Джеймс Оливер Кервуд

Охотники на волков

Романы

James Oliver Curwood

THE WOLF HUNTERS.

THE GOLD HUNTERS.

THE BLACK HUNTER.

THE PLAINS OF ABRAHAM

© Н. А. Бухтоярова, перевод, 2025

© А. Е. Гурова, перевод, 2022, 2025

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Охотники на волков

Повесть о приключениях в лесной глуши

Товарищам по Великой Северной Пустыне, верным друзьям, с которыми мы делили радости и тяготы долгого «безмолвного пути», и особенно Мукоки – краснокожему проводнику и любимому другу, – автор с благодарностью посвящает эту книгу

Глава I

Битва в лесу

В канадской лесной глуши угасал холодный зимний день. Медленно восходил багровый шар луны, заливая безмолвные заснеженные просторы мерцающим сиянием. Все застыло в молчании: дневная жизнь уже отправилась на покой, ночные обитатели леса еще не начали подавать голоса. Под небом, усыпанным миллиардами звезд, раскинулось замерзшее озеро. Горы, поросшие черным и угрюмым еловым лесом, окружали озеро исполинским амфитеатром. Вдоль берегов глухой стеной стояли согнувшиеся под тяжестью снега и льда лиственницы, погруженные в непроницаемый мрак.

Огромная белая сова выпорхнула из темноты, пронеслась словно тень и вновь исчезла. Ее хриплое уханье будто возвещало о приближении таинственного часа, когда пробуждаются ночные существа. Снег, который валил весь день, теперь перестал. Ни малейшего дуновения ветерка не ощущалось в воздухе, ничто не тревожило белые шапки на ветвях деревьев. Только мороз усиливался. При таком лютом холоде человек, простоявший в лесу час неподвижно, может замерзнуть насмерть.

Внезапно тишину разорвал странный, жутковатый звук – гулкий, нечеловеческий, то ли вздох, то ли стон, от которого кровь начинает быстрее бежать в жилах, а пальцы крепче стискивают приклад ружья. Он исходил из рощи лиственниц. Затем стало еще тише, чем прежде. Лишь белая сова огромным снежным комом снова бесшумно скользнула в небе над озером.

Спустя несколько мгновений пугающий вздох прозвучал еще раз, но слабее. Человек, хорошо знакомый с Великой Белой Пустыней, сейчас вглядывался бы в темноту, напрягая слух и затаив дыхание; он безошибочно признал бы в странном звуке стон боли и агонии, изданный загнанным, умирающим животным.

Вскоре из заснеженной рощи медленно и осторожно показался огромный лось. Его ноздри раздувались, глаза лихорадочно блестели в лунном свете. Наклонив великолепную голову, словно под тяжестью массивных рогов, он остановился, пристально вглядываясь в стену лиственниц на дальнем берегу озера. Затем он побрел по глубокому снегу, покрывавшему лед, оставляя за собой кровавый след. В полумиле от озера чернела опушка елового леса; туда и стремился смертельно раненный лось, видимо надеясь обрести убежище.

Однако, едва отойдя от рощи, лось вдруг остановился, поднял морду к небу и насторожил длинные уши. У лосей необычайно тонкий слух; они могут за милю услышать, как плещется форель в ручье. Но сейчас вокруг царило бесконечное мертвое молчание, нарушаемое только заунывным уханьем белой совы где-то на другой стороне озера. Огромное животное стояло неподвижно, прислушиваясь. Лужица крови расплывалась на снегу под его передними ногами. Что за тайные звуки не давали ему покоя? Чуял ли он опасность? Самое внимательное человечье ухо не уловило бы ничего. Однако заостренные лосиные уши под широкими сохами рогов определенно что-то слышали. Лось поднял морду еще выше, повернул ее к востоку, фыркнул, повернулся к западу, снова зафыркал… То, что его тревожило, находилось на севере.

Откуда-то из глубин елового леса донесся новый звук – едва слышный, почти неуловимый для человека вой. Он повторялся и повторялся, понемногу приближаясь, становясь все определеннее: охотничий клич волчьей стаи!

Петля палача для убийцы, взведенное ружье для приговоренного к казни шпиона – вот что значит этот волчий вой для загнанного, раненого животного. Старый лось опустил голову с широкими рогами и мелкими шажками побежал на восток. Он мог бы укрыться среди лиственниц – бежать через открытое пространство было опасно, – но густой ельник казался ему более надежным убежищем.

Вдруг раненый лось снова застыл на месте, да так резко, что подогнулись передние ноги. Он споткнулся и рухнул в снег. С той же стороны, откуда доносился вой охотящейся стаи, донесся раскатистый звук ружейного выстрела. До стрелка было не меньше мили, а то и двух, но это не уменьшало страх короля Севера. Сегодня он уже слышал этот звук, и за ним последовала непонятная, необъяснимая резкая боль, а затем и слабость. Лось из последних сил вскочил, фыркнул, бросился к роще лиственниц и вскоре скрылся среди заснеженных деревьев.

Отзвучало эхо выстрела, и вновь стало тихо. Но не прошло и десяти минут, как опять раздался долгий одинокий вой. Завывание оборвалось резким взвизгом волка, идущего по следу, и тут же завыла вся стая. В тот же миг из-за деревьев показался лыжник. Пройдя десяток шагов по открытому месту, он остановился и обернулся к черной стене елей.

– Ты идешь, Ваби?

– Да, – отозвался голос из леса. – Поспеши! Не останавливайся!

Человек на лыжах снова повернулся к озеру и продолжил бег. Это был юноша, с виду не старше восемнадцати лет. Правой рукой он опирался на длинную палку. Левая, казавшаяся серьезно раненной, была перевязана импровизированной повязкой из толстого шарфа лесоруба. Лицо юноши покрывали кровоточащие царапины, и весь его вид говорил о смертельной усталости. Несколько мгновений он еще старался бежать, но вскоре остановился и дальше двигался пошатываясь. Через несколько шагов дыхание его пресеклось, палка выскользнула из немеющих пальцев. Юноша так ослаб, что даже не попытался подобрать ее. Несколько неуверенных шагов, затем колени его подогнулись, и он рухнул в снег.

В это время из лесу появился еще один лыжник, молодой индеец. Он тяжело дышал, но скорее от волнения, чем от усталости. Позади него раздавался вой быстро приближающейся волчьей стаи. Индеец оглянулся и на миг склонил гибкий стан к самому снегу, с обостренной чуткостью своей расы определяя расстояние до преследователей. Затем поискал взглядом своего товарища и не увидел его. Тревога вспыхнула в его глазах; поставив ружье между колен, он поднес сложенные рупором ладони к губам и издал клич, который в такую тихую ночь разносился на мили:

– Уоу-у-у-у! Уоу-у-у!

Услышав зов, лежащий в снегу измученный парень с трудом поднялся на ноги. Издав слабый ответный крик, он продолжил путь через озеро. Через пару минут молодой индеец уже догнал его.

– Сможешь идти дальше, Род?

Его товарищ попытался что-то сказать, но его ответ больше напоминал вздох. Прежде чем Ваби успел подхватить его, тот потерял остатки сил и во второй раз упал в снег.

– Боюсь… я… не могу, Ваби… – прошептал он. – Сил больше нет…

Молодой индеец бросил ружье и опустился на колени рядом с раненым другом, поддерживая его голову крепкими руками.

– Род, осталось совсем немного, – быстро заговорил он. – Дойдем до рощи, там влезем на дерево. Надо было сделать это раньше, но я не знал, что ты так далеко ушел вперед… Мы могли разбить там лагерь, и еще осталось бы три патрона, чтобы пересечь открытое место…

– Всего три?!

– Это все, что у нас есть. – Ваби склонился над товарищем, перегнувшись в талии, словно складной нож. – Обними меня за шею и держись крепче. Скорее!

Позади внезапно раздался вой волков, куда громче и отчетливее, чем раньше.

– Они вышли на открытое место и через пару минут будут на озере! – крикнул Ваби. – Обопрись о меня, Род! Вот так… Ты сможешь держать ружье?

Он выпрямился, покачнувшись под тяжестью друга, и они поковыляли к далеким лиственницам. Каждый мускул молодого индейца был напряжен до предела. Он куда отчетливее, чем его беспомощная ноша, осознавал грозящую им опасность. Еще три-четыре минуты – и стая настигнет их, а потом…

Ужасное видение вспыхнуло перед внутренним взором Ваби. Картина, которую он не мог забыть с детства: мальчик, растерзанный северными четвероногими убийцами прямо у него на глазах. Индеец содрогнулся. Если они не доберутся вовремя до рощи, если он не успеет выпустить три оставшиеся пули, их судьба предрешена. Правда, оставался еще один путь к спасению… Бросить раненого товарища и спасаться одному. Но эта мысль заставила Ваби лишь мрачно улыбнуться. Уже не впервые друзья вместе рисковали жизнью. В тот день Родерик доблестно сражался рядом с ним и был ранен. Стало быть, если они умрут, то вместе.

Ваби принял решение и крепче обхватил Рода. Он был почти уверен, что их обоих ждет смерть. Даже если они успеют добежать до лиственниц и забраться на дерево, им угрожает опасность замерзнуть насмерть, в то время как прожорливая стая будет караулить внизу. И все же, пока они были живы, надежда не угасала. Поддерживая друга, Ваби устремился вперед, прислушиваясь к волчьему вою и с каждым мгновением все острее ощущая, как тают его собственные силы.

Внезапно по какой-то необъяснимой причине вой умолк. Прошла минута, две, но стая все не появлялась на льду озера. Неужели они потеряли след? Затем индейцу пришло на ум, что последним выстрелом ему удалось ранить одного из преследователей и его сородичи теперь устроили каннибальское пиршество – этот прием уже не первый раз спасал беглецов. Едва он успел подумать об этом, как вновь раздался переливчатый вой и на опушке леса появилось около дюжины черных теней, быстро движущихся по их следу.

До лиственниц оставалось не больше четверти мили. Конечно, Род сумеет преодолеть это расстояние!

– Беги, Род! – крикнул его друг. – Ты отдохнул, а я останусь здесь и задержу их!

Ваби ослабил хватку. В тот же миг ружье выпало из ослабевших рук Родерика и зарылось в снег. Положив друга, индеец впервые толком разглядел его смертельно бледное лицо и полуприкрытые глаза. Ужас наполнил его сердце. Ваби опустился на колени рядом с неподвижным телом и застыл, сжимая в руках ружье. Его пылающий взгляд перебегал с пугающе неподвижного лица Рода на приближающуюся стаю. Теперь он отлично видел волков: они, словно муравьи, высыпали из елового леса. Около десятка уже были на расстоянии выстрела. Ваби знал, что с этим авангардом ему придется сразиться, даже если прочие по какой-то причине отстанут. Опустившись на колено, он подпускал их ближе и ближе, пока первые не оказались в двухстах футах. Тогда индеец с громким криком вскочил на ноги и бросился им навстречу. От неожиданности волки резко остановились и сбились в кучу, на что Ваби и рассчитывал. Он вскинул ружье и выстрелил. Пронзительный болезненный вой показал, что выстрел достиг цели. Ваби сразу же выстрелил еще раз, с беспощадной точностью поразив еще одного волка: тот подскочил на месте и безмолвно упал в снег.

Ваби, не теряя времени, подбежал к простертому на снегу Родерику, взгромоздил его на спину, сжал в руке ружье и кинулся к роще. Только раз он оглянулся и увидел, как волки толкаются, рычат и дерутся над телами погибших сородичей. Добравшись до лиственниц, Ваби опустил свою ношу и в изнеможении рухнул ничком. Однако через мгновение его черные глаза уже настороженно следили за волчьим пиршеством. Заметив движение темных пятен на белом снегу, говорившее, что кровавая трапеза заканчивается, индеец принялся карабкаться на нижние ветви лиственницы. Когда он потащил на дерево Родерика, тот открыл глаза. До сих пор раненый не подавал никаких признаков жизни. Но смертельная слабость начала понемногу отступать, и с помощью Ваби он сумел забраться на безопасную высоту.

– Уже второй раз ты спасаешь мне жизнь, Ваби, – сказал он, положив руку на плечо друга. – Один раз вытащил меня, когда я свалился в реку, второй – спас от волков… Я тебе сильно задолжал!

– Сегодняшний день не в счет!

Ваби поднял смуглое лицо, и друзья обменялись взглядами, полными любви и доверия, а затем одновременно повернулись к озеру. Волчья стая была отлично видна сверху – самая большая, какую Ваби встречал в своей жизни; он прикинул, что в ней по меньшей мере полсотни животных. Как голодные собаки, которым бросили несколько кусочков мяса, волки шастали вокруг места пиршества, обнюхивая снег, словно надеясь отыскать пропущенный кусок. Затем один из них вдруг остановился, задрал морду к небу, словно гончая, и издал охотничий клич.

– Ага, там две стаи! Я так и подумал, что их слишком много для одной! – воскликнул индеец. – Смотри, часть пошла по нашему следу, а другие остались обгладывать кости убитых собратьев. Эх, если бы не те разбойники, которые унесли твой винчестер и патроны, мы бы сейчас разбогатели! Но что…

Речь Ваби внезапно оборвалась, а рука, обхватывающая друга за пояс, напряглась так, что раненый юноша вздрогнул. Волки, шедшие по их следу, сбились в кучу на полпути между рощей лиственниц и местом недавнего пира. Голодная стая была охвачена необычайным возбуждением. Они наткнулись на лужу крови, оставленную умирающим лосем.

– В чем дело, Ваби? – прошептал Род.

Индеец не ответил. Его черные глаза широко раскрылись и разгорелись жарким пламенем, он едва дышал, вглядываясь в сумрак. Раненый повторил вопрос – и будто в ответ ему огромная темная тень с треском пронеслась сквозь рощу где-то внизу, ярдах в ста от юных охотников.

– Новый след! – выдохнул Ваби. – Волки пошли по горячему следу! Слушай! Они умолкли… Так всегда, когда они готовятся убивать!

Несколько мгновений – и на льду озера никого не осталось: все волки исчезли в лесу. Воцарилась мертвая тишина, а затем в чаще снова раздался вой стаи.

– Это наш шанс! – воскликнул Ваби. – Они нас потеряли, они идут за другой дичью!

Он отпустил Рода, которого поддерживал за пояс, и начал осторожно соскальзывать со своей ветки. Индеец уже готовился спрыгнуть на землю, когда стая вдруг снова повернула в их сторону. Громкий треск ломающегося подлеска послышался совсем близко. Ваби поспешно принялся карабкаться обратно.

– Скорее, лезем выше! – взволнованно призвал он. – Они возвращаются и сейчас пройдут прямо под нами! Если мы успеем подняться повыше, они нас не заметят…

Едва он успел выговорить эти слова, как огромная темная туша промчалась не более чем в пятнадцати футах от лиственницы, на которой охотники нашли спасение. Они и не догадывались, что уже встречались с этим огромным лосем: именно его Ваби подстрелил издалека утром в паре миль отсюда. Лося гнала по пятам алчущая стая. Волки низко держали головы, идя за раненым животным по кровавому следу; из их приоткрытых пастей вырывалось голодное рычание. Один за другим они проносились через небольшую поляну прямо под ногами юных охотников. Род никогда прежде не видел подобного зрелища; даже более опытный Ваби был заворожен им. Безмолвно наблюдали они, как свирепые голодные убийцы Белой Пустыни готовятся покончить с жертвой. Когда Ваби в лунном свете разглядел волков поближе, их вид многое ему объяснил: звери исхудали до того, что напоминали обтянутые шкурой скелеты. Род же в глубоком волнении видел только гибнущего лося, окруженного мощными, дьявольски жестокими хищниками, обезумевшими от близости желанной добычи.

Погоня пролетела внизу за одно мгновение, но этот миг на всю жизнь запечатлелся в памяти Родерика Дрю. Однако то, что началось потом, было еще страшнее, еще трагичнее. За миг до того, как стая настигла старого лося, обреченный лесной великан остановился и развернулся к окружившим его волкам. Род, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, как сквозь туман слышал клацанье зубов, рычание оголодавших хищников и отчаянный, безнадежный стон гибнущего животного.

У Ваби, напротив, кровь бурлила в венах от возбуждения; некогда это же чувство бросало его предков в битву. Ни единое мгновение расправы не ускользнуло от взгляда сына Белой Пустыни. Это был потрясающий бой! Ваби знал, что последние мгновения старого лося сочтены и что волки не уймутся, пока от туши не останется только обглоданный добела скелет. Индеец тихо протянул руку и прикоснулся к своему товарищу.

– Пора, – негромко сказал он. – Спускаемся. Очень тихо, с этой стороны дерева…

Ваби осторожно соскользнул вниз и помог спуститься другу. Когда оба оказались на земле, Ваби наклонился, как раньше, собираясь взвалить Рода себе на спину.

– Не надо, Ваби, я уже могу идти, – прошептал раненый. – Дай мне только опереться на тебя…

Ваби обхватил его за пояс, и они вскоре выбрались из рощи лиственниц. Четверть часа спустя друзья вышли к берегу небольшой замерзшей речки. На другом берегу, в сотне ярдов от них, подле огромной ели ярко горел костер. При виде огня оба испустили радостный вопль. В ответ на призывный окрик Ваби у костра поднялась темная фигура и ответила таким же далеко разносящимся индейским кличем.

– Мукоки! – радостно воскликнул юноша.

– Мукоки! – смеясь, подхватил Род, счастливый, что конец их испытаний близок.

В тот же миг он покачнулся, теряя сознание; Ваби бросил ружье и подхватил друга, не давая тому упасть в снег.

Глава II

Как Вабигун приобщился к цивилизации

Если бы только молодые охотники могли заглянуть в будущее, возможно, они постарались бы немедленно вернуться в факторию и эта ночь на берегу замерзшей Омбабики стала бы последней в их странствии по таежным дебрям. А может, и нет: предвидя счастливый финал, они все равно устремились бы навстречу опасностям, ибо любовь к острым ощущениям всегда горит в сердцах юношей, полных жизненных сил. Но будущее не было им открыто. Лишь многие годы спустя, сидя суровой зимой у жарко растопленного очага в окружении близких, они смогли восстановить в памяти всю картину и осознать, что ни за какое золото в мире они не расстались бы с захватывающими и трагическими воспоминаниями своей юности.

Примерно тридцатью годами ранее тех событий, о которых дальше пойдет речь, молодой джентльмен, по имени Джон Ньюсом, покинул Лондон и отправился в Новый Свет. Судьба обошлась с ним немилосердно: сперва он лишился обоих родителей, а потом обнаружил, что из их небольшого наследства ему не достанется ни гроша. Он прибыл в Монреаль и там, будучи юношей деятельным и хорошо образованным, быстро достиг определенного успеха. Когда Ньюсом добился полного доверия хозяина, он был отправлен уполномоченным представителем, или фактором, в отдаленную факторию Вабинош-Хаус. Она располагалась далеко на севере, в направлении Гудзонова залива, в лесной глуши возле озера Нипигон.

На второй год единоличного правления в Вабинош-Хаусе – а фактор является практически королем в своих владениях – Джону Ньюсому нанес визит индейский вождь Вабигун. Он приехал вместе со своей дочерью Миннетаки, в честь красоты и добродетели которой впоследствии был назван город. Миннетаки тогда была совсем юной индианкой редкостной прелести. Если существует на свете любовь с первого взгляда, то именно она сразила Джона Ньюсома, едва он взглянул на прекрасную индейскую принцессу. С тех пор он принялся часто наведываться в селение Вабигуна, укрытое среди диких лесов в тридцати милях от Вабинош-Хауса.

С самого начала Миннетаки горячо отвечала на чувства молодого фактора, однако свадьбе противилась, и тому имелись очень серьезные причины. Уже много лет Миннетаки была обещана в жены молодому вождю соседнего племени, по имени Вунга, которого, впрочем, терпеть не могла. Однако от милости Вунги зависело благосостояние рода ее отца, поскольку Вабигун пользовался охотничьими угодьями своего могущественного соседа.

Как только стало известно, что Джон Ньюсом посватался к Миннетаки, между претендентами разыгралось жесточайшее соперничество. На фактора было совершено два покушения, а затем Вабигуну был предъявлен ультиматум. Миннетаки сама ответила на него, да так, что ее ответ разжег лютую ненависть и жажду мести в свирепом сердце Вунги. Темной ночью, во главе десятка воинов своего племени, он напал на селение Вабигуна, стремясь похитить его дочь. В яростном сражении были убиты старый вождь и несколько его людей, но нападение удалось отбить, и Вунга остался ни с чем. В Вабинош-Хаус было поспешно отправлено послание с просьбой о помощи – и теперь уже Ньюсом с десятком смелых мужчин спешил на помощь своей невесте и ее соплеменникам. Вунга попытался напасть еще раз, но был разгромлен и с большими потерями убрался восвояси.

Три дня спустя Джон Ньюсом и Миннетаки поженились в фактории Хадсон-Бэй. С того времени началась долгая и кровавая вражда, которая растянулась на два поколения. Вунга и его племя вскоре приобрели репутацию отъявленных разбойников; они так безжалостно преследовали остатки племени старого Вабигуна, что уничтожили его почти полностью. Последние уцелевшие нашли убежище в Вабинош-Хаусе. Охотников из фактории выслеживали и убивали из засады, а всех индейцев, приходивших к Ньюсому торговать, Вунга объявлял своими личными врагами. Шли годы, но ничего не менялось. Вражда не угасала. Со временем всех кровожадных дикарей в тех краях начали называть вунгами и считали их отличной мишенью для ружейного выстрела.

Между тем союз Джона Ньюсома и его прекрасной индианки был благословлен двумя детьми. Старшего мальчика назвали в честь его деда, старого вождя, Вабигуном, или сокращенно Ваби. Девочку, тремя годами младше, Джон Ньюсом назвал Миннетаки, в честь матери. И вот что любопытно: Ваби внешностью пошел всецело в своих индейских предков. Миннетаки же, напротив, не унаследовала дикой красоты матери: подрастая, она все сильнее напоминала белую родню отца. Черные как смоль волосы и большие темные глаза сочетались со светлой кожей и мягкими чертами лица. Ваби же, наоборот, с макушки до мокасин был вылитым индейцем: смуглый, гибкий, мускулистый, подвижный, как рысь, самой природой созданный для жизни в тайге. При этом своим быстрым, глубоким умом Ваби порой изумлял даже родного отца.

Когда-то любимым занятием Ньюсома было обучение своей лесной невесты. Когда же маленькая Миннетаки и ее брат подросли, целью родителей стало дать им наилучшее образование. Сперва их учили мать и отец в фактории; затем их на два года отослали в соседний Порт-Артур, чтобы дети воспользовались преимуществом хорошо устроенной школы. К тому времени, как Ваби исполнилось шестнадцать, а Миннетаки двенадцать, по их речи и манерам никто бы не догадался, что в их жилах течет индейская кровь. Однако по настоянию обоих родителей они не чуждались жизни племени своей матери и бегло говорили на ее родном языке.

В то время вунги стали особенно дерзкими в своих преступлениях. Эти разбойники даже не притворялись, что живут честной жизнью; они охотились на трапперов[1], нападали на индейцев, не разбирая племени, убивали и грабили всех, кто им попадался и не мог оказать сопротивления. Ненависть к Вабинош-Хаусу оставалась неугасимой; дети племени Вунги, казалось, уже рождались с ней в сердце. Многие давным-давно забыли истинную причину этой ненависти, но только не сам Вунга. Под конец он настолько обнаглел, что власти провинции объявили награду за его голову, а также и за головы нескольких его самых известных сообщников. Наконец разбойников удалось изгнать в отдаленные земли, однако их кровожадный вождь так и не был пойман.

Когда Ваби исполнилось семнадцать лет, было решено на год отправить его учиться в старшую школу в США. Молодой индеец – а все вокруг считали Ваби индейцем, и он гордился этим – категорически возражал против этого плана, приводя все возможные доводы. Страстную любовь к лесной глуши он впитал с молоком матери; все его существо восставало против больших городов с их шумом, сутолокой и грязью. Но Миннетаки сумела уговорить его. Всего на год, говорила она, а потом братец вернется и расскажет ей обо всем, что видел, и научит всему, чему учился сам. Ваби любил свою прекрасную сестренку больше всего на свете, и в конце концов, благодаря ее уговорам, а не доводам родителей, он все же отправился в путь.

Следующие три месяца Ваби старательно учился в Детройте. Но каждая прошедшая неделя лишь усиливала его одиночество и увеличивала тоску по сестре и родным лесам. Каждый новый день в городе был для него тяжким испытанием. Трижды в неделю он писал Миннетаки, и трижды в неделю сестра писала ему ответные письма, полные любви и поддержки. Впрочем, получал их Ваби только дважды в месяц, поскольку именно с такой частотой курьер забирал почту из фактории.

Именно во время своей одинокой школьной жизни Ваби познакомился с Родериком Дрю. Род показался Вабигуну таким же несчастным подростком, как он сам. Отец его умер, когда Род был еще младенцем, и остатки состояния как раз подходили к концу. Род встретил Ваби во время своей последней недели в школе – далее нужда, ставшая его неумолимым хозяином, отправляла юношу идти зарабатывать деньги. Как рассказал своему индейскому приятелю сам Родерик, его мать боролась до последнего, лишь бы ее сын учился, но теперь все возможности были исчерпаны.

Ваби ухватился за нового друга, словно за спасательный круг. Вскоре они уже были неразлучны, и в итоге Ваби переехал жить в дом миссис Дрю. Почтенная вдова была образованной, тонко чувствующей женщиной. Она полюбила Ваби почти как родного сына. В теплой домашней обстановке жизнь в городе уже не казалась юному индейцу такой ужасной, как прежде. Письма сестре теперь полнились восторженными похвалами в адрес его новых друзей. Немного погодя миссис Дрю получила благодарственное письмо от индейской принцессы из Вабинош-Хауса, и между дамами завязалась дружеская переписка.

Теперь двум товарищам уже не приходилось коротать время в одиночестве. Долгими зимними вечерами, когда Родерик возвращался со службы в торговом доме, а Ваби заканчивал учебу, они сидели у камина и молодой индеец красочно расписывал великолепную жизнь на просторах Великой Белой Пустыни. День проходил за днем, неделя за неделей, и в душе Рода росло желание своими глазами увидеть эту жизнь. Составлялись тысячи планов, придумывались тысячи будущих приключений. Мать Рода слушала, беспечно смеялась и строила планы вместе с сыном и его другом.

Но наконец для Ваби пришла пора возвращаться в леса, к матери-принцессе и к Миннетаки. В глазах у друзей при расставании дрожали слезы, и миссис Дрю плакала, провожая индейского мальчика к его народу. Время, последовавшее за отъездом Ваби, стало крайне болезненным для Родерика. Восемь месяцев их дружбы незаметно воспитали в нем совсем другую личность; и когда Ваби уехал, Родерику показалось, что друг забрал с собой часть его души. Наступила весна, промелькнуло лето. Из Вабинош-Хауса исправно летели письма для семьи Дрю, и ни разу индеец-курьер не привез в факторию почту, в которой не было бы послания для Ваби. И вот ранней осенью, когда первые сентябрьские заморозки окрасили листья северных лесов в алый и золотой цвета, от Ваби пришло длинное письмо. Оно принесло одновременно радость и беспокойство в маленький домик вдовы и ее сына. К письму прилагалось послание от самого фактора Вабинош-Хауса, письмо от его жены и небольшая записка от юной Миннетаки.

Все четыре послания настойчиво приглашали миссис Дрю и ее сына провести зиму в Вабинош-Хаусе. «Не опасайтесь, – писал Ваби, – что, оставив место, Родерик сильно потеряет в деньгах. Мы с ним за одну зиму заработаем больше, чем в Детройте можно было бы получить за три года. Мы будем охотиться на волков. Их в наших краях развелось невероятное количество, и правительство платит премию в пятнадцать долларов за каждый волчий скальп. Позапрошлой зимой я убил около сорока волков и считаю, что охота была не самой удачной. У меня есть ручной волк, которого я использую как приманку. Что касается ружей и экипировки, об этом не думайте, у нас все есть».

Несколько дней миссис Дрю и ее сын обсуждали это предложение, прежде чем отослать ответ семейству Ньюсом. Родерик умолял мать принять приглашение. Яркими красками он расписывал чудесную жизнь, которая ожидала их на севере, убеждал мать, что она пойдет на пользу их здоровью, и приводил множество разнообразных аргументов, лишь бы добиться желаемого. Однако миссис Дрю была полна сомнений. Их средства и так крайне невелики – так разумно ли Родерику отказываться от единственного постоянного источника доходов, который позволял им жить скромно, но в целом безбедно? Нынешнее положение Рода в торговом доме было весьма достойным, и зимой ему была обещана прибавка в десять долларов в неделю.

В конце концов они решили так: миссис Дрю на север не поедет, но позволит сыну провести у друзей всю зиму. Это решение и было отослано в Вабинош-Хаус. Через три недели пришел ответ от Вабигуна. Он писал, что встретит Родерика возле Спрюсвуда, что на реке Блэк-Стерджон. Оттуда они пойдут на каноэ до озера Стерджон, дальше переберутся на озеро Нипигон и таким образом успеют добраться до Вабинош-Хауса прежде, чем воду скует первый лед. На сборы оставалось совсем мало времени, и уже через четыре дня после получения письма Род прощался с матерью, садясь на поезд, который должен был умчать его в новую жизнь. Через одиннадцать дней юноша добрался до Спрюсвуда. Там его ждал Ваби в сопровождении индейца из фактории, и тем же днем после обеда началось путешествие вверх по реке.

Глава III

Как Родерик убил своего первого медведя

Итак, Род впервые в жизни углубился в самое сердце диких северных пустошей. Сидя рядом с Ваби на носу берестяного каноэ, которое несло их по реке Стерджон, юноша жадно впитывал красоту лесов и болот. Каноэ скользило по блестящей воде бесшумно, будто тень. Сердце Рода колотилось от радостного возбуждения, настороженный взгляд скользил по берегам, высматривая крупную дичь: Ваби сказал, что ее тут полно. На коленях Родерика лежал взведенный винчестер. Воздух был свежим и студеным из-за ночных заморозков. Время от времени золотые и багровые деревья смыкались над головой путешественников; порой черные ельники спускались к самой воде; иногда каноэ безмолвно проплывало мимо огромных, поросших лиственницами болот. В этой безбрежной глухомани царила таинственная тишина, нарушаемая лишь звуками лесной жизни. Куропатки тарахтели в кустах, стаи уток почти на каждом шагу с громким хлопаньем крыльев поднимались в воздух. Однажды поздним утром на второй день плавания Род так и подскочил из-за внезапного громкого шума в лесу, в паре шагов от их каноэ. Он видел, как гнутся и трещат молодые деревца, а Ваби прямо у него за спиной прошептал:

– Лось!

Руки юноши задрожали, по телу пробежал трепет напряженного ожидания. Род был пока еще далек и от хладнокровия старых охотников, и от того почти стоического безразличия, с которым люди Канадского Севера относятся к разнообразным звукам дикой природы. Родерика еще ожидала встреча с его первой крупной дичью.

Это произошло тем же днем, ближе к вечеру. Каноэ легко скользнуло за изгиб реки, и путешественникам открылась заводь, куда течением прибило множество пла́вника. Вечернее солнце уже скрылось за лесом, но озаренное его лучами скопление плавающих деревьев золотилось в теплом сиянии. На стволах, греясь в последних лучах перед наступлением зимних холодов, лежал медведь. С губ Рода сорвался резкий, взволнованный крик – до зверя было всего несколько десятков ярдов. Едва осознавая, что делает, юноша молниеносно вскинул винчестер к плечу, быстро прицелился и выстрелил. Медведь уже убегал, карабкаясь через коряги, но в этот миг споткнулся, однако сразу же вновь устремился под защиту леса.

– Ты его ранил! – закричал Ваби. – Стреляй еще!

Второй выстрел Рода как будто не возымел ни малейшего эффекта. От волнения юноша вскочил на ноги, забыв, что находится в легком каноэ, и в третий раз выстрелил в большого черного зверя, который уже добрался до края пла́вника. Каноэ покачнулось. Ваби и его спутник-индеец тут же навалились на противоположный крену борт и глубоко опустили весла в воду, но их усилия выручить безрассудного товарища оказались тщетными. Потеряв равновесие из-за отдачи собственного ружья, Род свалился в ледяную воду. Он погрузился с головой, но Ваби схватил его за руку прежде, чем тот начал тонуть.

– Не дергайся! Крепче держи ружье! Если мы попытаемся втащить тебя в лодку, она перевернется…

Ваби сделал знак старому индейцу, и тот медленно повел каноэ к берегу. Только тогда юноша усмехнулся, глядя на мокрого, несчастного Рода:

– Богом клянусь, третий выстрел был просто блестящим для новичка! Ты добыл медведя!

Несмотря на свое плачевное положение, Род издал радостный возглас и, как только его ноги коснулись дна, тут же бросился к скоплению пла́вника.

На куче мертвых деревьев он и нашел медведя. Тот был убит на месте: одна пуля пробила ему бок, другая голову. Стоя над своей первой большой добычей, мокрый и дрожащий от холода, Род поглядел на индейцев, вытаскивающих каноэ на берег, и разразился торжествующими воплями, слышными, должно быть, за полмили.

– Остановимся здесь лагерем и разведем для тебя костер, – со смехом произнес Ваби, подходя к другу. – Устроим славный пир, чтобы ты понял, ради чего стоит жить здесь, на Севере. Эй, Муки! – окликнул он старого индейца. – Разделай-ка того мохнатого парня! А я разобью лагерь.

– Мы можем сохранить шкуру? – спросил Род. – Это все-таки мой первый трофей, и я хотел бы…

– Конечно, мы ее сохраним. Помоги мне с костром, Род, быстрее согреешься!

В самом деле, Родерик, взволнованный случившимся, совсем забыл, что промок с головы до ног и что уже близится ночь. Первым делом нужно было сложить костер, и очень скоро яркий, трескучий, почти бездымный огонь длинными языками устремился в небо, озаряя пространство на тридцать футов вокруг. Ваби принес из каноэ несколько одеял и снял часть своей одежды, чтобы Род мог переодеться в сухое. Вскоре тот уже сидел, завернувшись в одеяла, в то время как его мокрая одежда сохла у костра. Род впервые видел, как индейцы мастерят шалаш для ночевки. Весело насвистывая, Ваби взял из каноэ топор, подошел к растущим поблизости кедрам и принялся срубать их нижние раскидистые лапы. Род, не снимая одеяла, принялся помогать таскать ветви, спотыкаясь и смеша спутников своим неуклюжим видом.

Не прошло и получаса, как шалаш из кедра был почти готов. Две большие, раздвоенные на концах ветви вкопали в землю в восьми футах друг от друга. В развилках закрепили небольшое деревце, служившее основанием крыши. Справа и слева наклонно поставили еще несколько толстых веток, а поверх набросали кедровые лапы. Когда Муки закончил свежевать медведя, строительство было завершено, а внутри устроены лежанки из ароматных кедровых веток. Вдыхая запах смолы и хвои, глядя на яркий костер, на лес, окутанный густой тьмой подступающей ночи, Род думал, что никакая картина или книга не способны полностью передать то, что он испытывает. А когда огромные куски медвежатины были положены запекаться в углях и аромат закипающего кофе смешался с запахом дорожных лепешек, шипевших на раскаленном камне, Род ощутил, что сегодня сбылись все его мечты.

Той ночью, наслушавшись захватывающих историй, которые рассказывали Ваби и старый индеец, Родерик не спал почти до рассвета. Он лежал в шалаше и слушал, как где-то очень далеко завывает волк. Со стороны реки доносился таинственный плеск, в лесу то и дело пронзительно кричали ночные птицы. В следующие три дня тоже не обошлось без приключений. Одним холодным утром Род встал раньше всех, потихоньку ушел из лагеря, встретил благородного оленя, дважды в него выстрелил и оба раза промазал. Потом случилась захватывающая, но бесплодная погоня за плывущим через озеро Стерджон карибу. Ваби трижды стрелял по нему с большого расстояния, но тоже безрезультатно.

Глава IV

Нападение на Миннетаки

И вот чудесным осенним днем зоркий Ваби первым увидел бревенчатые здания фактории, едва заметные у опушки бесконечного леса. По мере того как каноэ подходило все ближе, индеец радостно указывал Роду на различные постройки. Вот магазин фактории, вот дома сотрудников, а вот дом самого фактора, где уже давно с нетерпением ждут Рода. По крайней мере, Родерик на это надеялся. Вдруг он заметил, как от берега отошло каноэ и направилось в их сторону. Кто-то махал белым платком. Ваби издал ликующий возглас и выстрелил из ружья в воздух.

– Это Миннетаки! – закричал он. – Она говорила, что будет ждать нас и выйдет навстречу!

Миннетаки! Легкая нервная дрожь пробежала по телу Рода. Зимними вечерами Ваби тысячу раз с гордостью рассказывал о сестре. Она всегда участвовала в его планах и знала все его секреты; мало-помалу Род неосознанно полюбил ее, хотя ни разу не видел. Два каноэ быстро сближались; несколько минут – и они уже качались рядом. Сияющая Миннетаки перегнулась через борт и с радостным возгласом поцеловала брата, а затем взгляд ее темных глаз с любопытством устремился на юношу, о котором она так много слышала.

Миннетаки тогда было пятнадцать лет. Как многие индейские девушки ее возраста, она выглядела уже почти сложившейся женщиной и в то же время была грациозна, словно пугливый олененок. Слегка растрепавшиеся на ветру волосы цвета воронова крыла обрамляли, как показалось Роду, одно из самых красивых лиц, какие он видел в жизни. В тяжелую шелковистую косу, падавшую ей на плечо, были вплетены несколько красных кленовых листьев. Выпрямившись в своем каноэ, она взглянула на Рода и улыбнулась. Он церемонно приподнял в ответ свою шляпу, но налетевший порыв ветра выхватил ее из рук и унес в озеро. Грянул веселый смех, к которому присоединился даже старый индеец. Этот маленький эпизод в один миг сломал лед; смеющаяся Миннетаки направила каноэ в сторону плавающей шляпы.

– К чему носить шляпу до холодов? – сказала она, возвращая Роду головной убор и приветливо глядя ему прямо в лицо. – Ваби тоже ее носит, а я нет.

– Тогда и я не буду, – галантно ответил Род, вызвав новый взрыв смеха; Миннетаки и Род переглянулись и покраснели.

Тем же вечером в фактории выяснилось, что Ваби распланировал всю зимнюю кампанию. В комнате, отведенной гостю в доме фактора, Родерика ожидало необходимое охотничье снаряжение: грозно выглядящий пятизарядный «ремингтон», такой же как у Ваби; длинноствольный револьвер крупного калибра; снегоступы и прочие вещи, необходимые для длительной экспедиции в лесной глуши. Также Ваби наметил на карте их будущие охотничьи угодья. В непосредственной близости от фактории на волков постоянно охотились, они стали малочисленны и чрезвычайно осторожны. Однако в дикой, нетронутой местности в ста милях к северо-востоку волки водились в изобилии, уничтожая множество лосей, оленей и карибу.

Там-то Ваби и планировал устроиться на зимовку. Время терять было нельзя: нужно успеть построить бревенчатое зимовье до того, как начнутся сильные снегопады. Поэтому было решено, что юные охотники отправятся в путь не позднее чем через неделю в сопровождении Мукоки – старого индейца, двоюродного брата убитого вождя Вабигуна. Муки, как прозвал его Ваби, был ему верным товарищем и помощником с самого детства.

Род наилучшим образом использовал те шесть дней, что они провели в фактории. Пока Ваби занимался торговыми делами в отсутствие отца, уехавшего в Порт-Артур, юная красавица Миннетаки давала Роду первые уроки лесной жизни. Он смотрел на нее, склонившуюся над свежим следом или стоявшую в каноэ с ружьем в руках, и его восхищение росло с каждым днем. Миннетаки на лесной тропе, с горящими румянцем щеками, сверкающими глазами и пышными волосами, словно наполненными солнечным теплом, волновала сердце восемнадцатилетнего юноши. От макушки до мокасин она казалась Роду настоящим совершенством. Он не уставал высказывать свой восторг ее брату, а Ваби с ним горячо соглашался. К концу недели Род и Миннетаки стали неразлучными друзьями. И не без некоторых сожалений юный охотник на волков встретил рассвет первого дня их большого путешествия вглубь диких земель.

Миннетаки по утрам вставала чуть ли не раньше всех в фактории. Род старался не отставать от нее, однако в то утро проспал и, еще лежа в постели, услышал со двора ее переливчатый свист – Миннетаки умела здорово свистеть, так что ему порой становилось завидно. К тому времени, как Род вышел во двор, девушка уже скрылась в лесу. Ваби и Мукоки, тоже вставшие раньше его, были заняты сборами, укладывая снаряжение по рюкзакам. Утро выдалось ясным и морозным; на озере блестела тонкая корка льда. Ваби несколько раз поднимал голову и издавал свой индейский клич, призывая сестру, но ответа не получил.

– Не понимаю, куда подевалась Миннетаки, – бросил он, затягивая ремни одного из тюков. – Вот-вот будет готов завтрак. Род, будь добр, сходи разыщи ее!

Род тут же направился в лес по тропинке, по которой, как он уже знал, любила гулять Миннетаки. Вскоре тропа привела его к усыпанному галькой песчаному берегу, где девушка часто оставляла свое каноэ. Было ясно, что совсем недавно она здесь побывала: ледяная корка вокруг каноэ обколота, словно Миннетаки проверяла ее прочность, слегка толкнув лодку. Дальше, судя по отпечаткам мокасин, она направилась вверх по пологому берегу, к лесу.

– Миннетаки! – громко позвал Род. – Оу, Миннетаки!

Он прислушался, но отклика не последовало. Юноше, бог весть почему, стало немного тревожно. Он поспешно поднялся к опушке леса и пошел среди зарослей по узкой тропинке, то и дело окликая сестру друга. Но ответа все не было. Может, Миннетаки свернула с тропы в чащу?

Тропинка вывела на влажное место, где некогда сгнил большой древесный ствол. На черном перегное отпечатки мокасин девушки виднелись очень четко. Там Род простоял целую минуту, не издавая ни звука и прислушиваясь. Его безотчетная тревога усиливалась. Отсюда до фактории было уже около полумили. Зачем бы Миннетаки заходить так далеко? Ведь она прекрасно знала, что сейчас время завтрака! Размышляя, он неосознанно рассматривал ее следы. Какие же у сестры Ваби маленькие ножки! Еще он отметил, что у ее мокасин, в отличие от большинства прочих, были небольшие каблуки.

Вдруг далекий, слабый крик привлек его внимание. Сердце Рода пропустило удар, кровь вскипела, и через миг он уже несся по лесу, словно олень. Через несколько десятков ярдов тропинка переходила в широкую прогалину, оставленную давним лесным пожаром. Там Роду открылось зрелище, от которого мороз пробрал его до костей. Он увидел Миннетаки – волосы растрепаны, лицо чем-то замотано – и двух индейцев, которые быстро тащили ее за собой по тропе все дальше в лес.

Несколько мгновений Род стоял на месте, от ужаса не в силах даже сделать вдох. Затем чувства вернулись к нему, мускулы напряглись. Последние дни парень упражнялся стрелять из нового револьвера, и сейчас тот был в кобуре на боку. Следует ли выстрелить? Не ранит ли он Миннетаки? Под ногами Род внезапно увидел толстую сухую ветку. Больше не раздумывая, он подхватил ее и пустился в погоню. Мягкая почва скрадывала шум его шагов. Когда до индейцев оставалось не больше десятка футов, Миннетаки попыталась вырваться и споткнулась. Один из похитителей схватил ее за плечо, случайно обернулся и увидел прямо перед собой разъяренного, словно демон, юношу с воздетой дубиной в руках.

Род издал яростный крик и вступил в битву. С сокрушительной силой его дубина обрушилась на плечо индейца, повалив того на землю. В тот же миг второй бросился на юношу сзади, обхватил за шею и начал душить. Миннетаки, чувствуя, что ее больше не держат, сорвала с лица повязку. Она молниеносно оценила происходящее: у ее ног ворочался, пытаясь приподняться, раненый индеец, а рядом, рыча, катались по земле второй похититель и Род. Индеец продолжал душить юношу, вцепившись в его горло смертельной хваткой. Увидев побелевшее лицо и вытаращенные глаза Родерика, Миннетаки не колебалась ни секунды. Она подхватила дубину и с пронзительным криком опустила ее на голову индейца. Второй, третий удар! Наконец смертельные объятия ослабли. Миннетаки снова вскинула дубину, чтобы ударить в четвертый раз, но в этот миг ее саму схватили сзади. Огромная рука сжала горло смелой девушки с такой силой, что крик замер у нее на устах. Тем временем Род с трудом дотянулся до кобуры, вытащил револьвер, уткнул ствол в живот индейца, который пытался его задушить, и выстрелил.

Глухо прозвучал выстрел, индеец с мучительным стоном упал наземь. При виде револьвера в руках Рода второй индеец отпустил Миннетаки и кинулся в лес. Девушка бессильно осела на тропинку и разрыдалась. Род, сразу забыв обо всем, подбежал к ней и принялся гладить по голове, говоря слова утешения.

Там их и нашли минут через пять Ваби и старый индеец. Услышав первый яростный вопль Рода, они со всех ног помчались в лес. Резкие выкрики Миннетаки во время схватки подсказали им верное направление. Чуть позднее на тропе появились еще несколько служащих фактории, догадавшихся, что в лесу происходит нечто скверное.

Попытка похищения Миннетаки, героически спасенной Родериком, вызвала неслыханный переполох в Вабинош-Хаусе. Один из разбойников был убит, и в нем узнали человека из племени Вунги. Теперь у молодых людей даже и речи не шло о скором уходе. Стало ясно, что вунги снова ошиваются где-то поблизости. С неописуемой наглостью они напали на девушку почти под стенами фактории. Она могла бы легко позвать на помощь, если бы ей сразу не заткнули рот. Двое индейцев нарочно вели ее по сырой земле, а сами крались по траве, и кто угодно решил бы, что девушка ушла одна.

Дерзкое нападение побудило жителей Вабинош-Хауса принять самые энергичные меры. На поиски разбойников были направлены четыре самых искусных индейца-следопыта. Несколько белых семейств организовали облавы в радиусе двадцати миль во все стороны от фактории. Теперь Миннетаки и другие девушки из фактории могли чувствовать себя в безопасности.

Ваби, Род и еще десяток охотников целую неделю прочесывали окрестные леса и болота. Однако вунги исчезли так же внезапно, как и появились. Наконец Ваби заставил сестру поклясться, что она и шагу не ступит из фактории без сопровождения, и вернулся к прерванным сборам. И вот в понедельник, четвертого ноября, Род, Ваби и Мукоки выступили навстречу приключениям, ожидавшим их в Великой Белой Пустыне.

Глава V

Как Родерик познал вкус охотничьей жизни

К тому времени уже очень похолодало. Лед сковал реки и озера, на земле лежал пока еще неглубокий снег. На две недели задержавшись с выходом, молодые охотники на волков спешили теперь изо всех сил. Обогнув озеро Нипигон с севера, на шестой день они вышли к реке Омбабика. Там их путь прервала сильная снежная буря, пришлось устраивать временный лагерь. Тогда Мукоки и обнаружил первые волчьи следы. Решено было остаться на пару дней, разведать охотничьи угодья. Наутро второго дня Ваби ранил старого лося – того самого, которого тем же вечером ожидал трагический конец, а потом парни устроили вылазку в северном направлении, надеясь обнаружить «страну доброй охоты», то есть встретить множество волков.

Мукоки остался в лагере один. В предыдущие шесть дней, стараясь пройти как можно больше до сильных снегопадов, Ваби и его спутники не задерживались для охоты, и их единственной пищей были консервы и вяленая оленина. Мукоки, чей колоссальный аппетит уступал только его выдающейся проницательности, решил по возможности пополнить их запасы. Вечером того дня, когда юноши ушли на север, старый индеец тоже покинул лагерь, рассчитывая час-другой прогуляться по окрестностям стоянки.

Повесив на плечо пару волчьих капканов, Мукоки тихо продвигался вдоль берега реки, поглядывая по сторонам в поисках дичи. Внезапно он наткнулся на промерзшую, наполовину обглоданную тушу благородного оленя. Очевидно, животное было убито волками накануне, а следы указывали, что в пиршестве участвовало не более четырех хищников. Богатый охотничий опыт подсказывал Мукоки, что волки непременно вернутся нынче же ночью, чтобы довершить трапезу. Поэтому он установил капканы рядом с оленьей тушей, слегка присыпав их снегом, и пошел дальше.

Вскоре старый индеец напал на свежий след оленя. Прикинув, что едва ли животное уйдет сейчас далеко по глубокому снегу, Мукоки пошел за ним. Однако через полмили он резко остановился, не удержавшись от изумленного возгласа. По следу оленя шел еще один охотник!

Теперь Мукоки крался вперед с величайшей осторожностью. И не зря: через двести футов к первой паре ног, обутой в мокасины, присоединилась вторая, а немного позже еще и третья. Движимый скорее любопытством, чем желанием получить свою долю добычи, индеец быстро и тихо пробирался через лес. Выйдя из густого ельника, куда его завели следы, Мукоки едва не споткнулся о тушу оленя, которого преследовал. Быстрый осмотр показал, что олень был застрелен пару часов назад. Охотники вырезали у него сердце, печень и язык, а также унесли задние ноги, бросив шкуру и все остальное. Мукоки был удивлен. Почему они пренебрегли большей частью добычи? Вдвое внимательнее он изучил следы мокасин. Вскоре он понял, что индейцы очень спешили: вырезав из туши самые лакомые куски, дальше они пустились в путь бегом.

Еще раз удивленно хмыкнув, старый индеец вернулся к туше, быстро содрал шкуру, завернул в нее лучшие куски оставшегося мяса и отправился в обратный путь. Когда он добрался до лагеря, уже стемнело, однако Ваби и Род еще не вернулись. Мукоки развел большой костер, повесил над огнем оленьи ребра и с нетерпением принялся ждать возвращения юных охотников. Полчаса спустя он услышал индейский клич Ваби и вскоре увидел его самого с потерявшим сознание Родом на руках.

Раненый юноша был незамедлительно перенесен в лагерь. Спустя несколько минут он уже лежал в палатке, укутанный в одеяла, неподалеку от живительного пламени костра, а Ваби наконец принялся рассказывать индейцу, что с ними случилось.

– Думаю, у него сломана рука, Муки. У нас есть горячая вода?

– Ранен? – спросил старый охотник, не отвечая на вопрос.

Он опустился на колени рядом с Родом, осторожно ощупывая его смуглыми пальцами.

– Стрелять?

– Нет, ударили дубинкой. Мы шли по лесу и встретили трех индейцев-охотников. Они как раз устроили привал и пригласили нас присоединиться к ним. Но когда мы ели, они напали на нас сзади. Род получил удар и лишился ружья…

Тем временем Мукоки быстро снял с раненого парня одежду, обнажив левую руку и бок. Рука распухла и почернела, на теле Рода повыше пояса виднелся большой синяк. Мукоки знал толк во врачевании ран: здесь, в безлюдных диких землях, этому учила сама природа. Он быстро, но довольно грубо провел осмотр, ощупывая и поворачивая больного так, что тот под конец закричал от боли. Однако индеец остался доволен.

– Сломанная кость – нет! – торжествующе заявил он, заканчивая осмотр. – Вот здесь большой рана.

Он указал на большой синяк на боку.

– Ребро почти сломанный, но не совсем. Мешать ему дышать, сильно болеть. Хороший ужин, горячий кофе, втирать медвежий жир – скоро станет лучше!

Род, приоткрыв глаза, слабо улыбнулся. Ваби издал громкий вздох облегчения.

– Не так плохо, как мы боялись, верно, Род? – воскликнул он. – Муки не надурить: если уж он сказал, что рука не сломана, значит так и есть. Дай-ка я заверну тебя в одеяло, а потом мы устроим такой ужин, от которого у тебя сразу все пройдет. Я чую запах свежего мяса!

Мукоки вскочил и подбежал к костру, над которым жарились оленьи ребра. Они уже покрылись коричневатой корочкой, а капающий с них жир наполнял ноздри дразнящим ароматом. Пока Ваби, следуя указаниям индейца, занимался перевязкой ран, тот уже подготовил роскошную трапезу. И когда перед раненым поставили щедрую порцию жареных ребрышек с кукурузными лепешками и дали в руки чашку дымящегося кофе, Род не мог подавить счастливый, хоть и несколько смущенный смех.

– Мне так неловко, Ваби, – сказал он. – Ты нянчился со мной, как с беспомощным ребенком, а теперь у меня, оказывается, еще и рука не сломана, зато я голоден как медведь. Мерзко я выгляжу, правда? Будто перепугался до смерти! Так и подумаешь: уж лучше бы мне в самом деле сломали руку!

Мукоки, который как раз вонзил зубы в огромный жирный кусок мяса, засмеялся и поднял перепачканное в оленьем жире лицо.

– Очень болеть, о да! – подтвердил он. – Можно заболеть еще больше! Начать сильно тошнить!

– Йуху! – в восторге взвыл Ваби. – Как тебе такая идея, Род?

Хохот охотников эхом разносился в ночи. Вдруг Ваби резко оборвал смех и принялся вслушиваться и вглядываться в темноту, куда не достигал свет костра.

– Как думаешь, – спросил он Рода, – они идут за нами?

