродив полночи по округе, унял злость и вернулся в лагерь, чудом опередив разразившийся ливень. Застал ли он травознайку с княжичем, не признался, но спать лег со всеми вместе. Быть может, для тепла, а может, и для того, чтобы Влас не сильно радовался.

Травознайка чудом не заорала. Яркие бесстыдные образы пронеслись перед внутренним взором, память услужливо подкинула ощущения и звуки, а телом вновь завладела истома.

Ведьма Байгаль не ошиблась, колдовством склоняя ее к распутству. Рожаница услышала самую древнюю из молитв, Мертвые земли начали оживать. Невелика цена – честь одной-единственной девки ради спасения целой степи. Навряд Крапиву, порченую распутницу, кто теперь возьмет замуж, гордый шлях уж точно побрезгует. А ведь Влас наверняка начнет хвастать. Наперво над Шатаем издеваться, а там и на все Тяпенки разнесет: уломал-таки упрямую девку. А того хуже, что наверняка дойдет до матушки…

Крапива попыталась высвободиться, но княжич сильнее стиснул объятия и велел:

– Даже не думай двигаться.

– Почему это?! – возмутилась девка.

– Потому что… – Влас тронул губами ее шею. – Потому что хорошо.

Простая ласка смутила Крапиву. Ладно ночью, когда не видать ни зги, да наслушавшись колдовских песен… Тогда она будто бы была и не собой вовсе… Но нынче пьяное бесстыдство исчезло, а Влас не желал прекращать начатое. Его поцелуи спустились к груди, и Крапива охнула:

– Прекрати!

Ясно, после такого проснулся и Шатай. Лохматый и встопорщенный, он подскочил, ударившись маковкой о низкий свод их укрытия, покраснел, побледнел и снова покраснел, узрев непотребство. Шлях шарахнулся, но тут же передумал, осознав, что тем самым лишь поможет поганому срединнику.

Влас же, не теряя времени даром, продолжал ласкать свою добычу. Крапива потянулась прикрыться, но он ловко перехватил ее руки в запястьях:

– Куда? Попалась…

Ее возражения захлебнулись влажным поцелуем.

– Пусти ее! – взревел Шатай, бросаясь на соперника.

Но места в их закутке было немного, и все, что сумел сделать шлях, это снова прижаться к Крапиве.

Влас промурлыкал, не отрывая от девки мутного взгляда:

– Не мешал бы. Она вроде и не против…

Тогда Крапива поняла страшное: она и впрямь не против. Стыд перемешивался со страхом, а жадные ласки княжича горячили чресла. Часть ее хотела кинуться в воду с головой да и утопиться, другая же часть предлагала прежде повторить содеянное, и, быть может, не раз…

– Аэрдын нэ хочэт тэбя! Уйди!

Не отрываясь от Крапивиных губ, Влас поднял на Шатая горящий взгляд. И коли взглядом можно было б испепелять, так и случилось бы. Когда он отстранился, чтобы глотнуть воздуха, Крапива прошептала:

– Влас, прекрати… Хватит…

– Ты разве не сама пришла ко мне ночью? Я обещал не прикасаться к тебе, пока не попросишь. Но ты попросила.

– Я не… Шатай!

Надеялась ли она на защиту или на то, что стыд затушит зарождающийся пожар, но ошиблась в том и в другом. Шатай сжал Крапиве плечо – уволочь подальше от княжича, к которому сдуру сам ее и отправил. Травознайка зашипела от боли, а Влас оттолкнул шляха:

– Не умеешь – не берись!

Легкие поцелуи заглушили боль.

– А ты нэ мэшайся! Аэрдын вчэра сначала пришла ко мнэ, если хочэшь знать!

– А ты что?

– А я… – Шатай запнулся. – Я убэжал…

Влас рассмеялся:

– Ну и дурак!

Таким потерянным и несчастным стал Шатай, что раздираемое на части сердце Крапивы дрогнуло. Она притянула его к себе и погладила по щеке.

– Аэрдын, прости, я оказался слаб и рэвнив, как срэдинные мужчины. Не остался с тобой, когда был нужэн…

Влас закинул руки за голову и перебил:

– Да мы и без тебя прекрасно справились. А Крапива сама просила…

Шлях побагровел и на месте придушил бы соперника, но меж ними влезла травознайка:

– Влас прав. Я сама просила… Степь говорила со мной. Она…

Крапива задумалась. Толкнула ли ее на распутство колдовская песнь? Заставила ли?

Она увернулась от поцелуев Власа и села, опираясь о теплый камень лопатками. Мужчины разом опустили взгляды ниже, и пришлось подтянуть колени к груди, дабы не отвлекать их. Крапива озорно сверкнула синими, как горячий источник, глазами и заговорила:

– Нынче такого уже не делают, но при бабке моей матушки, когда засевали поля, молились Рожанице об урожае. И молитва та была… такой, каковую поймет самый древний из богов. Мужчины и женщины возлежали меж борозд вместе и… – Она зажмурилась в ужасе от того, что собирается сказать. – Близостью славили Рожаницу. А Рожаница давала дождь с урожаем. Байгаль была права, когда опоила нас. Мертвые земли ждали эту молитву.

В подтверждение ее слов в небе громыхнуло, а тугие струи ливня сильнее хлестнули по камням.

– И я не жалею о свершенном. Никто не неволил меня. И никто из вас не в ответе за случившееся.

Влас осторожно погладил ее ступню:

– Молитва, говоришь? Что же, так молиться я могу денно и нощно.

Ладонь поднялась к колену, а с него попыталась проскользнуть меж бедер, но Крапива решительно отпихнула княжича:

– Я сказала, что не жалею. А о том, что теперь буду ложиться под тебя, не говорила. Ты мне никто!

Ноздри княжича раздулись от ярости.

– Значит, все-таки его выбираешь? – указал он на Шатая. – Или он тоже никто?

Настал черед шляха рисоваться. Ненависть, с каковой княжич взирал на него, придавала сил.

– Прости мэня, аэрдын. Я был слаб и позволил сэбэ забыть обычаи сынов Мэртвых зэмэль. А обычаи запрэщают указывать жэнщинэ, что дэлать. Ты приглашала мэня стать твоим пэрвым мужэм, но я буду рад назваться и вторым.

– Крапива не шляшенка! То, что она обещала на ваших землях, ничего не значит! Первый муж, второй… – Влас плюнул. – К чему ей два? Верно говорю?

– Верно. По правде, мне и один-то… – Крапива озиралась в поисках одёжи, но никак не могла отыскать, чем прикрыться. На «мужей» она старалась не глядеть. – Но я дала слово Шатаю. И, если после случившегося он пожелает, исполню его.

– Конэчно, пожэлаю! – не преминул вставить шлях.

– А тебя, Влас, мы вернем отцу живым и здоровым. И на том закончим.

Отчего-то Влас не обрадовался. Он молча вышел из укрытия под дождь и потянулся. Струи воды катились по его поджарому телу, очерчивая мышцы, и Крапива незаметно для себя залюбовалась. Влас постоял, уперев ладони в узкие бедра, ничуть не смущаясь своего вида, и весело крикнул:

– Совсем недавно ты умереть готова была, лишь бы не возлечь со мной. А сегодня ночью просила держать тебя крепче. Так вот, девка, теперь я тебя не отпущу! Напросилась.

Он сложил ладони лодочкой и прыгнул вперед, в воду. Шатай мрачно наблюдал, как скользит в глубине источника гибкое тело.

– До твоей дэрэвни нэ так уж долго ехать, вэрно? – задумчиво протянул он. – Я постараюсь нэ убить его до этого срока. Но обэщать нэ стану.

* * *

Прежде Крапива следила за молодшими братьями и считала, что те непоседливы, как лягушата. Теперь же ей предстояло уследить за взрослыми мужами, вздумавшими соревноваться, и это оказалось в разы сложнее. Влас и Шатай носились наперегонки, загоняя несчастных звероптиц. Влас в этом деле побеждал, и вскоре Шатай прекратил ввязываться в гонку, а предпочел ехать ближе к Крапиве и радовать ее шляховским песням. Он словно извинялся пред нею за случившееся ночью, хотя Крапива и сама готова была на колени пред женихом пасть, вымаливая прощение. И сколь она ни напоминала себе о колдовской песне степи, все одно выходило, что ее вины в содеянном больше, чем вины Мертвых земель, ведьмы Байгаль или княжича. Но песни были красивы, и, слушая их, Крапива думала, что не так уж плохо сплела Рожаница ей судьбу, если привела девку к такому мужу. Одно плохо: дома шляха навряд примут с распростертыми объятиями, да и сама травознайка нет-нет, а вздрагивала, если Шатай касался навершия меча. Но со временем она привыкнет и к этому, как привыкнет брать его за руку на людях, целовать и… и делить с ним ложе. Если уж Шатай стерпел ее ошибку, то и она сумеет простить его за пролитую некогда кровь.

Когда шлях считал, что никто не глядит, его чело расчерчивала морщинами тоска. Он прощался с родной степью, как прежде попрощался с племенем. Издревле так повелось, что муж остается с родом, а жена, покидая отчий дом, присоединяется к нему. Шатай же ради Крапивы свой род отринул. Неслыханное дело! Разве можно выбирать меж ним, отказавшимся от всего, что имел, и Власом – нахальным, рисующимся, заносчивым… и целующим так сладко, что сердце ухает из груди к коленям.

Поравнявшись с Шатаем, травознайка коснулась его плеча. Звероптицы тут же сцепились меж собою, но всадники уже поняли, что ругаются они больше для виду, а серьезного вреда не причиняют. Так и вышло: выклевав несколько чешуек из шеи соперника, девкин птиц успокоился и заурчал. А рука Крапивы скользнула по плечу шляха вниз, пока не достигла ладони. Они глядели не друг на друга, а вперед, на темнеющий горизонт: чем сильнее приближалась граница, тем больше становилось зелени, а хилый кустарник превращался в тонкоствольные деревца. Они переплели пальцы, и каждый боялся, что другой отдернет руку.

– Спасибо, Шатай, – тихонько проговорила Крапива.

– За что жэ?

– За все, что прощаешь. За все, что оставил ради меня. Надеюсь, я стану тебе хорошей женой и сумею отплатить…

Он стиснул ее ладонь так крепко, что впору вскрикнуть, но травознайка не пикнула, а Шатай ответил:

– Ради тэбя я отдал бы большэ. Но большэ у мэня ничэго нэт.

Сердце затрепыхалось пойманной птичкой. Не то плакать, не то смеяться хотелось девке.

– Ты возьмешь мэня в мужья по вашим обычаям? – спросил Шатай. – Чтобы… никто нэ смэл говорить, будто ты нэ шляшэнка и наш союз ничэго нэ значит.

Крапива помрачнела:

– По нашим обычаям надобно просить благословения у матушки с батюшкой. А они навряд согласятся…

– Потому что я шлях?

– Потому что ты мужчина. – Крапива потянулась и заставила Шатая наклониться. Едва со спины звероптицы не свалилась, но все ж сумела звонко чмокнуть жениха в уголок рта. – К чему нам благословение людей, когда сами боги с нами? Мертвые земли омыты дождем! Что это, если не доброе предзнаменование?

Шатай ухмыльнулся, на миг став похожим на Власа, и ехидно протянул:

– Или ты просто боишься, что родичи отлупят тэбя за такого мужа!

– Боюсь? – удивилась Крапива. – Боятся неизведанного. А меня точно отлупят!

Оба засмеялись. Ливень, сменившийся с утра моросью, опять потихоньку усиливался, и крупные капли сверкали на ресницах и волосах. Крапива придержала поводья, сплетенные Байгаль из тесемок, Шатай сделал то же. Звероптицы встали рядом и ласково потерлись клювами. Шлях и травознайка потянулись друг к другу, но заместо того, чтобы поцеловаться, коснулись лбами. И отчего-то нежности в том оказалось куда больше, чем в ночных ласках княжича.

Когда они снова двинулись в путь, Шатай затянул песню. В ней слышался и веселый перестук бусин дождя, и трепет кружевных листьев шалфея на ветру, и победоносный крик сайгака. А всего громче звучало ликование мужчины, заслужившего любовь.

Одного Власа не радовала степная песнь. Когда он вернулся к отставшим спутникам, сразу заметил, что те маленько покраснели, а их звери, прежде не ладящие, шли бок о бок.

– Что, опять воет? – презрительно бросил княжич, поравнявшись с ними.

Он петь не умел и, сказать по правде, вовсе не знал, как порадовать бабу, если не дарить ей побрякушки. Зато, когда случался привал, тут уже был его черед красоваться. Шлях боялся лишний раз коснуться аэрдын, княжич же ему назло льнул к Крапиве.

Когда дождь усилился настолько, что стало сложно двигаться дальше, троица остановилась. Рябая стена воды преградила путь, да и птицы, непривычные к дальним переходам, еще и с грузом, устали и проголодались. Травознайка хозяйственно устроила лагерь: связала тряпицы, которыми прежде они закрывали лица, в одну и натянула над головами. Граница была совсем близко, появилась дорога, а вдоль нее низкие деревца, под которыми они и спрятались. Звери клевали повылезавших на поверхность земли грызунов, а Крапива с интересом наблюдала за их диковинными повадками. Она и не заметила, как Влас пристроился позади, расставив ноги, и заставил опереться спиной о его грудь. Когда Крапива обнаружила на плечах его ладони и встрепенулась, он зашептал:

– Ш-ш-ш… Гляди, как занемели плечи. Непривычно верхом?

Шея, плечи и спина взаправду болели неимоверно. Никогда травознайка не проводила в седле так много времени. Она дала себе мгновение насладиться тем, как опытные пальцы давят на сведенные мышцы, и скоро непотребно застонала от удовольствия. Сама испугалась развратного звука, но и тут княжич легко ее успокоил:

– Не шевелись. Хорошо же? Знаю, что хорошо. Дай-ка…

Ладони, некогда оставившие на ее теле синяки, оглаживали и дарили блаженство, и скоро у девицы не осталось сил противиться неге.

Недовольным оставался только шлях.

– Ты что творишь?!

– У Крапивы спина болит, – нахально ответил Влас. – Помогаю.

Шепот стек по ее шее горячим медом и пробрался под одежду. Когда в движения рук вплелись мимолетные поцелуи, Крапива не уследила. Княжич все настойчивее ласкал ее, а Шатай сидел рядом, не говоря ни слова, и следил за каждым его движением. Едва ладони заползали под девкину рубаху, Шатай бил по ним и снова замирал как ни в чем не бывало. Влас в ответ издевался над шляхом: ласкал травознайку, а смотрел на соперника. «Ей хорошо со мной, видишь? – говорил его взгляд. – Уйди!»

Шатай стискивал челюсти так, что становился похож на хищную птицу. Случись у них ночлег, не сдержался бы и зарезал мерзавца. Но спорить с аэрдын он не смел, а она разомлела в объятиях дрянного срединника, и уста ее алели. Только брови были нахмурены: Крапива собиралась с духом, чтобы остановить действо, но всякий раз тушевалась, позволяя себе еще мгновение удовольствия. Скоро, совсем скоро они доберутся до Срединных земель и княжич уберется восвояси. А вместе с ним пропадут тревога и бесстыдные желания.

Наконец княжич не выдержал.

– Ты тут лишний, – процедил он, сжимая мягкое девичье бедро.

– Нэ я, а ты! – возмутился Шатай.

Сколько еще они пререкались бы и к чему могло привести соревнование, Крапива выяснять не пожелала. Она отпихнула Власа:

– Что я вам, корова какая?! Вы бы еще кости бросили, кто на меня первый взберется! Руки убрал, говорю!

Обида вспыхнула колдовством, листья крапивы проступили по всему телу, и мужчина шарахнулся, ожегшись.

– Не прикасайся ко мне боле, коли вести себя не умеешь!

Влас растер руку с ожогом, которой досталось снова, и проворчал:

– Я-то умею. А этот лезет куда не просят…

– Этот мне жених! – отрезала Крапива. – А ты – ноша ценная, которую надобно доставить батюшке. Так что сиди и помалкивай!

Влас недобро сощурился:

– Ноша, значит?

– А что еще? Только прежде мы тебя, раненного, таскали, как куль с мукой, а теперь следить надо. Право слово, проще было, когда ты умирал!

Досада раздирала ее на части. Как будто мало того, что случилось меж ними ночью! Полно, княжич, уже получил, что хотел. Нет же: Влас не оставлял ее в покое, так и эдак цеплялся, да еще у Шатая на глазах. Шляхам-то что, они привыкли делить своих женщин. А вот Крапиве – стыд и позор!

– Проще… – протянул Влас. – Может, и мне тогда проще было.

Он поднялся и пошел в дождь, оставив Крапиву и Шатая наедине. Крапива закусила губу.

– Вернется или убиваться пошел? – спросила она.

– Устанэт – вэрнется, – фыркнул Шатай. – У нэго с собой ни еды, ни оружия.

– Зато дури с лихвой, – вздохнула травознайка.

* * *

Поостыв, Влас, конечно же, возвратился, но заводить разговор ни с Крапивой, ни тем более со шляхом не спешил. Он молча прожевал оставленную для него лепешку с козьим сыром, запил и отвернулся. С его одежды ручьем стекала вода, но княжича это не беспокоило.

Шатай вроде дремал, опершись на гибкий ствол лиственницы, и травознайка решилась тихонько заговорить:

– Влас?

Он не пошевелился. Пришлось ползти к нему и осторожно касаться мокрой спины.

– Влас… Ты не серчай на меня, ладно?

Княжич и тут не ответил.

– Я… не привычна… к такому… Может, ваши городские девки и развлекаются, когда хотят, а я…

Влас фыркнул:

– Решила, я обиделся, что ты передо мной ноги не раздвинула? Да у меня знаешь сколько таких, как ты?

Крапива помрачнела:

– Не знаю.

Влас же вдруг схватил ее в охапку и прижал к себе. И сказал так тихо, что поди разбери, не помстилось ли:

– Ни одной. Таких, как ты, – ни одной. Думаешь, почему я еду обратно в Срединные земли? Почему не сдох в плену, не удавился веревкой, на которой меня вели?

– Потому что хотел вернуться домой…

Влас горько засмеялся:

– Дома меня ждет только позор. Из-за меня началась бойня. Люди погибли. Дружина разбежалась, не пожелав сражаться. Куда как лучше сгинуть вовсе, чем возвращаться после содеянного!

– Тогда почему?

Он обнял ее крепче, и в тех объятиях не было страсти. А что было? Поди пойми.

– Ради тебя. Я дышу до сих пор только потому, что тебе это нужно.

– У тебя отец…

Влас ядовито фыркнул.

– Он тебя любит…

– Он меня ненавидит!

– Но все ведь знают… Да Посадник за наследника…

– Вот именно! За наследника! За наследника он горы свернет, вашу деревню сровняет с землей. За наследника, а не за сына.

– Не бывает такого. Ты ведь ему родная кровь.

– И что с того? Шлях твой тоже кому-то сын, а его вон выкинули на верную смерть.

Скажи кто девке, что она учудит, ни в жизнь не поверила бы. Однако ж все меняется. Степь изменила и ее, и Власа с Шатаем. Крапива прижалась к Власовой груди и оплела руками его шею. Княжич держал ее в объятиях что хрупкую льдинку: не растопить бы, не сломать… Держал – и дышать боялся. Крапива пообещала:

– Все будет хорошо. Отец и матушка ждут тебя. Думали, что ты погиб, а ты вернешься. Тогда-то и станет все ясно!

Влас растянул губы в притворной улыбке:

– Да. Тогда-то все станет ясно…

Глава 19

В Тяпенках все шло своим чередом. Уж отголосили по погибшим плакальщицы, растащили по избам раненых, предали земле тела, не разбирая, где друзья, где враги. Опасность нависла над деревней низкой мокрой тучей, что все наливалась влагой, но никак не низвергалась тугими струями вниз. Но у кого в маковку жаркого лета есть время глядеть в небо да молить богов о защите? Ясно, что, отбоявшись первые дни, посельчане вернулись к работе. Когда еще нагрянут шляхи? Явится ли Посадник разбираться, что за бой прогремел над границей? А зерно уже клонится к земле и, не ровен час, погниет. Без урожая-то всяко не выжить, хоть в Срединном краю, хоть в шляховском.

Вот и вышло так, что почитай вся деревня трудилась в поле, когда троица путников въехала в ворота. Забрехали собаки, унюхав незнакомое зверье, прочистил горло петух с ощипанным хвостом и подпалиной на крыле, хлопнули, закрываясь, ставни в ближайшей избе. Запах дыма так и витал над домами, хотя сарай, загоревшийся во время битвы, уже успели разобрать по бревнышку.

Крапива направила свою звероптицу ко двору Матки. Сил нет, как хотелось ей рвануть домой, к родным стенам, но сдать Свее княжича было важнее. Влас и Шатай ехали вслед за нею, и все трое нутром чуяли тревогу попрятавшихся детей и стариков. Никто не узнавал ни Крапиву, ни Власа, наряженных по-шляховски, Шатая и вовсе не запомнили. Оттого никто не знал, чего ожидать от пришлецов, а спросить боялись.

Травознайка спешилась у забора, привычно просунула руку меж досок и откинула щеколду с внутренней стороны. Ей навстречу сразу выбежал большой рыжий пес без роду и племени, зато донельзя страшный. Нынче Свея не стала сажать его на цепь, хоть соседи и жаловались частенько на брехуна. Тут бы гостям и стрекануть прочь, но Крапива, вхожая в дом Матки, встретила злого пса приветливо. И он, учуяв, признал девку: завилял хвостом, встал на задние лапы, почти сравнявшись с лекаркой ростом, лизнул.

– Хороший, хороший! – приговаривала Крапива, запуская ладони в густую шерсть.

Уж кого-кого, а зверей девка могла ласкать сколько вздумается, тут проклятье ей не мешало. И звери платили ей любовью за любовь. На Шатая пес тоже не кинулся, зато Власу показал зубы, и тот не остался в долгу.

– Экая образина, – фыркнул княжич.

Крапива обиделась:

– Сам ты… А это Рыкун!

То ли откликаясь, то ли подтверждая, что имена даются не без причины, кобель глухо зарычал.

– Тихо! Свои! – приказала лекарка, и сторож нехотя посторонился.

– Свои, значит, – хмыкнул Влас и, проходя мимо девки, коснулся губами ее шеи.

Крапива вспыхнула, но, когда повернулась пожурить нахала, тот уже взбежал по ступеням. Шатай благо не заметил.

Привычный к власти, княжич без спросу распахнул дверь. И тут же кинулся животом на пол, спасаясь от свистнувшей над головой кочерги. Кочерга свистнула вдругорядь, уже сверху вниз, и Власу пришлось откатиться в сторону.

– Ласса!

Занесенная для третьего удара кочерга замерла.

– Крапива?!

Звяк! Нечаянное оружие, ненужное боле, громыхнуло по полу, а Ласса, перепрыгнув княжича, полетела к подруге. В шаге от нее замерла, не решаясь коснуться, а Крапива, ликуя, заключила Лассу в объятия:

– Ну наконец-то! Наконец-то обнять тебя могу! Ласса, милая! Родная! Как ты? Живая? Здоровая?

Куда там слова разобрать! Писк и рев стоял такой, что хмурый Рыкун прижал уши и спрятался в будку.

– Крапива! Подруженька! Я уж думала… Милая! Да как же это? Неужто ты проклятье сняла?

Присмотревшись, Ласса разглядела зеленый вьюн на коже подруги. Нынче побледневший, издали кажущийся переплетением вен, он никому не вредил.

– Не сняла, – счастливо вздохнула травознайка. – Лучше!

– Она теперь жжется, только когда сама пожелает, – пояснил Влас.

Вот что значит княжич! Вроде с грязного пола поднялся, а стоял и говорил так, словно его поклоном встретили.

– А с тобой это кто? – спросила Ласса и, опознав, охнула. – Княжич!

– Княжич. А ты на меня с кочергой.

– Смилуйся, господине! Не признала!

Ласса кинулась на колени. Крапива хотела ее удержать, да задумалась: быть может, это ей стоит, как и подруге, выразить княжичу почтение? А потом глянула на Власа, все такого же наглого, самоуверенного и, невзирая на шрам, красивого, и решила, что жирно будет. Влас еще и утвердил ее в решении, заметив:

– Гляди, как надобно с княжичем говорить! А не как ты.

Крапива вздернула нос:

– Вот еще!

И она поспешила поднять подругу. Ласса хотя и сохранила красоту, но за минувшие дни знатно осунулась. Глаза ее запали, веки покраснели и опухли, румянец сменился серыми пятнами усталости на скулах. Непросто было восстанавливать деревню после битвы, и дочь Матки тоже не отсиживалась, пока другие работали.

– Ой, это кто?

Шатай, всеми позабытый, мялся у порога. Шляховский обычай учил гордиться, посещая земли, где проливал кровь, как собственную, так и вражескую. Но отчего-то героем сын Мертвых земель себя не ощущал.

Крапива подалась к нему и за руку втащила в кухню:

– Это Шатай. Он нас из степи вывел. Из плена спас. Он… – Травознайка запнулась. – Он хороший.

Шатай не стал говорить, что ожидал, чтобы его представили иначе. Всего лучше сразу мужем. Или женихом. Он лишь кивнул Лассе, мол, да, хороший. Но цепкая память не подвела девку. Ласса схватилась за щеки:

– Он же шлях!

Еще и Влас подлил масла в огонь:

– И то правда! Вяжи его, бей!

Шатай мигом подобрался. Хотя бы в драке он точно знал, что делать!

– Ну, попробуй, бэй. Кто кого?

– Влас!

– А?

– Прекрати его задирать! И ты, Шатай, не лезь в драку. Знаешь же, что он нарочно.

Мужчины виновато потупились, а Ласса разинула рот. Куда только делась робкая травознайка? Порог Маткиного дома переступила женщина, крутящая мужиками, как ей вздумается! И, вот диво, оба ее слушались. Крапива уперла руки в бедра и добавила:

– За стол сядьте и сидите тихо!

Те подчинились, но задели один другого плечами для острастки. После травознайка повернулась к подруге:

– Где Свея? Надобно весточку Посаднику послать. Жив его сын!

Лишь Шатай заметил, как передернуло княжича при этих словах, но шляху было все едино.

– В поле со всеми… Кто работать может, все пшеницу жнут. Остались только раненые да присмотр за ними, если совсем плохи… – Ласса покосилась на плотно затворенную дверь, за которой прежде была ее опочивальня. – Как вы пришли, я страху натерпелась! Рыкуна вон с привязи спустила, чтоб охранял, а он молчит… Защитить-то, случись лихой человек, некому.

– Кто у тебя там?

Не дожидаясь ответа, лекарка деловито засучила рукава и ополоснула руки в бадье с водой. После приоткрыла дверь светелки. А дальше не успела ничего, ибо княжич заглянул в щель и сорвался с места:

– Дядька! – Чуть не плача, он рухнул подле постели раненого, но даже не поморщился от удара. Схватил морщинистую ладонь, прижал к губам. – Дядька Несмеяныч! Я уж решил, больше на этом свете не свидимся…

Дубрава Несмеяныч, изувеченный самим вождем Иссохшего Дуба, с трудом приподнимал отяжелевшую грудь. В полудреме-полубреду он то бормотал приказы дружинникам, то ругался, то сетовал, что не защитил родную кровь. Заслышав знакомый голос, он словно дышать прекратил. Его ресницы дрогнули, веки с трудом разлепились.

– Влас…

– Я, дядька, я!

– Сынок…

Княжич засмеялся и заплакал одновременно. Уронил голову на грудь Несмеяныча, и одеяло, укрывающее того, мигом намокло. Дубрава закашлялся.

– Лихорадка мучит, – пробормотал он, – видится… всякое. Эй, кто там? Воды…

– Нет, дядька, это я!

Ласса метнулась за чашей, но напоить больного Влас ей не дал, отнял посудину и сам прислонил ее к пересохшим губам.

– Кто лечил его? – тихонько спросила Крапива.

– Я и лечила… Больше ж некому. Что ты мне порассказала про травы, то и в дело пошло, – ответила Ласса.

– Чем?

Подруга загибала пальцы:

– Огнецветом кровь запирала, орясник варила, из крепеца примочки. И чистотел, чтоб раны не загноились.

– И как?

Ласса покачала головой:

– Плохо. Ночами не сплю, слежу. А все одно жизнь из тела утекает.

– Ничего, – хмыкнула Крапива, покосившись на княжича, – и не таких на ноги ставили.

Пока лекарка суетилась, пока перебирала травы, топила печь и мешала варево, пока меняла засохшие повязки на животе воина, а Влас держал дядьку, чтоб не дергался, Ласса кликнула мальчишку с соседнего двора:

– Сбегай до поля, да чтоб мухой! Кликни Матку. Передай, беды нет – радость великая.

Малец понятливо кивнул и был таков. В другое время он затребовал бы за услугу пряник или леденцового петушка, но нынче в деревне вся снедь была на вес золота, и гонец не заикнулся о награде. Метнулся меж тем воистину споро. Да и Свея не заставила себя ждать, бегом примчалась к избе. Запыхавшаяся и взмокшая, она с грохотом распахнула дверь. Нечаянной радости Матка не доверяла: уж больно много бед этим летом свалилось на Тяпенки. Так она и осталась стоять на пороге, разинув рот и выпучив глаза. Кого первым хватать: дочь, травознайку, княжича или шляха, сидящего в ее кухне, как у себя в степи, да еще и нахально уплетающего простоквашу?

– Свежего ветра в твои окна, – растерянно пробормотала Свея, сама не зная, к кому обращается.

Крапива и ее кинулась обнимать. Матку обхватить – что кряжистый дуб: двух человек не хватит, куда там одной травознайке! И ну реветь! Свея поглаживала девку по волосам, ничего не понимая. И тогда вперед вышел Влас и буркнул:

– Уцелеет твоя деревня. Я пред Посадником за Тяпенки вступлюсь.

Матка оцепенела. Под грубой рабочей рубахой налились мышцы, едва не вспарывая швы. Свея, вздрогнув, подцепила подбородок лекарки и пытливо заглянула ей в глаза:

– Сняла, стало быть, проклятье.

– Сняла…

– Обидел кто?

Крапива пожала плечами. Обижали ее в Мертвых землях многие, но теперь не все ли равно?

Тогда Матка отстранилась от нее и молча пошла на княжича. Каждый шаг звучал приближающейся грозой, но Влас был слишком горд, чтобы пасовать пред нею. Крупнее иного мужика, мощная, хмурая, она возвышалась над Власом горою, но тот не оробел. И тогда Свея гаркнула:

– Щенок! – Опосля она размахнулась и залепила такую затрещину, что княжич отлетел к стене. – Вступишься за Тяпенки, значит? А из-за кого беда нагрянула? Кто бой устроил?! Ты, паршивец мелкий! Да я тебя на лоскуты порву и твоему папаше в туеске отправлю!

Шатай допил простоквашу и рукавом вытер белые усы, после чего заключил:

– Мудры люди, которые дали власть жэнщинэ.

Крапива и Ласса с визгом бросились останавливать Матку. Влас же взвился на ноги и ощерился:

– Так-то ты своего княжича приветствуешь?!

Девки повисли на мощных руках Свеи, но та без труда наступала на Власа, волоча их за собой:

– Да какой ты княжич?! Дерьмо на подошве и то лучше тебя!

Княжич процедил:

– Я женщин бью редко. Но ты на бабу похожа меньше, чем корова, и язык тебе не мешало бы укоротить!

И как знать, чем кончилось бы противостояние, но тут подал голос Дубрава Несмеяныч. Тихонько застонав, он приподнялся и позвал:

– Влас…

Тот кинулся к больному, мигом позабыв о Матке:

– Здесь я, дядька!

– Где… Плохо… вижу…

– Да здесь!

Влас прижал к своей щеке морщинистую ладонь, а Несмеяныч, успокоившись, выдохнул:

– Хорошо…

А затем отжалел от себя еще одну оплеуху насколько хватило сил. Влас так и сел на задницу. К лицу его прилила кровь, но не полезешь же в драку с раненым стариком?

– Дядька! За что?!

Несмеяныч прохрипел:

– Для ума. Авось появится… Поклонись Матке да прощения проси! Верно она тебя: щенок и есть!

Влас поднялся. Весь он трясся от злости, но говорил ровно:

– Еще я бабе в ноженьки не кланялся. Да и ты, старик, не забывай, кто пред тобою! Я тебе княжич, а не выученик!

