Жанна Вишневская

Доктор, не споткнитесь о поребрик!

© Вишневская Ж., текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Памяти моей мамы, умершей очень молодой от рака, вызванного филадельфийской хромосомой, посвящается.

Я хочу выразить благодарность всем преподавателям Педиатрической академии, у которых мне довелось учиться.

Спасибо всем коллегам, с которыми я когда-то работала и перенимала у них неоценимый клинический опыт.

Спасибо, что научили меня лечить больного, а не анализы.

Спасибо, что научили меня сострадать и понимать, когда надо просто помолчать и подержать пациента за руку, а не блистать академическими знаниями.

Спасибо, что научили меня бороться с болезнями и иногда даже побежать смерть.

Благодарю мою подругу, прекрасную поэтессу, Елену Котт за нещадную, но конструктивную критику.

Эта книга во многом автобиографическая. Но все имена врачей и пациентов изменены и совпадения совершенно случайны. А вот названия ленинградских улиц, наоборот, сохранены такими, какими они были когда-то. Правда, некоторым из них с тех пор вернули изначальные имена, и проспект Газа стал Старо-Петергофским, а проспект Огородникова – Рижским.

Глава первая

Шутки матери-природы,

или Как появилась я

Мой папа ехал на велосипеде делать предложение. И, представьте себе, вовсе не моей будущей маме, а совершенно другой девушке, в которую он был давно и отчаянно влюблен. Но, видимо, звездам хотелось, чтобы именно в тот день на улице Пилсоню в Майори он чуть не сбил молодую женщину, перебегавшую дорогу в неположенном месте. Чтобы избежать столкновения, папа резко вывернул руль и на полном ходу влетел в густой куст сирени. Отряхнувшись и подобрав покореженный велосипед, он выбрался на дорогу, уже было открыл рот, чтобы обругать незнакомку, но, встретившись с ней глазами, положил на землю велосипед и вернулся в помятый куст – нарвать влажных благоухающих веток. Можно было больше не спешить: папа понял, что перед ним его будущая жена. Это была любовь с первого взгляда и на всю жизнь. Дальше они пошли вместе. К слову сказать, та, кому папа собирался сделать предложение, все равно отказала бы, потому что накануне отдала честь, а заодно руку и сердце другому. Папа вызвался проводить милую незнакомую девушку, она согласилась. Потом они поехали кататься на лодке, а потом оба вернулись в Питер и больше не расставались. Через полгода после встречи они сыграли свадьбу.

* * *

Почти все клетки организма несут генетическую информацию, находящуюся в двойном наборе хромосом.

Каждая хромосома представляет собой двойную цепочку ДНК. Как в колоде карт есть трефы, бубны, черви и пики, так в дезоксирибонуклеиновой кислоте есть основания: аденины, гуанины, тимины и цитозины, образующие молекулярные структуры, в которых закодированы фамильные черты.

Мать-природа – самый хитрый карточный шулер. Она лихо тасует гены, а то, бывает, придержит в рукаве парочку, а потом вдруг выбросит такое сочетание, что родители понять не могут, откуда у них, не умеющих отличить ноту до от ноты соль, взялся наследник, способный на слух подобрать Третий концерт Рахманинова. Или, наоборот, оба родителя закончили с медалями консерваторию по классу скрипки, а ребенку медведь не только на ухо наступил, но и основательно на нем потоптался. Порой и до смертоубийства может дойти, когда у голубоглазых и белокурых мамы и папы в люльке орет чернявый, длинноносый, не по-детски волосатый младенец. В результате папа на кухне пьет горькую, мама, получившая от папы ни за что ни про что, рыдает в ванной, а в спальне крестится на образа на коленях старая прабабка, замаливая свои старые грехи, – это ж надо, через столько-то лет ее ночка с цыганом на сеновале семье аукнулась! Вот такой фокус-покус, а точнее, локус-покус. Потому что место на хромосоме, где расположен ген, называется локусом. Прицепился цыганский чернявый ген к локусу, затаился на четыре поколения, а потом вот вам – цыганочка с выходом.

Но есть и особенные клетки, каждая из которых несет только один набор хромосом: или мамин, или папин. Это сперматозоид и яйцеклетка. Именно им суждено встретиться в темном коридоре фаллопиевых труб, чтобы зародилась новая жизнь.

Через четыре месяца после свадьбы моих родителей мать-природа наконец очнулась и засучила рукава. Ей вздумалось создать именно меня, и поэтому она выбрала из миллионов именно ту мамину яйцеклетку, которая несла цвет ее глаз, фигуру, волосы, гуманитарные наклонности. В последнюю минуту, спохватившись, убрала ген болезни, которая потом, забрав рано маму, навсегда изменила мою жизнь.

Для сперматозоидов путь до места зачатия очень непростой, цели достигают только самые активные и жизнеспособные и, наконец, преодолев все лишения и преграды, они окружают яйцеклетку, словно толпа поклонников. В тот знаменательный день особенно выделялись два.

Один сперматозоид нес в себе X-хромосому, наделенную папиным упорством, целеустремленностью и физической силой, но в нем абсолютно отсутствовал ген, передающий папин талант выдающегося ученого-технаря. Другой сперматозоид с Y-хромосомой этим качеством обладал, но, увы, не нес в себе столько физических данных. И тогда мать-природа положилась на чутье почти совершенной, с ее точки зрения, яйцеклетки.

Яйцеклетка настороженно присматривалась. Ей предстояло сделать нелегкий выбор: X– или Y-хромосома? Вокруг нее крутились роем и отталкивали друг друга остальные сперматозоиды. Некоторые в вожделении бросались на неприступный рубеж и бесславно погибали.

Сперматозоид с X-хромосомой яйцеклетке особенно понравился, уж больно лихо сидела на нем шапочка-акросома. Почувствовав нарастающую взаимную симпатию, он призывно вильнул хвостиком и приблизился.

Наконец яйцеклетка решилась. Она выбрала его и раскрыла объятия. Сперматозоид ввинтился в оболочку, проник внутрь, преодолев лучистый венец, и, буравя цитоплазму, приблизился к оболочке ядра. Он был истощен, но готов на любые жертвы ради жадной до генетической информации яйцеклетки. Из последних сил бравый сперматозоид выпустил свои хромосомы внутрь яйцеклетки, потерял хвост, а потом и вовсе распался на составляющие.

Оплодотворенную яйцеклетку больше не интересовала его судьба. Она вела себя жестоко, как самка богомола, которая, использовав, сжирает своего самца.

Ей было чем заняться. В ней зарождалась новая жизнь.

С хрустом раскручивалась двойная спираль ДНК под действием хеликазы. Вся в поту ДНК-полимераза шныряла вдоль нее, считывая информацию, нанизывая на себя нуклеотиды, как бусины, формируя новую цепь. Транспортная РНК таскала на спине нуклеотиды, как грузчики – кули с мукой на товарной станции. Работал на пределе аккумулятор энергии живых клеток – АТФ (аденозинтрифосфаты).

В этом процессе образовывалась информационная РНК, которая напоминала груженный нуклеотидами товарняк. Ей оставалось жить только пару минут, а за это время надо было проскочить через оболочку ядра, как в туннель, и добраться до рибосомы, где РНК предстояло разгрузиться и начать создавать белок, основную составляющую клетки. Потом из клеток формируются различные ткани, а затем мудрая мать-природа сшивает их вместе, образуя организм человека. Ей понадобятся ферменты-белошвейки, которые аккуратно приторочат соединительные ткани к мышечным, пропуская сквозь них, как прошивку, нервные окончания, и аккуратно застелют сверху эпителиальным слоем. Стежок за стежком, орган за органом, система за системой формируется маленький эмбрион.

* * *

Через пять месяцев после свадьбы маму в первый раз затошнило, восемь месяцев спустя родилась девочка, которая через двадцать пять июлей закончила медицинский институт, а еще много лет спустя написала эту книгу.

Глава вторая

Клятва Гиппократа,

или Введение в специальность

– Получая высокое звание врача и приступая к профессиональной деятельности…

Сотни бывших студентов, ныне новоиспеченных врачей, вразнобой повторяли слова за старостой курса, которая стояла на сцене рядом с деканом факультета в окружении профессоров и преподавателей со всех кафедр. На верхних ярусах амфитеатра толпились родители, друзья, жены, мужья, дети. То и дело слышались всхлипы, мелькали носовые платки, момент был трогательный и торжественный.

– Клянемся!

Как завершающий аккорд, прозвучали слова клятвы Гиппократа. И даже если кто-то произносил их формально, то именно с этой минуты для всех, кто принял врачебную присягу, началась самостоятельная профессиональная жизнь.

Молодые врачи в белых халатах и шапочках оживленно галдели в большой аудитории, как пассажиры на вокзале. Одни брали с собой немалый багаж знаний, научных трудов, первых неудач и успехов, рецензий научных руководителей и блестящих отзывов научных обществ. Другие начинали путь налегке – таких либо проталкивали с курса на курс родители, либо они как-то сами перебирались с «хвостами», благодаря невероятному везению всякий раз избегая отчисления. Их навыков хватило бы исключительно на выписывание больничных или измерение температуры в санаториях для высокопоставленных чиновников. Их ожидали теплые места, работа строго с девяти до пяти, отсутствие ночных дежурств и хорошая зарплата. Некоторым удавалось остаться на кафедрах или получить распределение в научно-исследовательские институты, чтобы разрабатывать новые теории, часто не имеющие под собой реальных основ. Позже такие теории разваливались на глазах, и псевдонаучный груз, потеряв лоск и привлекательность, оставался уныло пылиться в медицинских архивах. Со временем эти горе-врачи умудрялись терять даже тот базовый опыт, который накопили в институте, и либо превращались в административных чинуш, либо просто числились в отделе кадров, не принося ни пользы, ни вреда, и в ожидании пенсии становились членами многочисленных комиссий. Нужные и не нужные директивы, выпущенные этими комиссиями, нередко отравляли жизнь практикующим врачам в подведомственных медицинских учреждениях.

Часть выпускников отправлялась на периферию с бесконечными пересадками, волоча с собой чемоданы книг и пособий. Ехали они с горящими глазами, одновременно испуганные и окрыленные, начитавшись историй о врачах, которым приходилось принимать роды, удалять аппендицит в экстремальных условиях и пробовать вакцины на себе. Ничего этого современным врачам делать, как правило, не доводилось – даже в самых отдаленных регионах работали хирурги и акушеры. Но думать так было приятно, хотя очень часто, вдоволь помесив грязь по осенней распутице и хлебнув других радостей сельской жизни, молодые врачи через несколько месяцев забывали о своих благих намерениях и возвращались в лоно больших городов. Другие же, несмотря на лишения и отсутствие элементарных условий, оставались в точках, не отмеченных на карте, обзаводились там семьями и оседали навсегда.

Так или иначе после принятия клятвы Гиппократа вчерашние студенты готовятся делать свои первые самостоятельные шаги в медицине, еще не понимая, что на деле точка отсчета совершенно другая. Их путь начинается не с вручения диплома, а с самой первой лекции – с введения в специальность. Этот отправной пункт в суете и ажиотаже можно проскочить незаметно. Все студенты нетерпеливо поглядывают на часы, торопя время, чтобы скорее приблизиться к заветной анатомии, гистологии и далеким, а оттого еще более привлекательным хирургии, неврологии или терапии. Введение в специальность так и остается рядовой записью в зачетке, предметом, который, конечно же, все формально сдают – ведь ничего не надо зубрить, достаточно иногда появляться на лекциях. Можно кокетничать и назначать свидания, пока тебе рассказывают о профессионализме, ответственности и коллегиальности. Слова лектора кажутся настолько банальными, что просто пролетают мимо ушей. Все с облегчением выдыхают, получив зачет, так и не осознав, что это единственный предмет, который некоторым не суждено сдать никогда, даже несмотря на наличие диплома.

Даже на пенсии врач попадает в ситуации, когда надо оказать неотложную медицинскую помощь. Беда может случиться где угодно и когда угодно, вопрос только в профессионализме медика, который оказывается рядом с нуждающимся в помощи.

Всем, однажды принесшим клятву Гиппократа и никогда не изменившим ей, посвящается эта книга.

Глава третья

Онкология. Филадельфийская хромосома

Они познакомились на курсах английского. Марина поступала в педагогический и хотела подтянуть язык, а Вадиму надо было сдать кандидатский минимум. Для проверки знаний им вручили текст по истории штата Пенсильвания.

Марина быстро справилась, задание показалось ей легким. А вот Вадим язык основательно подзабыл после школы и понял лишь то, что Филадельфия – столица Пенсильвании. Он пыхтел над текстом, озирался по сторонам и, встретившись взглядом с Мариной, беспомощно пожал плечами и улыбнулся. Марине улыбка понравилась, и она вызвалась помочь.

К окончанию курсов они решили пожениться. Почему-то обоим запомнилось, что на последнем занятии им дали разобрать текст про кактусы.

В загс они пришли с двумя горшочками. В одном – плоский светло-зеленый росток с нежными ворсинками вместо колючек. Второй кактус был пупырчатый, основательный, покрытый толстыми твердыми колючками, как ежик. Из гостей были только родители и самые близкие друзья – молодоженам не хотелось пышной свадьбы, тем более что Марина уже мучилась токсикозом. Посидели дома, тихо, по-семейному.

На свадьбу им подарили огромную цветочную вазу, похожую на малахитовую, и они посадили туда оба маленьких кактуса – как символ своего семейного благополучия.

Через семь месяцев родилась дочь. К тому времени Колюнчик уже вымахал на полметра в высоту. Он рос крепким и сильным. Плоскунчик так и не обзавелся острыми иголками и остался нежным на ощупь. Еще через несколько лет кактусы было уже не оторвать друг от друга – Плоскунчик так обвился вокруг Колюнчика, что казалось, будто они срослись корнями.

Марина и Вадим смеялись, что если с одним из них что-то случится, то второй просто не выживет.

* * *

Все началось с простой усталости. Иногда поднималась температура. Марина даже не насторожилась – подумаешь, немного знобит по вечерам. Ну, перерабатывает, давно не была в отпуске. Опять-таки хлопоты: муж, дочка, дом – наверное, просто устала. Она всегда была хорошей хозяйкой – вставала раньше всех, умудрялась перестирать все белье, накрахмалить до хруста простыни, отгладить мужу рубашку, приготовить вкусный завтрак. Любила гостей, хорошо накрытый стол, умудрялась готовить изысканные блюда почти из ничего. Однажды только промахнулась – где-то вычитала рецепт петуха в сладком соусе. Смотрелось на блюде красиво, но курица с мосластыми ногами бегуньи на длинные дистанции в приторном болгарском компоте из слив и яблок оказалась несъедобной, и гости, переглядываясь, откладывали вилки. Марина тогда очень переживала, а Вадим только смеялся. Он-то был совсем неприхотлив, предпочитал простую пищу, мог всю неделю довольствоваться котлетами с гречкой и лишь незлобиво подтрунивал над затеями жены.

Ему ничего не было нужно, кроме рабочего стола и чертежной доски. Жену и дочку он любил до беспамятства.

* * *

Однажды Марина гладила мужу рубашку и вдруг почувствовала такое сильное головокружение, что не смогла удержаться на ногах и опустилась на пол, да еще и утюг уронила. Муж прибежал, подхватил на руки, уложил. Марина еще долго порывалась встать, догладить, но Вадим не дал. А утром пошли в поликлинику.

Она еще смеялась, что прекрасно себя чувствует и больничный ей никто не даст, скажут: «Симулянтка». Равнодушная участковая бегло посмотрела, поставив дежурный ОРЗ, отправила на анализы. А на следующий день позвонила заведующая и попросила зайти к ней сегодня же с мужем.

– Марина Васильевна! Рано еще что-то говорить, но у вас очень высокие лейкоциты. Это кровяные тельца, который ответственны за защиту организма от инфекции. Мы, конечно, сделаем повторный и более углубленный анализ, но, к сожалению, цифры столь высоки, что ошибка маловероятна. Я дам направление в Институт гематологии. Там вас обследуют дополнительно.

Марина взяла результаты анализов, пока еще не понимая, что произошло. Повернулась к мужу в надежде на его успокаивающую улыбку и, только увидев его посеревшее лицо, испугалась по-настоящему.

Потом месяц обследований, теплящаяся надежда, болезненная пункция костного мозга и, наконец, диагноз: хронический лейкоз, вызванный генной мутацией под названием «филадельфийская хромосома».

Марину с мужем направили к специалисту.

Вадим остановил ее у кабинета.

– Марина, подожди меня здесь. Я поговорю с врачом, потом зайдешь ты, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

А она и не спешила – знала, что ничего хорошего им не скажут, и хотела еще на несколько минут отдалить окончательный приговор.

– Добрый день! Я – доктор Бельский, Эдуард Леонидович.

Врач вышел из-за стола и протянул руку. Вадим крепко пожал ее, как будто от силы и дружественности этого прикосновения что-то зависело.

Доктор указал на стул напротив, а сам углубился в анализы. Потом откинулся на спинку кресла и посмотрел на Вадима. Собственно, слов и не требовалось, по лицу Бельского было все понятно.

– Все так плохо? – хрипло спросил Вадим.

Бельский поднялся и положил руку ему на плечо. Вадим попытался встать и понял, что его не держат ноги.

«Не говори ничего, подожди минуту! Я не могу это услышать! Дай мне немного прийти в себя. Там, за дверью, Марина. Как мы с тобой скажем это, доктор? Как ты живешь с этим, каждый день вынося приговор? Помолчи еще минуту, подари мне ее. Последнюю минуту, когда еще можно на что-то надеяться, что-то планировать, радоваться жизни». Все это, конечно, Вадим не сказал вслух, а только поднял на Бельского полные боли глаза.

– Хронический миелолейкоз.

– Что это значит? – почему-то шепотом спросил Вадим.

– Это значит, что у вашей жены рак крови, и, к сожалению, это неизлечимо. Разумеется, мы назначаем «химию», чтобы не было ухудшения, можно добиться долгой ремиссии, но…

– Что «но»? – Вадим отказывался верить услышанному.

– Максимум пять лет. В лучшем случае.

– Вы понимаете, что вы говорите?! – почти закричал Вадим. – Ей тридцать девять, у нас дочка в шестом классе. Какие пять лет?!

Бельский вздохнул и поставил на стол графин с водой.

– Хотите, чтобы я сказал Марине Васильевне или вы сами? Кстати, за дочку можете не беспокоиться. Это не наследственное. Где-то произошел сбой в системе. Что-то спровоцировало развитие, может, радиация, может, солнце. Кто ваша жена по профессии?

– Учительница, но мы в прошлом году ездили с ней в Крым, было очень жарко. Говорили, что год активного солнца.

– Да, вероятно, это стало толчком к пробуждению болезни. Давайте, не откладывая, начнем лечение. Поговорите с женой и приходите ко мне, разработаем схему, будем делать контрольные анализы и надеяться. Опять-таки медицина не стоит на месте.

Вадим не помнил, как закрыл за собой дверь и вышел в коридор. Первое, что он увидел, – это глаза жены. В них еще теплилась надежда, но тут же погасла, когда их взгляды встретились.

Они еще долго вместе ходили по врачам. Пробовали разные комбинации лекарств. Обращались за помощью даже к экстрасенсам. Вадим купил микроскоп, научился считать лейкоциты самостоятельно и каждое воскресенье регулировал дозу лекарств. Врач из онкоцентра поражалась, насколько Марина оставалась стабильна.

– Ваш муж продлевает вам жизнь! – восхищалась она каждый месяц.

А Вадиму после семи лет борьбы говорили, что жена уже минимум два года живет вопреки всему, что известно науке. Лечащий врач даже написала статью в журнале.

Марина тоже держалась как могла. Она работала на полную ставку, летом ездили в отпуск. Она не принимала никакой помощи по дому и даже выглядела прекрасно. Смешно сказать – им завидовали! Дочь росла и, казалось, не подозревала, что происходит с мамой. Сама Марина то ли не понимала своей обреченности, то ли делала вид, что не понимает. Вадим так никогда и не сказал ей о пятилетнем приговоре Бельского.

Так прошло лет десять после постановки диагноза. Дочь закончила школу и поступила в медицинский институт. Семья переехала в новую квартиру. Купили чешский спальный гарнитур и югославскую стенку в гостиную. Там же поставили малахитовую вазу с Колюнчиком и Плоскунчиком. Чтобы ее перевезти, пришлось нанять умелую команду грузчиков – кактусы вымахали почти до потолка.

А в марте Марина вдруг опять упала в обморок.

Через неделю она уже лежала под капельницей в онкоцентре и еле шевелила покрытыми язвами губами. Вадим с дочерью не выходили из палаты. От боли Марина не могла ни говорить, ни есть. Вадим смачивал ей губы мокрой холодной ложкой. Дочка тихо плакала в изголовье. Как будущий врач, она все понимала. Вадим же отказывался верить.

Он до последнего держал ее за тонкую, как прутик, руку и все говорил и говорил. Ему казалось, что он не дает ей уйти, вспоминая, как они познакомились, как поженились, как она помогла ему с текстом про далекую Пенсильванию и ее столицу – город Филадельфию.

Похоронили Марину на кладбище, рядом с могилой родителей. «Их счастье, что не дожили», – почему-то все время думал Вадим. У него не было ни сил, ни права на слабость и слезы. Рядом стояла беременная дочь, которую он тихо утешал вместе с ее мужем. А она только плакала и плакала, гладя свой округлившийся живот.

По обычаю поставили на могилу стакан с водкой и хлебом. Ночью пошел дождь, и, когда утром Вадим пришел на кладбище, в стакане вместо водки была уже только дождевая вода, а хлеб размок, и его склевали птицы.

А еще через месяц заболел Плоскунчик. Сначала он покрылся желтыми пятнами, потом стал подсыхать с корня, как-то скукожился, ссохся, и однажды Вадим нашел его на полу. Плоскунчик, отцепившись от Колюнчика, сломался у основания и умер.

Глава четвертая

Ожоговое отделение,

или Лоскутное одеяло

Женщина в цветастом платье сидела у колыбели. На коленях у нее лежало лоскутное одеяло. Она уже давно не могла его закончить – то не находилось кусочков подходящий ткани, то времени. Младенец сосал палец, смотрел на мать и молчал. Та что-то напевала ему.

Полог юрты откинулся, вошел мужчина, приобнял женщину. Она спрятала у него на груди лицо, чтобы он не видел слез радости. Оба были скупы в проявлении чувств.

– Посмотри на сына! Как он вырос, пока тебя не было.

Мужчина взял в сильные руки ребенка и высоко поднял. Малыш молчал. Лоскутное одеяло упало на пол.

– Зачем ты латаешь его, я куплю тебе все, что ты хочешь! – ласково сказал мужчина.

Женщина покачала головой:

– Я не чиню, я сшиваю разное, чтобы получить целое.

Женщина понимала значение каждого куска ткани, она чувствовала рисунок. Отдельные элементы сливались в единый танец. Она могла надолго отложить работу, пока не находила нужный лоскуток. Свекровь и золовки приносили ей хорошие, почти не ношенные платья. Она благодарила, но никогда не использовала в работе. «Не приживется, чужая!» – думала она про себя и прятала материю в сундук. Никогда, правда, не выбрасывала, боясь обидеть.

Мальчик рос, начал потихоньку ходить, а мать все трудилась над своим одеялом. Иногда, когда попадался нужный лоскут, она не ложилась допоздна, пока не пришьет его на место. Иногда критически оценивала свою работу, распарывала и начинала все сначала.

– Опять не прижилось? – с усмешкой спрашивал отец, но не возражал, а, наоборот, привозил новые куски тончайшей кожи или даже искристого шелка.

А она все выискивала подходящую по цвету, толщине, качеству ткань, которая точно сочеталась бы с соседними лоскутами.

– Надо найти такую ткань, чтобы все стало как единое целое… Как единое целое…

* * *

Айдар не любил выезжать на природу. Он с удовольствием купался бы в озерах, собирал грибы, но загородные поездки всегда сопровождались шашлыками и выпивкой. Против шашлыка он, конечно, не возражал и великолепно умел мариновать баранину, как учил дед, мог даже позволить себе рюмочку, хотя в его религиозной казахской семье это никогда не приветствовалось. Но вот сочетания огня и спиртного доктор Исмаилов не переносил. Слишком чудовищны были последствия, и кто мог знать это лучше заведующего ожоговым отделением в детской больнице? Родителей маленький Айдар лишился рано, они разбились на машине, когда ему было всего четыре года. Он помнил мамино цветастое платье и пеструю косынку, запах козьего молока от ее рук и низкий густой голос отца, но лица обоих знал только по фотографиям, которые висели на стенах и стояли на комоде в доме отцовских родителей. Мама была сирота, она вошла к ним в дом не только как невестка, но и как дочь, поэтому оплакивали их одинаково.

Детство маленький Айдар провел в деревне, часто ночевал в степи, пас овец наравне со взрослыми чабанами. Бабушку с дедушкой слушался, но больше всех любил старшего брата отца.

– Твой отец хотел, чтобы ты стал врачом! – часто повторял дядя Ильяс.

– В нашей семье все мужчины всегда были чабанами! – возражал упрямый дед.

– А он будет врачом! – поддерживала старшего сына упрямая и своенравная бабушка Гульшат.

После окончания школы Айдар уехал поступать в Ленинград. Он всегда хотел лечить детей, а там был единственный педиатрический институт.

Ильяс поехал с ним, дождался результатов, даже вытер грубой ладонью глаза, когда увидел в списках поступивших: «Айдар Исмаилов». Устроил племянника в общежитие и вернулся в родную степь.

От бабушки и дедушки с завидной регулярностью стали приходить посылки с продуктами. В комнату Айдара, как пчелы на мед, слетались студенты со всех этажей. Посылка сметалась мгновенно, а благодарили семью Исмаиловых еще долго. А уж когда на третьем курсе приехали сами бабушка с дедушкой, так соседи Айдара даже перебрались на неделю в другие комнаты, устроив кормильцев со всеми удобствами. Ну, коменданту общежития проставились, конечно, чтобы разрешил.

После окончания института доктор Исмаилов поступил в аспирантуру по хирургии и специализировался на пересадке кожи при ожогах третьей-четвертой степени. На отделении его сразу переименовали в Андрея Матвеевича – маленьким пациентам трудно было выговорить «Айдар Мажитович».

* * *

– Доктор Исмаилов, доктор Исмаилов! Срочно в приемную! Идет машина из области. Пожар в детском саду, проводка загорелась. Есть тяжелые.

Опять этот проклятый безжалостный огонь. Запах горелой кожи, обугленные тела, с которых свисают лохмотьями ткань и кожа.

Некуда ставить капельницу.

Ничего. Леночка всегда найдет вену.

– Льем, девочки, льем. Давайте, родные, быстрее! Я не могу сейчас взять на стол, не выдержит, сильное обезвоживание, уже поползла вверх температура, надо сначала стабилизировать.

– Где интубационный набор? Здесь поражение гортани, сама дышать не может.

– Готовьте операционную. Берем мальчика с ожогом ноги и руки, там только двадцать пять процентов кожи, должен выдержать.

– Какое разрешение?! Мать еще в пути, делаем по показаниям. Да, под мою ответственность!

– И лейте, девочки, родные, лейте, толстой иглой, в две руки! Не хватает плазмы, запрашивайте соседние больницы. Уже везут? Крови много надо, вторая группа есть, хорошо. Нет нулевки? Где хочешь бери! Всех поднимай.

– Любич и Горская, все едут? Вызывайте Макарова из отпуска. Он в Репино. Звони в милицейское отделение, они его найдут. Он в палатке на озере. Ребята в отделении знают, не первый раз. А, уже позвонили? Молодец, Ольга Сергеевна! Вы здесь? У вас же дочка рожает! Без вас родит? Тоже правильно. Вы же старшая медсестра, спасибо!

– Давайте, родные, льем, льем! Декстрозу, альбумин!

– Если что, я во второй операционной! В первой Любич уже колдует. Как не спасли?! Не может быть! Там же девочка всего пяти лет! Точно ничего нельзя было сделать? Ах, даже начать не успели? Пусть тогда берет пацана с лицом, там надо быстрее, чтобы иссечь мертвую ткань, а то шрамы страшные останутся.

– Думайте, что говорите! Что значит «хорошо, что не девочка»?! Идите занимайтесь больным.

– Я начну во второй, если что – закончит Макаров. Ребята из милиции звонили, они уже на трассе, по городу все предупреждены, им дадут зеленый.

– А Горская еще не начала? Что там у нее? Стабильна, интубировали, мать не разрешает? Ольга Сергеевна, разберитесь, пожалуйста! Мне, ей богу, не до сантиментов. Я все равно девочку возьму, потом отобьюсь. Не выживет, если еще ждать. Мать в шоке, она сейчас ничего не понимает.

– Давайте, девочки, продолжаем внутривенное, а то почечная недостаточность разовьется. Звоните нефрологам, скорее всего, понадобится аппарат искусственной почки.

– Включайте ультрафиолет, надо палаты дезинфицировать постоянно, все равно не избежать инфекции.

– Сколько еще привезли? Из них тяжелых? В реанимации больше мест нет. Связались с первой городской? А, уже им везут? Хорошо.

– Договорились с мамой? Отец дал разрешение? Вызывайте кардиолога, мне там только сейчас инфарктов в приемном не хватает. Нет, никого не пускать. Кто кровь предлагает? Берите! Милиционеры, которые привезли Макарова? Воспитатели? У всех берите.

– Льем, девочки, льем, в обе руки. До костей сожжены? Надо ставить катетер в центральную вену. Я опять во вторую операционную, там стабилизировали. Готовьте отделение, смотрите, кого можно из реанимации перевести в палаты.

– Скольких уже потеряли? Что значит «всего двоих»?! Мы двоих детей потеряли! Четырех и пяти лет.