Несколько мгновений все молчали. Затем Ваби вернулся к своему рассказу и поведал Мукоки о событиях минувшего дня: как в чаще, в нескольких милях за озером, они наткнулись на индейцев-охотников, как воспользовались их гостеприимством и как жестоко поплатились за доверчивость. Нападение в разгар трапезы было таким внезапным, что Род даже не успел схватиться за оружие, и один из индейцев скрылся с его винтовкой, патронташем и револьвером. Ваби, однако, застать врасплох не удалось, и завязалась жестокая драка. Если бы не помощь Рода, ему пришлось бы плохо. Однако Род и сам пострадал, получив два тяжких удара то ли дубинкой, то ли прикладом. Ваби так вцепился в свое ружье, что отобрать его не удалось, и разбойники после краткой отчаянной борьбы сбежали в лес, удовольствовавшись тем, чтó украли у белого парня.

– Нет сомнений, это были вунги, – закончил рассказ Ваби. – Удивительно, почему они нас не убили? У них было полно удобных моментов, чтобы застрелить нас, однако их больше интересовало наше оружие, чем жизни. Может, они опасаются мести Вабинош-Хауса?

Ваби умолк. Лицо его было тревожным. Мукоки тут же принялся рассказывать о своей нынешней находке и о загадочных индейцах, которые так куда-то торопились, что бросили мясо.

– Любопытно, – пробормотал Ваби. – Это, конечно, не те, с кем столкнулись мы с Родом, но наверняка принадлежат к той же банде. Как бы не оказалось, что мы поблизости от одного из тайных убежищ Вунги. Мы-то полагали, что он скрывается на западе, в районе Тандер-Бэй. Именно там его сейчас выслеживает мой отец. Похоже, Муки, мы разворошили осиное гнездо! Самым разумным было бы убраться из этих мест как можно быстрее!

– Кстати, мы сейчас представляем собой отличную мишень, – заметил Род, устремив взгляд в кромешный мрак по ту сторону реки. Заливающий берег лунный свет не мог пронизать черную стену леса.

Он не успел договорить фразу, как позади него раздался тихий шорох – кто-то двигался позади шалаша из еловых лап, – а затем сопение и низкий вой.

– Тихо! – напряженным голосом приказал Ваби.

Он осторожно раздвинул еловые ветви и медленно выглянул в отверстие.

– Что там, Волк? – шепотом спросил он.

Неподалеку от их шалаша, напряженно прислушиваясь, застыл поджарый зверь. Хоть он и был в ошейнике, одного взгляда на него хватило бы, чтобы понять, что это не собака, а волк. Ваби воспитывал его со щенячьего возраста, но так и не смог вытравить из него инстинкты хищника. Только соскользни с него ошейник – и Волк радостно удрал бы в лес разыскивать своих диких родичей. Характерная волчья морда была обращена к небу, уши подняты, а из горла доносились тоскливые, приглушенные завывания.

– Поблизости кто-то есть, – сообщил Ваби, быстро возвращаясь в шалаш. – Муки…

Его слова оборвал заунывный переливчатый вой Волка.

Мукоки без лишних слов вскочил на ноги, взял револьвер, покинул шалаш и исчез во мраке. Родерик лежал тихо. Ваби, схватив винтовку, повернулся к нему:

– Ложись вон там, Род, в тени, – туда не достает свет костра. Может, это просто лесной зверь ходит вокруг лагеря. Но надо в этом убедиться.

Через десять минут молодой охотник вернулся.

– Ложная тревога, – со смехом сообщил он. – Выше по ручью лежат остатки оленьей туши. К ней сейчас подбираются волки, и это не дает покоя нашему зверю. Муки расставил там капканы. Так что утром мы, возможно, уже добудем первые скальпы!

– Где Мукоки?

– Остался караулить у костра. Его черед до полуночи, а потом на пост заступлю я. Нельзя быть беспечными, когда поблизости враги.

Род беспокойно поерзал:

– Что будем делать завтра?

– Будем делать ноги! – с чувством ответил Ваби. – Конечно, если ты сможешь идти. Судя по тому, что мне рассказал Мукоки и что видели мы сами, эти леса просто кишат вунгами! Проложим тропу вверх по Омбабике, уйдем отсюда на два-три дня пути и только тогда разобьем новый лагерь. Вы с Муки выступите, как только рассветет.

– А ты… – начал Родерик.

– А я сбегаю на озеро, к лиственницам, и соберу волчьи скальпы. Там лежит твое месячное жалованье, Род! А теперь отправляйся спать, дружище. Спокойной ночи, крепких снов – завтра вставать на заре!

Юные охотники, измученные всем, что выпало на их долю за последние сутки, мгновенно погрузились в сон. Настала полночь, прошел еще час, потом другой, но верный Мукоки не стал будить их. Ни на миг не теряя бдительности, старый индеец следил за окрестностями лагеря. С первыми проблесками зари он развел костер, выгреб из него кучу полыхающих углей и принялся готовить завтрак. За этим занятием его и застал Ваби.

– Не думал, что ты сыграешь со мной такую шутку, Муки, – сказал он, и румянец смущения проступил на его смуглом лице. – Ты очень добр, но прошу, старина, не надо обращаться со мной как с ребенком!

Он ласково положил руку на плечо стоявшего на коленях Мукоки. Старый охотник, обратив к юноше обветренное, морщинистое лицо, ответил ему теплой улыбкой. Больше пятидесяти лет Мукоки прожил в канадской глуши. Именно он когда-то носил маленького Ваби на плечах, он впервые повел его в лес, заботился о нем и учил всему, что знал сам. Мукоки и Миннетаки больше всех скучали по Ваби, когда его отправили учиться. Мукоки был человек замкнутый и мрачный, и вся любовь в его сердце была отдана Ваби и его сестре. Для них он стал вторым отцом, молчаливым, бдительным опекуном и преданным другом. Ласковое прикосновение Ваби было достаточной наградой за бессонную ночь, но Мукоки лишь пару раз довольно хмыкнул себе под нос.

– Вы иметь плохой день, – ответил он. – Очень устать. Я хорошо, лучше, чем спать!

Он встал и протянул Ваби длинную вилку, на которой, словно на вертеле, поджаривал кусок мяса.

– Ты следить за мясом, – сказал индеец. – Я идти проверять капканы.

Род, который к тому времени уже проснулся и услышал его последние слова, крикнул из шалаша:

– Погоди, Мукоки, я пойду с тобой! Хочу поглядеть, попался ли волк!

– Нюх говорить, один есть, – ухмыльнулся старый индеец.

Через несколько минут Род выбрался наружу, полностью одетый и с гораздо более здоровым цветом лица. Встав перед костром, он осторожно вытянул одну, а затем другую руку перед собой, слегка поморщился и сообщил друзьям, что чувствует себя как обычно, за исключением боли в правой руке и боку.

Двигаясь неторопливо – «чтобы Род снова стал собой», как выразился Ваби, – двое охотников шагали вверх по реке. Было пасмурное, серое утро. В воздухе порхали крупные хлопья снега – предвестники того, что еще до полудня снова разразится метель. Капканы Мукоки были поставлены не более чем в одной восьмой мили от лагеря; и когда охотники прошли изгиб реки, индеец остановился. Проследив за его взглядом, Род заметил нечто темное, лежащее в снегу неподалеку.

– Есть один! – воскликнул Мукоки.

При их приближении темное пятно зашевелилось, резкими, конвульсивными движениями раскидывая снег. Еще несколько мгновений – и охотники были рядом.

– Волчица, – сказал индеец.

Он покрепче взял топор и начал осторожно подходить к пойманному зверю. Род увидел, что передняя лапа волчицы угодила в челюсти одного капкана, а другой вонзил стальные зубы в ее заднюю лапу. В таком положении волчица не могла предпринять ничего для своей защиты. Она припала к земле, скаля белоснежные клыки и беззвучно рыча. Ее глаза светились болью и яростью, и лишь тощее тело затряслось крупной дрожью, когда индеец с топором подошел вплотную. Род, не привыкший к подобным сценам, почувствовал невольную жалость к ней, однако потом вспомнил, как они с Ваби едва спаслись от стаи предыдущей ночью.

Два-три быстрых удара топором – и волчица упала замертво. Со сноровкой, присущей только индейцам, Мукоки достал нож, крепко ухватил голову волчицы пониже ушей, сделал четыре молниеносных надреза и рывком сорвал с нее скальп.

Род, не успев обдумать свои слова, выпалил:

– Вот так ты снимал скальпы и с людей?

Мукоки поднял взгляд, раскрыл рот и издал звук, почти напоминающий обычный человеческий смех. Обычно, когда старый индеец смеялся, он издавал такие странные булькающие звуки, какие Род и Ваби не смогли бы воспроизвести, даже если бы попытались.

– Никогда не снимать скальпы с бледнолицых, – отвечал он. – Мой отец снимать скальпы, когда молодой. Большой мастер!

Даже когда они вернулись в лагерь, Мукоки все еще посмеивался себе под нос.

На завтрак ушло не более десяти минут. Начинался снегопад. Если не мешкать с выходом, то к полудню их следы, несомненно, полностью заметет, а в земле, где полно вунгов, лучшего нельзя и представить. Однако Ваби очень хотелось вернуться за волками, убитыми на озере. Охотники не опасались потерять друг друга и потому решили так: Род и Мукоки отправятся вверх по замерзшей реке, а Ваби пойдет к озеру и нагонит их до наступления темноты.

Вооружившись винтовкой, револьвером, ножом и топориком с острым лезвием, молодой индеец, не теряя времени, покинул лагерь. Четверть часа спустя Ваби осторожно вышел на берег озера – на то самое место, где произошел неравный бой между старым лосем и волками. Одного взгляда хватило, чтобы понять исход этой битвы. В нескольких десятках ярдов Ваби увидел огромный обглоданный скелет и череп, увенчанный гигантскими рогами. Эх, видел бы это Род! Итак, героический лось проиграл. Однако его голова – самая большая, какую видел Ваби, – лежала в снегу. «За эту голову могли бы дать долларов сто, а может, и больше», – подумал он, подходя поближе и оглядывая место побоища. Да, бой был страшный: пара обглоданных волчьих скелетов валялась здесь же, один вперемешку с костями лося, другой футах в пятидесяти. Головы волков были нетронуты зубами сородичей, и Ваби, сняв с них скальпы, поспешил дальше.

На полпути через озеро, в том месте, где Ваби дважды стрелял, он нашел останки еще двух волков, а на опушке ельника – еще одного. Должно быть, этот зверь был ранен и его сородичи расправились с ним позднее. Ваби углубился в лес, отыскал полянку, где стрелял еще раньше, и нашел там пару волчьих скелетов. Когда он закончил поиски, у него было семь скальпов.

Возле останков лося Ваби снова задержался. Он знал, что индейцы часто замораживают головы лосей и карибу, а голова с великолепными рогами была заманчивым призом… Но они вернутся месяцы спустя – как же ее сохранить? Если повесить на дерево, то ее стащит первый же проходящий мимо индеец либо испортит оттепель. Внезапно ему в голову пришла идея. Почему бы не устроить то, что белые называют «индейским ледником»! Ваби, полный энтузиазма, тут же приступил к воплощению своего замысла. Непростой задачей было оттащить гигантскую голову к роще лиственниц. По пути Ваби внимательно осмотрел ее. Голова была изрядно обглодана волками, но в фактории местные искусники-индейцы исправляли и не такие повреждения. Выбрав раскидистое дерево, под сень которого почти не попадали солнечные лучи, юный индеец вытащил топорик и принялся за работу. Через полтора часа упорного труда он выкопал в мерзлой земле обширную яму глубиной три фута. Затем заполнил ее слоем снега, плотно утрамбовывая его прикладом револьвера. Уложив туда голову, Ваби засыпал ее снегом, а сверху землей и тщательно утоптал ногами. Закончив, он насыпал над тайным хранилищем сугроб, вырубил топором метки на двух соседних деревьях и отправился догонять друзей.

«По тридцать долларов каждому, – прикидывал он на ходу, держа путь к Омбабике. – Земля не оттает до июня… Лосиная голова и восемь скальпов по пятнадцать долларов каждый – неплохо для одного дня работы, старина Род!»

Поход за скальпами занял около трех часов. Все это время валил снег, и, вернувшись к старому лагерю, Ваби обнаружил, что следы Рода и Мукоки почти занесены. Стало быть, они ушли по реке уже давно. Ваби наклонил голову, защищая лицо от метели, и бросился в погоню. Все терялось в десятке ярдов перед ним – так силен был снегопад. То один, то другой берег реки полностью пропадал из виду в снежной круговерти. «Превосходная погода, – думал Ваби. – Наилучшая, чтобы скрыться от вунгов!» К ночи они уже уйдут за много миль вверх по реке. Не останется никаких следов, указывающих, в какой стороне исчезли охотники. Около двух часов Ваби шел по следу, который становился все более отчетливым. Похоже, он быстро нагонял товарищей! Но уже сейчас снег настолько сгладил следы, что случайный человек мог бы принять их за след лося или карибу.

К концу третьего часа, прикинув, что прошел уже миль десять, Ваби остановился, чтобы отдохнуть и подкрепиться: запас снеди он прихватил утром в лагере. Индейца поражала выносливость Рода. По его прикидкам, Род и Мукоки сейчас находились не более чем в трех-четырех милях от него, если тоже не устроились пообедать, что он находил весьма вероятным.

Вокруг застыла мертвая тишина. Даже щебет пуночек не тревожил молчание леса. Ваби долго сидел на поваленном дереве абсолютно неподвижно, вслушиваясь в белое безмолвие. Этот снежный день зачаровывал его. Холодный покров зимы величественно и неотвратимо накрывал весь мир до самого Гудзонова залива, и ни один зверь не смел выбраться из норы и нарушить его нетронутую белизну.

Внезапно раздался звук, который вырвал Ваби из оцепенения и заставил вскрикнуть. Это был четкий, раскатистый выстрел из винтовки! А затем еще один и еще – Ваби насчитал пять.

Что все это значило? Юный охотник вскочил на ноги, его сердце бешено колотилось, каждый нерв был напряжен. Он мог поклясться, что узнал звук винтовки Мукоки. Но старый индеец не должен был стрелять дичь, об этом они договорились заранее. Неужели на них напали?!

И в следующий миг Ваби быстро, словно олень, уже несся по следу.

Глава VI

Загадочные выстрелы в глуши

Торопясь к месту стрельбы, Ваби отбросил привычную осторожность. Все в нем трепетало от мысли, что еще несколько минут – и помогать друзьям будет поздно. Даже сейчас, пожалуй, он уже опоздал: на эту мысль наводила полная тишина, последовавшая за пятью выстрелами. С огромным волнением он прислушивался на бегу, пытаясь уловить хоть какие-то звуки битвы: выстрелы из револьвера Мукоки, ликующие крики победителей… Но если его друзья угодили в засаду, то все уже кончено. Ваби до боли в глазах вглядывался в белое марево снегопада, и тишина убеждала его, что надежда тщетна. Наконец его палец задрожал над спусковым крючком, а с губ сорвался тихий стон.

Впереди речушка становилась все у́же, пока не исчезала среди раскидистых кедров. Темная стена леса придавала теснине мрачный, зловещий вид. Вокруг уже начинали сгущаться серые сумерки: дни в ноябре были совсем коротки. Перед тем как нырнуть под угрюмую сень кедров, Ваби на миг остановился и прислушался. Он не слышал ничего, кроме биения собственного сердца, что молотом стучало в его груди. Тишина казалась ему гнетущей. Чем дольше Ваби вслушивался в нее, тем меньше ему хотелось идти вперед. То был не страх, но иррациональное чувство: там, в снежном мраке, кто-то есть…

Повинуясь почти звериному инстинкту, Ваби бросился плашмя на землю. Он не видел и не слышал впереди никакой опасности, но продолжал вжиматься в снег, словно волк в засаде. Он поднял ружье и приготовился стрелять в то, что медленно, крадучись двигалось к нему из этого лесного мрака. В том, что нечто, а точнее, некто приближается, у юного индейца не было ни малейших сомнений. Он был неподвижен, лишь глаза блестели от возбуждения. Минута проходила за минутой, но по-прежнему не было слышно ни звука. Затем откуда-то из кедрового леса донеслось внезапное испуганное щебетание кукши. Это было предупреждение, знак быть наготове. Кто-то мог бы подумать, что птицу спугнула лиса или она вспорхнула, когда мимо прошел карибу или лось. Но для Ваби эти нежные, тревожные звуки совершенно определенно означали, что приближается человек.

В тот же миг он сорвался с места и метнулся в укрытие под сень прибрежных кедров. Некоторое время Ваби крался среди стволов, держась берега речушки; затем вновь остановился, затаившись за вывороченными корнями упавшего дерева, вглядываясь в темное пространство между кедрами. Кто бы там ни двигался, он должен был пройти в нескольких шагах от него. Вдруг застрекотала рыжая белка – намного ближе, чем до того раздался голос кукши. Ваби застыл: ему послышался тихий глухой стук, будто кто-то случайно задел прикладом сухой ствол. Затем в снежном сумраке юному индейцу привиделась неясная тень. Она возникла в метели и снова исчезла, а затем появилась снова – намного отчетливее, чем раньше. Никаких сомнений не было: некто, вспугнув кукшу, медленно и беззвучно приближался.

Ваби вскинул к плечу винтовку. Его палец коснулся спускового крючка – одно легкое движение лежало между жизнью и смертью. Но Ваби слишком долго жил в Великой Белой Пустыне, чтобы спешить стрелять. Он продолжал следить за тенью, которая ярд за ярдом приближалась к нему. Вот она разделилась – теперь стало ясно, что через лес идут двое мужчин. Они крались пригнувшись, как будто в любой миг ожидая нападения. Сердце Ваби радостно забилось. Похоже, Мукоки и Род все еще живы, иначе зачем бы вунги проявляли подобную осторожность! Но тут ответ сам собой явился в его мозгу, и Ваби похолодел. Вунги расправились с его друзьями, а теперь крадутся обратно по их следу, чтобы убить его…

Очень медленно и плавно палец молодого индейца начал давить на спусковой крючок его винтовки. Пусть пройдут еще дюжину футов, а затем…

Тени вдруг остановились. Их головы сблизились, словно что-то обсуждая. До них оставалось не более двадцати ярдов. Ваби чуть опустил винтовку и начал вслушиваться в их неразборчивое бормотание. Наконец до него донесся обрывок фразы на английском:

– …Все в порядке!

Конечно, это произнес не один из вунгов. Но тогда…

– Хоу, Муки! – тихо позвал Ваби. – Род!

В следующий миг трое охотников на волков уже сжимали друг друга в объятиях. Род был смертельно бледен, а бронзовое лицо Мукоки застыло, ясно показывая, в каком огромном напряжении находились эти двое.

– Это ты стрелять? – шепотом спросил Мукоки.

– Нет! – Глаза Ваби широко распахнулись от изумления. – Разве не ты?

– Нет!

Всего одно слово наполнило происходящее совершенно новым смыслом. Кто же сделал эти пять выстрелов? Охотники озадаченно уставились друг на друга. Не говоря ни слова, Мукоки многозначительно ткнул пальцем в сторону русла реки за кедрами. Он, видимо, полагал, что выстрелы донеслись оттуда, но Ваби покачал головой:

– Я не видел следов. Никто не переходил через реку.

– Я решил, они там! – прошептал Род, указывая в сторону леса. – Но Муки сказал – нет.

Довольно долго они оставались на месте и прислушивались. Наконец примерно в полумиле раздался вой одинокого волка. Ваби кинул взгляд на Муки:

– Волк напал на человеческий след. Но я там не проходил!

– И мы тоже, – отозвался Род.

Кроме этого протяжного воя, ничто больше не нарушало тишину приближающейся ночи. Мукоки первым повернулся и двинулся дальше вверх по ручью, остальные последовали за ним. Речушка, вдоль которой они шли, через несколько миль превратилась в узкий ручей, стиснутый крутыми стенами скалистого ущелья. Вода здесь грохотала между валунами, так что больше по руслу идти было невозможно. Вскоре в исполинской каменной стене возник пролом, куда и вели следы Мукоки и Рода. Десять минут – и все трое вскарабкались на гребень, где с подветренной стороны большой скалы еще тлел костер. Здесь старый индеец и его спутник разбили лагерь и ждали Вабигуна, когда услышали выстрелы. Мукоки тоже решил, что на Ваби напали из засады, и поспешил на помощь.

Под скалой был сложен уютный шалаш из благоухающих сосновых веток. У костра лежал большой запеченный кусок оленины: Мукоки уронил его при звуке выстрелов. Место для лагеря было выбрано безупречно. После долгого тяжелого дня в пути сквозь метель молодые охотники глядели на него с удовольствием, которое не могло омрачить даже осознание, что враги где-то неподалеку. Ваби и Род уже разводили заново костер, когда их внимание привлекло странное поведение Мукоки. Старый воин ничем не помогал им: он стоял, опершись на винтовку, безмолвный и неподвижный, с молчаливым неодобрением наблюдая за их усилиями. Ваби, стоя на колене, вопросительно взглянул на него.

– Не разводить огонь, – качая головой, сказал старый индеец. – Нельзя здесь оставаться. Идти дальше – за гору!

Мукоки вытянул длинную руку, указывая на север.

– Река здесь течь через скалы, много шума, – продолжил он. – Делать водопады, потом хорошее болото для лосей. Потом опять широкий, ровный. Мы сейчас идти через хребет. Всю ночь будет снег. Утром вунги приходить – не найти наш след. Оставаться здесь, выступить утром – оставлять след, хорошо видно!

Ваби поднялся на ноги. На его лице отразилось глубокое разочарование. С самого рассвета он не присел, а часть пути вообще проделал бегом и сейчас настолько устал, что был готов подвергнуться опасности ради отдыха и горячего ужина.

Род, хоть его путь был короче, чувствовал себя еще хуже. Несколько мгновений парни мрачно смотрели друг на друга, и в их взглядах отчетливо читалось все, что они думали в этот миг о Мукоки. Однако Ваби был достаточно мудр, чтобы не спорить со старым следопытом. Если Мукоки сказал, что здесь оставаться опасно, – что ж, значит, так оно и есть, и глупо закрывать на это глаза. Мукоки был одним из самых опытных охотников своего племени, и во всем, что касалось жизни в лесу, Ваби безоговорочно доверял ему. Поэтому молодой индеец ободряюще улыбнулся Роду, которому явно требовалась поддержка, и начал заново собирать рюкзак, который только-только снял с плеч несколько минут назад.

– Вершина не очень далеко. Две-три мили – и делать лагерь, – добавил Мукоки. – Идти медленно. Потом плотно ужинать.

Из санок, на которых охотники тащили бо́льшую часть снаряжения, успели достать всего несколько вещей. Мукоки упаковал их снова, и троица путешественников двинулась в путь. Теперь им предстояло преодолеть хребет одной из тех диких и живописных возвышенностей, которые в Канадской Белой Пустыне называют горами. Ваби, сгибаясь под тяжестью рюкзака, шагал первым. Он выбирал самую гладкую дорогу для саней и подрубал топором мешающие тонкие деревца. В дюжине футов за ним следовал Мукоки, волоча сани. За санями, надежно привязанный крепкой веревкой из лосиной шкуры, трусил Волк. Род, бесполезный в прокладывании тропы, с самым легким рюкзаком за плечами замыкал процессию.

Сумерки быстро сгущались. Хотя до Ваби было не более десяти ярдов, Род изредка видел только его мелькающий силуэт. Мукоки, согнувшийся под тяжестью упряжки, был почти незаметен. Только Волк оказался достаточно близко, чтобы составить компанию измученному и подавленному юноше. Еще утром Род был полон энтузиазма, но сейчас он отдал бы что угодно, чтобы хоть на одну ночь вернуться в факторию, к милой Миннетаки. Род представил, как они сидят у очага и очаровательная девушка рассказывает ему какую-нибудь индейскую легенду о птице или звере, встреченном в этот день…

Видение Вабинош-Хауса вылетело из головы Родерика самым неожиданным и неприятным образом. Мукоки на миг остановился. Род, замечтавшись и не заметив этого, продолжил идти, налетел на сани и с размаху упал на них, заодно сбив с ног и Мукоки. Ваби, бегом вернувшись назад, обнаружил кучу-малу из людей и вещей; Род ворочался внизу, а упавший на него Мукоки пытался выпутаться из постромок санной упряжи. В каком-то смысле эта небольшая авария даже пошла на пользу: Ваби, обладавший чувством юмора, присущим скорее белому человеку, чем индейцу, принялся хохотать во все горло, и Род, когда ему помогли встать и вытряхнуть снег из ушей, присоединился к нему.

Чем выше они поднимались, тем сильнее сужался гребень. Слева, далеко внизу, грохотала река. Род понял, что они идут совсем рядом с пропастью. Хаотические груды валунов и обломков скал, сброшенных со склонов гор катаклизмами минувших тысячелетий, сильно мешали путешественникам. Приходилось делать каждый шаг с особой осторожностью. Рев потока становился все громче и громче. Роду казалось, он различает массивную черную тень, что возвышалась над ними, уходя в небо.

Несколько шагов спустя Мукоки поменялся с Вабигуном и пошел первым.

– Муки был здесь раньше! – крикнул Ваби на ухо Роду. Его голос почти тонул в оглушительном грохоте. – Мы там, где река падает с горы!

Охваченный волнением, Род забыл об усталости. В самых смелых мечтах о приключениях он не воображал себе ничего подобного. Каждый шаг приближал их к краю бездонной пропасти, в которую низвергалась грохочущая река, однако вокруг было по-прежнему ничего не видно. Родерик напрягал зрение и слух, каждое мгновение ожидая услышать предостерегающий окрик Мукоки. Наконец по правую руку из тьмы проступила огромная тень. Род наконец осознал, где находится. Они поднимались уже не по хребту, а по горному карнизу: слева – пропасть и шум потока, справа – отвесная скальная стена. Насколько широк был этот карниз? Под ноги Роду подвернулась какая-то палка; он поднял ее и бросил в темноту слева. На миг он остановился, прислушиваясь, но звука удара так и не дождался. Значит, пропасть была совсем рядом! Холодок пробежал по спине юноши. Да уж, ничего подобного не испытаешь, гуляя по городским улицам!

Вокруг по-прежнему царила тьма, но Род чувствовал, что тропа идет вверх. Он слышал, как тяжело дышит Ваби, толкая груженые сани, и устремился вперед, чтобы хоть немного помочь ему. Они поднимались еще около получаса, пока шум водопада не начал постепенно отдаляться. Скальная стена справа тоже исчезла. Спустя пять минут Мукоки объявил привал.

– Вершина, – бросил он. – Делать лагерь здесь.

Род не смог сдержать радостного возгласа. Ваби со стоном облегчения сбросил с себя упряжь. Только не знающий усталости Мукоки сразу принялся искать удобное место для ночевки, и после краткой передышки юноши присоединились к нему. Вскоре было выбрано подходящее место, укрытое от ветра выступом скалы. Пока Мукоки расчищал его от снега, Род и Ваби вооружились топорами и отправились в ближайший сосняк нарубить пахучих ветвей для шалаша. Не прошло и часа, как лагерь был разбит и языки костра, потрескивая, устремились в черное небо.

В первый раз с тех пор, как покинули заброшенный лагерь по ту сторону хребта, охотники осознали, насколько они голодны. Мукоки сразу же принялся готовить ужин, а Род и Ваби пошли на поиски дров. К счастью, рядом обнаружились несколько высохших тополей – лучшее в мире топливо для костра. К тому времени, как оленина и кофе были готовы, друзья притащили целую гору дров, которой с запасом хватило бы на ночь.

Мукоки устроил костер между входом в шалаш и скалой, так что жар огня, отраженный от каменной поверхности, возвращался к охотникам, окутывая их живительным теплом и озаряя золотистым сиянием. Обволакивающее тепло и сытная пища оказали на Рода мощное воздействие: едва закончив ужин, он ощутил, что его непреодолимо клонит в сон. Засыпая на ходу, он забрался в шалаш, зарылся в груду ветвей и мгновенно погрузился в забытье. Последнее, что он видел, – как Мукоки подкладывает дрова в костер и пламя взвивается на дюжину футов, выхватывая из холодной темноты таинственный хаос диких скал.

Глава VII

Танец оленей

Ночь выдалась скверной и беспокойной для Родерика Дрю. Предыдущий день измотал его до последнего предела; каждый мускул ныл, мешая спать. Пока Ваби и Мукоки, привычные к подобным испытаниям, спали как убитые, городской парень Род мучился от странных безумных кошмаров, от которых часто пробуждался. Несколько раз он резко садился в своей куче сосновых веток, пытаясь понять, где находится, и постепенно с облегчением осознавал, что разбудившие его жуткие видения – всего лишь сон.

Проснувшись чуть ли не в десятый раз за ночь, Род приподнялся на лежанке, и тут ему показалось, что он слышит снаружи шаги. Он потянулся, протер глаза, прислушался, однако было тихо. Его товарищи спали крепким сном. «Показалось», – решил Род и снова улегся на сосновые ветки. Однако не прошло и нескольких мгновений, как он подскочил как ужаленный. Сомнений быть не могло: совсем близко от хижины снег поскрипывал под чьими-то осторожными шагами…

Затаив дыхание, Род внимательно слушал… Ни единый звук не нарушал тишины, только в костре потрескивали головешки. Неужели все-таки приснилось?

Полностью проснувшись, с широко распахнутыми глазами Род медленно поднялся с постели. Все его мускулы были напряжены в ожидании возможной драки. Некто ходил позади хижины: приближался, удалялся, затем останавливался… Догорающий костер продолжал отбрасывать красноватые блики на отвесную стену скалы. В этом неверном свете Род разглядел что-то движущееся. Незнакомец ползком подбирался к спящему шалашу.

В первый миг юноша застыл на месте как парализованный. У него тут же промелькнула мысль, что вунги все же выследили их и теперь подкрадываются к спящим. Его рука случайно коснулась ружья Ваби, и Род вздрогнул от прикосновения к холодному железу.

Будить товарищей было слишком поздно. В тот миг, когда Род схватил ружье, ползущая фигура вдруг поднялась, словно собираясь прыгнуть. Выстрел прозвучал как раскат грома. Крик боли – и через миг все уже были на ногах.

– На нас напали! – закричал Род. – Скорее! Ваби, Мукоки!

Он так и стоял на одном колене, с прижатым к щеке дымящимся ружьем, направленным в сторону скалы. В сумраке, поодаль от костра, кто-то корчился в снегу в предсмертных муках.

Жилистая фигура старого индейца опустилась на колено рядом с Родом, подняв ружье, а у них над головой встал Ваби, направляя в темноту свой огромный револьвер.

После минуты напряженного ожидания Ваби прошептал:

– Похоже, ушли.

Род, дрожа от волнения, ответил:

– Я убил одного.

Мукоки отступил, проделал отверстие в задней стенке шалаша и выскользнул наружу, держа винтовку наготове. Ваби и Род слышали, как скрипит снег под его ногами. Старый воин фут за футом крался во мраке. Вот он уже рядом со скалой…

Молодые охотники увидели, как Мукоки внезапно выпрямился, и услышали тихое хихиканье. Затем индеец наклонился, поднял что-то с земли и швырнул в сторону костра.

– Много большой вунга! Род убить славный толстый рысь!

Род издал стон разочарования и упал навзничь на кучу веток. Ваби испустил боевой вопль, эхом раскатившийся в ночи. Лицо Мукоки расплылось в широкой ухмылке.

– Много-много вунга! – повторил он, посмеиваясь. – Славный толстый рысь, хороший выстрел – прямо в морда! Мукоки кажется, совсем не похож на бандит-вунга!

Род наконец выбрался из шалаша, чтобы взглянуть на свою жертву. Вид у него был пристыженный, щеки раскраснелись, на губах играла смущенная улыбка.

– Давайте, смейтесь надо мной! – заявил он с вызовом. – А если бы это были вунги? Ей-богу, если на нас опять кто-нибудь нападет, я и пальцем не шевельну! Будет ваш черед отбиваться!

Впрочем, несмотря на насмешки друзей, Род безмерно гордился своим метким выстрелом. Рысь была довольно крупным хищником; очевидно, ее привлек запах остатков ужина у костра. Ее осторожные шаги и услышал Род. Что касается Волка, едва почуяв рысь, он спрятался и сидел тихо, отлично представляя, чем ему грозит встреча с заклятым врагом его племени.

Мукоки, не теряя времени, с индейской сноровкой принялся снимать шкуру с еще теплого животного.

– Идите спать, – сказал он юношам. – Я опять разводить большой костер, а потом спать тоже.

От этого приключения была по крайней мере одна польза: оно избавило Рода от ночных кошмаров. Он крепко заснул и на следующее утро проснулся поздно. День был ясный, солнце сияло в чистом небе. Ваби и старый индеец готовили завтрак у костра. Ваби весело насвистывал, и этот свист, как ничто другое, убедил Рода, что теперь вунгов опасаться нечего. Стряхнув остатки сна, молодой охотник присоединился к товарищам.

Вокруг, куда ни посмотри, простирался зимний пейзаж. Скалы и лес, укрытые глубоким снегом, ослепительно сверкали на солнце. Только теперь Род увидел Север во всем его величии. Лагерь был разбит на самой вершине хребта, и перед глазами юноши миля за милей разворачивалась бескрайняя Белая Пустыня, простиравшаяся до самого Гудзонова залива. Не находя слов, Род смотрел вниз: леса чередовались с холмами и долинами, лента реки уходила вдаль, теряясь в дымке, заснеженные озера белели в темной рамке сосновых рощ… Это была вовсе не та мрачная дикая глушь, о которой он читал в книгах. То, что Род видел перед собой, было прекрасно так, что захватывало дух. Сердце юноши учащенно билось, кровь приливала к щекам, в груди стало тесно от восторга.

Мукоки тихо подошел к нему и низким гортанным голосом произнес:

– Двадцать тысяч лосей – там, внизу! Двадцать тысяч карибу-у-у! На двадцать тысяч миль нет дом, нет человек!

Родерик, чувствуя, как по коже пробегают мурашки, заглянул в лицо старому охотнику. В глазах Мукоки появился странный, загадочный блеск. Он впивался взглядом в бесконечные дали, словно его зрение было способно проникнуть далеко за горизонт – все дальше и дальше, до голых диких скал Гудзонова залива.

Ваби подошел к Роду и положил ему руку на плечо.

– Муки там родился, – сказал он. – Очень далеко, отсюда не разглядеть его родные края. В тех землях он рос и постигал охотничью науку. Видишь огромную гору вдали? Отсюда ее можно принять за облако. До нее тридцать миль! А вон то озеро – правда, кажется, что до него не больше ружейного выстрела? А на самом деле оно в пяти милях отсюда. Если через него пойдет волк, лось или карибу, мы легко его увидим.

Несколько мгновений все трое стояли молча. Затем Ваби и Мукоки вернулись к приготовлению завтрака, а Род, словно околдованный, стоял, смотрел и размышлял. Какие неразгаданные тайны, какие ненаписанные еще книги, какие скрытые сокровища хранит этот необъятный Север? Никогда прежде сюда не ступала нога белого человека, а туземные племена тысячи и тысячи лет ведут здесь точно такую же жизнь, как их доисторические предки…

Когда Рода позвали завтракать, он почти с сожалением оторвался от своих мечтаний, что, впрочем, никак не отразилось на его аппетите, и он с удовольствием принял участие в утренней трапезе. Тем временем Ваби и Мукоки приняли решение сегодня не идти дальше, а провести в этом лагере весь день до следующего утра. Тому было несколько причин.

– Дальше нам не пройти без снегоступов, – объяснил другу Ваби. – И нам придется взять выходной, чтобы научить тебя ими пользоваться. Кроме того, снег занес все звериные тропы. Лоси, карибу, а особенно волки и другие хищники не высунут нос наружу до вечера. Пойдем сейчас – никого не найдем и, главное, не сможем узнать, какого рода дичь здесь водится. Это сейчас самое важное. Завтра-послезавтра мы уже сумеем разобраться, кто тут обитает и в каком количестве, и уж тогда разобьем зимний лагерь.

– Значит, вы решили, что мы уже далеко оторвались от вунгов? – спросил Род.

Мукоки хмыкнул:

– Вунги не идти через горы. Полно отличный охотничий угодья позади. Они оставаться там.

Пока длился завтрак, Род забрасывал индейцев сотнями вопросов о той бескрайней неизведанной глуши, куда им предстояло идти, и каждый их ответ только подстегивал его желание скорее выступить в поход. Сразу после еды Род потребовал, чтобы его научили ходить на снегоступах, и весь следующий час Ваби и Мукоки водили его взад-вперед по гребню горы, подсказывая, как ставить ноги, аплодируя, когда он делал успехи, и безмерно веселясь, когда он вверх тормашками летел в снег. К полудню Род ощутил, что уже вполне освоил этот способ передвижения.

День проходил чрезвычайно приятно, однако Род наконец заметил, что Ваби временами что-то беспокоит. Застав друга одиноко сидящим в шалаше в мрачных раздумьях, Род потребовал объяснений:

– В чем дело, Ваби? Что идет не так?

Ваби тут же вскочил на ноги.

– Род, тебе когда-нибудь снились вещие сны? – спросил он с усмешкой. – Мне, кажется, один такой приснился прошлой ночью, и теперь он очень беспокоит меня. Почему-то не могу перестать тревожиться о людях в фактории, особенно о Миннетаки. Ты, конечно, скажешь, что все это чушь собачья… Погоди-ка… Слышишь? Это свистит Мукоки!

Вскоре и сам старый индеец появился из-за выступа скалы.

– Смотреть, очень смешно! – тихо позвал он. – Ходить сюда, смотреть, быстро!

Он обернулся и бросился к краю хребта. Парни устремились за ним.

– Карибу! – прошептал Мукоки, указывая вниз. – Много карибу играть!

Примерно в миле от них, на равнине, раскинувшейся между горой и опушкой леса, около полудюжины животных развлекались самым удивительным образом. Тогда Род впервые толком увидел карибу – канадского северного оленя, о котором так много читал. Карибу встречались за полярным кругом столь же часто, как обычные олени в более южных широтах. В этот миг они предавались удивительной игре, известной в окрестностях Гудзонова залива как танец карибу.

– Что это они вытворяют? – взволнованно спросил Род.

– Веселиться как безумный! – хихикнул Мукоки, притягивая его поближе к скале, которая скрывала их от оленей.

Ваби облизнул палец и поднял его над головой – самый верный индейский способ определить направление ветра. Та сторона пальца, куда ветер не попадал, оставалась влажной, а противоположная, обдуваемая им, быстро высыхала.

– Ветер в нашу сторону, Муки, – объявил он. – Можно попробовать подстрелить оленя. Ступай! Мы с Родом останемся здесь и за тобой понаблюдаем.

Краем уха Род слышал, как Мукоки тихо ходил к лагерю за винтовкой, но глаза юноши ни на миг не отрывались от диковинного зрелища внизу, на равнине. К играющим карибу тем временем присоединились еще двое. Род видел, как солнце вспыхивает на их раскидистых рогах, когда они внезапно запрокидывают головы. Трое или четверо карибу вдруг помчались вдаль так быстро, словно их преследовал самый кровожадный враг. Пролетев ярдов триста, они столь же внезапно остановились, будто враг выскочил из засады прямо перед ними, круто развернулись и опрометью кинулись обратно к стаду. Олени проделывали такие штуки по двое, по трое, снова и снова. Беготню карибу чередовали с причудливыми плясками. Не будь Род так изумлен, он хохотал бы от души, как Ваби за его спиной. Очередной олень выскакивал на открытое место и принимался кружиться, прыгать, лягаться, разбрасывая вокруг себя снег. Наконец он прыгал в воздух, растопырив в разные стороны все четыре ноги, словно задавшись целью рассмешить все стадо, а потом стремглав уносился вдаль, в очередной безумный забег, и несколько оленей устремлялись за ним по пятам.

– Карибу – самые забавные, быстрые и сообразительные животные на Севере, – сказал Ваби. – Если ветер от охотника, они могут учуять его даже за горой и услышать за полмили. Смотри!

Ваби указал вниз. Мукоки между тем уже спустился к подножию хребта и теперь двигался прямо к карибу.

– Черт возьми, они же его заметят! – вырвалось у Рода.

– Нет, если Мукоки себя не выдаст, – улыбнулся молодой индеец. – Ты не забыл, что мы смотрим с высоты? Равнина отсюда кажется гладкой и ровной, но на самом деле там полно кустарника. Могу поспорить, Мукоки ничего не видит дальше ста ярдов перед собой. Он верно взял направление и идет словно по просеке, но, пока не выйдет из кустарника, он не увидит карибу, и они его тоже.

С каждой минутой волнение Рода усиливалось. Сидя наверху, он наблюдал, как шаг за шагом, словно на карте, перед ним разыгрывалась охотничья игра. Не часто белому парню удается увидеть подобное! Перед ним словно раскинулась сцена, созданная самой природой, где всякий куст, всякий камень должны были сыграть свою роль. Каждый акт этой драмы разворачивался прямо у него на глазах.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Юноши заметили, как Мукоки остановился, приподнялся и вскинул руку, чтобы проверить направление ветра. Затем он снова пригнулся почти к самой земле и продолжил медленно и плавно, фут за футом, подкрадываться к карибу.

– Он не видит их, но слышит! – прошептал Ваби. – Смотри, прикладывает ухо к земле. Теперь он опять на верном пути. Старый добрый Муки!

Индеец пополз дальше. От волнения Род сжал кулаки; ему не хватало воздуха. Неужели Мукоки никогда не выстрелит?! Сверху казалось, что он уже в двух шагах от стада!

– До карибу еще далеко, Ваби?

– Примерно четыреста ярдов. Слишком рискованно, можно промахнуться. И Муки еще не видит оленей.

Род схватил товарища за руку:

– Смотри! Вот, сейчас!

Мукоки остановился. Медленно, почти не двигаясь, он опустился в снег. С вершины хребта он казался не более чем черным пятнышком. Все карибу вдруг застыли в разгар игры, почуяв близкую опасность. В тот же миг грохнул выстрел.

– Ай, плохо! – воскликнул Ваби, вскакивая на ноги.

Все восемь карибу уносились вдаль через равнину. Последовал еще выстрел, потом еще три подряд. Одно из убегающих животных упало, но потом вскочило и кинулось вслед за остальными. Ударил последний, пятый выстрел. Раненый олень снова упал, попытался подняться – и рухнул окончательно.

– Отлично! Муки взял его с пятисот ярдов! – смеясь, с облегчением воскликнул Ваби. – Сегодня на ужин у нас будет свежий стейк!

Мукоки, уже не таясь, вышел на равнину и перезарядил винтовку. Затем он быстро пересек оленью «танцевальную площадку», теперь красную от крови, вытащил нож и склонился над горлом раненого карибу.

– Я спущусь, немного помогу ему, – сказал Ваби. – Ты не ходи, у тебя болят ноги, а подъем тяжелый; лучше разведи огонь побольше, мы скоро принесем мясо.

Весь следующий час Род собирал дрова на ночь и заодно тренировался ходить на снегоступах. Его восхищало, как легко и быстро он способен на них перемещаться; и Род радовался, что способен, как остальные, пройти двадцать миль за день. Совсем неплохо для городского парня!

Предоставленный своим мыслям, Род в какой-то миг обнаружил, что с тревогой размышляет о вунгах и Миннетаки. Почему беспокоился Ваби? Неужели его так растревожил обычный сон? Роду не верилось: должно быть, была еще какая-то причина для страха, о которой он не знал. Да и почему бы вунгам не перебраться через хребет, как это сделали они сами? Род задавал себе этот вопрос десятки раз в течение дня, хотя Мукоки и Ваби, покинув земли вунгов, выглядели вполне беспечными.

Глава VIII

Как Мукоки потревожил древние скелеты

Уже смеркалось, когда Ваби и старый индеец вернулись с мясом карибу. Не теряя времени, принялись готовить ужин: завтра охотникам предстоял долгий день. Они предполагали выйти с рассветом и, вероятно, идти до самой темноты. Всем не терпелось приступить к зимней охоте. Не только у Мукоки загорались глаза при виде каждого нового звериного следа на снегу. Даже Волк то и дело с волнением вытягивал шею, поднимал морду и принюхивался, точно готовясь к той важной роли, которую ему предстояло сыграть.

– С завтрашнего дня – если ты, конечно, выдержишь – мы будем проходить по двадцать пять – тридцать миль в день, – говорил Ваби, поглядывая на Рода поверх куска жареной оленины. – Возможно, мы найдем хорошие охотничьи угодья уже завтра к полудню, а может, нам придется идти еще два или три дня. Потом устроим зимнюю стоянку, и начнется веселье!

Той ночью Роду показалось, что он едва заснул на своем ложе из сосновых веток, когда кто-то принялся его трясти. Открыв глаза, он увидел веселое лицо Ваби, озаренное отблесками костра.

– Подъем! – с улыбкой воскликнул индеец. – Шевелись, Род. Завтрак готов, вещи собраны, а ты все еще спишь. Что же тебе такое снится?

– Миннетаки! – не моргнув глазом отвечал его друг.

Минуту спустя он уже был снаружи – поправлял одежду и приглаживал взъерошенные волосы. Еще не рассвело; поглядев на часы, Род узнал время – четыре утра. Муки накрыл завтрак на плоском камне у костра и, не теряя ни минуты, приступил к еде.

Небо едва начинало светлеть, когда маленький отряд покинул стоянку. Острее, чем когда-либо, Род теперь чувствовал потерю винчестера. Как же он вступит в охотничий рай без оружия? Он был так огорчен, что поделился чувствами с Ваби. Тот немедленно предложил отличное решение: они будут попеременно пользоваться его винчестером. Большой револьвер тоже будет переходить из рук в руки, так что никто из друзей не останется безоружным. Это решение сняло тяжкое бремя с души Рода; вдобавок Ваби настоял, чтобы его друг взял ружье первым.

Спустившись со скалистого гребня в долину, покрытую глубоким снегом, парни вместе впряглись в сани, а Мукоки пошел первым, прокладывая тропу. Когда стало светлее, Род вдруг осознал, что не может отвести глаз от старого индейца. Мукоки был не только знаменитым следопытом – в своем племени он известен искусством прокладывать тропы. В открытой низине, по которой сейчас пробирались охотники, Мукоки оказался в своей стихии. Снег так и летел из-под его снегоступов, оставляя позади ровную, широкую, хорошо утоптанную дорогу, так что парням не грозило проваливаться в рыхлые сугробы при каждом шаге.

Отойдя около полумили от горного хребта, Мукоки остановился, поджидая, пока его догонят остальные.

– Лось! – крикнул он, указывая на характерный след на снегу.

– Смотри, Род: снег еще не слежался там, где он прошел, – сказал Ваби. – Видишь, снежинки с краев осыпаются во вмятину? Старый здоровенный лось прошел тут меньше часа назад!

Чем дальше продвигались охотники, тем больше признаков лесной жизни появлялось вокруг. Они дважды пересекли след лисы; чуть дальше им попалось место, где маленькая злодейка задрала крупного белого кролика. Снег был покрыт ошметками шерсти и пятнами крови, часть тушки осталась недоеденной. Ваби, забыв о том, что они решили не терять времени даром, остановился и принялся рассматривать место лисьего пиршества.

– Эх, если бы узнать, какая это была лиса! – воскликнул он, обращаясь к Роду. – Но это невозможно. Все лисьи следы одинаковы. Если бы мы могли различать лисиц по следам, то сколотили бы целое состояние!

– О чем ты, не пойму? – спросил Род.

У Мукоки слова Ваби вызвали только одобрительную ухмылку.

– Если это красная лиса, то есть обычная рыжая, то ее шкура стоит всего десять-двадцать долларов, – объяснил молодой индеец. – Чернобурка стоит примерно пятьдесят долларов; крестовка – серебристо-черная – от семидесяти пяти до ста. А уж если…

– Большой серебристый лиса – большой куча серебра! – усмехаясь, подхватил Мукоки.

– Да, серебристая лиса стоит очень дорого, – подтвердил Ваби. – Обычная шкура – от двухсот долларов, безупречная – от пятисот до тысячи! Теперь понимаешь, как было бы здорово, если бы лисиц можно было различать по следам? За чернобуркой, крестовкой или серебристой лисой мы бы погонялись. Но почти наверняка та лиса – самая обычная…

С каждым шагом возрастали знания Рода о дикой природе и ее обитателях. Он впервые увидел волчьи следы, напоминающие крупные собачьи, изящные отпечатки копыт благородного оленя и смазанные следы рыси. Он смотрел на круглый отпечаток копыта лося размером с человеческую голову и пытался вообразить величину самого зверя. Роду рассказали, как отличить следы маленького лося от взрослого карибу. Каждая миля приносила что-то новое.

Раз пять за утро охотники устраивали короткие привалы. К полудню Ваби прикинул, что они прошли двадцать миль. Род очень устал, но заявил, что легко пройдет еще с десяток.

К вечеру вид местности изменился. Река, вдоль которой они двигались, теперь превратилась в бурный поток, стиснутый обледеневшими берегами. По сторонам поднимались заросшие соснами холмы, высились нагромождения скал, то и дело попадались огромные валуны. С каждой милей лесная страна становилась все живописнее. В нескольких милях к востоку поднималась высокая острая скалистая гряда. Начали часто попадаться маленькие замерзшие озера и ручьи.

С каждым шагом охотничий азарт Ваби и его спутников все возрастал. Их окружали бесчисленные свидетельства того, что здесь обитает множество пушных зверей. Пора было выбирать наилучшее место для зимней стоянки, и они пошли медленнее, внимательно глядя по сторонам.

Поднявшись на огромный пологий холм, охотники остановились наверху, захваченные открывшимся перед ними необычным видом. В углублении на вершине холма, будто в чаше, лежала круглая лощина в дюжину акров с небольшим озером в середине. Кедры, сосны и березы окружали озеро плотной стеной. Можно было тысячу раз пройти мимо холма и не увидеть этот райский уголок, заметный лишь с самой его вершины.

Не говоря ни слова, Мукоки сбросил с плеч тяжелый рюкзак. Род последовал его примеру, Ваби отстегнул постромки саней. Волк, натягивая ремень, жадно вглядывался в сторону лощины, словно чувствуя, что именно там будет их зимнее обиталище.

– Что скажешь, Муки? – наконец нарушил молчание Ваби.

Мукоки усмехнулся с явным удовлетворением:

– Отлично. Нет плохой ветер. Много дров, много вода.

Освободившись от ноши и оставив Волка привязанным к саням, охотники спустились к озеру. Но едва они подошли к нему, Ваби резко остановился и, указывая на дальний берег, воскликнул:

– Глядите!

В сотне ярдов от них, почти скрытая деревьями, виднелась хижина. Даже с того места, где они стояли, было ясно, что она давно заброшена. Дом окружали высокие сугробы, над крышей не поднимался дым. Никаких признаков жизни ни внутри, ни снаружи.

Охотники медленно подошли поближе. Ясно, что хижину построили очень давно. Нижние бревна уже начинали гнить, на крыше пустили корни молодые деревца. Дощатая дверь, выходившая на озеро, была заперта, а единственное окно, глядевшее в ту же сторону, закрывали ставни.

Мукоки попробовал открыть дверь, но у него ничего не вышло. Очевидно, дверь была заперта накрепко, причем изнутри.

Любопытство охотников сменилось настороженным удивлением. Если в хижине пусто, то кто же запер дверь и ставни?

Несколько мгновений все трое стояли молча.

– Странное дело, – пробормотал Ваби.

Мукоки согнулся возле двери, прислушиваясь, но изнутри не доносилось ни звука. Тогда он снял снегоступы, взял топор и подошел к окну.

Дюжина ударов – и один ставень треснул. Мукоки приблизил нос к пробитому им отверстию и с подозрением принюхался. В ноздри ему ударил спертый сырой воздух, но внутри по-прежнему царила тишина. Тогда старый индеец снова принялся за дело. Разбив остатки ставней, он подтянулся, просунул внутрь голову и плечи и так застыл, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.

– Давай, Муки, залезай, – торопил его стоявший позади Ваби.

Однако Муки ничего ему не ответил. Целую минуту он оставался неподвижным и безмолвным как камень. Затем очень медленно, словно опасаясь разбудить спящего, он опустился на землю. Когда Мукоки повернулся к молодым охотникам, на его лице было такое выражение, какого Ваби отродясь не видел.

– В чем дело, Мукоки?

Старый индеец судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха, и прохрипел:

– Там внутри мертвый! Чертова куча мертвецы!

Глава IX

Как Родерик нашел мешочек из оленьей кожи

Затаив дыхание, Род и Ваби смотрели на старого воина, и веря, и не веря ему. Непривычное выражение его лица особенно их поразило.

– Чертова куча мертвецы, – повторил Мукоки.

Когда он поднял руку, чтобы смахнуть с лица прилипшую паутинку, Ваби заметил, что рука индейца дрожит.

Юноша усмехнулся и в следующий миг уже сам заглядывал в окно, просунув внутрь плечи и голову. Немного погодя он обернулся, взглянул на Рода и нервно рассмеялся. Он явно тоже был поражен, но не так, как Мукоки, для которого зловещее содержимое хижины, подобно выстрелу в упор, стало полной неожиданностью.

– Загляни туда, Род!

Его друг приблизился к черному провалу окна. Странное ощущение охватило его: сердце сильно билось, но не от страха, а от какого-то неприятного чувства, которому он не мог найти определения. Грудь сдавило, и Род на миг вообще пожалел, что решил заглянуть внутрь. Тем не менее он медленно просунул голову в пролом. Внутри было темно как ночью. Но постепенно глаза Рода привыкали к темноте, и вскоре он уже мог разглядеть дальнюю стену. В глубине комнаты угадывались очертания стола; на полу, рядом с опрокинутым стулом, лежало нечто, напоминающее кучу ветоши. Род покосился вбок, вцепился в подоконник и издал сдавленный крик. Как зачарованный, он уставился на то, что находилось слева от него на расстоянии вытянутой руки. Некогда оно было живым человеком; скалясь в ужасной усмешке, на Рода пустыми глазницами смотрел скелет.