Тогда Дубрава закряхтел. Свежие повязки его почернели от крови, но он отмахнулся от лекарки, метнувшейся помочь. Сел, широко расставив ноги и упираясь локтями в колени. Тяжело ему было даже дышать, не то что говорить. Помолчал. Наконец поднял голову и твердо произнес:

– Ты мне роднее сына. И позор мне, что прежде уму не научил да разбаловал. Хоть теперь попытаюсь.

Княжич попятился:

– Ты, старик, никак из ума выжил? Я ведь не посмотрю, что ты мне дядька. Могу и казнить!

– Глупый мальчишка! Преклони колено, щенок, и послушай, что старшие говорят!

Если до того княжич был красный от ярости, то теперь побледнел. Он перевел ошалелый взгляд с Несмеяныча на Матку и опять на Дубраву. Хотел что-то сказать, но заместо того плюнул на пол да вышел, хлопнув дверью.

Крапива рванулась за ним, но Дубрава окликнул:

– А ты куда, егоза?

– Так за Власом… Не ровен час, случится что…

– Все, что могло сделаться плохого, уже сделалось. Пусть ему. Выпустит пар и вернется, не впервой.

Перевязь на животе у него промокла насквозь, и Крапива подчинилась лекарскому долгу: первое дело раненому помочь, а там уж разбирать, кто кого обидел. Она уложила упрямого старика на кровать и в который раз поставила на колени кулек с выстиранными повязками.

Матка тем временем, недобро зыркая на Шатая, позвала дочку:

– Ласса, ты грамотная. Накалякай-ка письмецо. Надобно Посадника известить…

– Не надо, – подал голос Несмеяныч. – После боя уж сколько времени минуло. Кто-нибудь из дружины да успел добраться до столицы. Теперь лучше здесь братца встретить хлебом-солью, все одно с гонцом он разминется. Авось и от меня будет прок при встрече… А на коня я все одно теперь долго не сяду. Постой, дочка, – обратился он к Крапиве, – сядь.

– Некогда рассиживаться, – нахмурилась та.

Несмеяныч по-доброму хмыкнул:

– И верно, егоза. Ты, что ли, княжича из плена вызволила?

Лекарка потупилась:

– С меня проку мало было бы. Нас Шатай выручил.

Все разом повернулись к шляху. Тот сидел, будто бы безучастный к происходящему, но Крапива, что неплохо успела узнать жениха, заметила, как сильно сжимает он зубы.

– А ты чей будешь, сынок?

Шатай гордо вскинулся:

– Ты называл этого… сыном. Если назовешь сыном и мэня, выйдэт, будто мы братья. А мнэ такого счастья нэ надо.

Дубрава хохотнул:

– Ликом вроде с островов, а говором шлях… Как же так вышло, что ты спас срединников?

– Я спас нэ срэдинников, – был ответ. – Я спас жэну. И спас ублюдка, который отчэго-то ей приглянулся.

Свея ударила кулаком по бедру:

– Жену?! Ишь, какой шустрый! Слышишь, Крапива, тебя уже в жены взяли!

Лекарка зарделась и всего больше радовалась, что, возясь с лекарствами, может спрятать лицо. Она пролепетала:

– Это правда. Я слово дала…

Ласса охнула:

– Крапива! Правду ли молвишь?

Тогда аэрдын выпрямилась и повторила во всеуслышанье:

– Правду. Шатай мне нареченный, и наш союз благословлен богами. И кабы не он, лежать бы и мне, и княжичу в степи мертвыми на радость смрадникам. – Она подошла к шляху и взяла его за руку, а после поклонилась Свее. – Боги наш союз одобрили, так одобри и ты, Матка!

Шатай пробурчал:

– Наш союз хранитэльницэй стэпи принят. Нэ людям спорить с богами.

Пробурчать пробурчал, однако встал с Крапивой рядом и тоже поклонился.

– Ишь! Союз у них! – За ядом Свея прятала растерянность. – Что мне-то кланяешься? Это у матери и отца благословения просить надобно. А они, думается, шляху в доме не обрадуются.

– Надобно, – согласилась девка, – и я попрошу. Но прежде прошу тебя за нас поручиться. Шатай вернул в Тяпенки меня и спас жизнь Власу. Теперь Посадник не прогневается на нас. Шатай спас деревню.

Шлях расправил плечи, смотреть стал увереннее. И правда, он не побираться в Тяпенки явился, а спасение принес.

– Вот, значит, как… – Матка пожевала губами. – Ну, будь по-твоему. Только мой тебе совет… Ты дома-то была?

– Нет.

– Так наперво сходи одна. Тебя родня уже похоронила, не след на них разом столько вестей валить. А после уже вместе идите кланяться. И я с вами схожу.

* * *

Родная деревня отчего-то мстилась Крапиве чужбиной. Вроде и не тыкал никто пальцем, не глядели косо, не шептались за спиною… Но будто бы сами избяные стены давили на нее, а ставни скрипели на ветру, и в том скрипе звучало порицание. Прежде лекарка вжала бы голову в плечи да ускорила шаг, чтоб скорее оказаться под защитой своего двора. Но то прежде. Нынче в Тяпенки вернулась иная Крапива, та, которой не страшна степная ведьма, которая сражалась с невиданными тварями, жаждущими крови, та, которая породнилась с народом Мертвых земель.

Аэрдын гордо выпрямила спину и пошла спокойно. Глядите, мол, кому надобно. И работники, возвращающиеся с полей, вправду глядели, да только все больше с равнодушным любопытством. Куда важнее им было добраться до дома и вытянуть ноги, а того лучше пригубить хмельного квасу. А девка в шляховском наряде… Ну, идет себе и идет. Не дичится, стало быть, имеет на то право.

Крапива подивилась. Прежде односельчане не преминули бы ее устыдить за срамную одежу: платье облегало стан, да и сама ткань, не чета грубому льну, не прятала тело, а, напротив, призывала им полюбоваться. Когда ветер дул сильнее, тонкая ткань прилегала к груди, а подол и вовсе задирался выше колен. Благо под платье лекарка надевала порты, так что лишнего не показывала. Однако ж теперь никто не судил ее. И как знать, изменила ли тяпенцев приключившаяся беда, или они попросту не решались пенять бабе, идущей с высоко поднятой головой.

Все неуловимо изменилось, и родная изба не стала исключением. Крапива остановилась перед калиткой и задумалась, вправе ли войти. Прежде это был ее дом, а нынче дом отца с матерью…

Думы прервал зычный голос матушки. Еще с конца улицы углядев, что кто-то топчется у двора, она закричала:

– Чего высматриваешь?! Ну-ка пошла прочь, попрошайка! Самим есть нечего!

Ясно, что после дня в поле и Дола, и Деян гостей у богов не вымаливали. Изможденные да промокшие из-за непрекращающейся мороси, они едва волокли ноги, а дома ждали голодные близнецы, слишком юные пока, чтобы дельно присмотреть за хозяйством. Мал с Удалом, узнав голос матери, выскочили из дому навстречу, но наперво столкнулись с Крапивой. Вот когда Дола не на шутку перепугалась! Мало того что чужой кто-то подле ее детей крутится, так еще и в шляховском платье… Не к добру! Подобрав юбки, женщина ринулась на защиту сыновей. Те же, признав сестру, радостно загалдели, но поди издали разбери, смеются или плачут! Дола припустила к дому и, прежде чем разобрала, что за гость к ней явился, схватила Крапиву за плечо и развернула к себе. А после закричала, отдернула руку и осела там, где стояла.

* * *

Пока Крапива взахлеб рассказывала о пережитых невзгодах, отец, нахмурившись, кивал, а мать глядела с лавки волчицей и не произносила ни слова. Только младшие носились вокруг сестры и все норовили заглянуть в рукав, под которым прятался зеленый узор с листьями крапивы.

Когда девка кончила рассказ, Деян вздохнул-всхлипнул, сцепил пальцы в замок, чтобы ненароком не коснуться дочери, и сказал:

– Я ведь видал, как тебя шляхи увозили… Думал… не сберег…

Крапива улыбнулась. О том, что со шляхами она сама попросилась, как и о том, какие мысли толкнули ее на это безрассудство, она умолчала. Умолчала также о горячем источнике и мужчинах, которых привезла с собою. Не все ведь сразу сказывать! Она засучила рукав и на радость братьям показала травяной рисунок.

– Чудно́е со мной случилось в Мертвых землях. Степная ведьма Байгаль помогла, – пытливо глянула она на мать с отцом и маленько приврала, – снять проклятье. Только вот… узор оставила.

– Так что же… – У Деяна во рту пересохло. – Теперь тебя обнять можно?

Крапива тихо ответила:

– Да.

И тут же была заключена в крепкие отцовские объятия, а мать охнула, ожидая недоброго. Досталось нежности и Малу с Удалом. Расцеловав братьев, Крапива села на пол перед Долой и распахнула руки:

– Матушка!

Но та ровно окаменела.

– Матушка?

Дола очнулась и заголосила:

– Ты на кого похожа?! Гульня! Вертихвостка! Куда вырядилась? Где ж это видано? Еще и по деревне в таком виде шла?!

Оторопела не только Крапива, но и молодшие с Деяном. А Дола все не успокаивалась:

– Мать слезами заливалась, уже Тени требу за тебя принесла, а ты!

Обыкновенно молчаливый Деян тут не выдержал и негромко сказал:

– Успокойся, мать.

– А тебя вообще не спрашивают! У него дочь, почитай, голая по улице ходит, а он…

– У меня дочь из мертвых вернулась, – процедил Деян. – А ты, если умного ничего сказать не можешь, молчи!

– А ты не лезь! Своих вон воспитывай, а к моей…

– А ну-ка рот закрой, дура! – гаркнул Деян.

Гаркнул – и оробел от собственного крика. Однако на попятный не пошел. Поднял дочь с пола и вдругорядь обнял.

– Дура она, – пробурчал он, поглаживая Крапиву по голове, – не слушай. Ты теперь дома, дитятко. Теперь никуда тебя не отпустим, от всех защитим.

Грудь у отца была впалая, и пламень в ней тлел робкий, не чета Власову или Шатаеву. Но все ж от объятий было тепло, как от очага. Крапива вдохнула родной запах и нехотя призналась:

– Отпустить-то придется. Батюшка, матушка… – Она отстранилась и поклонилась на две стороны. – Не серчайте. Одна я из Мертвых земель нипочем не выбралась бы. Был тот, кто оградил меня от всех бед. Ему и я жизнью обязана, и все Тяпенки, если уж по правде. И я ему обещалась, не спросив вашего дозволения.

Дола набрала воздуха в грудь для нового крика, но Деян цыкнул, и она потупилась.

– Что же. – Отец пригладил растрепавшиеся волосы Крапивы и расправил складки платья на ее плечах. Вот насмешка Рожаницы: едва обрел дочь, а уже и отдавать пора. – Не сегодня, так завтра, а быть может, через год, но этот день все одно настал бы. Что ж сразу не привела жениха знакомиться? – Деян искоса посмотрел на жену и усмехнулся: – А хотя ясно… Ну, веди. Поглядим, каков купец на наш товар. Иди, дитятко. А я покамест с матерью потолкую.

Произнеси эти слова кто другой, Крапива решила бы, что в них сквозит угроза. Но уж кто-кто, а Деян мухи не обидел бы и подавно не стал бы скандалить с супругой. И девка с легким сердцем отправилась за Шатаем.

* * *

Шатай храбрился как мог, но чужой обычай не мог не страшить его. Подле него шла аэрдын, а следом широко, по-мужски, шагала Матка Свея. Но отчего-то юному шляху было не по себе. Ну как не примет его семья аэрдын? Что тогда? И он без племени останется, и травознайка без семьи.

Крапива коснулась его пальцев и хитро сощурилась:

– Что не весел? Передумал?

Шатай сдвинул брови к переносице, силясь понять, шутит она или взаправду волнуется. Он вопросительно зыркнул на Свею, ведь уже успел узнать, сколь скора она может быть на расправу, но Матка глядела в сторону и понимающе улыбалась. Тогда Шатай поймал лицо аэрдын в ладони:

– Нэбэсная владычица погасит звезды раньшэ, чэм я откажусь от тэбя.

Травознайка зарделась, а Свея одобрительно хмыкнула:

– Каков болтун!

– Я стану тэбэ мужэм по срэдинным обычаям, чтобы никто нэ мог разлучить нас. А послэ спою о том, как нэжны могут быть дэти Мертвых зэмэль.

У аэрдын загорелись щеки, а у Шатая сердце заколотилось о ребра, того и гляди вылетит! До самой избы лекарки он не то шел, не то летел, и в ушах у него звенела зарождающаяся песнь. А потом они взошли по ступеням и распахнули дверь, и сердце шляха остановилось.

За столом, бок о бок, сидели срединный княжич и мужчина с женщиной, которые не могли быть не кем иным, кроме как родителями аэрдын. Все трое улыбались и шумно обсуждали что-то.

Мужчина подал голос первым:

– Что ж ты, дочка, долго ходишь? Жених первее прибежал знакомиться!

Влас глядел прямо на Шатая, скрестив руки на груди. В глазах его сияло торжество.

– Как… жених? – охнула Крапива.

– Ну а как же? – с готовностью ответил отец. – Сам княжич посватался! Что сразу не сказала, что такой человек в мужья набивается? Разве ему откажешь?

Влас самодовольно вскинул бровь.

– И верно, – усмехнулся он, – разве мне откажешь?

Матка Свея поглядела на княжича, на шляха, стиснувшего кулаки, на потерянную Крапиву и сказала:

– Да тьфу на вас! Разбирайтесь уж сами!

Глава 20

Никто не решался первым разорвать полотно напряженной тишины. Лишь тяжелое, с присвистом дыхание шляха слышалось в ней. И тогда Шатай выдавил:

– Так. Так, значит, княжич.

Влас осклабился:

– Выходит, что так.

Он и без того сидел в кухне ровно хозяин, а тут нарочно показал еще больше власти: откинулся спиною на стол, оперся о него локтями, закинул ногу на ногу. Как ни глянь – глава семьи. И Деян не смел сказать что-то против.

Шатай бы кинулся на соперника сразу, но вместо того шагнул назад, на крыльцо.

– Пойдем, – позвал он и с нажимом повторил: – Пойдем.

Влас только того и ждал. Легко поднялся и, проходя мимо Крапивы, замедлил шаг. Посмотрел ей в глаза и медленно облизал губы, от чего девка вдруг покраснела. А княжич наклонился и шепнул:

– Моей будешь.

Едва за мужчинами закрылась дверь, отрезав их от растерянных тяпенцев, Шатая точно подменили. Видать, все силы растратил на то, чтоб не расписать кровью жилище аэрдын. Но всякому терпению приходит конец, и шлях ударил прежде, чем они спустились с крыльца. Княжич слыл добрым воином и подобный прием нипочем не пропустил бы в бою, но здесь оплошал. Ждал, что мальчишка станет накручивать себя, кричать о чести и воле богов. А он раз – и сразу драться. Что ж, добро. На этом языке Влас говорил недурно.

Влас неловко скатился со ступеней, но вскочил прежде, чем шлях спрыгнул за ним. Ноги пнули пустое место, а развернуться Шатай уже не успел. На сей раз ему прилетело от княжича пониже спины. Влас насмешливо добавил:

– Сымай порты, отшлепаю тебя, как дите неразумное!

Шатай взревел:

– Ты трус и прэдатэль!

– Я своего племени не предавал. А ты? – хохотнул княжич.

– Ты прэдал тэх, кто спас тэбэ жизнь!

– А ты девку завалить не смог, сбежал со страху!

Любо-дорого посмотреть, как они плясали! Один чудо как хорош в бою, зато второго вела злость, заглушающая боль от полученных увечий. Шатай дрался что дикий зверь, который не ведает, что может покалечиться али погибнуть. Он бился за то единственное, что осталось у него в жизни. За то, что чаял отнять срединный княжич. Он кусался и царапался, даже не вспоминая про оружие. А и вспомни, не сумел бы воспользоваться. Ни к чему дикому зверю железо.

Княжич же и вовсе упивался сражением. Вроде немного времени провел, будучи раненным, а успел понять, сколь тяжела ноша слабейшего раба. Тело его повиновалось малейшему приказу. Да что уж – прежде приказа отражало удары, уклонялось и извивалось, обманывая неприятеля.

Брызнула первая кровь, и уже не разобрать, из разбитой губы одного или из носа другого. Шатай, озверев, сомкнул зубы на предплечье княжича. Обнялись – и покатились. Только брызги грязи из луж в стороны.

Чем кончилась бы драка, одной Рожанице ведомо, но та, как водится, несбывшегося не открывает. Недоброе остановила другая женщина.

Крапива величаво вышла на крыльцо и намеренно громко хлопнула дверью. Она не кинулась разнимать мужиков и не завизжала, как сделала бы любая другая баба. Она и сама так сделала бы пару седмиц назад. Но нынче травознайка, познавшая степь, скрестила руки на груди и гаркнула:

– А ну, разошлись!

Домашние, ясно, наблюдали из-за Крапивиной спины, и Свея одобрительно пихнула Долу:

– Молодец твоя девка.

Дола же стояла ни жива ни мертва.

Ох и хороша была аэрдын в тот миг! С высоко поднятой головой, напряженными губами, которые так и тянуло расцеловать, в одеянии степной ведьмы, в котором травознайка и сама походила не то на колдовку, не то и вовсе на богиню. Она откинула за спину растрепавшуюся косу и медленно, грозно спустилась по ступеням. Нахмурилась, и мужчины нехотя разомкнули объятия. Они сидели пред ней в слякоти и ссадинах, а мелкий дождь смывал с них грязь вместе с достоинством. Не такими, ох, не такими мнили себя женихи!

Крапива смерила их суровым взглядом:

– Влас.

Княжич приосанился, но важности в таком-то положении себе не добавил.

– Я тебе доверилась.

Он ухмыльнулся краем рта:

– И кажется, осталась тем довольна.

Он глядел на нее так, будто девка стояла нагой, как тогда, в горячем источнике. Когда-то Крапива смутилась бы такого взгляда, но не теперь.

– Я рисковала жизнью. Шатай предал родное племя. Ради тебя. Ради того, чтобы вернуть тебя живым.

– А я разве о том просил? – вставил княжич.

– И так ты нам платишь за спасение?

– Не помню, чтобы в должники записывался!

Крапива топнула и закричала:

– Да хоть раз побудь же ты человеком! Неужто так сложно?!

Тут уже княжич показал спесь. Он поднялся, и Шатай спешно последовал его примеру. Влас процедил:

– Дура.

– Что?

– Что слышала! Дура и есть! Слепая, самовлюбленная… Я на тебе жениться хотел!

Шатай не смолчал:

– У нэе ужэ есть муж.

А Влас ядовито поправил:

– Тогда уж двое! Один по обещанию только, зато второй по праву!

– То, что ты мне под юбку залез, прав тебе не дает. Я не стану твоей женой, Влас.

– Что же, если тебе так больше по нраву, могу остаться любовничком…

Будь кто малость внимательнее, заметил бы, как Дола схватилась за грудь. Но все в упор глядели на Крапиву. Та же и не подумала отпираться. Она процедила:

– Я дала Шатаю слово, и я сдержу его. Я стану его женой. Не твоей. А ты, Влас, вернешься к отцу. Такова твоя судьба.

– А если мне не надо такой судьбы? Если я выбрал другую?

– Значит, придется потерпеть. Разве не этому княжичей с младенчества учат?

– Нас с младенчества учат брать силой то, что не удается миром, – был ответ.

Крапива молвила:

– Силой ты уже попытался. У тебя теперь до самой смерти о том есть напоминание.

Влас потянулся к ожогу на щеке, но вовремя отдернул руку. Его взгляд лихорадочно метнулся от Крапивы к ее родным и обратно, после чего княжич во всеуслышанье добавил:

– Не думаю, чтобы тебе это не нравилось. Иначе ты не пришла бы ко мне сама и не попросила расплести косу.

Крапива все же вспыхнула, а Шатай снова ударил княжича кулаком. На сей раз Влас словно намеренно подставил щеку под удар, а получив его, развернулся и пошел прочь.

И тогда только все заметили, что Дола, тяжело дыша, сползла на пол. Чело ее усеяли бисеринки пота, а руки пытались удержать выскакивающее из груди сердце.

* * *

Всем достало суеты тем днем. Долу устроили в женской половине дома. Крапива отгородила их с матерью занавесью, но от обеспокоенных шепотков и рева напуганных братьев за тканью не спрячешься. Деян то и дело заглядывал, предлагая помощь. Вскоре пришлось поручить их с Шатаем друг другу.

– Княжич соврал, – сказала Крапива отцу. – Вот мой жених. Он носит имя Шатай. И я стану его женой по нашим обычаям, благословишь ты нас или нет.

Сказала она это торопливо и сбивчиво, опасаясь, как бы матери не стало хуже, пока они болтают. И потому, наверное, забыла, что собиралась испугаться. Деян только плечами пожал.

– Не пожалеешь хоть? – пробурчал он. – Ну, тогда женитесь, что я…

Так и случилось сватовство, которое девка обдумывала не раз и не два. Походя и бестолково. Вот тебе и таинство.

Свея тоже в гостях не задержалась:

– Приглядеть надобно. Княжич наш мало ли что еще учудит…

И была такова.

И верно, работы предстояло немало. Это Крапивино дело подошло к концу, а заботы Матки только начались: княжича умыть да переодеть, а то после драки что он, что шлях выглядели ровно коты дворовые; оповестить тяпенцев о возвращении Власа да подготовиться к встрече с Посадником. Дубрава Несмеяныч справедливо сказал – отправлять княжича навстречу опасно, да и поздно уже. Стало быть, надобно честь по чести принять дорогих гостей и проводить. Да желательно так, чтобы уж точно не вернулись. А то одни тревоги от них…

Крапива не слушала, как там поладили ее жених и отец. Рев братьев прекратился, а новая перепалка не началась, так что не будет большой беды, если она посидит с матерью, едва пришедшей в себя.

Дола наблюдала, как дочь носится и подкладывает ей под спину свертки из тряпок, но ничего не говорила. Она не противилась, когда лекарка сняла с седых волос косынку да ослабила туго зашнурованный ворот на шее. Молча выпила предложенное снадобье и сжевала горькую кашицу из травок. Долго молчала она и после, когда травознайка, кончив свое дело, села на пол подле ложа и устроила голову на сцепленных ладонях. Лишь когда Крапива задремала от усталости, Дола нерешительно коснулась спины дочери.

Крапива тут же вскинулась:

– Что, матушка?

Дола помолчала еще немного. Она морщилась, будто слова кололи ей горло, но и держать их в себе дальше мочи не было.

– Скажи… доченька… только скажи… по правде. Он… тебя… силой?

Вот, значит, как. Едва сердце не остановилось от распутства дочери! Стоило узнать, что та подпустила к себе мужчину…

Крапива стиснула зубы:

– А что, если нет? Из дома погонишь гульню?

Ох, как бы вдругорядь матери не поплохело! Вон уж и краска от щек отлила, и губы задрожали…

– Просто скажи, – прошептала она.

Что же, Крапива и не ждала, что ее дома примут после всего случившегося. Надеялась, быть может, но не ждала. Она опустила веки, собираясь с духом, и проговорила:

– В Мертвых землях случилось многое, о чем я жалею. Но случилось и то, чего я сама хотела. Ни Шатай, ни Влас ни к чему не принуждали меня. Но Влас расплел мне косу по воле Рожаницы. А Шатая я назвала женихом по своей.

– Не защитило, стало быть, тебя проклятье…

Крапива одернула рукава, прикрывая травяной рисунок, но тут же, опомнившись, встрепенулась:

– То не проклятье, а дар. Кабы я не боялась всех вокруг, он и не жалил бы! Но ты научила меня, что кругом враги…

– Так враги и есть! Доченька… – Дола потянулась к ней обнять, но все же не решилась. – Поверь матери, мать жизнь знает.

Крапива поджала губы:

– Да откуда бы тебе? Ты из Тяпенок ни разу-то не выезжала.

Тень легла на чело женщины.

– Выезжала. Раз… Глупая была. Молодая. Красивая… Вот как ты.

В глазах ее задрожали слезы. В темных глазах, частых для срединников. Такие же глаза были и у братьев, и схожие у отца. Одну лишь Крапиву Рожаница наградила синими очами да пшеничными волосами, редкими для их края.

– Матушка…

Дола прошептала:

– Шляхи не всегда брали у нас лишь десятину.

Слезы покатились по морщинистым щекам. Рано Дола постарела, ох рано. Словно несла всю жизнь непосильную ношу.

Крапива обмерла:

– Матушка…

– Дай… сказать. – Слова давались непросто, каждое отзывалось болезненным ударом измученного сердца. – Прежде случались набеги… Одного племени, другого. Обыкновенно они забирали добро и убивали мужчин, кто попадался. Я мнила, что меня не тронут, вот и выскочила оборонить лю'бого молодца… И приглянулась одному из степняков.

– Шляхи не касаются женщин без их дозволения, – пролепетала Крапива.

А Дола ответила:

– Он походил на шляха разве что нарядом да оружием.

Голос сорвался, Дола потянулась к груди. Крапива подорвалась за снадобьями, но мать схватила ее за запястье.

– Он увез меня в Мертвые земли. Волок за собою, как рабыню, а на привалах… – Дола с трудом вытолкнула слова: – Не иначе сама Рожаница помогла сбежать. Домой я вернулась полуживая. Поседевшая. На сносях.

Женский угол, такой теплый и родной, осыпался пеплом. Ничего не осталось у аэрдын: ни неприступных стен, ни любящей семьи, ни идола Рожаницы под потолком с тлеющей пред ним лучиной. Все пропало. Да ничего и не было.

– Так вот отчего… Ты, верно, ненавидишь меня.

Хоть под пол бы провалиться, хоть улететь птичкой в окно, лишь бы не мучить больше мать с отцом… День за днем они видели синеглазую девку, день за днем вспоминали о случившемся.

И тогда Дола обняла ее впервые за долгие годы. Прижала крепко-крепко и сказала:

– Никогда, милая. Ни единого мига! Не было ненависти во мне. Да будет проклят мой мучитель, но ты… благословением Рожаницы стала! Одного я боялась с тех самых пор, как ты вошла в лета: что явится кто-то в наш дом, посадит тебя в седло и…

– И меня та же участь ждет. Этого ты боялась. И я вместе с тобою…

И ведь сделалось! И Крапива села в седло к незнакомцу да отправилась в неведомые края.

– Матушка…

– Не все сказала. – Дола потупилась. – Тот, кто увел меня… Он выглядел как твой шлях.

Оборвалось и умерло что-то внутри Крапивы. Заново зазвучали в голове песни Мертвых земель, что пел ей доверчивый нежный Шатай, но тоскливо звучала каждая из них.

А Дола продолжала:

– Был он самым высоким среди них. Светловолосым и худым. И глаза… Я глядела в них и все не могла поверить. Не должно быть у чудища таких глаз – синих, как озерцо лесное.

– Нет. Шатай добрый… И он молод, и… – Крапива уцепилась за последнюю надежду: – У него серые глаза! Он никак не мог…

– Не мог, – согласилась Дола. – Он не мог. Это сделал кто-то другой. И видно, не только я ему приглянулась.

– Ты, верно, ошиблась…

– Я много раз ошибалась, доченька. Больше, чем следовало бы. Но его лицо… я не забуду никогда.

Жестоки шутки твои, Рожаница! В целой огромной степи из множества шляховских племен привела ты к травознайке того единственного, кому не стать Крапиве мужем. А быть может, потому и привела?

Не придумали люди тех слов, которыми могли бы обменяться женщины, а сказывать, сколько пролилось слез, не дело. Лишь много позднее, утерев нос, Крапива воровато оглянулась на занавеску, за которой метался Деян, и спросила:

– А батюшка что же? Неужто не знает?

Усталое лицо Долы озарила улыбка, и словно теплым дождем смыло с него прожитые в тревоге годы.

– Кому знать, как не ему. Он от меня с того дня, как возвратилась, не отходил. А когда люди начали пальцем указывать, посватался.

– И чужое дите растил?

Дола поглядела через плечо дочери. Деян подкрался тихонько. Всегда-то он был тих и молчалив, предпочитая дела словам. Он осторожно отодвинул занавеску и подошел к ним. Поцеловал в темя сперва одну. Опосля вторую.

– Чужого не растил, – сказал он. – Только свое.

* * *

Стыдно сказать, но о Шатае Крапива за тревогами успела позабыть. Лишь много позже, когда дневное светило уже тронуло рыжиной избяные крыши, она вышла из дому за водой. И охнула: шлях сидел у калитки, смежив веки. Сидел и ждал. Ее ждал…

Она подошла неслышно. Хотела коснуться его плеча, но отчего-то медлила.

– Шатай…

Шлях и не вздрогнул. Это со стороны может почудиться, будто сын Мертвых земель задремал али отвлекся, на деле же он денно и нощно бдит, не подкрадется ли дикий зверь али еще какой враг.

– Аэрдын.

– Ты тут?

Шатай тоскливо улыбнулся:

– А гдэ мнэ эще быть?

– А чего… сидишь?

Он мотнул головой куда-то в сторону и спокойно пояснил:

– Чтобы этот… нэ вэрнулся.

– Прости глупую… Матушка захворала, у меня из головы все и…

Он приложил палец к губам:

– Тишэ. Сядь.

Крапива поставила наземь ведро и подчинилась.

– Закрой глаза. Слышишь?

Соседская корова недовольно подавала голос из хлева, в отяжелевших ветвях яблонь шептал ветер; травы, одной аэрдын слышимые, негромко пели на разные голоса.

– Что? – спросила Крапива.

– Раньшэ я думал, что нэ слышу стэпь, оттого что нэдостоин. Тэпэрь я думаю, что нэ слышу, оттого что она пэрэстала плакать. Мэчи большэ нэ звэнят, – благоговейно шепнул шлях.

Каким юным и спокойным он показался вдруг Крапиве! Каким добрым и… одиноким. Как сказать ему, едва отдышавшемуся с дороги, что весь путь он проделал зря? Что предал племя и бросил тех, кто его вырастил, отдал ради блага аэрдын все, что имел, а она не в силах просто сдержать обещание? Во рту у девки пересохло. Она вдруг бросилась ему на грудь и горько заплакала.

Крови и железа, войны и огня – ничего мужчины не страшатся так, как женских слез. И, дабы остановить их, готовы сотворить что угодно. Шатай слез аэрдын не останавливал, потому что не боялся их. Он лишь гладил вздрагивающие плечи да изредка едва чутно касался губами ее мягких волос. Когда же слезы иссякли, Крапива подняла к нему опухшее раскрасневшееся лицо.

– Никому и никогда я не верила так, как тебе, – сказала она. – Тебе доверила свою жизнь и жизни родных. Мы все спаслись только благодаря тебе, и да вырвет Рожаница мне язык, коли вру, нет того, кто стал бы мне мужем лучшим, чем ты.

Брови его сдвинулись к переносице, лоб перечеркнула морщина. Не к добру вела аэрдын, и шлях чуял то так же, как чуял, что земля под ним разверзлась.

– Тогда отчэго ты плачэшь? – спросил он едва слышно.

– Оттого что я лгунья. Я взяла все, что ты дал мне, а теперь… Теперь я не могу заплатить так, как обещала.

Не земля – бездонная яма зияла под ним. И шлях ухнул в нее, не проронив ни звука.

Она прижалась к нему так крепко, как только могла. Так, словно чаяла помешать шляху возненавидеть предавшую его женщину.

– Клянусь, я не знала раньше… Я не знала…

– О чем ты нэ знала, аэрдын?

Она рассказала. Хотела бы рассказать сухо и коротко, дабы не бередить душу ни себе, ни… брату. Но не сумела и снова содрогнулась в бесслезных рыданиях. А Шатай сидел ни жив ни мертв и, кажется, забыл, как дышать. Наконец он разомкнул ставшие сухими губы:

– Шлях нэ взял бы жэнщину против воли… Шлях нэ увэл бы эе как рабыню…

– Она сказала, тот… он не был похож на шляха. Он был похож на тебя.

– Твоя мать ошиблась. Забыла за годы, испугалась чужака. Это нэ можэт быть правдой. – Шатай закончил почти жалобно: – Рожаница нэ можэт быть так жэстока.

Крапива ухватилась за его слова:

– Прошло немало лет… Она и впрямь могла забыть. Мы найдем Слышащего и спросим у него. Мы отправимся к степной ведьме… Передадим Власа Посаднику и сразу отправимся в путь… Я сдержу слово, Шатай! Я хочу его сдержать!