– Макаров, Горская, берем самого тяжелого.

– Я сам, сам. Ничего, что шестой подряд. Все? Все стабильные. Смена пришла? Спасибо за работу. Да, я сейчас выйду к родителям.

– Нет, воспитатели говорить со следователем не могут, они еле живые, по нескольку раз кровь сдавали.

– Как Макаров тоже сдал?! Редкая группа? Вон из операционной, ты же еле на ногах стоишь, без тебя справимся. Вон, я сказал! Иди ко мне в кабинет и спи, там лоскутное одеяло в шкафу возьми.

– Завтра будем решать насчет пересадки кожи, сейчас все равно нельзя. Надо, чтобы как единое целое было и швов как можно меньше. Помню, так мама говорила, когда я был маленький. Как единое целое…

Глава пятая

Участковый врач,

или На ошибках учатся

Ноябрьское утро было каким-то неуверенным. То начинался дождь, то сквозь тучи и морось осторожно проглядывало солнце, подернутое белой пленкой и похожее на сопливую яичницу. Под ногами чавкало и хлюпало месиво вчерашнего снега и сегодняшнего дождя. Прохожие зябко кутались в шарфы и поднимали воротники демисезонных пальто и курток на рыбьем меху.

Все кашляли, чихали, сморкались, одаривая друг друга безжалостными вирусами, которые радостно ввинчивались в рыхлые, ослабленные предыдущими болезнями, гланды и беспрепятственно проскакивали в дыхательные пути, оседая в легких и бронхах. Кашель из поверхностного становился надсадным и лающим, в аптеках скупались микстуры от кашля и оксолиновая мазь. В транспорте было не продохнуть от густого приторного запаха чеснока. В поликлиниках выстраивались очереди за больничными, и участковые сбивались с ног, делая по тридцать-сорок вызовов в день. На город наступала эпидемия гриппа.

В час пик тянущаяся по подземному переходу к метро толпа усталых женщин с обвисшими плечами и руками, оттянутыми сумками, походила на исход черепах из болота – такой вид придавали дамам неуклюжие, но модные пуховики и не менее модные снуды, натянутые на головы. На ухоженных представительниц прекрасного пола в дубленках или шубках смотрели с брезгливой завистью, почти с ненавистью, но тут же отвлекались на свои мысли.

Этой хмурой толпе черепаховидных было о чем подумать. Они тяжело переступали в растоптанных сапогах или ботах, прикидывая, что бы приготовить на ужин: то ли опять пожарить картошки, то ли сварить склизкие макароны? Открыть банку тушенки или лучше придержать до выходных и сварить борщ? Мяса, колбасы и сыра они не видели по нескольку недель, талоны было не отоварить. На полках громоздились пирамиды из банок морской капусты, продавцы за прилавками скучали без дела. За счастье считалось достать сахар, мыло или масло, что-то выменивали на «жидкую валюту» – водку, словом, выкручивались, как могли. Дома ждали дети, мужья, родители: пасмурные, злые, замученные заводом, школой, кульманами и чертежами. И на душе у черепаховидных было муторно и нечисто, будто плюнули и не вытерли.

Лица у всех были какие-то помятые, бледные, словно пожамканные в ладонях и наскоро разглаженные листы бумаги.

Улыбка могла бы исправить все. Изредка по толпе прокатывалась легкая волна смеха, но скоро гасла, заглушенная монотонным стуком колес. В вагоне опять зависала тихая напряженная тишина, прерываемая осторожным покашливанием или шуршанием газетных страниц в руках счастливчиков, которым удавалось занять место.

Как солдаты, стояли в метро локоть к локтю женщины, которые могли все, но разучились улыбаться, погрязшие в рутине бесконечных календарных будней. На каждой станции плотно сомкнутые челюсти дверей открывались и изрыгали жеваную порцию пассажиров.

Яркий свет хрустальных люстр мраморных станций только подчеркивал разрушительную работу времени. Из-под шапок тек пот, размазывая тушь под глазами, на губах расплывалась рублевая помада. Грубая пудра скатывалась на простроченных морщинами лицах, и они напоминали контурные карты с нанесенными пунктиром следами семейных и коммунальных баталий.

А где-то за спиной после угрожающего «Двери закрываются» за мутным стеклом исчезали в туннеле, как в преисподней, их тусклые братья и сестры.

Пассажиры в вагоне топтались, тщетно пытаясь увернуться от драповых локтей или обтянутых рейтузами коленок. Неловкость сменялась ненавистью, шипением, оскорбительными выкриками, потом – напряженной тишиной, в которой ссорящиеся подыскивали слова пообиднее и в итоге глупо и бессмысленно кричали: «Сама дура!» вслед сопернице. Хотя та была уже на платформе и приводила в порядок одежду, пострадавшую в давке.

Что может сравниться с драмой, когда застрявшая в дверях сумка в последнюю минуту рвется и по вагону катятся тугие луковицы и картошка, а владелица с ужасом смотрит на обрывки авоськи, в которой чудом уцелела одна картофелина, в то время как поезд, набирая скорость, уносит ее добычу?

Сначала из какой-то деликатности пассажирки продолжали смотреть на мятущиеся под ногами овощи, которые весело катились по вагону, будто бильярдные шары в поисках несуществующей лузы, ударялись о стены, ноги, катились в другую сторону, сталкивались друг с другом, пока не утыкались в чей-то ботик. Наконец кто-то нагибался, подбирал одну и начинал шарить по полу, пытаясь поймать следующую головку лука. Тогда как по команде все остальные наклонялись и, отпихивая друг друга, хватали корнеплоды. Уже разобрав по сумкам, пристально осматривались: не закатилась ли еще одна? Так дети у метро, не отрывая взгляда от слякотного пола, ищут монетки на счастье и торжествующе выхватывают из лужи копеечку, а если повезет – и пятак.

* * *

В то утро, как обычно, из пункта А в пункт Б вышел пешеход. Эту молодую женщину можно было бы назвать довольно привлекательной, если бы не измученный вид и такая же, как у всех, уродливая одежда. Наша женщина-пешеход каждое утро, кроме выходных, спешила в подземку. Ей надо было проехать всего несколько станций до «Техноложки», чтобы потом пройти пешком по Московскому проспекту до Обводного канала, где она работала участковым врачом. Она любила величественные станции Ленинградского метрополитена и нарочно ездила на метро, хотя могла бы добираться на автобусе без пересадок. Она умудрялась даже читать, одной рукой придерживаясь за теплые от чужих прикосновений металлические поручни. Иногда, открыв книгу, она просто наблюдала за пассажирами. Однажды ее соседка, женщина-праздник в красивой импортной куртке, потеряла в давке брошку. Волна пассажиров вынесла женщину на перрон, и она еще долго перебирала складки шарфа и провожала глазами уплывающий состав. А брошка, как оказалось, зацепилась за авоську доктора, и та нашла ее случайно, когда расплачивалась у ларька за хлеб. Разыскать хозяйку тогда не было никакой возможности, и брошка так и осталась у нее как символ красоты и независимости. Доктор иногда надевала ее на праздники, при этом чувствовала себя чуть ли не воровкой, хотя, конечно, никакой ее вины в этой истории не было.

Каждый день доктор наматывала разные расстояния из пункта А в пункт Б и обратно. Скорость была примерно одинаковой, а вот расстояние зависело от единственной переменной: сколько сегодня будет вызовов? Жизнь доктора была так же однообразна, как жизнь многих ее соотечественников, которые изо дня в день, словно бурлаки, тянули лямку, преодолевая препятствия и стремясь к цели, обозначенной во всех передовицах и написанной на фасадах всех фабрик и заводов, но при этом недосягаемой, как Марс. Закончив на углу Обводного и Газа, доктор заходила в кафешку. Там ее знали, не спрашивая, наливали приторный кофе прямо из общепитовского ведра и давали присыпанную сахарной пудрой булочку. Булочка была мягкой и вкусной, а кофе – липким и чуть теплым, но все-таки придавал сил. Отдохнув пятнадцать минут, женщина снова выходила на улицу и уже в кромешной темноте шла из пункта Б в пункт А.

Доктор-пешеход месила грязь от Обводного, по Циолковского и Курляндской мимо дрожжевого завода, выходила на проспект Газа и снова шла по Обводному, не переходя через мост. Расстояния были приличными, вызовов много, темнело рано, фонарей почти не попадалось, лампочки в подъездах вывернули вороватые жильцы. Но она знала свой участок наизусть. Могла, не спотыкаясь, подняться по любой лестнице. Она не боялась темноты, потому что страшнее, чем эта жизнь, пустая и бессмысленная, казалось, не было ничего.

Поднимаясь по эскалатору, доктор смотрела на руки, держащиеся за поручни, и загадывала, что если ей встретятся три женщины с хорошим маникюром, то день не будет тяжелым, никто из участковых не останется дома на больничном, не нагрянет никакая комиссия из горздрава и жалоб на вечно опаздывающих врачей окажется меньше. К сожалению, такие дни бывали крайне редко: то ли женщины прятали ухоженные ногти под перчатками, то ли гадание не срабатывало.

Выйдя из метро «Технологический институт», женщина-пешеход направилась к районной поликлинике. Туда со всех сторон шли такие же, как она, врачи, чтобы получить вызовы и разойтись по участкам, которые регистраторша непонятно называла «arrondissements»[1]. Все пожимали плечами: ну, выжила из ума старая! А старая, между прочим, закончила Смольный институт и свободно говорила на французском, немецком и английском, носила кружевной воротничок, скрепленный у горла камеей, которую ей удалось вывезти из блокадного Ленинграда и не обменять на хлеб и мыло. Одна из тех «бывших», которых старательно истребляли годы и гады, она все же сумела сохранить камею и чистое французское произношение.

Впрочем, в регистратуре ее лингвистические таланты не требовались, а вот терпение было необходимо. В тяжелые дни на каждый из участков, протянувшихся от Банного переулка до Бумажной улицы, приходилось по пятьдесят, а то и больше вызовов. В районе говорили: поликлиника между двумя «Б». Участковые врачихи с первого и двадцать четвертого участка сначала обижались, потом привыкли. Так их и звали: «Б первая» и «Б последняя».

* * *

Как раз между двумя «Б», где-то между проспектом Газа и улицей Циолковского, состоялось и мое боевое крещение – первый вызов неопытного врача-педиатра, который чуть не закончился полным провалом.

Двухэтажный особняк прямо на набережной Обводного канала когда-то принадлежал статскому советнику средней руки, а потом перешел во владение трудящимся и превратился в дом с коммуналками. О прежней жизни напоминали несколько изразцовых печек, давно не функционирующих, с потрескавшимися плитками да два высоких арочных окна, законопаченных пыльной грязной ватой, от которой чихали даже мыши. Тугая дверь парадной натужно скрипела и упиралась. Замызганную лестницу когда-то украшали резные перила, загибающиеся с первого на второй этаж. Сейчас они поредели и походили на беззубый старушечий рот, искривленный в улыбке паралитика. Как слюна из угла рта, капала ржавая вода из вечно текущей трубы. Под лестницей собиралась позорная лужа, которую раз в неделю, матерясь, убирала полупьяная дворничиха. «Убирала» – это громко сказано, скорее, размазывала ветошью, даже не затрудняясь пройтись по углам. Зато хоть выбрасывала ведро с вонючими пищевыми отходами. Из парадной почему-то всегда несло гнилой селедкой: то ли это был запах кошачьей мочи, то ли жильцы по бедности действительно ели в основном селедку с картошкой, доставленной мешками из родных деревень, которые они променяли на длинный городской рубль и прописку. Большинство из них работали на производствах, благо рядом были и «Красный треугольник», и дрожжевой на Курляндской, и до «Адмиралтейских верфей» не так далеко.

Запах дрожжевого завода проникал через все щели и трещины, им пропахло все – от замызганных придверных ковриков до выцветших обоев, свисающих лохмотьями по углам. Весь дом пропитался мерзким кислым запахом вплоть до штукатурки.

Дома шли на расселение.

Никого уже не волновали облезлые стены, клочья дерматина, торчащие из дверей. Меня не покидало ощущение, что я брожу по кладбищу домов. Когда-то величественные, они сейчас стояли никому не нужные, запущенные, точь-в-точь как их немногочисленные жильцы. В некоторых зданиях людей уже осталось так мало, что по лестнице было жутковато ходить. И почему-то всегда вызывали на последние этажи, где было больше всего детей. Еще одна регистраторша, злюка и охальница, говорила, что родителям неохота спускаться даже в магазин, вот они и строгают детей от лени и безделья.

* * *

Я позвонила в квартиру на втором этаже. Хотя какой-никакой опыт у меня был, я все равно тряслась от страха и неуверенности. Если на первом и втором курсе нас бросали на картошку, то на пятом и шестом – на эпидемии гриппа. Но тогда в поликлинике постоянно дежурил преподаватель, которому можно было позвонить, чтобы проконсультироваться. Здесь я оказалась один на один с пациентом, страхом и репутацией, которую очень легко было подпортить. Случалось, что молодого врача, который ставил неправильный диагноз, потом просто не пускали на порог дома и звонили начмеду с просьбой послать кого-то другого. Было стыдно и обидно, за спиной поговаривали и посмеивались.

Я прислушалась: за дверью было тихо. С ужасом и обреченностью самоубийцы, жмущего на курок, я позвонила снова, втайне надеясь, что никто не откроет и вызов окажется ложным. На сей раз дверь распахнулась сразу.

– Враза вычевали?.. – прохрипела я, с трудом разлепив пересохшие в мгновение губы. Хорошенькое начало. Теперь мамаша позвонит главному и попросит отправить доктора к логопеду.

Но взволнованная женщина, кажется, меня даже не услышала.

– Здравствуйте, доктор! Скорее, пожалуйста! Я просила неотложку, но все на вызовах. Сказали, что участковый придет быстрее. У нас тут такое!

Я похолодела. Пальцы не могли найти пуговиц. Оторвав одну с мясом и сунув в карман, я сначала произнесла про себя, а потом спросила вслух:

– Где можно помыть руки?

Женщина уважительно проводила меня в ванную комнату. Пробившись сквозь свисающие с веревок пеленки, простыни и колготки с вытянутыми коленками, я сунула руки под воду. Горячую – на мою удачу, у хозяев была колонка. В пластиковой мыльнице лежал мешочек из капронового чулка с разноцветными обмылками. Знакомая история. Дефицитный товар берегли до последнего кусочка.

– Где больной? – чуть более уверенно спросила я.

– Проходите в комнату, доктор! – Женщина указала на приоткрытую дверь.

В кровати, укрытый одеялом, с компрессом на шее, лежал мальчик. От сердца у меня отлегло – он не выглядел очень больным и ослабленным, скорее даже наоборот: смотрел на меня шкодливым взглядом.

– На что жалуетесь? – строго и почему-то на «вы» спросила я.

Мальчик посмотрел на маму, мама на меня – и заплакала. У меня неприятно засосало под ложечкой.

Женщина протянула мне блюдце, на котором лежал градусник. Я машинально взяла его, поднесла к глазам и… ничего не увидела, потому что ни ртутного столбика, ни стеклянного кончика у градусника не было. Я вопросительно подняла глаза.

– Доктор! – Женщина снова заплакала. – Я поставила сыну градусник и только на минуту отлучилась. А когда пришла, он уже держал его во рту. Кончик откусил, но саму стекляшку выплюнул, а вот ртутный шарик, наверное, проглотил! – Мама залилась слезами.

Я медленно опустилась на кровать к мальчику, как бы для того, чтобы его осмотреть. На самом деле у меня просто подкосились ноги. Что нам читали по токсикологии? Какие симптомы у ртутного отравления? Зачем-то попросила показать язык, оттянула веки вниз. Мальчик закатил глаза, обнажив голубоватые белки, потом моргнул, вернул глаза на положенное место и уставился на меня. Что делать дальше, было непонятно. Везти на Огородникова в больницу Пастера? Это инфекционная, вряд ли туда берут с отравлениями ртутью.

Решила позвонить в неотложку.

– Где у вас телефон?

К счастью, телефон имелся. На проводе в неотложке оказалась Лидочка. Судя по недовольному голосу, я оторвала ее от чая.

Заикаясь, попросила позвать дежурного.

Как назло, трубку взял доктор Корецкий. Он молодых врачей не любил, не то что заведующий неотложкой, Широков Алексей Семенович. Маленький, толстенький, с серебряной бородой и усами, настоящий доктор Айболит – все его так и звали за глаза. Малышня его обожала, нам он тоже очень помогал. Если мы опаздывали на прием и не успевали закончить все вызовы в сезон гриппа, он разрешал перебросить оставшиеся на неотложку. Корецкий – никогда, приходилось заканчивать вызовы затемно, после приема. А район большой, вечером по холоду да в темноте не так-то легко добраться. В результате заканчивали часов в девять, потом на метро домой, а утром опять по новой. Уставали страшно.

Делать нечего, рассказываю. Тот хмыкает:

– Стекло не проглотил?

– Да нет, – говорю. – Вот кончик, мать нашла.

– А ртуть съел? – продолжает допрашивать Корецкий.

– Да откуда мне знать?! – взрываюсь я. Может, счет идет на минуты, а он будто издевается!

– Да успокойся ты, не паникуй! Ничего не будет, скорее всего, шарик куда-то закатился, да и в самом худшем случае ничего не случится.

– А вы уверены?

Корецкий обижается:

– Милочка, ты еще в школе была, а я уже в неотложке работал!

Неправда, конечно, потому что старше меня он всего лет на десять. Но гонору – хоть отбавляй.

Ладно, хоть легче дышать стало.

Передаю разговор матери, та не верит, требует заведующего.

Звоню начмеду, хорошо она в кабинете. Заведующая, по специальности «ухо-горло-нос», советует позвонить Айболиту. Тот хоть и дома, но отзывается сразу.

От одного его голоса уже спокойнее.

– Все хорошо, коллега. Не волнуйтесь. Ничего вашему подопечному не будет. Он же не надышался ртутными парами! А содержание ртути в градуснике минимальное. Мама пусть кровать перетряхнет и пол пропылесосит. Мама хочет со мной поговорить? Ну, дайте маму.

Что-то рокочет в телефон, и мать уже улыбается и кивает.

Айболит обещает заехать, как только выйдет на сутки, через четыре часа.

Я облегченно вздыхаю, отказываюсь от чая, выписываю больничный с дежурным ОРЗ и выхожу в студеную парадную.

Впереди четырнадцать вызовов.

Обводный канал, Курляндская, проспект Газа… Женщина-пешеход, участковый врач, спешащая на помощь из пункта А в пункт Б.

* * *

Еще три часа мне придется месить грязь около подъездов, постукивая сапогом о сапог, шевеля замерзшими пальцами в мокрой насквозь обуви и мечтая доползти до поликлиники, сунуть ноги в батарею – не обсохнут, так хоть согреются, – напиться чаю с горластой Тамарой Степановной, дежурящей на приеме вызовов. А если повезет, кто-нибудь принесет коробку конфет или зефир. Немного отдышавшись и отогревшись, я кивну дремлющей регистраторше и открою тугую дверь.

Перед входом колдует над открытым капотом шофер скорой, готовясь к очередному вызову. Стучу в дверь неотложки. Корецкий, слава богу, закончил, Айболит пьет чай с печеньем. Он уже съездил на Обводный, успокаивает: с мальчиком все хорошо. Я опять его благодарю, он только машет рукой и доливает себе чаю. Предлагает мне, говорю «спасибо», но отказываюсь: еще час добираться до дома. На Московском проспекте пустынно, одинокие машины выплевывают месиво из-под колес, с неба сыплется мокрый белый снег. Липнет к проводам, зависает на карнизах, скапливается, сползает, не удержавшись на скользкой поверхности, и падает на асфальт, тут же смешивается с уже лежалой мокрой слякотью, через минуту и не разобрать, был ли он белым или уже падал с неба грязным и мокрым, а чистым и пушистым казался в лучах фонарей и оконного света.

В конце дня вдруг резко похолодало и на несколько минут появилось малокровное зимнее солнце. Покатилось по крышам, зацепилось за антенну, немного повисело, провалилось в щель между домами, но продолжало светить еще некоторое время, отражаясь в стеклах верхних этажей, потом мигнуло, потухло и ушло до утра, уступив место свету люстр и торшеров за шторами и тонкими кружевными гардинами. Как по команде за окнами замелькали тени, черные, одинаковые, сменяющие друг друга, словно персонажи ежедневно разыгрываемого спектакля. Солнце еще немного посуфлировало им из-за горизонта, зевнуло и угасло окончательно, а через пару часов его сменил холодный и равнодушный полумесяц. У него работы немного: подыграть больному, подсказать засидевшемуся студенту, а в основном – просто подглядывать в окна, за которыми крепко спят уставшие за день актеры.

Глава шестая

Акушерство и гинекология: кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево

Доктор Н. не любила выбирать арбузы, зато, профессионально оценив и огладив круглые зеленые бока, могла почти безошибочно назвать вес. За годы работы акушером она научилась определять вес ребенка с точностью до пятидесяти граммов, а длину – до сантиметров. Покупатели арбузов обычно искали сухие хвостики, изображая знатоков, стучали по полосатому шару, выбирая более спелый. Доктор Н. машинально выискивала длинный сочный хвостик – сухой и ломкий напоминал ей больную пуповину, обезвоженного морщинистого младенца, которого надо срочно доставать путем кесарева сечения вне зависимости от срока беременности. Она и резать арбуз толком не умела – на автомате делала разрез поперек, как при кесаревом сечении. Потом сконфуженно отдавала нож покатывающемуся от смеха мужу.

Ее часто спрашивали, сколько младенцев она приняла за свою жизнь.

– Я не помню, – виновато отвечала она.

Многие принимали это за кокетство, а она и правда не могла точно ответить на этот вопрос. Приблизительно посчитать, конечно, всегда можно. Только вот всех ли надо учитывать? Считать ли тех, которые оказывались в ее руках мучнисто-белыми, с вялыми безжизненными ножками и ручками? Она передавала их педиатру или акушерке и машинально заканчивала свою работу, отключившись от реальности, только вслушиваясь, не раздастся ли за спиной долгожданный крик. И когда сзади после возни, постукиваний, похлопываний наконец, всхлипнув, заходился в первом требовательном вопле новорожденный, она облегченно вздыхала и уже весело успокаивала уставшую и зареванную роженицу.

А бывало, что прямо в родильном зале и не удавалось оживить. Тогда младенца укладывали в кувез, а то и интубировали на месте и увозили поспешно, не глядя друг на друга, а доктор Н. оставалась наедине с убитой горем матерью, болью, кровью и слезами, уговаривая и утешая. Но тут еще оставалась надежда, педиатры в роддоме свое дело знали очень хорошо и смертельные случаи были редкостью, хотя последствия асфиксии для ребенка могли оказаться необратимыми.

Самым страшным было другое – когда вся команда в родилке знала, что принимает мертвый плод. Знала это и роженица. Когда привозили беременную, переставшую чувствовать движение плода, у доктора самой чуть не останавливалось сердце. Иногда она сразу находила сердцебиение и с прояснившимся взглядом объясняла, что ребенок просто уснул:

– Все хорошо! Вы, мамаша, не беспокойтесь, отдыхайте, пейте воды побольше.

И беременная, еще не отойдя от испуга, со слезами на глазах послушно улыбалась и кивала.

Но случалось и по-другому. Доктор переставляла трубку по выпуклому животу в надежде услышать пусть глухой, но стук. Хотя уже знала, что – всё, продолжала машинально двигать рукой вправо и влево, вверх и вниз, чтобы оттянуть момент, когда придется посмотреть в глаза окаменевшей от ужаса женщине и сказать самые страшные слова, которые только может услышать мать. К счастью, это бывало нечасто, но доктор Н. помнила каждый раз.

Много было всего: и кровотечения в родах, когда не удавалось спасти мать, и инфекции, и гипертонические кризы. Все помнила доктор Нуреева Галия Хакимовна, врач первой категории, заведующая роддомом номер два, которая за свою жизнь так и не научилась выбирать арбузы.

* * *

Роддом был маленький, двухэтажный и напоминал уютную земскую больничку. Это уже потом отстроили на его месте шикарное, напичканное современными приборами платное учреждение. А пока неприметное здание стояло в ста метрах от дороги, утопая в зелени густых тополей, слегка приглушавших женские вопли, крик новорожденных и отборный мат рожениц и персонала.

Кстати, по сравнению с другими, роддом был очень чистенький, ухоженный. Один на весь район, так что везли отовсюду.

В предродовых лежали всего по нескольку человек – не то что в тех зоопарках, где орут двадцать женщин разом и не хватает рук, чтобы принимать роды. Все чин чинарем: и обматерят, и роды примут в индивидуальном порядке.

Там же, только на другом этаже были местный абортарий и гинекологическое отделение. Но туда я не рвалась.

* * *

Самой запоминающейся личностью в роддоме был доктор Косырев. Известен он был тем, что перед каждыми родами выпивал по рюмке водки и не любил делать кесарево сечение. На всех тяжелых родах, кроме плацентарного предлежания, он накладывал или щипцы, или вакуумную насадку. Даже при ножном предлежании, которое практически всегда требует операции, он делал поворот за ножку, а то и принимал прямо ножками вперед: засунет указательный палец в рот ребенку и, пригнув подбородок к грудке, одновременно надавливая на лобковую кость роженицы, ловко вытащит ребенка за нижние конечности. Поговаривали, что он раньше работал на периферии, и его вызывали на роды в такие места, куда даже самолеты не летали, лишь вертолетом и можно было добраться. Видимо, в той глуши он приобрел не только опыт, но и привычку принимать на грудь перед работой.

Все об этом знали, его лишали премий и объявляли строгие выговоры, даже вызывали на ковер в горздрав, но каждый раз все как-то улаживалось, и он опять входил в родильный зал важный и поддатый. Несмотря на это, женщины стремились попасть только к нему, персонал его ценил и любил, так что заведующей роддомом Нуреевой приходилось закрывать глаза на его художества, а иногда даже его прикрывать перед коллегами и начальством. На кесарево либо становилась сама, либо назначала толкового ординатора.

* * *

Ребенок, мирно сосавший палец в темноте и тишине утробы, вдруг проснулся от какого-то дискомфорта. Он перевернулся, пытаясь устроиться поудобнее и заснуть опять, но вдруг почувствовал, что какая-то неведомая сила подталкивает его вперед. Вода, в которой он мирно плавал, резко пошла на убыль, как будто кто-то выдернул пробку в ванной. Ребенок несколько раз суетливо повернулся с боку на бок. Не было ощущения привычного покоя, голова уперлась во что-то мягкое, упругое, которое поддавалось под давлением его тела, раскрывалось и пропускало его дальше по туннелю. Было немного больно, но мягкие косточки легко поддавались, и ребенок, не застревая, потихоньку продвигался вперед всякий раз, когда вокруг все сжималось и сокращалось, а потом наступала минута расслабления. Промежутки между давлением становились все короче, а сама сила, толкающая его беспомощное тело, – все мощнее. Иногда было тяжело дышать, он инстинктивно открывал рот, и туда заливалась мерзкая жижа. Ребенок отчаянно бился и безмолвно молил о помощи. Хорошо, что трубка, идущая от большого и сильного тела, кормившая его все девять месяцев, еще оставалась полна живительной влаги. В короткие промежутки покоя, пока трубка не сжималась от очередной судороги, ребенок успевал получить передышку и набраться сил до очередного толчка. Ребенок не понимал, что происходит. До сих пор его холили и лелеяли, гладили, ему пели песни. Теперь он слышал только отчаянные вопли и чьи-то чужие встревоженные голоса. С каждым толчком голоса становились все ближе, а страшный животный крик, в котором с трудом угадывались знакомые нотки, – все громче. А потом все кончилось. Давление прекратилось, он больше никуда не двигался. На секунду стало не так больно, затем он почувствовал, что сил совсем не осталось, он не мог даже пошевелиться. Трубка оказалась пережата между ним и каналом, по которому он так отчаянно проталкивался вперед. Стало нечем дышать, ребенок пару раз дернулся и затих. Тяжелая и вязкая муть стала заполнять голову, руки и ноги сделались ватными и безжизненными. Где-то в отдалении он еще слышал чужой голос, но и тот становился все тише и тише и уже почти смолк. Но вдруг к голове что-то плотно и больно присосалось и потянуло тело ребенка. Канал послушно раздвинулся, стало чуть легче дышать, и, как сквозь вату, ребенок снова услышал голоса, взволнованные и уговаривающие. А его все тянуло и тянуло, и наконец в глаза ударил свет, и младенец послушно выскользнул в чьи-то сильные и уверенные руки.

Почти бездыханного, с полным ртом слизи его безжалостно перевернули вверх ногами, встряхнули и стали шлепать по спинке. Этот звук был особенно громким в звенящей напряженной тишине палаты. В рот засунули что-то противное, похожее на резиновую лягушку, да еще и стали довольно больно ей жамкать, продвигая ее все глубже и глубже, прямо внутрь горла. И от такой бесцеремонности ребенок, срыгнув оставшуюся в дыхательных путях жижу, обиженно заорал. Стало весело и шумно, а он невидяще озирался, чмокал губами. Трубку, через которую бесперебойно доставлялись питье и еда, зачем-то сразу перерезали, и она болталась у него между ножек, пустая, жалкая и совершенно бесполезная. Ребенок завопил еще громче, и тогда его приблизили к чему-то большому, белому и теплому. Он сразу узнал голос, и даже прикосновение рук показалось знакомым. Его подложили к мягкому сосуду с розовой пупочкой на конце. Ребенок чмокнул губами и инстинктивно схватил пупочку. Во рту сделалось сладко и вкусно, хотелось еще, младенец схватился за сосуд, но, увы, он был пуст. Ребенок опять заплакал. Тогда его взяли на руки, отнесли под теплую лампу, помыли, туго завернули и положили на знакомое теплое тело. И вдруг прямо ему на лицо что-то капнуло, он обрадовался, но капля оказалась соленой и невкусной. Наконец ребенок все-таки нащупал знакомую пупочку, опять присосался к ней и спокойно уснул.