Бледный и дрожащий, Род отскочил от окна.

– Я заметил только одного, – выдохнул он, вспомнив возглас Мукоки.

Ваби, к которому уже вернулось самообладание, рассмеялся и пару раз хлопнул друга по спине. Мукоки только хмыкнул.

– Так надо было оглядеться по сторонам, а не шарахаться от первого же скелета, – насмешливо ответил Ваби. – Хотя тут стыдиться нечего. Богом клянусь, даже Мукоки затрясся, когда их увидел! Полезу внутрь, попробую открыть дверь изнутри.

Без всякого трепета молодой индеец забрался в окно. Род, быстро успокоившись, последовал за ним. Мукоки снова всем весом навалился на дверь. Ваби несколько раз ударил топором – и дверь распахнулась так внезапно, что старый индеец ввалился внутрь, рухнув на колени.

В хижину хлынул поток света. Глаза Рода сами метнулись к скелету возле стены. Тот полулежал, опираясь спиной на бревна, будто человек устроился подремать много лет назад и не проснулся. На полу рядом с этим ужасным обитателем хижины растянулся во весь рост еще один скелет, а под перевернутым стулом обнаружилась куча костей, явно принадлежавших какому-то животному. Род и Ваби, наклонившись, изучали сидящего у стены мертвеца, когда их внимание привлекло восклицание Мукоки. Тот с изумленным видом стоял на коленях рядом со вторым скелетом, указывая пальцем на некий предмет, застрявший среди костей.

– Нож! Они драться – убивать его!

Из того, что было когда-то грудной клеткой, торчала сгнившая рукоять длинного ржавого ножа. Глубоко прорубив плоть и кости жертвы, орудие убийства все еще находилось там, куда его когда-то вонзили.

Род с ошеломленным видом поднял голову.

– Но кто это сделал? – пробормотал он.

Мукоки ухмыльнулся и указал в сторону мертвеца возле стенки:

– Он.

Повинуясь единому порыву, все трое подошли к сидящему скелету. Одна из рук мертвеца покоилась на том, что некогда было ведром, но давно уже полностью сгнило. Костяные пальцы крепко сжимали сверток, похожий на кусок бересты. Другая рука отломилась и лежала на полу. С этой стороны Мукоки оглядел мертвеца особенно внимательно. Вскоре индеец нашел то, что ожидал увидеть: короткую косую зарубку на одном из ребер.

– Этот умереть здесь, – объяснил он. – Ему вонзить нож в ребра. Плохая смерть! Сильно болеть, умирать долго. Плохой удар!

– Тут нечем дышать! – сказал Род. – В этой хижине уже лет сто не открывали дверь.

Мукоки встал, подошел к опрокинутому стулу и поднял звериный череп.

– Собака, – проворчал он. – Дверь, окно закрыта. Мужчины драться, оба убит. Собака умирать от голод.

Пока все трое возвращались по своим следам к тому месту, где Волк охранял сани, богатое воображение Рода рисовало ему картину ужасной трагедии, произошедшей много лет назад в старой хижине. Для Мукоки и Ваби эта пугающая находка была просто очередным событием полной приключений жизни в глуши – чем-то занятным, но не имеющим особого значения. Однако Род, выросший в городе, впервые столкнулся с подобной кровавой жутью, если не считать схватку с индейцами рядом с Вабинош-Хаусом. Он представлял себе смертельную битву в сумрачной хижине, двоих мужчин, сцепившихся в яростном поединке. Он почти наяву видел, как они боролись, слышал крики и звуки ударов. Вот один падает, убитый на месте, а его торжествующий убийца отползает к стене, чтобы встретить смерть немного погодя… И собака! Какую роль в схватке сыграла она? А потом долгие дни сводящего с ума одиночества, муки голода и жажды – и наконец гибель… Эти ужасные, привязчивые картины вспыхивали в мозгу Родерика, и он не мог избавиться от них.

Почему поссорились те двое? Какая причина была у кровавой ночной дуэли? Родерик решил, что дело было ночью, потому что двери и окно были заперты. Многое бы он отдал, чтобы разгадать эту тайну!

На вершине холма Род наконец очнулся и вернулся в реальность. Ваби уже впрягся в сани. Настроение у индейца было отличное.

– Нам здорово повезло! – воскликнул он. – Хижина просто великолепна. Чтобы построить такую же, нам пришлось бы потратить недели две!

– Мы там поселимся? – смутился Род.

– В хижине? Само собой! Она в три раза больше, чем мы построили бы сами. Даже странно, зачем тем парням был нужен на двоих такой большой дом. Как ты думаешь, Мукоки?

Индеец пожал плечами. Ему было достаточно знать, что бывшие обитатели хижины убили друг друга, а насчет прочего он и не собирался строить догадки.

Вскоре у двери хижины была свалена гора зимнего снаряжения.

– А теперь за уборку! – жизнерадостно объявил Ваби. – Муки, помоги мне с костями. Род, осмотри там все как следует. Выбрасывай все, что сочтешь нужным.

Это задание еще больше разожгло любопытство Рода. Теперь он был весь во власти напряженного ожидания. А вдруг он сумеет обнаружить какую-то зацепку, которая поможет им раскрыть тайну давнего преступления? Один вопрос так и стучал в голове у парня. Почему они поссорились? Почему?!

Копаясь в пыльных вещах, Род поймал себя на том, что повторяет этот вопрос вслух. Он пнул старый самодельный стул, собранный из стволов молодых деревьев, раскидал кучу мусора, поднимая тучи пыли каждым движением, и даже вскрикнул от восторга, обнаружив в углу два древних ружья. Их замки покрывал густой слой ржавчины, а стволы были длиной почти с самого Рода. Осторожно, почти нежно, юноша взял в руки одну из этих реликвий ушедшей эпохи.

– Ружья с Гудзонова залива, – сказал Ваби. – Такими пользовались еще до рождения моего отца!

Затаив дыхание, с колотящимся сердцем Род продолжал поиски. Пыльные лохмотья старой одежды – судя по всему, когда-то это были куртка и шляпа – расползлись в его руках, когда он только прикоснулся к ним. На столе громоздились ржавые кастрюли, жестяное ведро, железный чайник, остатки старых ножей, вилок и ложек. На краю стола Род заметил некий сверток. В отличие от прочего тряпья, он не распался в прах, когда его взяли в руки. Рассмотрев находку, Род обнаружил, что это маленький мешочек из оленьей кожи – очень тяжелый! Дрожащими пальцами он сорвал гнилую веревку и высыпал на стол горсть зеленовато-черных камешков, напоминающих окатанную гальку.

– Сюда! – дрогнувшим голосом закричал юноша.

Ваби и Мукоки, убиравшие из дома кости, как раз вернулись в хижину. Ваби подскочил к другу и взвесил один из камешков на ладони:

– Похоже на свинец или…

– Золото! – выдохнул Род.

Сердце его билось как бешеное. Ваби поспешил к свету, вытащил нож и провел по одному из кусочков. Прежде чем Род успел заглянуть ему через плечо, молодой индеец воскликнул:

– Это золотой самородок!

– Так вот почему они дрались! – радостно воскликнул Род.

Он нашел причину убийства! Какой-то миг для него это было важнее, чем сама находка. Зато Ваби и Мукоки тотчас пришли в невиданное возбуждение. Сумка из оленьей кожи была вывернута наизнанку; со стола мигом сметены все остальные предметы; каждый укромный уголок и щель обысканы с огромным энтузиазмом. Все молчали, одержимые лишь одной мыслью: найти, найти еще золото! Так этот драгоценный металл разжигает искры тайного огня, той жажды, что скрывается в каждом человеке. Род тоже присоединился к поискам. Каждая тряпка, каждая пыльная куча ветоши, все бесформенные обломки были просеяны, рассортированы, раскиданы по полу. Однако новых находок не обнаружено. Примерно через час трое охотников прекратили поиски, не в силах скрыть острое разочарование.

– Похоже, это все, что есть, – признал Ваби.

Это была самая длинная фраза, которую он произнес за последние полчаса.

– Надо будет сделать еще кое-что. Вычистим хижину, а завтра снимем старый пол. Кто знает, что там под ним окажется? И в любом случае его надо перестилать. Уже смеркается. Если хотим устроить себе годное место для ночлега, надо поторопиться.

Не теряя времени, охотники принялись очищать хижину от древнего хлама. К закату бревенчатый пол был устелен сосновыми ветками, поверх развернуты одеяла, рюкзаки и припасы аккуратно сложены в углу – как выразился Ваби, «удобно, словно в каюте». Напротив открытой двери был разведен большой костер. Исходящие от него свет и тепло придавали уюта заброшенной хижине. А когда внутри зажгли еще пару свечей, эту ночевку признали самой комфортабельной с начала путешествия. Мукоки устроил на ужин настоящее пиршество: жареная оленина, холодные бобы, приготовленные старым индейцем на предыдущем привале, лепешки и горячий кофе. Трое охотников накинулись на лакомства так, словно не ели целую неделю.

Прошедший день был долгим и трудным, но пережитое волнение мешало им сразу после ужина завернуться в одеяла и заснуть, как они поступали раньше. Путешествие подошло к концу, самые тяжелые испытания позади. Новая жизнь – самая счастливая из возможных – уже начиналась. Завтра им не нужно целый день идти через лес. Лагерь разбит, и можно приступать к увлекательному делу, ради которого они и прошли столь долгий путь. А вечерами они могут отдыхать и заниматься чем угодно.

Тем вечером Род, Мукоки и Ваби засиделись допоздна. Несколько часов они разговаривали, подкидывая дрова в ревущий перед дверью костер. Их беседа раз за разом возвращалась к произошедшей в хижине трагедии. Много раз они по очереди взвешивали в ладонях золотые самородки – полфунта драгоценных грязных комочков, – и постепенно перед ними возникала полная приключений жизнь тех давних дней, когда нога белого человека не ступала в эти земли. История теперь выглядела вполне понятной. Эти люди, вероятно, были старателями. Они нашли золото, потом поссорились, не договорившись, как поделить найденное, ну а закончилось все бешеной поножовщиной.

Но где они нашли золото? Этот вопрос не давал покоя охотникам, и они обсуждали его далеко за полночь. В хижине не обнаружилось никаких рудокопных орудий – ни кирки, ни лопаты, ни лотка для промывки. Тогда Ваби пришло в голову, что строители хижины тоже были охотниками. Они случайно нашли несколько золотых самородков и собрали их, не используя лотка.

В ту ночь в лагере почти не спали. С первыми лучами солнца все трое снова принялись за работу. Сразу после завтрака охотники стали снимать старый прогнивший пол. Одно за другим молодые деревца, из которых тот был собран, выкидывались наружу, пока не обнажилась земля. Теперь каждый ее фут был тщательно перекопан; нижние венцы подрыты, а потом снова засыпаны землей; вытащен весь мох, которым проконопатили щели между бревнами. К полудню в хижине не осталось ни единого неосмотренного местечка.

Золота больше не нашлось.

В какой-то мере это открытие принесло друзьям облегчение. Нервное напряжение понемногу начало отпускать Ваби и Рода. Навязчивая мысль о золоте скоро выветрилась из их сознания, и они снова начали радостно предвкушать долгожданную зимнюю охоту. Вскоре Мукоки срубил несколько молодых кедров для нового пола, парни вымыли каждое бревно озерной водой, а потом собрали несколько бушелей мха, чтобы заново законопатить щели.

В тот вечер ужин был приготовлен на железной секционной плите, которую они привезли с собой на санях и которую установили поверх старой печки-каменки. При свете свечей друзья принялись заново конопатить хижину. Ваби то и дело запевал непривычные для уха белого человека индейские песни; Род насвистывал, пока у него не заболело горло, а Мукоки хихикал, что-то бормотал себе под нос и болтал с неослабевающей словоохотливостью. Десятки раз они поздравляли друг друга с удачей. Восемь волчьих скальпов, превосходная рысья шкура и золотые самородки долларов на двести – и все это за одну неделю!

После ужина Мукоки вскипятил в кастрюле варево из жира и костей карибу. Когда Род спросил, что это за странный суп, индеец взял связку капканов и опустил их в кастрюлю.

– Капканы вкусно пахнуть, – объяснил он. – Лиса, волк, куница приходить на запах.

– Если не проварить капканы в мясном супе, – добавил Ваби, – девять зверей из десяти, особенно волки, к ним не подойдут. Они почуют запах человечьих рук, которыми трогали железо. Но запах жира подманит зверей и сделает их беспечными.

К вечеру, когда охотники улеглись спать, их зимний лагерь был в целом обустроен. Оставалось только сделать три койки, но эту несложную задачу мог выполнить любой, у кого останется немного свободного времени. Следующим утром, нагруженные капканами, они уже прокладывали первые охотничьи тропы. Особенно их интересовали следы волков, ибо Мукоки считался величайшим охотником на волков на берегах Гудзонова залива.

Глава X

Как Волк стал спутником людей

За эту ночь Рода дважды разбудил Мукоки, открывавший и закрывавший дверь хижины. Во второй раз Род приподнялся на локте и принялся сонно наблюдать за старым воином. Стояла ослепительно-ясная ночь, в дверной проем потоком струился лунный свет. Юноша слышал, как Мукоки, хихикая, что-то бормочет себе под нос, но никак не мог понять, чем тот занят. Наконец, когда любопытство взяло верх, Род встал, завернулся в одеяло и присоединился к индейцу.

Мукоки стоял неподвижно в дверном проеме, уставившись в небо. Род проследил за его взглядом. Луна висела прямо над хижиной. Небо было безоблачным, а свет – таким ярким, что на дальней стороне озера можно было разглядеть каждую ветку. Мороз стоял лютый; Род почти сразу ощутил на лице его уколы. Однако он не заметил в небе ничего особенного, кроме великолепной луны.

– В чем дело, Мукоки? – спросил он.

Старый индеец на миг взглянул на него, и Рода поразила таинственная, всепоглощающая радость, которая читалась в каждой черточке его лица.

– Волчья ночь! – прошептал он.

Мукоки оглянулся на спящего Ваби.

– Волчья ночь! – вновь проговорил Мукоки и как тень скользнул в сторону молодого охотника.

Род наблюдал за его действиями с растущим удивлением. Он видел, как тот наклонился над Ваби, потряс его за плечи.

– Волчья ночь! Волчья ночь! – повторял он снова и снова.

Ваби проснулся и сел, откинув одеяло. Мукоки вернулся к двери. Он был полностью одет. Взяв винтовку, он молча вышел в ночь. Стоя у открытой двери, Ваби и Род провожали взглядом поджарую фигуру Мукоки, которая быстро неслась через озеро, вверх по холму и дальше, в дикую лесную глушь. Род мельком взглянул на Ваби: широко раскрытые глаза юного индейца были полны мистического страха. Не говоря ни слова, Ваби вернулся в хижину, подошел к столу, зажег свечи и оделся. Затем он встал на пороге хижины и громко свистнул. В ответ раздался хриплый вой ручного волка из его обиталища рядом с хижиной. Ваби свистнул еще раз десять, но ответа не получил. Тогда быстрее, чем Мукоки, он пересек озеро и взбежал на вершину холма. Но старый индеец исчез в бесконечных белых просторах, сияющих под луной.

Когда Ваби вернулся в хижину, Род уже растопил плиту. Ваби присел рядом, протягивая к ревущему пламени посиневшие от холода руки.

– Брр! Жуткая ночь!

Он рассмеялся, смущенно взглянув на Рода, но в его глазах уже появился прежний огонек. Вдруг он спросил:

– Миннетаки когда-нибудь рассказывала тебе о странностях Мукоки?

– Нет, – с недоумением отвечал тот. – Не больше того, что рассказывал мне ты.

– Время от времени на него находит… ну, не то чтобы приступ безумия, скорее некое наваждение. За много лет, что я его знаю, я так и не понял, что это такое. Да, порой мне кажется, что он в самом деле малость не в себе. Все индейцы фактории уверены, что Мукоки иногда сходит с ума и виной этому – волки.

– Волки? – изумленно повторил Род.

– Да, волки. На то у Мукоки есть серьезные причины. Много лет назад, когда мы с тобой еще не родились, у Мукоки были жена и ребенок. Матушка и другие жители фактории рассказывали, что Мукоки просто обожал сына. Вместо того чтобы проводить целые дни на охоте, как прочие индейцы, он торчал в своей хижине, играя с мальцом или обучая его всяким штукам. А отправляясь на охоту, Мукоки носил его за спиной. Он был самым бедным индейцем в окрестностях Вабинош-Хауса, но в то же время самым счастливым. Однажды Мукоки принес в факторию связку шкурок, чтобы обменять их на подарки для ребенка. Он рассчитывал вернуться домой в тот же день, но что-то задержало его до темноты, и он решил заночевать в фактории. Однако его жена начала беспокоиться, и вечером она, посадив сына за спину, отправилась навстречу мужу. И тогда…

Устрашающий вой ручного волка на миг прервал рассказ Ваби.

– …и тогда она вышла навстречу мужу, однако так и не встретила его. Что было дальше, никто толком не знает: люди из фактории предполагали, что она поскользнулась и поранилась… Словом, на следующий день по пути домой Мукоки нашел жену и ребенка мертвыми, наполовину обглоданными волками. С этого дня Мукоки полностью переменился. Он стал самым известным охотником на волков в наших краях. Вскоре после той трагедии он перебрался жить в факторию и почти никогда не расставался со мной и Миннетаки. Время от времени, очень холодными ночами, когда ярко светит луна, вот как сейчас, индейцем овладевает безумие. Волчья ночь – вот как он это называет. Он ничего не объясняет, не отвечает на вопросы; никто не в силах удержать его дома, и он никому не позволяет сопровождать его. Нынче ночью он пройдет много, много миль. Но скоро он вернется, причем в таком же здравом рассудке, как ты или я. И если ты спросишь его, куда он ходил, он скажет, что просто «вышел оглядеться»…

Род слушал друга с огромным вниманием. Теперь, когда он узнал о семейной трагедии Мукоки, старый индеец стал для него совсем другим человеком. Прежде Род воспринимал Мукоки как дикое существо, плоть от плоти лесной глуши; теперь же в нем родилось глубокое, горячее человеческое сочувствие к нему. Слезы заблестели на глазах у юноши.

– Что Мукоки имеет в виду под «волчьей ночью»? – спросил он.

– Муки – просто чародей, когда дело доходит до охоты на волков, – ответил Ваби. – Он изучает их уже двадцать лет и знает о волках больше, чем все охотники этой страны, вместе взятые. В каждый его капкан непременно попадается волк; по одному лишь следу он может рассказать о звере сотню вещей. А что касается волчьей ночи… То ли особое дуновение в воздухе, то ли свет луны, то ли некий сверхъестественный инстинкт подсказывает Муки, что в подобную ночь рассеянные по холмам и долинам волки начинают собираться в большие стаи и солнце застанет их на склонах гор. Посмотрим, прав ли я. Если Мукоки завтра вернется, то ближайшая охота на волков будет весьма необычной! И наш Волк сыграет в ней важную роль…

Несколько минут в хижине царило молчание. Печь раскалилась почти докрасна, пламя ревело в трубе, а парни сидели и слушали голос огня. Род поглядел на часы: они показывали без десяти минут полночь, однако спать никому из них не хотелось.

– Наш Волк – необычный зверь, – негромко проговорил Ваби. – Конечно, можно сказать, что он предатель своего племени, который заманивает на гибель собственных сородичей. Но это неправда. У Волка, как и у Мукоки, есть свои причины так поступать. Пожалуй, это можно назвать местью. Если ты запрокинешь ему голову, то нащупаешь на шее огромный шрам. А из левого бока, сразу за передней лапой, у него вырван кусок мяса размером с кулак. Когда-то Волк угодил в наш капкан на рысь. Он тогда был еще щенком – месяцев шести, как сказал Мукоки. И вот, когда он был в капкане, беспомощный и раненый, трое или четверо его соплеменников решили им позавтракать. Мы с Мукоки появились как раз вовремя, чтобы спасти его от родичей-каннибалов. Мы решили оставить Волка себе, зашили раны, приручили его… Завтра ты увидишь, как именно Мукоки научил его мстить.

Часа через два Род и Ваби все же погасили свечи и легли спать. Однако Род еще долго ворочался, не в силах заснуть. Он думал, где сейчас бродит Мукоки и как он в тумане безумия находит путь в снежной пустыне. Когда Род наконец заснул, ему приснились индианка с маленьким ребенком, окруженная рычащими голодными волками; но потом ребенок исчез, женщина превратилась в Миннетаки, а волки – в мужчин. Толчок в бок вырвал его из этого кошмара. Открыв глаза, он увидел Ваби, указывающего куда-то за дверь. Род посмотрел и увидел Мукоки, который как ни в чем не бывало сидел на пороге хижины и чистил картошку.

– Привет, Муки! – воскликнул юноша.

Старый индеец взглянул на него с привычной усмешкой. Безумная ночь в лесу не оставила никаких следов на его лице. Весело кивнув, он вернулся к готовке, будто только что встал после ночного отдыха.

– Время подниматься, – сказал он. – Большой охота сегодня. Много солнце, много свет. Найти много волков на горе!

Парни вылезли из-под одеял и начали одеваться.

– Во сколько ты пришел? – спросил Ваби.

– Сейчас, – ответил Мукоки, указывая на горячую плиту и очищенный картофель. – Только что развести огонь.

Ваби бросил на Рода многозначительный взгляд.

– Что ты делал прошлой ночью? – спросил он.

– Большая луна, – проворчал Мукоки. – Светло, можно стрелять. Видеть рысь на холме. Видеть следы волка на оленьей тропе. Не стрелять.

Вот и вся история – ничего другого юноши вытянуть из Мукоки не смогли. Однако во время завтрака, когда Мукоки повернулся к плите, чтобы закрыть заслонку, Ваби бросил еще один взгляд на Рода и прошептал:

– Посмотрим, прав ли я. Он выберет путь на холм.

Когда индеец обернулся, Ваби спросил:

– Как ты думаешь, Муки, нам сегодня, наверно, стоит разделиться? Можно ставить капканы вдоль ручья, что течет на север, а можно к востоку, за холмом… Что скажешь?

– Хорошо, – кивнул старый охотник. – Вы двое идти на север, я пойду за холм.

– Нет уж, – быстро вмешался Род. – Пусть Ваби идет вдоль ручья, а я пойду с тобой.

Мукоки, польщенный предпочтением, оказанным ему бледнолицым парнем, довольно ухмыльнулся и принялся пространно описывать юношам свои планы. В итоге решено было всем вернуться в хижину пораньше: оказалось, старый индеец был твердо уверен, что нынче ночью состоится первая большая охота на волков.

В то утро Род заметил, что Волка не стали кормить. Почему – догадаться было несложно.

Затем поделили капканы. Их привезли из фактории множество, самых разных видов: около пятидесяти маленьких – на норку, куницу и прочих мелких пушных зверей, пятнадцать капканов на лис и столько же больших – на рысей и волков. Ваби унес с собой двадцать маленьких капканов и по четыре больших, Род и Мукоки взяли около сорока. Оставшееся после готовки мясо карибу было разрезано на куски для приманки и поделено поровну.

Все приготовления были завершены еще до восхода. Когда самый край солнца показался над лесом, охотники уже выступили в путь.

День выдался яркий – один из тех безоблачных, пронзительно-холодных дней, когда, по индейским поверьям, Великий Создатель Вселенной лишает солнца весь мир, чтобы оно могло сиять во всей красе над северными лесами. С вершины холма, под которым притаился их дом, Род с безмолвным восторгом озирал сияющие белизной леса и озера. На несколько мгновений трое охотников остановились на вершине, а затем разошлись в разные стороны.

Спустившись с холма, Мукоки и Род вскоре вышли к ручью. Не пройдя и полусотни шагов, старый индеец указал спутнику на древесный ствол, упавший поперек ручья. Снег на этом «мосту» был испещрен следами крошечных лапок. Мукоки окинул быстрым взглядом окрестности и сбросил с плеча тюк с капканами.

– Норка, – объяснил он.

Перейдя ручей по льду, он подошел к упавшему дереву с другой стороны, где маленькие следы отпечатались на покрытых снегом сухих ветвях.

– Здесь жить семья норок. Три, четыре, пять крошка. Ставить ловушка тут.

Никогда прежде Род не видел такой ловушки, какую затем устроил старый индеец. На конце ствола, по которому норка проложила след, он построил из веток нечто вроде крошечного вигвама. Внутри был положен кусочек оленьего мяса, а перед входом тщательно закопан в снег капкан. За двадцать минут Мукоки построил два вигвама и установил два капкана.

– Зачем ты строил домики? – спросил Род, когда они пошли дальше.

– Зимой падать много снег, – объяснил индеец. – Строить дом – уберечь от снега капкан. Не строить – выкапывать капканы всю зиму. Норка чуять мясо – заходить в вигвам – попадать в ловушка. Строить вигвам для каждый маленький зверь. Но не для рысь. Рысь видеть дом – обходить его кругом и уходить в лес. Рысь – умный. Волк и лиса – тоже умный.

– Сколько стоит норка?

– Пять доллар, не меньше. За хороший шкурка – семь-восемь доллар.

В течение следующей мили было установлено еще шесть ловушек для норок. Ручей теперь бежал вдоль высокого скалистого хребта, и Род заметил, что в глазах Мукоки загорелся новый огонек. Он больше не высматривал следы норок – его взгляд непрерывно обращался на залитую солнцем горную гряду, раскинувшуюся впереди. Он шагал медленно и осторожно. Говорил он теперь шепотом, и Род последовал его примеру. Часто оба останавливались, всматриваясь в безжизненные скалы. Дважды они ставили ловушки на лис на звериных тропах; в диком овраге, усеянном поваленными деревьями и грудами камней, они напали на след рыси и установили по капкану на входе и выходе из оврага; но Мукоки мыслями все время был где-то далеко. Охотники теперь шагали примерно в пятидесяти ярдах друг от друга. Род ни на шаг не опережал осторожного Мукоки. Внезапно юноша услышал негромкий оклик и увидел, что спутник манит его, с жаром махая рукой.

– Волк! – прошептал Мукоки, когда Род подошел ближе.

Он указал на следы в снегу, напоминавшие очень большие собачьи.

– Три волк! – торжествующе продолжил индеец. – Выходить из норы нынче утром. Сейчас греться под теплым солнцем где-нибудь на горе!

Дальше они шли только по волчьему следу. Вскоре охотники наткнулись на объедки кролика и множество лисьих следов – там Мукоки поставил еще один капкан. Следующую ловушку поставили у ручья, возле следов дикой кошки. То и дело ручей пересекали оленьи следы, но индеец не обращал на них особого внимания: его целью были волки. К трем первым вскоре присоединился четвертый, затем пятый, а через полчаса след еще трех волков под прямым углом пересек тот, по которому они шли, и пропал среди лесистой равнины. Лицо Мукоки сморщилось от радости.

– Много волки! – воскликнул он. – Много там, много здесь! Отличный место для ночной охота!

Вскоре ручей свернул в сторону от гребня и прорезал извилистое русло через небольшое болото. Здесь следов дикой жизни было столько, что сердце Рода начало колотиться и кровь забурлила от волнения. Местами снег был буквально изрыт оленьими следами. Звериные тропы тянулись во всех направлениях, с десятков молодых деревьев была обглодана кора. Каждый новый шаг свидетельствовал о близком присутствии дичи. Мукоки теперь продвигался вперед с обостренной, почти болезненной скрытностью. Казалось, ветки сами уклоняются с его пути, а когда Род случайно задел снегоступом ствол дерева, индеец в преувеличенном ужасе воздел руки. Так, почти не дыша, они двигались через болото около двадцати минут. Внезапно Мукоки остановился и поднял руку. Юноша понял, что индеец заметил добычу. Медленно и плавно он присел, поманив к себе Рода. Когда тот тихо и медленно подкрался к нему, Мукоки протянул спутнику винтовку и одними губами приказал:

– Стрелять!

Род схватил ружье и устремил взгляд вперед, поверх согнувшегося Мукоки. От представшего зрелища у него затряслись руки и перехватило дыхание. Не более чем в ста ярдах от него стоял великолепный самец оленя, обгладывающий тонкие веточки орешника. Еще два оленя виднелись поблизости. С огромным усилием Род взял себя в руки. Олень стоял боком, голова и шея вытянуты вверх – идеальное положение для смертельного выстрела. Род мгновенно прицелился и нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел; животное рухнуло, сраженное на месте.

Род еще не опустил ружье, а Мукоки уже устремился к упавшему оленю, на бегу снимая тюк с плеча. К тому времени, когда юноша добрался до своей добычи, старый индеец уже достал большую флягу для виски. Без всяких объяснений он вонзил нож в горло еще трепещущего животного и быстро наполнил флягу кровью. Закончив работу, Мукоки поднял флягу повыше с чрезвычайно довольным видом.

– Кровь для волков, – объяснил он. – Они любить кровь. Учуять – приходить нынче ночью вся стая. Нет кровь, нет приманка – нет большой охота!

Мукоки говорил теперь обычно, не понижая голос, и Род понял, что он считает свою задачу на сегодня выполненной. Вырезав из туши сердце, печень и отрезав одну из задних ног, индеец вытащил из тюка длинную веревку, обвязал мертвого оленя за шею, другой конец веревки перекинул через ближайший подходящий древесный сук и с помощью Рода поднял тушу повыше, чтобы до нее нельзя было дотянуться с земли.

– Если мы не вернуться сюда ночью, волки его не достать, – сказал Мукоки.

Закончив с оленем, они продолжили идти через болото. Его дальний конец начинал плавно подниматься от ручья к холмам, превращаясь в обширную долину, усеянную огромными валунами и поросшую редкими елями и березами. Прямо за ручьем вздымалась одинокая скала, которая сразу же привлекла внимание Мукоки. Ее обрывистые склоны были слишком круты, чтобы взобраться наверх, кроме одного-единственного, на котором росла пара деревьев. Однако даже снизу было заметно, что вершина скалы плоская.

– Отличное место для волчья охота, – заявил индеец. – Много волков на болотах, в горах. Мы звать их сюда. Стрелять оттуда!

Он указал на густой ельник в отдалении.

На часах Рода был уже полдень, и охотники сели перекусить принесенными с собой сэндвичами. Через несколько минут они выступили в обратный путь. За болотом Мукоки резко повернул направо и поднялся на вершину хребта, рассчитывая по нему вернуться к лагерю. С хребта открывались бескрайние виды сурового лесного края. С одной стороны возвышенности плавно спускались к равнине, с другой – обрывались почти отвесными стенами футов в пятьсот высотой. Внизу, в узкой и темной теснине, шумел ручей. Несколько раз Мукоки подходил опасно близко к головокружительному краю пропасти, пристально вглядываясь вниз. Наконец, держась за растущее на обрыве деревце, он осторожно вернулся на тропу и пояснил:

– Весной там должно быть много медведь!

Но Род думал не о медведях. Он снова размышлял о золоте. А что, если там, на дне этой мрачной пропасти, и хранилась тайна, что умерла вместе с двумя неизвестными охотниками полвека назад? Нарушаемая лишь плеском воды тишина, повисшая между этими каменными стенами, изгибы ручья, само сумрачное ущелье, куда не проникал свет слепящего зимнего солнца, – все твердило о трагедии давних времен. Неужели разгадка именно там?

Род поймал себя на том, что раз за разом повторяет про себя этот вопрос. Он шагал за Мукоки, обдумывая его на разные лады. Наконец он схватил индейца за руку и без всяких сомнений воскликнул:

– Мукоки, золото нашли на дне этого ущелья!

Глава XI

Как Волк мстил своим сородичам

С того часа в груди Родерика Дрю зародилось странное, навязчивое желание. Он как будто угодил в извечную ловушку для человека, имя которой – погоня за золотом; ради нее он был готов даже отказаться от зимней охоты. Теперь история двух скелетов из старой хижины обрела для него законченность. В те дни, когда они еще были облечены в плоть, охотники нашли золотую жилу, где самородки можно было собирать прямо с поверхности, голыми руками; и эта жила находилась совсем рядом. Больше Роду не казался странным тот факт, что в хижине не нашлось больше золота. В мгновение ока он разгадал эту тайну. Те двое устроили драку вскоре после того, как обнаружили самородки, – что может быть логичнее? День-два – и начались ссоры из-за того, как делиться, из-за прав на месторождение. Может быть, золото первым нашел кто-то один – он и потребовал себе бо́льшую долю. Как бы то ни было, содержимое мешочка из оленьей кожи представляло собой всего лишь результат первой разведки. Род был в этом уверен.

Поскольку Мукоки, услышав предположение, что золото скрыто в ущелье, лишь ухмыльнулся и недоверчиво пожал плечами, юноша решил держать эти мысли при себе. Путь домой проходил в полной тишине. Род, полностью поглощенный новыми догадками, был слишком занят, запоминая все подходящие ориентиры. Ну а Мукоки, молчаливый, как всякий индеец, очень редко заговаривал первым без важного повода.

Как ни глядел Род по сторонам, он так и не смог найти подходящего места, где можно было спуститься на дно ущелья. Это его огорчило, но не уменьшило решимости при первой же возможности исследовать мрачный провал. Род не сомневался, что Ваби захочет к нему присоединиться, а если нет, так он проберется в ущелье и в одиночку. Наверняка на этом гребне найдется место, где можно спуститься.

К их возвращению Ваби уже находился в лагере. Он поставил восемнадцать ловушек и подстрелил двух куропаток. Род и Мукоки добавили в вечернее меню к мясу птиц хороший кусок оленины. Присоединившись к готовке, Род тут же рассказал Ваби об ущелье и поделился догадками относительно месторождения, но его друг слушал рассеянно, словно его мысли блуждали далеко. Вообще, Ваби вел себя странно, казалось, он чем-то встревожен. Пока Род и Мукоки хлопотали у плиты, он стоял и размышлял, сунув руки в карманы. Наконец, будто пробудившись, он достал руку из кармана и разжал кулак. На ладони у него блеснула медная гильза.

– Гляди, – сказал он, показывая гильзу Мукоки. – Не хочу никого пугать, но вот эту штуку я нашел сегодня на звериной тропе!

Мукоки схватил гильзу и впился в нее взглядом, словно в золотой самородок. Гильза была пустая, на ободке четко виднелась надпись: «.35 Rem».

– Гм… это…

– Патрон от ружья Рода, – резко сказал Ваби.

Мукоки и Род уставились на него в немом изумлении.

– Автоматический «ремингтон» тридцать пятого калибра, – продолжил Ваби. – Во всех здешних краях только три таких ружья. Одно у меня, второе у Мукоки, а третье ты потерял в схватке с вунгами!

Оленина начала подгорать, и Мукоки быстро переложил ее на блюдо. Трое охотников молча сели за стол.

– Значит, вунги нас выследили, – высказал очевидный факт Род.

– Именно это я и пытался выяснить всю вторую половину дня, – ответил Ваби. – Очевидно, что они по эту сторону хребта или же побывали тут совсем недавно. Но я уверен, они не знают, что мы здесь. Звериная тропа, где я нашел гильзу, находится милях в пяти от нашего лагеря. Я видел их следы, которым как минимум два дня. Трое индейцев в снегоступах двигались на север. Я прошел немного по их следам и обнаружил, что индейцы, описав большой круг, снова повернули к северу, из чего можно сделать вывод, что они, как и мы, явились сюда, чтобы поохотиться. Не думаю, что они вернутся и попытаются забраться дальше на юг. Но нам стоит вести себя осторожнее.

Подробное описание следов противника было полностью одобрено Мукоки, и он решительно кивнул, выслушав сделанные Ваби выводы. По всей вероятности, вунги в самом деле не обнаружили их лагерь, хоть и прошли от него довольно близко. Возникшая опасность несколько остудила жизнерадостный настрой юных охотников. Впрочем, угроза вовсе не заставила их изменить свои намерения, и к концу ужина друзья составили план обороны. Вернее, атаки, потому что они вовсе не собирались сидеть и ждать, пока вунги придут и нападут на них первыми. Было решено внимательно следить за окрестностями, и если вунги снова явятся и попытаются приблизиться к их лагерю, то охота на зверей приостановится и начнется охота на людей.

Едва солнце ушло за отдаленные холмы на юго-западе, как охотники снова покинули лагерь. Волк, не получивший ни крошки еды со вчерашнего вечера, теперь рыскал на поводке без устали, а в его глазах вспыхивало свирепое нетерпение. Мукоки с довольным видом указал друзьям на эти добрые признаки.

Сумрак раннего вечера уже окутал тайгу, когда трое охотников добрались до болота, где Род подстрелил оленя. Отдав ему свои ружья и заплечные мешки, Мукоки и Вабигун потащили тушу оленя на высокую плоскую скалу, что высилась над лесом. Юный горожанин наконец начал понимать, что задумал старый следопыт. С помощью длинной веревки олень был затащен на вершину скалы. Затем веревка была протянута в сторону растущей по соседству еловой рощи, в которой собирались затаиться охотники. На двух елках, на высоте двенадцати футов над землей, были наскоро собраны три охотничьих настила. К тому времени, как лес погрузился во тьму, ловушка была готова.

Затем Мукоки достал из-за пазухи флягу с кровью: чтобы та не застыла на морозе, старый индеец согревал ее теплом своего тела. Примерно треть крови он вылил на основание скалы, на которой лежал олень, а остатки разбрызгал по болоту и равнине там, где еще накануне приметил волчьи следы.

До восхода луны оставалось еще около трех часов, и охотники вернулись к Волку, привязанному неподалеку на склоне хребта. Под укрытием скального выступа они развели костерок и долго сидели там, перекусывая олениной и обсуждая события минувшего дня.

Около девяти над краем леса поднялась луна. Небесное око, озаряющее северную ночь, всегда околдовывало Рода. Огромный багровый шар, разгораясь и пульсируя, медленно полз ввысь над вершинами холмов, заливая призрачным туманным светом безжизненные лесные дали. И чем выше он поднимался, тем бледнее становился его кровавый огонь, понемногу обращаясь в мягкое холодное мерцание – нечто среднее между золотом и серебром. И вот, когда весь мир потонул в его сиянии, Мукоки встал и подал остальным знак следовать за ним. Ведя Волка за собой на веревке, он начал спускаться с холма.

Обойдя сзади скалу, на которой лежал убитый олень, Мукоки остановился около невысокой сосны ядрах в двадцати от туши и крепко привязал к ней Волка. Едва он затянул узел на веревке, как животное начало проявлять признаки крайнего возбуждения. Волк рыскал в разные стороны, нюхал воздух, из оскаленных челюстей вырывалось глухое рычание. Наконец он обнаружил сгусток крови на снегу.

– Пошли отсюда, – прошептал Ваби, трогая Рода за рукав. – Тихо уходим!

Они скрылись среди темных елей, оставив Волка в полном одиночестве. Тот застыл над сгустком крови: шерсть вздыблена, голова низко опущена, уши прижаты. Ноздри жадно вдыхали полузнакомый запах, который тянулся откуда-то сверху. Инстинкты диких предков пробуждались в душе ручного волка. Запах был повсюду, запах крови – и он сводил его с ума. Он и раньше видел окровавленную дичь в руках своих хозяев, когда они несли ее с охоты или разделывали, кидая ему куски, но это было нечто совсем другое. Кровь на снегу, запах травли!

Мимолетное воспоминание о хозяевах заставило Волка быстро обернуться. Но они ушли. Волк не видел и не слышал их. Он еще чуял, что люди недалеко, но сейчас ему уже не было до них дела. Его опьяняла кровь, и запах дичи становился все сильнее. Волк начал метаться на привязи. Он находил все новые пятна крови, и вот долгий низкий вой понесся к небесам. Кровавые следы увлекали его за собой, призывая гнаться за близкой добычей, и Волк в ярости грыз свою привязь, дергая ее и терзая, словно злобный пес, забыв, сколько уж раз он напрасно пытался ее разорвать. Его возбуждение нарастало с каждым мгновением. Он понесся вокруг сосны, к которой был привязан, глотая окровавленный снег, пока его зубы не лязгнули о залитый кровью камень. Волк поднял голову и понял: добыча была совсем близко, там, на скале! Одна страсть овладела им полностью, все его существо желало лишь одного: убивать, убивать, убивать!

Зверь еще раз отчаянно рванулся, разбрасывая снег в безумной попытке освободиться и умчаться на волю, в дикие просторы, к сородичам. Но веревка отбросила его обратно, и он упал в снег, жалобно и безнадежно скуля. Тогда он встал, отошел, натянув веревку как мог, и сел на снег. Голова его обратилась к залитому лунным светом небу, так что его длинный нос указывал прямо на звезды, и над поляной понесся вой.

То был негромкий, бесконечно унылый плач – так хаски воют по покойнику. Жалобный зов этой погребальной песни звучал все громче, набирая силу, пока жутковатым эхом не отозвался в горах, а затем не растаял среди равнин. Охотничий клич волка, напавшего на след, призывал на подмогу всех изголодавшихся серых убийц, как звук рога собирает воинов на поле битвы. Трижды изливался этот леденящий кровь плач из горла пленного волка. Не успели еще умолкнуть эти заунывные призывы, а охотники уже взобрались на настилы среди ветвей. Теперь они настороженно вслушивались в зловещую тишину пробужденной чащи. Сердце Рода так колотилось, что он даже забыл про лютую стужу. Его нервы звенели от напряжения, когда он обводил взглядом таинственные заснеженные равнины, раскинувшиеся перед ним в лунном свете.

Что касается Ваби, он уже участвовал в таких охотах и хорошо понимал, что происходит, когда над Белой Пустыней разносился клич Волка. Где-то вдалеке, заслышав вой, вздрогнула от страха косуля; за горой крупный лось поднял увенчанную рогами голову, и в его глазах полыхнула жажда битвы; в полумиле лиса на миг прервала свою охоту. И повсюду тощие, оголодавшие серые братья Волка останавливались, настораживали уши, поворачиваясь в сторону его призыва.

Наконец тишина была нарушена: издалека, примерно за милю от скалы, раздался ответный заунывный вой. Волк снова натянул привязь, сел и завыл так, как волки воют, когда идут по кровавому следу и последний бой близок. Охотники затаили дыхание, стараясь не побеспокоить даже веточки. Мукоки бесшумно лег и поднял ружье к плечу. Ваби встал на колено, готовый стрелять. Род поместил дуло большого пистолета в развилку сука, чтобы дать руке опору.

Через несколько мгновений с равнин снова долетел далекий вой. На этот раз к нему присоединился клич с запада, затем еще два голоса с равнины, и вслед за ними – отклики с севера и востока. Род и Ваби услышали тихий довольный смех Мукоки, сидевшего на соседнем дереве ярдах в десяти от них. Отклики собратьев привели Волка в полное неистовство. Запахи крови и свежей дичи сводили его с ума, но он больше не рвался с привязи. Он понимал, что его услышали: стая собиралась для охоты. Ближе и ближе звучали голоса волчьих вожаков. Теперь на его отчаянные призывы отвечали сразу и со всех сторон. Неожиданно со стороны болота донеслось взволнованное тявканье. Ваби схватил Рода за плечо:

– Они вышли на место, где ты убил оленя! Приготовься…

Едва он договорил, как на болоте грянул настоящий волчий хор. Он становился громче с каждым мгновением. Охотники увидели поджарую серую тень, словно летящую над снегом. Волк несся по кровавому следу, оставленному охотниками, тащившими убитого оленя. На миг он запнулся, наткнувшись на большое пятно крови, а затем побежал дальше – навстречу Волку. Когда они встретились, на миг воцарилась тишина, а затем оба пронзительно завыли. Зверь из болота подошел к политой кровью скале, поставил на нее передние лапы, и его вой дал стае понять, что добыча уже загнана.

Вскоре под скалой собралось множество волков. Один из них спустился с холма, так что охотники даже не заметили его; из болота выскочило сразу трое. Вскоре на прогалине уже собралось целое скопище возбужденных, скулящих зверей. Они скребли скалу, пытались на нее карабкаться и сползали вниз; добыча была так близка и все же недосягаема!

Волк, привязанный в двадцати ярдах от скалы, молча припал к земле. Он видел, как собираются его сородичи, и тянул привязь так, что она душила его. Он больше не рвался и постепенно успокаивался, в угрюмом молчании наблюдая за происходящим. Казалось, он вспомнил предыдущие охоты и теперь понимал, что кровавый финал захватывающего представления уже близок. Недаром индеец говорил, что так вершится месть Волка сородичам!

Со стороны Мукоки долетело едва слышное предостерегающее шипение. Ваби вскинул ружье к плечу. У подножия скалы собралась по меньшей мере дюжина волков. Старый индеец начал понемногу выбирать веревку, которой привязал тушу оленя; затем с усилием дернул, и приманка соскользнула с плоской вершины. Еще секунда – и мертвый олень свалился прямо в середину алчущей стаи. Словно мухи на кусок сахара, голодные волки, толкаясь и огрызаясь, накинулись на тушу. В следующий миг раздался резкий возглас Мукоки, и охотники открыли огонь.

Ветви двух елей взорвались ослепительными вспышками, грохот двух ружей и большого револьвера заглушил визг и вой животных. За пять секунд было сделано пятнадцать выстрелов. А еще через пять секунд уцелевшие волки разбежались, и вокруг снова воцарилась глухая тишина лесной ночи. Под скалой царило молчание смерти, которое нарушали только хрипы умиравших на снегу зверей. На охотничьих настилах слышалось металлическое пощелкивание: там перезаряжали оружие. Ваби заговорил первым:

– Похоже, мы хорошо поработали!

Мукоки вместо ответа молча соскользнул со своего дерева. Остальные последовали его примеру и через прогалину поспешили к скале. На снегу распростерлись пять неподвижных волчьих тел. Шестой, волоча задние лапы, пытался уползти за выступ скалы, но Мукоки добил его топором. Седьмому волку удалось отбежать на несколько десятков ярдов, оставляя кровавый след; он уже умирал, когда Ваби с Родом догнали его.

– Семь волков зараз! – объявил юный индеец. – Одна из лучших наших охот! Мы заработали сто пять долларов за ночь!

Парни вернулись к скале, волоча с собой мертвого волка. Мукоки стоял напряженный, неподвижный как статуя. Его лицо было обращено к северу. Он поднял руку и сказал, не поворачивая головы:

– Смотрите!

Где-то вдалеке, на просторах Белой Пустыни, вздымалось одинокое зловещее пламя. Оно вздымалось все выше, пока не заполнило весь небосвод багровым заревом.

– Это горящая сосна, – сказал Ваби.

– Горящий сосна, – подтвердил старый индеец. – Вунга подавать знак!

Глава XII

Как Родерик спустился в ущелье

Роду казалось, что пылающая сосна находится совсем недалеко – с милю, может, чуть дальше. Двое индейцев молча смотрели на странное пламя, и выражение их лиц показалось белому юноше скверным знаком. Глаза Мукоки тлели мрачным огнем, напоминавшим взгляд дикого зверя в миг смертельной ярости. Лицо Ваби покрывал яркий румянец предвкушения. Род заметил, что его друг трижды покосился на Мукоки, словно ожидая от него приказа. Как запах крови и дичи пробудили у прирученного волка звериную любовь к погоне и убийству, так и на бронзовых лицах этих детей леса начали проступать кровожадные инстинкты их предков. Род наблюдал за ними, взволнованный до глубины души. Только сегодня в старой хижине они сами объявили войну вунгам – и тут же перед ними возник повод начать ее. Огромная сосна пылала около пяти минут. Затем пламя погасло, и дерево обратилось в мерцающую обугленную башню. Мукоки все смотрел в ночную даль, безмолвный и суровый. Наконец Ваби нарушил молчание:

– Насколько это далеко, Муки?

– Три миля, – ответил старый воин без малейших раздумий.

– Мы бы поспели туда минут за сорок, – заметил Ваби.

– Да.

Ваби повернулся к Роду:

– Ты ведь сумеешь в одиночку найти дорогу назад в лагерь?

– Только не в том случае, если вы пойдете к сосне, – возразил белый юноша. – Я иду с вами!

Мукоки обернулся к ним с разочарованным смешком.

– Не идти туда! – произнес он с нажимом, покачав головой. – Мы терять из виду сосна за пять минут. Не находить лагерь вунга. Нужно идти по следу. Увидеть утром. Лучше ждать, идти по следу днем. Потом стрелять.

Выслушав решение старого индейца, Род испытал невероятное облегчение. Он не боялся схватки, более того, он очень хотел встретиться с разбойниками, укравшими его ружье. Особенно теперь, когда они решили стрелять без предупреждения. Но Род понимал, что им не стоит спешить. Может быть, вунги пока не знали, где именно устроен их лагерь. Оставалась вероятность, что сюда забрела поохотиться случайная шайка. Род надеялся, что дело обстоит именно так, несмотря на горячее желание вернуть свой винчестер. А нападение на вунгов именно сейчас грозило нарушить все его золотоискательские планы. Прииск Скелетов, как он прозвал ущелье, не давал ему покоя. Род не сомневался, что сумеет отыскать месторождение, если времени будет достаточно. И точно так же он был убежден, что, если между ними и вунгами начнется война, добром она не кончится. В любом случае им придется поспешно уходить из этой земли.

Даже Ваби, которого сжигал воинский энтузиазм, а не золотая лихорадка, согласился с тем, что вунги – слишком серьезные противники для трех охотников, у которых всего два ружья. Так что Род с восторгом увидел, что мысль о немедленной атаке отложена и Мукоки с Вабигуном возвращаются к скальпированию волков. Пока они были заняты делом, Мукоки позволил Волку пообедать оленьей тушей.

В ту ночь в старой хижине никто не спал. Когда охотники вернулись в лагерь, было уже два часа ночи. Почти до четырех утра они сидели у жарко растопленной печи, строя планы на грядущий день. Нервное возбуждение, владевшее ими ныне, не шло ни в какое сравнение с той спокойной радостью, с какой они недавно обнаружили эту лесистую лощину на вершине холма. Как же изменились их планы по сравнению с теми, что они строили два-три дня назад! Все они прекрасно осознавали опасность. Обнаруженные ими дивные охотничьи угодья располагались в явной близости от земель Вунги. В любой миг их могут вынудить сражаться за свои жизни или вытеснят из лагеря, а может, и то и другое. Таким образом, посиделки у печки представляли собой небольшой военный совет. Первым делом надо было приготовить к обороне хижину. С каждой стороны проделать бойницы, навесить на дверь засов из новых крепких брусьев и приготовить защиту для окна. Пока на горизонте не рассеются тучи войны – если это вообще произойдет, – лагерь необходимо постоянно сторожить. В распоряжении сторожа будут два тяжелых револьвера. На рассвете или чуть позже Мукоки пройдется вдоль тропы, где Ваби расставил ловушки, – чтобы лучше ее исследовать и продлить. А попозже днем молодой индеец двинется по охотничьей тропе Мукоки, проверяя капканы на норок и устанавливая другие ловушки. Этот план оставлял Роду первую вахту в лагере.

Мукоки поднялся от короткого сна с первыми признаками рассвета, но не стал будить усталых товарищей, пока не приготовил завтрак. Когда они покончили с едой, он взял ружье и объявил о намерении проверить ловушки на норок, установленные прямо под холмом, а уж потом отправляться в длинный путь по тропе Ваби. Род тут же присоединился к нему, оставив Ваби мыть посуду.

Вскоре охотники подошли к маленьким вигвамам у ручья. Инстинктивно взгляды обоих устремились на домики, и ни один ни другой не глядели по сторонам. Оба так и подпрыгнули, совсем рядом услышав фырканье крупного животного и хруст подминаемого глубокого снега. Из небольшой рощи вылетел здоровенный лось и со скоростью скаковой лошади устремился вверх по склону, прямо в сторону их лагеря, явно стремясь найти там убежище от неведомой опасности.

– Подождать, пусть он подниматься на хребет! – крикнул Мукоки, плавным движением поднимая ружье к плечу. – Подождать!

Выстрел подворачивался великолепный. Род испытал искушение пропустить мимо ушей совет старого индейца. Но он догадывался, что тому есть какая-то веская причина, и удержал дрожащий от нетерпения палец на спусковом крючке. Едва громадная рогатая голова животного возникла на фоне неба, Мукоки крикнул:

– Стрелять!

Молодой охотник тут же трижды нажал на спусковой крючок винчестера.

Это был выстрел на короткое расстояние – двести ярдов, не более. Мукоки выстрелил лишь один раз – в тот миг, когда лось поднялся на вершину холма. В следующее мгновение зверь исчез. Род как раз собирался броситься в погоню, когда спутник схватил его за плечо.

– Лось наш, – со смешком сказал он. – Он бежать по склону и свалиться прямо у лагеря. Не надо далеко тащить мясо.

И с полным хладнокровием, будто вообще ничего не случилось, индеец вновь повернулся к ловушкам на норок. Род застыл, приоткрыв рот от изумления.

– Мы идти смотреть ловушки! – напомнил Мукоки. – Искать мертвый лось, когда идти обратно.

Но Родерик Дрю, который в родном городе не охотился на животных крупнее домашних крыс, был не способен принять логику индейца. И прежде чем Мукоки успел снова открыть рот, юноша уже поднимался по склону холма.

На самой вершине он увидел большую распаханную поляну в снегу, где, видимо, впервые упал подраненный лось. А у подножия холма, как и предсказывал индеец, огромный зверь лежал мертвым. Ваби уже спешил через озеро, привлеченный выстрелами, так что к убитому зверю они подоспели почти одновременно. Род быстро заметил, что в цель попали три пули: одна, видимо выпущенная Мукоки, угодила чуть выше передней ноги; две пули Рода – в туловище. Тот факт, что два его выстрела из трех оказались удачными, наполнил Рода гордостью. Он все еще махал руками, описывая Ваби стремительный бег лося, когда старый индеец спустился с холма. Он широко улыбался, держа в руке великолепную норку.