Она так и осталась сидеть, лихорадочно цепляясь за призрак несбыточного счастья. А шлях медленно поднялся на ноги. На аэрдын он старался не глядеть.

– Только поэтому?

– Что?

– Тэбя удэрживает лишь данное обещаниэ?

– Я…

И что сказать? Вновь соврать или признать то, что оба они и так уже поняли, но отчего-то не произносили вслух? Но Шатай требовал ответа:

– Эсли бы нэ данноэ мнэ слово, ты выбрала бы эго?

– Нет!

Девичьи щеки вспыхнули головешками.

– Влас обидел меня! Он ужасный, наглый, приставучий, невыносимый! – зачастила она. – Я ненавижу его и ни за что не выберу!

– Тогда дай мнэ слово.

Крапива осеклась, и Шатай холодно пояснил:

– Ты забрала одно обэщание, так дай вмэсто нэго другоэ. Эсли ты нэ выбираэшь мэня, так нэ выбирай и эго тожэ. Нэ уэзжай с ним, когда он позовет.

– Он не…

– Он позовет, – фыркнул Шатай, – уж повэрь мнэ. И когда он сдэлаэт это, скажи нэт. Прогони срэдинного княжича. Тогда я повэрю, что ты и правда нэ хотэла мнэ лгать.

* * *

Словно и не бывало времени, проведенного в Мертвых землях. Того больше, Крапива как заново с семьей знакомилась. До чего же радостно, провожая в поле, обнять отца, а младших братьев подхватить на руки да закружить! Сколь много потеряла аэрдын из-за проклятья – и сколь много обрела благодаря дару!

Мать быстро встала на ноги и тоже рада-радешенька хлопотать по хозяйству. В поле лекарка ей покамест трудиться запретила, но поди удержи бабу, чтобы не хвалилась соседке дочерью, спасшей Тяпенки!

Только сама Крапива не шибко веселилась. Не раз и не два подступалась она к Шатаю, чтобы завести разговор, но тот, как нарочно, находил иные дела и с аэрдын наедине оставаться не желал.

Поначалу мало кто узнавал шляха, да Шатай, правду молвить, не сильно-то на соплеменников и походил. Но Дола, словно искупая вину за недобрую весть, каждому норовила объяснить, сколь многое шлях сделал для деревни. Вскоре каждый знал, откуда родом лекаркин спутник. И припоминали ему не только освобождение княжича, но и битву, в которой полегло немало тяпенцев. Потому всего чаще Шатай уходил охотиться, Крапива его почти и не видала. Зато крепко помнила о данном обещании, потому от княжича держалась подальше, нешуточно его зля.

Злополучное утро тем и началось. Отец – в поле, мать – в Старший дом, помогать с угощением для Посадника. Шатай, кликнув с собой Мала да Удала, – пострелять перепелов. Крапива же осталась хозяйничать – мести избу, месить тесто да печь пироги.

Она тихонько напевала себе под нос одну из Шатаевых песен. Одиночество и тоска сквозили в ней. Девка, что принес домой степной ветер, сама гнала его прочь, а после падала замертво, ибо негоже топтать землю подлецам и предателям.

Дверь позади распахнулась неслышно – хозяйственный Деян до́бро смазывал петли. Лишь едва чутный сквозняк облизал босые ступни. Но обернуться Крапива не успела.

Он подошел к ней сзади, бедрами придавив к столу. Острое лезвие кольнуло Крапиве шею, а над ухом раздался жаркий шепот Власа:

– Какая, говоришь, у меня судьба?

Крапива ответила твердо:

– Вернуться к отцу. Ты и сам знаешь.

– Я знаю только то, что ты сейчас можешь обжечь меня. – Его ладонь накрыла шею пониже затылка. – Но не жжешь.

И верно, аэрдын могла бы призвать проклятье да заставить княжича отпустить ее. Отчего же не делала этого? Уж не оттого ли, что за минувшие дни сама смертно соскучилась по рукам, могущим быть нежными, по горячим поцелуям, по настойчивым губам? Не оттого ли, что, как и предсказывал шлях, ночами вспоминала горячий источник? Она ответила, силясь убедить саму себя, а не Власа:

– Потому что ты меня не тронешь.

– Нет. Потому что тебе нравится, когда тебя трогаю я. Я, а не этот мальчишка.

Крапива вспыхнула. Теперь-то Шатай не дождется поцелуев аэрдын, сама мысль эта противна и богам, и людям. Но, узнай об том княжич, нипочем не вернется к отцу и не оставит травознайку в покое. Потому она твердо сказала:

– Я выйду замуж за Шатая. Я…

– Что? Любишь его? Или все же меня?

– Я держу слово.

– Я тоже. И я сказал, что возьму тебя силой, если не получится миром.

Крапива уперлась запачканными мукой ладонями в стол – хоть малость отодвинуться от взбеленившегося княжича. Но тот лишь сильнее сжал ей шею.

– Пусти, – велела она.

Шепот вновь пощекотал ухо:

– А ты заставь… – Он прильнул губами к ее коже. – Заставь меня уйти, – пробормотал Влас. – Заставь забыть… хотя бы возненавидеть тебя…

Крапива и рада бы, да вот беда: так же, как княжич ее, она не могла выбросить из головы его жар, дыхание и поцелуи. Она впитывала жадные ласки, как пересохшая земля впитывает дождь. А княжич терял самого себя, прижимаясь к ней:

– Не желаешь? Тогда дозволь остаться.

Крапиву и саму надвое рвало. Да только она, в отличие от княжича, не привыкла, чтобы ее капризам потакали. Ей сызмальства объяснили, что такое надо, а вот Влас эту науку так и не усвоил. Она тихо сказала:

– Не будет нам жизни… У тебя княжество… Нельзя тебе.

– Было бы за что держаться!

– Ты княжич. Тебе выбирать не суждено.

Влас напрягся всем телом. Костяшки пальцев, сбитые после драки, побелели, зубы скрипнули.

– Скажи, что я не мил тебе.

– Не скажу, – тяжко вздохнула Крапива, – ведь врать не обучена.

– Тогда уезжай со мной вместе.

– Нет.

Влас рыкнул:

– Свернуть бы тебе башку, как куренку! Дай жить или убей, прекрати пытать меня, ведьма! Будь по-твоему. Я уеду один, ясно? Не увидишь меня боле никогда! Лица не вспомнишь, но это… – Влас втянул кожу на ее шее губами, оставляя алый след. – Этого не забудешь… Что ты сделала со мной? Чем опоила?

Он до боли стиснул ее в объятиях, и до чего же сладкой была эта боль!

– Твои зелья… В них дело? Ты не только лечила, но и лишала меня рассудка? По капле, день за днем?

Что ответить ему? Не поверит же, что ни скажи. А скажи правду, нипочем не отпустит. А и хочется ли, чтоб отпускал?

– Я ничего не делала с тобой, княжич. Ни в степи, ни при первой встрече, в поле.

– Врешь! – Лезвие задрожало, словно Влас пытался пронзить им нежную кожу, а неведомая сила мешала. – Не могу… Не могу выбросить тебя из головы! Засыпая, тебя вижу, просыпаюсь – о тебе одной мысли… Я убью тебя и освобожусь, ведь так?

Лихорадочная надежда сквозила в его словах. Надежда и с нею вместе обреченность. Потому что на деле княжич не хуже Крапивы знал, что если кто и поил его любовным отваром, то была сама Рожаница. И если Крапивы не станет, то следом за нею в Тень отправится и сам Влас.

– Будь проклят тот день! Будь проклят он и Свея, пригласившая меня в деревню! Будьте вы все…

Он не откинул ножа, силясь сохранить видимость власти, но уже понимал, что давно проиграл. Ладонь опустилась вдоль хребта девки, замерла меж лопаток и надавила.

Крапива охнула, распластавшись на столе. И не оттого охнула, что страх охватил ее, нет! В любой миг она могла призвать свою магию и сделать с Власом то, что сделала, когда он пытался взять ее против воли. Но цепкие пальцы опустились на пояс… И она медлила.

– Околдуй ты меня, – прохрипел Влас, – было бы легче.

Поползла вверх, оглаживая ноги, понёва, легла на бедра ладонь, горячая как уголь.

Влас хотел убить травознайку за то безумие, что охватывало его с нею рядом. Но одного княжич не ведал – что сама Крапива тоже как опоенная. Она подалась назад: ближе, теснее, снова ощутить раскаленное желанием тело…

Княжич взвыл. Улетел в сторону нож, посыпалась на пол белая крупка муки, задрожало тесто.

Он закрыл ей рот ладонью, а она впилась зубами, но лишь сильнее распалила костер. Она бесстыдно закричала, а он пил эти крики, как пряное вино. Он подхватил ее, усадил перед собой и устроился меж обнаженных бедер. Соединенные самым древним колдовством, они замерли.

Влас едва слышно взмолился:

– Скажи, что ты моя. Только моя. Скажи, Крапива…

Она закусила губу, и княжич не удержался, припал к ее рту. Когда же отстранился, Крапива оплела руками его шею и снова поцеловала. Она так и не сказала ему…

Увлеченные друг другом, они едва расслышали не то всхлип, не то стон.

Шатай недвижимо стоял в дверях. В одной руке он держал измазанные кровью птичьи тушки, в другой охотничий лук. Дети степей кого угодно одолеют в меткости. А уж с пяти шагов не попасть – это извернуться надо. Но шлях и не подумал натянуть тетиву. Он швырнул на пол оружие, а к нему окровавленные тела так, словно только что вырвал из груди бьющееся сердце, и вышел.

* * *

Кривой прожил хорошую жизнь. Не самую счастливую, быть может, зато долгую. Рожаница наградила его любовью женщины, хотя и отняла ее немного погодя. А в старости, когда иные воины уже давно катались по небесным чертогам на накидке госпожи Тени, Кривому довелось еще и воспитать внука. Да такого, что не стыдно. И то были не Драг и Оро, родные ему по крови. То был тощий и слабый выкормыш, найденный на границе Пустых земель. Правду балакают: калеки сердобольны. Вот Кривой и стал ему наставником. Нутром чуял, удивит их еще хилый мальчишка! Победи он Стрепета в Круге, старик не думал бы теперь свою тяжкую думу. Не отправились бы к Тени Драг и Оро, дурни, но все ж свои. И вождь не поклонился бы поганому Змею, недостойному того, чтобы звать его по имени.

Но случилось так, как случилось. И Кривой о том не жалел. К чему жалеть? Он ведь прожил хорошую жизнь… Так отчего же так рвется из глотки отчаянный крик?!

Старик ногой отпихнул оставленную ему плошку с пищей. Та опрокинулась, и каша, щедро сдобренная дождевой водой, вылилась наземь.

Брун с руганью поднял посудину и замахнулся локтем, но Кривой пытливо поглядел на него снизу вверх, и юнец опустил руку. Было в старике нечто такое, отчего, даже связанный, промокший и сидящий на голой земле, он не выглядел слабым.

– Если ничэго нэ жрешь, то большэ и нэ принэсу! – фыркнул ближник.

Кривой ответил с достоинством:

– Я нэ пес, чтобы сливать мнэ объедки.

– Ты пытался убить вождя бэз боя. Ты нэ пес. Ты хужэ.

Кривой от своей вины не отнекивался. Пытался и убил бы. И сделал бы лучше всему племени, не окажись раненый Стрепет столь проворен. Или, быть может, это у калеки руки уже не те… Но затея не удалась. Дуб иссох насовсем, когда бывший вождь отдал свою власть Змею.

– Спроси вождь мэня, ты ужэ кормил бы смрадников.

– Какой вождь? – Кривой лишь дивился, что обещанное не свершилось еще несколько дней назад. – Старый или новый?

Брун едва заметно запнулся:

– Да хоть какой!

– У Стрэпэта большэ нэт такой власти. Он сам отказался от нэе.

– Зато есть у Змэя!

– А Змэю до мэня дэла нэт, – просто ответил старик.

– Он прикажэт казнить тэбя, когда сочтет нужным!

Кривой не спорил:

– А послэ прикажэт казнить тэбя. И остальных из плэмэни, что когда-то звалось Дубом. Он прикажэт казнить всэх, кто выступит против его воли.

– Да!

– Но никто нэ умрет, пока того нэ пожэлает стэпь.

Брун наступил сапогом на веревку, что привязывала старика к низкому деревцу. Веревка натянулась, и Кривому пришлось поклониться ближнику.

– Стэпь давно мэртва! – выплюнул Брун. – Она большэ нэ командует нами! Мы сами сэбэ хозяева!

Единственный глаз калеки хитро прищурился.

– Знаешь, отчэго Стрэпэт нэ убил мэня сразу послэ того, как я на нэго напал? Оттого что я слышу стэпь. Вы, молодые, – сказал он, – давно оглохли. Вэличаете калекой мэня, а сами… Зэмля гнэвится. Зэмля сама рэшает, кому жить, а кому умирать.

Брун выхватил меч и приставил к горлу старика:

– Да? И что же скажэт стэпь, если я убью тэбя против ее воли прямо сэйчас?

Кривой недобро улыбнулся:

– Она скажэт, что ты дурак.

А после он вложил всю силу, каковую имел, и дернул. Видно, и в самом деле степь помогла и покачнулась под ногами Бруна. А может, придавливая веревку, он неловко встал. Но силы старика достало для того, чтобы обернуть мальчишку навзничь и отнять меч. Металл рассек мокрую петлю и освободил Кривого от привязи. Тот же металл мог бы оборвать жизнь нахальному юнцу, не уважающему старость. Но степь не напела калеке о смерти Бруна. Бруну еще предстояло свершить нечто важное.

Покинуть лагерь старику не составило труда. Множество воинов, друг с другом не знакомых и меняющихся после каждой битвы, не стали опрашивать шляха, уверенно пересекшего становище. Верный конь узнал седока еще прежде, чем тот приблизился, и, стоило Кривому взнуздать мерина и забраться в седло, понесся так, что не нагнал бы самый быстрый срединный скакун. Но погони и не было. Видно, степь и впрямь огласила свою волю.

Глава 21

– Ты, харя шляховская. Подь сюды!

Шатай медленно повернулся. После увиденного он и самой Рожанице был бы не рад, что уж говорить о тяпенских парнях, ищущих неприятностей.

– Ты нэ смэешь отдавать мнэ приказы. – Он зорко осмотрел говорящего, от стоптанных лаптей до мозолистых пальцев и выгоревших на солнце волос.

По всему видать, что парню, как и тем четверым, что явились с ним, привычнее было держать грабли да лопаты, чем оружие. Да и нынче, задумав недоброе, они прихватили не мечи, а вилы с серпами.

Шатай добавил:

– Ты зэмлэдэлэц, а нэ воин.

– Ты поглянь, как язык коверкает! Не ошибся Третьяк, шлях это! – торжествующе вскинул вилы самый высокий.

Тот, кого назвали Третьяком, тоже не отмалчивался:

– А я сразу его узнал! Холодка-то этот паскудник и прирезал!

– Ну, держи ответ! Ты Холодка в Тень отправил?

Шатай передернул плечами. Ему сейчас только тех, кого он зарезал, вспоминать не хватало…

– Я убивал многих. Но ни у кого нэ спрашивал имэни. И ваши знать тожэ нэ жэлаю.

Вперед вышел детина, способный свернуть шею тощему Шатаю одной левой. Кузнец Робко слыл спокойным малым и кулаками махать не привык. Мало кто мог раззадорить его настолько, чтобы втянуть в драку. Но, коли уж такое случалось, противники кузнеца обыкновенно уходили с извинениями.

Робко сказал:

– Что ж, моего имени можешь не запоминать. А вот Холодка вспомнишь, погань степная. Он мне как брат был!

И ударил, боле не раззадоривая себя, подобно трусливому кобелю. Шатай увернулся от привычного к кузнецкому молоту кулака, но Третьяк тоже времени зря не терял, зашел сбоку и вдарил черенком лопаты шляху по виску.

В голове зазвенело. Пятеро противников вдруг превратились в дюжину, а земля ушла из-под ног. Серп свистнул над теменем, шлях чудом успел пригнуться, но откуда-то сбоку снова пришел удар, а после кто-то подхватил его под мышки. Дальше били чем попадет, не разбирая, по лицу, по животу или по спине. Разве что на вилы не нанизали, надеясь позабавиться для начала. А Шатай висел, обмякший, в чьих-то объятиях, голова его безвольно моталась из стороны в сторону под ударами. И стоит ли противиться, если та, ради кого он прибыл в логово врага, уже сделала свой выбор? К чему аэрдын шлях, который, и верно, пролил кровь ее односельчан? Мужем или братом – он не нужен ей. Она уже нашла утешение в объятиях княжича…

Видно, Рожаница решила посмеяться над шляхом в его последний час. Именно его – княжича – Шатай увидел среди разъяренных срединников. Помстилось или взаправду Влас решил отплатить сопернику за пережитые в степи пытки? Неужто решил, что того, что он уже свершил, недостаточно?

Ненадолго тьма заволокла глаза шляху, когда же ей на смену вновь пришел свет, княжич и правда стоял с ним рядом. Вот только не бил, как остальные парни, а придерживал, перекинув руку Шатая себе через плечо.

– …сунься кто, сами увидите! – несвязно кричал он.

А парни, пьяные от драки, не то вовсе не узнали Посадникова сына, не то не захотели узнать. Едва отпрянув, они снова ломанулись вперед. Один враг или двое – не все ли равно супротив пятерых-то? Не подумали только крепкие сельские парни, что пред ними не просто два зарвавшихся юнца, а два воина, каждый из которых успел побывать в бою.

Влас встряхнул Шатая:

– Ну? Живой?

Тот ответил, хотя язык и заплетался:

– Нэ дождешься…

– Уж я надеюсь! На тебя двое по левую руку. Остальные мои.

– Вот еще! – скривился Шатай. – Я уложу троих!

– Сам смотри прежде не ляг!

И закрутилось! Тот не хлебал терпкого вина битвы, кто не сражался плечом к плечу! С другом али с соперником – кому какое дело, если противник общий?

Шлях и княжич в другой день с радостью один другому начистили бы рыла. Да они и пытались всякий раз, как выпадал случай. А нынче дрались слаженно, так, словно сызмальства учились! У врагов серпы да вилы, их больше, а кузнец Робко один стоил троицы… Но шлях и срединный княжич плясали в этом смертельном танце что на раскаленных углях, и, прихвати хоть один из них с собою меч, пришлось бы тяпенским девкам горько плакать о кончине пятерых добрых молодцев.

Робко размахнулся лопатой со всей силы, и мало что могло остановить его удар. Шатай и не пытался. Вместо того ловко провернулся вместе с Третьяком, подставляя удару вражескую спину вместо собственной.

Влас присел и сразу подпрыгнул, и звонко облобызались меж собой ухват с цепом, предназначенные для него.

Кузнец, хотя и превосходил силой любого из схватившихся, сдался первым. Угостившись княжескими харчами, оробел и захромал прочь. Третьяк было его пристыдил, да и сам огреб от Власа, когда отвлекся, а Шатай добавил, не желая оставаться в стороне. Эти двое отступили первыми, хоть сами друзей и подговорили. Остальные же вдруг разом признали княжича.

– Ты уж не серчай, господине… – пробормотали они. – Что ж ты за шляха-то…

– Этот шлях, – нехотя рыкнул Влас, – смелее вас всех, вместе взятых! И на безоружного с дружками нападать не стал бы!

Как ни храбрился Шатай, а опереться о подставленное плечо пришлось. Правда, едва сообразив, что то плечо принадлежит княжичу, отстранился. Проводил взглядом удаляющихся парней и почти твердо произнес:

– Еще как стал бы! Будь бэзоружным ты.

– Да пошел ты.

– Сам… пошел… – С этими словами Шатай закатил глаза и осел на землю.

Княжич поглядел на него, подумал и, поборов желание хорошенько пнуть, поволок недруга отлеживаться в клеть.

* * *

Плохим Посадником Тур никогда не слыл. На расправу был скор, но без надобности не казнил, да и на милости не скупился. На колдовок да травознаек, как прежний Посадник, обиды не держал и вне закона их не ставил. Того больше, ходили слухи, что три его дочери и сами с ведьмами водятся, и Тур того не отрицал. Словом, мужик он был неплохой, а правитель так и вовсе хороший. Одна беда: за сына, погляди на него кто косо или ляпни недоброе, карал без промедления. Да и шутка ли? Единственный наследник, с таким трудом супругой выношенный, поздний ребенок… Не оставь Тур сына, после него, как водится, нового Посадника избрали бы люди. А Туру страсть как хотелось удержать власть в роду! Но то знали лишь приближенные, вроде Дубравы Несмеяныча. А и кому знать истину, как не родному брату? Рабочий люд решил проще: любит Тур сына сил нет как!

Красавец, умник, любимец женщин и друзей, баловень богов этот Влас, да и только. Однако Мертвые земли изменили и его. Оттого тошно было княжичу возвращаться в родной терем. Оттого хотелось выть, как степному волку. Но ни слова против он не сказал, когда Свея наряжала его в лучшие одёжи, что нашлись в деревне, когда привела самого статного жеребца, когда усадила в седло.

Сам только наследник был мрачнее тучи. Отчего же так? Да оттого, что, когда Шатай застал их с Крапивой вместе, лекарка влепила ему пощечину и крикнула:

– Ненавижу! Убирайся прочь! Ненавижу тебя! Уезжай и оставь меня в покое!

Ее крик до сих пор звенел в ушах, а щека, та самая, на которой остался уродливый ожог, горела от удара.

Когда после случившегося Влас увидал, что тяпенские парни обступили шляха, всего больше ему хотелось с ними вместе избить чужака до смерти. Тогда Крапива освободится от данного слова, тогда, быть может, и на Власа иначе взглянет. Но после шляха заломали и начали мять, и княжич отчего-то встал не против соперника, а с ним вместе. Отбил, ясное дело. И, преодолевая соблазн скинуть поганца в отхожую яму, оттащил в клеть. А теперь выезжал из тяпенских ворот и проклинал себя на чем свет стоит.

Дядька Дубрава Несмеяныч настоял, чтобы и его вывезли на телеге с княжичем вместе. Мол, он лучше растолкует брату, что да как. И не ошибся ведь!

Сколько страху натерпелись тяпенцы при виде оружного отряда во главе с Посадником Туром, одному Щуру известно. Свея и вовсе переживала так, что в кровь сгрызла пальцы, чего за ней не водилось с юности. Но стоило Туру узнать в верховом Власа…

Посадник, в отличие от брата, был невысок и дороден, к тому ж в возрасте. Однако с седла спрыгнул, как молодой кметь. Подбежал, на ходу не то смахивая слезы, не то протирая глаза.

– Иди отцу поклонись! – посоветовал дядька Несмеяныч.

Влас подчинился. Будто во сне он спешился и шагнул к Туру. Уж чего княжич никак не ожидал, так это того, что Посадник крепко обнимет его.

«Пред дружиной рисуется», – заключил княжич.

Что было дальше, Влас, даже пожелай, не вспомнил бы. Вроде Дубрава что-то втолковывал брату, а Тур кивал и недобро посматривал на воинов, словно те провинились в чем. Вроде Свея приглашала на пир в деревню. Вроде и сам пир был, однако княжичу кусок в горло не лез. Он высматривал среди веселящихся тяпенцев пшеничную косу. Тщетно. Навряд Крапива пожелает проводить княжича. Она на прощание уже сказала ему все, что хотела. До сих пор щека зудит…

Праздник в самом деле вышел на славу. Из каждого двора принесли угощение, закрома вывернули, дабы задобрить дорогих гостей. В Старшем доме накрыли длинный стол, каковой вносили для Власа, когда он наведался в Тяпенки впервые. Знал бы княжич, чем обернется та поездка, нипочем бы родной край не покинул…

Любо-дорого было поглядеть, как мужей, явившихся на битву, заманивают в игры веселые девки! Побросав у стола мечи да пики, поснимав кольчуги, вбегали они в хороводы, завязывали глаза да ловили кого придется. А поймав, всласть щупали. Одной девицы не было на пиру. Той, кого сильнее прочих хотел бы словить Влас. А словив, закинул бы на плечо, и поминай как звали.

Но Крапива так и не явилась.

* * *

Приглушенные звуки веселия долетали и до двора самого дальнего дома. Однако нерадостно коротал вечер тот, кто слушал их.

Клети в Тяпенках обыкновенно ставили отдельно от основного жилья. Случалось, что после осенних свадеб в них на первое время селились молодые семьи: зимы-то в здешних краях мягкие, не то что на севере! В такой-то клети, пока что пустующей, и обустроился Шатай. Неведомым образом шлях сделал свое жилье схожим со степным шатром. Он натаскал шкур и устроил ложе, у входа смастерил небольшой очажок навроде костра, а вечерами, когда с дневными заботами было покончено, занимался воистину не мужским делом – вышивал. И вышивки те получались на диво хороши! Девки часто прибегали полюбоваться мастерством шляха, а если повезет, то и послушать его пение. А чаще других приходила красавица Ласса. Но нынче Шатай не вышивал и уж подавно не пел.

Срединники обыкновенно спали на скамьях, сундуках или полатях. Шатай же устроился в углу на ложе из шкур и отвернулся к стене. Когда скрипнула дверь, он и не шелохнулся, хотя точно распознал шаги аэрдын.

– Шатай?

Шлях не откликнулся, лишь подтянул колени к груди. Малость помявшись на пороге, Крапива все же решилась приблизиться. Она опустилась на пол с Шатаем рядом и погладила по сгорбленной спине. Одеяло соскользнуло, открыв взору худощавый торс с выпирающими ребрами. Предав племя Иссохшего Дуба, Шатай день ото дня худел и мрачнел, а нынче, помахавшись с тяпенскими парнями, и вовсе походил на умирающего. Кожа натянулась на хребте, казалось, позвонки вот-вот прорежут ее. Или быть может, вовсе не драка стала тому причиной?

– Шатай…

Он дернул плечом, сбрасывая руку.

– Я не хотела… обидеть. Не тебя!

Снова нет ответа. Крапива отсчитывала удары сердца, но ни через дюжину, ни через две, ни через пять шлях не открыл рта. Лишь когда она, вздохнув, поднялась, Шатай проговорил:

– Помнишь, ты сказала когда-то, что боги забыли вложить в шляхов сэрдцэ?

– А ты ответил, что не забыли. Нарочно не стали.

Было слышно, что губы его растянулись в улыбке, но невеселой она была.

– Я ошибался. Если бы боги нэ вложили в мэня сэрдце, оно нэ смогло бы разбиться.

Крапива заскулила провинившейся псицей. Словно пустила хозяину кровь, разыгравшись, и теперь мечтала вернуть все, как прежде. Но раны уже не заживить.

Травознайка легла с Шатаем рядом, обняв его всем телом. Словно чаяла, как лист подорожной травы, заживить рану, что сама же и нанесла. Шлях не гнал ее, втайне наслаждаясь легким касанием и больше всего на свете боясь, что аэрдын отстранится. Спустя время выдавил:

– Я был глуп, когда повэрил, что ты выбрала мэня. Ты нэ хочешь этого сэйчас, нэ хотэла и прэждэ. Ты надээшься, что у нас один отэц и тэбэ нэ придется назвать мэня мужэм. Уходи, аэрдын. Уходи и будь счастлива с этим поганым срэдинником.

Повинуйся она, шлях размозжил бы себе об стену темя. Он гнал ее потому лишь, что быть рядом, любить и не получать любви в ответ так же мучительно, как валяться, подыхая, возле родника и не пить из него.

Но вместо того, чтобы послушаться, Крапива сильно-сильно прижалась лицом к его спине и сказала:

– Мне жаль, что обидела тебя.

– Нэ жалэй, аэрдын. Жалэют жалких.

– Ты мне больше чем муж, Шатай. Ты мне брат. Семья моя.

Никак почудилось? Быть не может, чтобы аэрдын произнесла то, что он услышал. И уж точно быть не может, чтобы подобные слова принесли облегчение! Это все насмешка усталого разума!

– Нэт у мэня сэмьи. Эсли твоя мать помнит вэрно, тот, кто породил мэня, сам заслуживаэт смэрти.

– Если моя мать помнит верно, он и меня породил.

Шатай не плюнул на две стороны потому лишь, что плевать в клети не следовало.

– Я нэ знаю имэни того, чья кровь тэчет в моих жилах, но я нэнавижу эго и убью, эсли когда-то встречу.

– А я буду с тобой рядом, – сказала Крапива. Сказала тихо, но после вдруг сорвалась на крик, чая хотя бы так доказать: – Я не могу назвать тебя мужем. Но я люблю тебя!

– Сильнээ, чем этого срэдинного сына козы? – ревниво уточнил шлях.

– Сильнее, чем кого бы то ни было!

– Тогда почэму ты… с ним… Там?!

Он умолк, не в силах произнести страшное. Шлях не смеет приказывать женщине: сестре ли, матери, жене. И уж точно он не смеет указывать ей, кого одаривать своей лаской. Ревность неведома сынам Мертвых земель! Но все же шлях ревновал…

Крапива взвыла. Она и сама бы не прочь узнать ответ…

– Дура потому что! – выпалила она. – Дура безвольная! Он пришел, а я… не смогла прогнать его.

– Потому что эго ты тожэ любишь.

– Нет!

Он повернулся к ней лицом. Серые глаза встретились с синими. Отчего же прежде ни Шатай, ни Крапива не замечали, как они схожи?

– Ты слышишь травы, аэрдын. Но так и нэ научилась слушать сэрдцэ.

Сухие обветренные губы Шатая коснулись ее темени.

– А ты как будто слышишь!

– Я слышу, – ответил Шатай. – Я вэдь брат тэбэ.

* * *

Влас полнился силами. Вот только давала их не жирная пища и не хмельной мед, а жгучая ревность. Стоило подумать про шляха с Крапивой, остающихся в Тяпенках, поднималась из живота животная ярость. Глупая девка будто выбросила из головы резню, что учинили степняки. Принимала пищу из Шатаевых рук и тихо улыбалась, слушая вечерами его песни. А пел шлях так, что даже у княжича сердце сжималось.

Каковыми станут эти песни, когда третий лишний покинет деревню? Когда перестанет мешать двум влюбленным и те соединятся, как подобает мужу и жене? Быть может, шлях вспомнит о том, кто он по рождению, и станет жесток? Ну как ласки только в песнях да сладких речах и останутся, а сам Шатай станет, к примеру, бить жену, как часто водится у срединников? С этими невеселыми думами Влас выскочил из Старшего дома.

– Куда? – крикнул вослед дядька.

Но княжич только рукой махнул:

– Не до тебя…

Он долго стоял на крыльце, опираясь плечом о резной столбик с ликом обережного духа на нем. Дождь набатом бил по стенам и крыше, холодные брызги летели в лицо, но не остужали пыл.

Ветер переменился и дул со степи. Тревожный ветер. Запах напомнил о полученных ранах, и шрамы, залеченные колдовством Байгаль, заныли, как свежие. Но эта боль ничто в сравнении с той, что накрыла Власа, когда он подумал о том, как Крапива ляжет под своего мужа и что тот станет делать с нею. Княжич зажмурился, чтобы истребить видение, но то лишь стало ярче.

Он сбежал со ступеней и запрокинул голову, подставляясь дождю. Капли стекали по шее и катились за ворот, волосы намокли и прилипли к щекам. А видение все не исчезало…

Много пригожих девок жило в Тяпенках. Дочь Матки, которую та надеялась сосватать княжичу, хороша, да и прочие радуют глаз… Одна такая, со смоляной косой, выглянула в щелочку и позвала:

– Господине… Тебя Тур Несмеяныч кликнул…

Влас оглянулся, и девка мигом покраснела. Тоже ведь недурна собой. Темные очи, коса в руку, платье облегает стройный стан. Отчего же глядит Влас на нее, а видит… другую?

– Княже?

Влас широко улыбнулся и как бы равнодушно спросил:

– А что, девка… как тебя там?

– Свекла, господине… – Щеки ее вспыхнули пуще прежнего – и верно Свекла.

– Свекла… Поехала бы со мной молодшей, кабы позвал?

– Шутки шутишь, господине…

– А если и так? Отвечай.

– Поехала бы. Любая бы поехала.

Влас вздрогнул, как если бы его вновь протянули шляховской плетью.

– Видно, все ж не любая… Передай Посаднику, что тут я. Погулять вышел.

И в самом деле двинулся, до последнего убеждая себя, что всего-то взад-вперед пройдет по деревне и воротится на пир. Но ноги сами несли к дальнему двору.

В окнах избы не горели лучины, потемневшая от влаги калитка накрепко заперта. И Деяна, и Долу, и даже братишек Крапивы Влас приметил на пиру, но не саму травознайку и не шляха. Сердце сжалось от недоброго предчувствия.