* * *

В этот раз опять удалось обойтись без операции.

В родильном зале радостно суетились и гудели медсестры, нянечки, только старый Косырев сидел на маленькой табуретке и вытирал пот. Теперь стерильность была уже не важна. Все закончилось благополучно, хотя уже готовили операционную для кесарева, когда поняли, что ребенок застрял в канале и появились тревожные сигналы асфиксии и слабости родовой деятельности. Даже вызвали Нурееву.

– Ловко ты наложил вакуум! – похвалила старшая операционная сестра. – Скажи честно, не хотелось Косыреву возиться с кесаревым, а?

Сергей Миронович только пожал плечами.

– Опять течет! – ворчала санитарка и затыкала раковину пеленкой. – Где он запропастился, слесарь этот?

Слесарь Снесарев тоже был личностью легендарной. Он жил прямо в роддоме, в подсобке. А поскольку роддом был старый, и все время что-то ломалось, то слесаря вызывали в родильную и предродовую чуть ли не чаще, чем врача. Бывали даже курьезные случаи, когда ему приходилось срочно что-то чинить, а роженица уже находилась в зале. Для стерильности Снесарева одевали в халат, шапочку и бахилы. Роженицы с изумлением провожали глазами «врача», который уверенно шел к раковине, доставал разводной ключ и начинал ковыряться в системе. Потом так же молча, собрав инструменты, уходил.

Так и сейчас: роженицу увезли, ребенка после вакуумных родов забрали на обследование педиатры, нянечка еще не успела отмыть пол от крови и околоплодных вод, а слесарь уже прочищал засорившееся колено в раковине и, как всегда, ворчал по поводу старых ржавых труб.

– Снесареву – слесарево, а Косыреву – кесарево, – устало сказал доктор Косырев и пошел в ординаторскую писать карточку.

Глава седьмая

Введение в гистологию и патанатомию. Anima mortua,

или Пенистый камикадзе

Новоиспеченная злокачественная клетка ехидно озиралась по сторонам и потирала пульсирующие щупальца цитоплазмы. Когда-то она была такой же, как все, послушно делилась и образовывала дочерние клетки, похожие друг на друга, словно две капли воды, наделенные одинаковыми функциями и даже с примерно одинаковым сроком жизни.

Но в этот день под влиянием то ли вируса, то ли избытка радиации клетка неожиданно для самой себя начала бешено делиться, хаотично тасуя нуклеотиды, превращаясь в хищную пиранью, сжирающую окружающие здоровые ткани. Ее соседки с ужасом смотрели, как клетка увеличивается в размерах и, легко разрушая защитную оболочку, безжалостно поглощает их внутренности. Они пытались сопротивляться, захлопывая поры мембран, как ворота крепости перед осадой неприятеля, но сдавали позиции под мощным напором патогенных веществ. Понимая, что их сопротивление скоро будет сломлено и им не сдержать врага, оставшиеся в живых здоровые клетки стали посылать организму сигналы SOS.

Первыми в горячую от повышенной температуры точку бросились войска быстрого реагирования – белые кровяные тельца. Лейкоциты катапультировали специальный белок, который, как сеть, опутал паталогическую клетку. А потом появились моноциты, с виду такие незрелые и безобидные. Злокачественные клетки поначалу даже не среагировали. Они в безумии кишели повсюду, не только формируя опухоль на месте, но уже готовясь оторваться от маточной ткани и поплыть в кровяном потоке, распространяя болезнь по всему организму. Тем временем с виду безобидная клетка, похожая на мыльную пену, беспрепятственно подплыла и как бы невзначай дотронулась до злокачественной ткани. Раковые клетки почувствовали опасность, напряглись, но было поздно. В мгновение ока моноцит превратился в злобный макрофаг, многоликий и вездесущий, и, сопя от натуги, стал заглатывать и переваривать чужеродный белок. Это был сигнал к наступлению. Со всех сторон спешила помощь. Макрофаги набрасывались на раковые клетки, сжирали их без остатка и погибали, потому что жизни пенистым камикадзе отпущено всего каких-то два дня. Но они лучше умрут героями, утащив с собой часть вражеского генома, чем распадутся на составляющие, просто потому что пришло их время.

Раковые клетки сопротивлялись долго и упорно, но все-таки в этот раз они проиграли. Гордые выжившие макрофаги с чувством выполненного долга уплыли доживать оставшиеся часы в спокойном месте. Поле боя было расчищено санитарными войсками, омыто живительной плазмой. Здоровые клетки теперь могли спокойно делиться и размножаться, а то, что под микроскопом будет виден небольшой рубец, не беда – тело этого даже не почувствует. И если по каким-то причинам придется взять биопсию, то врач-патологоанатом запишет в заключении: «Гистологическое исследование выявило остатки воспалительного процесса и формирование соединительной ткани. Патологические клетки в ходе исследования не обнаружены».

* * *

Алеша Поляков не хотел идти в медицинский институт. Собственно, он вообще не хотел учиться. Еще в школе он с существенным энтузиазмом участвовал в общественной жизни: издании стенгазет, в разных пионерских и потом комсомольских мероприятиях. Он не только придумывал едкие, искрометные надписи к фотографиям, но и научился делать неплохие снимки, выпросив у родителей на день рождения вполне приличный фотоаппарат.

И все-таки родители настояли на медицинском, аргументируя тем, что мальчика, с учетом хронического недостатка тестостерона в этом вузе, оторвут на приемной комиссии с руками, ногами и органами внутренней секреции. Быть курсовой элитой, бесспорно, хотелось, а еще больше не хотелось в армию, где тестостерона и дедовщины предостаточно, а женщин – кот наплакал. В медицинском же была военная кафедра, которая освобождала от воинской повинности, а пару месяцев сборов уж как-то перетерпеть можно.

Подключили связи. Ценой его поступления оказалась всего-навсего хрустальная люстра, что было вполне по карману не очень состоятельным, но амбициозным родителям. Алеша наивно думал, что ему просто повезло, а ему подставили несколько запятых в сочинение и не задали дополнительных вопросов, когда он бодро отбарабанил закон Гука на экзамене по физике. С химией проблем вообще не было. Ему хватило бы и четверки, но билет достался легкий, предмет он любил, преподаватели были подготовлены, так что неожиданно даже для себя он получил пятерку. Оставалась биология. Теоретически Полякову хватило бы тройки, но он честно ответил по билету и получил вполне заслуженную четверку. Причем преподаватель доверчиво к нему наклонился и шепнул, что может, конечно, вытянуть его на пятерку, но, поскольку количество высших оценок строго лимитировано, кого-то придется срезать до четверки, и этому бедолаге может не хватить баллов для поступления. В подтверждение педагог выразительно посмотрел на сидящего за соседней партой модно одетого абитуриента, который совершенно спокойно озирался по сторонам, даже не пытаясь для приличия что-то написать на лежащем перед ним стерильно чистом листе. Как выяснилось позже, свою пятерку он получил. Видимо, там дело не обошлось хрустальной люстрой. Чистый лист тянул как минимум на финский мебельный гарнитур.

В результате Алеша не только поступил в институт, но даже стал получать стипендию. Учился он хоть и без особого желания, но ровно, был уверенным хорошистом, его даже выбрали старостой группы. Единственное, что смущало, – все остальные его сокурсники уже примерно знали, кем хотят быть, вступали в научные кружки при кафедрах, участвовали в исследовательской работе, ассистировали на операциях. Полякову все это было неинтересно. Он продолжал заниматься общественной жизнью, много фотографировал, и несколько его работ были выставлены в каком-то доме культуры.

Ему нравилось работать с объективом, настраивать свет, выбирать ракурс. К нему обращались, если надо было отрегулировать микроскоп, – это он умел и любил. Ему доставляло удовольствие налаживать оптические приборы, глаз у него был острый, и детали он видел, как никто. Сокурсники старательно щурили один глаз, пытаясь отличить нейтрофил от базофила, а Поляков ловко подкручивал колесики, смотрел в микроскоп, не щурясь, и находил патологические клетки чуть ли не быстрее самого преподавателя.

Слава о его таланте фотохудожника быстро разнеслась по институту, его стали приглашать на свадьбы и дни рождения. У нищих студентов не водилось денег на профессионального фотографа, а запечатлеть счастливый момент в жизни хотелось всем. Но однажды Алешу вызвали на кафедру судебно-медицинской экспертизы. Поскольку этот предмет им еще не преподавали, он не слишком встревожился – подумал, что предложат сделать фотопортреты преподавателей и других работников кафедры, как уже бывало раньше. Но того, что произошло дальше, он уж совсем никак не ожидал.

Последние пятнадцать лет кафедрой заведовала Софья Арнольдовна Лазовская. Работа судмедэксперта, специалиста по вскрытию криминальных трупов и жертв несчастных случаев, – не самая ожидаемая профессия для единственной и горячо любимой дочери из интеллигентной семьи, но Софочке она досталась по наследству. Ее дед и отец были судебными экспертами и, конечно, хотели передать свои знания и накопленный опыт сыну и внуку. Но мальчика не случилось, а получилась любознательная девочка, которая, едва научившись читать, с интересом стала разглядывать атласы и учебные пособия по судебной медицине, написанные ее именитыми родственниками. В возрасте семи лет она ввела в ступор домработницу, разделывающую курицу, словами, что у несчастной птицы налицо все признаки асфиксии: коллапс легких и посиневшие конечности. Софочкина мама, которой нажаловалась домработница, только махнула рукой. Конечно, ей не очень хотелось, чтобы дочка возилась с трупами, как ее тесть и муж, но, зная упрямые гены Лазовских, перечить мама не стала.

Софья легко поступила в медицинский, осталась на кафедре судмедэкспертизы, еще в студенчестве написала несколько любопытных научных работ по осмотру трупов на месте происшествия. По случайности вышла замуж за простого инженера-механика. Дома о работе никогда не говорила. Ее свекровь вообще долго ничего не подозревала, ну врач и врач, а потом пришла в ужас, когда случайно наткнулась на почти законченную, забытую на кухонном столе, диссертацию на тему огнестрельных повреждений с соответствующими картинками. С тех пор стала реже у них бывать и смотрела на невестку с опаской и уважением, помня, что та может четко рассчитать дистанцию, направление и другие характеристики выстрела.

Так вот, завкафедрой Лазовская предложила студенту Полякову сделать фотографии для нового издания атласа по судмедэкспертизе. И работа закипела. Его приглашали на самые интересные вскрытия, были даже выездные фотосессии в пригородных моргах. Сотрудники благоговейно расступались перед столичными специалистами. Поляков научился не обращать внимания на пренеприятнейшие детали и полностью дистанцировался от объектов, лежащих на столах.

Он нарочно не называл их трупами. Это были натурщики для его бессмертных творений. Рисовали же знаменитые художники библейские сюжеты? Юдифь, несущая отрубленную голову Олоферна с закатившимся глазами, – тоже не пасторальная картинка. Так что ничего предосудительного в своей работе он не видел, а наоборот, ворчал на недостаточное освещение в моргах и даже стал носить с собой портативный прожектор, который по его просьбе выклянчили на «Ленфильме». Лазовская предупредила городские и даже областные отделения милиции, и Алеше стали звонить по ночам с просьбой выехать на редкий случай. За год атлас был готов. Его выпустили большим тиражом, подарили экземпляр и Полякову.

Над живописной фотографией огнестрела на титульном листе красовалась надпись: «Будущему судмедэксперту от благодарного учителя». Экзамен впоследствии ему зачли автоматом и, естественно, по окончании института предложили место на кафедре. Алеша увлекся, написал диссертацию о бампер-переломах и в дальнейшем успешно преподавал студентам, дав возможность Софье Арнольдовне выйти на заслуженную пенсию и заняться садом и огородом вместо расчлененок и огнестрелов.

Правда, потом он перевелся на кафедру патанатомии. Все-таки линзы и микроскопы его занимали больше, чем криминальные трупы. Да и девушки, узнав о его специальности, шарахались и даже падали в обморок, особенно когда он горделиво показывал именной атлас.

Должность же патанатома прибавляла солидности, а в подробности подготовки материалов для своих исследований он, наученный горьким опытом, не вдавался.

* * *

Эту историю рассказал мне сам профессор Поляков, когда я по второму заходу сдавала зачет по предмету и старалась как могла заговорить ему зубы, потому что затруднялась отличить под микроскопом базальноклеточный рак кожи от плоскоклеточного. Но знания судебной экспертизы и патанатомии в работе педиатра на участке, как ни странно, пригодились.

Прошло несколько лет после окончания института. Сижу на вечернем приеме. Халат на спине взмок, а народу полный коридор.

Входит мама с мальчиком.

Ну, начинаем, как обычно:

– Раздевайтесь. На что жалуетесь?

– Доктор, у сына какие-то странные синяки на животе! И если бы только один раз, так мы бы не обратили внимания, но они появляются регулярно и в одном и том же месте.

Действительно: вся кожа ниже пупка покрыта разноцветными кровоподтеками, а на бедрах царапины и ссадины.

– А еще где-нибудь есть?

– Нет вроде, не замечали…

– Когда появились?

– А вот как в школу пошел, так и заметили.

А кровоподтеки все разноцветные. Это я из судебной медицины помню и даже примерно могу сказать, какие свежие, а какие недельной давности.

И как-то мне неспокойно. Анализы сдали – все хорошо. Пригласила через неделю, попросила папу и маму подождать в коридоре. Вызвала заведующую. Может, ребенка дома бьют или с мальчишками дерется? Мальчик упорно молчит и на вопросы не отвечает. Звоним в школу – ничего. Семья хорошая, у дочки ни малейших следов насилия нет. Родители в ужасе, что их в таком подозревают. Руками-ногами крестятся: «Да разве мы бы тогда привели?!» Даже милицию и органы опеки подключили. Те пошли по соседям. Нет, опять ничего. Семья спокойная. Все работают. Не пьют, не курят, на выходные с детьми в Парк культуры ездят. Ни малейших зацепок.

А к зиме синяки прошли. Ну, решили, что случайность. Только вдруг на следующий год, по осени, мама мальчика опять с выпученными глазами прибегает. Те же симптомы. Все-таки что-то не так. Дошли до директора. Та всех одноклассников по очереди вызвала и допросила с пристрастием.

Тут-то все и раскрылось. Это они в первой четверти спортивной гимнастикой на физкультуре занимались. Девочки – на бревне и на брусьях, а мальчики через козла должны были прыгать. Так он об этого физкультурного козла и бился. Мой пациент был мальчик не очень ловкий. Он старательно разбегался – и вместо того, чтобы оттолкнуться руками о шершавую потрескавшуюся кожу гимнастического снаряда, ударялся о его твердый бок и застывал под неумолимое ржание класса. И так несколько раз подряд, пока осатаневший учитель физкультуры не махал на него рукой и не отсылал лазать по канату. Он забраться-то забирался, а когда съезжал, зажав шершавый канат между ног, обдирал себе бедра.

Такая вот история насилия на уроке физкультуры. Ну, посмеялись, учителю физкультуры поставили на вид, но даже выговор не вкатили – а чем он виноват? А я таким образом освежила в памяти стадии гематом мягких тканей. Пригодились институтские знания. Спасибо профессору Полякову.

* * *

Кажется, что может быть проще профессии патанатома? Сиди себе в темной комнате и под микроскопом разглядывай ткани. Ни тебе слез, ни боли, ни общения с перепуганными родственниками, только сухие слова в заключении. Препараты анонимны, они не имеют ни возраста, ни пола, кроме тех, которые заведомо принадлежат только мужчине или женщине. Ткани под стеклом безлики и бездушны.

Слой за слоем специалист препарирует чью-то живую или мертвую плоть, аккуратно окрашивая ее и подготавливая к дальнейшему исследованию, чтобы поставить окончательный диагноз.

Недаром студенты передают из поколения в поколение шутливую песенку, где есть такие слова:

То, что терапевт не скажет,

Завтра вскрытие покажет!

Патанатом – лучший диагност.

Глава восьмая

Нефрология,

или Почки для дочки

Береза на территории была старше самих больничных строений. Рассказывали, что ее планировали спилить еще при строительстве, но то ли архитектор пожалел, то ли не понадобилось. Так она и осталась расти прямо у входа в центральный вестибюль. Война больницу пощадила, только повыбивало стекла взрывной волной да остались шрамы от осколков по наружной стене, выходящей на Огородникова.

Береза тоже не пострадала, ее даже не задело. С годами она раздалась в ширину, как женщина в зрелые годы, и под тяжестью веток стала крениться в сторону здания. Корни, как вздутые варикозные вены, выступали из земли, посетители спотыкались, чертыхались, даже жаловались, но дерево все равно не трогали, разве что немного подрезали ветки, чтобы не задевали провода трамвайных линий.

В кабинете начмеда на втором этаже в самый солнечный день было сумрачно и прохладно. Девочки из бухгалтерии ворчали, что они и так за бумагами не видят белого света, а тут еще это дерево затеняет комнату. Зато в те летние дни, когда город плавился от жары и пешеходы прилипали подошвами к асфальту, береза была спасением – в старой больнице отсутствовали кондиционеры.

Начмед Левкина задумчиво перелистывала рабочий календарь на следующую неделю. Машинально обвела четверг, шестнадцатое сентября, – надо заехать к отцу. Он после маминой смерти совсем сдал, но переезжать в город отказывался категорически, хотя Вера Алексеевна и звала.

На самом деле он был не родным Вериным отцом. Своего она не помнила, он погиб, разбившись пьяным на газике, когда Верочке было только два года. Через пять лет, когда Вера пошла в первый класс, а ее брат Сережа – в пятый, в доме появился дядя Леша. Сначала он заходил ненадолго, помогал маме с бытовыми хлопотами, потом стал оставаться на ужин, а однажды вечером переехал насовсем. Вера отчима невзлюбила, хотя, если честно, ничего плохого он им не делал. Сутулый, молчаливый, никогда лишнего слова не скажет, но очень работящий. Целый день в ремонтных мастерских пропадал, а потом по хозяйству возился. Через несколько месяцев их дом уже было не узнать. Отчим новый забор поставил, крыльцо починил, крышу переложил. Маме полегче стало, а то они уже и забыли, когда она в последний раз улыбалась – выбивалась из сил одна, да и жизни с отцом в последние годы совсем не было. Он по пьянке очень буйствовал, руку поднимал на нее, на Сережу. Верочку же никогда не трогал – она была его любимицей. Только и запомнилось – его небритая щека у самых глаз да запах кожаной куртки.

Вроде как ни в чем Алексей Иванович и не виноват был, а Вера на него исподлобья смотрела. Не отец, и все тут. А Сережа как раз наоборот, очень к дяде Леше был расположен. На рыбалку вместе ходили, дом перестраивали. И по характеру похожи были – оба молчуны, себе на уме. Верочка была не такая – шустрая, крикливая, ни минуты не удержишь на месте.

Вот и той зимой не удержали.

Сколько раз ей говорили: нельзя по весеннему льду речку переходить, до мостика всего-то метров пятьсот. Но поленилась, скорее домой из школы хотелось. Вот и поскакали с подружкой через полыньи.

Только и услышала хруст за спиной, всплеск и истошный крик, а потом – ледяная обжигающая вода, заливающая нос, уши и широко открытый от ужаса рот. Помнила, как тянули на дно шубка и зимние сапоги, как хваталась за ломающийся лед одной рукой, а второй не отпускала портфель с книгами. Даже не помнила, кричала или нет, лишь видела, как бегут к темной полынье люди с палками и досками, проваливаются в воду и снова поднимаются, спеша на помощь глупым маленьким девчонкам, которых уже засасывает под лед течение реки Туманки.

Очнулась она в больнице, вынырнув ненадолго из липкого температурного забытья. Несколько дней провела в горячке, цепляясь руками за простыни, как за края полыньи. Ей, можно считать, повезло, несколько дней ее жизнь была в опасности, но обошлось. Когда она пришла в себя, заплаканная мама, отводя глаза, сказала, что ее подружка в соседней палате. Потом Вера узнала, что ту девочку все-таки не вытащили, затянуло под лед. Смельчаки ныряли за ней, но так и не нашли. Отчим, говорят, дольше всех нырял. Только через полчаса, когда уже понятно стало, что все, перестал. Сам с двусторонним воспалением легких свалился.

А Верочка в результате получила осложнения на почки. Мучилась страшно: боли, кровь в моче. С унитаза часами встать не могла. Антибиотики пила горстями, тело покрылось струпьями, не понимали, на что аллергия – похоже было, что на все. Врачи в район возили советоваться. С трудом схему лечения подобрали, вроде со временем прошло, хотя с тех пор, как ноги промочит, так и обострение нефрита. И еще каждый день на больничный столик термос с отваром ставили и приказывали пить три раза в день по стакану. Давилась, но пила. Травы горькие, невкусные, но надо так надо.

Два месяца в больнице провалялась. Только к июню оклемалась. Потихоньку окно открывала и вдыхала свежий, пропитанный ароматами березовой рощи воздух.

Перед выпиской медсестра принесла таблетки, положила на прикроватную тумбочку:

– Отойди от окна, продует. И так еле выкарабкалась. Хорошо отец каждый день прибегал. Всё березовые почки приносил. Его так и прозвали на больничной проходной «почки для дочки». Когда тебе совсем худо стало, так он, говорят, даже к знахарке ходил. Она ему и подсказала. Лучшее для человечьих почек – березовые почки. Наберешь на рассвете, заваришь, и вытянет хворь. Так он по утрам в рощу бегал, мешочек каждый день приносил и просил, чтобы тебе свежие заваривали. Ему говорили, что хватит, не надо больше, а он не отставал, другим, говорил, дадите, не обратно же на березы приклеивать. Хороший у тебя отец, спас дочкины почки.

Сказала, плотно прикрыла окно и вышла в коридор.

Верочка аж задохнулась: как отец, он же умер?! Потом поняла, что об отчиме речь.

А мама каждый день после работы забегала.

В тот день девочка смотрела, как она вытаскивает из сумки яблоки. Ничего другого носить не разрешали – почечная диета.

– А где Алексей Николаевич? – вдруг спросила Вера.

Мама даже сумку выронила – никогда дочка отчима по имени не называла.

– Так здесь, внизу. Пока ты в бреду лежала, поднимался в палату, а когда ты очнулась, не хотел тебя тревожить, но каждый день приходил. Травы тебе приносил. Хороший он у нас, Верочка!

Мама почти умоляюще, с надеждой посмотрела на дочку. Не могла она быть счастливой, зная об отношении той к отчиму. Поэтому и ребеночка так и не завела, а сумела бы, не старые еще.

Вера выглянула в окно. Алексей Николаевич, сгорбленный и усталый, сидел на скамейке перед зданием больницы и терпеливо ждал, пока выйдет жена с новостями.

– Пойди сходи за отцом, – вдруг неожиданно для самой себя сказала Верочка.

* * *

Вера Алексеевна Левкина подошла к окну. С радостью отметила, что начали раскрываться березовые почки. Кое-где на солнечной стороне, как язычки ящериц, торчали из липких створок зеленые листочки.

«Завтра же поеду к отцу! Давно не видела, заодно и наберу почек, на нефрологическом опять пятеро с воспалением лежат». В силу отвара она верила, хоть некоторые коллеги снисходительно хмыкали. А она знала, что в восстановительный период отвары – самое лучшее, чтобы больной в хроника не превратился. По себе знала. Поэтому и березу ни подрезать, ни тем более рубить не давала. В медицинский пошла, специализировалась на кафедре нефрологии. Сама, правда, больше не пила отвар, ни к чему, а дочке заваривала, хотя та никогда почечными болезнями не страдала. Просто привыкла настаивать в термосе, как отец научил, и приговаривать:

– Почки для дочки, почки для дочки!

Глава девятая

Пульмонология,

или Эти тяжелые легкие

Невесомое белое облако, пропитанное ароматом трав и озерным воздухом, неспешно плыло по небу, слепо подчиняясь розе ветров. Иногда оно неосторожно натыкалось на деревья, на минуту задерживаясь на верхушке, трепеща, как вымпел, потом отцеплялось и летело дальше, ажурное и беспечное. Сегодня зюйд-вест гнал облако в сторону большого города. Когда появились чадящие трубы заводов на окраине, облако кашлянуло в первый раз, потом еще и еще. Наполняясь выхлопными газами, оно тяжелело, темнело, пока не превратилось в задыхающуюся свинцовую тучу, выхаркивающую на город гнойные плевки золы, сажи, копоти и пыли.

Город находился на грани экологической катастрофы.

* * *

Римма Евсеевна Бирина подошла к окну. Сегодня прием начинался с двенадцати, так что в принципе можно было сразу в поликлинику, а уже потом – на вызовы. Но если другие врачи, как могли, старались сократить рабочий день, то доктор Бирина его нарочно растягивала. Или сидела в поликлинике допоздна, или шла на оставшиеся вызовы. Дома ее ждало только одиночество.

Ровно в девять вечера она включала телевизор, чтобы послушать последние новости и прогноз погоды. Вокруг менялось все, внутри нее – ничего.

Два года назад Римма составила долгосрочный прогноз души, с тех пор ничего не изменилось. Сегодня средняя температура тела 36,6, иногда доходит до 37,2 градуса. Возможны осадки в виде насморка. По утрам возможно падение давления, сопровождающееся кратковременными носовыми кровотечениями. К вечеру же, наоборот, давление может повыситься, не исключены мигрени. На сердце переменная облачность.

Она постоянно возвращалась мыслями в тот день, что полностью изменил ее жизнь. Римма долго ходила к психологу, который посоветовал зафиксировать на бумаге все ее страхи и переживания.

Писать о прошлом было легче, чем пережить. Она, как прилежная ученица, перечислила события того дня по минутам. Легче не стало, каждая строчка заканчивалась вопросительным знаком и многоточием. А если бы?..

В голове вертелись одни и те же прописные истины: «Легко быть умным задним числом. Знал бы прикуп – жил бы в Сочи». Почему в Сочи? Почему не в Гаграх или на Карпатах? Она не только не понимала этого категоричного «Сочи», она всем сердцем его ненавидела.

Если бы она тогда не поехала туда в отпуск, если бы…

Доктор Бирина отошла от окна, быстро собралась и, позвонив диспетчеру, отправилась на первый вызов.

Надсадный лающий кашель со второго этажа дома на проспекте Огородникова слышался уже в парадной. Римме Евсеевне открыли сразу. Мать – молоденькая, перепуганная. Папа, совсем мальчик в спортивном костюме, держит на руках малыша, месяцев шести-семи. Ребенок надрывается, сипит, свистит, губы синие.

– Когда стало плохо?

Мама плачет:

– Вчера вечером у Павлика температура поднялась. Ну, дали лекарство, а ночью проснулся, весь горит, телефона нет, к соседям до утра неудобно. Телефонная будка на углу сломана, проносили на руках всю ночь, потом от соседки позвонили.

У Павлика… В груди защемило. Римма тоже звала сына Павликом. Не Пашенькой, не Павлушей, а именно Павликом. В тот день на берегу она трясла его безжизненное мокрое тельце и звала: «Павлик! Павлик!»

Проклятый Сочи, она же не хотела ехать! Муж настоял. Они тогда поссорились из-за какой-то ерунды и тихо переругивались на пляжном покрывале. И, наверное, оба отвлеклись, на минуту забыв, что сын играет у самой кромки воды. Потом этот страшный крик. Как в тумане, бежала на ватных ногах к берегу, склонилась над телом, еще не понимая, что произошло, ее оттаскивали. Она видела, как спасатели пытаются сделать искусственное дыхание, белое лицо мужа, скорую. И повторяла мертвыми губами: «Павлик, Павлик!»

Наверное, ее накачали лекарствами, потому что она не помнила ни возвращения домой, ни похорон. Кто-то приходил в дом, уходил, ей что-то говорили. Потом больница, где ее продержали месяц после того, как она проглотила все снотворные таблетки, академка, уход мужа. Все смешалось в один страшный комок, который она не хотела раскручивать, потому что на другом конце были пляж, кромка воды и ее крик: «Павлик!»

Нет, сейчас – это не ее крик, она уже свое отрыдала, это другая молоденькая девушка, почти подросток, так же пытается вдохнуть жизнь в синие губы сына.

Римма сбрасывает на пол пальто, вытаскивает набор экстренной помощи. Малыш воздух хватает, ребрышки втягивает. Глаза с красными прожилками. И как-то сникает весь, не плачет, только сипит. Все плохо.

Римма вкалывает преднизолон.

– Надо немедленно в больницу, круп!

Отец метнулся к соседке – вызвать скорую.

А малыш уже еле дышит. Раздумывать некогда.

– Быстро пускайте горячую воду!

Римма выхватывает у матери ребенка и кидается в ванную.

Затолкнула маму с малышом на руках в самую парилку. А сама прислушивается. Вроде свист поменьше и губы не такие синие, глаза открыл.

– Павлик! Павлик!

Скорая довольно быстро примчалась, но уже откачали до их приезда. Все равно забрали в больницу, конечно. Римма отдышалась и дальше по вызовам пошла.