День для охотников не мог начаться удачнее. К тому времени, как Мукоки приготовился отправиться в долгий путь, все пребывали в самом радужном расположении духа. Нынешняя удача до некоторой степени развеяла тягостные опасения минувшей ночи. А над чащобами во всем великолепии занимался новый прекрасный день.

До обеда Ваби оставался в лагере. Он разделывал лосиную тушу, откладывая части на хранение, и помогал Роду превращать хижину в крепость, как они и задумали. Еще не пробило полдень, как Ваби отправился проверять капканы Мукоки.

Оставшись наедине со своими мыслями, Род вновь с увлечением обратился к планам по изучению таинственного ущелья. Осмотр с гребня кряжа показал, что зимние снега еще не успели как следует завалить расселину. И теперь Род так и рвался попытать счастья, прежде чем свирепые декабрьские бураны навалят еще снега и укроют провал сугробами. Ближе к вечеру он вытащил из ниши в бревенчатой стене кожаный мешочек и один за другим тщательно осмотрел золотые самородки. Как он и ожидал, они оказались невероятно гладкими, острые края затуплены, уголки сглажены. Любимым предметом Рода в школе был небольшой курс геологии и минералогии, и он знал, что лишь бегущая вода может придать минералу подобную гладкость. Это лишний раз убедило его, что самородки были найдены в ручье или на его берегу. А ручей – он не сомневался – был тот самый, что тек внизу.

Однако отправиться на разведку Роду не удалось. Ближе к вечеру вернулись Мукоки и Ваби. Последний принес рыжую лису и еще одну норку, а Мукоки – кошку-рыболова и рассказ о новых чужих следах на звериной тропе. Старый индеец отыскал остатки сожженной сосны, а рядом с ней – следы снегоступов трех человек. Один из них пришел с севера, двое – с запада. Мукоки сделал вывод, что сосну подожгли, чтобы позвать тех двоих. А у самого конца вереницы ловушек, что протянулась примерно на четыре мили от лагеря, тропу под прямым углом пересек одинокий след снегоступов, который тоже заворачивал к северу.

Это открытие заставило охотников снова поменять планы. Было решено, что с нынешнего момента они будут проверять ловушки только по двое, причем непременно брать с собой оба ружья. Род сразу понял, что теперь изучить провал у него не выйдет.

День проходил за днем. Новых следов не появлялось. У искателей приключений росла надежда, что их оставили в покое. Ни Мукоки, ни Вабигун еще ни разу не бывали в таких замечательных охотничьих угодьях. Каждый обход ловушек добавлял мехов в их запасы. Если не произойдет никаких неприятностей, было уже очевидно, что ранней весной они вернутся в Вабинош-Хаус с изрядным состоянием. За следующие три недели, помимо множества норок, нескольких диких кошек, двух красных лисиц и рыси, они добавили к своим сокровищам лису-крестовку и три волчьих скальпа.

Род часто представлял, сколько радости их успех принесет в маленький дом, отделенный от них сотнями миль, где за него каждый день молится его дорогая матушка. Он и сам начал считать дни, оставшиеся до возвращения в факторию и к милой его сердцу Миннетаки.

Вместе с тем Родерик по-прежнему хотел исследовать ущелье. Однако Мукоки и Вабигун с самого начала отнеслись скептически к его энтузиазму. Они заявили, что нечего и думать искать золото под снегом – это пустая затея, даже если оно там есть. Так что теперь Род помалкивал и выжидал удобного момента, чтобы отправиться на поиски в одиночку.

Такой случай подвернулся одним ослепительно-ярким солнечным днем в конце декабря. Была очередь Ваби дежурить по лагерю; Мукоки, чья бдительность со временем ослабла, пошел обходить капканы в одиночку. Род собрал побольше припасов, прихватил ружье Ваби с двойным запасом патронов, нож, топорик и толстое одеяло и отправился в сторону пропасти. Ваби, стоя в дверях хижины и глядя на друга, со смехом помахал ему рукой.

– Удачи, Род! – весело крикнул он. – Надеюсь, ты найдешь золото!

– Если я не вернусь к вечеру, вы обо мне не тревожьтесь, – ответил юноша. – Возможно, останусь в ущелье на ночевку, а утром продолжу поиски.

Он сразу направился к дальнему хребту, уже зная, что с первой возвышенности в пропасть не спуститься. Гряда высилась в миле к югу от лагеря, и туда охотники еще не ходили. Однако Род не боялся потеряться, поскольку ущелье, вдоль которого он двигался, неизменно подсказывало ему верный путь. Вскоре, к своему большому огорчению, он обнаружил, что южные склоны пропасти так же неприступны, как и северные. Он потратил около двух часов на попытки отыскать место, где можно спуститься, но так и не нашел. Местность густо поросла лесом, повсюду виднелись следы присутствия крупной дичи. Но Роду сейчас не было до нее дела. Он наконец добрался до крутого склона, на котором до самого низа росли деревья, и с восторгом понял, что нашел подходящий спуск. Привязав за спину снегоступы, цепляясь за стволы, он начал спускаться и через пятнадцать минут, совершенно выдохшийся, но полный ликования, достиг дна теснины.

Справа от него взбирался на скалы кедровый лес; слева вздымались отвесные черные каменные стены. У ног журчал ручей, игравший важную роль в фантазиях Рода о золоте. Кое-где ручей замерз, в других местах быстрый поток пробил себе путь сквозь ледяную корку. Впереди темнела узкая и мрачная часть ущелья, куда Род так часто вглядывался сверху, с северного хребта.

Шаг за шагом юноша подходил к заветной теснине. Все его чувства были обострены, нервы натянуты до предела. Странное ощущение завладевало им, словно он вступал в заколдованное место, которое и по сей день сторожили призраки мертвецов, чьи души поработило и погубило золото.

Стены ущелья сходились над его головой. Ни единый луч солнца не пронизывал глухую тьму. Воздух был совершенно неподвижен; не пели птицы, не цокали белки. Лишь плеск воды среди камней нарушал тишину. Все будто вымерло. Иногда слуха Рода касался еле слышный шепот ветра, пролетавшего где-то по верху ущелья, но его холодное дыхание не достигало дна. Снега под ногами едва хватало, чтобы приглушить шаги, и Род все еще нес снегоступы за спиной.

Внезапно из густых потемок, скрывавших подножие одной из стен ущелья, раздался гулкий шум, заставивший Рода резко остановиться и вскинуть ружье к плечу. Но через миг он понял, что вспугнул огромную сову, и пошел дальше. Время от времени он приостанавливался у ручья, подбирая окатанные водой голыши. Некоторые из них блестели, заставляя его сердце трепетать. И хотя он не нашел пока никакого золота, отступать не собирался. Золото было где-то здесь; Род был в этом уверен. Все убеждало его: вздымающиеся утесы, скальные стены, нависающие над его головой, широкие полосы гальки вдоль ручья и даже сама жутковатая неподвижность воздуха. Все говорило о том, что тайна мертвецов вот-вот будет раскрыта.

Именно это неисповедимое нечто, незримое присутствие тайны заставляло юношу продвигаться вперед шаг за шагом, так тихо, словно малейший звук мог бы пробудить смертельного врага. Скрытность позволила Роду совершить замечательную находку. Менее чем в пятидесяти ярдах он увидел впереди силуэт, крадущийся среди камней. Это была лиса. Прежде чем зверь заметил его, Род прицелился и выстрелил.

Громоподобное эхо пронеслось по ущелью. Оно катилось по расселине, все усиливаясь. Род застыл между каменными стенами, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Лишь после того, как затих последний отзвук, он подошел к лежащей на снегу лисе. Она была не рыжая и не черная…

Сердце Рода пропустило удар. Убитый зверь показался ему самым прекрасным существом, которое он когда-либо видел. Его густая темная шуба на концах отливала чистым серебром. Безмолвное ущелье огласилось воплем восторга:

– Серебристая лиса!

Целых пять минут Род стоял, рассматривая свою добычу. Потом он поднял ее и погладил шелковистый мех. Со слов Ваби и Мукоки, он уже знал, что шкура этой лисы стоила больше, чем все уже добытые ими меха. Род даже не попытался снять шкурку, а целиком сунул зверя в рюкзак и вернулся к исследованию ущелья.

Он зашел уже дальше тех мест на кряже, с которых заглядывал вниз в этот темный, недоступный мирок. Расселина становилась все более угрюмой и дикой. Временами скальные стены почти смыкались над его головой. Под гигантскими нависающими утесами залегли темные, можно сказать ночные, тени. Завороженный великолепием и уединенностью этого места, Род забыл о времени. Миля за милей он без устали продолжал идти; ему даже не хотелось есть. Лишь однажды он склонился к ручью попить. Когда же наконец посмотрел на часы, то с изумлением обнаружил, что наступило три часа пополудни.

Было слишком поздно, чтобы думать о возвращении к хижине. Менее чем через час сумрак провала превратится в непроглядную темноту. Поэтому Род остановился в первом же подходящем для привала месте, сбросил рюкзак и принялся строить шалаш из кедровых ветвей. Когда с работой было покончено и запасены дрова на всю ночь, Род занялся приготовлением ужина. У него был при себе котелок, и вскоре воздух наполнился заманчивым ароматом закипающего кофе и аппетитным запахом жареной лосятины.

Ко времени, когда Род приступил к еде, между скальными стенами уже царила ночь.

Глава XIII

Сон Родерика

Зашло солнце, мир погрузился во тьму, и Род вдруг осознал свое неуютное одиночество. Ему стало не по себе. Даже за едой он то и дело поглядывал за пределы светового круга костра в таинственную темноту. Непонятный звук, долетевший сверху ущелья, заставил юношу задрожать. Не то чтобы он боялся – в этом он нипочем бы не признался даже себе. Просто абсолютная, почти кладбищенская тишина меж двух угрюмых скал и осознание того, что он один-одинешенек в месте, где лет пятьдесят не ступала нога человека, вызывали в Роде смутное беспокойство. Каких только тайн не хранят эти стены! Тут все так отличалось от уже привычного дикого мира там, наверху, за краем пропасти. Род попробовал смехом прогнать тревогу, но звук собственного голоса лишь нагнал на него жути. Утесы ответили ему дрожащим эхом, причудливой пародией на хохот, блуждающей между стенами. «Призрак смеха», – подумал Род. Эта мысль заставила его придвинуться поближе к огню. Молодой охотник не был суеверен. Но есть ли в мире хоть один человек, который никогда не содрогался от некоего витающего в воздухе бесплотного прикосновения, которое вселяет в душу безымянный страх?

Вот и Род подкидывал дрова в костер, сидя в тепле кедрового шалаша, и чувствовал разлитую во тьме, неизъяснимую тревогу. Мысль о том, чтобы поспать, даже не посещала его. Он не чувствовал усталости, только свое одиночество перед лицом тайны и бесконечной тишины пропасти. Как ни пытался, он не мог избавиться от кошмарных видений. Перед ним стояли два скелета из старой хижины. Много-много лет назад, задолго до рождения его матери, эти скелеты, еще облеченные в плоть, бродили по этому самому ущелью. Они пили из того же ручья, карабкались по тем же самым склонам, устраивали лагерь – быть может, в том же самом месте, где Род сидел у костра. Они, еще живые, так же напрягали слух в угрюмой тишине, следили за пляской пламени походного костра. И нашли золото!

Сейчас, если бы Род умел мгновенно перемещаться в воздухе, он бы точно вернулся в хижину.

Издалека, с той стороны, откуда пришел он сам, долетел одинокий, жалобный, тоскливый крик:

– Хей! Хей! Хей!

Он напоминал приветствие, но Род знал, что на самом деле этот клич издает ночная птица, которую Ваби называл «человек-сова». Его эхо доносилось все тише, пока не превратилось в призрачный шепот.

Юноша, вздрогнув, положил ружье на колени. Наличие винчестера утешало и успокаивало. Род провел пальцами по стволу. Лишь те, кто забирался так далеко в безмолвное уединение неизведанных дебрей, понимают, чем доброе ружье является для хозяина. Днем и ночью это твой неусыпный и верный друг. Он избавляет от голода и грозит смертью врагам; верный охранник у постели, сторожевой пес днем. Ружье никогда не предаст и не подведет того, кто заботится о нем, как о товарище. Вот так и Род с некоторых пор относился к своему ружью. Сидя у костра, он протирал ствол варежкой, полировал приклад и понемногу, хоть и собирался не спать, все же успокоился и заснул в обнимку с ружьем.

Его одолела тяжелая, беспокойная дрема. Видения и страхи Родерика ожили и причудливо перемешались в этом сне. Он полулежал на охапке кедровых веток и клевал носом, вытянув ноги к огню. Время от времени с его губ срывались невразумительные звуки; он внезапно вздрагивал, словно собираясь проснуться, но каждый раз снова погружался в беспокойный сон, еще крепче сжимая ружье.

И вот видения в его голове начали обретать более определенный облик. Он вновь шел по тропе. Перед ним возникла старая хижина, но на этот раз он был один. Окно хижины было распахнуто настежь, однако дверь плотно закрыта. Хижина выглядела так же, как в тот день, когда охотники ее обнаружили. Род опасливо приблизился, подобрался к окошку. Изнутри доносились странные звуки, весьма напоминающие перестук костей. Шаг за шагом он приблизился к окну и заглянул внутрь.

Перед Родом предстало зрелище, заставившее его похолодеть. Два скелета боролись, вцепившись друг в друга смертельной хваткой. Единственным звуком драки был сухой стук сталкивающихся костей. Род видел, как блестят ножи в костяных пальцах. Он понял, что они дрались за обладание тем, что лежало на столе, – и это были не самородки!

То один скелет почти дотягивался до стола, то другой, но ухватить не удавалось ни одному. Стук костей стал громче, схватка еще яростней. Ножи костяных бойцов сверкали в сумраке хижины. Потом один качнулся назад и безвольно повалился на пол. Победитель, шатаясь, приблизился к столу и схватил таинственный предмет.

Затем жуткое создание привалилось к стене хижины, сжимая нечто в мертвых руках. Род наконец разглядел, что это был свиток бересты.

Уголек в гаснущем костре громко треснул, и Род резко сел, распахнув глаза. Его била дрожь. Что за жуткий сон! Он подтянул сведенные судорогой ноги и на коленях подполз к огню. Не выпуская из руки ружье, он подкинул дров в костер.

Приснится же такое! Род окинул взглядом непроницаемую стену мрака, отрезавшую его от мира. Одна мысль, все повторяясь, билась в его мозгу: жуткий сон, какой жуткий сон!

Вернувшись на место, он долго смотрел, как разгорается костер, как все выше поднимаются языки пламени. Свет и жар огня вернули ему бодрость. Вскоре Род уже позволил себе поразмыслить над своим ночным кошмаром. Когда он осознал, что именно ему приснилось, он мгновенно вспотел. Сняв шапку, вытер влажный лоб.

Когда просыпаешься, все подробности сна вспоминаются разом. С внезапностью выстрела Род вспомнил воздетую руку скелета и свиток бересты в его костяных пальцах. Вслед за этим воспоминанием явилось другое: когда они закапывали скелеты, у одного из них в самом деле был зажат в руке какой-то обрывок.

Возможно ли, что измятый кусок коры скрывал тайну затерянных золотых россыпей? Возможно ли, что двое мужчин умерли в битве не за кожаный мешочек с золотом, а за кусок бересты? Текли минуты. Род позабыл про тревогу и чувство одиночества. Теперь он думал только о новой подсказке, что явилась ему во сне. Какие новые возможности она открывала! Ваби и Мукоки тоже видели бересту в кулаке скелета, но, как и он сам, не придали ей никакого значения. Все они решили, что кора попала раненому в руки случайно, во время предсмертной агонии, когда он корчился у стены. Но теперь Роду вспомнилось, что никакой другой бересты на полу хижины не валялось. Восстановив в памяти устроенный в хижине обыск, Род пришел к выводу, что в руке скелета в самом деле находилось нечто очень важное.

Юноша подбросил в огонь еще дров и принялся с нетерпением дожидаться восхода солнца. В четыре часа, еще в предрассветном сумраке, он приготовил завтрак и собрал рюкзак, чтобы скорее вернуться домой. Тем временем на верхнем краю пропасти загорелась тонкая полоса света. По мере того как она становилась шире, из темноты проступали окрестности. Густые тени под скалами по-прежнему оставались непроглядными, но Род уже мог идти обратно по собственным следам. Шагал он столь же осторожно, как накануне, внимательно глядя по сторонам, втайне надеясь встретить еще одну серебристую лисицу.

Быстро разгорался рассвет. Род все ускорял шаг. Он прикинул, что, если не терять времени на поиски золота, он вернется в лагерь к полудню и тогда они смогут сразу выкопать скелет. В провале было довольно мало снега для декабря, и если берестяной свиток в самом деле содержал тайну золотых копей, то они сумеют найти сокровище прежде, чем им помешают новые снегопады.

Там, где Род убил серебристую лису, он ненадолго задержался. Он не знал, живут ли лисы парами, и теперь жалел, что раньше не спросил об этом Ваби или Мукоки. Род направился туда, где лиса возникла будто прямо из стены. Не пройдя и двух сотен ярдов, он внезапно замер в полном изумлении. На снегу очень отчетливо виднелся след снегоступов. Кто бы тут ни побывал, он прошел уже после того, как Род застрелил лису: отпечатки лап животного были перекрыты человеческими следами.

Кто же был тот, другой? Может, Ваби? Может, друзья надумали к нему присоединиться? Или…

Род вновь присмотрелся к отпечаткам снегоступов. Следы были весьма своеобразные, совсем не похожие на отпечатки его собственных – на целый фут длиннее и более узкие. Ни у Ваби, ни у Мукоки подобных снегоступов не было.

Как раз в этом месте незнакомый след поворачивал и исчезал между скал. Род подумал, что, возможно, чужак его не заметил. Эта мысль несколько утешила его. Но облегчение было недолгим. Очень осторожно юноша двинулся вперед, держа ружье наготове, обшаривая взглядом каждое возможное укрытие. Ярдов через сто следы подсказали Роду, что незнакомец остановился. Приглядевшись к тому, как был утоптан снег, Род понял, что человек некоторое время стоял, вслушиваясь и наблюдая. Дальше стежка вновь поворачивала и вела вниз – до большой скалы, из-за которой чужак явно внимательно осмотрел следы Рода. Незнакомец очень заботился о том, чтобы остаться незамеченным: после этого места загадочный соглядатай долго петлял, пока вновь не исчез среди валунов.

Род заколебался. Он осознавал опасность, но не мог придумать, как избежать ее. Он не сомневался, что след принадлежал одному из вунгов. Враг не просто убедился в его присутствии: скорее всего, он прятался среди валунов там, впереди. И возможно, прямо сейчас целился в него! Рискнуть вернуться по собственным следам или попробовать прокрасться по другому берегу между обломками скал?

Род уже склонился к последнему варианту, когда на глаза ему вдруг попалась узкая трещина, рассекающая скальную стену. Туда и вели следы снегоступов. Держа палец на спусковом крючке, юноша медленно приблизился к трещине и с удивлением обнаружил там сквозной разлом не более четырех футов в ширину. Разлом постепенно поднимался, выходя на верхний край пропасти. Перед подъемом его враг снял снегоступы, и на снегу отпечатались уходящие вверх следы мокасин.

С глубоким облегчением Род вернулся к ручью и пошел дальше, стараясь держаться поближе к скальной стене, чтобы никто не заметил его сверху. Он осознал, что сейчас опасности нет. Чужак ушел вверх по трещине; а то, как он тщательно прятал следы, убедило Рода, что тот не помышлял отнять его жизнь. Похоже, главной целью индейца было скрыть свое присутствие. Эта мысль окончательно запутала белого парня. Он пытался как-то объяснить себе смысл передвижений врага. В отличие от Мукоки и Ваби, он считал, что краснокожие разбойники прекрасно знают об их присутствии в ложбине на холме. Но чего хотят вунги? Проверяя капканы, охотники давно уже не наталкивались на следы чужих снегоступов. Что это должно было означать?

По складу ума Род был созерцателем и теоретиком – одним из тех юношей, которые находят пищу для наблюдений и выводов во всем, что с ними случается. Он до многого добирался своим умом, вот только зря он держал подозрения при себе. Он слишком доверялся Мукоки и Вабигуну, считая, что они-то, рожденные и воспитанные в канадской глуши, куда лучше понимают обычаи, законы и опасности своего дикого мира.

Глава XIV

Тайна руки скелета

Незадолго до полудня Род поднялся на вершину холма, с которой уже был виден их лагерь. Он с удовольствием предвкушал встречу с друзьями; был так доволен собой, что его губы непроизвольно растягивались в улыбке. Он нашел путь в таинственную теснину и обрел там целое состояние – тяжесть тушки серебристой лисы за плечами была тому приятным напоминанием. Род живо представлял себе, как покажет ее Ваби и Мукоки и их обычное добродушное подшучивание над ним обернется изумлением и восторгом.

Подходя к хижине, юный охотник постарался притвориться смертельно уставшим и вконец разочарованным, и ему это неплохо удалось, хотя его и душил смех. Ваби встретил его в дверях широкой зубастой ухмылкой, а Мукоки – обычным хихиканьем.

– Ага, а вот и Род с мешком золота! – воскликнул юный индеец, изображая нетерпение. – Ты же покажешь нам сокровища?!

Несмотря на насмешливый тон, он не мог скрыть радости от возвращения друга.

Род скинул с плеч рюкзак с таким видом, будто силы его подошли к концу, и якобы в полном изнеможении рухнул на стул.

– Помоги мне разобрать вещи, – слабым голосом попросил он. – Я слишком голоден и устал…

Ухмылка на лице Ваби тут же исчезла, сменившись искренним сочувствием.

– Да уж, могу поспорить! Погоди, мы сейчас приготовим обед. Хо, Муки, пожаришь стейк?

В ответ послышалось лязганье посуды. Юный индеец дружески хлопнул Рода по плечу и принялся накрывать на стол. Ваби явно был в отличном настроении и негромко напевал, нарезая хлеб.

– Чертовски рад тебя видеть, – признался он. – Должен сказать, я немного волновался. Нам с Муки вчера выпала шикарная удача: еще одна крестовка и три норки. А что было у тебя?

– Ты не собираешься заглянуть в мой рюкзак?

Ваби обернулся и посмотрел на друга с насмешливым любопытством:

– А там в самом деле что-то есть?

– Да поглядите же, парни! – закричал Род, забывая о том, что притворяется уставшим и подавленным. – Я сказал, что в ущелье сокровище, – и я его нашел! Если возникнет желание на него взглянуть – оно в рюкзаке.

Ваби уронил нож, которым резал хлеб, и подошел к рюкзаку. Легонько пнул его носком сапога, взвесил в руках и снова покосился на Рода:

– Ты шутишь?

– Нет!

Род встал, повернулся к друзьям спиной и принялся снимать куртку с таким беспечным видом, будто добыть серебристую лисицу – для него самая обычная на свете вещь. Только услышав сдавленный возглас Ваби, он обернулся и увидел Мукоки: тот стоял выпрямившись, держа в руках лисицу и пожирая ее изумленным взглядом.

– Хорошая? – спросил он.

– Потрясающая! – хрипло отозвался Ваби.

Мукоки поднял лису повыше и окинул ее придирчивым взглядом знатока.

– Очень хороший, – сказал он. – В фактория его стоить пять сотен долларов. В Монреале – на три сотни больше.

Ваби в мгновение ока оказался рядом с другом и принялся трясти ему руку:

– Поздравляю, Род!

Крепко сжимая его ладонь, юный индеец повернулся к Мукоки:

– Не дай мне соврать, Мукоки: этот молодой джентльмен больше не городской неженка. Он добыл серебристую лису! За один день сделал работу целой зимы! Снимаю перед вами шляпу, мистер Дрю!

Лицо Родерика вспыхнуло от удовольствия.

– И это еще не все, – сказал он.

Ваби с удивлением смотрел в глаза друга, пылающие странным огнем. Он даже забыл разжать руку и по-прежнему стискивал его ладонь.

– Ты же не хочешь сказать, что нашел там…

– Нет, золота я не нашел, – признался Род. – Но золото там, я точно знаю! И мне кажется, я нашел к нему ключ. Помните, когда мы осматривали сидящий скелет, то заметили обрывок бересты в его руке? Вот он и есть ключ к золотым россыпям!

Мукоки подошел поближе и теперь стоял, внимательно слушая Рода. Лицо старого индейца выражало живейший интерес. Ваби то ли верил, то ли нет.

– Что ж, может быть, – наконец медленно произнес он. – По крайней мере, ничто не помешает проверить.

Он шагнул к плите и снял с нее полупрожаренный стейк. Род снова накинул куртку и шапку, Мукоки схватил топорик и лопату. Никто не произнес ни слова: все, не сговариваясь, приняли решение, что обед подождет. Ваби был непривычно молчалив и задумчив; Род решил, что его слова произвели на друга впечатление. В глазах Мукоки медленно разгорался уже знакомый огонек охотника за золотом.

Скелеты были захоронены совсем неглубоко – несколько дюймов промерзшей земли на опушке кедрового леса, и вскоре Мукоки снова извлек их на свет. Первым, что попалось друзьям на глаза, была рука, держащая березовый свиток. Род опустился на колени и принялся извлекать бересту из костяных пальцев. С невольным содроганием он пытался разогнуть пальцы мертвеца. Один из них с хрустом отломился. Когда Род выпрямился, держа бересту в руке, его лицо было пепельно-бледным. Затем кости снова были преданы земле, и трое охотников вернулись в хижину.

Все еще не говоря ни слова, они собрались вокруг стола. Годы сделали берестяной свиток жестким; туго скрученный, он выглядел словно тонкая стальная полоска. Медленно, дюйм за дюймом, Род принялся разворачивать свиток. Тот потрескивал, сопротивляясь. Вскоре стало заметно, что береста представляет собой одну тонкую полосу около десяти дюймов длиной и шести шириной. Два, три, четыре дюйма развернуты – и все еще гладкая поверхность без единой буквы! Еще полдюйма, и свиток перестал разворачиваться…

– Осторожнее! – прошептал Ваби.

Кончиком ножа он бережно срезал присохшее место.

– Похоже, там ничего… – начал Род.

В этот миг он прервался; у него перехватило дыхание. На бересте показался черный значок – бессмысленная закорючка, от которой дальше тянулась непонятная линия.

Еще доля дюйма – и на свет появилась вторая линия; а потом свиток вдруг легко развернулся целиком. Тайна скелетов наконец предстала перед глазами трех охотников.

Перед ними находилась карта или, по крайней мере, нечто очень ее напоминающее. Скорее ее можно было назвать довольно примитивной диаграммой из прямых и изломанных линий. По сторонам виднелись слова, вероятно проясняющие ее значение, но ныне полустертые, практически нечитаемые. Но первое, что привлекло внимание Рода и прочих, – это несколько строчек, написанных под диаграммой. То были имена и фамилии трех человек. Родерик прочитал их вслух:

– Джон Болл, Анри Ланглуа, Пьер Плант.

Имя Джона Болла было вычеркнуто резкой жирной линией, а сбоку приписано слово по-французски, которое Ваби тут же перевел.

– «Мертв», – выдохнул он. – Французы убили его!

Он так разволновался, что едва мог говорить.

Род ничего ему не ответил: он водил дрожащим пальцем по карте. Первое слово, которое он попытался разобрать, оказалось нечитаемым. От второго осталась пара букв, не дававших никакой разгадки. Карта явно была нарисована другими, куда менее устойчивыми чернилами, нежели подписанные под ней имена. Род скользнул взглядом вдоль изломанной линии, и в том месте, где располагался первый залом, он рассмотрел неплохо сохранившиеся слова: «второй водопад».

На полдюйма ниже Род разобрал буквы «т», «в» и «д».

– Это означает «третий водопад»! – с жаром воскликнул он.

В этом месте изломанная линия диаграммы обрывалась, а под ней, между картой и тремя именами, виднелись следы почти полностью изгладившихся записей. Юные охотники, как ни старались, не смогли прочесть ни слова. Не оставалось никаких сомнений, что эти записи и хранили ключ к тайне пропавшего золота.

Род поднял голову. На его лице отразилось бесконечное разочарование. Он держал в руках все, что осталось от тайны великих сокровищ, и был от них дальше, чем прежде. Где-то там, в лесной глуши, находились три водопада. Полвека назад возле третьего из них англичанин и два француза нашли золотую жилу. Вот и все, о чем поведал свиток. В ущелье, куда спускался Род, никаких водопадов не было; и вообще ни единого водопада во всех окрестностях, куда охотники ходили ставить капканы.

Ваби все еще стоял с задумчивым видом. Вдруг он поднял голову, схватил кусок коры и внимательно его рассмотрел. Лицо его вспыхнуло, глаза загорелись, и он взволнованно воскликнул:

– Черт возьми, мы же можем ободрать верхний слой! Гляди, Мукоки!

Он сунул свиток под нос старому индейцу. Тот взял его дрожащими руками.

– Береста состоит из множества слоев, каждый из них как тончайшая бумага, – объяснил Ваби своему другу, пока Мукоки изучал свиток. – Если мы снимем верхний слой, а затем поднесем его к свету, то сумеем разглядеть каждую царапину, каждую букву, даже если чернила полностью исчезли, а надпись была сделана сто лет назад!

Мукоки, подошедший к двери, обернулся и с усмешкой проскрипел:

– Я обдирать!

Он показал им место в углу свитка, где собирался подцепить и оторвать полупрозрачный слой бересты. Затем индеец сел на пороге там, куда падал свет, склонил голову и занялся деликатной работой. Ваби и Род стояли у него за спиной, волнуясь и храня молчание. Получасом позднее Мукоки выпрямился, встал и протянул драгоценный слой бересты Роду.

Род, трепеща, взял в руки тончайший, почти невесомый листок и поднял его к свету. Сдавленный крик вырвался из его груди. Позади послышался возглас Ваби, а затем воцарилось молчание, нарушаемое лишь быстрым дыханием и стуком трех сердец.

Их взглядам предстала надпись – такая четкая, словно была сделана вчера. Там, где Род едва разобрал три буквы, ясно виднелись слова «третий водопад», а прямо рядом с ними – «хижина». Далее шли строки, отлично читаемые на полупрозрачной бересте. Медленно, дрожащим голосом Род вслух зачитал их друзьям:

– «Мы, Джон Болл, Анри Ланглуа и Пьер Плант, найдя золото подле этого водопада, настоящим заключаем соглашение добывать его вместе, позабыв наши прошлые распри, по чести и совести. Да поможет нам Господь!» Подписано: «Джон Болл, Анри Ланглуа, Пьер Плант».

В самом верхнем углу карты имелась еще одна надпись, тотчас приковавшая внимание Рода. Она была менее разборчива, чем прочие слова, но мало-помалу он прочитал и ее. Тонкая полоса бересты расплылась перед его глазами, горло перехватило так, что он не мог вздохнуть. Пришлось Ваби прочитать вслух:

– «Хижина возле пропасти».

Род вернулся к столу и сел, накрыв ладонью драгоценную полоску бересты. Безмолвный Мукоки вспомнил про стейк и вернул его на плиту. Ваби стоял, сунув руки в карманы. Внезапно он рассмеялся нервным, счастливым смехом:

– Что ж, Род, ты нашел свою золотую жилу! Ты теперь богач!

– Хочешь сказать: нашу золотую жилу, – поправил его белый юноша. – Нас трое, как и тех, кто ее нашел. Но Джон Болл, Анри Ланглуа и Пьер Плант мертвы – значит золото наше!

Ваби взял со стола карту.

– Теперь я удивлюсь, если мы его не найдем, – сказал он. – Направление поисков ясно как день. Мы направимся вниз по ущелью, пока не дойдем до первого водопада. Дальше, судя по рисунку, довольно близко располагается еще один порог, после которого ручей превращается в реку, и где-то там нас ждет третий водопад. Возле него – хижина и золотая жила.

Ваби снова подошел к двери и принялся вглядываться в бересту. Род присоединился к нему.

– Правда, тут ни слова не сказано о расстояниях, – продолжил Ваби. – Сколько ты прошел по ущелью?

– Минимум десять миль.

– Ты видел водопад?

– Нет.

Ваби подобрал с пола щепку и померил ею расстояние между точками на диаграмме.

– Карта, несомненно, нарисована Джоном Боллом, – заговорил он, завершив измерения. – Все записи сделаны одной и той же рукой, кроме подписей Ланглуа и Планта, и они настолько корявые, что их даже не разобрать, если вы перед этим не прочитали их имена в соглашении. А вот у Болла ровный и четкий почерк, и, судя по тексту соглашения, он был человек образованный. Что думаете? По-моему, он рисовал карту, подразумевая некий масштаб. Второй водопад примерно вдвое ближе к первому, чем третий ко второму. Что это, как не указание на расстояние?

– Тогда, если мы обнаружим первый водопад, мы сможем довольно точно высчитать, насколько далеко последний водопад от входа в ущелье, – сказал Род.

– Именно. Я прикидываю, что расстояние отсюда до первого водопада даст нам ключ ко всей карте.

Род вытащил карандаш и принялся писать цифры на обратной стороне бересты.

– В любом случае, Ваби, золото очень далеко отсюда. Я прошел по ущелью десять миль. Предположим, мы найдем первый водопад на расстоянии пятнадцати миль. Тогда, судя по карте, второй водопад будет в двадцати милях от первого, а третий – в сорока милях от второго. Таким образом, если первый водопад в пятнадцати милях от нашей хижины, то третий – самое меньшее в семидесяти пяти милях.

Ваби кивнул.

– Но мы можем и не найти первый водопад на таком расстоянии, – заметил он. – И кстати…

Он запнулся и поглядел на Рода с внезапным сомнением:

– Объясни мне: если до третьего водопада семьдесят пять миль, а то и вся сотня, то как те люди оказались в этой хижине с одной-единственной горсткой самородков? А если тот кожаный мешочек – это все, что они нашли?

– Если так, почему же они передрались насмерть из-за карты? – возразил Род.

Мукоки перевернул стейк и заметил:

– Может, они пойти в фактория купить припасы?

– Точно! – воскликнул юный индеец. – Муки, ты нашел отгадку. Конечно, они пошли за продовольствием. И они сражались не за карту – точнее, не только за карту…

Его лицо вспыхнуло от волнения.

– Я могу ошибаться, но сейчас мне видится примерно следующее. Болл и французы добывали золото, пока у них не закончились припасы. Фактории Вабинош-Хаус около ста лет, и полвека назад она была ближайшим местом, где можно было разжиться патронами и продовольствием. По каким-то причинам идти пришлось французам. Возможно, к тому времени они уже добыли прорву золота и перед выходом убили Болла. С собой французы взяли всего несколько самородков, чтобы расплатиться за припасы. Они не хотели привлекать к себе внимания других искателей приключений в фактории, а наличие нескольких кусочков золота можно было легко объяснить. В этой хижине Ланглуа или Плант попытался избавиться от компаньона и остаться единственным обладателем сокровищ – и кончилось все тем, что в драке погибли оба. Может, я и не прав, но, Богом клянусь, мне кажется, все произошло именно так!

– Думаешь, они закопали кучу золота где-то рядом с третьим водопадом?

– А может, они принесли золото сюда и зарыли где-то около нашей хижины!

– Обед готов! – перебил их голос Мукоки.

Глава XV

В снежном плену

Только теперь Род вспомнил, что так и не рассказал о таинственном следе чужих снегоступов, встреченном в ущелье. Треволнения предыдущего часа заставили его забыть обо всем остальном. Но теперь, когда друзья сели обедать, Род описал им странные передвижения загадочного соглядатая. Однако он не стал останавливаться на одолевавших его в ущелье страхах, предпочтя предоставить Мукоки и Ваби делать собственные выводы.

К этому времени оба индейца уже твердо решили, что вунги не планируют нападения. По какой-то неведомой причине враги так же старательно избегали охотников, как и сами охотники уклонялись от встречи с ними. Об этом свидетельствовали все минувшие события. К примеру, чужак в ущелье с легкостью мог бы напасть на Рода из засады. Сколько раз вунги могли атаковать их почти беззащитный лагерь, да и на охотничьих тропах было множество удобных мест для засады. Так что приключение Рода в ущелье не вызвало у них особого беспокойства. И вместо того чтобы составлять план обороны или проследить, куда ушел чужак, друзья сидели и прикидывали, как бы им найти первый водопад.

Мукоки не было равных по скорости и выносливости в ходьбе на снегоступах, поэтому он и вызвался в первую разведку. Он решил выступить на следующий день поутру, взяв с собой запас еды. А в его отсутствие Род и Вабигун будут проверять ловушки.

– Нужно узнать местонахождение первого водопада до того, как мы вернемся в факторию, – объявил Ваби. – Если мы поймем, что третий водопад находится дальше чем за сотню миль от нашей хижины, то поиски золота придется отложить на следующий охотничий сезон. Тогда мы вернемся в Вабинош-Хаус и будем готовить новую экспедицию. В любом случае мы не сможем выступить раньше, чем пройдут весенние паводки.

– Я тоже думал об этом, – ответил Род, и его взгляд потеплел. – Знаешь, мама ведь там одна-одинешенька. И у нее…

– Я понимаю. – Юный индеец накрыл рукой его ладонь.

– …совсем нет денег, – закончил Род. – Если вдруг она заболела или еще что-нибудь приключилось…

– Да, нам нужно вернуться и отвезти домой пушнину, – подхватил Ваби мягким голосом. – Если не возражаешь, Род, я бы проехался с тобой до Детройта. Как по-твоему, твоя мама не будет возражать?

– Возражать? – воскликнул Род, с силой хлопнув Ваби по плечу. – Да ты ей дорог не меньше, чем я! Она ужасно обрадуется! Ты правда хочешь поехать со мной?

Бронзовое лицо Ваби выражало волнение.

– Наверняка обещать не могу, но я хотел бы повидать ее не меньше, чем ты. Если смогу, то непременно поеду!

Род так и засиял от радости:

– А потом мы вернемся с тобой в факторию к началу лета и вместе отправимся за золотом!

Вскочив на ноги, он стукнул Мукоки по спине.

– А ты поедешь с нами, Мукоки? Обещаю, повеселишься на славу!

Старый индеец улыбнулся и что-то невнятно проворчал. Ваби рассмеялся и ответил за него:

– Ему не терпится снова угодить в рабство к Миннетаки. Нет, бьюсь об заклад, Муки никуда не поедет. Он останется в фактории, чтобы оберегать мою сестру: не потеряется ли она, не обидят ли ее, не похитят ли ее вунги…

Мукоки кивнул, добродушно ухмыляясь. Потом подошел к двери, открыл ее и выглянул наружу.

– Дьявольщина! Снегопад! Снег идти как двадцать тысяч дьявол!

Это было самое крепкое английское выражение в запасе старого воина. И сейчас оно прозвучало как-то серьезнее обычного. Ваби и Род быстро выглянули наружу. Никогда в своей жизни городской юноша не видел подобного снегопада! С севера явилась великая туча, что приходит единожды в год из бесконечных ледяных пустынь Арктики. Много дней индейцы ждали этой тучи и уже начали удивляться, почему она запаздывает. Ни единое дуновение воздуха не нарушало плавного падения снежных хлопьев. Весь мир заволокла безмолвная волна непроницаемой для глаз белизны. Она была такой густой, что казалось, будто вот-вот перестанет хватать воздуха.

Род вытянул перед собой руку, и на ладони мгновенно возник снежный холмик. Он сделал несколько шагов и через дюжину ярдов превратился в еле различимую тень. Вернувшись через минуту, Род притащил на себе в хижину целый сугроб.

Весь остаток дня и всю ночь снег валил с неослабной силой. Проснувшись утром, Род услышал, как свистит и воет ветер по вершинам деревьев, как он бьется в стены хижины. Юноша встал и зажег огонь, пока остальные спали. Потом Род попытался открыть дверь, но она была завалена. Род освободил заложенное окно, и к его ногам высыпался целый сугроб. Дневного света не было видно совсем. Обернувшись, Род увидел Ваби, который сидел, закутавшись в одеяло, и хихикал над его недоумением.

– Какого черта?! – выдохнул Род.

– Нас засыпало снегом, – ухмыльнулся Ваби. – Печка не дымит?

– Нет, – ответил Род, в недоумении оглядываясь на ревущий огонь. – Ты же не хочешь сказать, что…

– Ну, значит, не так уж и сильно нас завалило, – сделал вывод Ваби. – По крайней мере, труба еще торчит наружу!

Мукоки тоже сел и потянулся.

– Сильно дуть, – проворчал он, прислушиваясь к сильнейшему порыву ветра, промчавшемуся над хижиной. – Не скоро уняться!

Пока его товарищи одевались, Род отгреб снег в угол и снова заложил окно.

– Теперь нам целую неделю откапывать капканы, – объявил Ваби. – Только Великий Дух, в которого верует Мукоки и который ниспосылает благословения этой стране, знает, когда прекратится снежная буря. Она может длиться неделю. В такую погоду нечего и думать идти на поиски водопада.

– Можно поиграть в домино, – преувеличенно жизнерадостно предложил Род. – Помните, в фактории мы не доиграли партию? Но, ребята, вы же не думаете, что хижину занесет целиком?

– Пока еще снега выпало не так много, чтобы нас засыпало вместе с крышей, – ответил Ваби. – Хижина стоит на краю открытой прогалины, и, конечно, мы окружены сугробами. Если буря будет продолжаться в том же духе, к следующей ночи над нами вырастет целый снежный холм.

– А нас не раздавит? – дрогнувшим голосом спросил Род.

Ваби, заметив его с трудом подавляемый страх, взвыл от восторга. А Мукоки, нарезавший у стола жареную лосятину, насмешливо захихикал.

– Самый лучший – жить под снег, – сказал он.

– Если снег не раздавит тебя насмерть, жить под ним любо-дорого, – добавил Ваби. – В снегу полно воздуха. Мукоки однажды попал в снежную лавину и десять часов пролежал, погребенный под тридцатью футами снега. Он устроил там себе гнездо размером с бочку и сидел в нем со всеми удобствами, пока мы не откопали его. Теперь нам не придется жечь много дров, чтобы сохранить тепло.

После завтрака юноши вновь освободили окно, и Ваби принялся прокапывать ход наружу. После третьего или четвертого взмаха вместе с массой снега в окно хлынул дневной свет. Высунувшись наружу, Ваби увидел, как в небе по-прежнему несутся снежные вихри.

– Нас занесло по самую крышу. Боже, ну и буря! – воскликнул молодой индеец. – А теперь повеселимся! Давай, Род, вылезай, если не дрейфишь!

Ваби выполз через окно в пещерку, проделанную в огромном сугробе, и Род последовал за ним. Ваби ждал его, проказливо улыбаясь. Как только его друг присоединился к нему, индеец глубоко воткнул лопату в снег. Полдюжины быстрых тычков – и им на голову обрушилась лавина рыхлого снега, ненадолго засыпавшая обоих. Род от неожиданности упал на колени и начал барахтаться, тщетно пытаясь глотнуть воздуха и закричать. Он бился, как рыба на берегу, и сперва освободил ноги, а Ваби, успевший высунуть из снега голову и плечи, залился смехом, увидев торчащие из снега сапоги Рода.

– Хей, не в ту сторону откапываешься! – закричал он.

Схватив товарища за ноги, индеец помог ему выбраться. По лицу Ваби текли слезы от хохота; он едва мог стоять и в изнеможении откинулся на сугроб. Род напоминал снеговика. Он моргал, пытаясь протереть глаза; снег забил ему уши и рот, просочился за шиворот. Постепенно оправляясь от изумления, он увидел, что Ваби и Мукоки корчатся от смеха. Тогда он и сам заулыбался и присоединился к веселью.

Парням не составило особого труда пробиться сквозь сугробы. Вскоре они стояли по пояс в снегу в двадцати ярдах от хижины.

– На открытых местах снегу всего четыре фута, – сказал Ваби. – Но ты посмотри на это!

Он обернулся, указывая на хижину, вернее, на ее небольшую часть, которая победно возвышалась над гигантским сугробом. Виднелся лишь фрагмент крыши с торчащей трубой. Род же вертел головой, обозревая неузнаваемый, дикий пейзаж. Метель улеглась; виднелось озеро и часть холма позади. Сплошная белизна, ни единого черного пятнышка; все скалы исчезли. Молчаливые, безжизненные деревья сгибались под тяжелыми белыми плащами. Даже стволы буря облепила снегом. Род невольно задумался о диких зверях. Заснеженный мир выглядел совершенно непригодным для жизни. Как они умудряются выживать в этой белой бесконечности? Как добывают себе пищу и воду?

Эти вопросы Род адресовал Ваби.

– Сейчас, если ты пройдешься по всем занесенным бурей землям, ты не найдешь ни единого живого существа, – ответил Вабигун. – Каждый лось, олень или карибу, каждая лиса и волк похоронены в снегу. Но чем глубже снег, тем им теплее и удобнее. Чем сильнее ярится буря, тем, благодаря доброте Создателя, животным легче переносить ее. Когда буран прекратится, чаща снова пробудится к жизни. Лось, олень и карибу встанут, отряхнутся и примутся объедать тонкие ветви. Снег покроется настом, по которому побегут звери поменьше, вроде лис, рысей и волков. До тех пор пока им не встретится открытая вода, они будут лизать снег и лед. А теплые норы, выкопанные в снегу, ничем не хуже нор в подлеске и кучах листьев. Большие животные – лоси и олени – скоро устроят себе своего рода дворики, вытоптав в снегу поляны. Там они будут собираться в стада и так вместе будут отбиваться от волков и дожидаться весны. Жизнь в зимней тайге вовсе не такая уж скверная!

До самого полудня охотники занимались тем, что отгребали снег от двери хижины. В течение дня пурга вернулась и бесновалась все сильнее. К вечеру находиться снаружи стало решительно невозможно.

Буря свирепствовала три дня, лишь ненадолго стихая. А на рассвете четвертого небо вновь стало безоблачным. Солнце взошло над белыми просторами во всей своей ослепительной славе. Теперь Род страдал от «любимой» болезни всякого новичка на Севере – снежной слепоты. Лишь по нескольку минут он мог выносить слепящее сверкание поверхности, поскольку вокруг не было ничего, кроме искрящейся белизны. Под ликом солнца раскинулось целое море пронзительно-ярких, похожих на вспышки электрических лампочек огоньков, раня его воспаленные глаза.

На второй день после окончания бури, пока Ваби все еще наставлял Рода, как постепенно приучать глаза к сверканию снега, Мукоки ушел на поиски первого водопада. В тот же день Ваби принялся откапывать и заново ставить капканы. Но прошел еще день, пока глаза Рода не приспособились настолько, чтобы он мог помогать другу. Задача была сложнейшая. Скалы и прочие приметы на местности полностью скрыл снегопад. В среднем друзья находили только три ловушки из четырех. На второй день после ухода Мукоки молодые охотники прошли по охотничьей тропе вдоль хребта. Поднявшись в сумерках на вершину холма, они с надеждой обратили взоры к хижине, крепко надеясь, что там их уже ждет старый индеец. Однако Мукоки не вернулся.

Наступил и прошел еще один день. В четвертый раз рассвело, а Мукоки все не было. Ожидание сменилось страхом. За три дня Мукоки мог пройти почти сотню миль. Возможно ли, что с ним что-то случилось?

Род не единожды вспоминал о разведчике вунгов в ущелье. Неужели он или еще кто-то из его племени устроил засаду и убил Мукоки?

Никому из парней в этот четвертый день не хотелось покидать лагерь. Охота капканами шла на удивление хорошо: звери, проголодавшись, стали менее осторожными. За эти дни в ловушки угодили волк, две рыси, рыжая лиса и восемь норок. Однако Мукоки не было, и удачная охота уже не радовала друзей.

После полудня, когда парни в очередной раз обозревали окрестности, они увидели человека, устало бредущего к вершине холма. Это был Мукоки.

С приветственными воплями оба юноши понеслись к нему навстречу. Впопыхах они даже не надели снегоступы. Через пару минут они уже обнимались со старым индейцем. Он добродушно и устало улыбнулся им, молча кивнув в ответ на их нетерпеливые взгляды.

– Найти водопад, – сказал он. – Пятьдесят миль вниз по ручей.

Войдя в хижину, он в изнеможении упал на стул. Род и Ваби наперегонки помогали ему избавиться от обуви и снаряжения. Ясно, что Мукоки проделал очень тяжелый путь: может быть, раз или два в жизни Ваби видел его настолько уставшим. Молодой индеец тут же кинул на плиту большой кусок мяса, а Род добавил лишнюю ложку кофе в котелок.

– Пятьдесят миль! – выпалил Ваби в десятый раз. – Вот так прогулочка, Муки!

– Очень тяжелый чертовый путь через горы, – отозвался Мукоки. – Другой путь, не этот.

Он махнул рукой в ту сторону, где находилось ущелье.

Род молча смотрел на него широко распахнутыми глазами. Неужели старому воину удалось отыскать худший путь, чем тот, которым он прошел сам?

– Маленький водопад, – продолжил Мукоки, вдыхая аромат кофе и жареного мяса и оживая на глазах. – Не выше наш крыша.

Род принялся строчить цифры на столе. Затем он поднял голову:

– Исходя из слов Мукоки, до третьего водопада по меньшей мере двести пятьдесят миль!

Мукоки пожал плечами, поднял голову и скорчил гримасу, будто пытаясь что-то припомнить.

– Гудзонов залив, – пробормотал он.

Ваби, подогревавший мясо, повернулся и взглянул на него с изумлением:

– Но разве ущелье не идет на запад?!

– Нет. Она повернуть и идти прямо на север.

Род не понимал, чем вызвано волнение на лице Ваби.

– Раз так, – сказал молодой индеец, – я вам сейчас скажу, где золото. Если ручей в ущелье поворачивает на север, то рано или поздно он впадет в реку Олбани, а Олбани впадает в залив Джеймс. Третий водопад, где нас ждет наше сокровище, находится в сердце самой дикой глухомани Северной Америки. По крайней мере, золото в безопасности: ни один человек туда точно не доберется. Но чтобы туда смогли добраться мы, придется организовать очень серьезную экспедицию!

– Ура! – закричал Род.

Он вскочил на ноги, забыв обо всем, кроме того, что золото в безопасности. И что новый поиск заведет их в самые дальние, скованные снегами дебри романтического Севера.

– Следующей весной, Ваби!

Род схватил его за руки, и юноши стиснули ладони друг друга в крепком рукопожатии.

– Следующей весной, – эхом отозвался Ваби.

– Мы плыть на каноэ, – добавил Мукоки. – Ручей расти больше. Пойти к первый водопад, сделать каноэ из береста.

– Так даже лучше, – кивнул Ваби. – Путешествие будет шикарное! Устроим небольшой отдых около третьего водопада, а потом рванем в залив Джеймс!

– Залив Джеймс – то же самое, что Гудзонов залив? – уточнил Род.

– Да. Я всегда считал, что это одно и то же; фактически это просто длинный рукав Гудзонова залива.

В тот день охотникам было не до обхода капканов, и на следующий день Мукоки сказал, что пойдет с Родом, хотя четыре дня тяжелого похода в самом деле порядком утомили его. Если он останется в лагере, сказал Мукоки, его суставы одеревенеют, и Ваби с ним согласился. Сам он направился проверять ловушки на северной тропе.

Последние две недели стояла идеальная погода для охоты. Прошло больше двух месяцев, как друзья покинули Вабинош-Хаус. Род уже начинал считать дни, оставшиеся до возвращения домой. Ваби прикидывал, что они добыли пушнины и волчьих скальпов примерно на полторы тысячи долларов. Да еще прибавить сюда золотые самородки, которые тоже стоили долларов двести. Доля Родерика была около шестисот долларов, и он заранее предвкушал, как вернется домой и привезет их матери. На своем прежнем месте он столько не заработал бы и за год.

Род даже не пытался скрывать от Ваби желание скорее встретиться с Миннетаки. Юный индеец, искренне довольный симпатией Рода к его сестре, часто добродушно поддразнивал его. На самом деле у Рода была тайная мечта убедить индейскую принцессу-мать отпустить дочку с ним и Ваби в Детройт. Он точно знал, что его матушка полюбит Миннетаки, эту прекрасную девочку с Севера, сразу, как только ее увидит.

Глава XVI

Катастрофа

Через три недели после великой бури Род и Мукоки отправились на холм проверять капканы, а Ваби остался в лагере. К тому времени они уже решили начинать собираться в Вабинош-Хаус. Предполагалось выступить на следующей неделе и прибыть в факторию в первых числах февраля. По этому поводу Род пребывал в прекрасном настроении.

В тот день они повернули обратно к лагерю около полудня. Вскоре после того, как охотники миновали болото, Род высказал пожелание подняться на холм. Он рассчитывал подстрелить какую-нибудь дичь по пути домой. Мукоки не пожелал его сопровождать и пошел низом, по более легкой и короткой тропе.

На вершине Род остановился, чтобы оглядеться по сторонам. Внизу он видел Мукоки: с высоты тот казался не более чем точкой, ползущей у подножия холма. К северу простерлись бесконечные, завораживающие лесные просторы до самого горизонта. На востоке, примерно в паре миль, Род заметил идущее животное – скорее всего, лося или карибу. А на западе…

Род инстинктивно попытался отыскать взглядом их хижину, и тут вся кровь отхлынула от его лица, а из груди вырвался крик ужаса.