Влас откинул задвижку, распахнул калитку и повернул к клети. Каждый шаг – как по болоту. Сапоги скользили по грязи, в ушах гудело. А когда раздался из шляховой клети голос… Ее голос!

– …люблю тебя.

– Сильнээ, чем этого срэдинного сына козы?

– Сильнее, чем кого бы то ни было.

Выломать дверь, кинуться, убить соперника, а ее… ее…

Но княжич не нашел в себе сил не то что ворваться в клеть, а и шагнуть еще раз. В ушах зазвенело, колени подогнулись, и он, обессилевший, сел прямо в грязь.

– Значит, так, – сказал Влас сам себе. – Значит… так.

Правду говорил дядька Несмеяныч: бабы страх как любят жалеть горемык! Вот и поганому шляху достало состроить обиженную рожицу да забиться в угол, чтобы лекарка вокруг него заскакала. Что уж, Влас и сам не раз и не два прибегал к этому подлому оружию, требуя, чтобы травознайка сменила повязки у него на груди, даже когда в том не было нужды. Тогда каждое касание ее пальцев напоминало о том, что больше Крапива не боится. Не обожжется, если он потянется ее поцеловать, и не ударит, если княжич придавит ее к столу и сожмет бедра…

Воспоминание смешалось с реальностью, и в животе потянуло. Он не заглядывал в клеть, он и подойти к ней не решился бы, впервые в жизни испугавшись того, что может увидеть. А в голове все одно горел образ: Крапива, обнаженная, ногами обнимающая бедра шляха, двигающаяся под ним… Тело против воли вспомнило их близость. Мягкость и округлость, жаркое дыхание и стоны, звучащие песней.

Влас с силой укусил себя за щеку, изгоняя противную разуму мысль, и ощутил вкус крови на языке. Он так и остался сидеть у входа. Ни войти, ни убраться не хватало мочи.

Спустя время послышалось пение. То пел шлях. После дверь скрипнула, а Влас вздрогнул, будто застигнутый за непотребством.

Шатай осторожно притворил дверь и сел пред нею, завязав ноги узлом. Они смерили друг друга полными ненависти взглядами.

– Поди прочь, – прорычал княжич прежде, чем шлях успел что-то сказать.

– Тишэ. Аэрдын уснула. Устала.

Влас едва не заорал. Он презрительно выплюнул:

– Это ты ее утомил, что ли?

– А это развэ твое дэло?

– Я в этих землях княжич. Чье, коли не мое?

– Ты мэлкая мошка для этих зэмэль. Как и я…

На это Влас не нашел что ответить. И верно, нет на границе ни Посадниковой власти, ни шляховской. Один лишь страх властвует в Тяпенках.

– Зачем вышел? Ей нравится, как ты поешь, – горько обронил княжич.

– А тэбэ? – спросил вдруг Шатай.

У Власа щеки порозовели.

– Мне? – буркнул он. – С чего мне слушать твои завывания?

Шатай пожал плечами:

– Но сидишь вэдь. Слушаешь.

Влас подорвался дать ублюдку в морду… но не сдюжил. Да и успели уже они со шляхом кулаками намахаться. Проку-то? Помоги это в их беде, Влас бы попробовал снова, но там, где замешана девка, дракой дело не решить.

– Отступись, – произнес Влас. Не то приказал, не то взмолился.

– Чэго сказал?

– Отступись… от нее.

– С чэго это?

– Ты беден. У тебя нет ни роду, ни племени…

– Зато у мэня есть аэрдын, – протянул Шатай. Протянул так же тоскливо, как до того пел. Видно, и сам не верил.

Перед глазами поплыла белая пелена. Неужто шлях сам не понимает? Влас вскочил и ударил по стене.

– Тихо ты! Разбудишь…

– Ты не стоишь ее! – крикнул княжич.

А Шатай спокойно ответил:

– Ты тожэ.

– Ты не получишь благословения ее родни.

– Они ужэ приняли мэня в сэмью, – неясно отозвался тот. – Можэт, и против воли.

Немыслимая тяжесть навалилась на Власа. Не опирайся он о стену, свалился бы.

– Я не оставлю ее. Я буду возвращаться. И она не сможет противиться, потому что ее тоже ко мне тянет. Она жаждет меня так же, как я ее!

Скажи Шатай Власу то же самое, слово в слово, и рассудок отказал бы княжичу. Он, рыча, кинулся бы в бой и бил врага до тех пор, пока бездыханное тело не остыло бы. Но Шатай остался спокоен. Вот и кто теперь дикарь?

– Если она выбрала так, то так и будэт.

– Ты никак ополоумел? Она никогда не станет твоей женщиной! Я буду…

– Я знаю. Аэрдын жэнщина, она нэ принадлэжит никому. – Шатай поднялся и протянул руку. Влас изготовился остановить удар, но шлях положил ладонь ему на плечо и шепнул, как по секрету: – Это мы принадлэжим ей. Оба.

Все естество княжича воспротивилось разом.

– Нет. Нет! Так не… Боги не завещали! Так нельзя! Я не хочу… Не хочу делить ее с тобой! С кем бы то ни было!

Вот и вырвалось то, что и от самого себя княжич прятал. Что там скажут люди, боги или сама Крапива… не все ли равно? Ему не хотелось лишь делить ее. И мальчишка шлях вдруг показался не соперником, а таким же влюбленным дураком, как он…

Шатай сел рядом, и их колени соприкоснулись.

– Вэтэр, стэпь и жэнщины нэ принадлэжат никому. Так завэдэно.

Теперь только Влас понял: шлях грустил не меньше. Ощущать на любимой запах другого мужчины, видеть, как наливаются ее искусанные губы с ним рядом… Но то была грусть тихая. Грусть, с которой встречаешь неизбежный приход зимы. Влас же хотел бороться.

– Тогда спросим ее.

– Аэрдын?

– Твоя аэрдын не умеет выбирать. Мы спросим Рожаницу.

* * *

Дурное дело задумали мужчины. Что один, что другой поняли, как плоха придумка, сразу, едва забились. Но на попятный не пошел никто, ведь проигравший добровольно примет поражение. И каждый успокаивал себя тем, что лишь берет соперника на слабо.

В Тяпенках все так же гремела музыка, изредка доносилось несвязное пение и смех, а шлях и княжич бок о бок шли прочь. Много ли надо сил, чтобы развернуться, перешагнуть порог Старшего дома да пригубить сладкий мед, объявляя врага другом? Посадник Тур сдюжил, хотя и ехал в Тяпенки с намерением сжечь деревню дотла. Однако ж замирились, и теперь Тур со Свеей по очереди осушали большой кубок со хмельным. Нечего им больше делить. А вот шляху и княжичу – есть.

Скоро музыка уступила стрекоту кузнечиков. Роса на высокой траве холодила ноги, а туман, вскипающий меж холмов, обещал надежно укрыть двух не то друзей, не то врагов, не то и вовсе братьев. Они двинулись в ту сторону, куда указывала дорога в Мертвые земли.

Влас фыркнул:

– Твоим богам придется меньше идти, чтобы забрать тебя с собой.

Шатай указал на холм, нависающий над Тяпенками. На его вершине стояло большое дерево с вырезанным на нем ликом Рожаницы.

– Мои боги всэгда со мной. Тэбэ тожэ нэ мэшало бы помолиться.

– Вот еще, – снова фыркнул Влас.

Шлях стоял в одних лишь широких портах, босой и без рубахи. Дождь омывал его тело, как омывают перед захоронением мертвецов.

– Что жэ, – спросил он, – будэм биться?

Клинка при нем не было, как, впрочем, и при княжиче. Да и можно ли назвать честной битву юнца и воина? А и может ли быть честной битва за женщину?

– Тогда я выйду победителем, – негромко сказал Влас.

– Мэчтай, – отозвался Шатай.

Гордости да глупости шляху одному на десятерых хватало. Влас не стал его разубеждать:

– Придется возвращаться к деревне. Кто-нибудь помешает, не иначе.

– Вэрно говоришь. Что тогда? На кулаках?

Голыми руками Влас тоже мог бы придушить врага. Нынче не прежде. Нынче он полнился силами и обидой, а раны не ослабляли тело. Да что уж! Шарахнуть шляха камнем по голове да прикопать в перелеске. Навряд кто хватится. А и хватится, невелика беда. Вон кузнец с друзьями вину на себя возьмут, и никто их не осудит. Одной Рожанице известно, отчего Влас отмахнулся от малодушной затеи.

– Боги затеяли эту шутку. Так пусть они нас и рассудят.

Он махнул – идем, мол, а Шатай двинулся следом, размышляя, узнает ли кто, если хорошенько приложить срединника подвернувшейся под руку дубиной. Они с аэрдын доставили его в деревню живым, теперь Посаднику не на что гневаться. А княжич мог перепить и, к примеру, свалиться в яму да свернуть шею. Но отчего-то Шатай не спешил осуществлять намерение.

Холм Рожаницы нависал над ними все сильнее. Где-то высоко тревожно звенели листья растущей на вершине липы. Холму полагалось бы закрывать мужчин от дождя, но вместо того ветер заносил влагу к самому его основанию, отчего даже в засуху, что стояла последние месяцы, земля оставалась сырой, а то и болотистой. Казалось, что невидимый червь точит холм и тот вот-вот свалится, накрывая тяжелым телом маленькую деревеньку.

Шлях шлепал по мокрой траве босыми ногами и дивился, какой разной может представать земля. В степи она страдала от жажды, покрывалась глубокими трещинами, редкие деревца едва достигали человеческого роста, а желтый сухостой вечно недовольно шуршал. Здесь же повсюду была мягкая зеленая трава, солнце пекло ласковее, а подле четырехугольных деревянных шатров выращивали урожай.

Княжич покосился на Шатая и буркнул:

– Молись, что ли. Ну как правда поможет?

И хотя Влас насмехался, Шатай не пренебрег советом и взаправду вознес молитву. Пока шлях был занят, срединник ходил по высоким травам. Он промок уже по пояс, но продолжал что-то искать.

– Потэрял что?

– Угу. Судью.

Больше княжич ничего не пояснял, да Шатай и сам понял, когда Влас осторожно раздвинул заросли горемычника. У корней в земле зиял черный провал. Влас присел на корточки, отломил жесткий стебель и сунул его в гнездо.

– В Мертвых землях устраивают суд богов? – спросил он. – Тот, что проходит в Круге, верно?

Шатай как завороженный глядел на судорожно дергающийся стебель. Из ямы доносилось шипение.

– Вэрно.

– Ну так в Срединных землях тоже. Но может случиться, что силы бойцов неравны… – Шатай насупился, и княжич, сжалившись, добавил: – Или по иной причине двое не могут биться с оружием. И тогда идут кланяться горемычнику.

– Почэму к нэму?

– Потому что у его корней вьют гнезда полозы. И не любят, когда их тревожат. Дай руку.

Быть может, и правда стоило прикопать княжича где-нибудь недалече. Тогда Хозяйку Тени позабавил бы лишь один из них. А так – оба.

– Можешь отказаться, – склонил голову набок Влас, – если боишься. Хэлгэ.

Шатай побелел.

– Когда вэрнусь к аэрдын, пэрэдам, что ты попрощался, – процедил он.

Шатай хотел сразу сунуть в гнездо ладонь, но Влас перехватил его и переплел пальцы. Вдоволь насладившись растерянностью недруга, он сказал:

– Полоз жалит лишь раз. Одному повезет. Другому – нет.

И опустил в черный зев змеиного гнезда их руки.

Все тело Шатая напряглось в ожидании неизбежного, а Влас стиснул зубы и глядел ему в глаза. Ну? Кто первым малодушно сдастся? Кто уповает на волю богов, а кто надеется на себя?

Они ждали и не шевелились. Один удар сердца, второй, за ним третий и дальше. Дождь превратился в ливень. Он хлестал по земле, заставляя траву покорно пластаться. Время шло. А укуса все не было.

– Если хотэл подэржать мэня за руку, надо было сразу сказать.

– Пошел ты!

– Сам пошел.

Прождав еще малость, мужчины не на шутку смутились.

– Можэт, просто подэремся?

– Да, это понадежней будет… Отпускай.

Шатай неловко кашлянул:

– Я тэбя нэ дэржу.

Влас фыркнул:

– Нашел время для шуток! – Он дернул руку на себя, но та намертво засела в яме. – Пусти, говорю!

– Сам пусти!

– Ты, шлях… – Влас осекся. – Правда не держишь?

– Очэнь надо!

Княжич судорожно проглотил слюну:

– Я тоже.

– Позовем кого-то помочь?

Влас хохотнул:

– Сдурел? От такого позора потом век не отмыться!

– Лучшэ этот вэк скоротать тут? Дэржась за руки?

Власа передернуло.

– Лучше руку себе отрежу…

– Тогда уж откусишь. Ножа вэдь нэт.

– Я лучше тебе что-нибудь откушу!

Шатай довольно осклабился:

– Что-нибудь?

– Да умолкни ты!

– С чэго бы? Тэбя вэдь это злит.

Влас ядовито искривил губы… а после крепко задумался. Злит… А злит ли? Он и рад бы соврать, да навалившаяся усталость помешала.

– Нет… Я… завидую тебе.

Шатай расхохотался. Опасливо покосился на их с княжичем ловушку и подивился:

– Мнэ? Бэзродному, бросившэму плэмя… Я был слабэйшим в Иссохшэм Дубэ, а сегодня мэня избили тэ, кто даже нэ дэржал в руках мэча. Ты завидуешь мнэ?

– Да. Потому что ты освободился от племени, где никому не был нужен. Потому что можешь научиться всему, чему пожелаешь. И аэрдын… Крапива. Она останется с тобой.

Лицо шляха исказила гримаса боли.

– Да, – сказал он, – останэтся…

Княжич с жаром продолжил:

– Да! А я, как бы ни противился, уеду. Она знала это сразу, а я все не желал признавать. Княжич не волен выбирать судьбу. А ты… ты, как в той песне, свободный ветер.

– Значит, все жэ слушал? – усмехнулся Шатай.

Влас буркнул:

– Ну надо ж было понять, отчего девки так млеют.

Шлях пихнул княжича в плечо. Не то ударил, не то похлопал, ободряя.

Все ж в каждом зрелом муже живет смешливый мальчишка. Оба, срединник и шлях, переглянувшись, вмиг покраснели и зашлись хохотом так, что схватились за животы и завалились в траву. Лишь после уразумели, что капкан распахнулся, а полоз выпустил их, не ужалив ни одного. Змей лишь высунул из гнезда голову в алых сережках – верный знак того, что щеки полнятся ядом. Пощекотал воздух раздвоенным языком да и скрылся.

Влас приподнялся и пробормотал:

– Видно, сами боги написали мне такую судьбу. На роду мне написано любить ту, что зовется женой другого.

– Ты сказал это, – не преминул уколоть Шатай, – нэ я.

– Да, – согласился Влас. – Только и думать не моги, что мы на том разойдемся.

Шатай одобрительно кивнул:

– Да пошел ты.

– Сам пошел, – улыбнулся княжич.

* * *

Верный конь Кривого, которого калека выхаживал еще жеребенком, все чаще спотыкался и дважды падал от усталости. Из последних сил плелись они оба сквозь непроглядную тьму степи и, кабы не благословение Рожаницы – дождь, нипочем не добрались бы. Хотелось есть, ведь преступника последние дни кормили из рук вон плохо. Часто Кривой и сам отказывался от пищи, тщась сохранить крохи достоинства. Конь мог хотя бы щипать траву, что пустилась в рост из напитавшейся влагой земли. Старик не баловал себя и этим.

Ночами они мучились от холода и не позволяли себе привалов, чтобы не околеть. Только жар, исходящий от мускулистого тела животного, поддерживал жизнь в старом калеке. Этот жар да мысль о том, что Шатая и тех, с кем он покинул племя, разрежут на куски, как только найдут.

Ясно, что укрыться беглецы могли лишь в Тяпенках – деревеньке на самой границе Срединных и Мертвых земель. Туда-то старик и спешил, обгоняя большое неповоротливое войско Змея. Изнуренный, голодный, мучимый сырой духотой днем и холодом по ночам, Кривой едва мог усидеть верхом. Когда же конь отказался идти дальше, старик снял и припрятал в укромном месте сбрую, а дальше отправился пешком.

Едва одинокий путник различил первые дома на окраине Тяпенок, он упал. Калека пытался ползти и даже унизительно звал на помощь. Но крик звучал шепотом, а в деревне вовсю пели песни. Никто не слышал Кривого. Никто, кроме разве что двух дурней, решивших отчего-то покинуть праздник, да еще и двинувшихся аккурат в ту сторону, куда указывала дорога в Мертвые земли.

Шатай встал как вкопанный:

– Слышишь?

– Нет, – покачал головой княжич.

Больше привычный к разноголосому степному говору, чем к шуму селения, Шатай и сам не был уверен, что ему не почудилось. Но Влас решил за двоих:

– Пойдем поглядим.

– Нэт… послышалось…

Влас ехидно добавил:

– Или ты так спешишь к своей аэрдын?

Отчего-то шлях смутился:

– А если и так?

– Ничего, не убежит. Пойдем.

Да будут благословенны боги, что ткут полотно судеб смертных! Бесформенная груда на дороге издали и на человека-то не походила, но шлях узнал шляха сразу же:

– Кривой! Свэжэго вэтра… Кривой!

Они вдвоем бросились к старику. Подхватили: один под правую руку, другой под левую. Калека поглядел на них шалым взглядом, уже не в силах разобрать, кто перед ним. Прежде чем усталость взяла верх и погрузила старика в глубокий сон, он сказал:

– Змэй идет к границе. Стрэпэт с ним.

Глава 22

Как знать, не впервые ли Влас осознал, что быть княжичем – это не только на пирах веселиться да девок на колени сажать. Но бежал он себя не помня. Скоком брал заборы, топтал пышные грядки, оставлял позади злых сонных псов. Прошла ненависть к шляху и ревность, с каковой он представлял их с Крапивою вместе. К чему все это? Ведь, коли явится Змей, никого в Тяпенках попросту не останется. Как и самой деревни. Не будет строгого взгляда синих очей, а пшеничную косу намотает на локоть кто-то похуже Шатая. И песен степных, тягучих и горячих, как кисель, не будет тоже.

Влас ввалился в Старший дом подобно урагану, что сорвался с цепи в небесном чертоге. Насквозь мокрый, не то от дождя, не то от пота, испачканный в грязи. Поскользнулся, растянулся у порога. Девки, ясно, прыснули в кулачки, но княжич и не заметил. А ведь раньше взъярился бы, как дикий зверь…

– Батька! Где Посадник?! – Он слепо озирался, с трудом узнавая людей.

Тур быстро смекнул, что дело серьезное. Нахмурился и молвил:

– Отойдем-ка.

Но шила в мешке не утаить, и, пока Тур молча хмуро слушал сына, по Тяпенкам уже понеслась лихая весть.

– Где тот шлях? Пусть передо мной ответ держит, – решил Посадник.

– К лекарке его отнесли. Я и… побратим мой, – проговорил княжич нехотя.

А и как еще назвать того, с кем сам полоз не пожелал Власа разлучить?

Тур задумчиво пожевал губами, но пытать сына не стал. Довольно и тех вестей, что имеются. А побратимы в молодости меняются быстро.

Дубрава Несмеяныч отправился с братом вместе. Дело-то, так или иначе, военное. Куда без него? Потому, покуда ковыляли, деревенские успели прознать, что к чему. Кто-то сразу кинулся домой собирать пожитки – и к родне, в дальние дали. Кто-то так и остался около Старшего дома, растерянный, не знающий, за что хвататься. Иные так и вовсе на пробу голосили, но таковых быстро унимала Свея.

Когда Посадник Тур поднялся по ступеням лекаркиного дома, его уже нагнали Дола с Деяном. Но Крапива выросла в дверях:

– Куда? Не пущу!

Дубрава Несмеяныч был рад-радешенек, что хоть и с помощью Власа, но сумел доковылять на своих двоих, и всего больше за то следовало благодарить травознайку. Однако он одернул ее:

– Дура девка! Не видишь, что пред тобою сам Посадник?!

– Да хоть Щур! – фыркнула лекарка. – Покуда больной не встанет, я тут за главную! Сказала, не пущу, значит не пущу!

Но Кривой подал голос:

– Спрашивайтэ… Отвэчу…

Тут уж никто не решился перечить. Шатай взял аэрдын под руку и подвел к Власу. Княжич вроде и не глядел на травознайку, однако же сделал к ней небольшой шаг.

Тур остался со старым шляхом наедине. Из избы долго не доносилось ни звука, и лекарка все чаще беспокойно переступала с ноги на ногу.

Наконец Посадник вышел на крыльцо. Вид его был суров донельзя. А с каким еще видом принимают лихую весть? Влас подобрался, и Несмеяныч с ним вместе. Сейчас отдаст Тур приказ, будет всем битвам битва! Уж они Змея встретят не пряниками и не медом!

Посадник сдвинул к переносице седые брови и сказал:

– Кликните наших. Уезжаем… немедля.

Все так и поразевали рты. Крапива схватилась за руки Шатая и Власа, ища поддержки. Те одновременно сжали ее ладони. А Тур спустился по ступенькам и быстро зашагал к Старшему дому. Боле не гремела музыка, не слышалось из него пение. Лишь запах дыма и снеди напоминал о так и не завершившемся празднике.

Влас кинулся за Туром, Крапива – в избу. Шатай малость растерялся. Решил последовать за аэрдын, но Дубрава Несмеяныч окликнул:

– Малый, подмогни-ка!

Ходить-то сам Несмеяныч уже мог, но поспеть за родней никак не умел, а ведь без него как пить дать дел наворотят… Шатай подставил плечо и вместе с Дубравой поспешил за Посадником. А тот все ускорял шаг, не то силясь ускользнуть от собственной совести, не то от пеняющего ему сына.

– Я ослышался никак? Батька!

Тур отмахнулся, не желая вести разговор посередь улицы.

– Неужто великий Посадник Тур бежит от битвы? – крикнул Влас.

Тур зашипел:

– Да тихо ты! Не ори!

– Или что? Все узнают, что ты струсил? Тебя сюда гостем пригласили, меда-хлеба поднесли. Такова твоя благодарность?

Тур похлопал сына по плечу:

– Ты юн, Влас. Еще не понимаешь…

– Я понимаю, что ты бросаешь людей без помощи!

– Это не мои люди!

– Но и не люди шляхов.

– Верно. Это граница. И лучше не трогать ее, покуда не случилось раздора…

– Но раздор случился! Шляхи идут. Они возьмут эту деревню, а после следующую.

– Вот как до следующей дойдет…

Подоспели Шатай с Дубравой. Аккурат чтобы шлях негромко вставил:

– Наши плэмэна говорили так жэ. «Змэй бьет сосэдэй, а нэ нас. К чэму проливать кровь за других?» Тэпэрь Змэю поклонились всэ.

Влас согласно кивнул:

– Если мы не выступим против, Змей так же возьмет и наши земли! Эту деревню, потом еще одну. А после и столицу.

– Тогда мы будем готовы, – отрезал Тур. – А сейчас…

– А сейчас струсим? Разве не так поступили мои дружники, когда дошло до битвы?

– И они выжили! А того, кто остался сражаться, увели в плен! Влас, ты мне сын, и всего главнее тебя уберечь! Наследника…

Влас сплюнул на землю:

– Что наследовать-то? Позор да трусость?

Пересеклись взгляды мужей: Тура – виноватый, Дубравы – укоризненный. Посадник глубоко вздохнул и позвал:

– Пойдем-ка в дом.

Пустующая общинная изба пришлась как нельзя кстати. Заставленная яствами и кувшинами с медом, она пропахла праздником, и говорить о надвигающейся буре хотелось всего меньше.

Шатай помог Дубраве сесть на скамью и вопросительно посмотрел на Власа.

– У меня к тебе дело есть, – шепнул тот. – Обождешь?

– Но чтоб за дверью! – велел Тур.

– За двэрью так за двэрью, – не стал спорить шлях. – Дэти Мертвых зэмэль нэ болтают. Они сразу обнажают мэчи.

Когда дверь за шляхом закрылась, Влас поглядел на дядьку с отцом, как на обмочившихся щенят. Опосля налил себе полную чашу меда и залпом осушил, лишь бы заглушить звон в голове.

От веселия в Тяпенках мало что осталось. Стихли песни, замолк девичий смех. Нынче деревенские ждали сечи: кто перетаскивал добро в схроны, кто и вовсе скидывал пожитки в сумы и бежал в лес, не желая пытать судьбу. Кому бежать было некуда, а спасать нечего, просто сидели по домам, обнимая родных. Ни до кого-то Власу здесь дела не было. Одна синеглазая девка с сердце запала, да и та погнала прочь. Что ж, за нее шлях костьми ляжет, а в обиду не даст. А коли не дурак, так перекинет через седло да увезет прочь. Власа и самого нет-нет, а подмывало так сделать. И пусть Крапива опосля проклянет его, пусть кричать станет, пусть возненавидит… Он запрет ее в светелке, задобрит дорогими подарками, и со временем, быть может, она перестанет тосковать по поганому шляху. А погодя и Власа к себе допустит, простив за предательство.

Да, так Влас поступил бы прежде. До того, как проникли под его кожу степные песни.

Княжич облизал горячие пересохшие губы. Не иначе лихорадка напала! Молвил:

– Разве мое слово ничего не стоит?

Тур хмыкнул:

– Отчего же нет? Ты наследник и кровь моя. Княжич.

Кувшин с медом двоился в глазах. Не то хмеля в напитке оказалось многовато, не то стоило с утра хоть чем-нито перекусить… А может, брага была ни при чем. Может, то безумие трясло княжича падучей.

– Тогда вот мое княжеское слово. – Он покачнулся, но удержался за стол и выпрямился. – Мы выступим против Змея.

Словно боги сорвали пелену с глаз молодого княжича. Перестал двоиться кувшин с питьем, стали ярче краски и громче плач напуганных тяпенцев, доносящийся из окна. Все стало светло и ясно.

– Разобьем шляхов. Отправим восвояси и отстоим границу.

Дядька с отцом кивнули один другому. Видно, выбрали, кто станет говорить, и Дубрава подошел к княжичу, положил на его плечо тяжелую мозолистую длань.

– Нет, – сказал он. – Не отстоим.

– Дядька…

Без радости Несмеяныч говорил те слова:

– Змей силен. Давно уже был силен, еще тогда, как мы с Туром надеялись заключить со шляхами мир. Но тогда его разбить еще было можно, теперь же… Мертвые земли покорились ему. И коли он решил, что эта деревня – его, быть и ей мертвой. Мы заберем с собой всех, кто пожелает. Примем в столице и дадим кров. Но драться мы не станем.

Влас ушам не поверил:

– И отдадим Змею нашу землю?! На умерщвление и поругание?!

Тур вздохнул:

– Выходит, что так. Нас тут три дюжины, а сколько воинов у врага? Хороший Посадник не отправит людей на гибель. Мой долг – защищать, а не сражаться.

– А если люди сами захотят выступить?

Ладонь Дубравы сжала плечо княжича.

– Не захотят. Люди хотят мира.

Пол под ногами Власа будто бы разверзся.

– Тогда… предложи Змею мир! Ты Посадник, тебе и слово!

– Змею мир не нужен. Уж поверь.

– Тогда…

– Хватит! – Вот когда Тур напомнил, что не добрым нравом и справедливостью заслужил свое место. Карать он тоже умел. – Ты мне сын послушный! Ну так слушай приказ: мы покинем деревню, и с нами вместе пойдут все, кто пожелает выжить. А ты поведешь их!

Влас рыкнул:

– Поведу тех, кто бежит от битвы? Бросает свою землю на растерзание? Дудки!

– Ты пока не Посадник, а лишь сын мой! И выполнишь приказ или…

– Или что?

– Или останешься здесь один супротив шляхов. С голой задницей!

– Зато не трус.

Тур сощурился:

– Подумай, мальчик. Хорошо подумай. Ты княжич, твое дело в тереме сидеть да баб лапать, а никак не в битве кровь проливать!

– Нет!

– Тогда лишишься разом всего! Ни тебе имени, ни княжества, ни терема!

– Грозишь меня наследства лишить? Так вот, батюшка, не выйдет. Я и сам его не приму!

– Все, кто останется здесь, погибнут!

Княжич сбросил ладонь Несмеяныча с плеча. Он стиснул зубы, глубоко вдохнул и сказал:

– Значит, я погибну с ними вместе.

* * *

По рождению Шатай был дикарем. Вырос в жестоком племени, сражался и убивал, и многие в Тяпенках запомнили его не как спасителя деревни, а как того, кто с Иссохшим Дубом вместе резал невинных. Но Крапива знала и иного Шатая: поющего нежные песни, гребнем расчесывающего ей волосы, робкого и заботливого. Того, кто понял ее беду и не затаил обиду, даже лишившись желаемого. Того, на чьей груди и расплакаться не стыдно. Оттого не ждала от него беды. Зря, наверное…

Он вел ее на задний двор. Крапива и слепой бы не упала на знакомых тропинках, но шлях все равно завязал ей глаза платком.

– Вот еще, – бормотала она недовольно. – О чем думаешь, глупый? К битве готовиться надобно, а ты что?

– А я, можэт, и готовлюсь, – таинственно отвечал Шатай. – Нэ дам тэбя в обиду. Вэришь, аэрдын?

Крапива вздохнула. Верить-то она верила, да вот к добру ли? Забегавшись со всеми вместе, она и не заметила, как взопрела. Дождь не оканчивался, стоял сырой пеленой в воздухе, потому делалось еще жарче. Шатай же поглаживал прохладной ладонью спину, и девка не противилась. Ну как в последний раз касается ее Шатай? Что Влас боле к ней не подступится, Крапива знала точно и, хоть горьким было это знание, радовалась. Княжич выживет. Вернется в терем да выбросит из головы упрямую травознайку. А там, глядишь, найдет себе ровню да заживет счастливо. Глупая-глупая лекарка! Откуда ж ей знать, что в обозе, что отъезжал от Тяпенок, Власа не было. Хмурый Тур и брат его Несмеяныч, многие из селян, Ласса, мать с отцом и братишки были… Но не княжич.

Сама Крапива пожелала остаться вопреки воле родичей.

– Рожаница не зря наделила меня даром, – сказала аэрдын. – Я буду помогать раненым.

Остался Шатай, мужики, что всех лучше владели оружием, Матка Свея. А вот о том, что с ними вместе к бою готовился княжич, Крапива не ведала.

– Пришли.

Крапива потянулась снять платок, но прохладные руки перехватили ее.

– Ты говорила, аэрдын, что жэлаэшь сдэржать слово и стать мнэ жэной.

У Крапивы в носу защипало. Разве можно в такой час, час перед битвой, говорить о подобном? Перед битвой надобно давать надежду, а не отбирать ее.

– Шатай…

– Сказала, что любишь мэня. Любишь как брата, – нехотя докончил шлях. – Но ты нэ сказала, любишь ли срэдинного княжича.

Травознайке поплохело. Мало того что Влас у нее из мыслей не идет, так он, оказывается, еще и Шатаеву голову занимает! Он рванулась:

– Пусти!

Нет. Хоть шлях и был худощав, а в племени и вовсе слыл слабейшим, но то ли успел возмужать за время, проведенное с аэрдын, то ли сама Рожаница наделила его силой. Он сжимал ее крепко – не шелохнуться.

– Шатай, пусти. Влас уехал с отцом. Я сдержала слово. Все! Я не стану говорить… о нем.

А и что сказать? Что тошно делается всякий раз, когда она вспоминает, как прогнала княжича? Как кричала, что ненавидит? Верно, ненавидела. За то, что упрям и горд, за то, как жарко ласкал, и за то, как хорошо ей было с ним вместе.

И тогда ее уста обжег поцелуй. Будто пламенем обдало. А Шатай все так же стоял позади и то ли обнимал, то ли держал насильно…

Горячие руки распутали узел и сняли повязку. Влас стоял пред нею и ухмылялся, да только счастья в той ухмылке не было нисколько.

– Молчишь, значит?

Горло перехватило.

– Влас… Ты зачем здесь?

В черных глазах вспыхнул уголь. Княжич снова накрыл ее уста своими, а потом обнял. Да не так, как делал прежде. Не вызывая постыдные мысли и не обжигая. Не горячо. Тепло. Они стояли подле нее: пламень и лед. Княжич и шлях. И обнимали ту, кого ни один не мог отпустить.