Вечером поехала сама в Пастера, навестить. Не узнала Павлика, сидит у мамы на коленях, веселый, игрушку в руках крутит. Римма посидела с ними часок, отмахнулась от благодарностей, поговорила с дежурным пульмонологом. Та посоветовала сменить климат, если возможно. Явно у мальчика астматический компонент, не уедут – превратится в хроника. Хорошо бы Сочи, там климат морской, полезный…

* * *

Облако из последних сил, хрипя, как старый астматик, оттолкнулось от грязной заводской трубы. На счастье, к вечеру подул норд-ост, и, тяжело дыша, облако медленно двинулось в сторону пригородов. В спальных районах стало немного полегче, словно дали кислородную подушку. Облако оживилось, откашлялось и стряхнуло верхний слой золы и пепла. На горизонте появилась знакомая лесополоса. Главное – до опушки дотянуть, а там уже и до речки недалеко.

Облако полетело дальше легко и свободно, с каждым движением сбрасывая с себя недомогание. Наконец отразилось в голубой воде, как в зеркале, снова белое, почти прозрачное и невесомое, как вздох.

Глава десятая

Неотложная помощь,

или Будет толк!

Пересменка в неотложке началась около семи утра. Лихачев был злой и голодный. Злой – потому что его заставили взять группу студентов вместо заболевшей Рудиной. А голодный он был всегда.

Студентов Лихачев не любил. Болтаются под ногами, толку от них никакого, а в неотложке счет часто идет на секунды. Это не телевизионный сериал, где три дня думают, что делать при отслойке плаценты, и в результате у румяной, замазанной бутафорской кровью актрисы почему-то каждый раз удаляют матку. Интересно, почему продюсеры не приглашают хоть мало-мальски квалифицированных консультантов? Любой студент-двоечник скажет, что при отслойке плаценты счет идет даже не на часы – на минуты, а то и секунды.

Было такое и в его практике, когда привезли молодую женщину с болями в животе на тридцать пятой неделе беременности. Только подключили мониторы, и вдруг как рвануло кровотечение – будто плотину прорвало. Все в крови влетели в операционную, за две минуты акушеры кесарево сделали, ребенка вытащили белого, с мучнистыми вялыми ручками и ножками. Ноль по шкале Апгар. Тут же педиатр-реаниматолог интубировал новорожденного, катетер в пупочную вену и в кувезе в реанимацию, а акушеры тем временем проводили прямой массаж матки и лили питоцин в вену, чтобы матка сократилась. Удалять – последнее дело. Матку спасли, ребенка – нет. Все это Лихачеву, который принимал беременную, позже коллеги рассказали. Это только в кино врач неотложки все сам делает: и трепанацию черепа, и коронарографию, и специализированные операции, а в реальной жизни у каждого свои четкие обязанности. В приемном отделении каждая пара рук на счету.

Случалось Лихачеву, конечно, и роды принимать. Один раз прямо на парковке, только руки подставить успел. В другой раз у женщины выпадение пуповины в родах, а все заняты: акушеры – на кесаревых, два экстренных одновременно случились, а студент выпускного курса обычные роды принимал. Хорошо медсестра была опытная, быстро разобралась – пуповину внутрь полностью раскрытой шейки матки засунула и руку вытащить боится, потому что опять может выпасть, а там и до асфиксии плода недалеко. Так в операционную и въехали. Пока Лихачев мылся, сестра руку из роженицы не вынимала. Одна от боли орет, другая – от стресса. Лихачев в темпе руки простерилизовал, разрез кожи и подкожной клетчатки сделал и только тогда разрешил сестре руку вытащить. Ребенка после этого в течение минуты извлекли, хорошо, что у женщины уже была эпидуральная анестезия, а то еще пару минут на интубацию потеряли бы, а это жизни ребенка могло стоить.

Нет, неотложка – не кино.

Это все Лихачев студентам хотел рассказать, но передумал. Не любил он студентов! Но хочешь – не хочешь, а начинать смену пора.

– Ну что, товарищи студенты…

Хотел сказать шутливо, а получилось с издевкой. Студенты почувствовали, напряглись все, сбились в кучу и смотрят выжидающе и настороженно. Плохо начал разговор, сам сразу понял. Ребята и так слегка напуганы, первый день в приемном, а тут еще он со своим гонором. Но лучше сразу расставить все точки, чтобы не рассчитывали на поблажки и тем более на панибратство.

– Давайте сразу договоримся: кто хочет идти домой, пусть сразу мне скажет – и свободен. Остальные могут просто ходить за мной и молчать, а кто уж очень хочет работать, идите к старшей сестре или санитарке, они вас пристроят.

Студенты недовольно загалдели, но тут же обиженно стихли. Все-таки не первый курс, уже за плечами госпитальные предметы и даже некоторый опыт помощи в хирургических операциях. Ассистировали, держали инструменты, даже на родах помогали. Все ждали курса в неотложном отделении, чтобы поднабраться опыта и знаний, а им что предлагают? Санитарами работать? Обидно и несправедливо. Лихачев заметил недовольные взгляды и про себя усмехнулся. Точно нажалуются. Ладно, одну смену он их потерпит. Или они его.

Спасибо хоть не в штатском, а уже переоделись в хирургические костюмы.

– Так, теперь обувь. Вот вы и вы! Можете быть свободны, мне ваш педикюр до лампочки. Быстро обувь поменять, самые лучшие – резиновые сабо, они отмываются легче. На вас скоро польется все, что есть в организме, от мочи до спинномозговой жидкости. Кровью ноги вымоете, если травмы привезут. А если кровь заразная?

И такое в жизни Лихачева случалось. Привезли парня с желудочным кровотечением. Рвота фонтаном, и все на Лихачева, а что делать? Мыться некогда. Надо было срочно стабилизировать, пока гастроэнтерологи не прибежали с зондом. Вены слабые, тонкие, следы от иголок – понятно, значит, наркотики, а следовательно, и риск заражения высок, а Лихачев по уши в крови, даже на лицо попало. Пока анализы сделали и выяснили, что пациент не заразный, чуть не поседел.

Это он только подумал, но не сказал. Ни к чему такие подробности. Так, от двух избавился. Обе студентки, все в слезах, убежали переобуваться. Но вещи, похоже, оставили, даже в раздевалку не зашли. В чем были, на улицу выскочили. Значит, вернутся. Пересчитал всех оставшихся по головам и велел:

– Ждем меня здесь, никуда не расходимся, я сейчас вернусь и начнем работать.

* * *

В ординаторской уже собралось полно народу. Взмолился:

– Ребята, мне с десятью не справиться – или они меня убьют, или я их, потом сяду, а вам мои смены отрабатывать!

– Отвали, Лихачев! Сам разбирайся! – И доктор Смелков хлопнул дверью, что-то дожевывая на ходу.

– И много их у тебя сегодня?

– Пятнадцать! – нагло соврал Лихачев.

– Ладно! Возьму двоих, но ты со мной поменяешься следующей сменой! Выйдешь в воскресенье в ночную? – предложила зам заведующего Леонова.

– Елена Викторовна! У брата день рождения, ну вот никак не могу! – на ходу придумал Лихачев.

Все заржали, и он понял, что глупо попался.

– Не ври ты, Лихачев! Нет у тебя никакого брата! – Леонова поднялась с дивана, заканчивая разговор. – Короче, выходишь или нет?

– Ладно, ладно, выйду, только заберите вон того с длинными волосами и еще ту, с маникюром. – Лихачев ткнул пальцем через застекленную дверь в сторону студентов. – А заодно скажите ей, что еще раз с красным маникюром придет, так я ей лично его наждачкой сниму.

Это он зря сказал. У Леоновой самой руки ухоженные, красивые. Даже, можно сказать, благородные. Поговаривали, что у нее в роду то ли графы, то ли кто-то еще голубых кровей.

Пока не обиделась, Лихачев быстренько выскочил из ординаторской.

И не то чтобы он совсем против маникюра был – в конце концов, какое ему дело? Ну, красивые ногти у доктора, и ноги, и глаза, так она же женщина, нормально, почему нет? Даже приятно глазу, можно и пофлиртовать, в этом Лихачев себе не отказывал. Молодой, не женатый – как говорится, не был, не состоял. Отношения на работе сводил к минимуму, но все живые люди. Есть что вспомнить. Вот только красный маникюр его бесит, очень болезненные воспоминания.

Девочку привезли с ветрянкой. Вроде и говорить не о чем, кого сейчас ветрянка волнует? А у девочки лейкоз, хоть и в ремиссии. Она на препаратах, снижающих иммунитет. Температура высокая, организму бороться нечем. Изолировали, как могли, ждали перевода в онкологию, а она за сутки сгорела. Что только ни делали, куда только ни звонили, детская городская за час доставила все необходимые медикаменты, но ничего не помогло – ветряночный энцефалит, заражение крови и все. Вышли к семье – Лихачев, как принимающий врач приемного покоя, и педиатр-реаниматолог. Очень хороший доктор, но почему-то запомнились Лихачеву две вещи: ее красный маникюр и животный, страшный крик матери. С тех пор студенток и гоняет. Хотя, может, и несправедливо.

* * *

Впрочем, сегодня Лихачеву все не в цвет. То ли голодный, то ли не выспался – вот и срывается на бедных студентах. Порылся в шкафчиках – после ночной смены только соль и сахар остались, ни одной сушки не завалялось.

– Что, и чая нет? Я еще не завтракал!

– У меня есть кофе и бутерброды, – даже как-то обиженно сказала высокая стройная девушка.

Ее Лихачев сразу заметил: глаза толковые, ясные, держится уверенно в первом ряду. Смотрит не испуганно, а с вызовом. Сразу видно: пришла учиться и не привыкла, чтобы их гоняли. Уважает и себя, и одногруппников.

– Ну, и как вас зовут?

– Студентка Емельянова, Маша.

– Молодец, давайте бутерброды. Вот что значит студентка подготовилась! Будете мне сегодня помогать, Маша. Назначаю вас своей правой рукой. Нет, левой, в правой я держу инструменты.

Это Лихачев специально пошутил. Ему надоело выпендриваться – в конце концов, ребята ни в чем не виноваты. Они честно пришли на занятия, даже те две девицы, кого домой отправил, вернулись, обе в кроссовках, сказать нечего. Похоже, на такси туда-сюда обернулись. Значит, хотят учиться, а не просто так галочку поставить.

Лихачев съел бутерброд с колбасой, отпил кофе из термоса, остальное попросил убрать – неудобно уж совсем девушку объедать. Надо будет потом шоколадку купить, что ли.

Благодарно посмотрел на студентку Машу Емельянову, а она в ответ тоже чуть улыбнулась. То ли от кофе, то ли от этой улыбки у Лихачева поднялось настроение. Он глянул на часы:

– Ну что? Пошли принимать смену?

Студенты одобрительно загудели и двинулись к сестринскому посту.

Там дописывал карточки и разбирал анализы ночной ординатор. По его усталому и изможденному виду было ясно, что ночь оказалась тяжелой и прикорнуть не удалось ни на минуту.

– Как ночь, Левицкий? Давай по порядку.

Левицкий вытащил из кармана халата записи. Он вообще был очень аккуратный и ответственный. Все карточки заканчивал до ухода домой. Тут Лихачеву было чему поучиться, терпеть не мог бумажную работу, тянул до последнего, пока от заместителя заведующего не влетало. Хотя с юридической точки зрения это совсем никуда не годилось. Были прецеденты, когда его вызывали на ковер в горздрав, и местное разбирательство было. Не заполнил карточку, а сестра не ту дозу дала – то ли не разобрала, то ли ошиблась, а доказать невозможно, записей нет. Хорошо, что все обошлось. Могло ведь и до суда дойти, а так только выговор вкатили. На какое-то время испугался, стал серьезнее к заполнению историй болезни относиться, а потом опять подраспустился. Надо сегодня наверстать.

– Первая смотровая – отравление, уже под капельницей.

– Что съела?

– Бутылку парацетамола.

– А почему? – поинтересовался Лихачев. Хотя какая ему разница. Его задача – откачать, и в психиатрию.

– Молчит.

– Тест на беременность отрицательный? С ней психологи разговаривали? Пока спит? Ладно, проснется, там посмотрим. Пока следим за печеночными пробами. Ведь посадила же себе девка печень! Дай бог, чтобы все восстановилось.

– Вторая смотровая – перелом лодыжки.

– Оскольчатый? Надо оперировать? Звонили ортопедам? Где там эта глазастая? Маша! Найдите ортопедов, и пусть забирают к себе. Мне смотровые надо освобождать, сейчас тут начнется.

– Третья уже освободилась, – сообщил Левицкий.

– Хорошо. Пусть перестелют и подготовят палату для приема новых больных.

– Четвертая и пятая заняты под травму. Муж и жена. Стабильны. Только привезли. Ребенок в детской травме. Сидел на коленях не пристегнутый. – Левицкий в первый раз поднял от записей глаза. – Я звонил в первую городскую. Там плохо все. Заинтубировали, перелом основания черепа и шейного отдела позвоночника. Ты позвони потом, я родителям еще не сказал. Они в шоке. Хорошо, что сразу туда повезли. Там детские нейрохирурги, а то пришлось бы сюда вызывать. В них пьяный врезался. У него ни царапины, милиция забрала разбираться. Ну, давай, удачи тебе.

– Спасибо, Левицкий, иди спи. Да не здесь! Домой иди, тут тебе не дадут. Возьми такси, за руль не садись, я вижу, что всю ночь не спал. Давай, до завтра, если я со студентами доживу.

В это время зазвучала сирена скорой, потом другая, приемный покой наполнился топотом ног, криками, плачем – словом, началась обычная смена. Хорошо, что удалось нормально принять дежурство, а то и это бывает на ходу.

* * *

Студенты, как слепые котята, налетали на дверные косяки и штативы капельниц, стараясь не отставать от скорого на ногу Лихачева. Он уже успел забыть о своем утреннем недовольстве. Краем глаза он видел только хирургические костюмы и халаты, поэтому раздавал указания направо и налево, невзирая на статус. Сначала студенты без толку суетились, а потом самые сообразительные стали развозить больных по рентгенам и лабораториям, помогать оформлять карточки, даже пытались успокаивать испуганных и плачущих пациентов и родственников. Краем глаза Лихачев заметил, что Маша с Бутербродами ненавязчиво распределяет обязанности, ее привычно слушаются. То ли она староста группы, то ли просто обладает неплохими организаторскими способностями. Лихачев был благодарен Маше за такую помощь больше, чем за бутерброды, ему самому-то стало совсем не до студентов. Неотложка – это неотложка, времени на теорию нет. Как его учили когда-то: делай, как я, и не мешай.

– Дежурный! Мужчина, пятьдесят шесть лет, одышка, боли в сердце, низкое давление.

– Давайте быстро в противошоковую. Лена, кислород, аспирин, нитроглицерин, кардиограмму, рентген, общий анализ крови и тропонины. Как зовут? Василий Иванович, вы меня слышите? Когда появились симптомы? Боли сильные? Бывают часто? Когда появилась одышка?

Больной шевелил синими губами, еле слышно отвечая на вопросы, и все время норовил сесть.

– Вам легче, когда вы сидите? – Лихачев взял кардиограмму.

Лена уже закончила с капельницей и доложила:

– У больного температура тридцать восемь, оксигенация девяносто процентов на двух литрах кислорода, нарастает дыхательная недостаточность, давление падает. Кардиогенный шок.

– Кардиолога и реаниматолога в приемный покой, срочно! Готовим интубацию.

Студенты сзади взволнованно загудели.

Началась смена! Интубировали, поставили центральный катетер, посадили на прессоры. В реанимацию – там разберутся.

– Ну что, коллеги? Ваши мнения? Что с пациентом?

– Инфаркт!

Вот откуда у них такая уверенность? Сам Лихачев еще на сто процентов не убежден, а эти все знают.

– Еще варианты?

Молчат.

– Думайте. Легче дышать, когда сидит.

– Пневмония?

– Неплохо. Еще?

Студенты довольно загудели. «Неплохо» – это лучшее, что они слышали с утра. Парень, предложивший диагноз, даже покраснел от смущения.

– Ну, что бы вы сделали на моем месте? – допытывался Лихачев. – Какие еще варианты? А может, я ошибся? – Довольный гул перешел в недоуменный. – Да. Представьте себе, мы тоже ошибаемся, мы живые люди. И никогда не стесняйтесь высказать свою точку зрения, только корректно.

* * *

Он прекрасно помнил, как сам впервые пришел в приемный покой. Кажется, это было на втором курсе. Что он там знал, кроме основ анатомии, гистологии, физиологии? Максимум – умел поставить градусник. Его прикрепили к медсестре. Он ужасно оскорбился, когда его отправили делать клизму. Работа в неотложке напоминала ему армию: типичная дедовщина. Только вместо того, чтобы чистить сортир зубной щеткой, приходилось убирать человеческие испражнения, писать карточки, развозить пациентов по палатам и в другие отделения. Он, конечно, кипел внутри, но виду не подавал. В сложных случаях тихонечко стоял в углу и прикидывал, что сделал бы сам. Когда процент попаданий дошел до пятидесяти, он решился на разговор с заведующим отделения. Привел в пример врача ночной смены Рыжова, который не сразу распознал инфаркт у сорокалетнего пациента, поступившего с болями в животе и рвотой. Рассказал, как действовал бы в подобной ситуации. Завотделением выслушал студента и попросил карточку ночного пациента. Того уже стабилизировали и увезли в кардиологию.

Прочитав историю болезни, заведующий поднял на Лихачева глаза:

– Как фамилия?

Студент назвался, почему-то вскочив и вытянув руки по швам, – сказалась армейская подготовка.

– Ну и что вы мне хотите сказать, коллега? – спросил заведующий. – Что вы лучше врача, который на исходе десятичасовой смены не сразу поставил диагноз, а сначала исключил другие причины острого живота? Хотите мне показать, что вы умнее? Что вы быстрее соображаете, и я должен в следующий раз вас отправить на прием вместо Рыжова? Скажите, где вы находились, когда привезли пациента? В палате? Стояли за спиной и смотрели? А вы высказали свою точку зрения или намеренно ждали, когда ваш коллега совершит промах, чтобы прийти нажаловаться мне и чтобы я похвалил, оценил по достоинству, а в следующий раз дал вам возможность поставить диагноз и назначить лечение? А вы понимали, что на кону – жизнь больного? Вы промолчали не потому, что сомневались или считали себя некомпетентным, а наоборот? Так я должен понимать ваше поведение?

Лихачев готов был провалиться сквозь землю. Он действительно ходил по пятам за врачом Рыжовым, потому что тот считался одним из самых опытных диагностов. Упрек завотделением был справедлив: повел студент себя крайне не коллегиально.

* * *

– Перикардит! – выпалила Маша с Бутербродами.

Лихачев посмотрел одобрительно. Нравилась ему эта девчонка. И соображает, и быстро работает.

– Молодец! Но по кардиограмме не похоже, а вот про легочную эмболию все забыли! Тоже вариант. Потом позвоню в реанимацию, узнаем анализы и обсудим. А теперь быстренько все за мной! Поступила женщина с болями в животе. И бегом, бегом, коллеги – у нас тут неотложная помощь.

Тяжелая смена была: несколько переломов, аппендицит, внематочная беременность, отравления. Все забегались, всем работы хватило.

«Ничего студенты, держатся, – отметил Лихачев. – Все суетятся, хоть на подхвате, а стараются. Машка эта совсем освоилась. С медсестрами перезнакомилась, ищет работу всю смену или просто хвостиком ходит за мной».

Раз присел на часок глаза закрыть, а она чай принесла и улыбается. Все, говорит, стабильные, можете отдохнуть пять минут, я сбегаю проверю. Ну, нагловатая девка, конечно, много на себя берет, но толк точно будет!

* * *

– Лихачев! Давай быстрее! Ну сколько можно возиться! Мы же опоздаем. Да, взяла твои бутерброды, да, с колбасой! Иди уже. Где ключи? Я сегодня до четырех, заберу Ирочку из садика и Лешку с карате. Кстати, если еще раз узнаю, что ты пытался меняться с Рудиной, чтобы в воскресенье работать, а не сидеть с детьми, разведусь. Иди уже, горе мое!

Маша, Мария Петровна Лихачева, в девичестве Емельянова, завпедиатрией в той же больнице, где когда-то проходила свою первую практику, закрыла дверь и, на ходу застегивая пальто, вызвала лифт. Лихачев посмотрел на деловую жену с уважением и любовью, пропустил вперед и взял на руки дочку, чтобы нажала кнопку лифта. Сказал же когда-то: будет толк. Так и вышло.

Глава одиннадцатая

Психиатрия. Последняя искра,

или «Не ха пирожки тюлюй»

Профессор Селуянов проснулся от того, что кто-то постукивал в окно. Еще не очнувшись от глубокой дремы, он был несколько растерян и неотчетливо понимал, где находится. Его сознание заблудилось в глубоких коридорах извилин головного мозга, как в бесконечном лабиринте.

Раньше сознание ловко находило дорогу, не путалось, легко балансируя на нервных волокнах, даже там, где они перекрещивались. Оно уверенно распоряжалось ногами и руками, и они слаженно несли послушное тело так, чтобы то не теряло равновесия даже на крутых виражах. Играючи запоминались даты и языки, стихи, мелодии. Мозг был ясным и восприимчивым, и казалось, что по-другому и быть не может.

Потом начались сбои. Сначала стали забываться какие-то элементарные вещи, вдруг ни с того ни с сего появились головокружения, сначала короткие, а потом более продолжительные, с приступами тошноты, будто кто-то раскачивал тело, как маятник, и не давал остановиться в положенном месте. Стали сдавать зрение и слух, движения стали осторожными и неловкими. Мозговые центры упрямо не хотели вырабатывать гормоны, без которых кожа старела и сморщивалась, покрывалась пятнами и трещинами, как кора векового дуба. Мозг окутывал туман безразличия, центры чувств то ли устали, то ли перестали контролировать эмоции. Пропало даже чувство страха. Прошлое забылось, будущего не предвиделось, настоящее казалось беспомощным, унылым, нудно одинаковым, с крайне редкими проблесками, которые случались все реже и реже.

И все-таки профессор боролся, как мог. Он машинально вставал по утрам, совершал привычный ритуал бывшего спортсмена: сначала приседания, потом холодный душ, затем ему приносили завтрак. Он очень волновался и даже впадал в ярость, когда ему пытались дать вместо гренок что-нибудь другое. Не потому, что был привередлив, просто малейшим изменением он боялся нарушить шаткое равновесие, помогающее ему удержаться и не пересечь грань, за которой начинается безумие.

После завтрака он садился за письменный стол. Домработнице запрещалось даже приближаться к деревянной поверхности. Переложенный справа налево учебник психиатрии под редакцией профессора, написанный в соавторстве с доцентом Орловым, мог привести к такой вспышке, что помогали только внутримышечные успокоительные.

Когда-то в детстве гувернантка мучила его французскими глаголами. Теперь он спрягал их, чтобы тренировать память. Начинал всегда с глагола «помнить»:

je me souviens (я помню)

tu te souviens (ты помнишь)

il se souvient (он помнит)

nous nous souvenons (мы помним)

vous vous souvenez (вы помните)

ils se souviennent (они помнят)

Сегодня он привычно откинулся в кресле и…

– Je me souvai? Нет… souvi… нет…

Он приложил руку к широкому горячему лбу. Разум беспомощно заметался, пытаясь найти ту точку отсчета, от которой все станет снова простым и понятным. Нервные окончания звенели, как натянутые струны, в голове профессора Селуянова гудело, шум нарастал. Боль и давление в ушах стали нестерпимыми, он попытался встать и сказать хоть что-нибудь на любом из пяти известных ему языков, но губы не слушались, тело обмякло, и он неловко завалился на бок, ударившись об угол стола.

Через день он открыл глаза, уже обездвиженный и не помнящий никого из людей, стоящих у больничной кровати. Вдруг на минуту глаза профессора прояснились, он криво открыл рот, невнятно прошептал:

– Je me souviens de tout, même de ce qui s’est passe il y a quarante ans.

(Я помню все, даже то, что было сорок лет назад.)

Это была последняя искра, сознание мигнуло, как тонущий в тумане маяк, и погасло навсегда.

* * *

Обычно студенты предпочитали не сидеть рядом с преподавателями. Такое соседство не обещало ничего хорошего. За места в первых рядах на лекциях профессора психиатрии Селуянова шли настоящие сражения. Все хорошенькие и не слишком девушки факультета норовили ненароком оказаться рядом, разумеется, чисто случайно коснувшись его локтем или даже коленом. Мало того что Селуянов был уникальным красавцем, он еще и обладал таким чарующим голосом, что студентки иногда даже закрывали глаза, чтобы полнее насладиться его бархатным баритоном. Он в совершенстве владел несколькими языками, а в юности профессионально занимался боксом. На его лекциях негде было упасть не то что яблоку, но даже огрызку, и аудитория по составу напоминала цех ткацкой фабрики в городе Иваново.

Немногочисленные представители мужского пола сиротливо жались по краям, пытаясь стандартными способами привлечь к себе хоть какое-то внимание, но, увы, попытки были ничтожными и женским составом не засчитывались.

Селуянов был статен, с густой, поседевшей на висках шевелюрой, такими же усами и глазами черными и блестящими, как греческие маслины. Что заставило этого мужчину, которому место было на обложках киножурналов, пойти в психиатры – так и осталось загадкой. Может, он хотел лечить тех, кого сам же и сводил с ума?

На первой же лекции по психиатрии он озадачил студентов вопросом:

– Чем обычный человек отличается от человека с психическими отклонениями? Обратите внимание, что я осознанно не использую понятия «нормальный» и «ненормальный». Просто потому, что определения нормальности не существует.

Студенты долго галдели, тщетно пытаясь сформулировать ответ. Селуянов только хитро улыбался. Потом задал еще вопрос:

– Скажите, кто из вас ловил себя на желании броситься вниз, переходя по мосту? Только честно?

Вверх неуверенно одна за другой поползли руки. Те, кто не подняли, не смотрели по сторонам, а что-то пристально изучали на поверхностях столов или стен. Ясно было, что это желание посещало всех и теперь студенты с ужасом думали, что они неадекватны и их сейчас заподозрят в склонности к суициду.

Губы Селуянова дрогнули в улыбке:

– Все верно, такая мысль одолевает практически всех. Но человек со здоровой психикой, перейдя мост, об этом сразу забудет, а человек с душевными расстройствами будет продолжать все время возвращаться мыслями к пугающей, но манящей бездне.

Студенты облегченно вздохнули и шумно задвигали стульями, как бы подтверждая правоту слов педагога, а значит, и свою адекватность.

– То же самое с трещинами в асфальте, – продолжал Селуянов. – Обратите внимание, что люди делятся на две категории: те, кто на эти трещины норовит наступить, и те, кто трещины обходит. Но и те и другие, пройдя участок дороги, об этом забывают, а есть люди, которые помнят и все время об этом думают, ступая только по трещинам или между ними, вырабатывая понятный только им сложный маршрут.

Теперь скажите: кто из вас подкладывает пятак под пятку перед экзаменом? Кто, вернувшись домой за забытой вещью, смотрится в зеркало, а просыпав соль, обязательно бросает щепоть через левое плечо, чтобы избежать ссоры?

– Еще надо развернуться и идти спиной вперед, если черная кошка перебежала дорогу, – робко пискнул кто-то из девочек.

– Верно! – кивнул Селуянов.

Аудитория заметно оживилась. Справа и слева посыпались предложения съесть счастливый билетик или пятилистник сирени, приколоть незаметно булавку к платью, чтобы не сглазили, не жениться в мае, чтобы не маяться потом всю жизнь, не терять обручальные кольца – к разводу.

Селуянов успокаивающе поднял руку:

– Верить в приметы и следовать каким-то правилам – обычное дело, люди верили в них и будут верить всегда. Можно верить, можно не верить, хотя никакие приметы не скажутся ни на вашей жизни, ни на жизни окружающих.

Все это смешно до тех пор, пока не перестанет быть смешным. В моей практике очень часто были случаи тяжелых неврозов навязчивых состояний, когда человек старательно и безуспешно пытается избавиться от неотступных мыслей путем однообразных и утомительных действий.

Один из таких примеров мы сегодня с вами рассмотрим. Прошу вас быть тактичными, не задавать лишних вопросов. И постарайтесь обойтись без своего обычного казарменного юмора, он в больничных стенах неуместен.

Селуянов вызвал медсестру и попросил пригласить пациентку.

В дверь вежливо постучали, вошла молодая аккуратная девушка и остановилась у порога.

– Проходите, Лена, садитесь. – Профессор пододвинул свободный стул.

Девушка сначала качнула головой, но потом осторожно шагнула вперед, осмотрела стул, вытащила из кармана резиновые перчатки, салфетки, протерла ручки, сиденье, подложила салфетку, и, наконец, присела на краешек, перчатки же сняла и положила в карман. Руки у Лены были красными, в трещинах, в некоторых местах кожа стерта до мяса. Смотреть на это было неприятно, и Лена, поймав наши взгляды, спрятала кисти в рукава больничного халата.

Селуянов неодобрительно покачал головой: все-таки мы не удержались от бестактности.

– Как вы себя чувствуете, Лена?

– Спасибо, доктор, все хорошо.

– Вас что-нибудь беспокоит?

Глаза Лены налились слезами:

– Мне не дают мыло и хлорку.

– Зачем вам мыло и хлорка?

– Чтобы было чисто.

– Лена! У нас есть специальный персонал, который этим занимается.

– Я понимаю, но они убирают недостаточно хорошо. Надо три раза протереть поверхность хлоркой, чтобы было по-настоящему чисто.

– Лена, а почему три раза?

Девушка не ответила, только продолжала смотреть на свои изуродованные руки.

– Просто так надо… – не поднимая головы, прошептала она.

Селуянов заговорил о другом, пытаясь оживить разговор, но Лена отвечала односложно. Казалось, она хочет быстрее закончить эту беседу и уйти.

Профессор делал вид, что ничего не замечает, расспрашивал, где Лена работает или, может быть, учится. Он, конечно, все прекрасно знал, но ему хотелось разговорить пациентку, а нас – научить собирать необходимую информацию.