Над тем местом, где находилась хижина, поднимался густой высокий столб дыма, быстро затягивавший небо. Роду почудились отдаленные ружейные выстрелы.

– Мукоки! – пронзительно закричал Род, когда к нему вернулся голос. – Мукоки!

Старый индеец был слишком далеко, чтобы услышать его. Род внезапно вспомнил, что еще в начале путешествия они уговорились о том, как выстрелами звать на помощь: два выстрела подряд, пауза, затем еще три. Он сорвал ружье с плеча и начал стрелять в воздух: дважды, потом еще трижды – так быстро, как только мог.

Не сводя взгляда с Мукоки, Род перезарядил ружье. Он заметил, что индеец остановился, повернулся и смотрит в его сторону.

И снова сигнальные выстрелы огласили заснеженные просторы. На этот раз Мукоки явно услышал их: он быстро пустился в обратный путь. Род кинулся вниз по склону ему навстречу. Спустившись, он выстрелил еще раз, чтобы дать индейцу понять, куда идти, и через пятнадцать минут они встретились на склоне горы.

– Вунги! – заорал Род. – Вунги напали на лагерь! Смотри!

Он указал на расплывающееся в небе облако дыма.

– Я слышал выстрелы! Слышал выстрелы!

Только один взгляд бросил угрюмый следопыт на столб дыма – и в следующий миг он уже несся с огромной скоростью вниз по склону.

Эта получасовая гонка запомнилась Роду на всю жизнь. Впоследствии он и сам не смог бы объяснить, как ему удалось угнаться за Мукоки, однако весь путь до лагеря Род проделал, едва ли не наступая ему на пятки. Когда они добрались до холма, за которым скрывалась хижина, лицо юноши кровоточило от множества царапин, оставленных ветками; Мукоки мчался, не разбирая дороги, и сердце Рода было готово разорваться от напряжения, дыхание вырывалось тяжелым свистящим хрипом, он не мог произнести ни слова. Но на холм он взлетел сразу вслед за Мукоки, держа винчестер наготове. На вершине они остановились, на миг окаменев от представшего им зрелища.

Хижина превратилась в груду дымящихся развалин. Ничего живого рядом не было. А по соседству…

Судорожно, почти беззвучно вскрикнув, Род схватил Мукоки за руку и указал на нечто, лежащее в снегу в дюжине ярдов от пожарища. Старый воин мельком посмотрел на белого парня и перевел взгляд на неподвижное тело, что простерлось внизу. Подобного выражения Род никогда прежде не видел. Если это Ваби лежал там, возле остатков хижины, если Ваби убит, сколь ужасна будет месть Мукоки! Индеец уже не выглядел как создание, наделенное душой. Ни намека на милосердие, на человечность не было в его страшном взгляде. Если там лежит Ваби…

Они ринулись вниз с холма, через озеро. Мукоки бросился на колени возле мертвеца в снегу. Он перевернул тело – и сразу молча встал на ноги. Теперь его пылающий жаждой битвы взгляд был устремлен на обугленные руины хижины.

Род, содрогаясь, поглядел на тело.

Это был не Ваби. В снегу лежал огромный индеец. Смотреть на него было жутко: выстрелом ему снесло половину черепа.

Когда Род оторвал взгляд от убитого и посмотрел на Мукоки, тот уже копался в еще не остывших развалинах хижины, пинками расшвыривая головни и раскидывая обломки прикладом ружья.

Колени Рода подогнулись, и он опустился в снег рядом с мертвецом. Силы оставили его; он сейчас был слаб, как ребенок. Род провожал взглядом каждое движение Мукоки, понимая, что именно тот ищет. Ему становилось дурно от страха всякий раз, как воин нагибался, рассматривая что-то среди дымящихся развалин.

Что, если Ваби все же убит? Что, если его сожгли вместе с хижиной?

Мукоки продолжал поиски, шаг за шагом обшаривая пожарище. Его ступни жгло, ноздри раздражала вонь горящей кожи – раскаленные угли насквозь прожигали его мокасины. Но старый индеец не чувствовал боли. Два чувства полностью владели его душой: любовь к Миннетаки и любовь к Вабигуну. Лишь страстная, неугасимая, животная ненависть к тем, кто осмелился причинить им вред, могла бы занять место этой любви. Он знал: вунги подкрались к хижине и трусливо напали на Ваби исподтишка. И теперь Ваби, возможно, лежит мертвый среди этих развалин!

С обожженными ногами, почерневший от копоти, Мукоки наконец вышел наружу. Выражение его лица снова вогнало Рода в дрожь.

– Он там нет. – Это были первые слова, которые он произнес.

Мукоки снова присел на корточки рядом с мертвецом, глядя на него с торжеством и злорадством.

– Отлично умереть, – ухмыльнулся он.

Жуткая гримаса наконец пропала с его лица. Пока Род отдыхал, Мукоки обошел поляну вокруг бывшей хижины. Снег вокруг нее был испещрен следами. Несложно было понять, что тут произошло. Вунги вынырнули из кедрового леса позади хижины, а затем ушли, не скрываясь.

Однако из леса вышли пятеро, а ушли только четверо! Где же Ваби? Если бы враги увели его с собой, остались бы отпечатки пятерых…

Род видел это так же хорошо, как Мукоки, и прекрасно понял, почему индеец вернулся, чтобы еще раз осмотреть тлеющие развалины. Однако и вторые поиски показали, что тело Ваби не было брошено в огонь. Вывод оставался только один. Ваби, отчаянно сопротивляясь, убил одного из разбойников, но и сам был ранен, после чего вунги унесли его с собой. Сейчас похитители могли находиться примерно в двух-трех милях от лагеря. Если сразу отправиться в погоню, их можно было настигнуть в течение часа.

Мукоки подошел к Роду.

– Я – догонять и убивать, – сказал он. – Идти быстро, убивать много.

Он указал на уходящие в лес отпечатки следов.

– Ты – оставаться…

Род вскочил на ноги.

– Ты хотел сказать: мы их убьем! – бросил он. – Я уже могу идти. Я не отстану!

Раздался щелчок предохранителя винтовки Мукоки. Род, следуя его примеру, взвел курок своего винчестера.

– Очень тихо, – прошептал индеец, когда они направились по следам к опушке леса. – Никакой шум! Увидеть – тихо встать – стрелять.

Следы снегоступов, оставленные вунгами, уходили из низины на север, в сторону кедровников. Мукоки крадучись продвигался вперед, держа ружье наготове, Род не мешкая следовал за ним. Они не прошли и ста ярдов, как старый охотник остановился, и на его лице промелькнуло озадаченное выражение. Затем он указал на один из следов, который был явно глубже остальных.

– Этот нести Ваби, – прошептал он. – Но…

В его глазах вспыхнула жестокая радость.

– Они идти медленно. Не спешить! Тратить много время!

Род впервые заметил, что следы разбойников были намного короче, чем их собственные. Стало быть, вунги в самом деле двигались медленно. Но почему? Или они совсем не опасались погони? Считали, что охотники побоятся сразиться с ними? Надеялись на свое численное преимущество, а может, собирались устроить засаду?

Теперь Мукоки продвигался вперед еще медленнее и осторожнее, чем прежде. Он внимательно оглядывал каждое дерево, каждые заросли кустарника. Лишь выйдя на открытое место и увидев уходящие вдаль следы похитителей, Мукоки ускорил шаг. Он ни разу не оглянулся на Рода. Вдруг он словно запнулся, издав гортанный возглас удивления. Следов стало пять! Род решил ни о чем не спрашивать индейца: он и сам понимал, что это означает. Ваби спустили со спины, и теперь он шел сам. Он был в снегоступах, и его след был почти таким же ровным, как и следы вунгов. Похоже, если Ваби и был ранен, то не сильно.

В полумиле высился покатый холм. Путь к нему вел через густой, полный бурелома кедровник. Это было идеальное место для засады, но старый воин не колеблясь продолжал путь. Вунги шли по лосиной тропе; очевидно, они очень хорошо знали эту местность. Глядя на дикие заросли впереди, Род невольно содрогнулся. Всякий миг он ожидал, что оттуда ударит выстрел и Мукоки рухнет лицом вниз. Или раздастся залп, и пылающее жало пули вопьется в его собственную плоть… На таком расстоянии разбойники точно не промахнутся. Неужели Мукоки этого не понимает? Или он совсем обезумел от мысли, что его любимый Ваби угодил в руки врагов?

Но, поглядев в лицо своего спутника, Род увидел не безрассудный гнев, а холодную, смертоносную решимость, которая сразу успокоила его. По какой-то причине Мукоки знал, что засады не будет.

По лосиной тропе они смогли идти быстрее и вскоре достигли подножия холма. Вунги уже поднялись наверх: их следы были видны на снегу очень четко. Мукоки вдруг остановился и поднял руку, предупреждая Рода о близкой опасности. Затем он указал на ближайший след снегоступа. Снег еще крошился по краям, осыпаясь во вмятину.

– Совсем рядом, – прошептал индеец.

Мукоки сейчас вовсе не походил на охотника, выслеживающего дичь: его голос дрожал от сильнейшего нервного напряжения. Они поползли вверх по склону, держась на расстоянии вытянутой руки. На вершине Мукоки согнулся почти до земли и одним прыжком, словно зверь, преодолел открытое место, не опуская винтовки. Род последовал за ним. Перед ними открылся вид на равнину, и, несмотря на предупреждение Мукоки, с губ Рода сорвался подавленный крик ужаса.

Сверху были отлично видны четверо вунгов и их пленник. Они шли по тропе один за другим. Ваби шагал вторым, его руки были заломлены за спину и связаны. Однако ужас Рода вызвало не только это зрелище. В полумиле впереди виднелось небольшое озеро, возле которого поднимались дымы лагерных костров. Рядом с кострами бродили люди: Роду показалось, их там пара десятков. Это уже не маленькая банда лесных бродяг; на расстоянии ружейного выстрела виднелась чуть ли не половина воинов племени вунгов!

Положение было отчаянное. Напасть на разбойников, понимая, что через несколько минут к ним подоспеет помощь, означало напрасно погубить себя. Но если Ваби останется в плену… Рода пробрала дрожь при одной мысли о том, чтó это может означать для его друга. Он знал, как безжалостна месть вунгов хозяевам Вабинош-Хауса.

Однако, пока Род предавался горьким раздумьям, старый индеец уже составил план атаки. Бесконечно преданный, он бы с радостью умер вместе с Ваби, сражаясь с ним бок о бок; он не собирался смотреть, как Ваби умирает в одиночестве. Что-то прошептав, Мукоки быстро оглядел свою винтовку и поспешил вниз, на равнину.

У подножия холма он ушел с тропы в лес. Род сообразил, что Мукоки собирается обойти врагов и внезапно напасть на них с фланга, вместо того чтобы преследовать их по пятам. Со всех ног юноша пустился за старым индейцем, стараясь угнаться за ним. Не прошло и десяти минут, как Мукоки уже затаился в густых зарослях орешника, пристально вглядываясь в лосиную тропу. Затем он обернулся к Роду и удовлетворенно улыбнулся.

– Они идти, – едва слышно выдохнул он. – Они идти!

Род поглядел ему через плечо, и сердце заколотилось в его груди. Вунги, понятия не имея о засаде, спокойно двигались в их сторону; до них оставалось не более двухсот ярдов. Мукоки взглянул в лицо Рода с почти умоляющим выражением на лице и положил на его плечо морщинистую бронзовую ладонь.

– Ты убивать первый человек впереди Ваби, – прошептал он. – Я убивать три другие. Видеть береза без коры? Первый дойти до нее – ты стрелять. Убей его там. Руки не дрожать? Не промазать?

– Нет, – ответил Род, накрывая его ладонь своей. – Я его убью, Мукоки. Убью одним выстрелом!

До них уже доносились голоса разбойников. Вскоре они увидели Ваби: его лицо было разбито в кровь. Вунги приближались не спеша, беспечно разговаривая. Вот они в пятидесяти ярдах до приметной березы. Вот в тридцати… В десяти… Родерик держал ружье у плеча наготове. Ствол был направлен вожаку прямо в грудь.

Последние пять ярдов…

Разбойник скрылся за березой; когда он снова показался из-за нее, молодой охотник нажал на спусковой крючок. Вожак застыл на месте, будто за что-то зацепившись снегоступом. Не успел он рухнуть в снег, когда один за другим прогремели три выстрела Мукоки. Род снова вскинул ружье и тут увидел, что из четверых вунгов на ногах остался только один: он еще стоял, прижимая руки к груди и медленно клонясь к земле. Но вдруг один из упавших издал дикий, ужасный крик – и Род с Мукоки, бросившись освобождать Ваби, услышали за спиной ответный вой, донесшийся из лагеря у озера.

Мукоки, выхватывая нож, подскочил к Ваби и двумя быстрыми движениями освободил его руки.

– Больно? – спросил он. – Сильно ранен?

– Нет, нет! – отозвался Ваби. – Я знал, что вы придете, друзья!

Говоря, он склонился над упавшим вожаком и подобрал знакомую винтовку и револьвер – те самые, которых они лишились в стычке с вунгами недели назад. Мукоки тем временем углядел тюк с их драгоценными мехами рядом с одним из разбойников и тут же перевесил его себе за спину.

– Вы видели лагерь? – взволнованно спросил Ваби.

– Да.

– Вунги будут здесь через пару минут. Куда бежим, Мукоки?

– Ущелье! – выпалил Род. – Наше ущелье! Если мы успеем до него добраться…

Глава XVII

Погоня

– Ущелье, – повторил Ваби.

Мукоки жестом велел юношам идти вперед, сам же задержался. Он и теперь готов был принять на себя самую опасную часть дела, прикрывая отход.

Времени на споры не было, Ваби и Род тут же устремились назад по тропе. За их спинами послышался щелчок – Мукоки на бегу перезаряжал винтовку. Род перезарядил свою еще на месте засады. Теперь он шел впереди, а Ваби на ходу разглядывал винчестер, отбитый у вунгов.

– Род, сколько у тебя патронов? – спросил он через плечо.

– Сорок девять.

– У меня всего восемь, дай мне несколько штук.

Не останавливаясь, Род передал другу десяток патронов. Поднявшись на холм, они задержались на его вершине перевести дух и взглянуть на лагерь вунгов. У костров не осталось ни единого человека, зато на равнине, примерно в четверти мили, друзья увидели полдюжины преследователей, спешивших по их следам что было сил. Остальные, видимо, отстали.

– Мы должны добраться до ущелья раньше вунгов, – сказал молодой индеец.

Сердце Рода сжалось. Слова Ваби вдруг заставили его осознать, насколько он вымотался. Сил у белого юноши не оставалось. Бешеная гонка за Мукоки почти добила мышцы его ног, и с каждым шагом слабость нарастала. Надо еще дойти до ложбины, где прежде стояла их хижина, от хижины до пропасти две мили, а трещина, ведущая вниз, еще дальше! Сможет ли он дойти?!

Род слышал тяжелые шаги Мукоки прямо за спиной; он видел, что Ваби начинает неосознанно обгонять его. Юноша сделал мощное усилие и рванулся вперед, но тщетно. Потом сзади раздался оклик старого индейца. Ваби обернулся.

– Он бежать три миля до хижина, – сказал индеец. – Он не дойти до ущелье.

Род был бледен как мертвец; он дышал так тяжело, что не мог вымолвить ни слова. Ваби мигом оценил ситуацию.

– Вот что мы можем сделать, Муки: попробуем остановить вунгов в ложбине. Поднимемся на холм позади озера и будем стрелять оттуда. Завалим пару-тройку, тогда они не посмеют нападать. Решат, что мы собираемся отстреливаться с холма, остановятся и начнут подкрадываться с боков. А мы тем временем рванем в сторону пропасти.

Он снова пошел вперед, стараясь сдерживать шаг. Спустя три минуты они достигли ложбины, быстро пересекли ее и подошли к подножию холма. В этот миг с дальнего края донеслось торжествующее, кровожадное завывание.

– Скорее! – закричал Ваби. – Они нас увидели!

Не успел он договорить, как раздался треск ружейных выстрелов.

Бз-зинг!

Впервые в жизни Род услышал смертоносное пение пуль прямо у себя над головой. Он увидел, как снег взорвался фонтанчиком в нескольких футах от молодого индейца. Двадцать секунд было тихо, потом прогремел новый выстрел, а за ним еще три. Ваби споткнулся об камень.

– Не попали! – закричал он, вскакивая на ноги.

Он взлетел на вершину холма, Род – сразу за ним, и в тот же миг с противоположной стороны озера грянул целый залп. Род инстинктивно упал ничком. В тот миг, когда он рухнул в снег, он услышал тупой удар пули, попавшей в цель, и резкий болезненный крик Мукоки. Однако старый индеец остался на ногах. Все вместе они перевалили через вершину холма и укрылись от выстрелов.

– Тяжело ранен? Тяжело, Мукоки? – Ваби, подавляя рыдание, кинулся, чтобы подхватить индейца. – Куда тебя ранило?

Мукоки покачнулся, но овладел собой.

– Сюда, – сказал он, положив ладонь на левое плечо. – Рана не опасный.

Индеец улыбнулся; в глазах его мешались боль и кураж битвы. Он скинул с плеча тюк с мехами:

– Мы им сейчас показать, черт возьми!

Охотники осторожно выглянули из-за края холма. Полдесятка вунгов уже вышли из леса и двигались к заснеженному озеру. Остальные сильно отстали; Ваби заметил, что многие в спешке погони не надели снегоступы. Он радостно указал на это Мукоки, но тот сидел, опустив глаза. Потом он поднял взгляд и сказал:

– Сейчас мы им показать!

Восемь разбойников в снегоступах вышли на открытое место, шестеро уже шли через озеро. Род поднял было винтовку, но опустил ее. Его мутило; он понимал, что для него сейчас самое важное – восстановить дыхание. И вместо того чтобы целиться во врагов, он принялся глубоко дышать. Товарищи справятся и без него, а если нужна будет помощь – он наготове.

Мукоки и Ваби целились во врагов со смертоносным спокойствием. Мукоки выстрелил первым, затем, через секунду, еще раз – и разбойник, преодолевший уже половину пути, рухнул ничком. Он еще не коснулся земли, когда выстрелил Ваби. Над ложбиной разнесся душераздирающий крик: второй вунга упал с раздробленной ногой. Крики боли, грохот выстрелов – все это зажгло кровь Рода. Схватив винтовку, он прижал ее к плечу, и теперь три ружья слали огонь и смерть застигнутым врасплох врагам.

Когда из восьми вунгов, вышедших на открытое место, в живых осталось только трое, они развернулись и кинулись в укрытие под кедрами.

– Ура-а-а! – закричал Род.

Охваченный волнением, он вскочил и послал пятый, последний выстрел в спину убегающим разбойникам.

– Ура! Йуху! Давайте их преследовать!

– Ложись! – приказал Ваби. – Быстро, перезаряжаем ружья!

Тут же послышалось щелканье и звяканье патронов. Еще пять секунд – и вслед вунгам, уже почти добежавшим до кедровника, грянул последний залп. Род выстрелить не успел: когда он закончил перезаряжать ружье, враги уже исчезли из виду.

– Это их ненадолго задержит, – сказал Ваби. – Похоже, большинство вунгов поспешили и не надели снегоступы. Мы легко обгоним их.

Он склонился над Мукоки, который лежал ничком.

– Дай посмотреть, Муки, что там у тебя…

– Сперва ущелье, – отозвался индеец, поднимая голову. – Рана не тяжелый. Кость не задет. Кровь течь не сильно.

Однако Род сзади видел, как по плечу Мукоки, пропитывая куртку, расплывается большое красное пятно.

– Ты уверен, что дойдешь до ущелья?

– Да.

В доказательство своей правоты индеец встал на ноги и потянулся к тюку с пушниной. Ваби опередил его и повесил тюк себе за плечи.

– Вы с Родериком ступайте вперед, показывайте дорогу, – сказал он. – Вы оба знаете, где та трещина, что ведет в ущелье. А я там никогда не был.

Мукоки устремился вниз с холма. Род, следуя за ним по пятам, слышал, как хрипло дышит старый индеец. Сейчас юноша совсем не боялся за себя, но только за этого мрачного, верного воина, готового умереть за друзей без страха и жалоб, с гордой улыбкой на устах.

Теперь они шли не так быстро. Род чувствовал, как к нему понемногу возвращаются силы. Когда они добрались до второго хребта, Род уже помогал идти Мукоки, поддерживая его под руку. Старый индеец не возражал – это куда больше говорило о его ране, чем любые слова. Врагов позади по-прежнему видно не было. С вершины второго хребта открывался вид на четверть мили.

– Я немного задержусь тут и покараулю, – предложил Род, – а вы ступайте вперед.

Молодые охотники видели, что Мукоки слабеет с каждым шагом. Старый индеец был уже не в состоянии скрывать слабость, несмотря на огромные усилия идти как обычно.

– Похоже, с ним дело скверное, – прошептал Ваби. Его лицо было непривычно бледным. – Куда хуже, чем мы думаем. Очень сильное кровотечение. Твоя идея хороша, Род. Оставайся тут и карауль, а если появятся вунги, начинай стрелять. Я оставлю тебе мою винтовку: пусть подумают, что нас несколько и мы решили дать им здесь бой. Это их на время задержит. Я собираюсь найти где-нибудь удобное место и перевязать Муки как следует, не то он истечет кровью и умрет.

– А потом сразу уходите, – добавил Род. – Не задерживайтесь, если услышите стрельбу, торопитесь к ущелью. Я знаю дорогу и скоро догоню вас. Я уже отдохнул, а Мукоки еле идет.

За время этого краткого разговора Мукоки успел уйти довольно далеко вниз по склону хребта, и Ваби кинулся догонять его. Тем временем Род укрылся за подходящей скалой. С этого наблюдательного пункта ему была видна вся долина, которую они только что пересекли. Он нервно поглядывал на часы. Каждая выигранная секунда казалась ему бесценной. Он мысленно отвел десять минут на перевязку Мукоки. Когда прошло пятнадцать минут, Род уже не мог отвести взгляда от тропы, по которой они пришли. Уж конечно вунги к этому времени раздобудут снегоступы! Есть ли надежда, что они прекратили погоню? Может, кровавый бой в ложбине устрашил их? Род считал, что нет. Он был уверен: вунги знают, что Ваби – сын главы фактории Вабинош-Хаус. Они, несомненно, постараются захватить его снова, не считаясь ни с какими жертвами.

Движение вдалеке привлекло внимание юноши. Он выпрямился, дыхание его участилось. На открытом пространстве появились две фигуры. За ними одна за другой последовали и другие, пока Ваби не насчитал шестнадцать человек. Все они были в снегоступах и двигались точно по следу беглецов.

Юный охотник снова бросил взгляд на часы. Прошло уже двадцать пять минут. Мукоки и Вабигун выиграли изрядно времени. Если удастся задержать разбойников в долине еще на четверть часа, друзья как раз достигнут входа в ущелье.

Один-одинешенек, под грузом ответственности за жизни товарищей, Род был тем не менее совершенно спокоен. Никакой дрожи в руках, способной сбить точный выстрел; никакого нервного возбуждения или страха, которые помешают верно оценить расстояние. Он решил не стрелять, пока враги не подойдут на четыреста ярдов. На такой дистанции он был уверен, что уложит по крайней мере одного-двух.

Род наметил в качестве ориентира сосновый пень, и когда первые двое вунгов оказались напротив него, юноша открыл огонь. Первый выстрел ударил в снег в шести футах перед вожаком. Род принялся стрелять еще и еще. Один из выстрелов, взятый чуть повыше, ранил второго разбойника. Вожак шарахнулся под защиту пня, и еще одна пуля Рода свистнула у него над головой. В его винчестере патроны закончились; тогда он схватил ружье Ваби и выпустил пять пуль в толпу преследователей.

Результат последовал немедленно: разбойники рассыпались и залегли кто где. Одно тело осталось неподвижно лежать в снегу. Род принялся перезаряжать ружья. Когда он закончил, то обнаружил, что вунги разделились и теперь обходят его справа и слева. В последний раз он взглянул на часы: Ваби и Мукоки ушли тридцать пять минут назад. Тогда парень выпрямился и со всех ног кинулся по их следу. Он прикидывал, что вунгам понадобится минут десять, чтобы обойти холм и обнаружить, что добыча снова ускользнула, а к тому времени он отдалится от них минимум на милю. Не останавливаясь, Род пробежал мимо места, где Ваби перевязывал Мукоки: там на снегу алели пятна и виднелись обрывки окровавленной ветоши. Через полмили он остановился перевести дыхание и сразу увидел, что и Мукоки отдыхал тут. Судя по всему, Ваби и старый индеец останавливались каждые четверть мили. Вскоре Род увидел их самих, медленно бредущих впереди. Он кинулся вперед, исполненный волнения.

– Как вы?.. – начал он.

Ваби кинул на него мрачный взгляд:

– Сколько еще до ущелья?

– Не больше полумили.

Род подхватил Мукоки под вторую руку.

– Он потерял чертовски много крови, – глухим голосом сказал Ваби.

Род содрогнулся от того, как это прозвучало, и еще больше напугал его выразительный взгляд Ваби поверх поникших плеч старого охотника.

Теперь они шли быстрее, почти неся раненого товарища. Внезапно Ваби вскинул ружье и выстрелил. Впереди, в нескольких ярдах от них, в снег упал большой белый кролик.

– Если мы все же доберемся до ущелья, Мукоки надо будет поесть, – сказал он.

– Доберемся, конечно доберемся! – выдохнул Род. – Смотри, вон уже деревья на склоне! Здесь мы спустимся!

Они почти бежали. Мукоки в беспамятстве висел на их плечах и вяло перебирал ногами в снегоступах. Через пять минут они уже сползали по крутому склону. У подножия обрыва Ваби обернулся, и его глаза полыхнули мстительной ненавистью.

– Давайте, черти! – с вызовом крикнул он. – Достаньте нас здесь!

Мукоки попытался приподняться, Род помог ему привалиться к каменной стене. Оглядевшись, он увидел впадину в скале, свободную от снега. Устроив там Мукоки, он подошел к Вабигуну.

– Вставай сторожить здесь, Род, – сказал тот. – А я займусь кроликом. Мы должны накормить Мукоки, чтобы вернуть его к жизни. Кажется, кровотечение прекратилось. Рана не смертельна, однако она ослабляет его. Если Муки поест горячего, я уверен, его силы восстановятся и он сможет идти дальше. У тебя не осталось с собой остатков обеда?

Род развязал небольшой мешок, в каких охотники носили еду, уходя на обход капканов.

– Пара горстей кофе, немного чая, много соли и кусок хлеба, – сказал он.

– Отлично! На троих голодных охотников, конечно, не хватит, но чтобы спасти Мукоки – вполне!

Ваби ушел заниматься обедом, а Род, укрывшись за скальным выступом, не сводил глаз с узкой трещины, по которой они спустились в провал. Он почти надеялся, что вунги наберутся наглости сюда сунуться. Они с Ваби нанесли им огромный ущерб своей стрельбой, и те наверняка горели желанием им отомстить. Пока Род не замечал ни малейшего признака присутствия врагов. Сверху не доносилось ни звука. Однако Род не сомневался: вунги рядом. Они просто ждут ночной тьмы.

Поблизости слышалось потрескивание костра, который разводил Ваби. В воздухе поплыл аромат кофе. Ваби, даже не сомневаясь, что их местоположение известно вунгам, принялся весело насвистывать. Через несколько минут он присоединился к Роду на его посту.

– Они нападут на нас, как только стемнеет, – спокойно сообщил молодой индеец. – Конечно, если сумеют нас отыскать. Тут дело такое: мы их не видим, но и они нас тоже. Нужно до темноты найти убежище. Мукоки скоро сможет идти.

В памяти Рода сразу всплыла расселина в скале, и он быстро описал ее Ваби. Похоже, это было идеальное укрытие на ночь, и, если завтра Мукоки хватит сил, они смогут выйти по ней из ущелья и далеко оторваться от вунгов, прежде чем те обнаружат их исчезновение. Правда, оставалась одна серьезная опасность. Если соглядатай, чьи следы нашел Род, не был убит в перестрелке, то вунги могут сторожить расселину, а то и вовсе спуститься по ней вниз.

– В любом случае стоит рискнуть, – сказал Ваби. – Убит ли тот лазутчик или нет, рассказал ли он своим приятелям о трещине – шансы равны. И я могу побиться об заклад, что они не полезут в пропасть по нашим следам до заката. Дождутся темноты, спустятся и затаятся среди скал, чтобы напасть на нас на рассвете. Пока светло, мы можем выступить на юг. А когда они нас догонят – мы дадим им бой.

– Когда мы сможем выступить?

– В течение часа.

Некоторое время друзья стояли и молчали. Внезапно Род спросил:

– А где Волк?

Ваби негромко рассмеялся:

– Вернулся к своему племени, Род! Сегодня ночью он будет выть на охоте вместе с собратьями.

Смех оборвался, и в голосе Ваби прозвучала печаль.

– Вунги подобрались с задней стороны хижины и застали меня врасплох. Драка была жестокая, кровавая. Меня оттеснили туда, где был привязан Волк. Когда я понял, что проиграл, то успел перерезать его ремни.

– Он тоже дрался?

– Совсем недолго. Потом один из вунгов выстрелил в него, и Волк удрал в лес.

– Странно, что они не дождались нас с Мукоки, – пробормотал Род. – Почему они не устроили засаду?

– Потому что вы им не нужны. Они были уверены, что вернутся в свой лагерь раньше, чем вы их догоните. Их целью был я. Захватив меня, вунги связались бы с вами и отправили в факторию передать моему отцу их условия. Они бы обчистили его до последнего цента, а потом убили бы меня. О, чего я только не наслушался, пока был у них в плену!

Сверху послышался какой-то шум, и молодые охотники вскинули ружья. Шорох раздавался все ближе и ближе, пока по склону мимо них не прокатился небольшой камень.

– Они там, наверху, – ухмыльнулся Ваби, опуская винтовку. – Кто-то из них случайно сбросил камень. Держу пари, сейчас все племя готово прибить этого парня! Но нам все равно лучше держать ухо востро.

Он крадучись отправился проведать, как там Мукоки, а Род снова принялся глядеть на узкий след, оставленный их снегоступами. Среди деревьев и в трещинах начали сгущаться непроглядные тени. Пятнадцать минут спустя Ваби вернулся, жадно обгладывая заднюю лапку зажаренного кролика.

– Я там выпил кофе, – сообщил он. – Ступай поешь и разведи посильнее костер. Не обращай внимания, если услышишь выстрелы. Я собираюсь пару раз выстрелить в воздух, просто чтобы вунги знали, что мы настороже, а потом поспешим к той трещине в скале.

У костра Род обнаружил Мукоки, с кружкой кофе в одной руке и куском крольчатины в другой. Раненый индеец улыбался, и, хотя он по-прежнему был очень бледен, слабый огонек в его глазах наполнил радостью сердце Рода.

– Тебе лучше? – спросил он.

– Хороший, – ответил Мукоки. – Не очень болеть. Могу драться. Ваби сказать: «Нет, сиди!»

Его лицо сморщилось в насмешливой разочарованной гримасе.

Род взял кусок мяса и налил себе кофе. Он утолил голод, а потом собрал остатки кролика в свой рюкзак на будущее. Вскоре вдалеке ударили два выстрела, эхом раскатившись по ущелью, а затем из сумерек появился Ваби.

Идти вдоль отвесной скальной стены было довольно легко. Даже если бы за ними пытались следить с противоположного края пропасти, охотников надежно прятали густые вечерние тени. Сперва беглецы старались ступать как можно тише, чтобы ни единым звуком, ни единым шорохом не дать вунгам повод заподозрить, что их добыча пытается скрыться. Через полчаса Мукоки, шагавший впереди, чтобы задавать темп, оставил чрезмерную осторожность и пошел быстрее. Род безостановочно шарил взглядом по каменным стенам. Где же трещина? Ваби вдруг остановился и привлек внимание товарищей.

– Пошел снег! – прошептал он.

Мукоки поглядел наверх. Огромные редкие хлопья падали на его лицо.

– Сильный снег, – пробормотал он. – Может закрывать следы.

– Если так, мы спасены! – радостно отозвался Ваби.

Мукоки продолжал стоять, обратив лицо к небу.

– Слышать ветер над ущельем, – сказал он. – Дуть с юга. Наверху очень сильный снегопад!

Вдохновленные новой надеждой, они пошли дальше. Род чувствовал, как белые хлопья падают все гуще. Теперь они втроем вглядывались в стены ущелья, чтобы не пропустить трещину. Как же много всего изменилось за сегодняшний вечер! Сердце Рода колотилось, его охватывала то надежда, то леденящий страх. А если они не найдут расселину? Скалы вокруг были совсем незнакомые, Род не видел никаких примет. Он остановился, и дрогнувший голос выдал его сомнения:

– Как вы думаете, мы уже далеко ушли?

Мукоки прошел еще несколько шагов, и, прежде чем Ваби успел ответить, старый индеец издал тихий возглас. Парни догнали его и обнаружили, что он стоит прямо напротив расселины.

– Вот она!

Ваби передал свою винтовку Роду:

– Я полезу первым. Если наверху все чисто, я свистну.

Несколько мгновений были слышны его удаляющиеся шаги. Затем воцарилась тишина. Прошло около четверти часа, и наконец сверху донесся негромкий свист. Через десять минут все трое стояли на краю обрыва. Род и Мукоки тяжело дышали. Затем все сели в снег и долго сидели, внимательно вслушиваясь в ночную тьму. В сердце Рода звучало нечто вроде горячей молитвы: пусть сильнее идет снег! Ему казалось, что Бог ниспослал снегопад так вовремя, чтобы уберечь их от врагов, чтобы скрыть их следы и помочь им безопасно добраться до дому.

Наконец они встали и, по-прежнему не говоря ни слова, крепко сжали друг другу руки, полные благодарности за избавление от смертельной угрозы. А потом одновременно взглянули в сторону пропасти и темных просторов за ней, где теперь бесновалась метель. Дикие просторы лесной глуши, где они провели столько недель и пережили столько приключений. Словно в ответ им, из-за дальнего хребта донесся одинокий тоскливый волчий вой.

– Интересно, – тихо произнес Ваби, – не наш ли это Волк?

Затем они повернулись и отправились на юг.

Глава XVIII

Нежданные события в фактории

С того мига, как искатели приключений отправились прочь из земель вунгов обратно к фактории, лидерство перешло к Мукоки. Вокруг бушевала непроглядная снежная буря, и все, что им оставалось, – положиться на искусство старого следопыта. На небе не было видно ни луны, ни звезд, чтобы проложить по ним путь, и даже Ваби осознавал, что не в состоянии найти верную дорогу в чужой земле во время метели. Однако Мукоки, этот дикий уроженец таежной глуши, словно обладал неким таинственным шестым чувством, позволявшим ему ориентироваться где угодно: то был своего рода сверхъестественный инстинкт, что ведет голубей за сотни миль прямо к гнездам. Не один раз за время этого захватывающего ночного бега Род и Ваби спрашивали Мукоки, в какой стороне, по его мнению, находится Вабинош-Хаус, и каждый раз он без колебаний указывал направление. Роду каждый раз казалось, что старый индеец показывает в другую сторону, и он думал лишь о том, как быстро и безнадежно они потерялись бы в Белой Пустыне без Мукоки.

Они шли сквозь метель почти до полуночи. Шагали медленно, но скорость не сбавляли. Ваби высчитал, что им удалось отойти от ущелья на пятнадцать миль. Их следы были полностью погребены под снегом. Когда настанет утро, ничто не выдаст вунгам, в какую сторону скрылись беглецы.

– Наверняка они решат, что мы рванули прямо на запад, к фактории, – сказал Ваби. – К завтрашнему вечеру мы будем в пятидесяти милях отсюда.

Во время привала они развели маленький костер, укрывшись за стволом упавшего дерева, и подкрепились горячим кофе, остатками крольчатины и лепешек. Затем друзья снова пустились в путь.

Роду казалось, что они преодолели бесчисленное количество холмов и проложили тропы через бесчисленное количество замерзших болот, лежавших между этими холмами. Когда они наконец вышли на гладкую просторную равнину, идти по которой было куда легче, он обрадовался даже больше, чем Мукоки. Индеец на самом деле выглядел так, словно вообще забыл о своей ране. Род уже готов был свалиться в снег, когда незадолго до рассвета раздался окрик Мукоки, призывающий остановиться. Старый воин счел, что они достаточно оторвались от противников. Вскоре подле раскидистой ели был разведен яркий костер.

– На завтрак есть лесной куропатка, – с уверенным видом заявил индеец.

– А ты откуда знаешь? – спросил Род, которого давно уже терзали муки голода.

– Много большой ель в низина, – ответил Мукоки. – Тут зимовать куропатки.

Ваби развязал тюк с пушниной, отобрал большие шкуры, кроме шести рысьих и трех особенно хороших волчьих, и разложил их на три кучи.

– А вот нам и удобные постели, – объяснил он. – Устроимся под елью, поближе к костру, повесим пару шкур на нижние ветви, а вот этими рысьими укроемся. Спорим, у вас еще не бывало таких мягких и теплых одеял?

Род мгновенно оценил эту идею; не прошло и получаса, как он спал мертвым сном. Ваби и Мукоки, более привычные к лишениям суровой жизни в глуши, дремали, пробуждаясь по очереди, чтобы поддерживать огонь. Как только начало светать, индейцы тихо встали, взяли ружья и удалились в лес. Вскоре Рода разбудили отдаленные выстрелы. Вернувшись, охотники принесли трех куропаток.

– Их тут в ельнике десятки, – сообщил Ваби, – но мы решили настрелять их не больше, чем нужно на завтрак. Ты уже видел наши ночные следы?

Род протер глаза, убедительно демонстрируя, что еще не вставал со своего великолепного мехового ложа.

– Так вот, ты их и не увидишь, отойди хоть на сотню ярдов, – закончил его товарищ. – Все занесло снегом!

Хотя все запасы подошли к концу и есть, кроме мяса, было нечего, этот завтрак запомнился всем троим как один из самых счастливых с самого начала странствий. Когда охотники закончили трапезу, от трех куропаток осталась только кучка обглоданных костей. Опасения были отброшены: снег укрыл все следы и с врагами их разделяли двадцать пять миль. Впрочем, это не помешало друзьям выйти в путь на заре. Они двигались к югу до самого полудня, пока не нашли подходящий ельник, чтобы хорошо отдохнуть там до завтра. Метель все еще продолжалась.

– Похоже, мы где-то рядом с санным путем Кеногами, – заметил Ваби, обращаясь к Мукоки. – Может, даже пересекли его.

– Нет, – отозвался индеец, указывая на юг. – Она проходить в стороне.

– Понимаешь, санный путь Кеногами – это зимник, что ведет из городка Нипигон у железной дороги до Кеногами-Хауса, фактории на берегу Гудзонова залива, – объяснил Ваби своему белому товарищу. – Фактор Кеногами – наш близкий друг, мы часто бывали у него в гостях, но другой дорогой, а вот Мукоки ездил по зимнику не раз…

К обеду им удалось добыть нескольких кроликов. Больше никто охотиться не стал: все отсыпались после изнурительных приключений. Когда Род проснулся, то обнаружил, что вокруг уже совсем темно и метель прекратилась.

Мукоки снова начала беспокоить рана. Было решено часть следующего дня провести в лагере. Пока индеец будет набираться сил, Род и Ваби попытаются подстрелить какого-нибудь зверя, чтобы добыть жира и смазать им рану. Ваби объяснил, что для лечения годится любой жир, кроме кролика и норки. Утром оба отправились на поиски. Мукоки, отчасти против его воли, остался в лагере. Отойдя подальше, охотники разделились: Род пошел к востоку, а Ваби – к югу.

Около часа Род напрасно бродил по лесу. Дичи не было, хотя на снегу виднелось множество следов карибу. Наконец он решил дойти до хребта, примерно в миле к югу, чтобы оглядеть окрестности с его вершины и попробовать поохотиться там. Он не прошел и полпути, как, к своему удивлению, наткнулся на отлично наезженную широкую тропу. Тропа пересекала его путь наискось, уходя почти ровно на север. После вчерашней бури здесь уже проехали две собачьи упряжки, а поверх следов от полозьев виднелись отпечатки снегоступов. Род вскоре определил, что по тропе прошло три человека, а в упряжках было не менее дюжины собак. Он сразу догадался, что это и есть тот самый санный путь Кеногами, и решил из любопытства немного пройти по нему.

Через полмили он вышел на место привала. Здесь путешественники готовили обед; Род обнаружил остатки длинного полусгоревшего бревна и разбросанные возле него кости и хлебные корки. Однако внимание Рода привлекли необычные следы. Они показались ему очень маленькими, словно принадлежали женщине. Род принялся всматриваться еще тщательнее и около кострища заметил нечто, от чего сердце юноши вдруг забилось сильнее. В снегу виднелись опечатки мокасин, у которых были отчетливо заметны каблучки! Эти следы были хорошо знакомы Роду. Он на всю жизнь запомнил захватывающую погоню в лесу около Вабинош-Хауса, когда спешил по этим самым следам, чтобы спасти Миннетаки из лап разбойников. Никто, кроме Миннетаки, не носил мокасины с каблуками. Какое странное совпадение! Неужели здесь побывала сестра его друга? Не ее ли это следы? «Невозможно!» – подсказывал ему здравый смысл. И все же его кровь побежала быстрее, когда он снял рукавицу и кончиками пальцев прикоснулся к следу. В любом случае этот отпечаток в снегу напомнил ему о Миннетаки. Род невольно задумался, кто была девушка, оставившая этот след, и была ли она так же прекрасна, как маленькая индианка.

Род снова двинулся по санной тропе, ускоряя шаг. Десять минут спустя он вышел на место, где следы трех человек в снегоступах встретились с еще десятком следов, ведущих с севера. Дальше две группы объединились и двинулись вместе в сторону фактории.

– Друзья из Кеногами-Хауса вышли встретить тех троих, – пробормотал Род.

Он повернул обратно к лагерю, представляя себе эту встречу в глуши: сердечные объятия супругов, радость милой девочки, встретившей родителей. Он представлял, как она целует отца, а может, брата. Ведь если у той девочки были такие же следы, как у Миннетаки, она просто не могла не быть милой!

Вернувшись в лагерь, Род встретил Ваби, который вернулся раньше его. Юный индеец подстрелил маленькую лань, и путешественники устроили себе роскошный пир. Неудачную охоту Род вполне искупил рассказом о следах на дороге. Разговоров и догадок, кто бы это мог быть, охотникам хватило до самого вечера: после долгих месяцев полной изоляции в глухомани волновала сама мысль, что рядом недавно побывали другие люди. Кое-что Род, однако, скрыл. Он не сказал о том, что маленькие отпечатки мокасин показались ему в точности как у Миннетаки, поскольку отлично знал: одно лишь восторженное упоминание ее имени даст Ваби повод для бесконечных подтруниваний над ним. Поэтому он лишь кратко сообщил другу, что один из следов был того же размера, что и следы его сестры.

Целые сутки охотники провели в лагере, отъедаясь, отсыпаясь и ухаживая за раненым Мукоки, но следующим утром на рассвете они уже готовились выступать. Теперь они свернули на запад, оставив земли разбойников-вунгов далеко позади.

Обсуждая на ходу минувшие приключения, Ваби вдруг вспомнил про голову лося, спрятанную им в «индейском леднике». Бросать ее было обидно. Какое-то время он даже обдумывал, не сделать ли крюк и не пойти ли домой по более опасной, северной тропе, чтобы все же выкопать драгоценные рога. Однако Мукоки покачал головой и сказал:

– Вунга хорошо сражаться. Зачем опять лезть в волчий капкан?

Так что охотники неохотно отказались от мысли забрать лосиную голову в факторию и продолжили путь.

Незадолго до полудня следующего дня с высокого холма они увидели, как перед ними раскинулось озеро Нипигон. Сам Колумб, впервые ступивший на только что открытые им неизведанные земли, не был так счастлив, как Родерик Дрю. Вне себя от восторга, он подпрыгнул на обледенелом снегу, исполнив на снегоступах какой-то невероятный пируэт. Уже совсем близко, подумал он, в какой-то сотне миль – Вабинош-Хаус и Миннетаки! Радостные видения будущего стояли перед его внутренним взором, когда они шагали по заснеженному льду озера. Еще каких-то три недели – и он вернется домой, к матушке! И Ваби поедет с ним! Роду казалось, что его наполняет бесконечная сила. Он смеялся, насвистывал и даже пытался напевать. Интересно, будет ли Миннетаки рада его видеть? Нет, ясно, что рада, но насколько?

Два дня ушло на то, чтобы частью обойти, частью пересечь озеро. Затем они снова повернули на север. На второй день к вечеру, когда холодное багровое солнце прощальными лучами озаряло просторы Севера, охотники взошли на поросший лесом хребет и с его вершины увидели Вабинош-Хаус. Они стояли, глядя, как пылающий солнечный диск спускается за леса и горы, – и вдруг до них долетел чистый и на удивление громкий звук военного горна.

Ваби замер от изумления. Когда последние отзвуки сигнальной трубы затихли вдалеке, вместо уже готового вырваться радостного восклицания он пробормотал:

– Это что еще такое?

– Горн, – ответил Род.

Едва он выговорил эти слова, как вдалеке глухо ударила большая пушка.

– Если я не ошибаюсь, – добавил Род, – это вечерний салют. Но разве у вас в фактории были солдаты?

– Нет, – отозвался юный индеец. – Какого черта все это значит?!

Он поспешно направился вниз по склону, остальные последовали за ним. Пятнадцать минут спустя они уже приближались к воротам Вабинош-Хауса. Как же здесь все изменилось с тех пор, как охотники два месяца назад покинули факторию! На открытом пространстве перед воротами были возведены укрепления из толстых бревен, и повсюду бродили солдаты в форме его величества короля Англии. При виде их приветственные возгласы замерли на устах охотников. Они устремились прямо к жилищу главы фактории. Ваби сразу бросился внутрь на поиски отца и матери, а Род развернулся и побежал в магазин фактории, где чаще всего проводила время Миннетаки. Но на этот раз ее там не было. Тогда Род вернулся к дому фактора и увидел Ваби с матерью-принцессой, стоящих на крыльце.

Лицо Ваби пылало, его глаза сверкали.

– Род, ты не поверишь! – воскликнул он, когда его мать удалилась проследить за приготовлением ужина. – Правительство объявило вунгам войну и прислало регулярные войска, чтобы с ними покончить! С тех пор как мы ушли, от вунгов здесь не было никакого спасения: грабежи и убийства почти каждый день. Военная операция начнется завтра!

Его дыхание сбивалось от волнения.

– Ты ведь останешься? Мы пойдем воевать вместе? – почти умоляюще спросил он.

– Не могу, – отозвался Род. – Прости, Ваби, я не могу, мне надо ехать домой. Ты сам знаешь. А ты собирался ехать со мной. Королевские войска расправятся с вунгами и без нас. Поехали со мной в Детройт, и попроси свою мать отпустить с нами Миннетаки.

– Не в этот раз, – ответил юный индеец, взяв Рода за руку. – Сейчас я не смогу с тобой поехать. И Миннетаки не сможет, потому что ее здесь нет. Здесь несколько раз творилось такое, что отец принял решение отослать ее из Вабинош-Хауса в безопасное место. Он и матушку хотел отослать, да она отказалась.

– Отослал Миннетаки? – севшим голосом повторил Род.

– Да. Четыре дня назад она ушла в Кеногами-Хаус в сопровождении индианки и трех охранников. Наверняка ты встретил именно их следы.

– Так, значит, тот маленький след…

– …был ее, – рассмеялся Ваби, крепко обнимая друга за плечи. – Ты останешься, Род?

– Не могу, – вздохнул тот.

Род отправился в свою прежнюю комнату и до самого ужина сидел там в одиночестве, предаваясь унынию. Одно огромное разочарование за другим! Ваби не поедет с ним в Детройт, а он не увидит Миннетаки! Девочка оставила для него письмо у матери, и теперь Род перечитывал его снова и снова. Она была уверена, что вернется в Вабинош-Хаус раньше охотников, но на случай, если они все же опередят ее, просила Рода непременно приехать еще раз и непременно привезти маму с собой.

За ужином принцесса-мать несколько раз повторила юному охотнику приглашение Миннетаки. Она прочитала ему отрывки из писем, которые получала от миссис Дрю этой зимой. Род с восторгом услышал, что его матушка не только в добром здравии, но и пообещала навестить Вабинош-Хаус грядущим летом. Ваби при этом известии нарушил этикет, издав за столом ликующий боевой клич, и Род вновь почувствовал, что счастлив, как прежде.

Вечером они отнесли добытую пушнину в магазин фактории. Там ее оценили и купили. Доля Рода, включая самородки, составила почти семьсот долларов. Следующим утром в сторону цивилизованных мест готовились выехать несколько собачьих упряжек, и Род решил ехать с ними. Он написал длинное письмо к Миннетаки и отдал его верному Мукоки, который собирался поехать к ней. Почти всю ночь Ваби и его друзья просидели, разговаривая и строя планы на будущее. Всем казалось, что военная кампания против вунгов не затянется и будет успешной и к весне все тревоги останутся позади.

– Ты ведь скоро вернешься? – в сотый раз спрашивал Ваби. – Возвращайся сразу, как сойдет лед!

– Непременно, если буду жив! – горячо отвечал городской парень.

– И ты привезешь мать?

– Она пообещала!

– А потом – на поиски золота!

– На поиски золота!

Они пылко пожали друг другу руки.

– И Миннетаки уже будет здесь, обещаю, – смеясь, добавил юный индеец.

Род покраснел.

Под утро он выскользнул на улицу и долго стоял, вглядываясь в тихую белизну ночи. Он смотрел на юго-восток, туда, где обнаружил следы на снегу; потом на север, на восток и на запад и, наконец, на юг, словно пытаясь пронизать взглядом тысячи миль пути, в конце которого его ждал дом, где его матушка сейчас спала посреди огромного города. Затем он обернулся к темному, спящему Вабинош-Хаусу и прошептал сам себе:

– Завтра домой!

А потом добавил:

– Но я вернусь сюда, как только вскроется лед!

Охотники за золотом

История жизни и приключений на диких берегах гудзонова залива

Эта книга с любовью посвящается сладкоголосой, темноглазой девушке-метиске из Лак-Бейна, что стала прототипом Миннетаки из этого романа; а также Тедди Брауну, охотнику и проводнику, верному товарищу автора по многим его приключениям

Глава I

Погоня за почтой Гудзонова залива

Глубокая тишина полудня повисла над безмолвными просторами канадской тайги. Лось и карибу проснулись еще до рассвета; наевшись, они теперь спокойно дремали в чуть теплых лучах февральского солнца. Рысь свернулась клубком в норе среди огромных диких скал. Когда солнце склонится к северо-западу, она проснется и отправится на охоту. Лисица тоже наслаждалась полуденным сном. Лишь серые кукши лениво расправляли перья на подтаявшем снегу, греясь в теплом свете одного из последних дней уходящей зимы.

В такой час старый, опытный охотник скидывает с плеч рюкзак, собирает хворост для костра, обедает, раскуривает трубку – все это, не произнося ни слова, не издавая ни единого звука. И если вы заговорите с ним, не понизив голос до еле слышного шепота, он тут же остановит вас:

– Тсс! Тихо! Дичь может быть совсем рядом. Звери устроились на дневную лежку. Еще час-два они будут спать. Кто знает, может, лось или карибу отдыхают где-то тут на расстоянии выстрела! Но сейчас мы их не услышим…

И все же среди озаренного солнцем зимнего безмолвия нечто шевельнулось. Сперва казалось, что это всего лишь темное пятно на солнечной стороне заснеженного хребта. Затем оно широко зевнуло, сладко потянулось на собачий манер – и обратилось волком.

Обычно волки крепко спят после сытной трапезы. Охотник сказал бы, что недавно этот зверь неплохо пообедал. Но что-то обеспокоило серого разбойника. То, что больше всего тревожит обитателя Великой Белой Пустыни, – запах человека.

Волк неторопливо спустился с хребта; набитое брюхо делало его сонным, ленивым и не слишком внимательным. Однако внизу, на потемневшем снегу поляны, запах человека стал еще сильнее. Волк поднял морду и громко завыл, предупреждая собратьев в лесу и на равнине о близости самого опасного врага. В светлое время суток волк ничего иного делать не станет. Ночью он может начать преследовать охотника, и тогда другие волки присоединятся к нему. Днем же зверь только оповестит сородичей о том, что встретил человеческий след, а затем тихо ускользнет в чащу.

Однако сейчас волк задержался, озадаченно нюхая снег. Здесь что-то не так… Вот прямо перед ним – четкий санный след, отпечатки полозьев и множества собачьих лап. Около часа назад тут проехала «собачья почта» из фактории Вабинош-Хаус, начиная свой долгий путь из здешней глуши к цивилизованным местам. Но не этот след заставлял волка прислушиваться, застыв в напряжении.

Тревожащий запах человека приближался с другой стороны – с севера, откуда дул ветер. Сперва звук, затем к нему добавился запах… И зверь сорвался с места, стремительно уносясь вверх по озаренному солнцем склону хребта.

В той стороне, откуда донесся подозрительный звук, находилось небольшое заснеженное озеро. Из густого леса на его дальнем берегу вдруг вырвалась упряжка собак, сбитая в визжащий, кусающийся ком. Какое-то мгновение могло показаться, что у собак спутались постромки или они затеяли жестокую драку прямо на бегу, как порой делают полудикие ездовые псы Севера. Потом раздался резкий окрик, щелканье хлыста, многоголосый лай – и упряжка, мгновенно распутавшись, желтоватой лентой понеслась по белой глади озера.