– Не любишь, – сказал княжич. – Никогда не простишь и не примешь, так ведь?

Крапива хотела ударить его. Крикнуть: «Да как же так? Неужто мало я отдала тебе? Неужто еще что-то надо, чтобы показать… доказать…»

Но Влас наклонился, поднимая с земли пустой мешок.

– Тогда запомни, – прошептал он, едва касаясь ее волос, – что я люблю. Потому и…

Не договорив, он накинул мешок ей на голову. Грубая ткань накрыла плечи и торс, разве что ноги маленько торчали. Крапива взвизгнула, запоздало встопорщились листья крапивы на ее теле, встрепенулось колдовство. Но куда там жечься сквозь холщу, которую и шилом не сразу проткнешь?

Крапива пиналась и визжала, но кто-то, то ли Влас, то ли Шатай, поднял ее с земли. Второй подхватил брыкающиеся ноги, и понесли. Скоро стало ясно куда: животом девку уложили на седло, а после надежно привязали веревкой. Тяжелая ладонь легла на бедро.

– Запомни, шлях, – хмуро сказал княжич, – если обидишь ее… словом или делом…

– Знаю, – ответил Шатай.

Крапива извивалась змеей и ругалась на чем свет стоит. Она не видала, как мужчины свирепо поглядели друг на друга, раздули ноздри… и обнялись.

– Прощай, – сказал Влас.

– Прощай, – кивнул Шатай и вспрыгнул на звероптицу.

Княжич глядел на жеребца со связанной девкой и чудно́го зверя Байгаль, догоняющих удаляющийся обоз. Всего больше хотел он бегом помчаться следом. Но не все тяпенцы пожелали покинуть родные края. Некоторые решили принять смерть там, где провели жизнь.

А долг вождя – защитить свое племя.

Глава 23

Много дурного люди говаривали про Змея и лишь одно хорошее: тех, кто миром признавал его власть, Большой Вождь миловал. Обыкновенно. На том и решил обхитрить его Влас.

В деревне людей осталось – по пальцам сосчитать. С полтора десятка мужей, что согласились с княжичем: не дело отдавать врагу родную землю! Лучше на этой самой земле костьми и лечь. У этих нашлись охотничьи луки, ножи, пики да рогатины. Еще столько же стариков со старухами, тоже, впрочем, не сидящих без дела. Влас все ждал, когда дзяды' начнут причитать и лить горючие слезы, но они оказались едва ли не проворнее молодых. Старухи накипятили воды да повтыкали в уголья ухваты со сковородками. Нагреются добела – станут страшным оружием супротив недруга, а бурлящей водой можно окатить подступающий к воротам отряд. Несколько баб тоже осталось во главе со Свеей. Матка вооружилась подобно мужику, и в том, что до последнего она будет оборонять Тяпенки, княжич не сомневался.

Всего набралось почти четыре десятка людей в отряде Власа. И назвать их добрыми воинами не поворачивался язык. Зато и думать о том, что кто-то, подобно княжьим дружникам, отступится, не приходилось.

Первым делом Влас стал кумекать, как бы избежать сражения, но отстоять деревню. Прежде он сам бы себя за подобные мысли корил, но то прежде. Были времена, когда княжича не волновало, сколько людей навсегда останется на поле боя. Те времена минули.

Но и воинскому ремеслу нашлось применение. Влас расставил селян так, чтоб всего сподручнее было обороняться. Баб – на сторожевые башенки у ворот, на вершинах которых обыкновенно возжигали пламень, приветствующий гостей. Нынче на этом пламени стояли котлы с водою. Стрелять бабы оказались не мастерицы, зато среди стариков нашлось несколько добрых охотников. Их княжич тоже посадил повыше, вооружив луками. Крепких мужей поделил на два отряда и велел спрятаться в густой траве. Да наказал, чтоб ни звуком себя не выдали, покуда не услышат условный сигнал. Остальных же во главе со Свеей отправил в деревню. Хотя и тревожно было княжичу за них, однако ясно, что в пустое селение Змей не сунется. Стало быть, нужна приманка.

Сам же Влас встал перед запертыми воротами, словно единолично собрался отстоять Тяпенки, оперся о сигнальный столб плечом и скрестил руки на груди.

– Ждешь кого?

Княжич вздрогнул. Ливень хлестал все сильнее, и Влас не расслышал мягких шагов звероптицы, пожалованной троице путников степной ведьмой. Шатай подкрался незаметно.

– Какого лешего ты тут забыл?!

Шлях спешился и почесал в затылке:

– Да есть здэсь один… дурэнь, каких поискать.

– Ты ополоумел никак! Уезжай скорее!

– Еще я от битвы нэ бэгал, – насупился Шатай.

Влас закрыл лицо ладонями и засмеялся:

– Ну, ты… И меня еще дурнем зовешь?! Я тебя с Крапивой отправил! Спасался бы сам и ее спасал, а ты…

– А я и нэ говорил, что сам умный, – осклабился шлях. – Ее защитят. Я попросил. А мы…

– А мы подохнем тут!

– Да, думаю, подохнэм. Зато… – Шлях сорвал былинку и сунул в рот. Вид у него был шальной и веселый. – Зато с чэстью!

Поди пойми, благодарить его или влепить хорошенько!

– Тебе Посадник дал бы землю в столице. А Крапива стала бы женой. И вы жили бы с нею вдвоем, и…

– Нэ стала бы она мнэ жэной. Она нэ смогла бы забыть погибшэго гэроя, а его тэнь вечно стояла бы мэж нами, – закончил за княжича Шатай. – Нэт уж. Я нэ дам тэбэ остаться для нэе гэроем. Я тожэ хочу!

Много ли племен поклонилось Змею? Много ли воинов признало его власть? И сколько погибло, не желая променять гордость на набитое брюхо? Точного числа не знал никто, но, когда вершина дальнего холма потемнела, словно облитая смолою, лишь одно слово пришло на ум: несметное. Несметное войско было у Змея в сравнении с кучкой людей, надеявшихся защитить Тяпенки.

Влас видал большие войска. Что уж, где-то в столице Срединных земель и вовсе сытно ели да сладко пили сотни воинов, готовых выступить под его началом. Но воины далече, а княжич стоял один пред воротами маленькой беззащитной деревеньки. Хотя…

Княжич покосился на Шатая. Шлях сурово сдвинул брови, и мальчишеское лицо его от этого стало еще моложе. Ему бы девкам степные песни петь да вышивать, а не с мечом супротив целого войска… Но отчего-то княжич порадовался, что охраняет ворота не один.

– Если кто-то из нас выживет, – сказал Влас, – пусть рассказывает Крапиве, как смело бился второй.

– Вот еще, – фыркнул Шатай. – Я скажу ей, что ты обмочился.

– Тогда я скажу, что ты звал мамочку.

– Добро.

– Добро…

Войско неотвратимой тучей двигалось к ним. Ни дождю было не под силу смыть его черное пятно с зеленых склонов, ни ветру сдуть.

Пока враг еще не мог расслышать, княжич прокричал:

– Стоять тихо, покуда не услышите сигнал! – После он повернулся к Шатаю: – Если станет совсем худо, свисти.

– Нэ буду, – насупился шлях. – Нэ к добру.

– Конечно, не к добру, – усмехнулся княжич. – Змея ведь положим!

– Все равно нэ буду. У нас говорят: нэ свисти…

– А то что?

– А то жэна любить пэрэстанэт.

Княжич и шлях расхохотались. Да так, что, когда войско приблизилось к ним, остались необыкновенно веселы. Однако веселье пропало, стоило одному из воинов выехать вперед.

Много как можно сказать, мол, под моим началом идут бойцы, у меня власть. Можно седлать коня редкой масти, можно носить нагрудник, вышитый золотом, можно пригнать рабов, чтобы держали над головой полог от солнца или дождя. Ничего из этого у Змея не было. Однако любой бы понял, кому надобно поклониться.

Держался он спокойно, если не сказать дружелюбно. Легкая полуулыбка кривила рот, а ливень промочил его одежду не меньше, чем платья остальных шляхов. Но глаз на Змея никто не поднимал. Только Влас с Шатаем рассматривали пришельца с наглым любопытством. Главарь степных воинов на степняка походил всего меньше. Высокий, худощавый, светлоглазый… Борода и усы его не отличались густотой и чернотой, а соломенные волосы, стянутые в низкий хвост, выделялись в толпе сынов Мертвых земель, как ярко-белый кончик лисьего хвоста.

У Власа свело глотку. Все затаили дыхание: на утоптанном пятачке земли перед воротами Тяпенок стояли два Змея. Один постарше, второй помоложе. И один годился другому в отцы. Да что уж! Отцом он ему и был. И, словно того мало, глаза Змея были ярко-синими, как у травознайки аэрдын.

Змей задумчиво пощипал редкие светлые усы, точно такие же, как и у Шатая. Спешился. На его лице могла бы смениться тысяча чувств, но даже ближники сумели определить лишь одно – досаду.

– Интересно как вышло, – негромко проговорил Змей вместо приветствия. – Вот же ведьма…

Другое дело Шатай. Он походил на отца по-колдовски сильно, однако каждая из мыслей, суетящихся в его голове, отражалась на лице. Удивление, страх, радость, снова страх, ненависть, обида… Надежда.

Стрепет ехал по левую руку Большого Вождя. Он тоже ступил на землю, но оглядываться не спешил, словно провинился в чем. Уж кто-кто, а он хорошенько рассмотрел Змея и давно уразумел, от кого ведет род найденыш, воспитанный Иссохшим Дубом. Уразумел, но смолчал. И всего меньше ему хотелось, чтобы кто-то из племени, а то и сам Шатай, выдал его тайну. Но Змею до Стрепета дела не было. Он спросил у Шатая:

– Как звать тебя?

– Шатай, – глухо выдавил тот.

– И откуда же ты взялся, Шатай?

Стрепет напрягся: того и гляди взлетит от натуги! Но Шатай и не подумал указать на него:

– Я найдэн в Пустых зэмлях. И воспитан стэпью.

– А кем рожден?

– Нэ знаю. Но даже слэпой увидит, что ты к тому приложил руку.

Змей самодовольно разгладил редкую короткую бороду:

– Я овладел многими женщинами. Но не думал, что хотя бы одна из них сумеет зачать.

– Многими? – Шатай глядел прямо в глаза Змею. Кто другой поплатился бы за подобную дерзость, но шляху, узнавшему эти глаза, терять было нечего. – И женщинами этих зэмэль тожэ?

Змей задумался, но думал он будто совсем не о том, о чем спросил его наглый шлях. Однако ответил:

– Да, и здесь я бывал тоже. Помню, что местные бабы горячи и упрямы. Их приятно ломать. Что же, раз ты спросил, верно, и она помнит меня?

Шатай процедил:

– Да. Она помнит.

Бедная Дола и хотела бы – не забыла. Потому что дочь с синими глазами, каковых ни у кого боле не встретишь на юге Срединных земель, служила живым напоминанием. Значит, не соврала. Значит, аэрдын не станет женой шляху, даже если Шатай чудом спасется, а срединный княжич отступится от нее.

Змей же рассуждал:

– Уж точно ты не рожден от моих братьев или от отца, потому что я убил их всех. – И вдруг заключил: – Стало быть… буду звать тебя сыном.

– Нэ будэшь.

– Почему же?

Шатай сжал кулаки:

– Потому что я убью тэбя.

Змей ядовито усмехнулся:

– Когда-то давно степная ведьма сказала, как я умру. Иногда я думаю, что она не соврала, потому что многие с тех пор пытались отправить меня в Тень. Те из них, кому достало ума передумать, сейчас несут мое знамя. Остальные досыта накормили смрадников. Тебя ждет либо одно, либо другое.

– Жэнщину, что взял ты против воли в этих зэмлях, зовут Дола. А ту, что воспитала мэня как родного, звали Нардын. Ты помнишь эти имэна?

– Я не запоминаю имен.

Шатай деловито кивнул. Таких слов он и ждал.

– Спэрва ты убил ту, что воспитала мэня. А послэ ты отнял ту, что выбрала мэня в мужья. Ты отнял их обэих, и тэпэрь я убью тэбя. И мнэ нэт дэла до того, что напророчила тэбэ вэдьма.

К Власу вернулся дар речи как раз вовремя, чтобы цыкнуть:

– Молчи!

Но Шатай плюнул на землю перед собой, тем самым нанося оскорбление врагу. Змей не обиделся:

– Все же ты не безродный щенок. Ты достойный сын своего отца.

– У мэня нэт отца. Нэт плэмэни. И нэ будэт жэны. Но у мэня есть мэсть.

Прежде чем слова сорвались с языка, сорвался с пальцев нож и стальной стрекозой полетел к Большому Вождю. Но прозвания не дают просто так – Змей ушел в сторону, рукоятью меча отбив клинок.

Влас едва в голос не застонал. Пропали мирные переговоры, пропала деревня! Но Змея выходка нежданного сына порадовала. Он рассмеялся:

– Теперь вижу, что не только лицом ты похож на меня, но и нравом. Что же, моя кровь не могла породить труса. Умеешь ли ты сражаться как мужчина или только бьешь исподтишка?

– Ты нэдостоин того, чтобы сражаться с тобой чэстно. Ты нэ чтишь обычаев. Ты бэрешь жэнщин силой!

– Я беру силой все, что пожелаю. Женщин. Воинов. Земли. А ты выглядишь так, словно побираешься у помойной кучи. Разве это лучше? Разве достойно сыну Большого Вождя стоять с горсткой земледелов и молить о пощаде?

Тут уж вступил Влас:

– Разве мы молили о пощаде?

Змей равнодушно пожал плечами:

– Сейчас или к закату, но вы падете на колени. Если станете упрямиться, то на брюхе ко мне приползут лишь немногие. Но приползут. Я видел это не раз в степи.

– Но ты не в степи сейчас. Ты пересек границу и ступил на Срединные земли, и здесь правят иные законы.

– А ты знаешь закон? – Змей вскинул над головой меч, крупные капли застучали по лезвию. – Вот единственный закон, который я чту. Кто ты такой, чтобы перечить ему?

– Я княжич Срединных земель. Начиная с границы и до севера – моя власть и власть моего отца. Уходи с миром, вождь из степи. Иначе объявишь войну не только этой деревне, но и всему Срединному княжеству. Тебе не совладать с нашими воинами.

Змей добродушно пихнул Стрепета локтем, но тот не улыбнулся в ответ, а лишь сильнее сдвинул к переносице густые брови.

– И где же ваши воины? Что-то не вижу никого, кто готов был бы пролить за тебя кровь. Я убью всех, кто встанет на моем пути. Сначала в этой деревне, потом в следующей, и так до самого края твоих владений. Срединные земли покорятся Змею, как покорилась степь.

– Стэпь нэ принадлэжит никому! – влез Шатай.

– Ошибаешься. Степь принадлежит тому, у кого достанет сил удержать ее.

– Довольно! – Влас приосанился и вышел вперед. – Я знаю, для чего ты явился в наши края. Тебе нет дела до этой деревни, как и до всех Срединных земель. Тебя привел он, верно? – Княжич перевел взгляд на Стрепета. – Что стоишь, вождь? Да и вождь ли ты теперь, если поклонился тому, кого так ненавидел?

Стрепет оторвал от земли тяжелый взгляд:

– Я защищал свое плэмя.

– Не ври хотя бы себе самому. Ты хотел отплатить мне за обиду. Верно? Такова цена твоей гордости? Что ж… – Влас отстегнул ножны и отбросил в сторону, а после бесстрашно пошел вперед.

– Стой, ты! Они тэбя исполосуют мэчами!

Шатай ухватил его за рукав, но Влас обернулся и ободряюще подмигнул шляху.

– Меня – может быть. Но после этого, дадут боги, битвы не будет. Теперь ты за главного, – сказал он.

Наконечники вражеских стрел глядели княжичу в живот, но он не дрогнул. Остановился грудь в грудь с бывшим вождем Иссохшего Дуба и сказал:

– Слушай же мое слово, Стрепет… – Лицо княжича закаменело. Он опустился на колени, и руки его подрагивали так, словно силились стянуть огромную открытую рану. – Вот моя голова. Руби. Я был глуп и совершил ошибку. Я прошу прощения пред ликом Рожаницы, – махнул он на нависающий над ними холм, – у тебя и у твоего племени. Я, и только я повинен в том, что мы не заключили мир, а стали врагами. И я готов кровью смыть этот позор. Возьми мою жизнь как залог мира. И пусть граница останется нетронутой.

Гордый, высокомерный княжич. Своевольный и упрямый. Надменный, непреклонный. Он стоял на коленях пред тем, кто протащил его на аркане через полстепи, и молил… нет, выторговывал мир ценою своей жизни.

Рожаница глядела на него сверху из морщин коры священной липы. Сколько стоит жизнь твоя, княжич? Не землю предков ведь спасаешь, не целое войско, не родичей. Лишь кучку упрямцев, таких же, как ты.

– Ну, – сказал Змей, – парень прав. Ты привел нас сюда. Руби. – Он подкинул меч в воздухе, поймал за лезвие и подал Стрепету.

Тот, помедлив, сжал рукоять:

– Эти люди чужие тэбэ.

Княжич покачал головой:

– Они мое племя. И я должен их защищать. Пришлось попасть к тебе в рабство, чтобы уразуметь это. Об одном лишь жалею.

– О чем жэ?

– Что того не случилось раньше.

Стрепет ногтем попробовал клинок – острый. А иных у Змея и не водилось. Большой Вождь следил, прищурившись и не мигая. Ну точно змей! Лезвие легонько поцеловало обгоревшую шею, но княжич не отпрянул. Напротив, он улыбнулся, откинул волосы на сторону, чтоб не мешались, и подставил голову:

– Руби, Стрепет. И пусть эта смерть станет последней на границе.

Изогнутый меч прочертил дугу в воздухе, Шатай вскрикнул и кинулся вперед, но багрец не окрасил серые дождевые струи – меч улетел в грязь.

– Ты был плохим вождем для своего плэмэни, – сказал Стрепет, – но ты измэнился. Я нэ стану казнить тэбя. Довольно и того, что ты уже принес мнэ в дар.

Не порадовало Змея увиденное… Вечно одолевающая его тоска отступила на миг, но вернулась стократ сильнее. Он поджал губы и поманил Бруна, что-то шепнул тому на ухо. Никто не глядел на них. Все глядели на бывших врагов, что встали один против другого и поклонились: наконец-то равные.

– Да будет мир меж нашими землями, – молвил княжич. – Свежего ветра в твои окна.

– Свэжэго вэтра…

Не видали прежде ни Срединные, ни Мертвые земли подобного. Вожди скрепили договор, каждый крепко сжал предплечье другого.

Руки их не успели разомкнуться, когда к Власу и Стрепету на негнущихся ногах подошел ближник Брун. Он открыл рот – сказать что-то, но передумал. Снова вдохнул, но и на сей раз не сумел заговорить. Покосился на Змея, и тот ободряюще кивнул. Знал бы Стрепет, с кем годами ходил в одном обозе, кого приблизил к себе после смерти сыновей, с кем делил костер… Брун медленно наклонился, вынимая из-за голенища сапога нож. Любой успел бы перехватить его и отбить атаку. Любой, кто поверил бы, что шлях покусится на своего вождя…

Брун вонзил короткое лезвие Стрепету под ребро и провернул. Бывший вождь упал, не проронив ни звука. Лицо его, заросшее лохматой бородой, скрылось в грязи, как мгновением раньше скрылся меч, что принял он из рук Змея.

– Смэрть трусам, – раздельно произнес Брун и голодной шавкой обернулся на Змея: все ли сделал, хозяин? После поднял отброшенный меч, обтер со всех сторон и вернул владельцу.

Змей принял его с гримасой брезгливости, смахнул стекающие по лбу бусины влаги и проговорил так, чтобы услышали все:

– Здесь вождь один. И имя ему Змей. Я решаю, быть ли миру или войне, а не этот слабак.

Влас таращился на нырнувшее в грязь лицо Стрепета. Лужа пузырилась, но поди разбери – дыхание заставляет бурлить ее или хлесткие струи воды. Где-то далеко-далеко выругался Шатай, звякнуло железо. Но кто с кем бьется, не понять…

Княжич с усилием перевернул Стрепета на спину, чтоб не захлебнулся:

– Вождь! Вождь, не смей умирать!

Над головой княжича оглушительно громко зазвенели клинки: то шляхи из племени Иссохшего Дуба кинулись биться за своего главаря. Бывшего, но все ж не потерявшего уважения. Влас и не заметил, как окружили его, обороняя, те, кого он звал врагами. В числе прочих сражался и Шатай. А княжич наклонился к Стрепету, ловя его последний вздох.

– Я жэ…

– Что, вождь, что? Говори!

– …сказал, что мира меж нашими зэмлями нэ будэт, пока жив… Тэпэрь… пришел срок.

На суровом лице вождя расцвела робкая улыбка. Нынче его встретит в небесных чертогах не только Хозяйка Тени. Его будет ждать та, с кем Лихо разлучило давным-давно.

Княжич дрожащей рукой закрыл навеки ослепшие глаза Стрепета, и разом звуки бойни заполнили все его существо. Крики и лязг клинков, стоны раненых. Остатки племени Иссохшего Дуба дрались как зверье, не чая выйти из битвы живыми. Тем и были страшны. Но немного их было…

Всего меньше Влас хотел втягивать своих людей в битву. Змей прав: не воинами были жители Тяпенок, лишь отчаянными земледелами. Хорошую хитрость княжич задумал на случай, если не выйдет договориться миром. Он заманил бы врага в селение, а попрятавшиеся мужики окружили бы их. Со сторожевых столбов полетели бы жалящие стрелы, полилась бы кипящая жижа, приводя в безумство противника… Навряд они бы выжили, да и саму деревню ждала разруха, но и войско Змея проредили бы так, что спасшиеся еще долго не совались бы к срединникам. Хорошая была хитрость… Жаль, что не довелось проверить ее на деле.

Влас поднялся, локтем вдарил прорвавшегося через кольцо защитников шляха и свистнул в два пальца.

Видимо, правы степные обычаи: не свисти – не будет жена любить. Потому что любить уже будет некого.

Условный сигнал пробудил засевших в засаде селян. Старики, с луками стерегущие врага, наконец пустили стрелы в полет. Крики тех, в кого вонзились наконечники, вплелись в песнь натянутой тетивы.

Быть сече…

* * *

Жестоки сыны Мертвых земель! Заместо воды пьют кровь, заместо мяса грызут тела врагов. Хозяйка Тени ходит за ними след в след, ибо ведает: где шляхи, там и ей найдется пожива. Шатай вырос с ними. Шатай стал одним из них и рубил без разбору своих и чужих. Но никому не ведомо, как сплетет Рожаница полотно судьбы; вот и вышло, что юный найденыш нашел семью дважды. В семье Иссохшего Дуба научился он зубами вырывать кусок посытнее, на языке железа и огня спорить с друзьями и недругами. В семье срединников узнал, что не стыдно вечерами шутить и петь песни, что и его, никчемного выкормыша, может выбрать женщина, что даже тот, кого ненавидишь всем сердцем, не предаст, когда дойдет до драки.

Они сражались с Власом спина к спине, и каждый знал, что другой скорее костьми ляжет, чем пропустит врага. Если смилостивятся боги и проведут через битву обоих, Власа и Шатая, то после они вновь начнут жалить друг друга едкими словами. Но то после. Когда мягкой тряпицей сотрут с клинков руду и перевяжут раны.

Шатай дышал сквозь стиснутые зубы и считал про себя удары. Во рту пересохло, колени подгибались от усталости, а противники снова и снова накрывали их черными волнами. Шляхи из племени Иссохшего Дуба мстили за павшего вождя. Тело Стрепета недвижимо лежало на земле, и отличить друзей от врагов можно было лишь по тому, что первые не отдавали его на растерзание.

Страшен был Змей! Не осталось в нем ничего от человека, лишь животная жажда и азарт! На щеках темнели капли крови, волосы слиплись. С небес падала вода, но его тело омывала лишь рдяная липкая жижа. Рожденный в чужом краю, Змей был истинным сыном Мертвых земель, потому что сам нес смерть.

Подле него рубился Брун. Убийца, чаявший заслужить уважение нового вождя, предав старого. Он жался к Змею, не решаясь выступить против бывших соплеменников, потому что ведал: себя не пожалеют, а порвут его на части те, кто звались когда-то Иссохшим Дубом.

Вправе ли Шатай горевать по погибшему? Он, лишивший Стрепета сыновей, похитивший пленников, предназначенных в дар Змею, сражавшийся с ним в Круге, ненавидевший вождя и вместе с тем признававший в нем мало не родного отца?

Шлях был не из тех, кто думает горькие думы. Шатай глядел на Бруна, и внутри у него разгорался пламень.

Рядом бился княжич. Своего меча он в толчее не отыскал, рубился клинком павшего Стрепета. Он ловко прокрутил меч, отгоняя сразу двух противников, кулаком ударил в лицо третьего, превратив его нос в размазню.

– Иди! – крикнул он, без слов поняв намерение приятеля. – Я прикрою!

Ревущим месивом обернулись вражьи бойцы! Не люди – бесформенный зверь когтями рвал собственную шкуру! Ликующие вопли смешались с криками боли, смех звучал проклятием, а проклятия будоражили нутро… А посреди всего этого махал мечом Брун, и Шатай видел лишь его.

Никогда прежде ни Тяпенкам, ни Иссохшему Дубу не доводилось видеть такой сечи. Однако пощады не просили ни старики, опускающие на головы степнякам тяжелые кувалды, ни старухи, камнями закидывающие неприятеля с высоты, ни молодые парни, падающие кровавыми мешками к ногам друзей.

Влас пробивался сквозь толпу с Шатаем вместе, отводя клинком когти Хозяйки Тени от того, кого день назад и сам бы не преминул отправить к праотцам. Но в битве иные законы, и он спасал жизнь шляху так же, как шлях спасал его.

Когда Брун оказался близко, Шатай набрал воздуха в грудь и что есть мочи закричал:

– Хэлгэ!

Не родилось еще на свете степняка, что стерпел бы такое обращение. И отчего-то все сразу поняли, для чьих ушей оно предназначалось. Брун повернулся к Шатаю.

– Нэ смэй говорить со мной, прэдатэль! – прорычал он.

– Пусть мэчи рассудят, кто из нас прэдал свой народ!

Они кинулись один на другого, а Влас – к Змею. Мало ли, решит защитить ближника и вместе с ним станет рубиться с Шатаем?

– Нэ тронь его! – запротестовал юный шлях. – Я убью его сам!

– Конечно, убьешь, – не стал спорить Влас, с трудом уходя из-под удара. – Я его только придержу для тебя.

Змей осклабился, но какой бранью угостил за наглость срединного княжича, Шатай уже не слушал. Нынче у него был один враг, а уж после можно взяться и за того, что посмел назваться его отцом и по попущению богов стал отцом аэрдын.

Снова удар, и от звона ушам стало больно, в глазах потемнело, но привычное к дракам тело без участия разума скользнуло вперед. Наконец Брун оказался на расстоянии удара, и Шатай замахнулся.

Первый же толчок сбил Бруна с ног.

– Я побэждал тэбя в плэмэни и нэ проиграю сэйчас! – взревел Шатай.

Редко бахвальство доводит до добра, не помогло оно и на этот раз. Пока противник медлил, Брун лягнул его под колено:

– Тогда мы оба сидэли у младшэго костра, а тэпэрь я ближник самого Змэя!

Согнувшая ногу боль не остановила Шатая. Он отпрыгнул в сторону, клинком встретил атаку:

– Лучшэ быть свободным у младшэго костра, чэм рабом у старшэго!

– Нэ тэбэ о том судить, приблудыш!

Мечи облобызались вновь, и на сей раз Шатай вложил столько обиды в удар, что Брун не выдержал: запястья его напряглись что есть мочи, но рукоять все одно вывернулась. Не успев проводить оружие взглядом, Брун пал на колени.

– Ты прав, Шатай, – сказал он. – Я был глуп и напуган. Нэ вэдал, что творю!

– Ты жалкий раб, – выплюнул тот.

– Да! Да, я раб своего господина! Нэ я убил Стрэпэта, это все Змэй! Он заставил мэня!

– Ты жалок. – Шатай поднял меч для последнего удара.

Брун взвыл:

– Пощади-и-и-и!

Будучи шляхом, Шатай и не задумался бы. Нет смысла жалеть слабых, степь заберет их так или иначе. Но остался ли шлях шляхом, породнившись с вражьим народом?

Шатай опустил оружие:

– Ты жалок. Мараться еще…

Он отвернулся, будто тут же забыв о побежденном. Но потерявший честь однажды уже не отыщет ее вновь. Ладонь Бруна метнулась к сапогу за ножом. Тем самым, что он вонзил в того, кому клялся когда-то в верности. Мгновение – и жало стремительно метнулось к колену Шатая. Перерезать сухожилие и добить упавшего, как собаку…

Если бы Брун заметил, как ухмыльнулся Шатай, он не довершил бы удара. Уж очень улыбка походила на ту, что блуждала на губах Змея. Шатай подпрыгнул и провернулся прежде, чем ступни вновь коснулись земли. Из-под подошв брызнула грязь, клинок свистнул, прочертив широкую дугу, а голова предателя Бруна, отделенная от тела, потонула в орущем человеческом стаде.

Шатай плюнул на землю. Имел ли он право казнить предателя, если сам нагрешил не меньше? Того шлях не ведал. Однако точно знал, что Стрепет, будь он еще жив, самодовольно хмыкнул бы в густую бороду: не зря все же взял к себе приблудыша.

Она носила имя Нардын и была слишком юна, чтобы брать себе мужей. А может, попросту не встретила еще того, кто стал бы достойным ее любви. В племени Дуба, тогда еще многолюдном, каждый был бы рад омыть ей ноги после дня в пути, хотя Нардын и не слыла красавицей. Кости ее были тонки, а колючий ветер часто приносил с собой кашель, и тогда впалая грудь Нардын краснела и шелушилась. Все берегли Нардын и жалели лишь о том, что навряд Рожаница подарит ей дочерей. Нардын усыхала, как и всё вокруг. Желтела трава, замыкались родники, синие очи озер навеки закрывались. Степь превращалась в Мертвые земли, и Нардын умирала с нею вместе.

Но случилось чудо. На границе Пустых земель молодой вождь поймал и приволок в лагерь мальчишку, дикого, как волчонок. Он отказывался говорить, хотя уже должен бы, не брал еды и лишь изредка пил. Все изменила Нардын. Сначала она просто сидела рядом, выплетая из обрывков кожи наручи, после стала приносить пищу. Все ближе подпускал ее к себе с каждым днем найденыш, пока наконец однажды не позволил коснуться. Она расчесала соломенные волосы и стала звать его Шатаем. Сам ли мальчишка открыл, как нарекла его мать, или Нардын придумала прозвание, того никто не ведал. Зато все видели, что дочь Рожаницы вроде кормит приблудыша, а крепчает сама. Степной ветер уже не награждал ее недугами, сухая кожа стала лосниться, как шерсть сытой кошки, а в вечно печальных глазах вновь зажглись смешливые искры.

Шатай признал в ней мать, хотя по возрасту скорее мог быть ей братом. Нардын же обрела счастье, на которое и не надеялась, – сына.

Тогда Стрепет подумал, что из мальчишки выйдет толк, – Драг и Оро задирали его с первого дня, но, если рядом была Нардын, Шатай отказывался молча сносить обиды. Недокормыш был слабее каждого из них по отдельности, зато сражался яростнее, чем сыновья вождя вместе.

А потом племя Дуба встретило Змея, и Дуб иссох.

В племени было всего три женщины, и ни одна из них не пережила той встречи.

Жена вождя билась наравне со всеми. Ни одному из мужей не пришлось видеть, как Змей берет ее. Она вонзила нож себе в живот, когда поняла, что проиграла.

Жену Кривого враги увели с собой, но уже к следующей ночи ее тело нашли в степи. Господин не пожелал тратить еду и воду на старуху, не способную ублажить его или его воинов.

Нардын умерла на глазах у Шатая. Она спряталась с ним в обрывках шатра и умоляла сидеть недвижимо. Но мальчишка не пожелал отсиживаться, пока умирали те, кто кормил его. Он выскочил из укрытия, и Нардын бросилась за ним. Когда Змей заметил ее, она едва успела отпихнуть сына.

Шатай не запомнил его лица. Лишь тяжелые шаги и смех, с которым он завалил женщину наземь. Но Нардын была слаба: приложи посильнее – и выбьешь дух. Когда Змей порвал платье на ее груди, Нардын уже не дышала, и Большой Вождь брезгливо отбросил ее худое тельце.