Наконец, минут через пятнадцать, он отпустил девушку. Лена соскользнула со стула, натянула рукав больничного халата на кисть, чтобы не трогать ручку двери ладонью, и бесшумно закрыла за собой дверь.

Кто-то покрутил пальцем у виска.

Селуянов перехватил взглядом этот достаточно грубый и неуместный жест и нахмурился:

– Вот вы, да-да, вы! Встаньте и представьтесь.

– Орлов… Володя… Владимир, – поправился покрасневший, как рак, студент.

– Вы, уважаемый Владимир, к следующему семинару подготовите нам реферат о неврозах, а также расскажете о способах их лечения и прогнозе. А мы сейчас пригласим еще одного интересного пациента, и, пожалуйста, без комментариев.

Медсестра пропустила в учебную комнату средних лет мужчину в обычной одежде, а не в больничном халате, очень опрятного, с дипломатом в руках. Он выглядел совсем не как пациент, скорее, как сотрудник кафедры.

Мужчина вежливо поздоровался за руку с Селуяновым, осмотрелся и присел не на предложенный ему стул у стола, а ближе к двери.

– Вот, Михаил Евгеньевич Писарев, сотрудник научного института, инженер, кандидат наук.

Писарев привстал и слегка поклонился студентам в знак приветствия.

– Как поживаете, как здоровье, Михаил Евгеньевич? Как работа над статьей?

– Благодарю. Все неплохо, продвигается.

Селуянов и Писарев еще несколько минут поговорили о погоде, о планах на лето, о семьях.

Мы недоуменно переглядывались. Это не походило на беседу врача и пациента, скорее, на приятельскую болтовню.

– Ну, спасибо, Михаил Евгеньевич, что уделили нам время, что, конечно, непросто при вашей занятости.

– Да, позвольте откланяться. Мне было очень приятно. Удачи, молодые люди! – сказал Писарев и, взяв портфель, двинулся в сторону входной двери. Только уже открыв ее, он вдруг обернулся и сказал: – И поаккуратнее на территории больницы. Они за всеми следят, я вот все документы с собой ношу. Вчера все-таки забрались ко мне в комнату и переворошили все страницы. Думали, я не замечу. А у меня специально сверху ниточка лежала, а когда я пришел, то нашел ее на стуле. Они все документы сфотографировали и унесли с собой. Ничего, я переделаю расчеты. Извините, надо идти, много работы. – И он закрыл за собой дверь.

На этот раз никому не пришло в голову повертеть пальцем у виска. Осталось ощущение подавленности. С виду совершенно адекватный человек, приятный в общении, правильная речь. Никто бы и не подумал.

Селуянов выдержал паузу.

– Ну, на сегодня все, почитаете о неврозах и мании преследования. В следующий раз поговорим о способах лечения. Орлов, пойдемте со мной. Я вам покажу интересную монографию для реферата.

* * *

В длинном больничном коридоре было пустынно, время послеобеденное, пациенты или отдыхали, или принимали процедуры. По скверу гуляли похожие на привидения одинокие фигуры в серых больничных халатах. На скамейке сидела женщина и рассматривала свои руки.

Когда мы поравнялись с ней, она подняла пустые глаза и, продолжая водить пальцем по ладони, сказала непонятное:

– Не ха пирожки тюлюй, не ха незабудки тюлюй.

И снова уставилась в песок, не прекращая монотонных, как маятник, движений руки.

Почему-то эти тонкие, белые до безжизненности пальцы притягивали, как магнит, от них невозможно было оторвать взгляд, некоторые потом даже признавались, что у них зачесались ладони.

И мы бежали из этого мира диагностированного безумия в тот, другой, мир за оградой, такой же непредсказуемый, а оттого еще более жуткий. Мы вглядывались в лица прохожих, спешивших домой с работы, старясь понять, что скрывается за отрешенным или озабоченным взглядом: мысли о том, что надо успеть забрать ребенка с продленки или страх неотвратимой смерти или болезни?

Может, улыбающийся мужчина, толкающий перед собой коляску, вовсе не добропорядочный отец семейства, а серийный маньяк, и это на его совести убийство молодой женщины в ближайшем лесопарке в прошлом месяце, из-за которого опрашивали чуть ли не всех студентов, присутствовавших в тот день в институте?

Скомканно, наспех попрощавшись, все разбрелись по домам.

А наутро страхи прошли, в лицах прохожих уже не было ничего необычного, тревоги вчерашнего дня сменились беспечностью нынешнего. Уже занимали голову обычные бытовые и насущные проблемы: где стрельнуть деньги до стипендии или как провести выходные. Молодой и энергичный мозг переключился в обычный режим легкомысленных поступков. Жизнь продолжалась и казалась прекрасной и удивительной.

* * *

Годы спустя поколения студентов слушали лекции аспиранта, а впоследствии доцента кафедры Владимира Орлова, любимого ученика профессора Селуянова, о лечении неврозов навязчивых состояний. О том, что перед первой лекцией Орлов натер пятку медным пятаком, так никто и не узнал.

Глава двенадцатая

Основы медицины сна. Бессонница,

или Как спасти Красную Шапочку

Бессоннице не спалось. Она в который раз заваривала себе черную вязкую темноту, сначала выпивала ее залпом, потом смаковала по глоточку, добавив лунной пыли, но ничего не помогало. Она продолжала метаться, сбивала в кучу густые плотные облака, пыталась закрыть воспаленные веки, но яркие звезды, которые оживали глубокой ночью, не давали ей отдохнуть и забыться. Большая Медведица все не могла разобраться со своим медвежонком, Гончие Псы гонялись друг за другом и лаяли громче обычного, Лебедь хлопал крыльями и шипел на Дракона, находившегося всего-то тысячах в двадцати световых лет.

Каждую ночь бессонница, раздраженная и усталая, выискивала жертв. Она заглядывала в окна, будила спокойно спящих и заставляла их маяться вместе с собой до самого утра. Сон, верный слуга ночи, не мог справиться с напором наглой и безжалостной бессонницы. Несчастные жертвы молили о пощаде, пытаясь отговориться тем, что им утром на работу, что они должны быть бодры и от их возможности отдохнуть зависят другие жизни. Бессонница была жестока и беспощадна. На ее совести были уснувшие за рулем водители, потерявшие бдительность диспетчеры, бесчисленные аварии на производстве. Нет, она не желала ничьей смерти, она даже по-своему расстраивалась и клялась, что больше никогда не будет искать себе компанию, но каждую ночь все начиналось сначала. Она любила города, особенно большие мегаполисы, где земля дрожит под ногами. Там всегда найдутся те, с кем можно разделить одиночество: запоздалый пьяница в баре, загулявшая компания, усталые работники ночной смены, спешащие домой в надежде отдохнуть хоть немного перед следующей ночью.

Однажды бессонница, рыская в поисках очередной жертвы, случайно забралась в лес. И неожиданно обнаружила, что чаща, казавшаяся глубоко спящей и спокойной, наполнена жизнью, звуками и движениями.

Удивленная бессонница, увидев, что ей нечего здесь делать, развернулась в сторону ближайшего города, но вдруг наткнулась на сову, которая сидела на ветке почти без движения, уставившись в ночь невидящим взглядом. Бессонница с интересом приблизилась и тронула ее за крыло. Сова не пошевелилась. Бессонница присела рядом и тоже стала вглядываться в темную глубину леса. Они сидели бездвижно, молча, не шевелясь.

Неожиданно бессонница почувствовала невероятную усталость, сознание ее затуманилось, веки смежились, и она наконец спокойно уснула.

* * *

При кафедре неврологии была научно-исследовательская лаборатория, изучающая патологии сна. Попасть туда на обследование мечтали поголовно все студенты. И вовсе не потому, что их так волновали проблемы сновидений и патологий сна. Просто любой нормальный студент больше всего хочет есть и спать. Хорошо тем, у кого папа с мамой или хотя бы отдельная комната в коммуналке, но многие-то живут в общаге, в комнатах по шесть человек. Кто-то выпивает в компании, кто-то не гасит свет, пытаясь за ночь вбить в голову то, что надо было усваивать в течение всего семестра, кто-то жрет под одеялом, не говоря уже о более шумных развлечениях. Студенты – народ без комплексов, друг друга не слишком стесняются. На фоне этого поспать в специально отведенной комнате, на чистых простынях и в абсолютной тишине, кажется несбыточной мечтой. Подумаешь, наденут на тебя шапку с электродами и сунут в нос трубку, чтобы проверять частоту и глубину дыхания.

Кстати, шапки для исследований были очень оригинальными. Придумал их доцент кафедры, в прошлом чемпион города в стиле баттерфляй на дистанции четыреста метров. Чтобы поддерживать форму, он каждое утро ходил в бассейн и проплывал свои пять километров. Он старался попасть на дорожку сразу после открытия, чтобы не сталкиваться с медленными пловцами, которые больше пыхтели и отплевывались, боясь опустить голову в воду, – вдруг испортят макияж, прическу или утопят очки.

Однажды утром доцент слегка подзадержался по семейным обстоятельствам, а точнее, проспал. Накануне он вдребезги разругался с родителями, которые на выходные затеяли ежегодный выезд на садовый участок, чтобы поставить парник для помидоров. Послав родственников ко всем овощам, доцент хлопнул дверью, явился домой поздно, спал плохо и мало, с утра встал не с той ноги, был зол и к открытию бассейна опоздал. В воде уже копошились и мельтешили, как утки в пруду, поклонники здорового образа жизни. На его любимой дорожке маячила красная шапочка с русым хвостиком. Шапочка старательно задирала голову, как взнузданная лошадь, наверное, опасаясь замочить волосы. Заспанный доцент присмотрелся и подошел ближе к бортику.

Обычно дамы стараются целиком заправить волосы под резиновую шапочку, а если это не удается, волочат за собой косу, напоминающую мокрый бобровый хвост. Решение же Красной Шапочки было достойно как минимум дипломной работы студента выпускного курса Института гениальных идей. Она прорезала на макушке дырку, через нее вытащила пучок густых волос – и вуаля! И прическа в целости, и утренние водные процедуры исполнены. Доцент забыл, зачем пришел и от каких садово-навозных проблем сбежал. Дело в том, что он никак не мог придумать, как ему пристроить двадцать электродов для записи электроэнцефалограмм в лабораторных условиях. На курсе, да и в институте, было не так уж много лысых студентов, а для исследований требовались новые бритые головы. Но доцент Рубальский Борис Евсеевич все-таки не был кровожадным индейцем, и его достоинства оценивались не по количеству снятых со студентов скальпов. Более того, за такую методику его самого могли легко лишить головы. Решение с дырками на резиновых шапочках, через которые электроды можно протащить и подключить к аппарату, не боясь, что студент в горячке юношеских снов все сорвет к чертям собачьим и целая ночь наблюдений пойдет насмарку, было простым и гениальным.

* * *

Маленький Боря видел странные сны. Не только обычные мальчишеские – героические, веселые, а иногда стыдные, после которых он долго не мог успокоиться и краснел, глядя на себя утром в запачканное зубной пастой зеркало. Однажды ему приснилась птица, она билась в окно, ломала крылья и открывала клюв в неслышном крике. Во сне Боря распахнул окно, но птица продолжала колотиться о невидимую преграду и в комнату не влетала. Утром мальчик рассказал сон маме. Та переглянулась с папой и заплакала. Оказывается, ночью умерла бабушка. Сначала никто не придал этому значения – ну, приснился один раз вещий сон, бывает. Опять-таки, мальчик слышал разговоры взрослых: о том, что бабушка уже на смертном одре и никого не узнает.

А через несколько лет снова случился странный сон. На этот раз ему приснилась река. Благодаря отцу Боря научился плавать чуть ли не раньше, чем ходить. Они вдвоем часто ездили на рыбалку, исключительно в места, где она разрешена. Папа работал в рыбнадзоре и сына приучал к порядку. Браконьеров не терпел и обращался с ними строго.

В ту ночь Боре приснилась илистая муть над головой, хотя он даже не помнил, как оказался в воде. Он, как рыба, беззвучно открывал рот, вода заливалась в легкие, но мальчик почему-то продолжал дышать, хоть и не мог выплыть на поверхность. Вдруг вода стала густой и красной, а по поверхности проплыла рыба со вспоротым брюхом. Потом Боря увидел лодку, в ней папу, который спокойно удил рыбу как ни в чем не бывало. Мальчик попытался всплыть, бил руками, а папа все так же безучастно смотрел на проплывающую мертвую рыбу и чему-то улыбался. Утром Боря хотел рассказать свой сон отцу, но того дома уже не было. А потом приехала милиция, мальчик услыхал громкий плач и увидел, как маму ведут под руки, а старшая сестра, упав на кровать, воет лицом в подушку. Боря, уже все поняв так же, как во сне, беззвучно открывал рот, задыхаясь от невозможности навалившейся беды, словно над ним были те метры воды, которые не давали ему вынырнуть ночью.

С тех пор он боялся снов. Изредка снилось что-то приятное, но утром он ничего не помнил, хотя точно знал, что это был хороший сон. А еще он начал ходить по ночам. Однажды проснулся на скамейке около дома, стуча зубами от холода. В другой раз пришел в себя от того, что больно ударился лбом об оконное стекло, перебудил весь дом, а потом зажимал окровавленный лоб и не помнил, что с ним случилось. Его повезли в город. Невролог выписала капли, постепенно он стал меньше бродить ночью и все реже видеть сны.

Как-то ему приснился самолет, который терял высоту, но перед самой землей выравнялся и улетел в небо. Сам мальчик вдруг оказался снаружи. Он падал, однако земля удалялась от него. На следующий день на тренировочной площадке в пригороде, недалеко от места, где они жили, разбился военный вертолет.

Он больше никому ничего не рассказывал. Просто записывал сны в тетрадь, пытаясь их расшифровать, составлял одному ему понятные графики и схемы. Капли помогать перестали, он запирал дверь на ночь, завешивал окно одеялом, чтобы не расшибить голову. После школы Боря поступил в медицинский институт, всерьез занялся плаванием. Приступы липких ночных кошмаров почти прекратились. Он читал всю литературу, относящуюся к проблемам сна, выяснил, что в Москве работает специалист, который занимается этой малоизведанной областью неврологии. Правдами и неправдами Борису удалось пробиться к нему на прием, показать записи и разработки. Невропатолог заинтересованно слушал, листал толстые тетради, а потом пригласил молодого человека на работу в свою лабораторию. Боря увлекся настолько, что стал подсоединять к себе электроды и спать в лаборатории. Потом сам себе выписал более сильное лекарство – помогло настолько, что кошмары и хождение по ночам совсем прекратились. Основываясь на собственном опыте, стал успешно лечить других. Вот только один сон не давал ему покоя.

Он явственно видел, как тонет девушка в красной резиновой шапочке, а он старается спасти ее, схватив за длинные мокрые волосы, но ему это никак не удается. Сон повторялся с завидной регулярностью, и он долго не мог понять, что это значит, пока однажды не увидел в бассейне девушку в красной резиновой шапочке с дыркой для длинного русого хвоста. Сам не понимая зачем, Боря прыгнул в воду и потянул незнакомку за волосы. Та испуганно дернулась, забила руками и повернулась. Через год Боря защитил диссертацию о новом методе снятия электросомнограммы. Его молодая жена так волновалась, что бродила по коридору без остановки, не переставая накручивать на палец кончик густой русой косы.

Глава тринадцатая

Офтальмология,

или Сказки о цветах

Оленька сидела с бабушкой на веранде, а в окно стучал августовский дождь. Сначала он робко ударял в окно тяжелой каплей, за ней торопливо спешили несколько других, натыкались друг на друга, отскакивали, шлепались на металлический карниз и, наконец, скатывались вниз, собираясь в лужу под окном. Дождь сбивал ягоды рябины прямо в воду, и Оленька утром доставала их совком, выкладывала на подоконнике сушиться, а потом нанизывала на нитку. Готовое ожерелье надевала на шею и шла на улицу. Резиновые сапоги тоже были красными. С тех пор шум дождя у нее ассоциировался с красным цветом.

Часто Оля просила бабушку отвести ее в Летний сад. Держась за руки, они долго гуляли по аллеям. Оля училась разбирать цвета на ощупь, держа в руках разноцветные кленовые листья. Легче всего ей удавалось угадывать зеленый. Зеленые листья были влажными и сочными, полными жизненных соков, без крошащихся сухих кончиков.

К октябрю листья скукоживались. Их плоть крошилась и осыпалась трухой, оставляя в руках сухие скелетики. В мыслях Оли этот осенний прах был черного цвета, как уголь в костре, из которого они с папой когда-то вытаскивали печеную картошку. Поэтому для нее черный цвет был всегда горячим. Она долго перетирала в ладонях мертвый лист, пока крошево не становилось теплым. Тогда Оля подносила руки к лицу и вдыхала запах, вспоминая дни, когда они всей семьей сидели у костра, выхватывали из раскаленных углей картошку, дуя на обожженные пальцы, перекидывали ее из руки в руку, пока картофелина не остывала достаточно, чтобы можно было дотронуться губами до угольно-черной поверхности и, отогнув шкурку, вгрызться в рассыпчатую обнаженную мякоть.

Синий цвет был цветом текущей воды. Небо же Оля, как ни странно, помнила молочно-белым: когда-то она, лежа на спине, до головокружения вглядывалась в плывущие по небу облака. Поэтому белый цвет имел запах скошенной травы и полевых цветов. Розовыми были только пятна иван-чая над головой. А вот снег никогда не вспоминался белым. Он был цветным, как отражающиеся в сугробах пятна неоновой рекламы магазина на первом этаже в доме, где они жили.

Чтобы ничего не забыть, девочка стала придумывать сказки о цветах.

* * *

Когда я была маленькой, бабушка рассказала мне сказку о рябиновом дожде, который просыпался на землю из красной тучки и выбивал на оконном стекле каждый раз новую мелодию. Бабушка работала глазным врачом, а замечательная детская писательница Ольга Гиссель когда-то была ее пациенткой. То, что ее чудесные сказки о цветах написаны под диктовку, мало кто знал. В семь лет Оленька окончательно ослепла.

* * *

Бабушка работала в детской поликлинике. Я прикладывала, как бинокль, к глазам ее облезлую черную лупу, то отдаляя, то приближая все предметы в комнате. Больше всего бабушка ненавидела рогатки и всегда их отбирала, если видела, что дети балуются на улице. Но остановить повальную стрелковую эпидемию она, конечно, не могла. Мы находили раздвоенную деревянную ветку, цепляли на нее резинку, которую оттягивали двумя пальцами с зажатой пулькой. Мы стреляли не только по консервным банкам, но, по глупости, и друг в друга. Пульки делались из газет: дети отрывали кусочек, жевали, потом сворачивали в тугой комок. Некоторые, самые отчаянные, стреляли железками. Слушая бабушкины рассказы о глазных травмах, я сама из рогатки не стреляла, но, как говорится, сапожник без сапог, а внучка окулиста – без глаза.

Способы заигрывать с девочками у наших мальчиков были самыми примитивными, как и у большинства школьников. Какая-то патологическая жестокость, помноженная на глупость. Понравившаяся девочка становилась предметом для изощренных издевательств. То ей задирали юбку, то изо всей силы ударяли ее портфелем по спине, то даже сталкивали с лестницы. В меня же влюбленный одноклассник решил выстрелить из рогатки и, к сожалению, попал не в бровь, а в глаз.

На секунду я полностью ослепла, отчаянно взвизгнула и залилась слезами, прижимая руки к лицу. Дело было на уроке истории, учительница подскочила, попыталась отвести мои ладони от лица и оценить масштабы трагедии. Я выла от боли, топала ногами, беспомощно тыкалась в парты, пытаясь понять, что произошло, а главное, за что?..

Меня отвели в кабинет медсестры, позвонили родителям. Помню, как глаз сильно пекло, я не могла его открыть, размазывая по лицу сопли и слезы. Потом, конечно, поликлиника, бабушкин кабинет, неутешительный диагноз – повреждение роговицы, темные очки, мази, примочки и ненависть на всю жизнь ко всем, кто стреляет хоть бумажными, хоть какими пулями. И к мальчику, который выстрелил, кстати, тоже. И не только потому, что выстрелил, а еще и потому, что не признался. Друзья не сдали, я промолчала, хотя допытывались все, от родителей до директора. Бабушка еще долго мне в глаз через лупу заглядывала – то ли хотела убедиться, что рубец не образовался, то ли просто ей было приятно лишний раз взять в руки мою голову и заглянуть глубоко в глаза, как в душу. Впрочем, зачем бабушке нужна была для этого лупа? Она и так видела меня насквозь.

Глава четырнадцатая

Гастроэнтерология,

или Горькая трава полынь

– Всю ночь кричал, животик вздулся, не ест ничего, срыгивает! – объясняла молодая неопытная мать, тщетно пытаясь успокоить ребенка. – До фельдшера не добраться, дорогу развезло. Свекровь к вам послала.

Старая Михеевна, кряхтя, поднялась. Ишь ты, свекровь! Лидка Молчанова. Увела когда-то у нее жениха, веселого гармониста. А теперь о помощи просит. С другой стороны, дите и невестка-то ни при чем. Они ж не виноваты, что так у Михеевны жизнь и не сложилась. Из деревни она уехала, как только Лидка с гармонистом свадьбу назначили. О том, что через шесть месяцев ребеночка родила, так никто и не узнал. Только потом, через много лет, когда ее дочь уехала в город учиться, Михеевна вернулась в деревню, поселилась в старом доме с покосившимся забором и стала собирать лечебные травы. Ей верили больше местного фельдшера, поговаривали, что к ней из города профессора ездят травы изучать, уж больно Михеевна травы хорошо знает. С тех пор как слепнуть начала, на ощупь и по запаху находила. И зубы рвала, и грыжи заговаривала, и вывихи вправляла. Не зря всех женщин в их семье колдуньями звали.

Михеевна пожевала беззубым ртом и вынесла холщовый мешочек:

– На, завари на ночь, ложку на стакан кипятка, и пои каждые два часа. Животик и пройдет. Тут хорошие травы: золототысячник, тысячелистник, лист подорожника и горькая полынь. От любой хвори в животе поможет.

* * *

В ординаторской отделения гастроэнтерологии сидели трое. Дежурство заканчивалось. Никаких особых происшествий, к счастью, не случилось, обычный, ничем не примечательный день: обходы, процедуры, беседы с родителями.

Интерн Коля корпел над карточками, остальные пили чай и кофе с пирожками, испеченными сестрой-хозяйкой, Тамарой Степановной.

Коля периодически поднимал голову от записей, вздыхал, как больная корова, взывая к совести собравшихся в надежде на помощь с карточками. Старшие ординаторы делали вид, что ничего не замечают, хотя прекрасно помнили, как когда-то на них сбрасывали всю ненавистную бумажную волокиту.

– Пиши, Коля, пиши, – посмеивался красавчик Любомирский.

Его особо ценили за умение объясняться с недовольными мамами. То их в отделение не пускают, то передачи не берут. Объяснить им, что ребенку предписана специальная диета после эрозивного гастрита и бутербродики с икрой могут вызвать обострение, было практически невозможно. Нянечки и сестры держали оборону, а когда становилось совсем туго, как последний резерв, выпускали Любомирского. Изнервничавшиеся мамы таяли, попав под его синеглазое обаяние, и отступали. С бабушками это не помогало. Им чары красавчика-гастроэнтеролога были до лампочки. За закрытыми дверьми палаты маялись их внуки, и почему-то считалось, что от заболеваний детей лечат исключительно голодом. Бабушки наступали широким фронтом, Любомирский отбивался, пока хватало терпения, а потом, чтобы уж совсем не сорваться на грубость, прятался в ординаторской со словами: «Кормящие бабушки – это диагноз».

Заведовала отделением маленькая сухенькая женщина со смешной фамилией Перчик – между прочим, высококлассный специалист по заболеваниям прямой кишки, ее даже на международные симпозиумы часто вызывали. Именно стараниями доктора Перчик больница первой в городе получила дорогостоящее эндоскопическое оборудование.

На отделении ходила не слишком приличная шутка, что для успешной колоноскопии, то бишь исследования прямой кишки, надо пожелать больному: «Перчик вам в попу». На самом деле Аду Генриховну Перчик все очень уважали и руководителем она была прекрасным.

Тем вечером в ординаторской врач Андрей Рожнов обсуждал с доцентом Сергиевским свою диссертацию об актуальных подходах лечения энтеробиоза. Сергиевский уже внимательно прочел работу, нашел ее толковой, сделал несколько дельных замечаний, и было понятно, что защита не за горами и успех диссертации почти обеспечен.

Закончив с критикой, Сергиевский налил себя чаю и откинулся на кожаном диване.

– А знаете ли вы, друзья мои, как раньше лечили от глистов?

Гастроэнтерологи народ не брезгливый, но зароптали:

– Можно без глистов хоть чаю выпить?!

Сергиевский пропустил мимо ушей:

– Когда я был во втором классе, у меня заболел живот. И, простите за подробности, начались поносы.

Все поморщились, но жевать не перестали.

– Так вот, наконец меня отвели к врачу, сделали анализы, и выяснилось, что я – глистоносец. Ну, родители, конечно, в истерике: как, откуда? А что удивляться? Мы с пацанами целый день на улице, откусываем от одного куска, пьем из одной бутылки, руки никто не моет, в лучшем случае о штаны оботрем. Ну, зараза всех и накрыла. Пробовали всякие глистогонные, какие-то травы – ничего не помогало. И тогда меня отправили на кислородную процедуру, а это, я вам скажу, еще та пытка – инквизиция отдыхает. Ребенка в полном сознании заставляют проглотить зонд и прямо по трубке пускают кислород в надежде, что он убьет чувствительных к воздуху паразитов. Кое-как зонд в меня запихали, стали подавать кислород – а у меня все назад, пена изо рта идет. Так и лежу весь в слезах, соплях и желудочном соке и машу руками, как нерпа ластами. Глистов-то вывели, а на всю жизнь запомнилось.

Посмеялись, оживились. А что? Конец смены, можно и расслабиться. Любомирский вспомнил, как его друг угощал щавелем. Маленький Гоша Любомирский никак не мог понять, почему у того, что дает приятель, приятный кислый освежающий аромат, а то, что он срывает, оставляет сладковатое послевкусие и жжет небо. Результат был плачевным: отравление и хронический гастрит. Зато именно это подвигло его заняться гастроэнтерологией, чтобы лечить свои и чужие болячки.

В дверь вежливо постучали. Сестра-хозяйка принесла несколько бутылок сладкого кефира, оставшихся от ужина. Все скривились – предпочитали несладкий, но, видимо, сегодня его весь выпили. Бутылочки полагалось вечером опустошить, утром привозили новые; диетолог не всегда точно могла рассчитать, сколько чего нужно, кто-то выписывался, так что остатки несли в ординаторскую.

Сестра-хозяйка поставила кефир на стол, но не ушла.

Тамара Степановна проработала в больнице дольше всех, начинала простой санитаркой, по возрасту ей полагалось бы на пенсию, но все знали, что у нее больная дочь, уже в возрасте, муж есть, но вроде где-то за городом живет. Женщина она была молчаливая, работящая, подробностей никто не знал, да и не больно интересовались, если честно.

Увидев, как все, отпив немного, отставляют сладкий до приторности кефир, Тамара Степановна вздохнула, собрала бутылки и развернулась к двери. Но вдруг остановилась в проходе:

– Вот помню, мы такой кефир для окон использовали. Больница старая, дореволюционная, ветер по палатам гуляет, так мы окна ватой забивали, мазали бумагу кефиром и заклевали. Пахло кисло, противно, зато утеплялись хорошо. Тогда здесь еще не было отделения гастроэнтерологии с новой аппаратурой, тут отказники лежали с болезнями разными: дауны, со спинномозговой грыжей, церебральным параличом. Они болели часто, денег на них особенно не выделяли, так мы изощрялись, как могли. И из дома еду приносили, даже одежду шили.

Тут Тамара Степановна словно устыдилась своей говорливости и поспешно вышла. В дверях она столкнулась с Адой Генриховной Перчик. Всем почему-то стало неловко, хотя никто ничего плохого не сделал. Минуту помолчали, потом начали обсуждать больных, процедуры на завтра, согласовывать выписку с завотделением.

А когда все засобирались домой, Ада Генриховна вдруг сказала:

– Помню про сладкий кефир! Я студенткой была, работала на отделении. Тамаре тогда тридцати не было. Она всем тут заправляла. Если бы не она, многие не дожили бы и до года. Кефир в то время в других, конечно, бутылочках был, но такой же противный, хотя и калорийный. Тогда и его на всех детей не хватало, не то что на нянечек и студентов. Тамара сама кашу варила и деток кормила.

Те, кто помнил, смущенно улыбнулись словам этой нехитрой детской считалочки.

* * *

Ада Генриховна промолчала лишь о том, что Тамара Степановна до сих пор каждый день уносит бутылочку сладкого кефира, потому что ее приемная дочь с врожденной спинномозговой грыжей, практически парализованная, в инвалидной коляске, с момента своего поступления в больницу пьет эту приторно-сладкую жидкость на ночь.

Знала об этом только сама доктор Перчик, потому что бегала по инстанциям и помогала Тамаре Степановне оформлять документы на маленькую Лидочку. Уж больно они все к ней душой прикипели. Она же и умница еще всегда была, хоть и инвалид. Закончила заочно Лесотехническую академию, лечебными травами занималась. Пришлось везти в деревню за консультациями к бабке, старой Михеевне. Та в названой внучке души не чаяла. Хоть по крови и не родная была, а знания ей передавала.

Сама Лида, конечно, по лесу ходить не могла, так Тамара Степановна помогала ей растения собирать.