За санями бежал человек. Он был высоким и худощавым, и даже издалека в нем можно было безошибочно узнать индейца.

Упряжка не одолела и четверти расстояния между берегами, как снова раздался гортанный крик и из леса вылетели вторые сани. За ними тоже бежал человек, изо всех сил погоняя собак. Оказавшись на льду, он вскочил на подножки саней и принялся хлестать псов по спине, подбадривая их громкими возгласами. Собаки рванули вперед, догоняя первые сани. К тому месту, где недавно волк учуял человека, все двенадцать псов из обеих упряжек примчались почти одновременно. Затем, повинуясь окрикам погонщиков, псы-вожаки замедлили бег, и вскоре упряжки остановились. Одна за другой собаки, хрипло дыша, падали на снег. Они были утомлены до крайности. Снег краснел под их сбитыми в кровь лапами.

Люди вымотались ничуть не меньше. Старший из них был чистокровным индейцем, истинным сыном Великой Белой Пустыни. Младший – стройный, смуглый, полный звериной грации и силы юноша лет девятнадцати – казался его соплеменником, но являлся таковым лишь отчасти. Вабигун, сын фактора Вабинош-Хауса, был наполовину белым, однако внешностью всецело пошел в мать-индианку.

Пожилого индейца, опытного охотника и следопыта, звали Мукоки.

Оба они, казалось, были охвачены неодолимой тревогой. Несколько мгновений они пытались отдышаться, напряженно глядя друг на друга.

– Муки… Боюсь… мы их не догоним… – выдохнул младший. – Как ты думаешь?

Не отвечая, Мукоки прошел еще десяток шагов вперед и упал на колени там, где еще виднелся след прошедшей перед ними «собачьей почты». В этом положении индеец оставался почти минуту, тщательно изучая отпечатки лап и следы полозьев. Затем он поднял глаза и многозначительно хмыкнул. Этот кудахтающий смешок многое говорил тому, кто хорошо знал старого индейца.

– Мы его догнать… Смотри: след глубокий. Сани тяжелый, человеческий следы нет – люди ехать. Большой груз для собак. Конечно догнать.

– Взгляни на наших псов, – возразил Вабигун, все еще терзаемый сомнениями. – Они еле тащат сани. Мой вожак хромает! А прочие… глянь, у них кровь сочится из лап!

Хаски – так в те времена называли в Канаде мохнатых, полудиких, похожих на волков собак – действительно находились в самом плачевном состоянии. Твердая корка на поверхности снега в тот день подтаяла и истончилась. Она проламывалась под лапами бегущих псов и ранила их бритвенно-острыми краями.

Мукоки окинул взглядом собак, и лицо его стало суровым.

– Плохо, плохо, – проворчал он. – Мы с тобой дурак!

– Потому что забыли про собачьи мокасины? – спросил юноша. – У меня в санях лежит дюжина, но их хватит только на трех собак…

Он быстро склонился над своей поклажей, достал собачью кожаную обувку и с горящим взглядом повернулся к Мукоки:

– У нас единственный шанс! Выбери трех самых сильных собак. Дальше поедет кто-то один.

Вскоре резкие окрики и щелчки хлыста заставили уставших, израненных псов медленно подняться. На лапы трех самых крупных и сильных были натянуты особые мокасины из оленьей кожи. Этой троице и еще трем, с виду чуть менее измученным, чем прочим, предстояло тянуть упряжку юноши. И спустя совсем недолгое время длинная вереница собак уже мчалась по следам почты Гудзонова залива, а за санями бежал Вабигун.

Эта бешеная погоня за «собачьей почтой» тянулась с самого раннего утра. Не останавливаясь более чем на минуту, чтобы перевести дух и сунуть в рот горсть снега, люди и собаки стремились вперед. Через горы и озера, через дремучий лес и занесенные снегом пустоши они неслись, не тратя времени на еду и питье, не сводя пристальных взглядов с санного следа и отпечатков лап. Даже свирепые хаски, казалось, понимали, что их стремительный бег – это вопрос чьей-то жизни и смерти и что они не должны уклоняться со следа, пока цель хозяев не будет достигнута. Их почти волчье обоняние подсказывало – другие люди и собаки все ближе. Еще немного – и они смогут догнать их!

И хотя они спотыкались на ходу, а лапы их кровоточили, в псах все равно кипел азарт погони. Эти полуволки-полусобаки скалили зубы и рычали, чуя приближающийся запах чужого человека, а сзади подгоняло почти осязаемое отчаяние их хозяина Вабигуна. Инстинкт диких существ указывал им путь, и им уже не требовалась направляющая рука каюра. Верные до последнего, они влекли вперед свою ношу, хотя их языки вываливались, сердца слабели, а глаза наливались кровью, словно красные шары. Время от времени, чувствуя, что силы вот-вот иссякнут, Вабигун падал на сани, чтобы перевести дух и дать хоть немного отдохнуть ногам, – но псы даже не сбавляли хода, не обращали внимания на возросшую тяжесть. Однажды шагах в ста от них промчался огромный лось, но хаски словно бы его и не заметили. Другой раз рысь, принимавшая на скале солнечные ванны, скатилась по склону, будто большой серый шар. Собаки на миг напряглись при виде своего смертельного врага – а затем рванули дальше.

Тем не менее скорость упряжки понемногу падала. Последняя собака еле плелась, превращаясь в обузу. Вабигун вытащил нож. Сверкнуло лезвие, перерезая ремни, – и измученный пес покатился в сторону, вскоре оставшись далеко позади. Еще двое тянули с огромным трудом, третья отчаянно хромала. Снег позади упряжки был весь испятнан кровью.

С каждым мгновением отчаяние все сильнее отражалось на лице юноши. Его глаза налились кровью, как и у собак, из-за ужасного напряжения этой безумной гонки; рот жадно хватал воздух, а ноги, неутомимые, как у оленя, начинали слабеть, подгибаясь в коленях. Все чаще он без сил падал на сани, все короче становились попытки бежать за упряжкой. Скоро эта погоня завершится… А они так и не догнали почту Гудзонова залива!

Собрав все силы, Ваби снова вскочил на ноги и, прикрикнув на собак, погнал упряжку дальше. Впереди уже маячила опушка леса, а за ней, в просвете между деревьями, простиралась колоссальная белая гладь озера Нипигон.

И там, в самой дали, двигалась маленькая черная полоска. Полуслепые от усталости глаза Ваби едва могли ее разглядеть, но он точно знал – это была «собачья почта» на пути к цивилизации.

Он попытался закричать, но его крик не смог бы преодолеть расстояние в сотню шагов. Земля шаталась под ним, а ноги будто налились свинцом. Вабигун без сил повалился в снег. Верная стая собралась вокруг него, облизывая лицо и руки юноши; дыхание псов обжигало его, словно горячим паром. На миг Ваби вдруг почудилось, что день превратился в ночь. Его глаза закрылись сами собой. Сопение псов медленно отдалялось, и Ваби казалось, что он понемногу проваливается в кромешную темноту.

Отчаянным усилием Вабигун вернул себя к реальности. Оставался еще один шанс – всего один! Юноша снова услышал сопение собак, ощутил прикосновение их шершавых языков на лице и руках. Он с трудом привстал и, словно слепой, начал шарить руками по снегу. Где-то здесь, в нескольких футах, стояли его сани, а там, на другом конце озера, стремительно удалялась почта Гудзонова залива!

Кое-как выбравшись из кучи спутанных постромками собак, он добрался до саней, и наконец его пальцы нащупали холодную сталь винтовки.

«Последний шанс! – стучало в его мозгу. – Последний шанс!»

Направив ствол винчестера в небо, чтобы не навредить собакам, Вабигун нажал на спусковой крючок. И начал стрелять – один, два, три, пять раз! Затем он вытащил из-за пояса еще патроны, перезарядил винчестер и стрелял снова и снова, пока черная полоска вдалеке не остановилась, а затем не повернула в обратную сторону.

А Вабигун все стрелял, пока ствол винтовки не нагрелся, а патронташ не опустел.

Тьма медленно рассеивалась перед глазами юноши. Он услышал крик, кое-как встал на ноги, протянул руки и выкрикнул имя, когда вернувшаяся упряжка «собачьей почты» остановилась в полусотне ярдов от его собственной.

Из вторых саней выскочил юноша, почти подросток, и с возгласом удивления и радости бросился навстречу молодому индейцу. Тот уже снова падал без чувств, когда дружеские объятия подхватили его.

– Ваби, что случилось?! Ты ранен?

Вабигун, теряя сознание, прошептал:

– Род… Миннетаки…

Его губы перестали шевелиться, и он тяжело осел на руки товарища.

– Что случилось, Ваби! Говори скорее! – поспешно воскликнул Родерик, смертельно побледнев. – Что – Миннетаки?

Ваби из последних сил приоткрыл глаза:

– Миннетаки захватили вунги…

Затем сознание оставило его, дыхание прервалось, и Вабигун упал как мертвый.

Глава II

Миннетаки в лапах разбойников

Несколько мгновений Родерику казалось, что жизнь в самом деле покинула его друга. Вабигун лежал так неподвижно и его лицо покрывала такая странная, пугающая бледность, что Род и сам не заметил, как принялся звать его по имени, едва сдерживая рыдания. Затем подбежал второй погонщик – курьер «собачьей почты». Он опустился на колени рядом с Вабигуном, сунул руку под его толстую рубашку и прислушался, пытаясь уловить биение сердца.

– Он жив!

Погонщик достал из кармана куртки небольшую металлическую флягу, открутил крышку и поднес горлышко к губам молодого индейца. Несколько глотков сразу оживили юношу – он приоткрыл глаза, мутным взором посмотрел на обветренное лицо погонщика, и снова смежил веки. Курьер выдохнул с облегчением и перевел взгляд на собак из Вабинош-Хауса. Измученные животные распластались на снегу, бессильно уронив головы между лапами. Даже присутствие чужой упряжки не могло вывести их из забытья. Можно было бы подумать, что псы упали замертво, если бы не их тяжело ходящие бока и высунутые языки.

– Этот парень не ранен, – сказал курьер, обращаясь к Роду. – Взгляните на его собак. Он бежал, бежал, пока не рухнул без сил!

Если эти слова и утешили Рода, то не слишком сильно. Он радовался, что Ваби понемногу приходит в себя, но вид его загнанных собак с окровавленными лапами и особенно упоминание Миннетаки заставили юношу задрожать от страха и тревоги. Что случилось с юной индианкой? Почему сын фактора целый день преследовал почту, чуть не до смерти загнав псов и под конец потеряв сознание? Неужели Миннетаки погибла? Неужели вунги убили маленькую красавицу?!

Снова и снова Род пытался заставить Ваби заговорить, пока курьер не оттолкнул его и не отнес юного индейца к почтовым саням.

– Ступайте-ка вон к тем елям, наберите растопки да разожгите костер пожарче, – распорядился погонщик. – Надобно влить в парня что-нибудь погорячее, растереть его и завернуть в меха. Дела у него не слишком хороши…

Род, не дослушав, побежал к ельнику, на который указывал курьер. Заметив по пути березы, он сорвал с них несколько пластов бересты для растопки. К тому времени, как подъехали почтовые сани с почти безжизненным телом Вабигуна, на опушке уже пылал жаркий костер. Пока погонщик стаскивал с Ваби одежду и укутывал его в тяжелые медвежьи шкуры, Род подбрасывал в огонь сухой еловый лапник. Вскоре поляна на добрый десяток шагов озарилась ярким светом. Над костром был подвешен котелок, в котором таял лед, а курьер открывал банку консервированного супа.

Смертельная бледность понемногу покидала лицо Вабигуна. Род, стоя на коленях рядом с другом, с радостью слушал, как выравнивается его дыхание. Но к радости все сильнее примешивался страх. Что случилось с Миннетаки? Раз за разом Родерик мысленно повторял этот вопрос. За те минуты, что его друг возвращался к жизни, в памяти Рода промелькнули все значимые события последних месяцев и лет. Жизнь в Детройте вдвоем с овдовевшей матерью; знаменательный день, когда он встретил Вабигуна, сына фактора Джона Ньюсома и прекрасной индейской принцессы, отправленного в чужие края получать образование. Род вспоминал их дружбу, что завязалась еще в школе, и долгие зимние вечера, когда они вдвоем мечтали о захватывающих приключениях далеко на севере, откуда Ваби был родом. Кто бы мог подумать, что настоящие приключения превзойдут все их ожидания! Когда они, бесстрашные охотники на волков, отправились вместе с Мукоки в самое сердце ледяных северных пустошей…

Дыхание Ваби становилось все спокойнее, а Род вспоминал свой путь на каноэ в самые глухие места Канады. Как он впервые увидел лося; как убил медведя метким выстрелом… Как встретил Миннетаки.

При мысли о девушке взор его помутился, а сердце точно сжала холодная рука. Что же с ней случилось?!

Между ним и понемногу розовеющим лицом Ваби промелькнуло призрачное видение прекрасной девушки, плывущей на каноэ из Вабинош-Хауса навстречу брату и его товарищу, о котором она так много слышала. Солнце играло в ее блестящих темных волосах, щеки раскраснелись от волнения, глаза сверкали, лицо озаряла белозубая улыбка. Она была искренне рада приветствовать бледнолицего юношу, гостя из цивилизованных мест, – ведь он был лучшим другом ее любимого брата. Род вспомнил, как уронил в воду шляпу, а Миннетаки ее выловила… И все, что было потом: дни, проведенные рядом с девушкой, нападение индейцев племени вунга, их попытка похитить Миннетаки, его отчаянная битва с этими разбойниками… Захватывающее странствие с Ваби и Мукоки на север, в необитаемую глушь; долгие месяцы охоты; жестокое противостояние с вунгами… Заброшенная хижина с запертыми в ней древними скелетами. Карта, нацарапанная на бересте. Карта, зажатая в высохших пальцах мертвеца, что указывала путь в страну золота…

Род машинально сунул руку в карман, нащупывая лежащую там копию той самой карты. Предполагалось, что он съездит к матери, через несколько недель вернется и уж тогда они снова отправятся в путешествие – на поиски золота, ключ к которому отдали им скелеты из старой хижины. Однако видения сразу же покинули Родерика, как только он увидел, что Вабигун приходит в себя. Дрожь пробежала по телу индейца, он приоткрыл глаза, узнал товарища и слегка улыбнулся. Казалось, он хочет что-то сказать… но слабость снова одолела его, и глаза закрылись. Род с невольным ужасом оглянулся на курьера. Не более суток назад Родерик расстался с сильным и гибким юношей в расцвете жизненных сил, закаленным месяцами приключений в тайге, с нетерпением ждущим весны, чтобы вновь отправиться в путь, на неизведанный север… И такая скорая, ужасная перемена! Эти налитые кровью глаза, осунувшееся лицо, запавшие щеки, безжизненная бледность…Что могло вызвать столь поразительное превращение? И где Мукоки, верный старый воин, опекун Вабигуна и Миннетаки, обычно не оставлявший их ни на миг?

Казалось, прошел по меньшей мере час, когда Ваби снова открыл глаза, хотя на самом деле промелькнуло всего несколько минут. На этот раз Родерик не стал его тормошить с расспросами – вместо этого он бережно приподнял друга, а курьер поднес к его губам чашку горячего супа. Несколько глотков будто влили жизнь в изможденного юношу. Он принялся пить, сперва осторожно, потом жадно, а допив суп до самого дна, попытался сесть.

– Я выпью еще, – слабым голосом попросил он. – Очень хорошо!

Он выпил вторую чашку с еще большей охотой, а затем потянулся и, опираясь на своих спутников, попытался встать. Его налитые кровью глаза горели странным возбуждением.

– Я так боялся… что не догоню тебя…

– Что случилось, Ваби? – спросил Род. – Что? Ты говоришь, Миннетаки…

– Ее захватили вунги. Их вожак лично устроил похищение. Сейчас ее увозят на север… Род, только ты можешь ее спасти!

– Только я? – медленно повторил Род. – Только я могу ее спасти? О чем ты?

– Послушай! – воскликнул Ваби, хватая его за руку. – Помнишь те дни, когда мы сражались с вунгами, а потом убегали по ущелью на юг? Ты тогда ушел на охоту, чтобы добыть жир для ран Мукоки, и наткнулся на чей-то санный след на зимнике. Ты еще сказал, что пошел по этому следу и добрался до места, где следы полозьев встретились с отпечатками снегоступов… И в том месте один из следов от мокасин напомнил тебе о Миннетаки… Потом, когда мы вернулись домой, мы узнали, что мою сестру на двух санях отправили в Кеногами-Хаус. Мы-то сразу решили, что те отпечатки снегоступов были следами встречающих из Кеногами, – но на самом деле это были следы вунгов! Эту новость принес один из погонщиков, который только вчера появился в фактории. Он был тяжело ранен. Наш врач говорит, что парень не проживет и дня. Теперь все зависит от тебя! Ты и умирающий погонщик – единственные, кто знает, где именно Миннетаки захватили вунги. Сейчас оттепель, отпечатки могли растаять… Но ты видел следы, ты помнишь место. Только ты знаешь, куда они могли направиться!

Ваби говорил торопливо, возбужденно, а когда закончил, то от слабости скорее упал, чем сел на сани.

– Мы гнались за вами весь день, с самого рассвета, – продолжил он. – Едва не угробили собак. В конце концов собрали из двух упряжек одну, и я помчался вперед. Мукоки остался позади, милях в десяти отсюда.

Род слушал, и кровь его стыла в жилах от ужаса. Миннетаки в лапах вунгов, сам вождь похитил ее! Разительная перемена во внешности Ваби больше не была загадкой. И Миннетаки, и ее брат не раз рассказывали Родерику о беспощадной войне, которую объявил Вабинош-Хаусу этот кровожадный дикарь. За последнюю зиму Род имел несколько случаев в этом убедиться; он видел убитых вунгами людей и сам едва не погиб.

Но сейчас Род думал не об этом. Он вспомнил о причине этой вражды, и у него перехватило дыхание, так что он не мог вымолвить ни слова. Много лет назад молодой англичанин Джон Ньюсом прибыл в Вабинош-Хаус. Там он встретил прекрасную индейскую принцессу и влюбился в нее. Их любовь оказалась взаимной, скоро она стала его женой. Вунга, вождь жившего по соседству племени, был его соперником. Проиграв битву за любовь, он преисполнился ненависти, и в его сердце загорелся огонь вечной мести. С того дня и началась жестокая война с жителями Вабинош-Хауса. Племя Вунги из мирных охотников превратилось в разбойников и убийц; теперь их называли не иначе как вунгами и объявили вне закона. Вражда тянулась годами и десятилетиями. Вунга, словно ястреб, нападал тут и там, грабил, убивал и терпеливо выжидал подходящей возможности, чтобы добраться до самого фактора или членов его семьи. Всего несколько недель назад Род в одиночку сумел отбить Миннетаки у шайки вунгов, подкарауливших ее в лесу. И вот теперь любимая дочь фактора похищена и увезена в далекую северную глушь, в дикие, неисследованные земли, откуда она теперь, наверно, никогда не вернется!

Род резко обернулся к Вабигуну, стискивая руки. Его глаза сверкали.

– Я найду след, Ваби! Мы отыщем след и пойдем по нему на север хоть до самого полюса! Мы одолели вунгов в том ущелье – победим и сейчас! Будем искать Миннетаки сколько понадобится, хоть до самого Судного дня!

Откуда-то из глубины леса послышались далекие окрики и щелканье хлыста, напоминающее пистолетные выстрелы.

Несколько мгновений все трое молчали, прислушиваясь, пока крики не зазвучали снова, уже ближе.

– Это Мукоки, – сказал Вабигун. – Мукоки с нашими остальными собаками!

Глава III

По следу вунгов

Голос Мукоки и щелканье его хлыста раздавались уже совсем рядом. За деревьями послышался окрик, созывающий собак, которых Ваби оставил на тропе. В следующий миг старый воин и его упряжка появились в поле зрения. Оба молодых охотника поспешили ему навстречу. Роду стоило лишь раз взглянуть на индейца, чтобы понять: еще немного – и он тоже свалился бы без сил, как его юный воспитанник. Подхватив старого товарища под руки, они заставили его усесться на ворох медвежьих шкур у костра, а сами занялись приготовлением супа.

– Ты его догнать, – довольно осклабившись, пробормотал старый индеец. – Догнать его, хе-хе!

– И чуть себя не убил, догоняя, – добавил Род. Он окинул взглядом обоих друзей и спросил: – Ну, как нам теперь следует поступить?

– Первым делом, – ответил Ваби, – нужно немедля, не теряя ни минуты, отправляться искать след вунгов. Сейчас все решает время. Один лишний час промедления – и мы можем потерять все!

– Но наши собаки…

– Можете взять моих, – вмешался почтовый курьер. – Это славные, могучие псы, и они еще не устали. Возьмите шестерых, каких сами выберете, а мне оставьте ваших. И мой вам совет: задержитесь тут хотя бы на час, отдохните, накормите собак и плотно поешьте сами. В долгом пути вам это зачтется…

Мукоки что-то одобрительно буркнул, соглашаясь с предложением курьера. Род тут же отправился собирать еще валежника для костра. Вскоре во временном лагере закипела бурная деятельность. Пока курьер распаковывал свои запасы продовольствия, Мукоки и Вабигун тщательно выбирали трех лучших собак из обеих своих упряжек, чтобы запрячь их вместе с собаками почтальона. Псы, отдохнув, теперь изнемогали от голода. При виде большого куска мяса, который принялся резать на куски курьер, они пришли в неописуемое волнение, начали рычать, щелкать зубами, огрызаться друг на друга, и вскоре голоса людей полностью потонули в собачьем лае и визге. Каждая собака получила целый фунт сырого мяса, а его остатки были повешены над углями, вытащенными из большого костра. Тем временем Род пытался продолбить толстый лед озера, чтобы набрать воды. Немного погодя к нему присоединился Ваби.

– Сани готовы, – сообщил он, когда Род на миг остановился перевести дух. – У нас маловато съестных припасов на девять собак и трех человек, зато много патронов. Придется добывать пищу в походе.

– Настреляем хотя бы кроликов, – отозвался Род, возвращаясь к своему делу.

Еще несколько ударов – и из проруби хлынула вода. Набрав пару ведер, друзья вернулись к костру.

Когда с едой было покончено и охотники начали собираться в путь, день уже клонился к вечеру. Острые длинные тени от елей падали на белый озерный лед. Солнце, рано отправляясь на покой за пределы обитаемых мест, совсем не грело. Было всего три часа пополудни, но в воздухе разливался пронизывающий холод. Еще каких-нибудь полчаса – и на западе останется лишь красноватая полоса в темном небе. На дальнем севере ночь опускается стремительно, словно на птичьих крыльях; она окутывает мир, будто осязаемый занавес, сотканный из мрака. Так оно и произошло, когда собаки были запряжены в сани и трое друзей попрощались с курьером почты Гудзонова залива.

– Доберетесь до той стороны озера часа за четыре! – крикнул он вслед Мукоки, который щелкал хлыстом, поднимая собак в дорогу. – А там я бы на вашем месте устроился на ночь!

Мукоки теперь бежал первым. Он задавал темп и прокладывал тропу. Ваби устроился на санях, а Род, который устал намного меньше прочих, следовал за санями сзади. Спустя некоторое время он положил руку на плечо молодому индейцу и спросил, слегка задыхаясь от быстрого бега:

– Как думаешь… мы к завтрашнему дню… доберемся до нашего старого лагеря на равнине?

– Доберемся, – подтвердил Ваби. – Мукоки ведет нас кратчайшим путем. Ну а дальше… все будет зависеть от тебя.

Род следовал за санями, сберегая дыхание. Ни разу в жизни разум его не работал так напряженно. Когда они окажутся в старом лагере, в котором отлеживался раненый Мукоки, сумеет ли он найти то место, где видел следы Миннетаки? Род был уверен, что сумеет. И все же какое-то смутное чувство – то ли нервозность, то ли страх – одолевало юношу, когда он вспоминал, как в последние два дня пригревало солнце. Нет, он, конечно же, найдет нужное место, даже если снег полностью растаял и все следы сгладились! Но Роду хотелось, чтобы дальше поиски возглавил Мукоки или Вабигун – кто-нибудь из них, детей леса с врожденным инстинктом, как у лисицы, которая чует невидимый след добычи среди опавших листьев…

А если он потерпит неудачу?

Мысли о судьбе Миннетаки заставили похолодеть юношу, хоть он и был разгорячен быстрым бегом.

Подумать только, всего несколько часов назад он был совершенно спокоен и счастлив! Милая младшая сестренка Ваби, как все считали, находилась в безопасности в фактории Кеногами-Хаус. Простившись с друзьями, Родерик направлялся на юг, домой, в большой город, где его ждала мать, и даже не подозревал, как близка беда! Он уезжал и думал о том, что через несколько месяцев, когда наступит весна, он вернется вместе с матерью в Вабинош-Хаус. А дальше они втроем, с Ваби и Мукоки, отправятся в канадскую глушь на поиски таинственной золотой жилы, тайну которой завещали им скелеты из заброшенной хижины…

Все эти воодушевляющие мечты были разрушены сигнальными выстрелами, остановившими «собачью почту». И вот теперь – внезапное возвращение и новая бешеная гонка ради спасения Миннетаки! Трагическая перемена случилась так внезапно, что не укладывалась в голове. Жажда действия переполняла Рода; он бежал рядом с санями, порой даже обгоняя их. Каждые десять минут тот, кто ехал в санях, менялся с бегущим, давая передышку товарищу. Красное свечение в небе на юго-западе уже растаяло, вокруг сгустилась тьма. Впереди исполинской белой простыней, чьи края терялись во мраке, простирались заснеженные просторы озера Нипигон. Ни дерева, ни камня, ни единой приметы, чтобы не сбиться с пути, – однако ни Ваби, ни Мукоки это ничуть не смущало. Вскоре небо усыпали звезды. Вдалеке над горизонтом, над миром снега и льда, поднялся диск восходящей луны – багровый, пульсирующий, словно огненный сгусток. Такую луну порой можно увидеть ясной, морозной северной ночью.

Так неутомимо, миля за милей, прерываясь лишь на короткие передышки в санях, трое охотников мчались через озеро Нипигон. Луна всходила все выше, и ее полыхающее кровавое пламя понемногу выцветало, превращаясь в спокойное бледно-золотистое сияние. Вскоре диск луны торжественно повис в небе, заставляя снег и лед сверкать и искриться. Царила полная тишина – ее нарушало лишь поскрипывание снега под полозьями саней, тихий топот обутых в мокасины собачьих лап да порой несколько отрывистых слов, брошенных одним из бегущих.

На часах Рода было около восьми вечера, когда пейзаж впереди изменился. Ехавший в санях Ваби был первым, кто это заметил.

– Лес! – воскликнул он. – Мы пересекли озеро!

Усталые собаки сразу оживились, будто поняв его слова, а вожак упряжки, учуяв запахи пихты и ели, испустил радостный вой. Черная зазубренная кромка ельника все четче вырисовывалась на усыпанном звездами небе. Не прошло и пяти минут, как упряжные псы сбились в косматую, тяжело дышащую кучу на опушке леса. В этот день люди и собаки из Вабинош-Хауса прошли шестьдесят миль.

– Все, приехали, – объявил Ваби, падая на сани. – Или разбиваем лагерь, или бросайте меня здесь!

Не знающий устали Мукоки уже доставал топор.

– Сейчас никакой отдых! – строго сказал он. – Мы слишком устать! Отдыхать сейчас – нет сил ставить лагерь. Сначала лагерь – потом отдых!

– Ты прав, Муки, – отозвался Ваби с напускной бодростью, поднимаясь с саней. – Если я присяду хоть на пять минут, то засну. Род, набери валежника! Мы с Муки пока построим шалаш.

Не прошло и получаса, как из косматых пихтовых лап был выстроен шалаш, а перед ним гудел костер, озаряя тьму по меньшей мере на двадцать шагов. Притащив из леса несколько сухих стволов, Ваби и Мукоки положили их в огонь, завернулись в шкуры и вскоре крепко спали в ароматном сумраке пихтового шалаша. Род в тот день не настрадался так, как его товарищи, и еще долго сидел у костра, размышляя о превратностях своей судьбы и наблюдая за пляской языков пламени, которые медленно угасали в сгущающемся сумраке. Собаки, подобравшись поближе к рдеющим поленьям, лежали так неподвижно, словно жизнь покинула их тела. Издалека долетел одинокий вой волка; большой белый филин возился где-то в ветвях поблизости от лагеря, то и дело жутковато, почти по-человечески, ухая и хохоча. Деревья потрескивали от усиливающегося мороза. Однако ни холод, ни волчий вой, ни безумный хохот невидимого филина не могли разбудить усталых путников.

Прошел уже час, но Род все еще сидел у костра, положив на колени винтовку. За это время его воображение нарисовало тысячу картин. Его разум был свеж и ясен, спать совершенно не хотелось. Где-то среди этой мертвой заснеженной глуши горел еще один костер, и в том лагере Миннетаки была пленницей. Роду вдруг показалось, что он видит девушку как наяву: она тоже не спит и думает о своих друзьях. Было ли то шестое чувство, которое называют интуицией, или просто сонные видения? На миг Род с поразительной достоверностью увидел костер во тьме и сидящую подле него пленницу. Ее прекрасные волосы, блестящие в свете пламени, были заплетены в тяжелую косу, переброшенную через плечо; сверкающие глаза исступленно смотрели в огонь, будто она собиралась в него прыгнуть… А за спиной девушки, совсем близко, маячила человеческая фигура, при виде которой сердце Рода сковало холодом. Это был Вунга, главарь разбойников! Его красное лицо было перекошено дьявольской гримасой, а рука тянулась к Миннетаки!

С криком, напугавшим собак, Род вскочил на ноги. Его трясло, будто от холода. Что это было – сон или нечто большее?! Ему вспомнилось видение, так же посетившее его во время ночевки в заснеженном ущелье: двое дерущихся скелетов, что раскрыли ему тайну старой хижины и золотой жилы. Тщетно пытался Род отогнать страх и тревогу. Зачем Вунга тянул руки к Миннетаки? Стараясь избавиться от тяжких мыслей, Род помешивал угли костра до тех пор, пока искры столбом не взвились в ночное небо, а потом подбросил еще валежника. Вернувшись на место, он уже не в первый раз вытащил из кармана карту, которая когда-нибудь должна была привести их к золоту. Существование этой карты тоже было открыто ему в сонном видении, и теперь мысль об этом беспокоила юношу. Ведь несколько мгновений назад он увидел Миннетаки так же ясно, как если бы она сидела рядом с ним у костра; казалось, он мог послать пулю в лицо вожака, когда тот протянул к девушке свою длинную руку…

Он снова раздул костер, разбудил одну из собак, чтобы та составила ему компанию, и вскоре лег в шалаше между Ваби и Мукоки, пытаясь уснуть. Однако той ночью он спал лишь урывками. Едва Род впадал в забытье, ему являлась Миннетаки. Теперь ему мерещилось, как они с вожаком вунгов борются возле костра; как девушка пытается вырваться из мощных объятий индейца… В конце концов эти видения стали для Рода невыносимы; последнее, что ему пригрезилось перед пробуждением: как Вунга подхватил Миннетаки на руки и исчез вместе с ней во тьме леса…

Больше Род не пытался заснуть. Было лишь немного за полночь. Его спутники отдыхали уже четыре часа, и через час их предстояло разбудить. Род принялся тихонько готовить завтрак, покормил собак… В половине второго он потряс Ваби за плечо:

– Пора вставать! – Он тормошил Ваби, пока юный индеец не сел, открыв глаза. – Скоро в путь!

Когда Ваби и Мукоки, зевая, присоединились к нему у костра, Род вел себя как ни в чем не бывало, не показывая тревоги. Он решил умолчать о своем видении – друзьям и без того хватало неприятностей. И все же не мог не спешить. Он первым закончил завтрак, первым запряг собак; и когда Мукоки повел сани в лес, Род следовал рядом с ним, понуждая упряжку бежать быстрее.

– Мукоки, сколько нам до старого лагеря?

– Двадцать миль. Четыре часа, – ответил старый следопыт.

– Двадцать миль… Мы должны успеть к рассвету!

Мукоки ничего не сказал, только подстегнул собак.

Еловый и пихтовый лес закончился и сменился равниной, протянувшейся на несколько миль. Еще около часа луна озаряла снежную пустыню. Затем она начала клониться к западу, и вскоре на небе остались только звезды. Когда сделалось совсем темно, Мукоки остановил разгоряченную упряжку на вершине холма и указал на север.

– Пустоши! – проговорил он.

Несколько мгновений трое стояли и молчали, вперяя взгляд в бескрайние белые дали, что тянулись на сотни миль до самого Гудзонова залива. И Род снова ощутил волнение, которое всегда посещало его в подобных местах: предвкушение и азарт на пороге новых открытий при виде неизведанных северных земель, куда редко ступала нога белого человека.

Перед ним, окутанный глубоким мраком ночи, спал целый неизведанный мир. Что здесь происходило в минувшие века? Кто знает? Какие трагедии разыгрывались перед лицом этих безмолвных просторов? Какие сокровища они хранили? Более полувека назад люди, скелеты которых трое друзей обнаружили в заброшенной хижине, бесстрашно прошли этими пустошами и вернулись в обитаемые места. Где-то там, в этом мраке, они открыли месторождение золота – то самое, владельцами которого стали Ваби и Род, найдя старую карту на бересте. И где-то там, среди этих просторов, пропала Миннетаки!

Всего несколько недель назад трое друзей пересекли эти же пустоши, спасаясь от жаждущих крови вунгов, – а теперь они возвращались. Причем двигались намного быстрее, ведь в прошлый раз у них не было собак.

Час спустя Мукоки перешел с бега на шаг. Теперь он двигался медленно и осторожно, обшаривая взглядом окрестности. Порой он останавливал собак и в одиночку уходил в лес – то вправо, то влево от тропы. Своим товарищам он не говорил ни слова, но им и не требовались пояснения. Они отлично знали, что сейчас приближаются к своему старому лагерю и никто, кроме Мукоки, не отыщет полустертый след. Подобно бывалым охотникам, пускающим вперед своих собак, юноши молча следовали за Мукоки, всецело полагаясь на его опыт.

Последняя звезда погасла, и мрак сгустился. Но вскоре на юго-востоке небо побледнело и на горизонте зажглась первая розовая полоска грядущего рассвета. День в этих краях рождается так же быстро, как и умирает, так что скоро стало достаточно светло, для того чтобы Мукоки вновь перешел на бег. Некоторое время спустя на равнине перед ними возникла небольшая пихтовая роща. Ни Род, ни Ваби не узнали ее, однако на лице старого индейца появилось торжествующее выражение, и он окриком заставил собак остановиться.

– Лагерь! – выдохнул Ваби. – Это же наш лагерь!

Дрожа от еле сдерживаемого волнения, он повернулся к Родерику:

– Род, теперь все зависит от тебя!

Мукоки тоже подошел к белому юноше.

– Вот – лагерь, – хрипло сказал он, сверкнув глазами. – Где быть след Миннетаки? Где?

В десятке шагов от них, под деревьями, виднелся их собственный шалаш из лапника. Но это было все. Снег вокруг стал совершенно гладким. Оттепель уничтожила все следы!

Род содрогнулся. Если солнце стерло все следы даже здесь, под деревьями, на что он может рассчитывать на зимнике?

Охваченный сомнениями, Род мысленно обратил мольбы к высшим силам, прося о помощи.

Глава IV

Род преследует человека-медведя

– Подожду, пока станет светлее, – сказал наконец Род с напускной уверенностью, которой вовсе не ощущал.

– Мы пока позавтракаем, – предложил Ваби. – У нас есть холодное мясо, огонь можно не разводить.

Закончив с трапезой раньше других, Род взял винтовку и вышел из-под деревьев. Ваби сделал движение, будто собираясь последовать за ним, но Мукоки удержал его.

– Пусть он идти один, – с загадочным огоньком в глазах сказал старый индеец.

Алое сияние рассвета разгоралось над лесом, и теперь все стало видно намного лучше. Род вышел из пихтовой рощи в том же месте, как в тот день, когда отправился на охоту и обнаружил на зимнике след Миннетаки. Примерно на расстоянии мили он увидел заснеженный хребет, где когда-то охотился на лося. Хребет был первой приметой, и Род быстрым шагом направился в его сторону. За ним на почтительном расстоянии следовали Ваби и Мукоки с санями и собаками.

Взойдя на гору, Род остановился, чтобы перевести дух и оглядеться. Да, именно здесь он спустился, после чего наткнулся на незнакомую тропу… Но больше никаких примет он не обнаружил. Ни дерева, ни камня – ничего, что бы указывало, где именно он прошел в тот день. Тщетно взгляд Рода скользил по снегу, пытаясь найти следы своего прежнего пребывания. Снежный покров был девственно-чистым. Оттепель уничтожила все.

От огорчения слезы выступили на глазах юноши. Он быстро отер их, радуясь, что Ваби и Мукоки сейчас далеко, у подножия хребта. Судьба Миннетаки была в его руках – и он потерпел неудачу. Он не хотел теперь глядеть в глаза товарищам, не хотел, чтобы они видели его лицо. «Лучше бы я умер!» – впервые в жизни в отчаянии подумал Род.

Пока Род горевал, его взгляд все так же бездумно скользил по снежной пустыне в тщетных попытках найти примету… И вдруг что-то сверкнуло вдалеке, да так ярко, словно луч солнца попал на оконное стекло.

Радостный возглас сорвался с уст Родерика. Он вспомнил – то был покрытый коркой блестящего льда каменный выступ, на который падали струи ручья. Забыв о спутниках, он со всех ног устремился вниз. Спустившись в узкую долину, Род стремглав бросился к покрытой льдом скале. Через пять минут он был уже там, задыхаясь от волнения и быстрого бега. Сразу за обледенелой скалой проходила та самая санная тропа. Сейчас от нее не осталось и следа, но Род нашел другие приметы: одинокий утес, поднимающийся среди заснеженной поляны, огромный мертвый тополь и – в полумиле – опушку густого леса.

Род повернулся и отчаянно замахал руками своим друзьям, которые все еще держались в отдалении. Затем юноша побежал дальше и снова разразился ликующими криками. Он нашел то самое бревно, на котором сидела Миннетаки, ожидая милости от своих похитителей. И тот самый сухой сучок, рядом с которым он тогда заметил отпечаток ее мокасина! Да, именно здесь разбойники и их пленники устроились тогда на отдых и даже развели костер, и так натоптали, что и оттепель не смогла уничтожить все их следы.

Когда Ваби и Мукоки приблизились, Род указал им все эти приметы. Следующие несколько минут никто не произносил ни слова. Только Мукоки, низко наклонившись к земле, исследовал каждый дюйм поляны. Когда он наконец выпрямился, его лицо отражало крайнее изумление.

Юноши выжидающе глядели на него. Что же такое поразительное увидел на снегу старый индеец?

Однако Мукоки еще не закончил. Он подошел к костровищу, наклонился и исследовал его с такой же дотошностью, что и поляну. Выпрямившись, он казался еще более озадаченным, чем прежде.

– Что там, Муки? – не выдержал Вабигун.

– Всего шестеро, – отозвался тот. – Два погонщик из фактории, четыре вунга!

– Но ведь раненый погонщик говорил, что вунгов было не меньше дюжины! – удивленно ответил Ваби.

Старый воин усмехнулся. На миг его лицо исказила гримаса презрения.

– Погонщик врать, – ответил он. – Сбежать в начале боя. Получить пуля в спину!

Он махнул рукой в сторону опушки леса:

– Под деревья тень, солнце нет. Мы легко идти по следу!

Выражение лица индейца совершенно изменилось. Тщательно скрываемая тревога покинула его, глаза зажглись зловещим предвкушением. Род уже видел у Мукоки такое выражение – совсем недавно, когда они сражались за жизнь Вабигуна, – и очень хорошо знал, что оно означает. Скоро их ждала битва насмерть ради спасения Миннетаки.

Они тихо углубились в лес, всматриваясь в каждую тень и прислушиваясь к каждому звуку. Уходящий на север след вунгов был вполне отчетливым. Не пройдя и ста шагов, Мукоки резко остановился, издав глухое рычание. Прямо на тропе лежало безжизненное тело. Когда мертвец был перевернут на спину, Ваби тут же узнал пропавшего погонщика из Вабинош-Хауса.

– Голова расколот, – заметил Мукоки, обводя упряжку вокруг тела. – Должно быть, его застрелить – а потом добить топором.

Собаки фыркали и вздрагивали, обходя убитого. Род тоже невольно содрогнулся и с тревогой подумал о Миннетаки. Он заметил, что после встречи с мертвецом Мукоки удвоил скорость.

Следующий час они двигались быстро, не останавливаясь. Следы показывали, что вунги шли гуськом, ведя сани между собой. Еще примерно через час преследователи наткнулись на остатки лагеря: погасшее кострище и два шалаша из лапника. Следы вунгов казались совсем свежими, однако отпечатков мокасин Миннетаки среди них не было. Род видел, что Мукоки не находит этому объяснения. Снова и снова старый индеец обходил лагерь, почти уткнувшись носом в снег. Ни один след, ни одна сломанная ветка не ускользали от его взгляда. Что происходит? Миннетаки захватили уже три дня назад, но этому лагерю не больше суток. И где следы девушки?

Эта загадка наполнила сердце Рода невыразимым страхом. Почему вунги сразу не увезли пленницу на север? Почему они устроили лагерь так близко к предыдущему, почему задержались на два дня? Род покосился на Ваби, но тот был так же сбит с толку, как и он сам. В глазах юного индейца тлел отблеск такого же скрытого страха…

Мукоки опустился на корточки рядом с кострищем и глубоко запустил пальцы в пепел. Потом выпрямился и указал на часы Рода.

– Восемь часов, – ответил тот.

– Вунга быть здесь прошлая ночь, – медленно сказал следопыт. – Уйти четыре часа назад.

Что это означало? Неужели Миннетаки ранена? Может, так серьезно, что вунги не осмелились перевозить ее?

Род больше не задавал себе вопросов. Его била дрожь. Ваби и Мукоки с неестественно застывшими лицами, не произнося ни слова, повели собак дальше. Тайна не была разгадана, и никто не хотел высказывать своих предположений. Ясно одно: они идут по пятам за похитителями и каждый час приближает их к цели. Ибо след вунгов становился свежее с каждым шагом.

Но вскоре их ждала еще одна серьезная неожиданность.

Вунги разделились!

На краю небольшой прогалины след одних саней уводил на северо-восток, а других – на северо-запад! И как узнать, в каких санях Миннетаки? Друзья в недоумении переглянулись.

– Мы искать знак, – сказал Мукоки, указывая на северо-восточную тропу. – Знак от Миннетаки. Вы сюда – я туда!

Род поспешно устремился по северо-восточной тропе. На дальнем краю прогалины, где сани нырнули в заросли орешника, у него снова вырвался взволнованный крик. На торчащей ветке, блестя в лучах солнца, покачивалась длинная прядь шелковистых черных волос. Род потянулся к ней, но Ваби перехватил его руку, а в следующий миг к ним подошел Мукоки. Он осторожно прикоснулся к пряди, и его глубоко посаженные глаза сверкнули, как раскаленные угли. Никто не сомневался, что прядь принадлежит прекрасной Миннетаки; но что пугало, так это количество волос. Мукоки дернул прядь, она легко соскочила с ветки. Внезапно старый следопыт издал протяжный шипящий звук – им он пользовался, когда у него заканчивались пристойные английские слова.

– Миннетаки на другой сани!

Он показал юношам конец пряди. Она была обрезана.

– Волосы отрезать – не выдернуть веткой случайно! Вунга их тут нарочно повесить. Хотеть нас обмануть!

Не дожидаясь ответа, он направился к другой тропе, Ваби и Род кинулись за ним.

Четверть мили спустя Мукоки резко остановился и в полной тишине радостно указал на крошечный след рядом с отпечатком полоза. То был след от мокасина Миннетаки. Погонщики-вунги бежали перед санями, и было ясно, что пленница пользуется возможностью оставить знак для тех, кто устремится к ней на помощь.

И все же чем дальше оставался северо-восточный след, тем более тяжкие предчувствия сгущались в душе Рода. Кто знает, не ошиблись ли они? Не перехитрили ли самих себя? Род никогда прежде не сомневался в Мукоки, в его способностях следопыта, но теперь отвратительная мысль назойливо лезла ему в голову. Если вунги могли отрезать у девушки прядь волос, чтобы обмануть преследователей, то что помешало бы им снять с нее один из мокасинов? Много раз Род был уже на грани того, чтобы высказать эту мысль, но уверенность, с которой шли вперед Ваби и Мукоки, останавливала его.

Наконец Род не выдержал.

– Я возвращаюсь! – понизив голос, сообщил он Ваби. – Вернусь на поляну и пройду по другому следу хотя бы милю. Если ничего не найду, догоню вас так быстро, как смогу…

Ваби попытался отговорить его, но Род не слушал. Через несколько минут он снова вернулся на поляну и пошел по второму следу. Сердце его колотилось, он задыхался, пробираясь через заросли орешника, где они нашли черную прядь. Что вело его вперед милю, а потом еще две? Что за чувство подгоняло его в бесплодных поисках? Род не был суеверным, однако с каждой минутой в нем крепла убежденность, что Мукоки на этот раз ошибся и что сани с Миннетаки уже близко, они впереди!

Между тем местность, по которой двигался юноша, становилась все более непроходимой. По обе стороны возвышались скалистые хребты, покрытые трещинами, изрезанные глубокими оврагами. Должно быть, весной здесь мчатся целые потоки воды! Род спохватился и дальше шагал осторожно, прислушиваясь и присматриваясь. Дикое ущелье вызвало в его памяти таинственную пропасть, куда он спускался несколько недель назад и где ему приснился сон о драке двух скелетов. Вспоминая прошлый поход, Род обогнул огромную, размером с дом, скалу, что загораживала ему путь, и тут все мысли мигом выветрились из его головы.

От увиденного кровь застыла в жилах юноши. Прямо за скалой, у него под ногами, лежало окровавленное тело индейца. Руки раскинуты, перекошенное лицо обращено к небу, под головой по снегу расплывается тошнотворное красное пятно. Целую минуту Род, застыв на месте, в немом ужасе смотрел на мертвеца. Он не видел ни признаков борьбы, ни других следов на снегу. Этот человек был убит, когда сидел на санях. Видно, от удара он свалился с них наземь.

Кто его убил?

Неужели это Миннетаки лишила жизни своего похитителя?!

На мгновение Род полностью поверил, что так оно и было. Он осмотрел кровавые пятна на снегу и обнаружил, что кровь еще не успела застыть. Похоже, трагедия произошла не больше часа назад. Значит, девушка где-то рядом!

Все еще осторожно, но уже быстрее, чем раньше, Род пошел дальше по следу саней. Он взял в руки винтовку, готовясь при необходимости сразу стрелять. А тропа становилась все более узкой и неудобной. И все же в нагромождении снега и камней сани находили дорогу; кто бы их ни вел, он знал, что делает, и ни разу не ошибся в выборе пути.

Постепенно поднимаясь, тропа достигла вершины огромного хребта. Едва Род взобрался туда, как увидел новые следы, пересекающие отпечатки полозьев. Глубоко вдавленные в размокший снег следы медведя!

Должно быть, первая оттепель пробудила зверя от зимнего сна и тот решил выйти на разведку из берлоги. С того места, где следы людей и зверя пересекались, отпечатки полозьев резко повернули именно туда, откуда пришел медведь.

Род не задумываясь устремился за медведем вниз по склону холма, не упуская из виду и санный след. У подножия хребта ему перегородило путь большое упавшее дерево. Перелезая через него, Род бросил взгляд на ствол и не смог сдержать возглас изумления. В том месте, где незадолго до него через дерево перелезал медведь, на заснеженном стволе четко виднелся отпечаток человеческой руки!

И снова Род застыл на месте словно парализованный, рассматривая отпечаток пятерни. Никаких сомнений, это рука человека… Что все это означает? Рука, оставившая след на стволе, была узкой, изящной, с длинными пальцами. Придя в себя, Род огляделся. Вокруг не осталось других следов, кроме медвежьих. Внезапно юноша ощутил, как его пробирает жуткий холод. Он трясся, не в силах совладать с собой. Развернувшись, Род вновь поднялся на вершину хребта, пересек санный след и начал спускаться в долину с другой стороны. Однако, не пройдя и двадцати шагов, упал ничком за скалу. Он никого не увидел и ничего не услышал – но был взволнован, как никогда в жизни.

Потому что медвежьи следы внезапно прекратились… И превратились в человеческие.

Глава V

Род сражается за свою жизнь

Далеко не сразу Род выбрался из своего укрытия. Причиной тому был не страх – юноше надо было прийти в себя и, как он объяснил бы Ваби, собраться с мыслями. За столь короткое время произошло так много всего странного, поразительного и неожиданного, что Род чувствовал – ему как никогда нужен спокойный холодный рассудок. Он не пытался сейчас разгадывать тайну следа, который был проложен то ли медведем, то ли не медведем, и загадку отпечатка ладони, которая, кажется, тоже принадлежала не совсем человеку. Однако Род был определенно уверен в одном – все это было как-то связано с Миннетаки.

Род возобновил погоню, но теперь он двигался с крайней осторожностью. Перед каждым поворотом тропы он находил укрытие, и, спрятавшись за камнем или деревом, сперва долго осматривал видимую часть ущелья. Но с каждым шагом эти промежутки становились все короче. Скала по левую руку от него понемногу превращалась в отвесную кручу; каменная стена справа также неуклонно приближалась, пока ущелье не сузилось до ста футов. Путь преграждали хаотические нагромождения огромных валунов, сброшенных некогда вниз какими-то доисторическими катаклизмами. Род очень быстро понял, что тот, кого он преследует, чувствовал себя в этом каменном хаосе как дома. Прямой, как натянутая веревка, след четко и безошибочно вел от одного прохода между валунами к другому. Однажды след привел Рода, казалось бы, к глухой стене. Но, подойдя ближе, юный охотник увидел едва заметную трещину в граните, через которую, однако, вполне можно было пролезть. Протиснувшись на другую сторону, Род остановился на несколько мгновений перевести дух. Тот, кого он преследовал, явно сделал то же самое; возле выхода из трещины виднелась вмятина на снегу, словно туда положили большую ношу. Один взгляд позволил Роду догадаться, что это была за ноша: на снегу четко отпечаталась изящная ладонь!

Сомнений не осталось: Родерик шел по следу похитителя Миннетаки, который нес свою добычу на руках. Сестра Ваби ранена? Может, мертва?!

Страх сжал сердце юноши. Но внимательный взгляд на отпечаток ладони успокоил его. Широко расставленные пальцы, глубокая вмятина в снегу – нет, это была рука живого человека.

Всякие колебания оставили Рода, как в тот день, когда он сражался за Миннетаки с вунгами в лесу возле фактории. Его кровь забурлила от предвкушения битвы. Род ждал лишь одного – снова бросить свою жизнь на весы ради сестры своего друга. Он был вполне готов последовать «боевому кодексу» вунгов – то есть выстрелить из засады, – но не боялся и сражения врукопашную, если это будет необходимо. Родерик внимательно осмотрел винтовку, расстегнул кобуру большого армейского револьвера и убедился, что нож легко выходит из ножен.

Вскоре по следам на снегу стало ясно, что похититель снова решил отдохнуть. На этот раз, когда он направился дальше, рядом с ним появились маленькие отпечатки мокасин. Значит, дальше Миннетаки шла сама.

Новый след был таким необычным, что Род несколько мгновений не мог понять, что происходит. Одна нога девушки оставляла отпечаток обуви, другая – нечеткое пятно в снегу. Но затем Род вспомнил о следах, по которым ушли Ваби и Мукоки, и, несмотря на отчаянное положение, не смог сдержать улыбку. Он оказался прав! Вунги сняли с Миннетаки один мокасин и воспользовались им, чтобы проложить фальшивый путь на северо-запад. Бесформенные ямки в снегу означали, что одна нога девушки обмотана куском ткани или шкуры, чтобы защитить ее от холода.

Вскоре Род понял, что теперь похититель и его пленница движутся намного быстрее, и сам ускорил шаг. Ущелье стало еще более труднопроходимым, чем прежде, но след всякий раз уверенно выводил к какой-нибудь неприметной расселине, сквозь которую Род протискивался, затаив дыхание и подспудно ожидая нападения с другой стороны.

Внезапно юный охотник застыл на месте. Он мог поклясться, что впереди раздался какой-то звук! Он прислушался, но звук больше не повторился. Что это было? Может, лиса или волк нечаянно толкнули камень, который скатился вниз по круче? С удвоенной осторожностью Род начал красться вперед. Еще несколько шагов – и он снова остановился. Его ноздрей коснулся знакомый запах. Впереди путь закрывала огромная скала. Род начал огибать ее, и запах стал намного сильнее. Это был сладковатый аромат горящего кедра.

Где-то за скалой, не более чем на расстоянии выстрела, горел костер!

Около минуты Род простоял на месте, собираясь с силами для последнего рывка. Он принял решение. Он застрелит похитителя без пощады, предупреждений и переговоров.

Юноша начал красться вперед медленно и бесшумно, как лиса. Запах горящего кедра усиливался; прозрачные облака дыма плыли среди колючих ветвей. Дым поднимался, казалось, прямо из скалы. Значит, костер находился за ней. Сжимая винтовку, Род пробрался через последний пролом. На выходе из него он осторожно, дюйм за дюймом, начал выдвигаться наружу… И увидел, что тропа закончилась.