До самого конца битвы Шатай лежал подле нее, не отрывая взгляда. Казалось, моргни – и навсегда Хозяйка Тени укроет материнский лик черным пологом. Шатай глядел только на нее и по сей день не мог забыть навек опустевших темных глаз.

Казалось, с тех пор холодные ветра не приходили тринадцать раз. Змей не изменился. Лишь поступь его не казалась больше такой тяжелой, каковой запомнил ее беззащитный найденыш. Зато лицо… Шатай всегда знал, что это он сгубил Нардын. Не пожелал сидеть тихо, не смог защитить, не успел… А теперь он это видел. Нардын убил тот, чье лицо он, Шатай, носил все эти годы.

Змей упивался битвой. Дай волю – убивал бы своих и чужих без разбору. Рубил, топтал останки, хохотал, купаясь в восторге. Он был жесток тогда, много лет назад. Но нынче на человека не походил вовсе. Чудище, нелюдь – вот кто стоял пред Шатаем. И Шатай поднял меч, чтобы наконец избавить степь от его власти.

– Куда?! – Влас вырос как из-под земли.

– Я убью его!

Княжич за шкирку дернул друга назад, чудом избавив от встречи с острием вражеского клинка:

– Ты его и поцарапать не сможешь!

Верно говорил княжич. Пока Шатай бился с Бруном, Влас успел встретиться один на один со Змеем, и о той встрече долго будет напоминать располосованный бок. Влас зажимал его ладонью, а когда отпускал, руда стекала полноводной рекой и чернила штанину. А уж княжич куда как лучший боец, чем шлях, сидящий у младшего костра! Даже если этот шлях всем сердцем ненавидит убийцу матери.

Высоко в небе громыхнуло, да так сильно, что на мгновение холмы накрыло тишиной. То ли оглушило людей, то ли напугало так, что никто дышать не решался. После низкие тучи изрыгнули длинную золотую змею, и ударило вдругорядь, аккурат в корни священного древа на холме.

– Богиня гнэвается! – прокричал кто-то.

У Змея ажно слюна брызнула изо рта.

– Я здесь бог! Бейтесь! – кинулся он в самую гущу, подавая пример.

Уж кем-кем, а трусом Змей не слыл. Только благородства в его храбрости не было ни на птичий клюв. Одна лишь жажда… Мало что радовало Большого Вождя так, как льющаяся кровь, и он проливал ее столько, сколько не мог никто.

Влас теснил шляха прочь, но Шатай не желал спасаться. Он поймал княжича за плечо, срывая горло, закричал:

– Он убил мою мать! Он взял мать аэрдын!

Ливень обращался бурей. Воины оскальзывались и падали, сквозь грохочущую пелену не видать было не только врага, но и собственного меча. Небо опустилось так низко, что клинки раз за разом царапали его сизо-серое брюхо и выбивали желтые искры. Богиня гневалась на непослушных детей и готовилась раздавить их, как суетящихся мошек. Но те не слушали предупреждений…

– Заходи слева! – смирился княжич.

Приказ потонул в ударе грома, но шлях прочитал по губам. Вдвоем они направились к Змею. Ударили так, что никто не выстоял бы. Да, подло и со спины. Но разве есть место чести в бою? Где там сражаться лицом к лицу, когда каждый миг падает замертво один из тех, кто доверил княжичу жизнь?

У Большого Вождя словно на затылке глаза появились. Он вслепую выставил клинок, разом отбрасывая обоих противников, как щенят. Мечи еще не довершили рисунка, а кулак Власа, испачканный в крови, уже несся к боку противника. Змей увернулся, рука лишь оставила алую полосу на его рубахе. Шатай поднял ногу пнуть врага, но тот пихнул его в грудь и зарезал бы, не подоспей Влас. Еще удар, и еще, и снова. Трое плясали как один, и только богам известно, какой мукой отзывалось в телах каждое движение в этом смертельном танце.

– Ты сын своего отца, – рассмеялся Змей, едва не отрубив Шатаю кисть, – но сражаться не умеешь.

– Зато я умею!

Влас прыгнул злодею на спину и с ним вместе завалился в красно-бурое месиво, но и тут опытный воин одолел яростного мальчишку. Влас потерял меч и застонал, прикрывая вспоротый бок обеими руками. Пришел черед Шатаю вернуть долг. На сей раз он не позволил Большому Вождю обезглавить Малого.

– Твоя кровь – мое проклятье! – взревел шлях.

– Моя кровь – лучшее, что есть в тебе.

Мечи со звоном столкнулись, Змей играючи отбивал атаки. Первая, вторая, третья… Но ни одна из хитростей, которым Шатай успел обучиться у срединного княжича, не брала Змея.

– По́лно! Тебе не победить меня. Склонись! Склонись! Склонись!

Снова и снова Змей ударами добавлял веса словам. Уже не мастерством, а удачей и молитвами спасался Шатай от острия. Он завалился назад и едва успел приподняться на локтях.

– Ты слаб, – презрительно бросил ему отец. – Ты не должен был рождаться на свет.

– Но, как видишь, я родился, – процедил шлях.

– Да… – Сталь прочертила борозду через его грудь, разрезая рубаху и вышивая по коже алой нитью. – Ты родился… Убить тебя или… Вот что. – Змей показал зубы, и Шатаю почудилось, что клыки его и в самом деле полны яда. – Станешь моим воином. Я научу тебя держать меч.

Шатай плюнул в грязь:

– Да пошел ты!

Змей провел по зубам бледным языком.

– Да, так и будет, – задумчиво согласился он сам с собою. – Ты станешь моим воином. И быть может, получишь кусок моей власти. И женщин. Ты ведь изголодался по женщинам, сын? Ну так сможешь брать их столько, сколько пожелаешь.

В памяти вспыхнул образ аэрдын. Синие очи, пшеничная коса, ноги, бесстыдно обвивающие бедра срединного княжича… Она будет принадлежать лишь ему. Не все ли равно, одна кровь течет в их жилах или нет? Никто не скажет дурного слова и не посмеет помыслить о жене сына вождя. Быть может, только так и удастся стать ей мужем – презрев законы богов и отбросив честь? Уж чем-чем, а честью ради аэрдын он пожертвовал давненько. А княжич… ему он отрежет то, чем так гордится срединный ублюдок. И вырвет глаз просто потому, что так захотелось.

Столь яркой и сладкой была картина, что Шатай вздрогнул, когда Влас, отчего-то с обоими глазами, напал на Змея. Отец играючи отбил атаку.

– Ты останешься здесь, в грязи, или пойдешь со мной, – сказал Змей. – Ну?

Шатай открыл рот… Но заговорило небо.

Оно закричало так, что глухой услышал бы. И ответом ему стал стон земли. Долго она пела, любовью и уговорами взывая к своим детям, но пришел срок, когда земля боле не могла петь. Она стонала, умирая и захлебываясь кровью, а люди все продолжали вспарывать друг другу глотки.

Подсвеченные молниями, черные тучи на миг расступились, являя взорам разгневанные лики богов. Кто-то закричал и пал на колени, кто-то пуще прежнего зазвенел железом, взывая к милости и принося жертвы небожителям. Вот только не таких жертв желали боги… Священное древо на холме вспыхнуло, как сухая лучина; казалось, от дождя пламя лишь сильнее разгорается, выпуская из ствола мать-Рожаницу. Складки коры чернели и осыпались, дождевые струи плетьми хлестали по спинам нерадивых детей. В грохоте звучал не то крик, не то вой, и стало не разобрать, кричат люди или нелюди.

А после все разом прекратилось, замерло в предсмертной судороге, но лишь для того, чтобы ударить снова. Земля дрогнула, а холм, нависающий над маленькой деревней на границе Срединных и Мертвых земель, величаво сполз вниз, навеки укрывая людей.

Глава 24

Когда те немногие, кого не завалило землей, сумели подняться, буря лишь набирала обороты. Словно челн, разрезающий воду, холм разделил сражающихся надвое, и с какой стороны остались друзья, а с какой враги, было уже не разобрать.

Ком земли давил на грудь, Шатай с усилием откинул его и поднялся на нетвердые ноги. Окрест лежал погост. Поломанные руки и тела, пики и топоры, торчащие из рыхлой черной земли, стоны, доносящиеся откуда-то снизу.

– Влас! – Собственного голоса шлях не расслышал, лишь закашлялся от боли в груди. – Княжич, будь ты проклят!

Земля под сапогом зашевелилась, и Шатай пал на колени, раскидывая ее в стороны. Человек был жив и лепетал молитву Рожанице. Уже неважно, шляхом был тот человек или срединником. Шатай до пояса откопал раненого:

– Дальшэ сам!

И заковылял к следующему. Те, кто освобождался, помогали выбраться остальным. Намокая, земля тяжелела, и чем дальше, тем сложнее было доставать людей из-под нее. Непостижимая тяжесть давила на них: огромная ступня и кусачие мошки, не иначе.

– Помоги!

Шатай двинулся на зов, чтобы узнать в изуродованном теле одного из жестоких бойцов Змея. Нынче он не ломал чужие кости и не раскручивал над головою пращу. Он лежал под огромным валуном, и его тело ниже пояса было расплющено.

– Помоги… – повторил шлях, из его рта потекла бурая пена.

– Тэбэ ужэ нэ помочь. – Шатай осмотрелся, поднял выпущенный кем-то меч и сжал рукоять. – Могу лишь прэкратить твои мучэния.

– Да… – попросил умирающий, и шлях внял его мольбе.

Отчего-то убить на этот раз оказалось сложнее, чем в бою. Горло перехватило, воздуха не хватало, а дождь на щеках вдруг стал горячим. Неужто ради такой кончины сражались отчаянные воины? Неужто Хозяйка Тени не посчитала их достойными гордой смерти? Да и есть ли она – гордая смерть? Или в уродстве, что творится вокруг, и есть ее истинный облик?

Шатай не стал вытирать лезвие. Он знал: еще многие попросят обагрить его кровью.

Кого-то удалось выволочь на равнину. Таких забирали бабы, схоронившиеся в деревне. Милостью Богини сами Тяпенки остались стоять. Лавина слизнула войско, но не тронула избы. Лишь частокол покосился настолько, что превратился в деревянные мостки к домишкам. По другую сторону от завала суетились еще люди – то шляхи вытаскивали своих. Огромное войско Змея накрыло почти целиком, число выживших лишь немного превосходило княжью дружину. Но пока им было не до битвы, как и срединникам. Недобро косясь друг на друга, недавние враги проходили мимо, а то и вместе доставали на свет умирающих и мертвых. Уж не того ли желала Великая Мать, обрушивая на непослушных детей свой гнев?

Но чуду свершиться было не суждено. Оползень всего страшнее прошелся там, где кипела ожесточенная битва. Шатай, Влас и Змей сражались именно здесь. Власа пока было не видать, зато шлях сразу узнал фигуру отца в обрамлении серебряных струй дождя. Он стоял на оплывне, раскинув руки в стороны, и… хохотал. Под его ногами умирали люди, но Змею не было до них дела. Сами боги бросили ему вызов, и Змей принял бой!

Мудрые говорят: покуда змее не отсечешь голову, нечего и думать, чтобы рубить хвост. Змей прошелся взад-вперед, балансируя на неверной осыпи, сапогом отпихнул кого-то, кто, моля о помощи, вцепился в штанину. После повернулся, посмотрел из-под ладони. Мало что можно было разглядеть за стеной воды, но сына он нашел сразу. Змей помахал рукой и приглашающе махнул, мол, жду тебя. А после приложил ладони ко рту и закричал:

– Воины! Гордые шляхи! Не помню, чтобы в Мертвых землях было достойно спасать обреченных! Степь забрала лишь слабых и трусливых! Остальным же время праздновать!

У Змея все еще оставался шатер с рабынями, провизия и добрые воины, которых не задело обвалом. И, набравшись сил, они без труда возьмут лишившуюся почти всех защитников деревеньку.

Шатай двинулся к Змею, но остановился на полпути. Остановился, потому что услышал песню, слова которой придумал сам. Придумал для аэрдын. О вольном ветре и прекрасной деве. О мирных временах и плодородной степи, зеленеющей под ласковым солнцем. Исполняемая неумело, песня все одно была прекрасна. Она вплеталась в перестук дождя и давала надежду тем, кто уже не чаял дожить до следующего утра. По этой песне Шатай и отыскал княжича.

– А говорил, нэ слушаешь, что я там вою, – с облегчением выдохнул он, налегая на обломки дерева, придавившие Власа.

– Потому что под твой вой только помирать, – отбрехался тот.

Мало чести шляху, использующему благородную сталь подобно дрыну, но о том Шатай нынче не думал. Он подоткнул меч под бревно и хорошенько надавил, приподнимая.

– Ты смотри, – утер он лоб, – я вэдь и помочь могу, если сам никак нэ помрешь.

Княжич хотел еще чем-то отплатить за укол, но вместо того оперся о плечо друга и заковылял к Тяпенкам.

* * *

Раненых устроили в Старшем доме, но всего меньше княжич желал занимать место тех, кто больше нуждался в помощи. Вот только незадача: шлях его слушать не желал и силком волок к бабам, что перевязывали пострадавших. И откуда только силы взялись у мальчишки?! Но, едва переступив порог, они оба сели там, где стояли. Потому что по избе носилась, раздавая указания товаркам, травознайка с пшеничной косой. На озабоченном лице ее тревога то и дело сменялась страхом, но она гнала и то и другое, не давая слабины. Прочие девки на нее равняются, так что нечего!

А потом она увидела Шатая с Власом.

– Убью дуру, – восхищенно прошептал княжич.

– Я пэрвый, – поддержал шлях.

Аэрдын кинулась к ним и крепко поцеловала в губы сначала одного, потом другого, не заботясь о том, что там кто подумает. Отстранилась, влепила каждому по пощечине и снова поцеловала.

– Чтоб еще раз… – плакала-смеялась она. – Чтоб еще раз… чтоб только посмели…

Куда там ругаться! Все трое были живы, были рядом. А оплеухи можно и потом раздать…

* * *

– Вот, стало быть, так и вышло…

Влас с Шатаем сидели подле Дубравы Несмеяныча и глядели на него так, словно вот-вот покусают. Старик же лишь усмехался:

– А что? Бабе никто не указ. Что я ее, в мешок сунуть должен был?

Пробегающая мимо травознайка прыснула. В мешок ее, по правде говоря, и сунули. А как обоз отъехал маленько подальше, Шатай ее прямо так, в мешке, и передал Дубраве. Ох и бранилась тогда Крапива! Ох и стрыкалась! Мать с отцом, ясно, в том же обозе ехали, под охраной Посадника. Но пресечь ругань ни один не посмел. Наперво потому, что понимали, как недобро поступил с Крапивой княжич. Ну а еще потому, что под раздачу попасть опасались. Ушла в Мертвые земли от них девчонка запуганная, а вернулась женщина, что кого угодно в бараний рог согнет. Несмеянычу досталось всех больше, но его, старого вояку, не удивить было ни соромными словами, ни щипками да укусами, ни даже колдовством. Крапива ожгла его несколько раз, выпутываясь из ловушки, но то ли кожа у Дубравы огрубела, то ли сама лекарка понимала, что всего меньше он повинен в случившемся.

– Нет. – Влас проводил лекарку взглядом.

Отчего-то даже сейчас, когда она возилась с ранеными по локоть в крови и нечистотах, его колола ревность. Ладно бы еще со шляха одёжу стаскивала и обмывала от грязи. Этот хоть и сидит в печенках, но все ж свой. А тут невесть откуда мужики выбрались, а она к ним как к родным… Так пойдет, не два жениха будет у аэрдын, а двадцать!

Княжич задумался и долго молчал, но все же вернулся к разговору:

– Ты не должен был. Тебе ее сразу в мешке и передали. Попросили только довезти в целости.

– А что она, не целая, что ли?

Влас поворотился к Шатаю. Тот сидел понурившись. В конце концов, его вины в случившемся было всего больше.

– А ты о чем думал?!

– О том, что ты тут один остался! – отрезал шлях. – И что если тэбя кто и убьет, то я!

Дубрава похлопал княжича по плечу, и тот не увернулся потому лишь, что сам сидел с туго перевязанным торсом и двигаться лишний раз не рисковал.

– Ну, чего парня винишь? Он все по чести сделал. Это я недосмотрел за егозой вашей.

В глазах Несмеяныча сверкали смешливые искры, морщины расцвели, подобно позднему урожаю. Недосмотрел… а старался ли?

– Голову бы тебе за такое снять! – пригрозил княжич. – Из-за тебя княженка посередь битвы оказалась!

– Княженка? – удивился Шатай. – С чэго это вдруг?

– А то ты не знаешь! – фыркнул Влас.

Шатай крепко сжал челюсти: княжич умен, а перед битвой Шатай наболтал достаточно, чтобы сложить одно с другим.

Дубрава только руками развел:

– Вот-вот! Она княженка, а я всего-то воевода. Я ей не указ!

– Зато я тебе указ!

– А ты мне приказов не отдавал. Меня вон шлях попросил за ней присмотреть. Не ты.

Сам Несмеяныч пока сил толком не набрался, Власа же Лихо снова наградило ранением, и воевода не преминул добавить:

– Без нее ты б и вовсе дух уже испустил. Как и остальные, кого сюда приволокли.

– Неправда! Меня чуть задело…

Доказывая правоту, княжич попытался вскочить, но со стоном завалился обратно на лежак, устроенный для него у очага. Правду молвить, ранение на сей раз действительно было не таким уж и тяжелым, но оттого не менее болезненным. Зато прочие увечные… Да уж, навряд без Крапивы хоть половина из них избежала бы встречи с Хозяйкой Тени.

Наконец лекарка улучила время навестить своих мужчин. Была она вся потная от беготни и жары, металась то к очагам, на которых ее помощницы варили снадобья, то к больным, но не жаловалась. Того больше – улыбалась. Все ж любимое дело мило сердцу даже в темные времена.

Она плюхнулась на лежак и ласково убрала упавшие на лоб Власу волосы. Тот победоносно покосился на Шатая: раненого или нет, а его она первым приголубила.

– Не кровит? – спросила она.

– Не знаю. Проверь.

Вздохнув, лекарка полезла смотреть повязки, Влас же нахально ухмылялся шляху в лицо и обнимал ее. Когда же Крапива отстранилась, поймал за запястье и притянул обратно:

– Кто тебя просил возвращаться, а? Сказать, что с тобой сделаю, когда выберемся?

Прежде Крапива покраснела бы, нынче же оперлась локтем над головой княжича и склонилась над ним низко-низко. Выдохнула:

– Ну, скажи.

– Подол задеру и бить стану по заднице! Пока скулить не начнешь!

– Я?

– Ты!

– Это кто еще скулить будет, – дерзко фыркнула Крапива и ткнула его пальцем в повязку. – Кабы тебя в бою не ранили, я бы постаралась. Это ж додуматься надо: живого человека – и в мешок! Лечись пока. А как заживет, поговорим.

Настал черед Шатая ядовито ухмыляться, но лишь до тех пор, пока аэрдын не повернулась к нему.

– А ты что скалишься? Думаешь, твоей вины тут меньше?

– Я тэбя защищал!

– А я о том просила?! Один среди вас умный мужик; жаль, не за него я замуж пошла!

Дубрава Несмеяныч приосанился, седые усы его браво встопорщились.

– А что, я, может, и не против…

– Нэт!

– Ты-то куда лезешь, дядька!

Молодые парни возмутились, да сами того так перепугались, что Несмеяныч с Крапивой хором прыснули.

– А что? Я хоть и стар, но еще о-го-го! Так что смотрите у меня!

Лекарка погрозила всем троим пальцем и снова умчалась по своим лекарским делам, а Дубрава поглядел ей вслед как-то странно, отчего Влас с Шатаем неуютно поежились. Невдомек им было, что вояка вовсе не о том думал, о чем они. Старый хитрец лишь хвалил себя за то, что, вопреки воле княжича и просьбе шляха, развязал травознайку и сурово объяснил, что к чему. Она выслушала, сдвинула брови и отдала приказ с твердостью, каковая не у каждого Посадника имеется, а воевода подчинился и развернул коня.

* * *

После битвы разлеживаются лишь мертвые да умирающие. Остальным же, кого не коснулась крылом Хозяйка Тени, забот хватало: перетащить раненых, поднять рухнувший частокол, собрать потерянное оружие… Мужики и рады: черной богине назло они славили жизнь трудом. Со всеми вместе трудился и Влас, и не было такой работы, каковой бы княжич побрезговал. Ему бы, как и велела травознайка, лежать да рану не тревожить, но куда там! Так уж повелось, что мысли расставить одну к другой Власу удавалось, лишь когда он занят делом. И мысли все были о синеглазой лекарке да светловолосом шляхе. А еще о Змее, на которого оба они походили, как брат и сестра.

Когда на глаза княжичу попался Шатай, он дальше тянуть не стал:

– Эй, шлях! Поди сюда.

Шатай привычно скорчил гримасу: еще он приказов от срединника не слушал! Но подошел и взялся за другой конец бревна, к которому примеривался княжич. Понесли.

– Аэрдын запрэтила тэбэ труд, – не преминул напомнить он.

– Запретила, – не стал спорить Влас. – Она знает?

Шлях равнодушно дернул плечом:

– Эсли нэ сдохнэшь, я эй нэ скажу.

В самом деле не понял или лишь сделал вид?

– О Змее.

Шатай сбился с шага. На мгновение вся тяжесть легла на Власа, и тот едва нутро не изверг через рот. Рана на боку снова закровила.

– Мать открыла ей тайну в дэнь, когда мы приэхали в дэрэвню… Но она нэ знала имэни.

Влас медленно вдохнул и выдохнул, а после велел:

– Положим-ка бревно.

Он коротко замахнулся: заслужил поганый шлях по роже! Но Шатай ранен не был и двигался споро, так что удар вышел такой, что и сказать стыдно. Отдышавшись, Влас пообещал:

– Я тебе кишки выну и за них на березу подвешу! Почему не сказал сразу?

– Потому что ты был бы слишком рад, – развел руками Шатай. – А я надэялся, что это ложь или ошибка.

– Бесчестно борешься, шлях!

– А ты?

– А я… – Влас замахнулся вдругорядь, но плюнул и сел на бревно. Придавил промокшую повязку: не зря все же лекарка воспретила ему вставать. – Дурень я избалованный.

Шатай в охотку согласился:

– Дурэнь и эсть. – Он сел с княжичем рядом. – Шляхи привычны дэлить жэнщин. Дажэ тэм, кому повэзло назваться мужьями, нэ всэгда достаэтся ласка жэны. Так что нэ думай, будто я пэрэстану защищать эе. Мужэм или братом – нэважно.

– А ты не думай, что теперь сможешь от меня избавиться, – отбрехался княжич. – Теперь-то уж мы почти семья.

Шатай посмотрел на холм, отгородивший Тяпенки от Змея, и задумчиво протянул:

– Да уж, с родней мнэ нэ вэзет.

* * *

Сначала буря грозила пробить крышу Старшего дома. А ведь общинная изба ставилась на совесть, крепче и основательнее прочих. Но лекарка на то не жаловалась, ведь только благодаря непогоде бойня прекратилась, а враги разделились надвое по разные стороны обвалившегося холма. Впрочем, можно ли величать их теперь вражьими народами? Те, кого Крапива помнила по племени Иссохшего Дуба, ютились в деревне вместе с недавними недругами. Шатай сказал, что они и сражались с ними вместе после того, как Брун зарезал вождя.

– Где же Брун теперь? – охнула лекарка.

– Тэпэрь он там, где ему и мэсто. В грязи, – ответил шлях.

Беда напомнила о себе, когда буря стала слабеть. Грохот, заглушающий иной раз голоса, стих, по стенам прекратила струиться вода, все реже ударяли кулаками в громогласный бубен небесные жители. В другой день то было бы к счастью, но не нынче.

Крапива выскочила на крыльцо за котлом, нарочно поставленным под дождь. Воды набралось под самый обод, пришлось слить лишнее, и все равно девка не без труда подняла ношу. Доволокла бы и сама, но тут за ней следом выглянул Шатай.

– Зачэм одна выходишь? – недовольно пробурчал он, отбирая котел. – Мало ли…

Крапива кивнула на нахохлившегося дедка, наблюдающего за врагами с высоты. Дозорный спрятался в ветвях раскидистой яблони и укутался в плащ. Цепкий, что клещ: как бы дерево ни ходило ходуном от ветра, оставался на месте и неотрывно следил за врагами.

– Крикнет, случись что. Да и не до нас им пока…

Собралась уж вернуться к раненым, но Шатай крепко сжал ей локоть:

– Постой, аэрдын.

Железное дно котла глухо стукнуло о ступеньку.

– Змэй выжил. Я видэл его.

Крапива помрачнела. Этого бы первым раздавить, а поглядите-ка, боги сберегли…

– Пока гроза не утихнет, он не нападет. А после поговорим.

– Гроза ужэ утихает… И Змэй нэ станэт говорить. Он продолжит биться.

– Тебе почем знать? Змей тоже человек, небось и ему тошно, что столько народу полегло.

– Нэт. – Шатай покачал головой. – Змэй нэ чэловэк. Он тварь. – Костяшками пальцев он стер капли воды с ее щеки. – Уходи, аэрдын. Бэри жэнщин, и спасайтэсь, пока еще можно.

Известный лишь деревенским лаз, по которому Крапива с Дубравой пробрались обратно в Тяпенки, сгинул вместе с частоколом, окружавшим селение. Что же, тем проще будет уйти в лес. И навряд кто-то заметит беглянок, пока бушует гроза. Лекарка высоко вздернула нос:

– Вот еще! Я не брошу раненых!

– В мэшок бы тэбя, – мечтательно проговорил Шатай.

– Пробовал уже. И что?

Шлях невесомо коснулся губами ее темени:

– Я должэн обэрэгать тэбя. Я вэдь брат тэбэ.

– Оберегать как брат, – весело согласилась она, – и слушаться как мужчина. Так Рожаница завещала.

– Да…

Завещала. Много что Рожаница завещала из того, что Шатай уже нарушил. Шлях с отвращением посмотрел на курган, под которым остались погребенными десятки, если не сотни воинов. Совсем юный, он к своим годам пережил куда как больше, чем Влас и Крапива, вместе взятые. Как знать, вдруг он и мудрее их обоих окажется?

Шатай поймал ее за рукав и дернул на себя. Крапива поскользнулась, упала в его объятия и на миг нырнула в темноту.

* * *

После позорного сражения Змея не радовали ни наложницы, ни обозы с пищей и оружием, что удалось сберечь. Запасы и рабыни, как водится, шли в самом хвосте войска, оттого оползень не задел их. Но что толку, если оружия теперь больше, чем уцелевших людей? От несметного воинства осталась жалкая кучка, которой едва хватит снести деревню, когда закончится гроза. И уж он постарается, чтобы срединники и предатели-шляхи успели пролить изрядно слез, прежде чем он позволит им умереть.

От ветра и воды их спасали своды того самого холма, что похоронил остальную часть воинства. Кто-то даже смел роптать, мол, Рожаница сказала свое слово, уходить надобно, а не вдругорядь испытывать ее терпение. Тогда Змей выволок из шатра одну из рабынь и крикнул:

– Если боги хотят остановить меня, так пускай сделают это. Ну!

Когда же ответа не последовало, он втоптал голову женщины в грязь и держал так до тех пор, пока она не перестала дергаться.

– Вот где ваши боги, – сказал Змей. – Тем же, кто все еще со мной, я жалую награду.

Шляхи сомневались недолго. Рабыни, горячая пища и сухая одежда усмирили их нрав. Боги далеко, и есть ли им дело до людей, поди пойми. А тепла и ласки хочется уже сейчас.

Полы шатра раздувались от порывов ветра, а воду, проминающую крышу, то и дело приходилось сливать. Но невольницы ублажали мужчин, и те все меньше вспоминали о гневе Рожаницы. Одного только Змея не радовал ни очаг, ни покладистая Лада, уже дважды предлагавшая себя господину.

С тоской и яростью Змей был знаком, а вот чувство, одолевающее его сейчас, оказалось в новинку. Однако, когда ему донесли о мальчишке, явившемся на поклон, Змей не удивился. Все пред ним падали ниц. Рано или поздно. Ясно, что и этого стоило ждать.

Полог шатра откинули, и мальчишка вошел; Змей брезгливо поморщился. Промокший, чумазый, тощий, жалкий. И это – его сын?! Его кровь? Тот, чья воля к жизни оказалась настолько сильна, что поборола чудодейственное снадобье, раз и навсегда лишившее Змея возможности продолжить род?

Впрочем, в одном ему было не отказать. С собой мальчишка, имени которого Змей не запомнил, привел девку. И девка была хороша! Она уставилась в землю и не смела поднять на него глаз, неумытая и потерянная. А какой еще быть бабе, что попала на войну? Но Змей не был брезглив. Он мог бы разложить ее прямо такую, удерживая за пшеничную косу, отяжелевшую от дождя. Добрый подарок принес ему сын!

Змей пригладил усы и редкую светлую бороду, упиваясь напряжением, что повисло в шатре. Согнул одну ногу и небрежно оперся о колено.

– Ну, – произнес наконец он, – с чем пожаловал… сын?

Не зря он держал подле себя немолодую, но понятливую Ладу. Рабыня налила в кубок багряного вина и подала господину. Змей отхлебнул, выжидая, что скажет мальчишка.

Тот расправил плечи и гордо вскинул подбородок, но выше и крепче от этого выглядеть не стал. У него и голос звучал по-девичьи высоко, а под конец так и вовсе сорвался.

– Мало чэсти тому, кто сражается нэ с воинами, а с сэлянами.

Змей хохотнул:

– Честь придумали те, у кого недостает силы, чтобы победить. Напомни, как там тебя?

– Шатай…

– Шатай… Имя для труса. Я выберу тебе новое, если заслужишь. Так вот, Шатай, разве много чести в том, что ты явился ко мне?

– Нэт, – ответил мальчишка. – Но я готов отдать свою чэсть тэбэ. Потому что иногда жизнь дорожэ чэсти.

– А это верно. Жизнь ценнее прочего. И ты не глуп, раз решил сберечь свою.

– Нэ свою. – Шатай глядел исподлобья, готовый вот-вот кинуться на отца. Но меч отобрали караульные, да он и оружный не справился бы с Большим Вождем. – Я здэсь, чтобы спасти жизнь сэстры.

Девка, что мальчишка приволок с собой, вскинула ярко-синие глаза. И хотя Змей нечасто любовался на свое отражение в воде или начищенном железе, он узнал их. Узнал – и не поверил.

Он побывал на юге Срединных земель лишь однажды. Тогда Змей был моложе и глупее, с ним было совсем мало людей. И, что всего главнее, тогда он еще не получил свое предсказание и не выпил зелья, оборвавшего род. А еще тогда он увел с собой женщину. Гордую, статную. Она не желала кланяться и не покорилась даже тогда, когда он волоком протащил ее по степи. Мальчишка назвал имя Дола, но Змей тогда не спросил ее имени, оно было ему ни к чему. Разве может такое случиться, что, сбежав, рабыня спаслась не одна?

Взгляд девки горел непокорным пламенем. Казалось, она вот-вот вырвет запястье из ладони Шатая и… нет, не побежит. Такие не бегают. А вот кусаются и царапаются до последнего, до тех самых пор, пока мужчина, навалившись сверху, не покажет, где их место. Так она поступит. Так поступила и ее мать.

Змей медленно провел языком по губам:

– И что же, ты поклонишься мне и понесешь мое знамя лишь ради того, чтобы она жила?

– Да.

– А знаешь ли ты, – ненадолго прикрыл глаза Змей, представляя то, о чем говорит, – что я могу приказать своим воинам и они будут брать ее по очереди до тех пор, пока она не перестанет кричать?

Девка прижалась к брату, осознав наконец, куда попала. Да и у мальчишки черты ожесточились, сделав его совсем неотличимым от отца.

– Ты звал мэня к сэбэ. Обэщал власть и жэнщин. И я пришел. Сдэржи свое слово, и я вэсь твой.

Змей развел руками:

– Как же узнать, что ты не лжешь? Положим, я сделаю тебя своим воином, и эта…

– Сэстра.

– Баба. Эта баба останется жива. Почему бы тебе не перерезать мне глотку, как только представится случай?

– Потому что я буду тэбэ вэрэн.

– Верность не обещают. Ее доказывают.

Рука Шатая привычно метнулась к поясу, но ножен при нем не нашлось.

– Я докажу. Скажи мнэ, кого зарэзать, и я сдэлаю это.