А когда старой Михеевны не стало, перевезли в город все ее мешочки: и с тысячелистником, и с золототысячником, и с листом подорожника, и с горькой полынью.

Глава пятнадцатая

Травматология,

или Воспитание органов чувств

Нейрон сидел на турецком седле[2] и с высоты гипоталамуса осматривал просторы головного мозга, как военачальник окидывает взглядом поле битвы. Извилины были залиты кровью, связи систем нарушились, информация перестала поступать из одной части в другую. Объект, до недавних пор послушный командам головного мозга, лежал без движения, не видел и не слышал, рефлексы отсутствовали. Болезнь побеждала по всем фронтам, но Нейрон не желал сдаваться. Он прекрасно знал, на что способны его бойцы – клетки головного мозга. Главное, сначала осушить пространство вокруг, и Нейрон открыл шлюзы в желудочки головного мозга. Кровь начала потихоньку стекать, и внутричерепное давление стало снижаться. Как только появилась возможность контрнаступления, Нейрон дал команду зачистить зону моторной коры, ответственную за движение рук, ног, губ и даже языка. С удовлетворением Нейрон отметил наступление положительной динамики: объект стал реагировать на болевые импульсы. К счастью, ствол головного мозга, где находились дыхательный, сердечно-сосудистый и другие жизненно важные центры, пострадал меньше, иначе объект сразу прекратил бы существование, и война была бы проиграна, не начавшись.

Нейрона очень беспокоила височная доля. Там размещались командные центры по обработке звуковой информации и распознаванию речи, и именно эта область пострадала сильнее всего. Отважные войска гвардии Нейрона посылали импульсы во все мало-мальски живые ткани, стимулируя их и восстанавливая после практически безнадежного поражения. Объект отвечал стараниям клеток, он уже двигал руками и ногами, открывал глаза и даже пытался что-то сказать. Постепенно к телу начала возвращаться чувствительность, заработала лимбическая система, объект стал проявлять эмоции.

Нейрон в первый раз позволил себе расслабиться, когда стало ясно, что и центр зрения затылочной доли не пострадал. Можно было передохнуть. Дальше многое зависело от самого объекта. Нейрон расправил затекшие дендриты, благодарно протянул аксон к исполнителям, которые сегодня его не подвели, и притормозил активность, хотя бы на короткое время. Объекту тоже был необходим отдых. Перевозбуждение системы до добра не доводит. Армию надо беречь. Пусть все отдохнут, кроме тех, кто должен работать по долгу службы. Восстановление, адаптация, перекодирование – все будет потом. Самый главный этап выигран, а дальше дело за объектом. Нейрон устало прикрыл мембраной центральное ядро и задремал.

* * *

«Добрый вечер, уважаемые зрители!

Передаем обзор вечерних новостей. К сожалению, мы должны начать с трагических событий. Вчера вечером на тренировке серьезно пострадал наш с вами соотечественник, известный мотогонщик Сергей Скворцов. По неизвестным пока причинам он не справился с управлением, и его мотоцикл вылетел с трассы и ударился о дерево.

Сергей с многочисленными травмами направлен в районную больницу, и сейчас за его жизнь борются лучшие врачи. По факту трагедии возбуждено уголовное дело.

Пожелаем Сергею скорейшего выздоровления и возвращения в строй, а сейчас к другим новостям.

В августе ожидается долгожданное открытие нового совместного предприятия…»

* * *

В вестибюле больницы никого не было, поэтому Лидия Сергеевна встала и выключила телевизор.

Дежурная сестра понимающе посмотрела на нее и промолчала.

Со вчерашнего дня Лидия Сергеевна сидела в приемном покое, слушала все новости по радио и телевизору в надежде на то, что все это страшная ошибка, сейчас объявят, что Сергей будет представлять их город на кубке страны, а он выйдет к ней сам и скажет, что врачи преувеличили, он прекрасно себя чувствует, подумаешь, пара царапин или пусть даже несложный перелом, и вообще он ужасно голодный, и им пора домой. Лидия Сергеевна еще не видела сына после аварии, в реанимацию ее не пускали, поэтому она отказывалась понимать, что произошло.

Только вчера утром она отправила Сергея на тренировку, отругала, что он совсем не помогает ей на участке, ведь пора сажать картошку, а он не отрывается от своего мотоцикла. Сказала ревниво, хотя успехами сына гордилась, с любовью собирала все вырезки из газет о его победах и не пропускала ни одного репортажа с гонок, если только показывали по местному телевидению. А потом позвонил Тимур и попросил срочно приехать, сообщил только, что произошла авария, а больше ничего не объяснил и сразу повесил трубку.

Тимур встретил ее в приемном покое, грязный, в гоночной форме. В вестибюле столпилась вся команда с тренером.

– Что, что с Сережей?! Он ранен?!

– Лидия Сергеевна, мы толком не знаем, что случилось.

– Мотоцикл Сергея вылетел с трассы, Тимур шел за ним и первый оказался на месте аварии.

Только тогда Лидия Сергеевна увидела, что комбинезон Тимура покрыт красными пятнами, и грузно осела на пол. Тренер едва успел ее подхватить, подбежала медсестра с нашатырным спиртом.

А потом вышел врач.

– Он жив?! – метнулась к нему Лидия Сергеевна.

– Да, он жив, но без сознания. У него тяжелая черепно-мозговая травма. Видимо, от удара слетел шлем, и ваш сын виском ударился о дерево. Множественные переломы ребер, возможно, внутренние кровотечения. Уже едет из области нейрохирург. Будем надеяться. Организм молодой. Извините, я должен идти. Нет, к нему пока нельзя.

С этого момента Лидия Сергеевна приросла к стулу в приемном покое, боялась отойти даже в туалет. Дежурная медсестра время от времени приносила ей чай.

Слез не было. Заплакала Лидия Сергеевна только тогда, когда ей сказали, что опасность для жизни миновала и сын будет жить.

* * *

А потом потянулась череда восстановительных операций, когда собирали по частям ногу, потом реабилитация. Сергей заново учился ходить, говорить, долго никого не узнавал. Врач говорил, ретроградная амнезия, так бывает. Речь оставалась бессвязной, но Сергей все время порывался что-то сказать, вглядываясь внимательно в лицо матери. Потом безнадежно махал здоровой рукой и отворачивался. Пытался что-то написать, но пальцы не слушались и выходили каракули. Только через несколько месяцев он сумел более-менее внятно произнести:

– Мама, не слы-ы-ышу…

Потом прогресс пошел быстрее, Сергей много занимался с логопедом, надеялись, что слух вернется, возили к специалистам в Москву. Он уже сам легко объяснялся, в основном громко выговаривая слова, всматриваясь в лицо собеседника.

Через год надежда на полное восстановление слуха пропала окончательно. Но Сергей жил вполне полноценной жизнью, уже уверенно ходил с палочкой, без костылей, и только немного прихрамывал.

Друзья брали его на стадион, он проверял мотоциклы, потом долго сидел на трибуне, наблюдая за тренировкой. Его даже оформили механиком, хотя у него и была первая группа инвалидности. Сергей, конечно, скучал по мотокроссу и гулу мотора, но больше всего он хотел услышать жужжание пчел над кустом шиповника, ночной стук дождя по оконному стеклу.

Он больше не слышал зудящий звон комара, только ощущал укус и видел, как наливается красный бугорок на коже. Сергей не верил, что это он оглох. Нет – это просто после аварии онемел мир вокруг него.

Иногда через глухую стену прорывался чей-то громкий голос, сирена пожарной машины, но в основном его окружала тишина, та самая мертвая звенящая тишина, о которой он когда-то мечтал после дня, проведенного на шумном стадионе. Теперь он мог насладиться одиночеством в толпе, он видел открывающиеся рты, научился распознавать слова по губам, если только произносили их не очень быстро. Он не разучился говорить, все-таки глухота настигла его уже в зрелом возрасте. Но говорил очень громко, как и все глухие. После того как несколько раз незнакомые люди вздрогнули от его голоса, он предпочитал молчать.

Однажды Сергей, по обыкновению, сидел на скамейке, глядя, как тренируются его бывшие товарищи по команде. И вдруг почувствовал, что в ладонь ткнулось что-то влажное и холодное.

Рядом сидел пес. Сергей часто видел его раньше на проходной – это была собака сторожа, который жил в подсобке, прямо на стадионе. Сергей никогда не видел пса на трибуне. То ли не пускали из соображений безопасности, то ли пес, как и все животные, не любил шума и треска мотоциклетных моторов. Самое удивительное, что Сергей то ли не знал, то ли не мог вспомнить имя собаки.

Оглянулся – рядом никого не было. Потрепал собаку по загривку и, тщательно выговаривая слова, спросил:

– Как тебя зовут?

Пес чуть наклонил голову, вглядываясь в лицо Сергея.

– Как тебя зовут? – повторил тот, просто чтобы понять: говорит он, или ему только кажется.

Так или иначе губы складывались и растягивались, как положено, и вытягивались в трубочку на букве «У».

Непонятно, на что Сергей рассчитывал – что собака ему ответит? Рекс или Джек? Он сам улыбнулся своей глупости, но говорить было непривычно и приятно.

– Пойдем отсюда, тут, наверное, тебе шумно! – сказал Сергей и поднялся. Пес послушно двинулся следом.

Дома он в первый раз за все время поздоровался с Лидией Сергеевной не молчаливым кивком, а громко и более-менее внятно сказал:

– Здравствуй, мама!

Так в жизни Сергея появился собеседник. Сергей стал подолгу разговаривать с собакой – людей он по-прежнему стеснялся, но понимал, что речь надо разрабатывать.

Более того, невропатолог написал в карточке, что чем больше он говорит, тем больше шансов на частичное восстановление слуха. Потом медленно, глядя прямо ему в лицо, произнося каждое слово отдельно, врач повторил:

– Вы же понимаете по губам, значит, можете вести простую беседу. Центры речи, зрения и слуха в мозгу связаны. Вы смотрите на предметы, называете их, а значит, посылаете сигнал и в слуховой центр. Мозг – это очень сложная система, в ней все взаимосвязано.

Только с собакой Сергей мог вести долгие односторонние беседы. Уверенный, что шум мотоциклов на стадионе заглушает его громкий голос, он даже не смущался. Дома Сергей работал перед зеркалом: тщательно тренировал движения губ, произнося разные буквы. Но, если зеркало только запотевало от его дыхания, пес выразительно реагировал на его слова: то поднимал брови домиком, то дразнился, в улыбке обнажая клыки. Было совсем не обидно, а даже весело. Оба они пыхтели с высунутыми языками, только у собаки еще и капала на землю слюна.

У Сергея стала восстанавливаться память. Он вдруг вспоминал то, что, казалось, забыл еще до аварии, словно кто-то включил кино задним ходом.

Обследование через два месяца показало прогресс в речевой функции, через три он расстался с палкой, а через четыре появилась положительная динамика на аудиограмме, и врачи решили попробовать слуховой аппарат.

Лидия Сергеевна уже знала о собаке, передавала ей всегда что-нибудь вкусное и решилась однажды пойти к сторожу и поблагодарить то ли его, то ли самого пса. Запаслась хорошим куском ливерной и бутылкой водки и, пока Сергей был в мастерской, постучалась в подсобку.

Нелюдимый сторож долго не мог понять, что Лидии Сергеевне нужно, а потом все же впустил, подобрел и даже поставил чай. Долго слушал, дал ей возможность выговориться, кивал. Потом протянул руку, погладил собаку:

– Молодец, Акбар.

– Акбар! – позвала Лидия Сергеевна.

Пес не обернулся, продолжая смотреть на хозяина.

– Акбар, на! Возьми! – протянула она ему колбасу.

Ноздри пса дрогнули, он повернул морду, аккуратно взял кусок и отошел.

Пора прощаться, подумала Лидия Сергеевна.

– Еще раз спасибо и вам, и Акбару. Пойду встречать сына.

– Подождите! – остановил ее сторож. – Я думаю, что вам надо знать. Сами решите, говорить или не говорить Сергею. Акбар ничего не слышит, он глухой.

Глава шестнадцатая

Ортопедия. Саркома Юинга

В операционной было привычно холодно. Неожиданной и даже подозрительной казалась тишина на этаже. Хотя это не неотложная хирургия, а плановая ортопедия. В неотложке ни на минуту не прекращается поток – только и успевают убрать тазы, наспех вымыть и поменять инструменты, а уже следующего на стол. Крики, слезы, стоны.

А на отделении все по плану. Хотя бывает аврал, когда сочетанную массовую травму привозят. Тогда все свободные операционные и всех врачей – в ружье. Свистать всех наверх!

Лето. Сегодня среда. Меньше травм. Это в выходные и зимой везут потоком. А сейчас даже инструментам есть время вздохнуть и погреть бока в синем свете дезинфекционных ламп. Как в солярии. Лежат, поблескивают и тихонько переругиваются. В основном щипцы и зажимы. Кохеры с Бильротами вообще надо разделять. Вроде и цель одна – остановить кровь. Но зажим Бильрота не травмирует, и насечек у него нет, зато держит непрочно. А Кохер – намертво, но крошит ткани. Вот и толкаются на подносе, выясняя отношения. Пока иглодержатель на них не шикнет: «Хватит уже, вояки! Надоело! Как надо быстро, так, конечно, Кохер схватят, если не так сильно – то можно Бильротом остановить. Все важны».

Скальпель спокойно дремлет, завалившись на острый бок. Куда без него в хирургии? Можете хоть все переругаться. А где большие инструменты, там потише. Пилы, трепанатор – эти, к счастью, не каждый день требуются. Если хирург пилу берет, то плохо все. Останется культя, на которой гроздями висят и Кохеры, и Бильроты. Потом перевязывают сосуды, снимая зажимы по одному, и тишина тягостная повисает в операционной. Ведь проснется больной, и надо будет как-то сказать, что у него на одну руку или ногу меньше. А это страшно очень. Пусть жизнь и спасли.

Не любит доктор Лунгин пилы, хотя и ортопед. С детства не любит, как и яблоки.

* * *

– Доктор, миленький! Ну неужели ничего нельзя сделать? – Заплаканная мать и перепуганный подросток смотрят на врача. – Может, химия, радиация? Но почему сразу ампутация? Ему же пятнадцать лет только! Он в футбол играет! – вымаливает мать. – Полгода назад всего стала побаливать левая нога. Сначала терпимо, потом сильнее. Пошли в поликлинику, участковая посмотрела и успокоила, что пройдет. Просто растет мальчик. Потом боли стали такими, что он перестал спать и не мог тренироваться. Тогда сделали рентген…

Мать говорила быстро, вдаваясь в детали, боясь что-то пропустить. Она жадно пыталась поймать взгляд доктора Лунгина, углубившегося в снимки и историю болезни. Сам мальчик сидел, опустив голову. Он давно смирился с диагнозом, его раздражали суета матери и таскания по врачам. Операция страшила, но боли уже были такими, что даже наркотические препараты помогали лишь ненадолго. Сейчас боль подступала снова, и он сидел, кусая губы, думая только о том, чтобы принять следующую спасительную таблетку. Он давно не ходил в школу, не отвечал на телефонные звонки, замкнулся в себе, желая лишь впасть в тревожное забытье на несколько часов. Нет, сначала он не хотел верить, сцепив зубы, ходил на тренировки, но все больше и больше отставал, начинал хромать, делал бесконечные упражнения, пытаясь победить болезнь характером и упорством. Однако ничего не помогало, и он сдался.

Наконец доктор Лунгин тяжело вздохнул и поднял голову:

– У вашего сына саркома Юинга. К сожалению, я вынужден подтвердить то, что вам говорили до сих пор. Ногу нужно ампутировать, это единственный шанс спасти жизнь.

– И остаться одноногим уродом? – Мальчик поднял глаза, настолько переполненные болью и страданием, что у доктора Лунгина защемило в груди.

– Я не буду тебе врать, Иван, – обратился к нему доктор, как ко взрослому. – Да, ты будешь одноногим, но ты будешь жить. Потом, когда заживет, – Лунгин намеренно опустил слово «культя», – мы закажем тебе протез, специальный, чтобы ты смог не только ходить, но и бегать. Ну, к сожалению, начать все равно надо с химиотерапии. С операцией затянули, опухоль разрослась. Тем не менее шансы у тебя неплохие. Ты будешь в отделении не один, там таких много. Все стараются друг друга поддерживать, родители и друзья будут приходить.

Мама Ивана тихо плакала. У нее уже не осталось сил. Она долго не верила, боролась, искала специалистов, ходила к бабкам и костоправам. Потратила кучу денег на шарлатанов, из-за которых лечение только затянулось, а результата как не было, так и нет. Наконец кто-то посоветовал Лунгина в областной больнице.

Он был ее последней надеждой, которая тоже не оправдалась. Воспитала она Ивана одна, гордилась им: мальчик хороший, послушный. И вот такое горе.

Доктор Лунгин продолжал:

– Я понимаю, смириться трудно, еще сложнее будет привыкать к протезу. Надо ложиться в больницу. Поверь, как только лечение начнется, сразу на душе станет легче. Самое страшное – это ожидание.

Иван от боли уже не слышал доктора. Только бы не завыть в голос – такое он позволял себе, пока мать на работе. В первый раз – после звонка Ани.

– Привет! Как дела, как себя чувствуешь? Скоро вернешься в школу?

Иван отвечал односложно, не зная, как закончить разговор, и в тоже время страшился, что она повесит трубку первой. Аня продолжала тараторить, посвящая его во все последние сплетни, а он полулежал на диване, качая непослушной ногой, в которой болело все. Казалось, что нога состоит из зубов и каждый из них болит сам по себе, а потом все вместе, а потом опять по отдельности.

Его лечащий врач, пересчитав обезболивающие, попросил маму запирать таблетки. Иван брал все больше и больше, пытаясь хоть на время успокоить разрушающую его муку. Он, конечно, догадался, где мать хранит таблетки, изо всех сил старался не таскать лишний раз, но не всегда получалось. В тот день, когда позвонила Аня, терпеть стало совсем невозможно.

А она все рассказывала, как они ходили в кино, как ездили на природу…

– Ой, может, и ты с нами? Я понимаю, что не сейчас, – исправилась Аня на ходу, – а когда поправишься? Кстати, Наташа стала встречаться с мальчиком из другой школы, а за мной тут ухаживает курсант, сын маминой знакомой, он милый, но мне не очень. А когда ты придешь? Ну а что врачи говорят?

Она всегда сама задавала вопрос, сама же на него отвечала. Раньше Ивану это даже нравилось. «Ты прямо как швейная машинка: строчишь, не преставая!» – смеялся он.

– Ой, мне пора идти, мы с мамой собрались в магазин за кроссовками. У тебя, кажется, были такие же… Ну, я побежала! – спохватилась Аня и отключилась, наспех попрощавшись, глотая слезы и ругая себя за неосторожно вырвавшиеся слова.

– Только бы Ваня поправился! – плакалась она подружке.

А про курсанта она все выдумала, конечно. Ане казалось, что Ивана это подтолкнет. Откуда ей было знать, что все так безнадежно? Глупая влюбленная девочка, она просто пыталась его встряхнуть как могла.

Иван положил на место потную телефонную трубку. Открыл стол, вытащил несколько таблеток, бросил полупустую бутылочку на место. Мама сразу поймет, опять начнет плакать. Но сейчас ему было все равно. Он подождал, пока волны боли чуть-чуть улягутся. Она, как затаившийся зверь, жила где-то внутри, только иногда прикрывая воспаленные от бессонницы веки, чтобы немного передохнуть, а потом резко начать заново вгрызаться в живую плоть, доводя до сумасшествия, до состояния, когда не только лоб покрывается испариной, а капли падают с дрожащих пальцев, такие же соленые и крупные, как слезы.

В такие моменты даже доктор, отводя взгляд от искусанных в кровь, покрытых струпьями губ и ввалившихся глаз с расширенными от боли зрачками, разрешал взять дополнительную таблетку.

Когда чуть отпустило, Иван вышел в коридор. У двери стояли кроссовки. Почти совсем новые, как раз купили в первые месяцы болезни, когда думали, что просто устают ноги. «Мы с мамой собрались в магазин за кроссовками. У тебя, кажется, были такие же…» – звучал в голове Анин голос.

И поскольку Иван еще мог двигаться, он нагнулся, взял новую пару обуви, щелкнул дверью на лестницу и выбросил кроссовки в мусоропровод. Потом вернулся, отключил телефон и зарыдал не от боли, а от отчаяния и жалости к самому себе.

* * *

– Так что, Иван? – Голос Лунгина вернул его к действительности.

На среднем пальце левой руки блестела предательская капля. С трудом ворочая языком, мальчик невнятно прошептал:

– Да.

Потом были долгие недели «химии», от которой вылезали брови и волосы, бесконечные часы, когда его корчило от рвотных позывов, уже пустых, когда ничего не лезло в рот, и мать только смачивала воспаленные, потрескавшиеся губы холодной ложкой или просто клала в рот кусочек льда. Тело, потерявшее килограммы мышц и воды, не слушалось, ненавистная нога болела не меньше, хотя результаты рентгена были обнадеживающими. Когда он немного окреп после химии, Лунгин назначил операцию.

Вокруг все было белое: стены, халаты. Блестели инструменты, и было очень холодно. Иван дрожал. Не от холода – впервые за долгие месяцы он не чувствовал боли, – а от волнения.

В руке болталась капельница, через которую поступал в вену наркотик. Болевые рецепторы успокаивались под действием сильного препарата, стало почти хорошо, лицо доктора поплыло куда-то в сторону. Иван, кажется, даже засмеялся, а потом все провалилось.

Операция шла обычным порядком. Выделили артерии, вены, Лунгин щелкнул и Бильротом, и Кохером. Мерно зажужжала пила, рассекла мягкие ткани, вгрызлась в твердую поверхность. Здоровая кость, много выше опухоли, не поддавалась, но пила входила глубже и наконец смолкла. Сестры старались не смотреть в таз, где лежала ампутированная конечность. Лунгин заканчивал операцию, аккуратно сшивая отодвинутую надкостницу, чтобы обеспечить свободное натяжение тканей. Это очень важно, потому что если надкостницу плотно натянуть на оставшуюся кость, то очень велика вероятность фантомных болей – будет болеть конечность, которой уже нет.

Кому, как не Лунгину знать, что это такое? Вот уже и маска вся промокла от пота, все думают, он устал. Еще бы! Многочасовая операция.

Только вот от операционной сестры не скроешь. Внимательно посмотрев, она кивнула санитарке.

Та понимающе придвинула Лунгину стул и подняла рычагом операционный стол, подправила лампы. Еще на час работы, а там уж останется только кожу сшить, с этим ассистент справится.

Лунгину тяжело стоять. Но он терпит. Только потом в ординаторской, когда никто не увидит, с облечением отстегнет протез с левой ноги. В шесть лет он попал под электропилу промахнувшегося отца – тот с похмелья зачем-то заставил его пилить с ним старую, но еще плодоносившую яблоню.

Глава семнадцатая

Посттравматический синдром,

или У страха глаза велики

Предъявив охране паспорт, Светлана толкнула железную калитку, прошла между детской и спортивной площадками и направилась к центральному входу детского дома.

На скамейке рядом с ухоженными клумбами она сначала увидела коротко остриженную девочку и только потом услышала слова, от которых ее пробрала дрожь.

По-матерински держа закутанную в тряпье куклу, девочка напевала:

Баю-баюшки-баю,

Спи, а то тебя убью.

Придет дядька с бородой

Заберет тебя с собой.

– Что это ты поешь такое?! – наклонилась к ней Светлана.

Девочка злобно на нее посмотрела, схватила куклу и, прошмыгнув мимо, скрылась в дверях детского дома.

Оторопевшая Светлана перевела дыхание и последовала за ней.

* * *

Директор детского дома поднялась навстречу. Поприветствовала, надела очки и стала просматривать документы.

– Светлана Андреева Карелина, окончила педагогический институт, отделение психологии раннего детского возраста, специализировалась на посттравматическом синдроме. Этого у нас полно! Вам будет где разгуляться. А кстати, почему к нам?

Светлана промолчала. Директор посмотрела поверх очков, но не стала настаивать.

– Ну, что ж! Поглядим. Приступайте. Комнату мы вам выделим.

* * *

Светлана проснулась ночью от собственного крика.

Опять этот кошмар. Ее прижимает к земле что-то черное, огромное, отвратительно пахнущее алкоголем и потом. Жаркое дыхание у самого лица. Разрывающая боль внизу живота – и дальше провал.

Она стерла пот и еще долго не могла отдышаться. Последнее время кошмар являлся немного реже, но детали того страшного вечера так и не забылись. Наоборот, время от времени в памяти всплывали новые омерзительные подробности.

* * *

Она возвращалась из техникума в детдом, надо было пройти от станции через рощу. Дорога знакомая, короче, чем по асфальту вдоль поселка, все так сокращали путь.

Света услышала звук тяжелых шагов за спиной. Только успела обернуться, как на нее набросился кто-то большой и сильный. Одной рукой зажал ей рот, второй начал срывать одежду.

Он кинул ее на землю, как мешок, она отбивалась руками и ногами, перед самыми глазами скалилось перекошенное лицо, поросшее небритой щетиной. Светлана попыталась укусить руку, зажимающую ей рот. Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в черное беспамятство, – страшный удар в лицо.

Она очнулась от дикой боли, шумело в голове, сильно мутило, но самой нестерпимой была боль внизу живота. Света с трудом протянула руку, почувствовала холод обнаженного тела с обрывками одежды и что-то липкое, текущее по ногам. Она попыталась встать на четвереньки, но рухнула на бок – живот горел, как в огне.

Не помнила, как почему-то поползла назад, в сторону станции. Наверное, она несколько раз теряла сознание.

Потом через мутную пелену прорвались страшный женский крик и чей-то топот. Всплыло лицо склонившегося над ней мужчины, запах табака, ногам стало теплее, кажется, он сорвал с себя спецовку или пальто и набросил на нее.

Кто-то поддерживал ей голову, смачивал губы водой, а ее рвало не переставая. Затем, в машине, она на минуту очнулась и услышала крик:

– Коля, давай на красный, на полной скорости, не довезем!

* * *

В приемном дежурила гинеколог – доктор Завадская.

Ей уже позвонили из милицейского отделения со станции, что везут изнасилование, девочка очень тяжелая. Предупредили, что приедет эксперт, надо зафиксировать побои и травмы. На всякий случай Завадская вызвала в помощь дополнительную хирургическую бригаду.

Через час девушка, почти девочка, судя по найденному при ней пропуску, Света Карелина, была уже на операционном столе.

Видавшие виды врачи и медсестры были в ужасе. Клочья одежды свисали с окровавленного тела. Лицо избито, в синяках и ссадинах, но самое страшное – это месиво внизу живота.

Бригада уже была готова.

После операции гинеколог Завадская в присутствии хирурга Ремизова докладывала примчавшемуся главному:

– Под общей анестезией была произведена ревизия брюшной полости. Обнаружены разрывы прямой кишки, правого мочеточника, многочисленные разрывы влагалища, шейки матки и самого тела матки. Из-за опасности заражения пришлось вывести колостому, матку ушить не удалось, провели тотальную гистерэктомию и удалили правый яичник, левый удалось сохранить. Восстановили правый мочеточник. Ушили многочисленные разрывы влагалища. Потеря крови – примерно два литра, после переливания гемоглобин низкий, но стабильный. Лейкоцитоз, заражение крови, начали два антибиотика, один широкого спектра действия, другой – с чувствительностью к анаэробной флоре, все-таки поражение малого таза и кишечника. Во время операции был септический шок, ввели стероиды, сейчас на препаратах, поддерживающих давление. Помимо этого, многочисленные травмы лица, перелом носа.

Ремизов угрюмо смотрел в пол, куря сигарету за сигаретой.

Завадская, помолчав, добавила:

– Надо будет вызвать психиатра и, если очнется, начать профилактику венерических заболеваний.

После этих слов молчавший до этого Ремизов грязно выругался.

Главный, который не переносил несоблюдения субординации и не допускал фривольности в общении с сотрудниками, на этот раз ничего не сказал.

* * *

Несмотря на неблагоприятные прогнозы, через три дня Светлана очнулась. В температурном бреду кого-то звала, защищалась, отбивалась от медсестер, приходилось все время вводить ей успокоительное. Но самое страшное было потом, когда она не только поняла, что с ней произошло, но и осознала, что от нее осталось и с чем теперь ей придется жить. Напрасно Ремизов, который не отходил от девочки сутками, убеждал ее, что, как только все заживет и пройдет инфекция, он постарается восстановить кишку. Шрамы останутся, но не будет выхода через живот и этого ужасного калоприемника. Света билась в кровати, кричала, просила дать ей умереть, выдергивала капельницу, ее постоянно держали на сильных успокаивающих препаратах.

Потом с ней работали психиатры и психологи. Со временем Света не то чтобы смирилась с новым состоянием, но немного адаптировалась к нему. Она ненавидела свое тело, отводила глаза во время перевязок и смены мешка. А потом постепенно научилась менять его сама. Как ни странно, заживало все неплохо. Ей аккуратно сказали, что матерью ей не быть никогда, но эта новость уже ее мало тронула. Какая она мать? Разве у нее у самой была мать? Остались какие-то смутные воспоминания о пьяной женщине в грязных тряпках на кровати, а потом детский дом, который стал для нее родным. Там она и останется, там будут ее дети. В минуты отчаяния она даже признавалась психологу, что испытывает какое-то патологическое облегчение от своего уродства и от всего случившегося. Все ее надежды, что она расстанется с детским домом, у нее будет своя семья, дети – все это оборвалось в вечер, когда ее кровь смешалась с землей лесопарка, превратилась в перегной под снегом, а на месте, где над ней надругались, вырос новый крепкий росток, злой и колючий, новая она.