Футах в двадцати от него, еле заметная среди нагромождения валунов, виднелась небольшая хижина. Рядом с ней никого не было, но над хижиной призрачной спиралью в небо поднималась струйка дыма. Указательный палец Рода дрожал на спусковом крючке винтовки. Идти вперед или подождать, пока покажется враг? Род сделал шаг вперед, еще шаг… Наконец он увидел дверь хижины. Она была открыта.

Пока Род стоял, не зная, как поступить, изнутри донесся слабый, жалобный женский крик. Этот крик, словно могучая рука, сорвал юношу с места и заставил отчаянным рывком броситься вперед.

Внутри хижины он увидел Миннетаки – одну! Она сидела у костра, ее черные волосы разметались по спине и плечам. Лицо было смертельно бледным, глаза дико смотрели в сторону двери, словно не узнавая Рода. Юноша упал на колени рядом с ней. В этот миг он забыл всякую осторожность. И только ужасный вопль девушки заставил его повернуться. В дверном проеме, готовясь броситься на него, пригнулся для прыжка огромный индеец с перекошенным ненавистью лицом. В руке его сверкнул нож. В таких ситуациях тело действует прежде разума, словно заключенная в теле жизнь начинает защищать себя сама. Не успев даже задуматься, Род кинулся индейцу в ноги. Противник, в тот же миг ринувшись на него с ножом, споткнулся о юношу и рухнул на пол рядом с ним.

Месяцы приключений и лишений в диких землях закалили Рода, сделали его мускулы стальными, а тело гибким, как у лесного кота. Не пытаясь встать на ноги, он кинулся на врага, стремясь ударить его ножом. Однако индеец был ничуть не медленнее и притом куда сильнее. Мощная рука отшвырнула юношу к самой двери, и тут же индеец навалился на него, схватив свободной рукой за шею, а другой – занося клинок. Противники покатились по полу, сцепившись в смертельном объятии. Ни один из них не мог получить преимущество в борьбе.

Мозг Рода работал со скоростью молнии; всякое промедление грозило смертью. Он лежал, придавив собой индейца и сжимая его руку с уже занесенным ножом. Если только он его отпустит, то индеец сразу же нанесет удар – а ему самому надо еще замахнуться. Пока рука Рода поднимется для удара, клинок врага уже будет торчать в его груди. Он умрет, и Миннетаки останется в безраздельной власти своего похитителя. Единственным шансом было бы отшвырнуть индейца и выхватить револьвер.

Род бросил быстрый взгляд на Миннетаки. Она уже поднялась на ноги, но ее руки оказались связаны за спиной. Быстро оценив невыгодное положение своего друга, она с воинственным криком прыгнула на вытянутую руку индейца и всем весом наступила на нее.

– Быстрее, Род! – пронзительно закричала она. – Бей его, бей!

С ужасающим воплем могучий дикарь вырвал руку и в последнем, сверхчеловеческом усилии замахнулся… Но он не успел – нож Рода с тошнотворным хрустом глубоко вошел ему в грудь. Юноша с криком вскочил; красный от крови нож выпал из его руки. С огромным усилием подняв нож, Род перерезал веревки и освободил девушку.

Затем непривычное головокружение охватило Рода. Голова его сама собой начала клониться, все звуки отдалились. Он еще успел ощутить, как тонкие руки обнимают его и девичий голос зовет по имени, а затем провалился в подобие крепкого, безмятежного сна.

Когда Род пришел в себя, его взгляд тут же обратился к двери. Но дверной проем был пуст, снаружи шел снег, а его лица касались ласковые ладони.

– Род… – донесся до него шепот Миннетаки.

Голос девушки дрожал от счастья. Род улыбнулся, поднял руку и нежно коснулся ее белой щеки:

– Я так рад видеть тебя, Миннетаки…

Девушка тут же поднесла к его губам кружку с холодной водой.

– Не двигайся, – предупредила она. – Ты ранен… Рана не опасна, я перевязала ее. Но если ты примешься шевелиться, она снова начнет кровоточить.

– Но я так рад, Миннетаки, – шептал юноша. – Не представляешь, как я был разочарован, когда мы вернулись в Вабинош-Хаус и оказалось, что ты уехала… Ваби и Мукоки…

– Тсс…

Теплая ладонь прижалась к его губам.

– Молчи, Родерик! Даже не представляешь, как мне хочется все узнать… Но ты должен молчать и не двигаться, иначе рана откроется… Давай я буду говорить, ладно? Пожалуйста…

Миннетаки невольно посмотрела в сторону. Род проследил за ее взглядом и напрягся. Он увидел неподалеку, на полу, какую-то кучу, на которую сверху было наброшено смятое одеяло.

– Там лежит Вунга, – дрожащим голосом прошептала Миннетаки.

Это был Вунга – и он был мертв!

Теперь Родерик понял выражение ее лица. Вунга, злой рок ее семьи, главарь разбойников, поклявшийся всю жизнь мстить Вабинош-Хаусу; тот, чья зловещая тень годами нависала над благополучной жизнью фактора Джона Ньюсома, его жены и детей, – был уничтожен! И убил его он – Родерик Дрю, уже однажды спасший Миннетаки и теперь сделавший это во второй раз.

Превозмогая боль и слабость, он снова прошептал:

– Я так рад, Мин…

Он не закончил. Послышались мягкие, быстрые шаги, и в следующий миг в маленькую хижину влетели Ваби и Мукоки.

Глава VI

Тень смерти

Следующие полчаса Род мог вспомнить лишь урывками.

Волнение из-за внезапного появления Ваби и Мукоки вновь повергло его в забытье, от которого он едва очнулся. Род только-только начал приподниматься, но в изнеможении опять упал на одеяло. Последнее, что он услышал и ощутил, – остерегающий голос Миннетаки, а затем – прохладное прикосновение к лицу. Спустя долгое время звуки вернулись. Преодолевая слабость, Род попытался встать, но вновь услышал шепот, призывающий его молчать и лежать спокойно. Это была Миннетаки – и он повиновался.

Через некоторое время он услышал тихие голоса, почувствовал рядом движение и открыл глаза. Легкая рука Миннетаки гладила его лицо и волосы, словно ласково пробуждая ото сна. Напротив него сидел на корточках Мукоки и пристально, будто рысь, глядел на раненого глазами-бусинами. В его взгляде Род заметил нечто новое. Так старый индеец смотрел, беспокоясь о тех, кого любил. И Род понял, что с этого дня стал больше чем просто другом для старого следопыта северных пустошей. Ласковые прикосновения Миннетаки и выражение заботы и тревоги в скрюченной фигуре индейца взволновали юношу. Прежде чем они поняли, что раненый проснулся, он тихо сказал:

– Привет, Муки!

Старый индеец тут же оказался рядом, склоняясь над ним. Его лицо дрожало от радости, глаза блестели. В хижину вошел Вабигун и, увидев, что его друг очнулся, расплылся в широкой улыбке. От громких выражений радости его удержала сестра, выразительно прижимая палец к губам.

– Ты быть прав – я не прав, – услышал Род голос Мукоки. – Ты спасти Миннетаки, ты убить Вунга. Ты – черт возьми! – очень-очень храбрый парень!

Сестра Ваби отстранила Мукоки, и, прежде чем Род успел ответить, край кружки с холодной водой коснулся его губ. Юношу лихорадило, и вода сразу придала ему новые силы. Он взглянул в лицо Миннетаки – она ему улыбалась. Род заметил, что тело Вунги уже вынесли из хижины. Когда он снова попытался приподняться, Миннетаки помогла ему, подложив под плечи одеяло.

– Ты не так сильно ранен, как я боялась, Род, – сказала она. – Мукоки осмотрел и перевязал рану. Скоро тебе станет лучше.

Вабигун подошел к сестре, заключил в объятия и принялся целовать снова и снова.

– Род, ты герой, – сказал он, крепко сжимая руку друга. – Благослови тебя Бог!

Род покраснел и от смущения закрыл глаза.

Следующие полчаса Миннетаки готовила мясо и варила кофе, пока Мукоки и Ваби кормили на улице собак.

– Если завтра ты будешь чувствовать себя хорошо, мы отвезем тебя в Кеногами-Хаус, – сказала девушка. – Вот там-то я и послушаю твои рассказы о ваших зимних приключениях! Ваби уже кое-что порассказал мне о ваших битвах с вунгами, о хижине со скелетами, о таинственной золотой жиле… Я просто поражена! О, как бы я хотела, чтобы вы взяли меня с собой на охоту за золотом!

– Клянусь, прекрасная идея, – с энтузиазмом отозвался Род. – Уговаривай брата, Миннетаки!

– Ты ведь тоже замолвишь за меня слово, Род? Впрочем, не думаю, что это поможет. Отец с матерью даже слушать меня не станут! Они страшно боятся, что со мной случится что-то плохое. Поэтому-то они и отправили меня в Кеногами-Хаус прямо перед вашим приездом. Вунги рыскали вокруг нашего дома, как голодные волки, и родители решили, что мне будет безопаснее в Кеногами. Ах, как бы мне хотелось, чтобы меня отпустили с вами! Я бы тоже охотилась на волков, лосей и медведей и помогала вам искать золотую жилу! Прошу, Родерик, замолви за меня словечко перед братом!

Род выполнил ее просьбу и на следующий день, уже достаточно окрепший для того, чтобы сидеть в постели, он заговорил с Ваби о том, чтобы взять Миннетаки с собой. Но молодой индеец отказался его даже слушать. А Мукоки, узнав о желании девушки пойти с ними за золотом, лишь ухмыльнулся и хихикал от удивления еще минимум полчаса.

– Миннетаки – очень храбрый девушка, очень, – сказал он Родерику. – Но она там умереть, я думаю. Ты хочешь, чтобы она умереть?

Род заверил его, что не хочет, и тема была закрыта.

Тот день и вечер в маленькой хижине запомнились Роду как одни из самых приятных в его жизни, даже несмотря на рану.

Сосновые поленья весело горели в очаге. Миннетаки объявила, что ужин готов, и Роду впервые дозволили встать с постели. Бо́льшую часть дня Ваби и Мукоки обшаривали ущелье в поисках остатков банды вунгов, однако не нашли ничего, что подтвердило бы их опасения. Как ни удивительно, эта старая хижина, похоже, была известна только Вунге. За ужином, в сумрачной комнате, озаренной жарким светом очага, четверо друзей обсуждали их недавнее приключение, пока ни один вопрос не остался без ответа. Миннетаки описала, как вунги напали на ее сани, и объяснила медлительность разбойников после нападения. Оказывается, Вунга был болен и хотел восстановить силы, прежде чем уходить дальше на север.

– Но почему Вунга убил индейца там, на тропе? – спросил Род.

Миннетаки вспомнила ужасную сцену, что разыгралась у нее на глазах, и содрогнулась.

– Я слышала, как они ссорились у меня за спиной, – рассказывала она, – но не понимала причины – знала лишь, что из-за меня. После того как сани разделились, мы прошли совсем немного. Вунга бежал перед санями… вдруг он развернулся и выстрелил своему товарищу в голову! А затем хладнокровно, словно ничего не случилось, повел сани дальше…

– Расскажи про медвежьи лапы, – с любопытством попросил Род.

– Это была своего рода обувь, которую он надел прямо на мокасины, – объяснила девушка. – Вунга сказал, что собаки сами побегут в Кеногами-Хаус, и если нас будет кто-то преследовать, то он пойдет по санному следу. И никто даже не подумает на медведя…

Мукоки усмехнулся гортанным смешком.

– Он не обдурить Рода, – проворчал индеец. – Никто не обдурить Рода!

– Особенно когда Род идет по следу Миннетаки, – весело добавил Ваби.

– Ведь это Род раскрыл тайну золота, когда вы уже утратили надежду, – произнесла его сестра.

Тайна золота!

Эти слова, слетевшие с уст девушки, взволновали всех присутствующих. Уже стемнело, и лишь мерцание углей разгоняло сумрак хижины. Закончив ужин, все собрались у очага и некоторое время сидели рядом в тишине.

Тайна золота…

Род посмотрел на Вабигуна, облик которого был полускрыт танцующими тенями… На Мукоки, чье морщинистое лицо блестело, подобно темной меди. Старик не сводил глаз с огня, вновь напомнив Роду зверя в засаде… Он поймал взгляд Миннетаки, сияющий, словно звезды во тьме, и огонь радости и гордости вскипел в его жилах. Она смотрела на него во все глаза; он был ее героем…

Еще долго никто не нарушал тишину. Угли догорали, и мрак сгущался в дальних углах хижины. Лица индейцев все сильнее походили на призрачные тени, пока не напомнили Роду о двух скелетах в заброшенной хижине, за много миль отсюда. Затем раздался голос Вабигуна, который помешивал угли в очаге:

– Да, тайну золота раскрыл Род. Именно он нашел ту карту.

Подойдя к сестре, Ваби достал свою копию драгоценной карты и передал ей. С взволнованным возгласом Миннетаки схватила ее и принялась рассматривать, а Ваби начал рассказ. И так, шаг за шагом, девушка прошла вместе с ними путь охотников на волков, пока мрак ночи не сменился бледными предрассветными часами. Дважды Миннетаки попросила рассказать, как Род спускался в дикое ущелье, как ему пришлось там заночевать; и, когда Ваби начал говорить об ужасах и видениях той таинственной ночи, Род почувствовал, как Миннетаки придвигается к нему ближе и робкая маленькая рука нащупывает его ладонь. А когда Ваби рассказывал о карте, зажатой в руке закопанного скелета, дыхание Миннетаки стало быстрым и прерывистым от волнения.

– И ты хочешь вернуться туда весной? – спросила она.

– Да, весной, – подтвердил Род.

Вабигун снова, как в фактории, предложил Роду не ехать самому за матерью, а кого-нибудь послать за ней. Это помогло бы значительно сэкономить время и отправиться в экспедицию уже через несколько недель. Но Род был непреклонен.

– Это было бы несправедливо по отношению к матушке, – сказал он. – Я должен привезти ее сам. И я сделаю это, даже если мне придется нанять в Кеногами-Хаусе особую упряжку, чтобы доехать на ней до цивилизации.

Но пока Род решительно заявлял о своих планах, судьба уже плела для него совершенно другой узор. Встревоженные друзья, желая Роду спокойной ночи, заметили на лице друга первые признаки лихорадки. Той самой лихорадки, которую вызывает загрязненная рана; той самой, которая может закончиться гибелью. Даже Мукоки, с его полувековым опытом борьбы за жизнь в Великой Северной Пустыне, понимал, что все его знания сейчас бесполезны.

Следующим утром Родерика завернули в одеяла и повезли в Кеногами-Хаус. И там началась гонка со смертью – гонка, о которой Род мог только догадываться, потому что, находясь в горячечном бреду, он не знал о том, что сама смерть преследует его по пятам. Много дней и ночей прошли для него в жару и страданиях. Однажды утром он очнулся от мучительного сна, в котором, казалось, пребывал вечно, и увидел Миннетаки, сидевшую рядом и нежно гладившую его лоб. С того дня Род пошел на поправку. Но минул еще целый месяц, прежде чем он смог сесть в постели, и еще несколько недель, прежде чем он встал на ноги. Одним словом, между уверенным заявлением в старой хижине и полным выздоровлением Рода прошло два месяца.

Как-то раз Миннетаки сказала, что его ждет огромный сюрприз. Род еще никогда не видел ее прежде такой красивой – и такой смущенной.

– Ты простишь меня, Род? Я утаила от тебя кое-что важное.

Не дожидаясь ответа юноши, она продолжила:

– Когда ты был совсем плох и, казалось, уже при смерти, мы написали твоей матушке и отправили письмо с особой упряжкой… О-о, Род я не могу больше молчать, даже если ты начнешь меня ругать! Твоя матушка приехала! Она сейчас в Вабинош-Хаусе!

На миг Род застыл, словно онемев. Затем он разразился ликующими боевыми кличами. Ваби, прибежав на шум в его комнату, увидел, что его друг как сумасшедший скачет от радости вокруг Миннетаки.

– Простить тебя? – кричал он. – Миннетаки, ты умница! Какая же ты умница!

Когда Ваби узнал причину восторгов друга, он присоединился к нему, и их радостные вопли перепугали половину Кеногами-Хауса. Мукоки присоединился к их веселью, а Ваби поймал сестру и целовал ее, пока она не раскраснелась, словно дикая роза.

– Ура! – воскликнул Ваби, верно уже в двадцатый раз. – Знаете, что это значит? Мы выйдем на охоту за потерянной золотой жилой уже через пару недель!

– Это значит… – продолжил Род.

– Значит, что вы все счастливы, – подхватила Миннетаки. – Все, кроме меня! Я рада за Родерика, и я хочу познакомиться с его матушкой. Но вы уходите – а я остаюсь…

Ее голос дрогнул. Ваби и Род прекратили буйное веселье.

– Мне жаль, сестра, – сказал Ваби. – Но с этим ничего нельзя поделать.

– Как ярко светить солнце, – разрядил обстановку Мукоки. – Снег, лед таять. Уже прийти весна!

Глава VII

На пути к золоту

Теперь с каждым днем солнце всходило все раньше, день становился длиннее, а воздух – теплее; и вместе с теплом возвращались ароматы расцветающей земли, и бесчисленные звуки невидимой, скрытой от человеческих глаз лесной жизни, что пробуждалась от долгого сна под зимними снегами. Кукши с утра до вечера щебетали в ветвях, распевая брачные песни; сойки и вороны распушали перья, греясь на солнце, а стайки маленьких зимних юнко, подобных россыпям самоцветов, встречались теперь все реже и реже, пока не исчезли совсем. Тополиные почки набухали с каждым днем, стремясь навстречу солнцу, и наконец раскрылись, к великой радости куропаток, которые тут же принялись ими лакомиться. Из берлоги вышла мать-медведица, ведя за собой родившихся еще несколько месяцев назад медвежат, и принялась учить их, как обрывать тонкие тополиные побеги. С вершин огромных заснеженных хребтов, что в Канаде зовутся горами, спустились зимовавшие там лоси; следом за лосиными стадами крались волки, пожиравшие больных и ослабевших. Повсюду таял снег, бурлили потоки воды, раздавался треск лопающегося льда и стоны оттаивающего дерева… И каждую ночь холодные, бледные сполохи полярного сияния, понемногу угасая, отступали все дальше к северу.

Наступающая весна пришла в Вабинош-Хаус, принеся с собой великую радость – Родерик Дрю воссоединился со своей матушкой. У нас нет времени подробно пересказывать все то, что произошло в старой фактории за десять дней, прошедших с их счастливой встречи: о глубокой симпатии, что сразу зародилась между матерью Рода, женой Джона Ньюсома и Миннетаки; об отъезде солдат, посланных на охоту за Вунгой, – ведь эта охота была завершена Родериком, его отчаянным поединком в старой хижине; о приготовлениях к экспедиции за золотом.

Однажды апрельским вечером Род, Ваби и Мукоки собрались в комнате белого юноши. Это был последний вечер перед долгим, опасным походом на север, и они засиделись допоздна, тщательно все проверяя напоследок, обсуждая план действий и перебирая снаряжение, чтобы ничего не забыть. Той ночью Род почти не спал. Лихорадка грядущих приключений уже во второй раз кипела в его крови. После того как друзья ушли спать, он вытащил старую карту и рассматривал ее до тех пор, пока глаза не начали слипаться; и даже когда сон смежил его веки, мозг порождал волнующие видения заброшенной хижины и полусгнившего мешка из оленьей кожи, полного золотых самородков.

Род проснулся, когда еще не погасли последние звезды. В большой столовой, где год за годом трапезовали все факторы Вабинош-Хауса, друзья в последний раз позавтракали вместе с теми, с кем расставались на много недель – а может быть, и месяцев. Джон Ньюсом прилагал все усилия, чтобы развеселить миссис Дрю и свою супругу. Миннетаки тоже заставляла себя улыбаться, хотя глаза ее были красны от пролитых ночью слез. Родерик был рад, когда завтрак закончился и все вышли из дома, окунувшись в предутреннюю прохладу. Внизу, на берегу озера, путешественников уже ждало большое, тяжело нагруженное каноэ. Юноши попрощались с опечаленными матерями и направились к своей лодке из березовой коры. Миннетаки пошла проводить их. Когда Ваби в последний раз обнял ее, девушка разрыдалась. У Рода перехватило горло. Сжимая в ладонях ее маленькую крепкую ручку, он прошептал:

– Прощай, Миннетаки!

Он забрался в каноэ, устроившись посередине. Ваби оттолкнулся веслом от берега, и большая лодка растворилась в утреннем сумраке.

Долгое время тишину нарушал лишь ритмичный плеск весел. Откуда-то издалека долетел слабый крик Миннетаки, и все трое ответили на него… На этом все.

Спустя некоторое время Род проворчал:

– Богом клянусь, прощание – самая тяжелая часть экспедиции!

Его слова развеяли гнетущее чувство, владевшее путешественниками.

– Мне всегда тяжело расставаться с Миннетаки, – сказал Вабигун. – Когда-нибудь я все же возьму ее с собой.

– И она будет везде рваться вперед, вот увидишь, – подхватил Род.

С кормы каноэ донесся смешок Мукоки:

– Она храбрец – стрелять, охотиться, чертовски хорош!

Все рассмеялись. Вабигун зажег спичку и посмотрел на компас.

– Пойдем напрямик через Нипигон, а не вдоль берега, – предложил он. – Что скажешь, Муки?

Старый следопыт ответил не сразу. Ваби удивленно обернулся в сторону кормы и повторил вопрос.

– Думаешь, это небезопасно? – добавил он.

Мукоки опустил ладонь за борт, коснулся пальцами воды и поднял руку над головой.

– Южный ветер, – сказал он. – Может, и не стать сильнее, но…

– А если станет? – Род окинул взглядом тяжело груженное каноэ. – Клянусь, мы попадем в весьма затруднительное положение.

– Если пойдем вдоль берега, путь через озеро займет полтора дня, – настаивал Вабигун. – А напрямик мы будем на той стороне уже к нынешнему полудню. Давайте рискнем?

Мукоки проворчал нечто не особо похожее на одобрение, и смутное тревожное чувство пронзило Рода. Хрупкая лодка из березовой коры вышла в огромное озеро. Размеренные удары весел позволяли ей развить скорость до восьми миль в час. С рассветом Вабинош-Хаус остался лишь призрачным воспоминанием в утренней дымке далеко за кормой. Невысказанные страхи Рода рассеялись, когда над мерцающим озером во всем великолепии взошло солнце. Сразу повеяло теплом, и прохладный воздух наполнился упоительными ароматами далеких лесов. Родерик радостно работал веслом, словно это свежее утро наполняло его неистощимой природной силой. Ваби принялся насвистывать и напевать отрывки из диких индейских песен. Род тут же запел «Янки-дудль» и «Звездно-полосатый флаг», а Мукоки на корме время от времени издавал скрипучие звуки, показывая, что он так же счастлив, как и его молодые друзья.

Одна и та же мысль владела тремя путешественниками. Они вступали на самый захватывающий из всех путей – путь золота. В их руках случайно оказалась тайна сокровищ, и теперь впереди ждала романтика поисков и открытий. Перед ними простирался великий, безлюдный и неизведанный Север, где даже ветры, казалось, нашептывали о странных событиях, произошедших бесчисленные годы назад. И вот теперь они собирались погрузиться в его таинственные глубины и вырвать скрытое сокровище, которое он сторожил. От этого предвкушения кровь начинала быстрее струиться в жилах охотников за золотом. Что подстерегает их на пути? Что им не покорится? Какие удивительные приключения ждут их в путешествии в этот загадочный, еще не познанный мир, населенный лишь дикими существами, где пока нет проложенных человеком дорог и троп? Подобные вопросы волновали друзей, превращали их ежедневный тяжелый труд в игру и наполняли каждый вздох радостью.

Озеро покрывали целые стаи уток. Большие чернокрылые утки, кряквы, синеклювые савки, чирки-свистунки – кого тут только не было. Время от времени, когда особенно большая стая подплывала поближе к лодке, кто-нибудь не выдерживал и хватался за винтовку. Род и Мукоки подстрелили по две утки, и одну убил Ваби. Затем старый воин решительно прекратил это развлечение.

– Хватит тратить время на утка, – сказал он. – Патроны пригодиться для большая дичь!

Несколько раз путешественники переставали грести, чтобы немного отдохнуть, а ближе к полудню устроили перерыв в пути на целых полчаса и заодно пообедали сытными припасами, собранными для них в Вабинош-Хаусе. Дальний берег озера уже четко вырисовывался впереди. Когда друзья снова пустились в путь, глаза всех троих с волнением искали устье Омбабики, где начался их прошлый поход. Взгляд Ваби зацепился за странную белую полосу, что протянулась вдоль берега.

– Смотрите, кажется, та белая полоса движется, – привлек он внимание товарищей. – Это могут быть…

– Что? – спросил Род.

– …лебеди!

– Лебеди? – воскликнул Род. – Ты хочешь сказать, что они собираются в такие большие стаи?

– Иногда по тысяче птиц, – подтвердил Ваби. – Порой они покрывают всю воду, насколько хватает глаз. Я видел, как от них белеют целые озера…

– Двадцать тысяч лет считать – не пересчитать, – подтвердил Мукоки.

Он вгляделся в даль и добавил:

– Это не лебеди. Это лед!

Последнее слово он произнес с неприятной интонацией, смысла которой Род не уловил. Однако он заметил, что оба индейца сразу встревожились. Причина их беспокойства открылась очень быстро. Прошло около получаса, и каноэ уткнулось в край обширного ледяного поля, что тянулось на четверть мили до самого берега. На лице Ваби было написано смятение. Мукоки сидел, неподвижно положив весло поперек колен и не издавая ни звука.

– Что, все плохо? – спросил Род. – Нам не пройти?

– Может, и пройдем, – ответил Ваби. – Завтра или послезавтра, когда найдем чистую воду.

– Ты имеешь в виду, что мы не можем преодолеть этот лед?

– Именно так. Со стороны озера лед совсем тонкий и ненадежный.

Подведя каноэ к ледяному полю, Ваби начал бить по нему веслом. Самый край крошился и разламывался на куски, но в нескольких футах от воды лед казался более прочным.

– Думаю, если мы прорубим лед примерно на длину каноэ, дальше он нас выдержит, – предположил Род.

– Попробуем, – согласился с ним Ваби, потянувшись за топором.

Мукоки молча покачал головой.

Однако Вабигун решил поступить по-своему. Уже второй раз за этот день юный индеец не соглашался со своим старым воспитателем – ничего подобного за ним прежде не замечалось. Шаг за шагом Ваби прорубал тающее ледяное поле перед носом каноэ, пока оно не углубилось в него до самой кормы. Затем, опершись на высокий нос лодки, он осторожно выбрался на лед.

– Получилось! – довольно воскликнул он. – Теперь ты, Род!

Родерик присоединился к нему… и тут случилось нечто, напоминавшее ночной кошмар. Сперва под ногами юношей раздался легкий треск. Ваби еще успел посмеяться над выражением ужаса на лице Рода, когда с глухим грохотом ледяное поле вдруг раскололось и встало дыбом, и в одно мгновение друзья оказались в темной воде. Последнее, что успел увидеть Род, – искаженное лицо его друга среди ледяной крошки. Словно издалека долетел пронзительный, жуткий крик Мукоки, а затем Род осознал, что холодные воды озера поглотили его, что он борется за жизнь в его сумрачных глубинах.

Изо всех сил юноша бил руками и ногами, пытаясь всплыть на поверхность. Затем он вспомнил о ледяном поле, и пугающая мысль пронзила его: что, если он уткнется головой в лед? Род распахнул глаза – вокруг бурлил темный холодный хаос. Секунды казались часами. Роду не хватало воздуха; мучительному желанию немедленно сделать вдох противилась угасающая мысль, что вокруг нет ничего, кроме смерти. Затем его макушка стукнулась обо что-то твердое, и Род понял, что над ним лед. Это был конец!

Род начал погружаться, словно невидимая рука тянула его вниз. В последнем усилии он рванулся вверх, очень хорошо понимая, что еще миг – и он откроет рот, хочет он того или нет. Даже утопая, он осознавал, что пытается закричать под водой. Он успел ощутить, как вода наполняет его открытый рот, горло, легкие…

Но он не видел длинной руки, которая погрузилась туда, где среди ледяного крошева бурлили пузырьки, ухватила его за волосы и выволокла на лед. К жизни его вернуло ощущение, что кто-то давил ему на живот, а затем его терли, катали, тормошили, словно он был огромным игрушечным медведем.

– Ты развести костер, – услышал он приказ Мукоки, а затем увидел Ваби, который бегом бросился к берегу.

Род понял, что они все еще на льду. Каноэ было вытащено на добрую дюжину футов, и Мукоки доставал из него одеяла. Обернувшись, индеец увидел, что Род очнулся и приподнялся на локте, глядя на него мутным взглядом.

– Как вы говорить, ты висеть на волосок! – подмигнул следопыт, подхватывая юношу под руку и помогая ему встать.

Вскоре Род, полностью укутанный в одеяло, с помощью Мукоки ковылял к берегу. Навстречу им бросился Ваби, тоже мокрый с головы до пят.

– Род, когда мы согреемся, пожалуйста, пни меня хорошенько, – попросил он. – Пни меня как можно сильнее, а потом я с удовольствием пну тебя! И с этого дня мы будем пинать друг друга каждый раз, как одному из нас взбредет в голову не слушать советов Мукоки!

– Кто нас вытащил? – спросил Род.

– Конечно же Мукоки! Ты меня пнешь?

– Заметано!

И двое мокрых, дрожащих от холода искателей приключений торжественно пожали друг другу руки, а Мукоки насмешливо хихикал, булькал и хрюкал, глядя на них, пока все трое не разразились громовым хохотом.

Глава VIII

Желтая пуля

Жаркое пламя костра быстро вернуло обоих юношей на светлую сторону бытия. Вскоре Мукоки выстроил для них шалаш из лапника. Друзья завернулись в одеяла и забрались внутрь, а тем временем старый индеец развесил у огня их мокрую одежду. Им пришлось просидеть в шалаше не менее двух часов, пока она высохла. Едва одевшись, Ваби ушел в лес и через некоторое время вернулся, помахивая длинным березовым прутом. Когда юный индеец взглянул на Рода, на его лице не было ни намека на улыбку.

– Видишь вон то бревно? – спросил он, указывая на лежащий неподалеку от костра ствол большого, поваленного бурей дерева. – Вполне годится, чтобы лечь на него животом. Пожалуй, это лучше, чем пинки, – согласен, Род? Давай укладывайся. Лицом вниз, кормой вверх. Сперва я тебя хорошенько отхлещу, чтобы понимать, сколько должен получить сам. Запомни, меня надо будет выпороть вдвое сильнее – ведь я вдвое больше виноват, чем ты!

Изумленно поглядывая на друга, Род перегнулся поперек бревна.

– Во имя Господа, – с тревогой пробормотал он, поглядывая через плечо. – Ваби, ты там не очень-то увлекайся!

Вжик! В воздухе свистнула розга, и с губ белого юноши сорвался крик боли.

Вжик, вжик, вжик!

– Да боже мой! Хватит!

– Не двигайся! – прикрикнул Ваби. – Прими урок как мужчина! Ты это заслужил!

Снова и снова на спину Рода сыпались удары розги. Наконец наказание было закончено, и Род со стоном выпрямился:

– О-о боже… Дай мне скорее этот проклятый прут!

– Ты все же не слишком-то усердствуй, – предупредил Ваби, устраиваясь поперек бревна.

– Ты сам выбрал себе казнь, – отозвался Род, неспешно закатывая рукава. – Не беспокойся – я всыплю тебе лишь в два раза сильнее, чем ты мне!

И березовый прут засвистел в воздухе.

Когда экзекуция закончилась, рука Рода ныла от усталости. Ваби, при всем его индейском стоицизме, не удержался и на последнем ударе издал долгий стон.

Все время, пока длилось избиение, Мукоки стоял неподвижно, не проронив ни звука.

– Мы больше не будем, Муки, – пообещал Ваби, осторожно прикасаясь к своей спине. – А если все же оступимся, то снова получим по заслугам!

– Вот уж нет, пока меня носят ноги, – возразил Род. – Нет, если тебе понадобится моя помощь в наказании себя, то я к твоим услугам. Но дальше на меня не рассчитывай!

Следующий час все трое бродили по лесу, собирая валежник для костра и ветки кедра для постелей. Уже стемнело, когда они сели ужинать при свете яркого, почти бездымного костра, сложенного из сухих ветвей тополя.

– Так-то куда лучше, чем грести, – довольно сказал Род, когда они закончили трапезу и удобно устроились у огня. – Особенно после того, как я, как выразился Мукоки, «висел на волоске».

– Ты хоть представляешь, каким тонким был этот волосок? – поморщившись, спросил Ваби. – Ты спасся чудом, Род, вытянул один шанс из десятка тысяч. Я сам выбрался на лед, ухватившись за нос каноэ, а потом мы увидели, что тебя нигде нет. Муки смотрел, ждал, но ты не выныривал… Наконец, когда мы уже сочли тебя погибшим, из-под воды поднялось несколько пузырьков. Быстрее, чем я успел моргнуть, Муки кинулся к полынье, сунул в нее руку по плечо и схватил тебя за волосы, когда ты уходил под воду, чтобы больше не всплыть… Подумай об этом перед сном, Род. Постарайся представить все это в красках – тебе пойдет на пользу…

– Брр, – передернулся бледнокожий юноша. – Давайте лучше поговорим о чем-нибудь повеселее! Какой славный костер разгорелся из этого сухого тополя!

– Очень яркий, – согласился Мукоки. – Гореть, как двадцать тысяч свечей!

– Давным-давно в этих краях жил великий вождь, – начал рассказывать историю Вабигун. – И было у него семь прекрасных дочерей. Они были настолько красивы, что сам Великий Дух в них влюбился. Впервые за бесчисленные луны появился он на земле и попросил вождя отдать ему семь дочерей в жены. А взамен пообещал исполнить семь любых его желаний. И вот сперва великий вождь пожелал, чтобы в его краю был долгий день без ночи и долгая ночь без дня, и эти желания были исполнены. Затем вождь назвал свое третье, четвертое и пятое желания: чтобы леса стали вечнозелеными, чтобы в них никогда не переводилась дичь, а в реках – рыба и чтобы его народ узнал, что такое огонь. Его шестым желанием стали такие надежные дрова, чтобы они могли гореть даже сырыми, – и Великий Дух даровал ему березу. Наконец, вождь пожелал иметь такие дрова, что не давали бы дыма и сложенный из них костер радовал бы сердца и согревал вигвамы. И тогда в наших лесах вырос тополь… Так, благодаря вождю и семи его прекрасным дочерям, всеми этими дарами Великого Духа мы обладаем и поныне… Верно, Мукоки?

Старый воин кивнул.

– А что случилось дальше с Великим Духом и его семью женами? – спросил Род.

Мукоки молча встал и отошел от костра.

– Он верит в эту легенду так же, как в солнце и луну, – тихо сказал Ваби. – И он знает, что вы, белые люди, не относитесь к нашим верованиям всерьез. Мукоки мог бы рассказать тебе очень много удивительных историй о том, как были созданы эти горы и леса, но не станет. Он считает, что ты не поверишь и будешь потом насмехаться над ним.

В одно мгновение Род вскочил на ноги.

– Мукоки! – окликнул он старика. – Мукоки!

Старый воин, уже изрядно отошедший от костра, медленно повернулся. Род встретил его на половине пути, краснея от волнения.

– Мукоки… – Он бережно взял старого индейца за руку. – Я люблю твоего Великого Духа! Как не любить того, кто создал все эти величественные леса, луну в небесах, горы, реки, озера?! Я хочу знать о нем больше! Потому что хочу узнать его голос, когда он заговорит со мной на языке лесов, звезд и воды! Ты расскажешь?

Мукоки пристально смотрел на белого юношу, словно оценивая правдивость его слов. Наконец его жесткое, угрюмое лицо разгладилось.

– А я расскажу тебе о нашем Великом Духе, – продолжил Род. – У белых есть свой Великий Дух, знаешь ли. Он тоже создал весь мир, совсем как ваш. Шесть дней он создавал мир, а на седьмой отдыхал. Этот день, Муки, мы и называем воскресеньем. И наш Великий Дух тоже сотворил леса, реки и озера – только сделал это не ради любви к семи прекрасным девушкам, а из любви ко всему человечеству… Я могу рассказать о нем еще много всего, Мукоки. Ну как тебе такая сделка?

– Может быть, – медленно протянул Мукоки.

Но лицо его стало много мягче, чем прежде, и Род понял, что вновь коснулся сердечных струн своего друга-индейца. Они вернулись к огню. Ваби подвинулся на бревне, освобождая для них место. В руке он держал копию старой берестяной карты.

– Я тут весь день думаю, – проговорил он, разворачивая свиток бересты. – Никак не могу перестать думать…

– О чем? – спросил Род.

– Да так, ни о чем… Любопытная карта, не правда ли? Узнаем ли мы когда-нибудь все тайны, что с ней связаны?

– Кажется, мы уже все о ней знаем, – с удивлением ответил Род. – Мы нашли ее в мертвой руке скелета; по следам ножевых ранений на костях мы выяснили, что из-за нее сражались и погибли двое. Каждый из тех мужчин хотел владеть этой драгоценной картой и ее тайной в одиночку…

Он взял ее из рук Ваби и несколько мгновений вглядывался в рисунки при свете огня.

– Что тут еще осталось неясного?

Несколько мгновений все трое молча смотрели на копию. Изображение на ней с кропотливой точностью повторяло рисунок выцветшего оригинала.

Длинной щепкой Род указал на верхнюю часть карты, где виднелись слова «хижина возле пропасти».

– Что не ясно? – повторил он. – Вот хижина, где мы обнаружили скелеты. А вот пропасть, где я застрелил серебристую лису и куда мы должны спуститься, чтобы отыскать золото. Согласно карте, мы должны спускаться по этому ущелью до третьего водопада. Там мы найдем еще одну хижину, а неподалеку от нее – золотую жилу.

– Все выглядит просто – если судить по карте, – согласился Ваби.

Под грубым чертежом виднелось несколько строчек, написанных от руки. Они гласили:

Мы, Джон Болл, Анри Ланглуа и Пьер Плант, найдя золото подле этого водопада, настоящим заключаем соглашение добывать его вместе, позабыв наши прошлые распри, по чести и совести. Да поможет нам Господь!

Имя Джона Болла было зачеркнуто жирной линией, из-за которой оно почти не читалось, а ниже имелась приписка на французском языке, которую Ваби в сотый раз перевел вслух:

– «Мертв!»

– Из заметок к чертежу мы сделали вывод, что Джон Болл был человеком образованным, – продолжил Род. – Все записи сделаны его рукой, и, судя по всему, чертеж тоже. Ланглуа и Плант поставили лишь свои неуклюжие подписи. Из этих строк совершенно ясно, что двое французов, сговорившись, убили англичанина, чтобы сократить их товарищество до двух долей. Это же очевидно!

– Так-то да, – согласился Ваби. – Допустим, трое нашли золото. Поссорились, затем помирились и подписали это соглашение. Затем был убит Джон Болл. Эти двое решили пойти за припасами, взяв с собой тот мешочек из оленьей кожи с золотыми слитками, который мы нашли зимой. Дойдя до второй хижины, они опять поссорились из-за карты, устроили драку и оба погибли. Судя по их вещам, старым ружьям и прочему, можно сделать вывод, что эта история произошла как минимум полвека назад, а может, и раньше… Но…

Вабигун замолчал, тихонько насвистывая.

– Где находится третий водопад? – спросил он наконец.

– Я думал, мы все уже решили зимой, – с некоторым раздражением ответил Род. Его сердили сомнения друга, когда, по его разумению, все было ясно как день.

– Раз уж мы сочли, что Болл был образованным человеком, значит он рисовал карту в каком-то масштабе. По карте видно, что третий водопад расположен вдвое дальше, чем первый от второго. А второй Мукоки нашел на расстоянии пятидесяти миль от первого.

– И потом мы подсчитали, что третий водопад должен находиться примерно в двухстах пятидесяти милях от нашего зимнего лагеря, если идти вдоль пропасти, – кивнул Ваби. – Все это звучит весьма разумно…

– Абсолютно разумно, – подтвердил раскрасневшийся Род. – Его просто невозможно пропустить!

Мукоки, молча слушавший разговор юношей, впервые подал голос.

– Сначала дойти до пропасть, – проворчал он, выразительно ссутулившись.

Ваби убрал карту в карман.

– Ты прав, Мукоки, – хмыкнул он. – Нас ждет очень сложный путь. Прежде чем спуститься с гор, надо на них подняться.

– Много вода – быстро течь, – продолжил Мукоки. – Быстро, как двадцать тысяч карибу!

– Могу поспорить, Омбабика сейчас несется, как горный поток, – кивнул Род.

– А нам подниматься по ней сорок миль вверх по течению, – добавил Ваби. – Потом полезем в гору. А когда перевалим через хребет, то все реки потекут на север, в Гудзонов залив. И тогда мы уже не будем грести – зато будем молиться! О, это невероятно увлекательно – лететь по бурлящей реке в весеннее половодье! Но завтра нас ждет только тяжелый труд… Так что я иду спать. Спокойной ночи!

Мукоки и Род последовали примеру товарища, и вскоре лишь потрескивание углей нарушало тишину уснувшего лагеря.

Старый индеец, как всегда, встал первым, за час до рассвета, и принялся готовить завтрак. Когда его юные друзья проснулись, то обнаружили, что подстреленные ими накануне утки жарятся на вертелах над огнем и кофе тоже практически готов. Род также заметил, что из каноэ пропала часть груза.

– Я отнести вещи на реку, – кратко объяснил Мукоки.

– Как всегда! Работает, пока мы спим! – с возмущением воскликнул Ваби. – Если так будет продолжаться, мы с тобой, Род, заслужим еще одну порку!

Мукоки взял жирного окуня, зажаренного до коричневой корочки, оглядел и передал Роду. Второго он отдал Ваби, а третьего положил себе на хлеб и принялся есть, запивая кофе.

– Да это же просто королевская пища! – восхитился Род, втыкая вилку в сочное мясо.

Полчаса спустя настало время отправляться в путь. Путешественники подошли к своему каноэ. Мукоки уже перенес больше половины вещей к реке. Сейчас он взвалил на себя все оставшееся, а двое юношей дружно подняли берестяную лодку на плечи.

Когда перед ними в туманном утреннем свете показалась Омбабика, Род не удержался от изумленного возгласа. В прошлый раз, зимой, когда трое друзей поднимались по замерзшему руслу реки, она была не более тридцати-сорока шагов в ширину. Теперь же она превратилась в настоящую Амазонку! Ее черные, маслянистые с виду потоки медленно катились мимо, плавно извивались, словно кипящая над огнем густая жидкость. Род удивился: он-то ожидал увидеть ревущий, бешено стремящийся куда-то поток весеннего паводка… Но было нечто более жуткое в этих черных неспешных водах, в лениво извивающихся водоворотах, в тысячах подводных течений, неожиданно возникающих на поверхности тот тут, то там… Все это напоминало то ли извержение вулкана, то ли бульканье овсянки в котелке. Казалось, под поверхностью воды затаились гигантские руки, готовые затянуть каноэ вниз. Род чувствовал: в этом широком, неторопливом потоке куда больше смертоносной мощи, чем в дюжине бурных ручьев, низвергающихся с гор. Здесь, при впадении в озеро, в нижнем течении Омбабики, буйство и ярость всех этих горных потоков слились в единую грозную силу.

Невольно выдавая свои опасения, Род кинул неуверенный взгляд на товарищей. Мукоки загружал вещи в каноэ, Ваби тоже задумчиво смотрел на катящиеся мимо воды.

– Течение довольно быстрое, – с сомнением протянул он. – Что думаешь, Муки?

– Мы держаться у берега, – отозвался старый воин, не прекращая работы. – Близко – безопасный!

Слова Мукоки сразу же успокоили юношей. После страшного приключения с ледяным полем они полностью доверяли осторожности и здравому смыслу старого индейца. Вскоре каноэ было спущено на воду у края небольшого водоворота, и все трое уперлись веслами, отталкивая лодку. Мукоки, заняв ключевое место на корме, повел каноэ вверх по течению, удерживая его в полудюжине ярдов от берега. По мнению Рода, они двигались с удивительной для встречного потока скоростью и легкостью.

То и дело какое-нибудь подводное течение поднималось на поверхность, подхватывало каноэ и пыталось сбить его с курса. Глядя, как кренится то влево, то вправо берестяная лодка, Род очень хорошо представлял себе, что могло бы ожидать их на стремнине. Внезапные движения воды требовали мгновенной реакции, так что и Мукоки на корме, и Ваби на носу каноэ постоянно были начеку. Атаки подводных течений были совершенно непредсказуемы. В десяти футах перед ними вода могла течь гладко, как разлитое масло; вдруг на поверхности возникал огромный пузырь, словно исполинская рыба глотнула воздуха, – и река вскипала водоворотом. В какой-то миг Род заметил, что, когда каноэ попадало на такое место, река будто засасывала лодку и она погружалась в воду так, словно на ней резко прибавлялось груза. «Что бы с нами случилось там?» – с содроганием думал он, глядя на большие водовороты, бурлящие на стремнине.

Кроме водоворотов, на Омбабике хватало и других опасностей. Навстречу постоянно проплывали сломанные ветки, стволы деревьев, вырванные с корнем кусты…

– Правее! Левее! – Предупреждающие возгласы Ваби доносились с носа каноэ так часто, что у Рода скоро заболели руки от утомительных стараний избежать столкновения с плавающими обломками.

Порой поток становился таким яростным, что Мукоки приказывал пристать к берегу. Самые опасные места проходили по суше, перетаскивая каноэ и груз на плечах. За первый день таких мест было пять. Из-за постоянной разгрузки и погрузки каноэ двигалось со скоростью не больше двух миль в час. Однако, устраивая на закате лагерь, измученные путешественники подсчитали, что прошли половину расстояния по Омбабике.

На следующий день путешествие вверх по реке замедлилось еще больше. Поток становился все ýже и быстрее. Коварные водовороты, порожденные подводными течениями, больше не беспокоили охотников за золотом, зато чаще попадались стремительно несущиеся мимо обломки деревьев. Несколько раз только быстрые и слаженные действия всех троих уберегли хрупкое каноэ от катастрофы. Они уже приспособились и теперь действовали как единый механизм, направляемый зоркими глазами Вабигуна и его быстрой реакцией.

Второй день на Омбабике был для Рода одним из самых утомительных, напряженных и нервных за все время путешествия, и юноша был рад, когда он подошел к концу. До заката оставалось еще часа два, когда Мукоки объявил, что настало время ставить лагерь. Индеец выбрал для ночлега высокое место, поросшее тополями и окруженное скалистым хребтом. Едва нос каноэ коснулся берега, как Ваби подскочил на месте, схватил винтовку и трижды выпалил в сторону еловой рощи у подножия горы.

– Промахнулся, клянусь всеми благами! – воскликнул он. – Скорее, Мукоки, вытаскиваем каноэ! Там был самый большой медведь, какого я только видел в жизни!

– Где? – воскликнул Род. – Где он?!

Бросив весло, он тоже схватился за винтовку. Мукоки, не теряя самообладания, подвел каноэ бортом к самому берегу. Ваби пулей выскочил из лодки, Род последовал за ним, и двое юношей со всех ног устремились в погоню за медведем, предоставив своему товарищу самому позаботиться о себе и тяжело груженном каноэ. Несколько минут стремительного бега – и они уже стояли, тяжело дыша, в ельнике под скалой. А медведя и след простыл.

– Он удрал вниз по течению! – предположил Род. – Бежим наперерез!

– Нет, вон он! – прошептал Ваби, указывая вверх.

Медведь был ярдах в четырехстах над ними, быстро карабкаясь в гору. Даже на таком расстоянии Род был поражен размерами зверя.

– Да это же настоящий монстр! – ахнул он.

– Стреляй же! – подгонял его Ваби. – До него ярдов четыреста. Целься в нижнюю часть спины…

Следуя своим же рекомендациям, он сделал два оставшихся выстрела и принялся перезаряжать винчестер. Тем временем в игру вступил Род. Первый и второй выстрелы не дали никакого эффекта. На третьем животное будто споткнулось и оглянулось, словно пытаясь понять, кто его беспокоит. Воспользовавшись его остановкой, Род прицелился получше и спустил курок в третий раз. Грянул выстрел, медведь покачнулся и припал на передние лапы, а затем бросился прочь.

– Ты попал в него! – закричал Ваби, пускаясь в погоню за зверем.

Род задержался, перезаряжая ружье и оценивая ситуацию. Медведь быстро приближался к вершине хребта. У Ваби есть возможность сделать один выстрел, и, если он промахнется, добыча от них уйдет.

Вдруг взгляд Рода наткнулся на длинное ущелье, рассекающее хребет. Если он успеет добежать до этого пролома и окажется по ту сторону…

Без дальнейших раздумий Род бросился к ущелью. Позади раздавались выстрелы Ваби, но бледнолицый юноша даже не оглядывался, чтобы не тратить времени. Если Вабигун промахнулся, то счет идет на секунды. Пролом был все ближе. Род стремглав промчался сквозь него и оказался по другую сторону хребта. Обшарив взглядом усыпанный камнями склон, он не смог сдержать возглас радости, когда увидел спускающегося в его сторону медведя. До него было ярдов восемьсот. Род спрятался за огромным валуном и затаился. Медведь двигался медленно, с трудом – было видно, что он тяжело ранен. Спустившись с горы ярдов на триста, зверь внезапно свернул в другую сторону. Род выглянул из-за камня. До медведя оставалось примерно пятьсот ярдов, и теперь он снова удалялся.

Пятьсот ярдов, больше четверти мили!

Молодой охотник поднял винтовку и тщательно прицелился. По его телу пробежала странная дрожь. Расстояние огромно, но это великолепное оружие и создано для того, чтобы убивать на такой дистанции. Сумеет ли Родерик попасть?

Первый выстрел пришелся над головой зверя, второй ушел в сторону. Третий грянул вдвое громче, чем должен был. Род взглянул вверх и понял, в чем дело, – Ваби достиг вершины и выстрелил одновременно с ним!

Медведь остановился и завертел головой, пытаясь понять, откуда исходит опасность. Род тут же воспользовался его неподвижностью. Грохот выстрела перекрыли два радостных крика – один из-за камня, другой с вершины хребта. Выстрел был точный, зверь свалился замертво!

Когда торжествующие охотники добежали до своей добычи, медведь был уже мертв. Не сразу оба юноши снова обрели дар речи. Они стояли и молча рассматривали огромного зверя, лежащего у их ног. Судя по изумленному выражению лица Ваби, Род понял, что они добыли совершенно исключительный трофей.

Они все еще смотрели на мертвое животное, когда из пролома появился Мукоки. Он подошел поближе, на его лице также отразилось изумление.

– Большой медведь!

Это было произнесено так, что Род покраснел от удовольствия.

– Весит фунтов пятьсот, – сказал Ваби. – Ростом – минимум четыре фута в холке.

– Хороший ковер, – ухмыльнулся Мукоки.

– Так, поглядим, какой ковер из него выйдет… – Ваби осмотрел медведя взглядом знатока. – Ковер восемь футов в длину и примерно шесть в ширину! Интересно, куда попали пули?

Дальнейшее исследование показало, что хоть именно выстрел Рода и оказался смертельным, в зверя угодили еще две или три пули. Последняя вошла в голову медведя ниже правого уха, вызвав мгновенную смерть. Когда зверя совместными усилиями перевернули, то с другой стороны нашли еще два огнестрельных ранения от винчестера Ваби.

Вдруг Мукоки хрюкнул от удивления.

– В него стрелять раньше, – сказал он. – Очень давно. Я чуять пулю – вот тут.

Пальцы индейца ощупывали обратную сторону передней лапы медведя. На коже был отчетливо виден шрам. Вид этого шрама разволновал охотников. Есть нечто завораживающее в том, чтобы найти старую рану на крупном трофее – особенно в безлюдных, удаленных от цивилизации дебрях Севера. Сразу представляется чья-то давняя охота, долгая погоня, азарт преследования зверя, меткий выстрел – и ускользнувшая добыча…

Род и Ваби, пыхтя от волнения, нависали над Мукоки, пока он ножом выковыривал из-под кожи медведя старую пулю. Когда она оказалась на ладони следопыта, с его губ сорвался возглас удивления. Сплющенный, гладкий металлический предмет и на пулю-то не был похож.

– Совсем мягкий пуля, – пробормотал Мукоки, изучая находку. – Не встречать такой мягкий свинец…

Он подцепил ножом край пули и соскоблил верхний слой. Под ним открылось что-то насыщенно-желтое, тускло блеснувшее в лучах солнца.

– Это не свинец! – свистящим шепотом выдохнул Мукоки. – Не желтый свинец, а золото! Эта пуля из чистого золота!

Глава IX

Вверх по Омбабике

Прошло несколько мгновений после потрясающего открытия Мукоки. Все молчали, глядя на удивительную пулю. Вабигун, казалось, не мог поверить своим глазам. А Рода охватило уже знакомое волнение, которое посетило его, когда в старой хижине был найден мешочек из оленьей кожи, полный золотых самородков. Мукоки был погружен в глубокие раздумья. Его пальцы, державшие надрезанную пулю, дрожали – признак необычайного волнения старого индейца. Именно он заговорил первым, озвучив вопрос, занимавший всех троих:

– Кто стрелять в медведя золотой пулей?

Ответа на этот вопрос не существовало. Как узнать, кем была выпущена пуля? И почему именно золотая?

Вабигун взял пулю, взвесил на ладони:

– Она весит по меньшей мере унцию.

– Золота на двадцать долларов! – воскликнул Род. От волнения ему не хватало воздуха. – Кто, во имя Бога, стреляет в медведей пулями по двадцать долларов штука?