– Убивать легко, – задумчиво протянул Змей. – Я возьму другое.

– Что?

– Ее.

Синеглазая сжалась в комок. От нее повеяло страхом. Ох, как сладко от нее повеяло страхом! Как быстро этот запах пробудил в Змее желание!

– Не бойся, – хлопнул он себя по колену, – иди сюда. – И Шатаю: – Я не убью ее и даже не сделаю слишком больно. Но первая ночь – моя. А ты будешь смотреть и тем докажешь свою преданность.

У Шатая затряслись ладони.

– Нэт!

– Ну или я могу кликнуть десяток… нет, лучше два десятка парней. Они давно не пробовали никого новенького.

– Она твоя дочь! Боги свидэтэли…

– Нет никаких богов, кроме меня! – рявкнул Змей. – Я могу брать все и всех, кого пожелаю!

– В ее жилах тэчет твоя кровь…

– Она потечет по земле, если вы оба не подчинитесь!

– Я пришел к тэбэ ради нэе. Сжалься. – Помедлив, Шатай опустился сначала на одно, после на другое колено и униженно пополз к отцу. – Я поклянусь тэбэ в вэрности, но ее…

Змей скрипнул зубами – он не терпел, чтобы с ним спорили.

– Никто не тронет ее. Только я. Один раз. А после дам тебе обещанное.

– Лучшэ убэй мэня.

– О, я убью, не сомневайся. Но лишь после того, как ты увидишь, что станет с ее телом, если попробуешь предать…

– Отец!

Голос прозвучал необычайно твердо. Не всякая девка пред родичами так сможет, что уж говорить о Большом Вожде. Но синеглазая не дрогнула.

– Отец, – повторила она, – одумайся! Я – кровь твоя! Я и Шатай. Столько лет ты сеял лишь боль и горе, но наконец твое семя дало иные всходы. Что это, если не воля Рожаницы? В нашей власти все изменить, в нашей власти возродить степь и принести мир Мертвым и Срединным землям!

Песнь степи грозным набатом звучала в словах аэрдын. Шатай слышал ее, но Змей уже нет. Он не дал ей договорить:

– Власть здесь только у меня. И воля тоже только моя. Ты мне не дочь, а всего-навсего очередная баба, и мне нет дела до того, чья кровь течет в твоих жилах. Ты ляжешь под меня или умрешь.

Тень легла на чело аэрдын. Она сухо коротко кивнула и скинула плащ, а после него сарафан. Осталась в льняной рубахе, едва прикрывающей колени.

– Сдержи данное слово, – сказала Крапива, – и я возлягу с тобой.

Вся ненависть, подготовленная для отца, выплеснулась из Шатая на сестру.

– Срэдинная шлюха! Ты нэ посмэешь!

Но Змей дружески похлопал по щеке сына и сказал:

– Она поумнее тебя будет. Сядь здесь и смотри. Поглядим, чего стоит твое обещание.

В синих глазах стояли слезы. Девка обхватила себя руками, но тем самым лишь сильнее очертила тканью грудь:

– Он вправе требовать, Шатай… Прости меня. Так… так нужно. Докажи ему…

Негнущимися пальцами она стащила рубаху с одного, а после и с другого плеча. Змей одобрительно следил, как скользит по округлым бедрам ткань, как по обнаженной коже разбегаются мурашки – не то от холода, не то от страха. Кто-то из воинов подал голос:

– Все ж лучше, чтобы послэ дэвку отдали нам!

И Змей, сам от себя не ожидая, рыкнул:

– Прочь пошел! Все прочь, кроме рабынь!

Мужчины вышли, а самый неугомонный получил от приятеля оплеуху: такого представления лишились лишь оттого, что у кого-то слишком длинный язык!

Девку не сильно-то успокоило то, что свидетелей ее унижения стало меньше. По щекам скатились крупные капли, и она зло вытерла их плечом.

Нет, Змей не сдержит слова. Девка хороша, и взять ее лишь однажды – великое упущение. И ему нет дела до того, насколько противно богам и людям то, что он собирается сотворить с нею.

Шляхи часто обсуждали, что степные женщины пригожи, но Змей с тем не соглашался. Невысокие, с раскосыми глазами и обветренной кожей, с темными пятнами, появляющимися на лице и ладонях еще раньше, чем девки входили в лета… Приноси женщины ему больше удовольствия, Змей давно велел бы привозить к себе рабынь из Срединных земель. Чтобы они были похожи на ту, его первую. Но невольницы, как и все прочее, с годами перестали радовать его. Эта же… Что ж, она будоражила нутро. Похожая на мать, зацелованная солнцем, с густыми, не то что у шляшенок, волосами, с огромными испуганными глазищами-озерами. Нет, все же глаза он ей после выколет. Не дело. Кожа нежная и мягкая даже на вид, ни шрама, ни родинки. Так и тянет нарисовать лезвием ножа алый узор! Впрочем, узор на коже у девки вроде и без того был. Едва заметный, зеленоватый… В полумраке шатра не разобрать, жилы проглядывают сквозь тонкую кожу или странный рисунок, напоминающий стебли крапивы.

Шатай дернулся, но Змей перехватил его. Кому стороннему показалось бы, что отец крепко обнял сына, на деле же Змей ударил его в живот и, прижимая к себе, прошептал:

– Сиди смирно, щенок, или меж ее ног окажется меч!

Шатай шмыгнул носом и сел, недвижимый как камень.

– Иди сюда и ложись. – Змей кинул на пол перед собой звериную шкуру. – Не так! Медленно иди. Красиво. Так, как вы, бабы, пляшете.

Судорога прошлась по ее телу, но девка оказалась неглупа и спорить не стала. Пошла в самом деле так, что воздуха перестало хватать.

– Глядите! – засмеялся Змей, указывая на пленницу. – Вот как надо ходить! Вы же двигаетесь, как звери!

Наложницы не ответили и лишь отодвинулись еще немного, дабы господин не обратил свой взор на одну из них: пусть вдоволь натешится с новой девкой, лучше не мешать.

А двигалась та и верно будто рыбешка в воде! То шагала плавно, почти невесомо, то юрко ныряла вниз, покачивала бедрами, как плавниками. Танцевала, а не шла! Когда же наконец опустилась пред господином на брошенную шкуру, у того от нетерпения в глазах потемнело. Он накинулся на нее, как смрадник на добычу, придавил к шкуре, заломил руки…

– Хочу, чтобы ты кричала, – сказал он и впился в губы Крапиве долгим влажным поцелуем.

Она снова содрогнулась. От страха? От отвращения? От ответного желания? Змей не ведал. Обезумевший, он срывал с себя одежду, дабы всем телом прильнуть к красавице, взять все, что женщина может дать мужчине.

Он ждал, что Шатай встанет на защиту сестры. Уверен был, что попытается остановить непотребство. Но Шатай сидел затаив дыхание. Так тихо, что стоило заметить это раньше…

Кожа девки была гладкая и теплая. Нет, горячая. Кипяток. Железо раскаленное! Слишком поздно Змей понял, что сейчас жар принесет с собою боль. А девка вдруг переменилась в лице. Не напуганная рабыня, не униженная дочь лежала под ним, а жестокая богиня. Она обхватила его ногами и руками, прижалась всем телом.

– Получи же то, что заслужил, – прошептала Крапива.

Змей заорал, а бесшумно подкравшийся Шатай поднял нож, что так удачно успел выкрасть у отца. Воином он, может, был и не самым умелым, зато лазутчиком – каких поискать.

Шатай поймал ее за рукав и дернул на себя. Крапива поскользнулась и на миг нырнула в темноту. Но лишь для того, чтобы в следующее мгновение оказаться в объятиях брата.

– Когда впэрвые увидэл тэбя… Вон там, в том домэ…

Шатай кивнул на избу Свеи. Окна ее нынче зияли черными провалами – все, включая Матку, трудились под началом лекарки.

– Сразу влюбился? – смущенно улыбнулась Крапива.

– Нэт…

Девка вспыхнула:

– Как это нет?!

Шатай же лишь крепче прижал ее к груди:

– Понял, отчэго ваша власть над нами так сильна. Дочэри Рожаницы прэкрасны… И тогда я узрэл это. Но понял… понял много позжэ, почэму богиня благословила вас.

– И почему же?

– Потому что вы мудрэе и смэлэе нас. Пока мы борэмся друг с другом, вы лэчитэ. Кормитэ. Рожаетэ дочэрэй. И вы нэ прогоняетэ нас, когда мы проигрываем битвы. Ты жэлала княжичу смэрти? Там, в стэпи. Он вэдь обидэл тэбя.

Он шляха пахло сырой землей и кровью. Всего сильнее Крапиве хотелось умыть его чистой водой, чтобы боле ничто не напоминало о жестокой сече.

– Наверное… Поначалу…

– Он обидэл тэбя. И продолжал трэпать языком, но ты все равно нэ отомстила ему.

И верно, продолжал. Как дикий волчонок, оказавшийся в теплой избе, кусался снова и снова, уверенный, что его приволокли лишь для того, чтобы выждать и напасть.

Крапива покачала головой:

– Нет. Не желала. Боялась его, это да. Но смерти он не заслужил. Хорошую трепку разве что, ну да ее он и так получил.

– А шляхам? Тэм, кого привел Змэй?

– Я просто хочу, чтобы они ушли, – прошептала травознайка.

Шатай коснулся губами ее темени:

– Вот поэтому.

– Что?

– Поэтому я люблю тэбя, аэрдын.

С навеса тонкими струями стекала вода. Еще немного – и струи станут каплями, а там и вовсе пропадут. И тогда попрятавшиеся от непогоды люди снова превратятся во врагов и друзей.

Шатай подставил под струю ладонь, набрал пригоршню и плеснул себе в лицо.

– Все жэ плохо, что ты нэ уехала с Посадником, – сказал он.

– Ты тоже не уехал.

– Тогда этот наш… – криво усмехнулся он, – погиб бы.

– Да.

– Он хотэл остановить бой в одиночку. Но нэ знал главного.

– Чего же?

– Что змэе надо рубить голову. – Шатай отстранился, но продолжал сжимать плечи Крапивы, словно это придавало ему сил. – Много раз мы с ним рэшали, кто храбрэе или умнэе. Но забыли о главном: Рожаница оставила нам своих дочэрэй. И слушать нужно их. Поэтому я скажу тэбэ, что узнал и что задумал, а ты рэшишь, будэшь ли со мною рядом.

Все, чем Змей унизил степь, стократ усилилось и вернулось к нему. Ожог, схожий с теми, что оставляют листья крапивы, не разлился по коже, а проник до самых костей, отрывая от них мясо. Тот, кого боялись и ненавидели, орал и плакал, как мальчишка. А аэрдын лишь крепче прижималась к нему обнаженным телом, и оно дарило не наслаждение, а новые и новые волны боли.

– Заслужил, – шептала травознайка, и синие глаза ее полнились не страхом, нет. Торжеством!

Стальная стрекоза вспорола кожу. Пол окрасился алым, а лицо Шатая – ликованием. Лезвие ножа выскользнуло из раны лишь для того, чтобы вонзиться вновь. Он готовился бить снова и снова, пока труп Змея не превратится в бесформенное месиво, пока не исчезнет все, напоминающее, что когда-то и он звался человеком. Но Змей не зря слыл умелым воином. Он вырвался из объятий подлой девки и пихнул Шатая так сильно, что худощавое тело впечаталось в кожаную стену шатра, а та, прогнувшись, снова выбросила его вперед. Нож упал меж противниками. Однако воины, заслышав возню, не вбежали и не выручили господина: Змей славился жестоким нравом, и мешать ему учить уму-разуму рабынь никто не посмел.

– Я убил своего отца и братьев. – Тяжело дыша, Змей поднялся в полный рост. Из раны чуть выше пояса струилась кровь, а тело в тех местах, где касалась его аэрдын, напоминало освежеванную тушу. – Я не доверился бы ублюдку, которого принесла неизвестная шлюха.

Шатай тоже вскочил:

– Правильно. Потому что этот ублюдок убьет тэбя! – И он вновь кинулся на отца.

Один и другой потянулись к клинку, но столкнулись и завозились, пачкаясь в крови. Шатай мазнул по рукояти кончиками пальцев, Змей придавил его руку сапогом, удар – и вот уже нож недосягаем для обоих.

– Ее звали Нардын, и она была моей матэрью! А ты убил ее! – прохрипел шлях.

Змей ответил:

– Твоя мать была шлюхой и получила то, что положено шлюхам! Твою сестру ждет то же самое!

Копошащийся клубок тел всего меньше походил на отца и сына. Схожих лицами, теперь их незримой пуповиной связала еще и общая ненависть. Чем окончится противостояние? Умрет ли Змей или лишь переродится в сыне, когда тот познает истинный вкус крови?

Грудь Крапивы тоже залила горячая липкая кровь. Словно в отместку за ожог, Змей и девке оставил метку. Аэрдын рванула в темноту, поглотившую оружие, поскользнулась, упала на живот и снова поднялась. Все существо ее противилось – оборвать жизнь, чтобы спасти другие. Разве могут справедливые боги сплести подобное полотно судьбы? Но случается и так, что кровь рождает жизнь, а для того, чтобы выпустить в мир нечто новое, требуется разрезать пуповину… или отрубить змее голову.

Когда до ножа осталось всего ничего, наперерез Крапиве кинулась тень. Быстрая, как степная кошка, и такая же жестокая.

– Нет!

Но верная рабыня Лада, обеими руками неумело сжимая оружие, уже неслась к своему господину.

Они оба лежали на полу. Шатай хрипел в объятиях отца, глаза его налились кровью и закатились, ногти тщетно царапали мощные предплечья Змея. Большой Вождь рыкнул на Ладу:

– Ну! Живее!

Вот сейчас чиркнет лезвием по горлу – и не станет дерзкого юнца, поверившего, что сможет одолеть грозу Мертвых земель. Крапива спешила к ним: хоть собственным телом закрыть брата, хоть как… И не успевала.

Впервые с того далекого дня, когда потеряла свободу, Лада поглядела на хозяина сверху вниз. И она выполнила приказ – протянула ему нож. Вот только не вложила в протянутую ладонь, а вонзила в шею под ухом.

– Он нэ станэт таким, как ты! – крикнула она, выдернула и вонзила нож еще раз. А после еще и еще. – Он нэ станэт таким, как мы, – повторила она едва слышно.

Брызги взлетели в потолок черными звездами, а остальные рабыни разом обезумели. Они завизжали и бросились на умирающего. Изголодавшиеся смрадники и те рвали добычу когтями и клювами не так жестоко, как разъяренные женщины. Крапива обмерла, не в силах оторвать взгляда от творящегося ужаса. Отвернулась, лишь когда Шатай, кашляя, увлек ее к выходу:

– Идем…

Покрытая чужой кровью, наспех завернутая в грязную рубаху, Крапива вместе с братом вышла из шатра. Невесть что ждала она увидеть после смерти злодея. Сияющее солнце? Зеленеющие травы? Холм со священной липой, вернувшийся на свое место?

Шатер по-прежнему окружали шляхи – воины, которых Змей привел к границе, чтобы убивать. Лишенные ласки женщин и изгнанные в непогоду, всего меньше они готовы были убраться восвояси, с вождем или без него. Однако же вид детей Змея привел их в замешательство.

Шатай выпрямился и обвел взглядом воинов, что стекались все ближе к шатру, но заговорить не успел. Следом за ним выскочила рабыня, давно позабывшая собственное имя и звавшаяся Ладой. Она походила на ведьму – исступленно хохочущую, одичавшую, свободную.

– Змэй мертв! – прокричала она и сжала окровавленной рукой запястье Шатая. – Славьте нового вождя!

В небе громыхнуло так, что земля вздрогнула, а затем… дождь прекратился. В повисшей тишине кто-то несмело пробормотал:

– Славься, Рожаница… Славься… – Затем голос набрал силу: – Славься новый вождь!

И гордые шляхи опустились на колени.

– Свэжэго вэтра в твои окна! – грянул согласный хор.

Глава 25

Власу не спалось, не лежалось, не елось и не пилось. Тупая тревога вновь и вновь долбилась в виски. Время шло, солнце клонилось к закату; впрочем, за низкими тучами было толком не разглядеть, вечер на дворе или белый день. Раненые одинаково стенали что утром, что ночью, а бабы одинаково бегали за ними, разве что с темнотой становились менее резвыми. Напившись снадобья, Дубрава лежал по другую сторону очага, изгоняющего из избы сырость, и изредка похрапывал. Однако, стоило княжичу осторожно сесть, тут же распахнул глаза:

– Что не спится?

Влас отмахнулся – ничего, мол, но Несмеяныч не отстал.

– Что-то шлях пропал, – как бы равнодушно заметил княжич.

Дубрава зевнул:

– А что ему? Небось сховался и отдыхает, чтоб не запрягли воду таскать или еще что.

– И Крапивы нет, – не успокаивался Влас.

– Боишься, голубки вдвоем где-то устроились?

Влас фыркнул:

– Вот еще! Этот… только песни ей петь может.

– Девки песни любят…

– Ой, молчал бы уже! Пень старый.

Хотя и отбрехался, а встревожился княжич не на шутку. Проверил, как слушается тело, и, убедившись, что рана не ноет больше нужного, направился к выходу.

– Куда, княжич?

– Лежи. Сейчас я.

У дверей удалось перехватить Матку. Лишний раз вести беседу с Власом Свея не спешила, но и отмалчиваться не стала.

– Как раненые?

Матка неприязненно скривилась, но ответила:

– Да уж не твоими молитвами.

– Людей хватает? Чем помочь?

– Ты помог раз. Хватит, дальше сами как-нибудь. А коли ничего не болит, иди вон в избу кузнеца. Там здоровые отсыпаются.

Влас проглотил грубость. Уж кто-кто, а Матка Свея натерпелась из-за его глупости и держать обиду имела право. Он только спросил:

– Крапива там?

– Наверное. – Голос Свеи потеплел. – Забегалась. Верно, утомилась.

Тут бы княжичу и уняться, но тревога не прошла, лишь стала сильнее. Дождь затихал, и, когда Влас вышел на крыльцо, вода уже не бурлила в оставленном на верхней ступеньке котле, а расходилась частыми кругами. Княжич подхватил посудину и занес в дом – не придется уставшим бабам таскать, коли понадобится еще кипяток. Крапивы не нашлось ни внутри, ни снаружи.

Не нашлось ее и в доме кузнеца среди прикемаривших мужиков, и Влас всерьез задумался, порадовало его это или обеспокоило пуще прежнего. И, что всего хуже, Шатая нигде не было тоже. Неужто взялся за ум да и сбежал с сестрой, покуда снова не началась бойня? Ведь одно дело положить голову с княжичем вместе, совсем другое – ждать, не придет ли Хозяйка Тени за аэрдын.

Сердце заходилось птицей в силках – крылья сломает, покалечится, а вырвется! Княжич не жаловался, когда суровый Дубрава, что ни утро, гонял его окрест терема, да надев притом доспех. Тогда, молодой да сильный, Влас с легкостью выполнял указания, а после еще и скакал супротив дядьки с мечом. А теперь – гляди-ка! – воздуха вдруг хватать перестало. Вернувшись к Старшему дому, он, словно старик, оперся о ствол раскидистого дерева. Ноги не держали. Он бы сел, где стоял, но гордость не позволила.

Сверху послышался голос:

– Княжич, ты чего это?

В ветвях спрятался и неотрывно наблюдал за шляхами глазастый дедок. Влас сам посадил его, чтобы Змей не напал тайком, да и забыл.

– Гуляю, – нехотя буркнул княжич, выравнивая дыхание. – Слышь, дед!

– Ась?

– Крапиву… Травницу вашу со шляхом не видал?

– Как не видать, – охотно закивал старик, – видал.

Влас едва сдержался, чтобы не тряхануть ствол:

– Ну?!

– Дык ушли.

– Куда?

Дрожащий сухонький палец указал на обвалившийся холм, а Влас таки сел на землю – ноги отказали. Взыграла все же Змеева кровь в найденыше…

– К шляхам? – только и спросил он.

– К шляхам.

– Что же… Что ж не доложил?

Видно, княжич смотрелся зверем, потому как дедок залез маленько повыше и уже оттуда фыркнул:

– Ты велел докладывать, коли к нам кто сунется. А ежели от нас…

Слушать дальше Влас не стал. Перебирая по дереву руками, встал и, покачиваясь, двинулся к холму.

– Ты-то куда? Эй, княжич! Стой, говорю! Княжич! Идут!

Влас так и не обернулся, но остановился:

– Кто?

– А мне почем знать? Сам погляди!

Буря изрядно потрепала перелесок. Макушки молодых деревьев кланялись земле, старые и вовсе разлетелись в щепки. Ветер сорвал листву, а тонкие ветви полумертвыми висельниками колыхались под дождем. Не укрыться в эдаких зарослях, не спрятаться. Оттого, едва выйдя из деревни, Влас сразу разглядел белоснежного коня в дорогой сбруе, какового мог позволить себе только Посадник Тур. А за ним ровными цепочками тянулись мерины попроще – медлительные и отяжелевшие. Их копыта оставляли глубокие раны в почве, потому что везли на себе животные не только высоких да крепких воинов, но и оружие, коего так не хватало тяпенцам, чтобы оборониться от Змея.

Посадник внял мольбам сына. Кликнул подмогу, набрал бойцов в ближайших селениях, оставил женщин и детей под присмотром, а после вернулся, чтобы принять бой.

* * *

Таковым княжич хотел видеть себя сызмальства – конным, в дорогом доспехе, с родовым мечом при поясе, суровым. Верные люди шли за ним, а отец впервые гордился им. Одного не ведал княжич, когда, еще юнцом, представлял, что поведет дружину в бой. Не ведал, как будет горько.

Тур подстегнул коня и поравнялся с сыном:

– Что не весел?

– А что радоваться? Не на пир, чать, едем.

– Помнится, именно ты говорил, что надо дать Змею отпор. Вот он я: послушался, вернулся.

– Ты вернулся потому лишь, что удалось пополнить дружину наемниками, а войско Змея пострадало от оползня.

Посадник спорить не стал:

– Да. Ты молод, сын. Есть время отступать, и есть время сражаться. Дадут боги, и ты научишься отличать одно от другого. Ты повел людей в бой, и их дети запомнят тебя как убийцу. А я увел тех, кого мог увести, и стал защитником. Вот и думай сам, что лучше.

Посадник был мудр. В отличие от брата, в торговом деле он разбирался куда как лучше, чем в воинском. И, что греха таить, поступил верно. Нынче настал черед Змея обороняться, и отдохнувшая сытая дружина Тура сумеет загнать его так далеко в степь, что он не выползет боле никогда. Но Влас ехал мрачнее тучи. Много ли радости в победе, если не разделить ее ни с другом, ни с любимой?

Княжич первым проехал по холму, по погребенным под ним мужам – шляхам, срединникам… не все ли равно? За ним – Тур и дружина, мужики из соседних селений, наемники, те из тяпенцев, что могли держать оружие, – все, кого удалось собрать за короткий срок. Несдобровать врагу! Когда же Влас остановился перед лагерем выживших степняков, остановились и все те, кого он привел.

Степняки ютились в основании обрушившегося холма. Промокшие и замерзшие, грязные, наспех перевязанные. Они и заметили срединников не сразу, так были увлечены действом, что происходило у большого костра. А что там происходило – поди пойми. Влас лишь почуял, что пахнет горелым мясом. Он поднял руку, отдавая команду лучникам, и… обмер. Потому что шляхи расступились, и в толпе он разглядел соломенную голову Змея. И лишь спустя мгновение признал в нем Шатая.

– Что медлишь? – процедил Тур.

– Мало чести нападать на безоружных.

– Они напали на земледелов и баб. Не с ними о чести балакать.

Княжич медлил. Мало проку от командира, трусящего отдавать приказ потому лишь, что боится задеть знакомца в толпе… Но Влас боялся.

А у шляхов – ни сторожей, ни дозорных! Сидят себе в низинке, ждут, покуда неприятель, стоя на оползне, расстреляет глупцов из луков. Словно не воины, а дети малые! Откуда бы срединному княжичу знать, что все выжившие столпились у костра, уносящего в степь дымные останки старого вождя, чтобы поприветствовать нового. И что коснуться его, хоть кончиком пальца, – к великой удаче. А гаркнуть на воинов да разогнать всех по делам у Шатая попросту не хватало опыта. Да и чем может навредить кучка изувеченных деревенщин, оставшаяся в Тяпенках?

Долго степняки не замечали нависшую над ними угрозу. Сердце ударило не меньше десяти раз, прежде чем зафыркавшие от дыма кони выдали атакующих. Тогда лишь шляхи метнулись за оружием, а Тур вместо сына велел:

– Целься!

Шатай стоял у самого костра, а приближающиеся к нему шляхи не грозили клинком, не нападали. Нет! Они опускались на колени и утирали лбы краем его рубахи. Шатай вскинул голову, узнал Власа и… широко улыбнулся. И все бы ничего, но подле него стояла Крапива. Стояла и держала за руку.

– Опустить луки! Убью поганого… – сказал княжич вполголоса и, на ходу выхватывая меч, ударил коня пятками.

Копыта взрыли мокрый склон, метнулись в стороны шляхи, не желающие попасть огромному жеребцу под ноги. Быть бы беде, да травознайка, отвыкшая бояться, узнала грозного воина. И не кинулась прочь вместе с остальными, а побежала навстречу:

– Влас!

Княжича как ледяной водой окатили. Схлынула ярость как не бывало. Он спрыгнул наземь раньше, чем конь остановился, подхватил аэрдын и закружил. Друзья ли вокруг, враги ли – все едино. А она обвила руками его шею и сладко долго поцеловала.

– Живая, – выдохнул Влас. – Живая…

– А мэня?

Ревнивый Шатай, ясно, нашелся здесь же.

– Что тебя? Тоже поцеловать или мечом приложить?

– Твои поцэлуи мнэ ни к чэму, – усмехнулся тот. – Иди ко мнэ, аэрдын.

– А ее поцелуев ты не получишь! Ты, шлях…

Княжич окинул взглядом любопытных степняков. Те похватали оружие, но нападать не спешили, будто ждали чего. Уж не приказа ли?

– Ты что устроил?

Шатай потупился:

– Отрубил голову Змэе…

Крапива всем телом прижалась к княжичу.

– Шатай убил Змея, – сказала она.

– Нэ совсэм я…

– Он, он! – поддержала шляшенка, невесть как затесавшаяся меж мужчин. – Я сама видэла! Новый вождь убил старого вождя!

Влас прищурился:

– Выходит, ты теперь их новый вождь?

– Выходит, что так. Я… и моя сэстра аэрдын. Мы – новый вождь.

– Ты, – поставил лекарку на землю Влас и отшагнул, – со шляхами теперь?

Она пожала плечами:

– Змей принес много зла. Кому, как не его детям, с тем злом бороться? Я пошла с Шатаем, чтобы убить Змея.

– Что ж меня не спросила?

– А то ты пустил бы!

– Не пустил бы. Нет. А теперь… куда ты пойдешь? С ним? Или со мной? Шляховой ты земли или Срединной?

Крапива скрестила руки на груди:

– Никуда не пойду. Дома останусь.

– Сын! – Тур занял место княжича на холме и насупил брови. Все ж не только торговать и торговаться был он горазд, казнить и миловать Посадник умел тоже.

Княжич без слов понял, чего ждет от него отец. Ясно, на чьей стороне сила и чьей будет победа. И как станут срединники славить Посадника и его сына, когда полетит по государству весть о том, кто отстоял границу.

– Что ж… – Влас повернулся к Шатаю. – Придется нам разрешить спор.

– И как жэ?

– Так, как с самого начала стоило.

Шатай ухмыльнулся:

– Что жэ, пусть так и будэт.

Они встали грудь в грудь, воины напряглись, ожидая приказа. Крапива схватилась за сердце: что делать? Мгновение – и сорвались бы с луков стрелы, взметнулись мечи, прогремел бы раскатами грома боевой клич.

Перед взором у княжича пронеслось все: мать с отцом, терем, полный слуг и на все согласных чернавок, драгоценные уборы и златые тарелки… Но все померкло пред другим воспоминанием. Как травознайка шла под рассветным солнцем по полю, и злато ее пшеничной косы показалось вдруг дороже и терема, и коня, и меча, да и всего княжества.

Влас сказал:

– Нечего нам с тобой делить. Ветер, земля и женщина не принадлежат никому. Это мы принадлежим им.

– Свэжэго вэтра в твои окна.

– Свежего ветра… друг.

* * *

Погребальный костер вышел на славу. Раньше маленькая деревенька меж Срединными землями и степью делила два государства, но нынче дымная пуповина соединила враждующие края.

В пламени сгинули многие воины, и никто не следил, чтобы срединников и шляхов клали отдельно друг от друга. Холм, на котором когда-то росло священное древо Рожаницы, превратился в курган, и вой овдовевших женщин не заглушал крики птиц потому лишь, что немногие успели вернуться в деревню.

Дола с Деяном, оставив сыновей родне, примчались едва ли не сразу после Посадника. Они то бранили своевольную дочь, то, напротив, славили ее храбрость, а Крапива знай отмахивалась: дел невпроворот, не до вас!

Дел и верно набралось знатно. Лечить больных и раненых, хоронить умерших, распределять припасы, дабы не вышло ни у кого ссоры. Одна бы травознайка нипочем не справилась, но с нею были Влас и Шатай – два вождя, два героя, перечить коим не смели ни срединники, ни шляхи.

Ясно, что до доброго мира было еще далеко. Очень уж многие полегли в Тяпенках, ни одной семьи не нашлось, что не пострадала бы от мечей пришлецов. Но Рожаница уравняла врагов оползнем и бурей, а там, где свое слово сказали боги, людям судить не след. Тех же, кто сомневался в праве новых вождей на власть, быстро успокаивали свои же: какие тут сомнения, если Шатай – копия отца Змея, а аэрдын глядит его глазами. Рожаница постаралась, не иначе!

Прошло время, и погибших проводили к Хозяйке Тени. Кого-то проглотила Мать Земля, кого-то в небо унес дым. Последним костер ждал Стрепета, бывшего вождя Иссохшего Дуба. Влас с Шатаем немало потрудились, чтобы отыскать его среди погибших и подготовить к захоронению как до́лжно.

Крапива сама обмыла тело и срезала бороду, что Стрепет носил в знак траура с того самого дня, как Дуб иссох, и теперь лицо его было спокойно и молодо. Только Дола стояла у дверей бани и причитала все то время, пока лекарка занималась делом:

– Как можно?! Где ж это видано, чтобы немужняя касалась покойника?

Закончив, Крапива вышла, утерла взопревший лоб передником и спокойно сказала:

– Так я мужняя. – И она кивнула на княжича, наравне с селянами таскающего бревна, чтобы подновить частокол.

Дола охнула:

– Без матери мужа выбрала!

Крапива хитро улыбнулась и ответила:

– Да.

И боле мать она не слушала.

Шатай и Влас вместе подняли покойника к кургану, а с ними напросился калека Кривой. Ясно, что помощи от него никакой, – старик едва передвигал ноги, и его самого впору было носить на руках. Но никто не стал перечить.

Пришел проводить вождя еще кое-кто из тех, кто звался Иссохшим Дубом. Таковых оказалось немного, ведь почти все соплеменники уже ждали вождя в Безлюдье.

Когда княжич и шлях уложили тело, подожгли щепу и повернулись, чтобы спуститься с кургана вниз, Кривой сжал луку седла под головой Стрепета.

– Кривой! – окликнул старика Шатай.

Но тот покачал головой:

– Нашэ врэмя ушло. Стрэпэта… и мое.

– Ты никак ополоумел?

Шатай кинулся к калеке, но тот отшагнул назад, туда, где яростнее всего разгоралось пламя, и Власу пришлось перехватить друга.

– Он жэ сгорит!

– Он уже давно сгорел, – сказал Влас.

Не без усилия Кривой выпрямил согбенную спину. Тяжкими оказались для него последние дни, не всякий юнец выдержит. Кривой же давно перешел ту грань, когда воин больше мудр, чем силен. Как и все шляхи, он мечтал погибнуть в бою, но слишком ослабел, чтобы держать оружие. Что же, уйти вместе с тем, кому был верен, – тоже достойно.

– Свэжэго вэтра, – сказал старик и потонул в языке огня, всколыхнувшемся, кажется, до самого неба.

Шатай рванулся, но бесцветное пламя опалило ему ресницы. Он закрылся локтем и не двигался долго-долго, пока Крапива и Влас не встали с ним рядом. Крапива сжала руку брата, а Влас положил ему на плечо ладонь.