Через полгода Ремизов решил рискнуть. Трудно было даже предположить, что там у нее в животе, сплошные спайки и шрамы. Гинеколог Завадская ассистировала.

Когда Света очнулась, то увидела улыбку Ремизова – значит, получилось.

Еще несколько месяцев она провела в реабилитации и много лет работала с психологом, принимала антидепрессанты. Если честно, то для этого Света Карелина и пошла в психологи. Чтобы лечить свои и чужие травмы.

О том, чтобы любить и быть любимой, не шло и речи. Что она могла дать, кроме изуродованного тела? Дело не только в детях, а еще и в проблемах после операции. Внутренние рубцы после удаления матки не оставляли надежды на мало-мальски полноценную личную жизнь. Остались только боль и страх.

Она периодически проходила обследование, чтобы не образовались фистулы между кишечником и влагалищем. К районному гинекологу не ходила, стеснялась и не верила. Только к Завадской – та, хоть и была уже на пенсии, Свете отказать не могла.

* * *

Прошел еще год, Света закончила институт и пришла работать по специальности в детский дом – не в тот, из которого вышла сама, а в другом городе. Она пыталась начать все сначала, только вот по ночам наваливались кошмары, но все-таки уже не так часто.

А сегодня накрыло опять. После неожиданной встречи с девочкой и ее жестокой песенки.

* * *

Через несколько дней Светлана уже знала, что девочку зовут Валей Мартыновой. Собственно, так ее оформили, а настоящего имени не знал никто. Валю привезли из Дома малютки. По оценке педиатра, по костному возрасту ей, вероятно, было лет пять, хотя весила она десять килограммов и почти не разговаривала. А если открывала рот, то извергала такие гадости, что коробило даже видавших виды милиционеров. Судя по документам, ее нашли привязанной, как собаку, к ножке кровати, рядом стояли ведро с водой и вылизанная тарелка. Где родители, никто не знал. Позвонили соседи, когда почувствовали запах и услышали детский плач, похожий на кошачий писк, даже не сразу сообразили. Соседи же и сказали, что квартиру месяц назад сняли приезжие, но почти не показывались. Кто такие и откуда, тоже никто не знал.

Назвали Валей, фамилию Мартынова получила в честь директора детского дома – да там половина Мартыновых была. Как могли выучили, немного откормили, хотя Валя по-прежнему оставалась абсолютно асоциальным ребенком. Чуть что – ругалась, кусалась, дралась. Конечно, с ней пытались работать, но пока безуспешно.

Все это Светлана Андреевна узнала от директора детского дома.

Валю собирались переводить в специнтернат для умственно отсталых, хотя, если честно, она была очень трудной, злобной, но вовсе не глупой девочкой. Даже одаренной – неплохо рисовала. Все рисунки были карикатурными, зато она поразительно схватывала черты лица и характера.

Светлане показали ее художества. Многие из этих грубых и жестоких портретов хранились в личном деле девочки.

Карелина с головой ушла в работу. «Вот где для психолога раздолье!» – с горечью думала она.

Практически все воспитанники детского дома были ее пациентами. Они все в той или иной степени прошли через какую-то травму. Самое интересное, что меньше всего проблем доставляли отказники из родильных домов – им не о чем было горевать, потому что они с самого начала ничего не имели. У всех остальных были за спиной или трагическая авария, или родители – алкоголики либо преступники. Скитания по родственникам, иногда насилие и, наконец, детский дом.

Со всем этим и должна была работать Светлана Андреевна. И одновременно с собой: с кошмарами и травмами собственной юности, так что понимала она своих подопечных как никто.

Светлана была добра и терпелива: не копалась в ране, а пыталась разобраться в проблеме и найти если не способ решения, то хотя бы выход из ситуации. К каждому нужно было подойти индивидуально, найти в ребенке какой-то навык, который помог бы реализовать лучшие качества и приглушить боль посттравматического синдрома.

На очередную встречу с Валей Светлана принесла альбом и карандаши.

– Валя, я хочу, чтобы ты мне что-нибудь нарисовала – что угодно, на твое усмотрение.

Девочка недоверчиво взяла альбом, покрутила карандаш.

– Не надо рисовать сейчас, подумай, завтра принесешь.

Ни слова не говоря, Валя вышла, но альбом и карандаши унесла с собой.

Утром под дверью Светлана нашла изрисованный альбом.

Она ожидала увидеть два-три рисунка, но, похоже, девочка не спала всю ночь. Все листы были изрисованы примерно одинаковыми картинками. Дрожащими руками Светлана перелистывала альбом. На каждом наброске были мерзкое бородатое лицо, огромные руки.

То самое лицо, из ее снов! Тот же щербатый рот, застывший то ли в злобном оскале, то ли в кривой улыбке. Казалось, Валя подсмотрела ее кошмар! Несколько раз Светлана порывалась встать, но не могла даже приподняться. Пальцы дрожали, она выронила альбом. Страх парализовал ее до такой степени, что ей понадобилось время, чтобы справиться с собой. Не заглядывая больше в альбом, Карелина отнесла его директору. Они долго совещались, как начать разговор с девочкой. Наконец Мартынову вызвали в директорский кабинет.

– Валя, кто этот человек? – пересохшими губами спросила Светлана.

– Гад! – выпалила девочка.

Психолог и директор переглянулись. В первый раз Валя заговорила о своей прошлой жизни. Она даже не сказала, она просто нарисовала. Но как начать расспрашивать? Напрямую? Имеют ли право они так копаться в душе маленькой травмированной девочки?

Одновременно Светлана боролась со своим страхом. По привычке заныл живот – так случалось каждый раз, когда она вспоминала насильника.

* * *

Много лет назад, когда Света немного пришла в себя после операции, с ней в присутствии психолога начал работать следователь по раскрытию особо тяжких преступлений. Как оказалось, она была не единственной жертвой насильника, но некоторые женщины, особенно постарше, предпочли молчать, чтобы избежать позора. Светин же случай стал достоянием гласности. После того как в газетах и на телевидении появились объявления о розыске предполагаемого преступника и предупреждения об осторожности, особенно в уединенных местах, в органы милиции обратились еще несколько пострадавших. По свидетельствам жертв составили словесный портрет. Все в один голос говорили, что преступник был высоким, заросшим и грязным. Никто не помнил точных деталей, ни одной конкретной черты. По пробам ДНК анализов Светланы ничего в базе данных обнаружить не удалось. Следствие зашло в тупик. Помог случай.

В результате падения под колесами электрички погиб неизвестный мужчина. Вскрытие показало, что он был в состоянии алкогольного опьянения. Чтобы опознать погибшего, взяли пробы ДНК, и, к изумлению следователей, она оказалась идентичной ДНК насильника Светланы Карелиной. Поскольку его лицо при аварии пострадало незначительно, посмертные фото показали всем, кто обратился в милицию. Три из пяти женщин признали в нем насильника. Две не были уверены. Свете показали фото много позже, после второй восстановительной операции. Дело уже закрыли, сравнительный анализ ДНК был неопровержимым доказательством, а травмировать девочку лишний раз не хотели.

Но самое интересное заключалось в том, что преступник оказался совсем небольшого роста, чуть ли не ниже среднего, и вовсе не был бомжом, хотя все женщины говорили об огромном грязном мужчине. Уже потом, когда Света тоже опознала насильника, психолог объяснил ей, что жертвы под действием стресса часто склонны к преувеличениям. Они утрируют подробности – звуки, запахи, визуальные образы, часто даже противоречат сами себе, что ставит под сомнения их показания. Мозг концентрируется на конкретном моменте, а общая картина затуманивается или теряется. Это так называемая фрагментарность воспоминаний нужна пострадавшему, чтобы отстраниться от травмирующей ситуации.

* * *

Все это Светлана Андреевна поняла и осознала гораздо позднее, в институте, когда изучала психологию жертвы.

Сейчас эта жертва стояла перед ней. Маленькая запуганная девочка. Ей тоже казалось, что ее мучитель был огромен и бородат. Разве не такими иногда пугают детей родители? Вот придет большой бородатый Карабас-Барабас и заберет тебя, если ты не будешь слушаться, хорошо кушать, хорошо учиться в школе! Валя просто нарисовала абстрактный страх, такой же образ, как когда-то сложился в воспаленном мозгу Светланы. Кто теперь узнает, как было на самом деле, да и что это изменит?

Валя начала говорить, и это стало первым и очень важным этапом. Предстояли годы кропотливой работы и терпения.

Но Светлана была к этому готова. Через все это она прошла сама: боль, отчаяние, злоба, полное опустошение и постепенное возвращение к себе. Время, конечно, лечит, но чем дальше, тем крепче пускает корни страх в душе жертвы, и надо эти корни безжалостно выдирать, как сорняки, при этом не повредив здоровый побег.

* * *

Директор детского дома подняла голову. В дверях, улыбаясь, стояла молодая женщина.

– Валечка! Мартынова! Как я рада тебя видеть! Ты навестить? Давно ты у нас не была. С тех пор как уехала учиться. Вернулась, значит. Садись, рассказывай о себе.

– Все хорошо, спасибо. Вот хотела спросить: может, возьмете меня учителем рисования?

– Да не то слово, возьмем! А черчение вести в старших классах сумеешь?

– Могу попробовать. В институте преподавали. Спасибо! Только я больше не Мартынова.

– Замуж вышла? Как ты рано! Ну, это сейчас быстро делается!

– Нет! Я мамину фамилию взяла, когда паспорт получала, я теперь Карелина. Мама же вам писала, что меня удочерила и поступила в медицинский институт. Ее послали по распределению работать. Но она будет стараться тоже перевестись – нам трудно друг без друга. Многие годы на одной подушке спали, чтобы кошмары не мучили. Это она так придумала. Говорила: «Я твои страхи себе заберу, а со своими сама разберусь». Но я тоже хитрила и песенку ей на ночь пела:

Баю-баюшки баю,

Твой кошмар себе возьму!

– Почему вы плачете? Не надо, теперь все будет хорошо!

Глава восемнадцатая

Стоматология,

или У пианино болела си-бемоль

У пианино болела си-бемоль. Она хрипела, сипела, выпадала из гаммы и наконец совсем потеряла голос. Одна маленькая нота, какой-то бемоль на исходе октавы, а страдали все. Ни Баха не сыграешь, ни Бетховена, ни Сибелиуса с Прокофьевым. Пианист забывался, касался черной клавиши подушечкой пальца, а она только ныла, невпопад звенела и расстроенно замолкала, поняв, что опять испортила партию. Закрытое пианино походило на рот с тонкими губами, который хозяин старается не открывать, чтобы не обнажить изъеденные кариесом зубы. Инструмент скупо улыбался гостям, но помалкивал. Привычные к вечерним концертам гости удивлялись и уходили раньше обычного с ощущением того, что их обделили, даже обижались, хотя вроде было и не на что.

Наконец пришел врач – настройщик. Открыл крышку и сразу стал похожим на бесцеремонного дантиста, который лезет в рот и ковыряется там, не обращая внимания на стоны и вопли беспомощной жертвы. Он долго что-то подтягивал, ударял молоточком, прислушивался, опять ударял, пока си-бемоль не зазвучала ровно на полтона ниже си первой октавы. Пианист смотрел на настройщика, будто ждал вердикта врача. Мастер, помедлив, молча кивнул.

Пианист сначала сыграл гамму. Си-бемоль звучала чисто и общей картины не портила. Тогда он сел поближе и заиграл быстро и радостно, как после тяжелой и продолжительной болезни, когда первый раз выходишь на улицу и от свежего воздуха кружится голова, ноги подкашиваются, но ты продолжаешь идти, и с каждым шагом тело наливается силой и здоровьем, грудь дышит свободно, ты еще не уверен в своих силах, но умом знаешь, что все самое страшное позади, и вдруг не пойми зачем прыгаешь через лужу. Понимаешь ведь, что, скорее всего, не допрыгнешь и шлепнешься в нее ногой, но все равно хочешь доказать самому себе, что можешь. Как пианист, растягивая пальцы в шпагат, легко берет целую октаву.

* * *

Впервые Элю привели в зал консерватории на скрипичный концерт, когда ей было пять лет. Слушали «Времена года» Вивальди. Эля вертелась и болтала ногами. Бабушка строго смотрела и огорченно качала головой. Нет, не выйдет из Эльки толку. Слишком вертлява.

– Нет у нее задницы! – в сердцах сказала бабушка родителям после того, как несколько месяцев пыталась ее учить игре на рояле. – Слух есть, чувство ритма есть, а задницы нет.

Эля обиделась. Все у нее есть, имеется и эта очень чувствительная часть тела, больно отзывающаяся, когда мама шлепка даст. Не любила Элька гаммы – скучно, тошно. Кисти рук болят. И вообще, она не хочет быть как папа. Он все время или играет на скрипке, закрывшись в комнате, или где-то на гастролях с оркестром. А если дома, то почитать ей вслух не допросишься. А возьмет книгу, так посреди страницы вдруг хватает карандаш и начинает что-то записывать в нотной тетради. Разлинованные нотные листы валяются по всей квартире. Некоторые полупустые, а другие засижены нотками, как провода – птичками.

Восьмерки, половинки, четвертушки. Целые ноты напоминали жирных пузатых снегирей, на них нужно было задержаться на раз-два-три, зато потом сыпались мелкие, как воробьи, четвертушки, разбегаясь в ритме стаккато по тактам, едва касаясь ножками натянутых нотных струн.

Эля могла чистенько и спеть, и сыграть, но ей это быстро надоедало, и она начинала импровизировать, вызывая гнев и папы, и бабушки. Не оправдала она надежд семьи Полонских. Бабушка мечтала увидеть во внучке продолжательницу династии, ей уже снились афиши концертов: «Эдуард Полонский – скрипка, Элеонора Полонская – рояль». Ее сын Эдик не был гениальным музыкантом, даже не смог стать первой скрипкой в оркестре, но убедил себя и других, что его недооценили и он жертва интриг завистливых и бездарных коллег. Он втихаря писал музыку и мечтал прославиться.

Бабушка разочаровалась во внучке, настроила сына против жены, обвинила во всем Элину мать, неприметную арфистку, которая после рождения Эли и вовсе закончила музыкальную карьеру, посвятив себя мужу и дочери. И однажды Эдуард Полонский, пресытившись покорностью жены, бесталанностью дочери и нежеланием родины признать его таланты, просто не вернулся с гастролей. Бабушка вскоре последовала за сыном и больше в жизни Эли не появлялась.

Мама, надо отдать ей должное, после такого предательства не растерялась, удачно обменяла квартиру в центре на меньшую в зеленом спальном районе. Отдала дочку в хорошую языковую школу, сама устроилась на работу в музыкальную, да еще и давала частные уроки, так что Эля была вполне обеспечена и ущербной себя не чувствовала. Времена были уже перестроечные, в лицо отцом-невозвращенцем ей никто не тыкал, да почти никто и не знал. Фамилию они поменяли на мамину девичью – Лебедева. Словом, начали новую жизнь.

И в этой жизни Эля получила право свободного выбора – поступила в медицинский на дневное, закончила его с отличием и стала очень неплохим стоматологом. Работала в поликлинике, но принимала пациентов частным образом, так что жили они с мамой припеваючи. А уж когда Эля вышла замуж за зубного техника, они с мужем и вовсе купили кооперативную квартиру, машину и стали считаться чуть ли не элитой.

Однажды Эля заскочила в комиссионный магазин к знакомой, посмотреть на оригинальные сережки с жемчугом, вроде даже принадлежавшие некогда какой-то графине. Сережки ей не понравились, слишком вычурные, да и просили за них несуразно дорого.

Она уже собиралась уходить, когда увидела в углу пианино.

– Это «Стейнвей», – с уважением сказала приятельница.

Эля зачем-то открыла крышку. Пианино смотрело на нее открытым ртом, как пациент. Потрогала белые клавиши – пианино послушно отозвалось. «Желтоватый налет», – машинально отметила Эля и придвинула концертный стул.

Она очень давно не играла по-настоящему, но иногда подбирала на слух мелодии современных песен где-нибудь в гостях, на вечеринках. Что-что, а слух у нее был абсолютным. Поморщилась, сразу уловив фальшивую си-бемоль, но пальцы уже бежали по клавишам, ловко и уверенно, как будто она проверяла зубы пациенту.

Эля часто посещала консерваторию, слушала музыку дома, и даже в кабинете у нее всегда играла классическая музыка. Сейчас она по слуху пыталась подобрать «Времена года» Вивальди.

Как там «Зима»? Драматическая, с надрывом, ледяная музыка, словно изморозь на ветках, холодная, словно набор инструментов. В Элином воображении тонко и надрывно звенел немецкий стальной бор, новокаин замораживал воспаленную десну. Музыка зимы Вивальди тоже обжигала холодом. От клавиш хотелось скорее оторваться и подуть на пальцы, чтобы согреться, но бор нельзя отпустить или ослабить хватку, он свистит и жужжит, как метель в зимнем лесу, один неосторожный шаг – и провалишься по пояс, затянет в сугроб, и не выберешься. Посетители с удивлением смотрели на женщину средних лет, которая наигрывала знакомую многим мелодию, часто останавливалась, потом, нащупав верный аккорд, двигалась дальше, а из-под пальцев уже лилось какое-то подобие музыки.

У «Весны» совсем другая мелодия: уже вычищено дупло зуба, теперь его надо промыть чистой водой из ирригатора, самое страшное позади, боль отступает, пациент пытается растянуть в улыбке наполовину замороженный рот. Ватные тампоны летят в мусор, набрякшие от слюны и крови, как комки рыхлого вешнего снега.

И вот наконец «Лето» – заживляющее, теплое, светлое. Пальцы берут аккорд – нет, неверно, там не так было. Видимо, ошиблась с цветом, надо взять другой материал, а то пломба будет выделяться среди здоровых зубов. Конечно, березовая роща, пятна на березах – как пломбы. Что за странные ассоциации? Эля улыбнулась. Давно пора домой.

Но она все наигрывала и наигрывала, улыбаясь внутри себя маленькой пятилетней девочке, которую несколько десятилетий назад привели в концертный зал консерватории послушать Вивальди.

* * *

Элеонора Эдуардовна купила пианино. Ушла на полставки, стала брать частные уроки и очень скоро стала давать семейные концерты. Ее дом превратился в приятный музыкальный салон, и на первой самодельной афише, которую с гордостью сделали ее дети при одобрении обожавшего Элю мужа, было написано: «Элеонора Эдуардовна Лебедева-Грекова. Вивальди. Времена года».

А то, что иногда фальшивит си-бемоль, так разве это проблема, если есть хороший настройщик?

Глава девятнадцатая

Основы диетологии,

или Синдром вырванного зуба

Жестокие слова больно ранили душу. Каждый раз на ее поверхности образовывалась ссадина, которая долго не заживала. В недолгие моменты затишья сверху нарастала тонкая корочка, но приходила новая обида, безжалостно разрушая еле затянувшуюся ткань. Время частично лечило, хотя душа упрямо расковыривала ранку ребячьим пальчиком с обгрызенным ногтем и заусеницами, испытывая какое-то мазохистское облечение от боли.

Так дети языком ковыряют ранку от выпавшего молочного зубика: знают, что будет неприятно и даже больно, но не могут удержаться. Счастливчикам рассказывают сказку про фею, которая ночью приносит подарок за выпавший зуб, поэтому им не страшно и они с нетерпением ждут этого события. Те, кому повезло меньше, с надеждой лезут под подушку, но ничего не находят. Каждый раз они слепо верят, что фея на этот раз просто забыла, но обязательно придет потом. Ранка затягивается, а разочарование от того, что сказка обернулась обманом, остается на всю жизнь. А бывает еще хуже, когда нетерпеливые родители, устав от постоянного нытья, просто привязывают зуб ниткой к ручке двери, а потом резко ее захлопывают. Вот и запомнишь, как с кровью и мясом выдирали шатающийся зубик. А потом ставь хоть пломбы и коронки, хоть золотой имплант – фантомная боль всегда будет с тобой. И разочарование будешь нести по жизни, как верблюд – два горба, и обида будет болтаться тяжелым балластом, а рубцы изуродуют душу больше, чем следы от порезов или вулканических подростковых прыщей. А от того, что это красиво назовут посттравматическим синдромом, ни на минуту легче не станет.

* * *

– Это мои любимые девочки. – Доктор Кира открыла дверь и пропустила группу вперед.

Палата была солнечная, уютная, не больничного вида. Скорее, напоминала санаторий. На кроватях были разложены игрушки, цветные подушки, на тумбочках и столе – книги, расставлены цветы в баночках вместо ваз. Студенты завистливо вздохнули: им бы хоть денек полежать, отдохнуть от зубрежки, зачетов, да и просто отоспаться.

Их разноголосо поприветствовали девочки-подростки, выглядевшие совершенно здоровыми.

– Здравствуйте, мои дорогие! – широко улыбнулась доктор Кира.

– Здравствуйте! – вразнобой, но тоже радостно ответили девочки.

Доктор Кира взглянула в больничные карты:

– Лена! Идем заново взвешиваться.

С кровати у окна поднялась худенькая девочка и возмущенно спросила:

– Ну почему опять я?!

– А потому, что у тебя самый большой набор веса, а медсестра вчера опять видела, как ты хлеб прятала в карман. Давай-давай, иди, и нечего надевать теплую куртку. Я при взвешивании все равно заставлю снять и карманы заодно проверю. Что я, ваших хитростей не знаю? У меня не только яблоки и чашки с песком в карманах прятали – одна умница в соседнем ларьке гирьку стащила. Так что лучше все из карманов на стол и в весовую. Да побыстрее!

Страшно покрасневшая Лена вытащила из кармана маленькую, но увесистую книжку стихов.

Доктор Кира усмехнулась:

– Вот они, твои двести граммов!

При перевесе оказалось, что Лена за неделю потеряла килограмм.

– Когда были последние месячные? – строго спросила доктор Кира.

– Не помню… – Лена уже была на грани слез.

– Зато я помню! – Доктор Кира покопалась в записях. – Полгода назад. Значит так! Разрабатываем новый план. Надо поработать с психологом еще. Лена, ты меня слышишь?

Девочка кивнула, не отрывая взгляд от больничного линолеума.

– Хорошо! И с диетологом. Послушай меня внимательно. Еще раз откажешься есть или будешь жевать и выплевывать – начнем делать капельницы. Остальные молодцы. Катя! Ты завтра домой.

Девочка на кровати у двери просияла.

– Но только сначала поговорим вместе. Ты, я и твои родители.

– А можно только с папой?

– Нет, Катенька! Мама тоже должна там быть, хоть и знаю: у вас все сложно. Но я с ней говорила, она готова сама пообщаться с нашим психологом.

Доктор Кира развернулась к двери:

– Ребята, пойдемте в классную комнату. А девочкам пора на обед.

* * *

– Итак, друзья мои, сегодня мы познакомимся с расстройствами питания. – Кира Андреевна Фатюшина, врач высшей категории, обвела глазами аудиторию. – И не только питания, но и воспитания. В нашем институте лежат подростки с редкими, но чрезвычайно опасными болезнями. Они не хотят есть.

Это заявление вызвало смешки.

– Напрасно вы веселитесь, – очень серьезно продолжала доктор Кира. – Это гораздо страшнее, чем вы думаете. Вот возьмем Катю, которая завтра выписывается.

Лет до шести она была, по рассказам папы и мамы, совершенно нормальной девочкой. Мама ее, в прошлом балерина, пожертвовала карьерой ради семьи и во что бы то ни стало решила воплотить свои несбывшиеся мечты в дочери. К ее гордости, Катю приняли в балетную школу, а там за питанием следят очень строго, никаких поблажек. Взвешиваются каждый день. Катю стали ограничивать дома. Мама сама начала готовить еду, тщательно отмеривать порции. Катя рассказывала, что иногда от голода не могла заснуть. Бабушки, рассорившись с мамой, перестали приходить, часто перехватывали внучку после школы, пытаясь впихнуть в нее что-нибудь вкусное и ужасаясь тому, как она исхудала. Папа тоже пытался вмешиваться, но мама вела себя как одержимая и этим заразила Катю, которая вскоре перестала брать еду, которую ей пытались подсунуть. Каждый маленький бутербродик грозил полным голоданием на следующий день. Ее балетная карьера продвигалась более чем успешно. Тонкая, как тростинка, гибкая и пластичная она побеждала на конкурсах, и ей пророчили большое будущее. Но однажды во время выступления Катя прямо на сцене упала в обморок. В больнице ей диагностировали истощение – как выяснилось, у нее давно пропали месячные, а из-за постоянного применения слабительных организм был сильно обезвожен. Все это отразилось на сердце: началась опасная аритмия. Катя довольно долго пролежала в реанимации, а потом оказалась у нас в реабилитационном центре. Сейчас она поправилась на три килограмма, восстановился цикл, но девочка пока под наблюдением у кардиологов, так что о нагрузках не может быть и речи. Вот вам и карьера балерины. Первые месяцы мама еще надеялась, что врачи ошиблись, и при визитах пыталась уговорить Катю вернуться в балет и хотя бы заниматься пока не у станка, а прямо у спинки больничной кровати. Но отец был категорически против, и после долгих разговоров и с нами, и с психологом мама, кажется, сдалась. Но, посоветовавшись, мы решили, что ей тоже неплохо было бы обратиться к врачу. Это называется компульсивным расстройством. Иногда лечиться приходится всей семье.

На сегодня все, в следующий раз мы поговорим о булимии. Это расстройство психики, когда люди после приступов обжорства искусственно вызывают рвоту, терзаясь чувством вины за съеденные калории.

Доктор Кира, попрощавшись, вышла из аудитории.

* * *

Кира Шевелева никогда не была худенькой девочкой. По правде говоря, и не в кого. Ее мама тоже всегда сокрушалась по поводу своего тяжеловатого низа и сидела на всевозможных диетах, но худела только выше пояса. Бедра и ноги оставались полными, и мама старательно прятала их под широкими длинными юбками, поэтому и не любила пляжи, где купальник обнажал все недостатки.

Кирина мама винила своих родителей, которые не следили за ее питанием, когда она была маленькой, а наоборот, помня о голодных годах, не отказывали ей ни в чем. Сама же она решила дочку держать в черном теле с ранних лет, боясь, что та повторит ее судьбу. Она постоянно ограничивала маленькую Киру в сладком и придирчиво разглядывала ее фигуру. Все это, разумеется, подавалось под соусом «Я желаю тебе только добра!». После лета у бабушки соскучившаяся по контролю мама встречала ее одной и той же фразой: «Боже, как ты поправилась!»

Эти постоянные одергивания и обидные реплики привели к тому, что маленькая Кира возненавидела ходить в гости. Хозяева открывали дверь, пристально вглядывались в Киру после приветствий и удивленно поднимали глаза:

– Кирочка! Что такое твоя мама говорит?! Ты же совсем не толстая!

Под грозным маминым взглядом девочка боялась взять лишний кусок с тарелки. При этом она была просто крепко сбитой спортивной, к сожалению, унаследовавшей грушеобразную фигуру матери. Папа в эти дела особо не вникал, но по наследству передал дочке свой спортивный талант. Привлекательная, очень атлетичная Кира была одержима навязчивой мыслью, что надо худеть. Как она завидовала длинноногой подружке, которая могла есть булку с маслом и жареную картошку прямо со сковородки в любое время дня и ночи и при этом не поправляться ни на грамм!

Периодически Кира срывалась и начинала мести все подряд, юбки трещали на бедрах, брюки не сходились в талии, она плакала и ненавидела себя еще больше. Она стала замкнутой, избегала знакомств с мальчиками, стеснялась ходить на дискотеку, проводила часы перед зеркалом, вскакивала на весы по нескольку раз в день и ненавидела и себя, и стрелку, которая неудержимо ползла вверх. Потом Кира впадала в другую крайность: переставала есть совсем, изнуряла себя спортом, резко худела, доходила чуть ли не до голодных обмороков, после чего опять срывалась, и все начиналось сначала.

Училась в школе Кира превосходно и без особого труда поступила в медицинский институт. Закрутилась студенческая жизнь, она немного расслабилась, научилась пить, курить и даже пару раз попыталась нахамить маме, которая продолжала ее потихоньку травить, желая, разумеется, только добра.

После нескольких неудачных и скоротечных студенческих романов Кира окончательно поставила на себе крест, распустилась, могла ночью слопать полторта и уже не влезала ни в какую старую одежду, прикрывая раздавшуюся фигуру бесформенными свитерами и платьями.

Однажды, скорее из любопытства, она решила пойти на дополнительные занятия в научном кружке, сформированном доцентом Фатюшиным на кафедре диетологии. Доцент был молод, весел, лекции читал с юмором. Кира увлеклась, стала участвовать в семинарах, зачастила на кафедру, пока однажды не поймала себя на мысли, что Фатюшин нравится ей так, как не нравился никто и никогда. По законам жанра толстушка и отличница Кира Шевелева влюбилась в своего преподавателя.

На лекции доцента Фатюшина собирались доктора даже с других кафедр. Ему принадлежали учебники о правильном питании при болезнях различных внутренних органов. Он утверждал, что практически все заболевания можно если не вылечить, то приостановить правильным питанием. Он даже перефразировал знаменитую нелепую фразу из Ильфа и Петрова: «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь не обществу, а себе». Студенты смеялись, но верили.

В конце семестра поползли слухи, что Фатюшин набирает группу девушек и юношей с ожирением для полугодового эксперимента, на основании которого хочет писать научный труд «Влияние ожирения на сердечно-сосудистую систему подростков». Нужны были две группы: одна контрольная, которую не планировалось ограничивать в питании и заставлять заниматься спортом, вторая – экспериментальная: участники должны следовать диете, разработанной доктором Фатюшиным, и делать физические упражнения по его же методике. И тогда Кира Шевелева, стесняясь и комплексуя, записалась во вторую группу.