– Боле меж нашими народами не будет вражды, – сказал княжич.

А Крапива тихонько добавила:

– И меж вами тоже.

После был не то пир, не то поминки. Снеди у сельчан почти не осталось, но у Змеева войска нашлись кой-какие припасы, и голод Тяпенкам не грозил. Хозяйку Тени и тех, кто отправился с нею, следовало проводить честь по чести, и собравшиеся делили каждую краюху хлеба, никто не утаил ни куска.

За день замириться со вчерашними врагами не вышло бы, и шляхи со срединниками нет-нет да посматривали друг на друга косо. Но курган заложили общий, вожди братались и пили из одного кубка, да и лекарка была одна на всех, так что ссоры как вспыхивали, так и гасли.

Шляшенки, бывшие рабыни, оказались понятливы и расторопны. Они много знали о целебных свойствах трав и умели лечить боевые раны, а всех больше Крапиве помогала немолодая Лада. Женщина была молчалива, а когда рядом проходил Шатай, и вовсе испуганно пряталась, пока Крапива не отозвала ее в сторонку.

– Когда ты ударила Змея ножом, ты сказала…

– Я сказала: «Он нэ станэт таким, как ты», – ответила Лада.

Привыкшая к невольничьей доле, она не поднимала взгляда и непрестанно кланялась. Но Крапива помнила, сколь жестокий пламень может гореть в этих темных раскосых глазах.

– Ты сказала «таким, как мы», – поправила лекарка. – Тихо сказала, но я услышала. Почему?

Влас с Шатаем, как у них повелось, о чем-то спорили, сидя за общим столом. Один указывал налево, другой направо, покуда Матка Свея не зыркнула строго на обоих. Мужчины прыснули и умолкли, только локтями друг друга пихали еще долго. Лада тоскливо наблюдала за ними, но подойти так и не решилась, однако Крапиве сказала:

– Потому что он мой сын.

– Стало быть, Змей тебя…

– Змэй нэ любил никого, – оборвала лекарку Лада. – Он нэ умэл. Но иногда он становился болтлив. Вэдьма когда-то прэдрэкла ему смэрть от матэри его сына. И он сдэлал так, чтобы сыновэй у нэго нэ было. Но боги умэют шутить… Я доносила дитя почти вэсь срок, а когда поняла, что могу родить, сбэжала.

Слишком высокий худощавый недокормыш Шатай… конечно, он не походил на соплеменников! Рожденный от чужака раньше срока, брошенный в степи…

– Ты оставила его… в Мертвых землях?

– Я отдала его стэпи. Стэпь живая. Она дышит, она поет, и иногда она принимает облик, понятный мнэ или тэбэ.

– Его забрала Байгаль.

– Я нэ знаю ее имэни, – отозвалась Лада. – Его забрала та, что спасла ему жизнь. А я… вэрнулась к Змэю и стала ждать.

– Нужно сказать ему.

– Нэт. Я слишком долго была вмэстэ с Большим Вождем. Я слишком стала похожа на нэго. Я забыла, каково быть свободной… Мой сын достоин другой матэри. Той, о ком нэ стыдно будэт вспоминать.

– Ее звали Нардын.

Рабыня прикрыла усталые глаза:

– Пусть он лучше помнит это имя. Мое жэ давно занэсло пэском. Чтобы выжить, я совэршила много плохого. Кияту нэ нужна такая мать.

– Кият… Такое имя ты дала ему при рождении? Что оно означает?

– Оно означает «надэжда».

Высоко в небе громыхнуло, и лекарка вскинула голову, готовая снова прятаться от ливня. Тучи, нависавшие над деревней в последние дни, встопорщились, отряхнули мокрые бока, сбросив последние капли, и расступились. А за ними виднелось ласковое медовое солнце.

– Гляди, Лада! – обрадовалась лекарка.

Но рабыни рядом уже не было. Только свежий ветер разметал горсти песка по равнине.

* * *

Никакое горе не длится вечно. Прошли дни. За ними недели. Напитанная влагой земля одарила селян обильным урожаем, а лесная живность плодилась и чаще обычного попадала в силки. В круговерти дел и забот никто не уследил, как быстро в новые ворота постучалась осень. А когда ж играть свадьбы, как не осенью?

Дола так и эдак подступала к дочери с самого Змеиного побоища. Когда, мол, по чести свадебку сыграем? А то не дело: жених из Тяпенок уезжать не торопился, уже присматривал место, где поставить избу. И что того хуже, Крапива зачастила в клеть, что пока делил он с Шатаем, в гости, да с ночевкою! Уже соседи начали понимающе хихикать, во весь голос звать травознайку Власовной. Шлях, во всеуслышанье названный Крапивой братом, не оборонял честь сестры, а пел шутливые песни про то, как мужу с женой надобно ночи коротать. Тяпенские девки с Лассой во главе слушали, краснели да на ус мотали. А травознайке хоть бы хны! Одна Дола со стыда сгорала… Раз случилось, что три дня дочь дома не показывалась. Ясно же, чем занималась с молодым да горячим княжичем. Позор на седины, да и только! И вот, когда под присмотром Матки Свеи окурили овин дымком от злых духов и поклонились кургану Рожаницы, Дола наконец решилась. Она отвела дочь в сторонку и спросила:

– А что, дитятко, не пора ли свадебку сыграть?

Крапива прыснула:

– Опоздала, матушка. Свадебка-то у нас еще в Мертвых землях была.

И хлопает глазищами своими синими и бесстыжими!

Признаться, Мертвыми земли звали разве что по привычке. После летней бури земля насытилась даже там, где уже несколько десятков холодных ветров рос один желтый сухостой. Нынче степь зеленела не хуже Срединных земель, а птиц и зверей расплодилось в ней столько, что и урожай сажать не надо: знай кидай стрелу на тетиву и тащи домой жирного зайца! Тем и промышляли шляхи, оставшиеся от некогда грозного войска. Жить на одном месте они не привыкли и быстро покинули деревню, а там снова развалились на несколько племен, и каждое, по совету Шатая, поставило над собой вождя. Вожди же ходили на поклон к Шатаю каждый месяц и, коли случался какой неразрешимый спор, просили судить. Когда такое приключалось, Свея довольно цокала. Потому что шлях не просто выносил решение, а прежде удалялся в клеть с Крапивой и Власом, долго с ними говорил и лишь потом объявлял, как надобно сделать. И никто не перечил! А Крапива вела себя ровно посаженка и обоими мужиками командовала… Нет-нет, а Свее делалось завидно. Да что уж! Все тяпенские бабы хоть и посмеивались, а втайне завидовали лекарке.

А и было чему! С женихом у аэрдын заладилось. Отец сманивал Власа в столицу, но тот наотрез отказался.

– Ты, – заявил княжич Туру, – сколько тщился земли объединить? А сдюжил я!

Крапива, стоявшая тогда по правую его руку, негромко кашлянула, и Влас поправился:

– Мы сдюжили. Стало быть, нам их и стеречь.

С братом вышло не хуже. Шатай быстро освоился, завел дружбу с мужиками, помогал с животиной, а особенно с лошадьми, случись у какой подвернуть ногу али простыть. А уж как люб был девкам! Как ласков, как складно врал про степь да как красиво пел! Оттого Влас с Крапивою все чаще коротали вечера вдвоем: шлях возвращался в клеть к утру, уставший, охрипший и счастливый. Днем же, когда они с княжичем обыкновенно ладили срубы новых домов-близнецов, получал от Власа нагоняй:

– Вольно́ было ночью шляться невесть где, да, шлях? А работать мне теперь одному за двоих?

– А тэбэ завидно? – скалился в ответ Шатай. – Тожэ пошляться хочэтся, но аэрдын боишься?

Влас фыркал, а после добродушно бормотал под нос:

– А то ты сам ее не боишься!

Так и остались в Тяпенках Влас и Шатай, муж и брат травознайки. Им-то двоим Дола плешь и проела. Решила не мытьем, так катаньем найти к ним подход и стала носить работникам пироги да молоко, пока те трудились над срубами. По ее и вышло. Как-то раз принесла Дола молодцам по доброму куску сала с хлебом, а когда те, поблагодарив, уселись за еду, начала причитать:

– Хороши вы у меня, диво как хороши! Вон какая изба добрая будет! Не стыдно жену привести да детушек по лавкам рассадить! Семерых.

Влас поперхнулся, и Шатай с готовностью похлопал его по спине.

– Отчэго жэ нэ восьмэрых? – хитро прищурился шлях.

Дола закивала:

– Оно и десяток можно! У Крапивы-то бедра широкие, выносит, как есть выносит!

Княжич добавил в сторону:

– Я только такого не вынесу. Мне вон шляха хватает…

Шатай невозмутимо ответил:

– Если нэ справишься, я готов найти аэрдын нового мужа. Получшэ. Мы будэм рассказывать их дэтям о тэбэ.

– Да пошел ты!

– Сам пошел.

Дола подумала, что уж кому-кому, а этим двоим о детях задумываться точно покамест рано. Но она явилась для другого, поэтому продолжила:

– Одна беда: родятся детки сиротками…

– Как это сиротками? – вскинулся Влас.

Дола намедни придумала, как станет говорить о том, каков позор – родить, не женившись. Дескать, вне закона родиться – все одно что сиротой. Но тут поглядела на Власа, на Шатая, на Крапиву, показавшуюся у ближайшего двора и ускорившую шаг при виде матери – почуяла неладное! – наклонилась и прошипела:

– Потому что, если не женитесь, как до́лжно, я что тебе, что Крапиве головы отверну, как куренкам! – И, когда аэрдын подошла, снова добродушно улыбнулась: – Доченька! А я тут покушать твоим работничкам занесла… Ты садись, садись! Уморилась небось, бегавши…

Словом, не прошло и месяца, как Крапива и Влас начали готовиться к свадьбе по срединному обычаю, и сердце Долы перестало заходиться.

Эпилог

Свадьбы в Тяпенках всегда устраивали шумные. Верно говорят, что веселиться всего лучше умеют те, к кому Лихо часто захаживает. Прежде деревенька на границе враждующих земель успела натерпеться от обоих народов, потому и рождение каждой новой семьи отмечала так, чтобы внукам было рассказать не стыдно. Свадьба лекарки с княжичем и вовсе обещала запомниться на века.

Приехал Посадник Тур с братом Несмеянычем. Последний долго не мог оклематься после ранения, зато, наконец выздоровев, наверстывал упущенное и знай носился на коне от Тяпенок в срединную столицу и обратно. Отчего-то не захотела явиться мать княжича, но тот вроде не сильно горевал. Выругался маленько, шарахнул по стене сарая, подвернувшегося под горячую руку, а после выплюнул:

– Больше и не позову!

Приехали с дарами вожди шляхов – привезли выделанные шкуры, соленое мясо и костяные гребни. С ними вместе приехала женщина, подойти к которой осмелилась лишь аэрдын. Шляшенка была высока ростом, а сказать, как она выглядела, не сумел никто, потому что каждый видел ее по-своему. Только зеленые, как изумруды, глаза запомнились всем, кто встречал обоз.

Крапива со шляшенкой отошли в сторонку и долго говорили, а ветер трепал их волосы. На прощание женщины крепко обнялись, и больше никто не видел зеленоглазую ведьму. Только травознайка хитро улыбалась, когда ее спрашивали о таинственной гостье. Словно ведала что-то, чем ни с кем делиться не собиралась. Да так оно, собственно, и было.

Наряд у невесты вышел диковинный. Не походил он ни на свободные платья шляхов, ни на вышитые сарафаны срединников. Тонкая шелковистая ткань облегала стан, сквозь нее виднелся зеленый узор крапивы на коже, и, когда солнце освещало фигуру аэрдын, она казалась не то живым цветком, не то духом, поднявшимся из земли. Кто-то из деревенских даже ахнул, углядев сходство с образом Рожаницы, некогда вырезанным на стволе священного древа, но то, верно, уже были враки.

Влас и Шатай, выбранный дружкой, тоже были заглядение. Статные, ладные, белозубые… Такие разные и вместе с тем похожие, будто братья. Они стояли пред Старшим домом в ожидании невесты и нетерпеливо топтались на месте, иногда подначивая друг дружку:

– Нэ струсишь? Смотри, еще можно сбэжать.

– Сам беги, а то выкуп начнется, девки от тебя живого места не оставят!

Шатай гордо выпятил грудь. Девок в Тяпенках в самом деле оказалось много, да все пригожи и на песни падки. Вот и вышло, что некогда безродный найденыш превратился в доброго молодца.

– Ничэго, справлюсь.

Мимо спешила стайка красавиц – разодетых, румяных, веселых. И каждая нет-нет, а кидала на шляха хитрый взгляд. С дружкой жениха на свадьбе сговориться – к счастью. Уж не предложит ли Шатай кому об руку ходить?

Подле парней задержалась Ласса, вынула из кошеля нарядный пояс, поклонилась шляху.

– Прими подарочек, – попросила она и покраснела, – не побрезгуй. Сама вышивала…

Но Шатай заместо того, чтобы протянуть руки вперед, поднял их.

– Надэвай, – велел он, хитро улыбаясь. – Я ваши наряды носить нэ обучэн.

Ласса испуганно пискнула: не подглядит ли кто? Но подружки были заняты каждая своим делом, а жених княжич, словно нарочно, нагнулся перешнуровать сапоги. Пришлось подчиниться… Когда, вдоволь насмущавшись, Ласса скрылась в Старшем доме, Влас пихнул побратима в плечо:

– Хороша!

– Хороша, – кивнул Шатай. – И добра, как аэрдын.

Княжич помолчал, а после серьезно сказал:

– Прости. Если бы она только могла… твоя аэрдын выбрала бы тебя.

– Нэт, – покачал головой Шатай. – Она выбирала тебя снова и снова. Еще там, в стэпи, когда ты умирал и шел за плэмэнэм на вэревкэ, как раб, а я сидэл в сэдлэ. Она все равно видэла только тэбя.

Одной Рожанице известно, сколько сил понадобилось жениху, чтобы сдержать самодовольную улыбку.

– Все равно, – повторил он, – прости.

Шатай взъерошил соломенные волосы:

– Знаэшь, чэго я боялся всэго больше, сколько сэбя помню?

– Чего же?

– Я боялся остаться один. А теперь… – Шлях запнулся.

В Старшем доме слышался разноголосый девичий смех: верно, готовили жениху с дружкой какую-то пакость. Поодаль перекрикивались петухи, а за сараями, прячась от жен, разливали бутыль браги Деян с приятелем.

– Тэпэрь у мэня есть сэмья. – Шатай окинул Власа насмешливым взглядом, поправил на нем кафтан и докончил: – Какая-никакая. Нэ всэм жэ вэзет с родичами?

– А жена?

– Жэна… – Пальцы Шатая пробежались по бисерному узору на поясе. – Жэна будэт.

Как заведено, невесту обвел вокруг Старшего дома отец. Еще недавно здесь вповалку лежали раненые, а сама Крапива носилась меж ними то с зельями, то с перевязью. Нынче же, завязав глаза, она прошла по двору, на четвереньках, как дитя, вползла в маленькую дверку в задней стене, а после под руку с Деяном вышла к гостям. Отец крепко обнимал ее, в глазах его стояли слезы: жалко отдавать любимицу. Но все же он прошел с ней этот путь и вложил ладонь в руку жениху, а Влас крепко сжал ее. Наконец Деян поцеловал дочь в лоб и развязал ей глаза.

– Свежего ветра в твои окна, доченька, – сказал он.

– Свежего ветра, – отозвалась Крапива и утерла слезы рукавом.

Дальше пошло веселье. Свея долго перечисляла, в каких делах надобно слушать старшего в доме, а когда закончила, ухмыльнулась и добавила:

– Старшая-то у нас Крапива, ее и слушайся.

Девушки во главе с Лассой попытались отбить невесту, но тут с одним женихом поди справься, а уж с дружкой… И веселый хоровод так и не увлек невесту в поле.

У шляхов, если женщина брала себе мужа, он соревновался с ее родичами в выносливости, и гости из степи затребовали, чтобы мужчины сразились. Но вместо того, чтобы доставать мечи, Влас с Шатаем сразились на медовухе, загодя приготовленной Свеей. А как сражение переросло в пирушку, не вспомнили ни шляхи, ни срединники. Да и не делил их уже никто…

* * *

Когда небесное светило скрылось за холмами, а веселые песни сменились плакальными, Влас и Шатай переглянулись и поднялись из-за стола.

Древний закон – женихаться молодым в амбаре перед тем, как заполнят его зерном. А коли случилось так, что нету в деревне женихов да невест, то выбирали молодых жребием и запирали до утра, чтобы горячей кровью да утехами защитили они урожай от холодов и бед.

Так уж сплели боги полотно судьбы, что Крапиву не страшило то, чему суждено случиться в амбаре. Она сама сшивала лоскутное одеяло, что Матка постелила для них на полу, сама голышом валялась на шкурах лисы, медведя и зайца, сулящих здоровье, силу и родящее чрево. Песни, пляски и веселие остались у Старшего дома, но свежая ночь далеко разносила звуки, а босые ступни холодила роса. И все же на пороге девка ощутила, как захлестнуло щеки жаром. Не сразу Крапива решилась отворить дверь, не сразу глаза привыкли ко тьме и разглядели ожидающего ее в житнице мужчину. Когда же это случилось, аэрдын сцедила в кулак улыбку.

Влас и Шатай лежали обнявшись. Полностью одетые, они сладко спали, а подле них стоял кувшин с остатками медовухи.

Крапива тихонько, на цыпочках подкралась к ним и устроилась рядом. Поцеловала одного в уста, второго в щеку, а после глубоко спокойно уснула.

Бонусный отрывок из романа «Змеелов»

Остров не зря стоял на спине старой жабы. Топкие берега его дышали густыми туманами, испещренное бородавками бочагов и омутов тело источало прохладу с ранней осени и почитай до самой середки лета, а пришлецу, не ведавшему тайных запруд да проток, подобраться к Яру и вовсе было не суждено.

Гадючий Яр – так прозвали остров соседи. Оттого что крутые обрывы перемежались на нем глубокими оврагами, оттого что змей на острове водилось видимо-невидимо, и оттого что змеи, как врут бабки, испокон веков не трогали тех, кто вырос на болотах. Болот на Гадючьем Яре тоже было едва ли не больше, чем твердой земли. Оно и промышляли местные не пашней, а охотой, рыбалкой да мастерством. Ясно, что людей светлых да ласковых подобный край родить не мог. Про выходцев с острова на Большой земле так и говорили: с Гадючьего Яра выбрался, да так гадюкой и остался.

В остальном же остров был как остров. Рыбачили, клюкву собирали, изредка торговали. Да и с соседними деревеньками, чьи леса темнели близехонько, дитенок на лодке осилит, на ножах не были. И конечно, веселились во славу богов в отведенные для того дни. Все веселились: стар и мал, хил да удал, улыбчивые красавицы и… Ирга.

Как бы так сказать, чтоб не обидеть кукушонка?

Вот, к примеру, случается, что девка выходит во двор, и будто бы солнышко светит ярче, соловьи заливаются, а скотина, предчувствуя добрую хозяйку, призывно подает голос. Бывает и так, что девка вроде ладная-складная: медны косы до пояса, глазища что изумруды, стан гордый да шаг твердый… А соседи разве что не плюются ей вослед! Немудрено. Рожаница жестоко пошутила над девочкой: поцеловала в лобик, одаривая красотой, а после возьми да и дерни за язык! Так Ирга и осталась. Вроде собою хороша, а смолчать невмоготу!

Вот и то утро сразу пошло наперекосяк. Ждали большой праздник – Ночь Великих Костров. А к празднику, вестимо, и воды надобно натаскать, и угощение сготовить, и избу украсить… Суетились, бегали кто где. Ирга со всеми вместе носилась, понёвы не просиживала. Ну и проскочила мимо соседки, не отвесив поклон да доброго дня не пожелав. Впрочем, не приближайся праздничный час, она с вредной бабкой все одно лясы точить не стала бы, но тут вроде как и упрекнуть не в чем. Однако ж соседка прошипела девке вослед:

– У-у-у, гадюка!

Кто другой шел бы себе и шел до колодца, но Ирга воротилась, спустила коромысло с плеча, уперла руки в бедра и в упор поглядела на бабку:

– Ну-ка повтори!

Старуха пожевала губами, раздумывая, стоит ли до полудня затевать спор, но в удовольствии себе не отказала и четко повторила:

– А я говорю! Гадюка и есть!

Девкин прищур добра никому не сулил. Зелены очи так и сияли – ну чисто колдовка! Однако Ирга в Гадючьем Яре выросла, и соседка, еще в малолетстве гонявшая рыжуху со двора, не убоялась.

– А ежели я сейчас тебе ведро на голову нахлобучу и как дам! – пригрозила Ирга.

– А ну давай! Поглядим еще, кто кого! – засучила рукава старуха. – Где ж это видано, чтоб ни поклониться, ни доброго слова молвить! Али я тебе чужой человек?

– Угу, – поддакнула девка, – такой родной, что вчера два кочана капусты едва со двора у нас не увела!

Соседка присела от неожиданности: ишь, глазастая девка! Да уж не она ли спустила с цепи старого пса, спугнувшего горе-воровку? Сорвала с головы платок, дабы видом седых жиденьких волос устыдить нахалку:

– Ты что это такое говоришь? Это что же, я?.. Меня?! Люди добрые, вы послушайте только!..

– А и правда, – согласилась Ирга и тоже повысила голос: – Люди добрые! Вы послушайте, кто к нам вчера ввечеру в дом залез!..

– Ты что?! Молчи, молчи! – Бабка не то замахала на Иргу платком, не то попыталась хлестнуть.

Но та только оскалилась:

– И верно, вора-то я сама не видала. Зато слыхала, как кобель его в пыли повалял. Небось еще и покусать успел. А что, бабка Лая, отчего левую ногу бережешь? Прищемила где?

– Да как смеешь! Ты! Перестарок недоделанный! Сидишь на шее у брата, так еще его добро считаешь!

Ирга всерьез подумала, что ведро на голову вредной бабке надеть все ж не помешает. Знала, гадина, как побольнее ужалить! А тут еще – вот насмешка богов! – Василь и сам выглянул на шум из избы да поспешил к спорщицам.

Лая сразу в лице изменилась: пригладила волосы, повязала обратно платок, губы в улыбке растянула – ну чисто волхва Небесных прях!

– Василечек, отрада моя! – залепетала она. – А я спрашиваю, чего это тебя не видно? Неужто прихворнул?

– И тебе доброго утречка, соседушка!

Поравнявшись с женщинами, Василь отвесил низкий поклон, а старая Лая победоносно зыркнула на Иргу поверх его спины. Ирга же не преминула сложить бабке шиш.

– Вашими молитвами! – ровно ответил брат. – А вы как, бабушка? Не стреляет ли спину? Не… – сделал он едва чутную паузу, – болят ли ноги?

Лая вперилась в соседа внимательным взглядом, но тот так тепло улыбался, так ясно сияли его очи, что и подумать не можно, чтобы насмехался!

– Годы свое берут, годы, милок, – пробормотала она, отступая. – Пойду, недосуг мне с вами…

Василь поклонился еще раз, не отрывая от бабки внимательного взгляда зеленых глаз, и еще долго махал вослед, когда та ненароком оборачивалась.

Они с Иргой стояли рядом, не то похожие как две капли воды, не то разные, как пламень и лед. Одна колючая, ершистая, языкастая, другой улыбчивый и добродушный, отродясь не сказавший никому худого слова. Рыжие, зеленоглазые – в мать. Один подвижный и резкий, другая медлительная и плавная. И никого-то в целом свете у них не было, кроме друг друга.

Василь, не убирая улыбки с лица, попенял сестре:

– Ну что ты опять?

– Я?!

– Дорогу ей не уступила? О здоровье не справилась?

– Не все ли равно? – огрызнулась Ирга.

Карга всегда находила, чем бы остаться недовольной. То на нее не посмотрели, то, напротив, слишком долго разглядывали.

Ирга нехотя буркнула:

– Не поклонилась.

– И что, жалко, что ли? Пополам развалилась бы?

– Может, и развалилась бы. Я не ты – всем угождать.

– А я не ты – со всеми ссориться. – Василь пожал плечами и направился домой. Но напоследок бросил: – А кобеля вчера я на нее спустил. Неча…

Ирге вдруг захотелось расплакаться и броситься брату на шею, как случалось в детстве, если кто обижал кукушат. Но она сдержалась. Детство давно минуло, и нынче… Девка сцепила зубы. Нет, это раньше они друг у друга были вдвоем. Нынче иначе. И склочная бабка разозлила ее так сильно оттого, что баяла правду: Ирга и верно сидела перестарком на шее у младшего брата. Смех да и только.

Она закинула коромысло обратно на плечо и двинулась к колодцу.

Отрывок 2

Туман забурлил, как кипяток, вздулся и опал, а после расступился, признавая чужую силу.

По протоке вдоль берега медленно двигался человек. Суденышко его было столь мелким, с низкими бортами, что казалось, не в лодке движется чужак, а прямиком по воде. Да и на человека издали он походил всего меньше. Наперво, потому что весь силуэт его скрывался под необъятной накидкой. Армяк не армяк, епанча не епанча. Словом, балахон. Чужак кутался в него, словно не привык к легкому холодку летней ночи, а может, и по какой иной причине. Низко опущенная голова его скрывалась под капюшоном. Словно не человек – нечистик человеком прикидывается.

Он величаво погружал в воду весло то с одной, то с другой стороны от суденышка. И двигался столь твердо, столь уверенно, что сомнений не оставалось: не гадает, а точно ведает, где повернуть, к какому берегу пристать, чтобы всего ближе к людям. Протоки, речушки и ручьи испещряли остров словно нити, перепутанные игривым котом, с первого раза верную не каждый местный умел выбрать. Но чужак не ошибся ни разу.

Когда до запруды оставалось всего ничего, он отложил весло и выпрямился. Дальше суденышко двигалось само, повинуясь зеленоватому сиянию, исходящему от ладоней чужака. Теперь-то ясно, почему расступился туман, подобно верному псу оберегающий остров, почему не запутали протоки и не околдовали русалки. Чужак был колдуном.

Наконец дно лодчонки прошуршало по илу, а нос плавно скользнул в траву, в избытке растущую около запруды. Чужак поднял ногу и точно угадал, куда поставить мягкий кожаный сапог, чтобы не провалиться в грязь, сошел на берег и потом только скинул капюшон на плечи. И лучше б он этого не делал!

– Щур, протри мне глаза! – пискнула заплаканная Залава, прячась за чужие спины.

Ирга и сама не прочь ахнуть да спрятаться, вот только, если Залаву с готовностью закрыли от колдуна яровчанские мужики, ее никто защищать не спешил. Так она и осталась стоять почти что перед самым носом незваного гостя – промокшая до нитки, дрожащая и злая.

Гость, впрочем, среди остальных ее не выделил – окинул всех хмурым недобрым взглядом. У Ирги от этого взгляда ажно дух перехватило. И от того, каким цепким он был, и от того, что зрячий глаз у чужака имелся лишь один. Другой прикрывали темные с проседью не по годам волосы, но все равно из-под них виднелся белесый шрам, перечеркивающий веко, и само око, покрытое белой пеленой.

– Ну, здравы будьте, что ли, яровчане. У вас никак праздник? Или, – мельком глянул колдун на Иргу, – девку водяному в жены отдаете?

Голос его был хриплым, как после легочной болезни, у Ирги от него мороз по коже побежал. Да и не у нее одной: вон, все потупились! А ведь сколько народу на берегу, и все оробели перед безоружным чужаком! Хотя безоружным ли?

Тут бы вперед выступить старосте, но Первак с женою не пожелали мешать молодежи веселиться и, едва подкормив костры, воротились домой. Колдун меж тем двинулся в толпу, зорко всматриваясь в лица. Искал кого?

– Что ж молчите, яровчане? – Ходил он прихрамывая, словно каждый шаг приносил боль, однако боль привычную, почти позабытую. Остановился подле Дана, и любимый внучек бабки Лаи задрожал как лист осиновый. – Или заведенных обычаев не знаете? Забыли, как гостей встречать? – Он мотнул головой, пробормотал: – Нет, не этот, – и пошел дальше. – Так я и напомнить могу…

Ирга и дух перевести не успела, обрадованная, что чужак отошел подальше, как тот развернулся, указывая на нее длинным пальцем:

– Вот ты, водяница.

Рукав балахона задрался, обнажая предплечье, опутанное выступающими зеленоватыми жилами, как паутиной.

– Принеси-ка мне меду. Или что у вас здесь пьют?

Все существо девки вопило, что лучше бы не перечить колдуну. Послушаться да низко поклониться, коли примет дар и отпустит восвояси. Но Ирга, злая донельзя, возьми да и ляпни:

– Сам сходи. Или ты не только безглазый, но и безногий?

Ляпнула – и обомлела. Что ж это она делает, мамочки! Чужак развернулся к ней всем телом. Вот сейчас как превратит в лягушку!

Выручил брат. Сжав локоть девки, силой отвел ее себе за спину. Ирга прошипела:

– Не тронь!

Но Василь не слушал.

– Здрав будь, чужой человек, – ровно сказал он, и только Ирга заметила, как звенел от напряжения его голос. – Коли можно тебя человеком величать. Мы в Гадючьем Яре обычаи чтим и гостя всегда приветим. Да только гость ты али нечисть поганая? Явился невесть откуда, не назвался, а сразу угощения требуешь.

Не зря старики учат: последнее дело колдунов злить! Проклянут, опомниться не успеешь! А этот и без безлюдской силы страшен был что чудище лесное. Что еще натворит? Но колдун… улыбнулся. Недоброй была та улыбка, не такая, от какой на сердце легче делается. Но все ж глубокие морщины, залегшие меж его бровями, маленько расправились.

– А ты, стало быть, самый смелый, яровчанин?

– Смелый не смелый, а сестру в обиду не дам, – спокойно ответил Василек, и в зеленых глазах его вспыхнули искры. – Коли назвался гостем, так и веди себя как гость, а не как господин.

Они встали один против другого. Василь – крепкий, румяный, с огненной головой, и чужак – истощенный и бледный, словно бы больной, одноглазый, хромой, рано поседевший и куда как меньше в плечах. И, сцепись они, никто не сказал бы сразу, кто победит. К ним протолкалась, обнимая живот, Звенигласка. Встала рядом с мужем: маленькая, кругленькая, светленькая, зато злая, что кошка окотившаяся.

– Только тронь! – прорычала она.

И поди объясни дурехе, что колдуну перечить – что отраву хлебать!

Один удар сердца минул, второй, третий. Зеленые глаза пылали яростью, синие – решительной тревогой. В единственном черном же глазу чужака не было ни следа живого огня. И тогда колдун… поклонился. Низко-низко, хотя всякий понял, как непросто дался ему этот поклон, ажно косточки заскрежетали! Он коснулся ладонью мягкой травы, а после, разогнувшись, той же ладонью провел по темени, на мгновение откинув волосы от белесого слепого глаза. Испокон веков так божились, что не свершат зла на той земле, на которую ступили.

– Хорошо говоришь, яровчанин. Заслушаешься! Что же, спрашивай, отвечу, как подобает гостю.

Василек кашлянул и засучил рукава. Потом передумал, одернул и снова засучил. Яровчане сгрудились теснее – никому не хотелось упустить, что же скажет рыжий и что ему ответит колдун. Но никто, окромя Василька, слова взять не решился. Да никому другому колдун бы уже и не ответил. Тогда Василь велел:

– Назовись наперво. И скажи, зачем явился.

Чужак малость попятился, и люди, что обступили его, отшатнулись, как трава под порывом ветра. А колдун распахнул полы балахона и скинул его наземь. Верно, когда-то он был красив. Статен и силен, поджар, как охотничий пес, ловок и гибок, как розга. Нынче от былой красоты осталось мало. Осунувшийся, сутулый и уставший, с глубоко залегшими под глазами тенями. Нога, на которую колдун припадал при ходьбе, и верно была нездоровой: правый сапог плотно облегал штанину, в левый же без труда вошли бы три пальца. Пламя костров уродовало его исхудавшее лицо, делая глубже морщины и, что куда страшнее, высвечивая оскал, менее всего походивший на улыбку.

– Не узнали? – немного погодя спросил чужак. – Что же, люди прозвали меня Змееловом. И я пришел за гадюкой, убившей сегодня человека.

Content

Даха Тараторина
Крапива

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Бонусный отрывок из романа «Змеелов»

Отрывок 2