Сначала пришлось убрать из рациона те продукты, которые Кира как раз больше всего и любила и которыми спасалась от хандры. Естественно, нельзя было ни пить, ни курить. Это оказалось проще всего. Ее здоровый организм отчаянно отвергал курение, и она скорее давилась дымом, чем получала удовольствие.

А вот спортом она не занималась многие годы, но кроссовки и спортивный костюм с радостью купила. Начала с зарядки, стесняясь своего бесформенного и рыхлого тела. Через некоторое время стало легче ходить по лестнице, Кира прикупила гирьки и утром перед занятиями несколько раз поднималась с первого до четвертого этажа общежития. Она в смущении отводила глаза от встречных, но, к ее изумлению, никто и не думал смеяться. Наоборот, через несколько дней Кира столкнулась с сокурсницей, следующей челноком вверх и вниз ее же маршрутом.

Каждую неделю участников эксперимента ставили на весы и замеряли объемы. После первого взвешивания Кира объелась мороженым и облилась слезами в последний раз. За следующую неделю она потеряла килограмм, через месяц поменяла гардероб. А через полгода эксперимент подошел к концу. Еще через месяц похудевшая до неузнаваемости Кира и молодой доцент Фатюшин подали заявление в ЗАГС.

В графе «Имя и фамилия» счастливая невеста написала: «Галатея Фатюшина». Девушку отругали, дали другой бланк. Но доцент с тех пор так и звал ее: «Моя Галатея».

После окончания института она осталась на кафедре, которой заведовал ее муж, и тоже посвятила себя болезням питания.

– Я лечу не только подростков и детей, я прежде всего работаю с родителями, – говорила Кира Андреевна тем, кто приходил в клинику. – Простите за резкость, но это вы своими словами и якобы желанием добра сформировали детям комплексы, которые они, как балласт, тянут за собой всю жизнь.

Родители отводили глаза, не верили, клялись, что любят своих детей до беспамятства и все делают им во благо.

Доктор Кира качала головой:

– Вы видите в них себя, за счет детей вы пытаетесь решить свои проблемы и справиться с комплексами, которые вам сформировали в детстве. Я научу вас любить ваших детей по-настоящему.

Родители пожимали плечами и все равно не верили. А чему удивляться? Ведь и Кирина мама до сих пор думает, что дочь удачно и счастливо вышла замуж только потому, что в детстве она, мама, держала ее в черном теле. Кира почти не обижается на мать, поздно что-либо доказывать. Да и бесполезно. Она счастлива, у нее любимая семья и работа, а что где-то в глубине души так и сидит заноза, не позволяющая раздеться до купальника на пляже, – так это не беда, ведь даже муж верит, что ее кожа не переносит солнца, и привык к ее длинным юбкам и сарафанам, прикрывающим полноватые ноги, которых она так и не научилась не стесняться.

Глава двадцатая

Неврология,

или Двое в поезде

Типовые пятиэтажные панельные дома сгрудились около детского сада, как мамаши вокруг песочницы. Некоторые стояли торцом и только косили окнами на игровую площадку, другие же всеми пятью парадными выходили на детсадовский забор, по утрам выпуская родителей, нетерпеливо тащивших полусонных детей. Многочисленные ручейки стекались и собирались в одну реку у ворот детского сада.

Ничего не было особенного в том, что детей приводили папы и дедушки. Это можно понять: или маме раньше на работу, или просто так родителям удобнее – папа отводит, а мама забирает, или наоборот.

Вот только Степан Алексеевич всегда приводил и забирал Таню сам. Воспитательница встречала их особенно приветливо. Вечно ворчащие из-за затоптанного пола нянечки перехватывали в дверях Танечку и, вежливо осведомившись о здоровье, отпускали Степана Алексеевича на работу.

Он благодарно наклонял голову, надвигал ниже кепку и торопился уйти.

Нянечки и воспитательницы помогали Танечке раздеться и провожали в группу, а сами переглядывались и тяжело вздыхали.

Дело в том, что Танечка была сирота. В прошлом году умерла Надежда Васильевна, жена Степана Алексеевича.

Встретились они, когда обоим было под сорок, после неудачных браков, бездетные и не то чтобы полюбили, а, скорее, от одиночества и неустроенности потянулись друг к другу.

То ли Надежда пожалела Степана, то ли Степан – Надежду, но стали жить вместе, а потом, за несколько месяцев до появления ребенка, расписались. Жили дружно, не ссорились, жалели друг друга, но настоящее чувство пришло позже, с появлением дочки.

После рождения ребенка оба расцвели и помолодели. Степан гордо возил коляску, все время прилаживая отваливающееся переднее колесико. Надежда заливалась молоком, раздобрела, разрумянилась и все рассказывала о легких родах. Намучившиеся в родильных палатах молодые мамы ахали и завидовали. Надежда и в самом деле всего пару раз вечером схватилась за поясницу, разволновавшийся Степан посадил ее в такси и повез в больницу. Таксист недоверчиво смотрел на улыбающуюся роженицу и покачивал головой.

– Нет, – говорил. – Не похоже, поторопились!

Какое там! Только в приемный покой привезли, как Надежда чуть ли не в коридоре родила, еле подхватить успели.

– Надо же, – удивилась акушерка, – старородяшая, а как выплюнула! – И побежала наверх, орущих мамаш успокаивать.

Через три дня их выписали. Степан в доме все вымыл, гвоздики в вазу поставил, но потом решил убрать: непонятно, можно ли дочке?

Мужики в мастерской все предлагали проставиться, но он отмахивался: мол, потом, ребята. Потом. Пока надо дома все приготовить. А что уж там особенно готовить? Надежда сама все перестирала и перегладила, только свои вещи собрать не успела, на две недели раньше родила. Так Степан долго перед шифоньером стоял. Все платья перебирал. Какое она захотела бы? А не угадал все равно! Не подумал, что она пополнела после родов, и принес то, в котором расписывались, простенькое с кружевным воротничком. Хорошо, что плащ широкий был, Надя его прямо на больничный халат надела. Так домой и поехала.

Год пролетел быстро. Наденька уже вышла на работу, Танюшу в ясли отдали. Степан хоть и против был, но его зарплаты не хватало, а хотелось накопить на кооператив, чтобы уехать из двухкомнатной хрущевки с совмещенным санузлом. Хоть и родной был двор, Степан вырос в нем, черемуховый куст в окно второго этажа ломился, весной голова от запаха тяжелела. Надя все на мигрень жаловалась, окно закрывали, а голова не проходила. А потом зрение стало падать, да как-то резко. Сходили к врачу, он очки прописал, но долго глазное дно рассматривал, что-то ему там не понравилось. Отправил к районному невропатологу, та отмахнулась, сказала, ничего страшного. А потом Наде все время стал запах тухлой рыбы мерещиться. Уж и мыли квартиру, и перебрали всю посуду, а она до тошноты мучилась. Пошли к участковому, та напрямик спросила:

– А вы не беременны ли, голубушка?

Надя смущенно замахала руками. Какое там, нет!

Стали анализы делать – все хорошо.

Пока однажды Степан домой не вернулся. Звонит в дверь, не открывает никто. Слышит: Танечка плачет. Дрожащей рукой долго в замок попасть не мог, нашел Надю на полу в глубоком обмороке. А Танечка по ней ползает. Скорая увезла Надю в больницу. Там обнаружили в голове опухоль, направили в городскую нейрохирургию. Хирург только головой покачал. Нет. Опасное место, даже если прооперировать, то все равно ни движение, ни речь не восстановятся.

Болезнь резко прогрессировала, Надю парализовало. Предложили в дом для хроников, но Степан отказался, на руках внес неподвижную жену на второй этаж. Хорошо, что летом детей увезли в загородный садик. По выходным он просил соседок посидеть с женой, а сам ездил к дочке. Приносил в кульке конфеты. Танечка закладывала карамельку за щеку и спрашивала про маму.

Лета Надежда не пережила.

– Отмучилась! – шептались соседки. – А может, и к лучшему? Через пару недель дочка из садика приедет, как Степан справлялся бы с обеими?

Похоронили в платье с кружевным воротничком. Только в этот раз оно велико оказалось.

С тех пор Степан остался с дочкой один. Научился варить суп, делать какие-никакие котлеты, по выходным долго и тщательно мыл полы. Танечку на пятидневку не отдал. Когда вечером укладывал ее спать, то пел ей одну и ту же песенку:

– Танечка, деточка! Детка хорошая.

Танечка будет спать, малая будет спать!

А потом долго сидел на кухне и пустыми глазами смотрел в окно. Стал выпивать, но немного, только чтобы приглушить боль.

Танечка росла. Надо сказать, что соседи очень помогали: приносили вкусненькое, часто приглашали девочку к себе. Она выросла веселой, общительной, рано стала помогать по хозяйству: ходить в магазин, убирать, готовить.

Степана жалели, даже пытались знакомить с женщинами. Но он только махал рукой. О том, чтобы привести в дом новую хозяйку, даже самую добрую и хорошую, он и думать не мог.

Раз в месяц они ездили на кладбище и каждой весной сажали на Надиной могилке пахучие бархатцы или анютины глазки.

Раз в месяц Степан перебирал вещи жены, не выбросил ни одного платья, даже на туфли набойки поставил, ежегодно относил в химчистку Наденькину старую шубу и перекладывал ее сухими апельсиновыми корками от моли.

Таня все больше и больше напоминала ему покойную жену. И тем, как говорила, как поворачивала голову. Даже готовила она так, как ее покойная мама.

Таня выросла в хорошенькую девушку. Училась она легко. Не отличница, но все же было чем гордиться: несомненным талантом к литературе. Ее статьи печатали в школьной газете. Классная на родительском собрании всегда хвалила, и Степан приходил домой довольный и гордый.

Когда он ездил на кладбище один, то позволял себе долгие разговоры с покойной женой, советовался с ней. Потом это превратилось в привычку, и по вечерам, когда Таня ложилась, Степан ставил две чашки и вел долгие задушевные разговоры, отвечая за себя и покойную жену.

В выпускном классе Таня сказала, что хочет поступать в педагогический институт. Переговорив вечером с Надей и заручившись ее молчаливым согласием, Степан дал добро, хотя Таня особо его не спрашивала. Она уже была взрослая и самостоятельная, и Степан даже не заметил, когда стал отдавать дочке всю получку и перестал сам оплачивать коммунальные услуги.

Он исправно ходил на работу, по выходным смотрел телевизор. Возился с какими-то мелочами. Но ждал вечеров, чтобы остаться на кухне одному, а точнее – вдвоем. Таня притворялась, что не видит этого, хотя уже давно знала, что вечерами отец разговаривает с покойной матерью. Тревожить его не хотела. Он сильно сдал, постарел, стал больше выпивать и, если бы не Таня, совсем перестал бы за собой следить.

Однажды вечером Таня привела молодого курсанта знакомить с папой. Как Степан понял, между ними уже все решилось и его благословение было только формальностью.

Курсант ему, скорее, понравился. Хотел вечером описать его внешность Наденьке, но почему-то не смог, только заверил, что, кажется, стоящий парень и дочка его любит.

Назначили день свадьбы. Степан снял все деньги со сберкнижки. Дочка отнекивалась, но он слезно просил, говоря, что они с мамой были бы очень рады. Единственное, на что согласился, – это на новый костюм и рубашку с запонками.

Свадьбу должны были играть в недорогом ресторане, гостей пригласили немного. Приехали родители жениха с подарками. Степану они тоже понравились.

– Очень простые люди, нос не задирают. Совсем как мы с тобой, Наденька, – говорил он ночью покойной жене.

В день перед свадьбой Степан поехал на кладбище. Была осень, и он положил на могилу кленовые листья и рябиновые ветки.

Вечером примерил костюм. Повозился с запонками, хотел выпить, но не стал, а то по утрам стали немного дрожать пальцы. Наденьке это не понравилось бы.

На свадьбе Степан, все-таки приняв лишнего, долго и пространно произносил тост от себя и жены. Это было странно: говорил о ней, как о живой, и даже периодически оборачивался через плечо, будто ища ее одобрения. Гости удивились, но сочли за чудачество.

Еще через месяц дочка с мужем уехали по месту службы, а Степан, как ни уговаривали, отказался отправиться с ними. Он даже испытал какое-то облегчение после того, как проводил новобрачных. Тоска больше не терзала его. Наконец-то они с женой остались один на один.

Он помолодел, стал каждый день бриться, и его почти не встречали выпившим. Соседки судачили, что у него, наверное, кто-то появился, но с женщиной его не видели. Продавщица в магазине удивлялась, что после отъезда дочки Степан вроде как покупал не меньше продуктов. А после того, как он спросил, есть ли глазированные сырки, да еще и прибавил, что их очень любит жена, и вовсе решила, что он тронулся. С тех пор обсуживала его быстро и молча. Его заметили в очереди за дефицитными финскими колготками. Он всем рассказывал, что покупает жене, и советовался по поводу размера. Женщины пожимали плечами, но втайне завидовали такому вниманию.

На Восьмое марта он честно отстоял в очереди за мимозой и ехал в автобусе довольный, пряча под пальто нежный букет. Дома он поставил цветы в вазу и накрыл праздничный стол на двух человек.

Дочь звонила раз в неделю и тоже пугалась переменам: отец все время говорил не от себя, а от них обоих. После того как он рассказал, что в субботу они с Наденькой собираются в парк, дочь срочно взяла билет на самолет и вылетела к отцу.

Пробыла пять дней. За это время закончила все коммунальные дела, договорилась с пенсионным фондом. Заведующая отнеслась с пониманием и оформила документы быстро.

Затем Таня поспешила домой: провожать мужа в рейс. Отцу купила билет на поезд через неделю, чтобы он спокойно собрался. Ее подруга обещала помочь и договориться с проводницей, чтобы за ним присматривали до самого места назначения.

Чемодан Степан собирал долго и тщательно, все-таки дальний путь, а собрать надо было их обоих.

– Наденька последнее время что-то сдала, – сокрушался он. – Многие вещи придется оставить, и она переживает.

Соседи, предупрежденные дочкой, только кивали и предлагали помощь.

Степан купил новый чемодан и всем жаловался, что Наденьке надо бы справить новую шубу, а то старую проела моль. Наконец подруга дочери посадила его в поезд, договорилась с проводницей, заплатила ей за присмотр.

С соседями по купе Степан вел задушевные беседы, рассказывая, что они с женой переезжают к дочке. Соседи недоумевали: а где же супруга?

– А она приедет чуть позже. Вот закончит все хозяйственные дела, и сразу к нам. А то, знаете, такой в этом году урожай ягод на садовом участке, дел невпроворот. Наденька и варенье вкусное варит, и компоты закручивает.

Соседи радовались такой любви, представляя, как через месяц Степан с цветами будет на вокзале встречать поезд, в котором наконец приедет его жена.

А он почти совсем не спал, только смотрел на мелькающие в окне пейзажи и шевелил губами, шепотом рассказывая Наденьке о том, что видит, ведь это было их первое далекое путешествие вдвоем.

Глава двадцать первая

Кардиология,

или Вместе по радуге

Сердце металось в грудной клетке, как загнанный зверь. То замирало, прислушиваясь, то начинало отчаянно толкаться, словно стараясь вырваться из западни. Раненое, оно истекало кровью. Тромбоциты, крутящиеся вокруг раны, отчаянно пытались ее залепить, наспех формируя тромб, но он разваливался, и опять открывалось кровотечение. Отвалившийся сгусток, как мячик в ручье, болтался в сосудах, норовя проскочить в мозг. Холестериновые бляшки громоздились на стенках артерий, не давая крови протиснуться дальше. Они наращивались годами, как сталактиты и сталагмиты, пока, не спаявшись друг с другом окончательно, не перекрывали намертво последний ручеек крови. Сосуды пытались хитрить, формируя обходные пути, но коллатерали были ненадежные и не справлялись с поставкой крови тканям.

Сердце отчаянно подавало сигналы. Оно ныло при любой нагрузке, тянущая боль будила по ночам. То, что раньше давалось легко, сейчас обрастало непреодолимыми препятствиями. Сердце сбивалось с ритма, пропускало удары, но хозяин или не понимал, или просто не хотел замечать.

И однажды сердце не выдержало. Сначала надорвалось одно мышечное волокно, которому не хватило крови. Оно дернулось и замерло, потянув за собой другое, третье, ткань истончилась настолько, что сквозь нее просвечивала темная густая кровь, пульсирующая в сердечной камере. Вместо того чтобы течь беспрепятственно к аорте и легочной артерии, кровь собиралась в водовороты, образуя сгустки и цепляясь за кальцинированные берега сосудов.

Со следующим толчком мышца сердца окончательно порвалась, в отверстие хлынула кровь, перемешанная с тромбами, забиваясь под наружную оболочку. Сдавленное со всех сторон сердце отчаянно забилось в предсмертной конвульсии, последний раз стукнулось в межреберье и замерло навсегда.

* * *

Женщина с обвисшими плечами сидела в вагоне метро, придерживая руками тяжелую сумку. Она даже не могла взять ее на колени, ткань протекла, оставив на полу темное пятно. Люди брезгливо отодвигались, а она все переставляла сумку и извинялась. Когда струйка потекла к сиденьям напротив, она вытащила носовой платок и, кряхтя, начала вытирать заплеванный пол вагона. Девушка на каблуках сморщила нос и отошла. Женщина поднялась с колен и, еще раз извинившись и забившись в угол вагона, стала перекладывать сумку.

Да, потек кусок мяса, который она купила еще утром перед дежурством, а бросить в холодильник забыла. Просто закрутилась. Надо было убрать два этажа, все палаты. Вынести утки, помыть судна, перестелить белье лежачим. Вонь, стоны. Не было даже времени подумать о своей девяностолетней матери. Как она там целый день лежит одна? Некому ни переодеть, ни покормить.

Женщина пробовала договориться, чтобы мать положили в больницу, но больше недели продержать не смогли, не хватало свободных коек. Это была лучшая неделя за последний год, с тех пор как мать разбил паралич.

А теперь вот она должна убирать и обхаживать других, а дома мать смотрит в потолок и ждет, пока дочь придет с дежурства и ее переоденет.

Денег катастрофически не хватало. Все страшно подорожало, надо было еще посылать что-то материной сестре в деревню, той исполнилось всего восемьдесят пять.

«Молодуха еще», – подумала женщина и стала готовиться к выходу на «Площади Восстания».

* * *

Девушка с брезгливым выражением лица отошла в другую часть вагона. Осмотрелась: свободное место было одно, рядом с пожилым человеком в пальто с потертым воротником. Он по очереди снимал с пальто то ли кошачьи, то ли собачьи шерстинки и задумчиво бросал их на пол. Девушку передернуло, она повернулась спиной и достала из сумки учебник. Беззвучно шевеля губами, начала повторять фармакологические свойства пилокарпина и атропина.

Девушка поминутно отвлекалась, смотрела в окно, проверяла маникюр, потом опять возвращалась к тексту.

Она ненавидела фармакологию в частности, медицину вообще и вдобавок – свою семью, которая гордилась потомственными медиками. Она хотела поступать в театральный, но родители настояли, пристроили в институт, и вот теперь ей приходится зубрить, пока подружки тусуются по вечеринкам. Впрочем, она не очень напрягалась и утешала себя тем, что кое-как институт закончит, отец найдет ей денежную должность в ведомственной больнице или поликлинике, а еще лучше – в санатории-профилактории, где и лечить-то толком никого не надо, а можно просто ходить в накрахмаленном белом халате, перебирать бумажки и стучать каблучками по пищеблоку. В том, что отец поможет ей с дипломом, она не сомневалась. Честь семьи на кону. Повеселев, девушка сунула тетрадку в сумку и вышла на «Площади Восстания».

* * *

Старик держал на ладони рыжеватый волос. Месяц Рекса нет, а шерсть все равно везде. И жаловаться не на что, пес прожил с ним около четырнадцати лет, что для больших собак почти нереально. Рекс словно боялся оставить хозяина одного. И ушел тихо, во сне, не мучаясь. Светлая смерть, легкая. Всегда лучше, когда хозяин переживает собаку, страшнее, когда наоборот. Старик вздохнул.

Рекс был найденышем. Старик и не думал заводить питомца, но однажды ждал бригаду скорой с вызова и увидел на помойке грязного, облезлого щенка. Взял в кабину, накормил своим бутербродом, так и проездил со щенком всю смену. Думал, на станции отдаст кому-нибудь, а пока кружили по городу от одного вызова к другому, решил себе оставить. Маленького Рекса возил с собой в кабине. Нельзя, конечно, с собакой на скорой, но бригада не сдавала. А потом уже пес дома ждал с дежурства. Теперь старик остался совсем один.

Надо перебираться к сестре, раз зовет. Не оставаться же одному в городе. Пока был Рекс, он и не думал о переезде. Теперь пора. Сначала поедет, посмотрит, а там и решит. Старик поднял голову.

– Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция – «Площадь Восстания», – произнес механический голос, и поезд плавно тронулся с места.

Перегон был коротким, но то ли встречный требовалось пропустить, то ли шли какие-то ремонтные работы, а поезд минут десять простоял в туннеле. Было очень душно, вентиляция не работала, люди ворчали, расстегивали пальто, снимали шапки.

Старик хоть и сидел, но почувствовал себя нехорошо. В глазах стояла муть, за грудиной давило, к горлу поднималась тошнота, по лицу тек холодный пот. Он распахнул пальто и сунул под язык нитроглицерин. В последние время приступы участились, и старик носил таблетки с собой. Немного отпустило. Наверное, он выглядел не слишком хорошо, потому что молодой человек в наушниках и с рюкзаком несколько раз покосился в его сторону.

Наконец состав дернулся и двинулся к станции. Народ стал подтягиваться к дверям, готовясь к выходу. Старик попытался встать, но тело не хотело слушаться. Пришлось схватиться за поручни, чтобы удержаться на ногах. Молодой человек отступил, освободив место, а толпа все напирала и напирала, чтобы побыстрее излиться из вагона.

Старик пытался продвинуться вперед, но споткнулся о чью-то сумку и чуть не упал. Сзади его поддержали. Он попытался благодарно улыбнуться, но, видимо, получилось не слишком убедительно, потому что парень в наушниках переложил рюкзак на другое плечо, подхватил старика под руку и довел до скамейки. Там что-то перекладывала в сумке женщина. Старик тяжело плюхнулся на скамейку, женщина пристально посмотрела, взяла за руку и пощупала пульс. Кажется, результат ей не понравился. Она покачала головой и что-то сказала молодому человеку.

Старик с равнодушным удивлением отметил, что не слышит их. Видит, как рот женщины открывается, а ни слова не разобрать, в голове какой-то нарастающий гул. Лица в толпе вдруг потеряли четкость, как будто он снял очки. Он даже провел рукой по глазам, но вдруг вспомнил, что он на улице никогда и не носил очков. Они нужны были ему только для чтения. «Наверное, надо сходить к глазному», – подумал он перед тем, как все окончательно заволокло туманом.

Боль нарастала где-то за грудиной, растекалась жаром по левому плечу и отдавала в челюсть. Рука онемела и не хотела слушаться. Старик сполз и повалился боком на скамейку, губы посинели, дыхание перехватывало, и он беспомощно открывал рот, пытаясь втянуть побольше воздуха.

Толпа текла мимо него, густая и мутная. Иногда он вдруг выхватывал чье-то лицо. Проскользнула девушка, которая читала, судя по обложке, медицинский учебник, он еще ее запомнил по брезгливому выражению лица. Парень, бросив рюкзак под скамейку, зачем-то рвал на нем рубашку, больно давил на ребра и, кажется, опять что-то кричал.

Некоторые останавливались, пытаясь помочь. Кто-то приложил к губам старика бутылку с водой, но жидкость стекала по щеке, не проникая через плотно сжатые зубы.

Люди звали врача. Но то ли никого не было, то ли никто не останавливался. Брезгливая девушка на секунду притормозила у эскалатора, но даже не обернулась. «Я же еще не настоящий врач», – подумала она и ступила на уходящую вверх гусеницу.

Старик лежал на скамейке, неловко подогнув ноги, он еще дышал, но женщина с сумкой качала головой, глядя на него. Она каждый день видела, как уходят люди, и понимала, что такое редкое дыхание – это начало конца. Юноша в наушниках еще пытался неловко делать искусственное дыхание и массаж сердца, все нажимал и нажимал на бесстыдно оголенную грудь, покрытую седыми волосами. В этой старческой наготе было что-то унизительное.

На мгновение старик открыл глаза. Как ни странно, боль начала отступать, пришли онемение и покой. И вдруг среди чьих-то ног он ясно увидел Рекса. Тот стоял и пристально смотрел на хозяина, потом отступил на шаг и обернулся, как будто зовя за собой.

Старик хотел сказать, что не может идти, но почувствовал, как его что-то поднимает и он даже не бежит, а летит за собакой. Все быстрее, быстрее парили они и наконец очутились на радуге. Едва касаясь ее, освобожденные от боли и страданий, старик и его пес вместе ушли в вечность.

Глава двадцать вторая

Тайны Гиппократовны

Старенькая нянечка сидела на топчане в больничном коридоре и, чтобы скоротать ночные часы, вязала. На этаже наконец все угомонились, прекратились стоны, крики, жалобы, беготня. Больница дремала в эти предутренние часы.

Спицы стучали друг о друга. Одна, две, три петельки. Рядок лицевыми, рядок изнаночными, нитка белая, нитка красная. Ажурное разноцветное вязаное полотно мягкими складками собиралось на коленях. Цвет холодный, цвет теплый, все переплетается в целое, как судьба. Как неоновый холодный свет операционной и теплое одеяло, которое вяжет нянечка, тоже вершительница судьб, потому что от ее заботливых рук зависит чья-то жизнь. Щелк-щелк, как часы, она отстукивает время до утра, когда из больницы потянутся те, кто отработал смену, а на их место придут новые, отдохнувшие и не очень. Они толкаются в метро и автобусах, легонько ударяются друг о друга, как спицы, иногда даже не замечая, что оставляют за собой след – то ли цельное полотно, то ли плотно затянувшийся не к месту узел. А то и сплетут такую паутину, из какой сами не смогут выбраться.

Казалось, что нянечка живет в больнице, – никто не знал, есть ли у нее дом и семья. Главный врач оформила ей две ставки, а работала нянечка на все четыре. Каждую ночь надо было убрать два этажа: вымыть палаты, вынести утки и судна, перестелить белье лежачим, а то и закрыть глаза умершему.

Только в отделе кадров знали, как ее настоящее имя. Долгое время все звали ее просто Панкратовной. А после того, как кто-то из родственников попытался выведать, что последним сказал умирающий, а она только покачала головой, с легкой руки интернов ее переименовали в Гиппократовну, хранящую тайны больных.

Сейчас она держала за руку старушку из седьмой, пыталась покормить, а та только кривила рот и отворачивалась.

– Отходит, грешная! – вздохнула соседка.

Нянечка пожевала губами, наклонилась и что-то зашептала – то ли уговаривала, то ли читала молитву. Лицо умирающей просветлело, пальцы перестали судорожно цепляться за простыню, тощая грудь в свободной больничной сорочке дрогнула, опустилась, снова приподнялась, остановилась на полпути и замерла в последнем полувздохе. Нянечка положила на еще теплый лоб прохладную ладонь, закрыла глаза несчастной и позвала дежурного.

Молодой реаниматолог констатировал смерть, распорядился отправить тело в морг и пошел в ординаторскую оформлять посмертный эпикриз. А нянечка собрала нехитрые пожитки старушки, сложила в мешок. Может, кто и спросит. Хотя и знала, что никто к покойной не приходил – то ли одинокая она была, то ли брошенная.

Закончив, Гиппократовна села у кровати умершей с вязаньем. То ли нервы успокаивала, то ли вплетала новую нитку в пестрое полотно. Никто не видел ни одной готовой вещи, никто не знал, что она вяжет – то ли сплетает судьбы, то ли подводит итог, плотно затягивая, как неумолимая смерть, последний узелок, чтобы тайн, охраняемых Гиппократовной, не узнал никто и никогда.

Примечания

1

Arrondissement (фр.) – округ.

2

Турецкое седло (sella tucica) – углубление в клиновидной кости человеческого черепа.

Content

Жанна Вишневская
Доктор, не споткнитесь о поребрик!

Глава первая Шутки матери-природы, или Как появилась я

Глава вторая Клятва Гиппократа, или Введение в специальность

Глава третья Онкология. Филадельфийская хромосома

Глава четвертая Ожоговое отделение, или Лоскутное одеяло

Глава пятая Участковый врач, или На ошибках учатся

Глава шестая Акушерство и гинекология: кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево

Глава седьмая Введение в гистологию и патанатомию. Anima mortua, или Пенистый камикадзе

Глава восьмая Нефрология, или Почки для дочки

Глава девятая Пульмонология, или Эти тяжелые легкие

Глава десятая Неотложная помощь, или Будет толк!

Глава одиннадцатая Психиатрия. Последняя искра, или «Не ха пирожки тюлюй»

Глава двенадцатая Основы медицины сна. Бессонница, или Как спасти Красную Шапочку

Глава тринадцатая Офтальмология, или Сказки о цветах

Глава четырнадцатая Гастроэнтерология, или Горькая трава полынь

Глава пятнадцатая Травматология, или Воспитание органов чувств

Глава шестнадцатая Ортопедия. Саркома Юинга

Глава семнадцатая Посттравматический синдром, или У страха глаза велики

Глава восемнадцатая Стоматология, или У пианино болела си-бемоль

Глава девятнадцатая Основы диетологии, или Синдром вырванного зуба

Глава двадцатая Неврология, или Двое в поезде

Глава двадцать первая Кардиология, или Вместе по радуге

Глава двадцать вторая Тайны Гиппократовны

Примечания