Он тоже взвесил пулю на ладони и умолк, не зная, что сказать.

Меж тем изумленное выражение исчезло с лица старого воина, сменившись обычной маской бесстрастия. Эту личину – воплощение мужества в понятиях его племени – Мукоки сбрасывал лишь ненадолго и только в исключительных обстоятельствах. За напускным равнодушием скрывался быстрый и пытливый ум, что разбирался во всех уловках и хитростях северной глуши; и прежде чем младших охотников покинуло оцепенение, Мукоки уже мысленно мчался тропами прошлого – от встречи с чудовищным медведем прямиком к ружью, которое когда-то выстрелило в него золотой пулей. Вабигун догадался, чем занят его наставник. Выждав некоторое время, он спросил:

– Ну, Мукоки, что ты обо всем этом думаешь?

– Тот охотник стрелять порох и пуля, не патроны, – медленно произнес Мукоки. – Странно, очень странно…

– Старое ружье, – сказал Ваби. – Дульнозарядное.

Индеец кивнул:

– Быть порох, но не свинец. Человек быть голодный. Отлить пуля из золота, стрелять зверь.

В эти несколько слов уместилась целая драматическая история. Кое-что стало понятнее – но далеко не все.

– Должно быть, этот парень разбогател, иначе вряд ли бы он так обошелся с куском золота, – задумчиво проговорил Род.

– Где он его взять – вот что самый важный, – добавил Мукоки.

– Но вы же не думаете… – начал Род и умолк.

Собравшись с духом, он закончил фразу:

– Вы же не думаете, что кто-то нашел наше золото?!

Ваби и Мукоки уставились на него так, словно он взорвал шахту. Затем Ваби повернулся к старому индейцу и пристально посмотрел на него. Никто не произнес ни слова. Род сунул руку в карман и достал нечто аккуратно завернутое в лоскут ткани.

– Помните, я выбрал самый маленький самородок из моей доли и приберег его, чтобы сделать себе булавку для шарфа? На курсе геологии и минералогии нам рассказывали, что золото из разных рудников имеет свой оттенок и вероятность того, что самородки из разных мест совпадут по цвету, равна одному к десяти… А теперь…

Он взял самородок и сделал на нем такой же небольшой надрез, как Мукоки – на расплющенной пуле. Затем обе блестящие поверхности сравнили.

Им хватило одного взгляда. Золото было тем же самым!

Ваби отшатнулся, что-то пробормотав себе под нос; глаза его мрачно блеснули. Род побледнел. Только Мукоки, не сведущий в минералогии, еще не понял, что произошло.

– Кто-то нашел наше золото! – свирепо рявкнул Вабигун.

– Но это неточно, – вмешался Род. – Хотя, конечно, вероятность есть. Скальные формации в этих краях практически идентичны, так что золото, найденное в двухстах милях отсюда, ничем не будет отличаться от нашего. Но это все равно очень, очень подозрительно…

– Тот человек, наверно, быть мертвый, – утешил его Мукоки. – Нет свинец – нет медведь – нет еда. Наверное, мертвый от голода!

– Бедняга! – воскликнул Вабигун. – Мы эгоисты, думаем только о себе. А ты представь, Род, верно, тот парень в самом деле голодал, если решил стрелять в дичь золотой пулей! И медведь от него ушел…

– Лучше бы он его подстрелил, – согласился Род.

Жестокие слова Мукоки внезапно пробудили в нем сострадание к тому несчастному. Ему представилась картина трагедии в дикой глуши; муки голода, отчаянная отливка золотой пули, чудовищный медведь, промах – а затем долгие терзания и гибель…

– Да, хотел бы я, чтобы тот человек подстрелил медведя, – повторил он. – У нас-то полно еды.

Мукоки тем временем уже снимал с медведя шкуру. Род и Ваби достали ножи и присоединились к нему.

– Его ранить где-то полгода назад, – заметил старый индеец. – Как раз перед первый снег.

– В лесу уже не было ягод, – вздохнул Ваби. – Ну, будем надеяться, что тот парень отыскал себе какую-нибудь еду…

Через час охотники вернулись к своему каноэ, неся лучшие куски медвежатины и огромную шкуру, которую немедленно растянули повыше между двумя деревьями, чтобы никакие звери не добрались до нее. Род поглядывал на шкуру с гордостью.

– Мы ведь непременно заберем ее на обратном пути? – спросил он Ваби.

– Непременно, – подтвердил тот.

– И с ней ничего не случится?

– Как если бы она лежала у тебя дома.

– А если ее кто-нибудь украдет? – беспокоился Род.

Ваби, занятый выгрузкой вещей из каноэ, при этих словах выпрямился и с негодованием воскликнул:

– Украдет?!

Мукоки тоже выпрямился.

– Род, – с чувством начал Ваби, – здесь не воруют! У нас такого нет. Северные леса не знают слова «кража», если только речь не идет о вунгах. Если в наше отсутствие здесь пройдет какой-нибудь белый охотник и увидит, что шкура висит слишком низко и звери добрались до нее, то он перевесит шкуру повыше. А индеец разобьет лагерь так, чтобы искры от костра не летели в ее сторону. Род, здесь, на севере, может, и нет цивилизации, но мы честны.

– Но на юге, в Штатах, индейцы тащат все, что плохо лежит, – возразил Род.

Слова сами сорвались с его языка. Он и рад был бы вернуть их назад, но было уже поздно. Он увидел, как напрягся Мукоки.

– Все потому, что они слишком долго живут среди белых, – заявил юный наследник Вабинош-Хауса. Его глаза вспыхнули. – «Белая кровь порождает воров» – так говорят индейцы. Но в наших северных краях всякая кровь чиста и не важно, какой ты расы. В нашей крови – честность, преданность друзьям и любовь к диким просторам. Конечно, в семье не без урода – примером тому вунги, – но другие северяне не такие. Мукоки не снял бы с дерева чужую шкуру, даже если бы замерзал. Обычный индеец унес бы шкуру лишь в случае самой крайней нужды – но только если бы у него было что оставить взамен.

– Я не хотел сказать ничего оскорбительного, – с раскаянием произнес Род. – О, как я мечтаю быть одним из вас! Я всем сердцем люблю ваши необъятные леса, и все, что вы делаете и что говорите, близко мне по духу.

– Ты и есть один из нас, – сказал Вабигун, протягивая ему руку.

Тем вечером, после ужина, когда трое друзей устроились отдыхать у костра, Ваби произнес:

– Муки мог бы рассказать тебе о причине, по которой индейцы Севера не воруют. Но он не станет, поэтому расскажу я. Давным-давно в краю, откуда родом Мукоки, по берегам реки Макоки, что впадает в Олбани, обитало племя воров. Эти люди не чтили никаких законов и крали даже друг у друга. Ни один человек не мог поставить силки, чтобы их не обчистил его же сосед. Драки, ссоры, убийства были обычным делом. Худшим же из воров был сам вождь племени, и, разумеется, он всегда оставался безнаказанным. Однажды он пошел проверить силки и обнаружил, что кто-то из его соплеменников поставил свою ловушку прямо рядом с его собственной, да еще и на следе того же зверя. Взбешенный вождь решил наказать наглеца. Он взял палку и затаился поблизости. Тем временем в ловушку соперника попался кролик. Вождь приблизился и замахнулся палкой, чтобы убить его. Вдруг призрачный туман окутал тропу, а когда он развеялся, кролик пропал. На его месте стояло удивительное существо в человеческом обличье. Вождь сразу понял, что перед ним Великий Дух, и пал ниц. Тут до него донесся громовой голос, шедший как бы сразу со всех сторон. И этот голос сказал: «Леса и реки в земле Вечной Охоты отныне закрыты для тебя и твоего племени! Ибо в землях, куда уходят после смерти краснокожие люди, нет места для воров! Иди к своему народу и скажи им: если с этого дня и вовеки они не станут жить честно, как братья, наказание не минует их!»

Вождь выполнил приказ Великого Духа, и с тех пор в землях индейцев больше никогда не было воровства, – закончил Ваби. – А поскольку Великий Дух приходил к людям в кроличьем обличье, то кролик считается приносящим удачу животным и у кри, и у северных чиппева. Во всех землях, где зимой ложится глубокий снег, люди не ставят силки близко друг к другу и никогда не трогают чужую добычу.

Род слушал с горящими глазами.

– Потрясающе! – воскликнул он. – Неужели это правда?

– Это правда, – подтвердил Ваби. – По всему Северу, отсюда и до безлюдных ледяных пустынь, где пасутся овцебыки, не найдется ни единого индейца, который украл бы чужую добычу или обчистил бы чужую ловушку. Один из законов Севера: у каждого охотника есть своя охотничья тропа и другому охотнику запрещено посягать на нее. Если бы он поставил ловушки рядом с чужими, это было бы не просто нарушение человеческих законов, но оскорбление завета Великого Духа. Прошлой зимой даже преступные вунги не тронули наших силков, хоть и жаждали забрать наши жизни!

– Мукоки, – торжественно сказал Род, вставая, – прежде чем мы пойдем спать, я должен пожать тебе руку. Я быстро учусь! Хотел бы я тоже быть наполовину индейцем!

Следующим утром путешествие вверх по Омбабике возобновилось. Но теперь к энтузиазму золотоискателей примешивалось беспокойство. Каждый втайне думал о золотой пуле и о том, что их сокровище, возможно, уже кем-то найдено. Первым не выдержал Ваби.

– Я не верю! – воскликнул он, и остальные даже не стали спрашивать его, о чем он говорит. – Не верю, что кто-то нашел наше золото! Золотая жила таится где-то в самой глуши здешних лесов. Если бы ее кто-то обнаружил, о такой богатой находке было бы, несомненно, известно в ближайших факториях – в Вабинош-Хаусе или в Кеногами-Хаусе.

– Либо тот, кто нашел золото, уже мертв, – добавил Род.

С кормы, где сидел Мукоки, послышалось одобрительно ворчание:

– Да. Думать, он мертв.

Омбабика становилась все более бурной и узкой. Подъем вверх по течению совсем замедлился, и наконец около полудня Мукоки объявил, что путешествие по реке окончено. Несколько мгновений Род вертел головой, не узнавая местности. Вдруг он вскрикнул от радости:

– Вон там мы ужинали после нашего ужасного зимнего приключения! Вы слышите?

Откуда-то издалека доносился слабый грохочущий рокот.

– Это вода ревет в стремнине, по краю которой мы шли зимой!

Ваби кивнул, вспоминая ту полную драматизма ночь и их отчаянные старания скорее покинуть землю вунгов.

– Нам придется еще раз проделать то же самое, – сказал он. – Но на этот раз, к счастью, днем, а не ночью.

– Долгий переход, – заметил Мукоки. – Шесть миль. Все тащить на себе.

– Пока мы не дойдем до того маленького ручья по ту сторону хребта, где ты подстрелил карибу? – спросил Род.

– Да, – подтвердил Вабигун, – только тот маленький ручей сейчас превратился в бурный поток. И если мы будем усердно грести, то сумеем доплыть по нему до места примерно за восемь миль от нашего зимнего лагеря. Того самого, недалеко от пропасти, где мы нашли старую хижину, скелеты и карту.

– А потом нам придется спускать каноэ в ту самую пропасть, и дальше двигаться вниз по ручью, – подхватил Род. – Вперед, навстречу золоту, ура!

– Сегодня ночевать на горе, где старый лагерь, – сказал Мукоки.

Ваби радостно рассмеялся и хлопнул друга по спине:

– Помнишь рысь, которую ты подстрелил ночью, Род? Ты еще решил, что к нам подкрались вунги, и напугал всех до чертиков!

Родерик покраснел, вспомнив забавное приключение, которое казалось совсем не забавным той ночью, и принялся помогать Мукоки разгружать каноэ.

Два часа ушло на обед и отдых. Затем юноши подняли на плечи каноэ, а Мукоки двинулся впереди, нагруженный половиной всех припасов. Грохот потока в теснине становился все сильнее, и через милю путешественникам уже приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. Справа от них отвесная стена горы все сильнее нависала над россыпями валунов, через которые пробирались путешественники, и вскоре они обнаружили, что идут по узкой тропинке, вившейся по краю глубокой пропасти.

Прежде чем идти дальше, друзья остановились и опустили наземь каноэ. В дюжине шагов от них уходила в небо тысячефутовая скала. С другой стороны, на таком же расстоянии, находилась ревущая пропасть. Впереди же каменная стена и край пропасти плавно смыкались, пока между ними не оставалось около шести футов скального карниза. Род побледнел, сообразив, какому ужасному риску они подвергли себя, пройдя по этому уступу кромешно-темной ночью несколько месяцев назад. Ваби стоял рядом с ним, но его лицо было неподвижным как камень. Со стороны пропасти доносился оглушительный грохот, подобный выстрелам больших орудий, эхом отдающихся в невидимых огромных пещерах.

– Давай посмотрим! – крикнул Ваби, наклонившись к уху Рода.

Он осторожно подошел к самому краю пропасти. Род последовал за другом, хотя больше всего ему хотелось прижаться к скале. Полминуты он стоял, охваченный ужасом, глядя на то, чего не забудет до конца жизни. В пятистах футах под ними полноводные весенние потоки, пойманные узкими каменными стенами ущелья, неистово вскипали, высоко взбивая молочно-белую пену. Казалось, сама земля дрожит под их яростным напором. Время от времени в густой пене проглядывали острые черные гребни скал, как будто огромные монстры развлекались, выскакивая из воды и дразня бешеный поток громоподобными выкриками.

Все это Род увидел менее чем за один вдох – а затем попятился, дрожа каждой клеточкой тела. Однако Вабигун даже не пошевелился. Он продолжал стоять, впиваясь взглядом в ревущее буйство стихий. Тело его было неподвижно, словно высеченное из камня, а кровь бурлила, отзываясь на грохот и рев бездонной пропасти. Когда юноша наконец обернулся, он не сказал другу ни слова – но в его глазах горел призрачный огонь. Этот огонь появлялся лишь тогда, когда в Ваби просыпалась кровь его матери-индианки и все дикое в нем рвалось навстречу безудержным силам природы. Не музыка, не мудрые беседы и не рукотворные чудеса пробуждают этот огонь в глубинах индейской души, а вид великой горы, бескрайней равнины, ревущего водопада! Так было и с Вабигуном.

Наконец они снова пустились в путь, с каноэ на плечах, стараясь держаться как можно ближе к скале. Медленно и осторожно, не упуская из виду ни единого камня или сучка, который мог бы заставить их споткнуться, юноши миновали опасный участок. Они не останавливались, покуда не вышли на более широкое место. Час спустя им встретился на пути Мукоки, который спускался с горы за остатками припасов. Вскоре после этого друзья оказались на небольшом плато, где останавливались в прошлый раз, и поставили каноэ рядом с их старым шалашом из кедровых веток.

Здесь все выглядело в точности так же, как в прошлый раз. Ни снег, ни ветер не разрушили их шалаш. Рядом виднелось их старое кострище; кости большой рыси, которую Род застрелил, приняв за вунгов; столб, к которому они привязывали на ночь их верного товарища по многим приключениям, ручного волка.

Вабигун подошел к этому столбу, обхватил его рукой и долгое время не говорил ни слова. Затем он поднял взгляд, выразительно посмотрел на Рода и со вздохом прошептал:

– Бедный старина Волк…

Род, чувствуя, что вот-вот заплачет, поспешно отвернулся и отошел в сторону обрыва, откуда открывался грандиозный вид на равнину и далекие леса. Где-то там сейчас бегал их Волк…

Влага затуманивала взгляд Рода, пока он вспоминал ручного волка, и то, как он помогал Мукоки мстить за свою семью. Роду, как наяву, представился ужасный день много-много лет назад, когда Мукоки, тогда еще молодой, счастливый индеец, обнаружил свою жену и ребенка в лесу загрызенными волками. Юноша размышлял о безумии, охватившем молодого индейца, который с тех пор был занят единственно истреблением волков по всему Северу. Он преследовал волков много лет, мстя всему их роду за совершённое убийство. А потом Род подумал о Волке, которого Ваби и Мукоки нашли в капкане еще волчонком, но не стали убивать, а приручили, полюбили и в конце концов сделали приманкой для охоты на его диких сородичей. Несколько лет Волк был их бесстрашным и верным товарищем, пока пару месяцев назад он, спасаясь от гибели, не убежал в лес, – тогда его хозяева сражались изо всех сил, чтобы вернуться домой.

– Где он сейчас? – подумал вслух Род.

– Со своей стаей, дружище, – раздался позади голос Ваби. – Наш Волк вернулся в дикую природу.

– Вернулся, да, и все же нас наверняка не забыл, – возразил Род.

Ваби ничего ему не ответил.

Глава X

Загадочный выстрел

Они еще долго так стояли, задумчиво оглядывая просторы Севера. Под ногами путешественников раскинулась обширная равнина – та самая, где Мукоки охотился на карибу, незаметно подкрадываясь к стаду. Дальше темнели густые рощи, луга и долины. Десятки озер блестели в багровых лучах заходящего солнца. Когда Род впервые увидел с горы этот край, перед ним простиралось царство снега и льда, безупречно-белая панорама до самого горизонта, а то и до Северного полюса. Теперь же этих диких земель коснулось первое дыхание весны, и здесь понемногу пробуждалась жизнь. Вдалеке охотники за золотом сумели разглядеть блеск ручья – того самого, который должен был привести их к месту прошлой зимовки. Прежде это был маленький лесной ручеек, теперь же он разлился до размеров реки.

Вдруг примерно в миле от них два темных силуэта медленно появились из рощи и вышли на равнину. На таком расстоянии они казались размером не больше собак, и Род, все еще поглощенный воспоминаниями о прошлом, невольно воскликнул:

– Волки!

Однако, сразу поняв свою ошибку, поспешно добавил:

– Нет, это лоси!

– Лосиха с лосенком, – уточнил Ваби.

– Как ты определил? – удивился Род.

– А вон, посмотри на них внимательнее, – сказал Ваби, схватив друга за руку. – Мать идет впереди – вон вышагивает! Лоси никогда не бегают рысью так, как олени, – они всегда движутся иноходью. Погляди, как подпрыгивает на ходу лосенок. Старый лось никогда бы не стал так делать.

– Но они оба одинакового роста, – с сомнением сказал Род.

– Это двухлетний лосенок, – объяснил Ваби. – Он с мать ростом. На самом деле он почти взрослый, просто мы зовем лосятами всех лосей, которые еще не отделились от матери. Порой молодые лоси не отстают от матерей до трех лет.

– Они идут сюда, – прошептал бледнолицый юноша.

Лоси в самом деле направлялись прямиком к подножию горы, на которой охотники устроили лагерь. Юноши потихоньку переместились за большой камень, чтобы животные их не заметили.

– Тихо, – прошептал Ваби. – Они идут сюда, чтобы пощипать молодые побеги тополя на солнечной стороне горы. А перед этим они ходили к ручью пить. Мы можем повеселиться…

Он облизнул палец и поднял его над головой – безошибочный охотничий способ определить направление ветра. Каким бы слабым ни было дуновение, одна сторона пальца всегда высохнет быстрее, чем другая. Та сторона, что высохла первой, сразу нагреется, тогда как другая, еще влажная, останется холодной.

– Ветер никуда не годный, – сказал вскоре Ваби. – Дует прямо от нас. Если мы не поднимемся на самый верх горы, лоси учуют нас и ни за что не подойдут близко.

Через минуту Род подтолкнул друга:

– Они на расстоянии выстрела!

– Мы не будем стрелять. Нам сейчас не нужно мясо, – возразил Ваби.

Пока Ваби говорил, лосиха остановилась так внезапно, что молодой индеец даже хрюкнул от удовольствия.

– Видал? Она учуяла нас за четверть мили! Погляди, как высоко она держит голову, как насторожила уши! Она уже знает, что на этой горе опасность. А сейчас…

Он не успел досказать фразу, как лосиха сорвалась с места, плечом толкнув своего великовозрастного детеныша. Через миг оба лося уже удирали на север – на этот раз лосенок впереди, а его мать сзади.

– Я люблю лосей, – с улыбкой сказал молодой индеец. – Ты, верно, заметил, что я никогда не охочусь на них?

– Боже, а ведь действительно! Нет, я раньше не замечал. А почему, Ваби?

– Ну, есть много причин. Конечно, если совсем нечего есть, я буду охотиться и на лося, но для меня это дело неприятное. Вы называете льва царем зверей, но по мне так истинный властелин лесов – это лось. Видел, как благородно вела себя лосиха? Сперва она вела лосенка за собой, чтобы первой встретить возможную опасность; а когда учуяла угрозу, погнала его вперед, чтобы прикрыть его при бегстве. Разве людям не стоит поучиться у лосей истинной материнской любви? Да и лось тоже великолепен. В брачный сезон он вступит в бой с десятком охотников, защищая свою подругу. Если она упадет первой, он загородит ее своим телом и будет рыть копытами землю и реветь, пока его не изрешетят пулями. Однажды я видел, как раненая лосиха пыталась уйти в лес, а ее самец шел рядом, прикрывая ее собой. В него попадали пуля за пулей, но он не дрогнул… Пока лось не упал замертво на землю, никто и не догадался, как много пуль он получил. Именно это зрелище в свое время заставило меня поклясться никогда не убивать лосей, если только не будет крайней нужды в еде…

Род молча слушал. Когда мать с детенышем исчезли из виду, он повернулся к Вабигуну:

– Я рад, что ты мне это рассказал, Ваби. Каждый день я узнаю от вас что-то новое о северном крае. Я убил одного лося, и знаешь что – я тоже больше не стану стрелять в них без острой необходимости.

Друзья отправились в старый лагерь. К тому времени, как Мукоки вернулся с реки с остатками их провизии, уже стемнело и все было готово к ужину. Вкуснейшие стейки из медвежатины, кофе и «печенье на горячих камнях», как назвал Ваби самодельные лепешки из муки, соли и воды. Поскольку вечерние часы были еще весьма прохладными, после еды все трое долго сидели у костра и говорили о прошлом, в основном вспоминая Волка. Род в детстве прочитал много рассказов и повестей о диких животных. Он утверждал, что Волк непременно почует, что его хозяева снова рядом, вернется к ним и вновь сделается таким же преданным, как раньше. В подтверждение он пересказал несколько похожих книжных историй, основанных, как утверждалось, на реальных случаях.

Вабигун выслушал его – вежливо и не перебивая, как это было принято у индейцев, – а затем сказал:

– Эти истории лживы, Род. Когда я год учился в старшей школе в Детройте, я тоже читал десятки подобных рассказов, и лишь некоторые из них были правдой. О животных пишут множество разных людей, но почти никто из них даже не бывал в диких местах. Прямо-таки удивительно, что́ эти авторы заставляют проделывать лесных зверей!

Род обиженно выпрямился:

– Я здесь всего несколько месяцев, Ваби, и за это время видел куда больше удивительных случаев, чем мне когда-либо встречалось в книгах!

– Конечно видел, – согласился Ваби, – и все же я кое-что хочу прояснить. Дикие звери – самые замечательные существа на свете. Но ваши писатели слишком очеловечивают их в своих произведениях. Звери у них – никакие не звери, а полулюди. Если бы ты правдиво описал звериные повадки, то над тобой, пожалуй, посмеялись бы там, в цивилизованных землях… Волк оставался с нами только по той причине, что ничего лучшего в своей жизни не видел. Мы поймали его щенком; и когда он подрос, Мукоки не раз замечал, как ему хотелось вернуться к своему народу. Мы знали, что это рано или поздно произойдет. Нет, Волк к нам не придет.

Мукоки издал некое горловое ворчание. Род быстро повернулся к нему:

– А ты что думаешь об этом, Мукоки?

– Волк уйти.

– Но ведь звери тоже по-своему мыслят, не так ли? – не отставал Род, которого очень увлекла эта дискуссия. – Они рассуждают, они помнят?

– Конечно, они все это делают, и даже больше, – уверенно сказал Ваби. – Помню, я читал книгу по так называемой естественной истории. Там высмеивалась сама мысль о том, что животные способны думать. Все их поступки приписывались исключительно инстинктам. Я полагаю, такие заявления столь же нелепы, как и очеловечивание зверей в литературе. Безусловно, животные мыслят. Ты видел мать-лосиху сегодня на равнине? Разве она не обдумывала ситуацию, не оценивала опасность, не прикидывала направление бегства? Ну и конечно, кроме разума, у диких зверей есть инстинкт. Одним из доказательств этого является то самое шестое чувство, как вы его называете…

– Интуиция? – подсказал Род.

– Ориентация! Медведь не носит с собой компас, как, похоже, воображают некоторые писатели-натуралисты. И тем не менее он способен пройти сотню миль до своего логова по прямой, ни разу не сбившись с пути. Так же летит птичья стая. Вот это и есть инстинкт!

– То есть Волк… – протянул Род.

– Он сейчас со своей стаей.

Мукоки тихо, словно говоря сам с собой, произнес:

– Снег выпасть зимой, стать вода весной. Две луны назад Волк быть ручной, теперь быть дикий. Я думать, Великий Дух говорить: это правильно.

– Он имеет в виду, такова уж природа, – пояснил Ваби.

Спустя час, когда двое индейцев уже спали, с головой завернувшись в одеяла, Род все еще сидел у костра и размышлял. Затем он подошел к краю плато и принялся наблюдать за огромной весенней луной, что медленно плыла над бескрайними, неподвижными просторами. Как прекрасны эти нетронутые места! Как мало знают о них кишащие миллионами людей «цивилизованные земли»… Наблюдая за далекими переливами северного сияния, что играло над горизонтом за пределами обитаемых земель, Родерик впервые задумался о том, что именно здесь Бог ближе к земле, чем где бы то ни было в мире. Внезапно его душа наполнилась трепетом благоговейной любви к Великому Духу индейского народа. А почему бы и нет? Разве Великий Дух – не еще одно имя Всевышнего? Перед юношей лежал тихий, безлюдный таинственный мир – и весь этот мир был для индейцев Священным Писанием, своего рода Библией. Здесь повсюду звучал для них голос Создателя.

Поднялся ветер, над равнинами полетел тихий шепот; Род услышал шелест пробуждающихся к жизни тополей, приглушенный хохот и уханье совы. Веки Рода отяжелели, глаза закрылись, он прислонился к скале, возле которой стоял, и опустился на корточки. Вскоре он заснул и во сне продолжал созерцать равнину и плывущую над ней луну. А Ваби и Мукоки крепко спали, понятия не имея о том, что их товарища нет в лагере.

Род не знал, сколько он проспал. Из дремоты его вырвал ужасный крик, раздавшийся прямо у него над ухом и здорово его напугавший. Род подскочил, дрожа всем телом; язык прилип к нёбу. Что это было? Ваби, Мукоки?!

В дюжине шагов от него высился огромный валун. На его вершине плавно двигалась, словно переливаясь в лунном свете, серебристо-белая тень. Это была рысь! Род потихоньку потянулся за винтовкой, которую держал между колен. Рысь издала еще один душераздирающий вой. Даже зная теперь, чей это голос, Род невольно содрогнулся от этого звука, напоминающего крик человека в смертельной агонии. В тот же миг он вскочил на ноги и выстрелил.

Затем ему пришло на ум, что зря он стрелял, – интереснее было бы понаблюдать за ночной разбойницей, да и шкура ее в это время года не представляла ценности. Юноша осторожно подошел к валуну, но рыси не обнаружил. Тогда он обошел его вокруг, всякий миг ожидая нападения, – но хищницы и след простыл. Он промахнулся.

Вабигун и Мукоки уже спешили к нему из лагеря.

– Еще новый большой куча вунга, – ухмыльнулся старый индеец, вспомнив прошлогоднее приключение на этом самом плато. – Убить?

– Промахнулся, – ответил Род. – Но как же мерзко она орала! Тьфу!

На этот раз он улегся вместе с остальными и спокойно проспал до самого утра.

Теплое, благоухающее весеннее утро было истинным даром пробуждающейся жизни трем искателям приключений. Все ночные тревоги были забыты. Бодрые, веселые, полные сил, они начали спуск с горы, напевая и насвистывая. Мукоки быстро ушел вперед, неся часть поклажи из лодки. Юноши с каноэ на плечах проделали только две из шести миль по равнине, оставшихся до ручья, когда снова встретили старого индейца: он возвращался за второй партией груза. К полудню и каноэ, и все припасы были в безопасности на берегу ручья, и трое друзей устроили обед. Маленький ручей, через который Род в прошлое путешествие переходил, не замочив ног, теперь разлился в настоящую реку. В отличие от свирепой Омбабики, берущей начало в горах, у этой реки оказалось довольно слабое течение, что весьма обрадовало путешественников.

– Сегодня мы почти добраться до хижина, – заявил Мукоки. – Вечером я отнести туда груз.

Следующие несколько часов плавания вверх по течению реки Мукоки не произнес и пары слов. А когда начались знакомые места, где зимой друзья сражались не на жизнь, а на смерть с вунгами, старый индеец перестал реагировать на реплики своих юных друзей даже кивком или ворчанием. Как-то Род заговорил было о Волке, и весло Мукоки, который теперь сидел на носу каноэ, вдруг замерло в воздухе, пропустив пару гребков. Вабигун, сидевший на корме, потянулся вперед и ткнул Рода веслом. До бледнолицего юноши наконец дошло. После Вабигуна и Миннетаки – а теперь, может быть, и после Рода – старый индеец больше всех на свете любил своего ручного волчонка. И безумная, свирепая ярость, что поселилась в сердце Мукоки после той давней трагедии, изредка и поныне возвращалась к нему…

Когда путешественники достигли конца пути по реке и каноэ причалило к берегу, Мукоки молча взвалил на плечи рюкзак с припасами и, не говоря никому ни слова, удалился в лес.

– Не трать времени, – предостерег Ваби Рода, когда тот сделал движение, чтобы остановить старого индейца. – Никакие уговоры на него сейчас не подействуют. Он вбил себе в голову вернуться на место нашего прежнего лагеря, где пропал Волк, и он туда вернется. Не жди его сегодня – он не придет к нам до утра.

Мукоки шагал в сторону леса. Он ни разу не обернулся, пока ручей, его друзья и каноэ не исчезли из виду. Тогда поведение и выражение лица индейца разительно изменились. Он ослабил налобный ремень своего рюкзака и опустил его на грудь, чтобы было легче вертеть головой. В глазах старого воина медленно разгорался тусклый огонь странного возбуждения. Он шел быстро, бесшумно, осторожно; каждое его движение говорило о том, что он начинает охоту. Если бы кто-то следил сейчас за индейцем, то сказал бы, что тот выслеживает либо дичь, либо врага. Однако его винчестер стоял на предохранителе, и следы медведя, что пересекли путь Мукоки, даже не заинтересовали его; а когда справа в кустах раздался треск и испуганный олень ускакал прочь, Мукоки едва взглянул в его сторону.

Он не охотился, и мысли о врагах даже не посещали его. Но везде, где земля становилась влажной, старик замедлял шаг и его глаза впивались в звериные следы. И вот он внезапно остановился – на сырой земле четко отпечатались волчьи лапы!

С тихим возгласом Мукоки снял с плеч поклажу и опустился на колени. Глаза его полыхали. Как безумный, он переползал от следа к следу, застывая в тех местах, где отпечаток оставляла правая передняя лапа. Именно этой лапой его волчонок когда-то угодил в капкан; на ней не хватало двух пальцев. Здесь все пальцы были целы. Старый воин медленно поднялся на ноги. Его лицо выражало разочарование.

Не менее пяти раз в тот день Мукоки опускался на колени подле волчьих следов, и каждый раз в его глазах вспыхивал, а затем гас огонек надежды. На закате он преодолел горный хребет, за которым в лесистой низине пряталось маленькое озеро. Небо озаряли последние отсветы заката, когда Мукоки опустил поклажу наземь рядом с обугленными остатками старой хижины. Там он долго отдыхал, глядя на развалины и вспоминая смертельные сражения прошедшей зимы. Его дикая кровь вновь закипела при воспоминании о том, как они с Родом увидели с горы дым пожара и как бешеные побежали к горящей хижине, и о том, что было дальше: о погоне за вунгами и спасении Вабигуна. Внезапно взгляд Мукоки упал на что-то белое в полусотне шагов от хижины. Посмеиваясь и хмыкая от удовольствия, он встал на ноги и направился в ту сторону. Вунги так и не вернулись, чтобы похоронить своих мертвецов. То, что виднелось поблизости, было костями разбойника, которого убил Вабигун. Мелкое лесное зверье уже обглодало эти кости до белизны.

Полюбовавшись на останки врага, Мукоки вернулся и сел рядом с поклажей. Уже совсем стемнело, но он и не пытался разводить костер. У него была с собой пища, но есть ему не хотелось. Тьма среди елей становилась все гуще, все непроглядней. А Мукоки сидел неподвижно и слушал. Понемногу начали возвращаться звуки леса: птичья возня в ветвях, уханье совы, далекое эхо надсадного крика рыси, плеск на озере… Ветер шелестел в ветвях кедра, напевая свою вечную песню, а над лесом поползла в небо огромная красная луна.

Немного погодя Мукоки встал, взял винтовку и направился на вершину горного хребта – туда, откуда были видны тысячи миль диких просторов, протянувшихся до самого арктического моря. И где-то там, среди этих просторов, был Волк!

Луна поднялась еще выше, облив светом старого индейца. Неподвижный как скала, он стоял, прислонившись спиной к стволу большой высохшей березы, в которой сок жизни иссяк более полусотни лет назад… Внезапно звук привлек внимание Мукоки – будто упал и покатился маленький камень. Индеец повернулся в сторону скальной россыпи в паре дюжин шагов от березы. Вдруг среди валунов вспыхнул огонек и грянул выстрел. Мукоки рухнул на землю, и в тот же миг со стороны каменной россыпи раздался такой жуткий, леденящий, нечеловеческий вопль, что из груди старого воина невольно вырвался ответный крик ужаса. Он лежал как мертвый, хотя не был ранен. Инстинкт заставил его рухнуть наземь, едва он увидел вспышку в темноте. Выждав немного, Мукоки осторожно поднес к плечу винтовку и прицелился. Однако возле валунов не было заметно никакого движения.

Затем чуть дальше, со стороны хребта, снова раздался тот же самый жуткий, безумный крик. Мукоки понял, что ни одно животное не могло бы издать его. Этот вселяющий ужас вопль принадлежал человеку – или не человеку… Содрогаясь, старый воин припал к земле; а дикий крик снова повторился, теперь еще дальше, где-то на равнине, пробуждая эхо среди скал, тревожа ночных животных и вселяя трепет в сердце Мукоки. Старик лежал неподвижно, пока последний отзвук ужасного вопля не угас вдалеке и ветер снова тихо не зашумел среди кедровых ветвей.

Глава XI

Крик в пропасти

Если бы Мукоки был бледнолицым, он бы наверняка задумался о происхождении этих воплей. Но он родился в диком мире, среди диких существ, и этот мир сформировал его сознание. В его вселенной не было ни человека, ни зверя, способного издавать подобные жуткие звуки, и значит… Прошло не менее часа, а старый индеец все еще лежал, скорчившись под сухой березой, пытаясь преодолеть несказанный ужас перед сверхъестественным. Медленно, очень медленно он приходил в себя, а в его мозгу шла борьба между рациональным образом мыслей белых людей из фактории и суевериями его расы.

В него выстрелили. Мукоки отчетливо слышал свист пули над головой и звук удара, с которым пуля вошла в дерево позади него. Значит, скалы, где во тьме вспыхнул огонек, скрывали человека… Но кто был этот человек? Мукоки мысленно перебрал древние боевые кличи всех известных ему племен, и дружественных, и враждебных, однако не смог припомнить ничего подобного тем жутким крикам, что раздались вслед за выстрелом. Эти крики все еще звучали у него в ушах, заставляя кровь стыть от ужаса и дрожать тело. Как ни старался индеец преодолеть страх, паника все сильнее захлестывала его разум. Наконец он, словно зверь, пополз вниз по склону горы, прочь от страшного места, а потом, вскочив на ноги, со всей возможной скоростью устремился на равнину и по своим следам помчался обратно к ручью. Не делая остановок даже на самый краткий отдых, Мукоки бежал сквозь тьму, пока впереди не показался костер, около которого сидели Ваби и Род.

Обычно индеец ни за что не покажет, что боится; он прячет свои страхи так же, как белый человек скрывает пороки. Однако нынешний случай вышел за пределы его познаний о мире. Мукоки рассказывал о нем, дрожа и запинаясь. Когда поблизости от костра промелькнул привлеченный огнем белый кролик, индеец шарахнулся от него, приведя обоих юношей в глубочайшее изумление.

– Может, это были вунги? – предположил Ваби.

– Нет вунги. – Мукоки быстро затряс головой. – Вунги не делать такой звук.

Он отошел от костра, завернулся в одеяло и заполз в шалаш, построенный юношами. Те молча переглянулись.

– Ясно одно – Мукоки пережил нечто необычайное, – проговорил Вабигун. – Никогда не видел его таким! С выстрелом-то все понятно. Это край вунгов, наверняка многие из них еще таятся где-то здесь. Один из них мог заметить чужака и выстрелить. Но крик… Что думаешь?

– Я думаю, – тихо сказал Род, наклонившись к уху товарища, – уж не разыгралось ли у Мукоки воображение?

Заметив неодобрение в глазах Ваби, белый юноша поспешно продолжил:

– Я не намекаю, что он все это придумал! Но посуди сам. Ночь, вершина хребта, выстрел из темноты, пуля, просвистевшая над головой… А что, если сразу после этого раздался крик рыси? Помнишь этот жуткий вой?

– То есть ты считаешь, что выстрел незнакомца спугнул рысь и та с диким воплем унеслась на равнину?

– А почему бы и нет?

– Исключено, – отрезал Ваби. – При звуке выстрела рысь замерла бы.

– Ну а эта рысь заорала и убежала, – настаивал Род. – Всегда бывают исключения…

– Нет, – прервал его Ваби. – Я думаю, это был не крик зверя. Неужто ты допускаешь мысль, что Мукоки не узнал бы крик рыси? Он бесстрашен как лев. Вой рыси зажег бы его кровь азартом охоты. А тот странный звук превратил его кровь в воду… Мукоки был так напугал, что бежал всю дорогу до самого ручья, пока не вернулся к нам! Разве это на него похоже? Нет, эти крики…

– Что?

– …это было нечто совершенно необычное, – тихо закончил Ваби. – И я думаю, что нам сегодня ночью стоит выставить сторожей. Я пойду сейчас спать, Род. Покарауль первым, а когда начнешь дремать, разбуди меня.

Слова Вабигуна и его решение выставить сторожей смутили Рода. И хотя юноша был вполне уверен в своей версии с рысью, все же неприятное чувство поселилось в его душе. Это было гнетущее ощущение близкой, невидимой опасности. Оставшись один у костра, он некоторое время сидел, глядя в пламя и раздумывая о приключении Мукоки, перебирая разные версии произошедшего и воображая, чтó это за опасность могла быть. Одновременно глаза юноши следили за малейшим движением теней вокруг костра, а уши напряженно прислушивались к каждому слабому треску и шороху в лесу. Наконец Род не выдержал. Он встал, вышел из светового круга и устроился среди деревьев, на опушке леса, с ружьем в руках. Так он видел костер и шалаш и перестал быть легкой мишенью для того, кто мог бы подстрелить его из темноты.

Ночь тянулась утомительно, невыносимо медленно. Род был очень рад, когда вскоре после полуночи Ваби проснулся и выбрался из шалаша, чтобы сменить товарища.

Разбудили Рода уже на рассвете. Ваби и Мукоки проснулись и сворачивали лагерь. Мукоки взвалил на плечи рюкзак с оставшимися припасами. Он явно чувствовал себя лучше, чем вчера, но было видно, что страх предыдущей ночи все еще преследовал его. В тот день Мукоки уже не уходил вперед, а шагал рядом с друзьями. Когда они снимали с плеч каноэ, чтобы передохнуть, старый индеец тоже останавливался и отдыхал, а его глаза тем временем быстро и зорко обшаривали равнину и далекие горные хребты.

– Все это очень странно, Род, – прошептал Ваби, указывая на индейца, который взобрался на высокий валун и с него оглядывал окрестности. – Очень-очень странно!

До сгоревшей хижины оставалось около четверти мили, когда Мукоки остановился и сбросил поклажу на землю.

– Оставить каноэ здесь, – сказал он. – Дальше идти тихо, как лисица, в старый лагерь. Может, увидеть…

Мукоки снял винтовку с предохранителя и медленно пошел вперед. Теперь уже юноши следовали за ним. По его примеру они держали оружие наготове. Когда они поднялись на хребет и оказались рядом с тем местом, где на Мукоки было совершено покушение, их напряжение стало почти мучительным. Ваби неоднократно видел Мукоки в минуты опасности, и теперь, глядя на него, и сам начинал чувствовать, как кровь в его жилах стынет от непонятного страха. Даже когда их по пятам преследовали вунги, Мукоки не вел себя настолько осторожно. Каждые несколько шагов он замирал и долго прислушивался. Ни единая сухая тростинка не треснула под его мокасином; шевельнет ли ветер веткой куста, вспорхнет ли птица, мелькнет ли в отдалении кролик – Мукоки застывал на месте, вскинув винтовку. Что за панический страх подчинил себе его душу? Ваби и Род сами не заметили, как заразились этим страхом. Может, Мукоки видел что-то еще, но не сказал им? Может, он знал, кого боится, но не хотел их пугать?

Шаг за шагом трое товарищей поднялись на вершину хребта. Там Мукоки наконец выпрямился и огляделся. Здесь не было никаких признаков присутствия чужака. Далеко внизу, в свете полуденного солнца, блестело среди леса маленькое озеро. Отсюда уже можно было различить останки сгоревшей хижины, в которой они провели прошлый охотничий сезон. Рядом валялся рюкзак с вещами, оставленный там Мукоки. Вещи никто не тронул.

Лицо Ваби несколько расслабилось. Род перевел дух и тихо рассмеялся. Бояться, кажется, было нечего.

Он бросил вопросительный взгляд на Мукоки.

– Вот – скалы, вот – дерево, – ответил старый индеец в ответ на взгляд. – Оттуда – кричать.

Он указал вниз, на равнину.

Ваби подошел к сухой березе.

– Ого! – присвистнул он. – Род, посмотри сюда! Вот это и называется – на волосок от смерти!

Он указал на маленькое аккуратное отверстие в белой коре.

– Мукоки, встань спиной к стволу, – попросил он, когда двое друзей подошли к дереву. – Встань так, как ты стоял вчера ночью, когда в тебя выстрелили… Боже мой! Род, гляди – пуля вошла в дерево всего на два дюйма выше его головы! Тут кто угодно не узнал бы крик рыси…

– Это быть не рысь! – потемнел лицом Мукоки.

– Стыдись, Мукоки, – рассмеялся его воспитанник. – Ладно, не сердись на меня. Я больше не буду тебя дразнить, если тебя это злит.

Род тем временем вытащил охотничий нож и принялся расковыривать пулевое отверстие в березе.

– Я нащупал пулю, – сообщил он. – Она вошла не глубже чем на дюйм.

– Странно! – воскликнул Ваби, подходя к нему. – На таком расстоянии пуля должна была войти в древесину до середины ствола… А, Муки? Ты бы даже боли не почувствовал…

Его речь оборвал взволнованный возглас Рода. Белый юноша повернулся к друзьям, показывая свободной рукой на острие своего ножа. Ваби уставился на острый кончик и лишился дара речи. Несколько мгновений все трое молча смотрели на острие, к которому прилипла желтая крошка. Род повернул лезвие, и крошка ярко вспыхнула на солнце.

– Еще… одна… золотая пуля!

Слова слетели с губ Ваби так тихо, что их едва можно было расслышать. Мукоки, кажется, вообще перестал дышать. Род взглянул ему в глаза:

– Что все это значит?

Ваби тоже достал нож и принялся расширять отверстие в березе. Через несколько минут пуля была извлечена. И в самом деле, она тоже оказалась золотой.

– Что это значит? – снова обратился Род к старому индейцу.

– Тот, кто стрелять в медведя, не умереть, – ответил тот. – Такой же пуля, такой же ружье. Такой же…

Мукоки замолчал. Со странным блеском в глазах он указал вниз, на узкую равнину, что лежала между ними и глубоким ущельем, по которому трое друзей собирались спускаться в поисках золота.

– Он уйти туда, – сказал индеец.

– В пропасть? – воскликнул Ваби.

– В пропасть, – повторил Род.

Движимые одной мыслью, они поспешили к скалам, где ночью таился неведомый стрелок, пославший пулю так близко к голове Мукоки. Наверняка там остался хоть какой-нибудь след – а если не там, то дальше, на равнине. Еще не просохшая земля сохранит отпечатки его ног… Мукоки первым принялся за поиски, тщательно осматривая каменистую россыпь. Но никто из друзей не нашел ни следа стрелка.

Тогда они вместе начали спускаться в долину, стараясь не пропустить ни дюйма сырой земли. Они преодолели уже почти треть пути, когда Ваби, шедший посередине между Мукоки и Родом, кое-что обнаружил. Отставший Род подошел к индейцам, когда они уже стояли около куста и смотрели на что-то запутавшееся в его ветвях.

– Рысья шерсть! – тут же опознал находку Род. – Ага! А я говорил, что тут пробегала рысь!

Он не мог сдержать торжества. Итак, он оказался прав: ужасные звуки, так напугавшие Мукоки, в самом деле были криками рыси.

– Ну да, рысь четырех футов высотой, – хмыкнул Ваби. – Рыси не вырастают такими большими.

Род вздохнул, услышав насмешку в голосе друга. Поистине ему предстояло еще многому научиться в этих диких пустошах.

– Тогда это… – Юноша умолк, не зная, что и сказать.

– Просто клочок меха. У того, кто прошел тут ночью, одежда из шкуры рыси. Ну что, какие твои дальнейшие версии?

Не дожидаясь ответа, Ваби пошел дальше, возобновив поиски. Но склон горы не дал им больше никаких подсказок. Ни малейших следов, как если бы таинственный стрелок прямо с вершины горы улетел в небеса.

Час спустя Род и Ваби вернулись к тому месту, где оставили каноэ. Перенеся его и остатки припасов к развалинам хижины, они занялись приготовлением ужина. Их страхи и тревоги в значительной мере ослабели. Особенно это касалось Мукоки. И в то же время загадка золотых пуль снова встала перед ними во весь рост. Итак, они встретились тут с реальной опасностью – однако солнечный свет развеял суеверные страхи прошедшей ночи, и все трое были готовы смело и решительно двигаться вперед.

– Нет смысла здесь задерживаться, – говорил Ваби за ужином. – Завтра к вечеру мы уже должны быть внизу, в нашем старом лагере на дне пропасти, где мы зимой задали жару вунгам. Чем быстрее мы уберемся подальше от этого стрелка с золотыми пулями, тем лучше.

Мукоки пожал плечами.

– Золотая пуля идти за нами, – проворчал он. – Я думать так. И крик – он уйти в пропасть.

– Кем бы ни был тот парень, едва ли он увяжется за нами, – уверенно заявил Ваби, бросая многозначительный взгляд на Рода.

Спустя несколько минут он прошептал ему на ухо:

– Мы должны заставить Мукоки забыть про этот крик, иначе мы никогда не найдем наше золото!

Когда Мукоки ушел укладывать вещи, Ваби сразу заговорил с другом о том, что его тревожило:

– Мукоки не боится никаких пуль, ни золотых, ни свинцовых; он один из самых смелых людей на свете. Но тот страшный крик преследует его. Мукоки не подает виду, но я знаю, что́ его мучает. Он ведь очень суеверен, как и большинство индейцев. Знаешь, о чем он думает? Нет? А я знаю. Эти нечеловеческие крики, золотые пули, отсутствие следов на склоне горы и равнине… Все это складывается в одну картину. Существо, которое стреляло в Мукоки…

Ваби вытер лоб, и Род с удивлением понял, что его друг тоже волнуется.

– О чем же он думает?

– Я не знаю наверняка, но мне вспомнилась одна легенда, известная в родном племени Мукоки. Раз в несколько поколений Великий Дух посылает на землю ужасного сверхъестественного воина. Этот воин забирает человеческие жизни в уплату за некое великое зло, совершенное предком Мукоки сотни лет назад. Он невидим, но от его голоса вздрагивают горы и реки останавливаются от страха. Он стреляет в своих жертв золотыми стрелами из огромного лука! Понимаешь теперь, Род? Вчера ночью Мукоки бормотал о нем во сне. Так что мы должны или как можно скорее найти источник этого крика, или уйти отсюда в такие места, где больше никогда его не услышим! Иначе эти крики и золотые пули вкупе с суевериями Мукоки принесут нам больше вреда, чем целое племя вунгов!

– Но ведь все ясно как день, – удивленно отозвался Род. – Какой-то человек стрелял в медведя золотой пулей. А теперь он выстрелил такой же пулей в Мукоки. Что тут непонятного…

– Дело не в стрельбе, а в голосе, – возразил Ваби. – Вижу, Мукоки уже закончил сборы. Пора спускаться в пропасть!

На этот раз они положили половину припасов в каноэ, а потому двигались намного медленнее. Уже вечерело, когда путешественники достигли длинной трещины, по которой можно было спуститься на самое дно расселины. Пока они медленно и осторожно двигались вниз, Род вспоминал такой же спуск зимой – с раненым Мукоки на руках и целой ордой разъяренных вунгов, наступающих им на пятки. Как вовремя тогда они обнаружили этот пролом! Поистине это открытие спасло им всем жизнь! С душевным трепетом трое охотников за золотом погружались все дальше в тишину и мрак этого полного тайн ущелья. Достигнув дна, они опустили груз наземь и несколько минут сидели и отдыхали, не обмениваясь ни словом. Их взгляды блуждали по черным скальным стенам, а сердца быстро колотились – не только от усталости, но и от волнения. Именно здесь начиналась древняя тропа, проложенная давно умершими людьми, – тропа, которая приведет их к золоту!

Пока трое искателей приключений отдыхали в тишине, мрак в пропасти все сгущался. Солнце уже скрылось за лесами на юго-западе. В глубокое ущелье падал лишь узкий бледный луч, едва проникая между скалистыми стенами. Друзья словно зачарованные смотрели, как последние отсветы дня на глазах гаснут, растворяясь в холодной тьме. Что ждет их в этой бездне? Куда она их приведет?

Роду вспомнилась его охота на серебристую лисицу, сны и видения, посетившие его зимой во время долгих блужданий по этому странному, сумрачному подземному миру. Юноша тогда, словно наяву, увидел дерущиеся скелеты, услышал стук их костей. Именно этот его сон помог друзьям найти берестяную карту. Вабигун, со сверкающими в сумраке глазами, вспоминал отчаянное бегство от вунгов и последующий бой с ними. А Мукоки…

Род покосился на старого воина. Тот сидел рядом, выпрямив спину, неподвижный, как каменное изваяние. Все его мышцы были напряжены, а блестящие глаза не мигая смотрели перед собой, прямо во мрак ущелья. Род вздрогнул. Он мог и не спрашивать – ясно было, что Мукоки думает о жутком крике…

В этот миг откуда-то из тьмы подземелий донесся странный, низкий звук. Он напоминал стон зимнего ветра в верхушках сосен. Понемногу низкий вой нарастал, становился все выше, пока не превратился в пронзительный вопль. Нечеловеческий крик покатился по ущелью, усиливаясь, меняясь, многократно отражаясь от его стен. Трое друзей сидели и слушали, от ужаса не в состоянии даже пошевелиться.

Глава XII

Ваби делает странное открытие

Мукоки первым вышел из оцепенения, которое последовало за ужасным криком. С хриплым, придушенным звуком он соскользнул с камня, на котором сидел, притаился за ним, выхватил винтовку и нацелил ее в темноту ущелья. Раздался щелчок предохранителя – это, припав к земле, приготовился стрелять Вабигун. Только Род все еще сидел на месте. Сердце его замерло. Затем давнее воспоминание возникло в его мозгу, и будто огонь распространился по всем жилам, заставив его вскочить на ноги. Он вспомнил, что уже слышал подобный крик! То был не один из уроков дикого края; воспоминание пришло из тех времен, когда Род жил в Детройте и даже не помышлял о Севере. Исток этого крика был в самом сердце цивилизации. Род слышал его однажды, давным-давно, и тот случай глубоко запал в его память. Он повернулся к друзьям, чтобы заговорить, но ужас, овладевший Мукоки теперь будто мешал ему самому. Сделав над собой усилие, Род схватил Ваби за руку и хрипло прошептал:

– Это безумец!

Пальцы Ваби впились в его руку, словно медвежьи когти.

– Что?!

– Тот человек, что ранил медведя и пытался убить Мукоки, что стреляет золотыми пулями, – он сумасшедший! Я однажды слышал подобные крики, когда побывал в психиатрической лечебнице «Элоиза» недалеко от Детройта…

Слова застыли на его губах – жуткий крик повторился снова. С судорожным рыданием, какого Род ни разу прежде не слышал от Мукоки, старый индеец схватил его за руку. Тьма скрыла выражение ужаса на его лице, но чувства вполне отчетливо выразились в его стальной хватке.

– Это сумасшедший! – закричал Род.

Он с силой встряхнул Мукоки за плечи. А когда Вабигун подался вперед, готовый стрелять при малейшем движении в темноте, его друг ударил по прикладу, сбивая прицел.

– Не стреляйте! – крикнул он. – Тот парень в темноте – он обезумел, может быть от голода! Он страдал и мучился, пока голод не свел его с ума! Застрелить его сейчас – хуже, чем обычное убийство!

Род замолчал, задыхаясь. Мукоки отступил на шаг.

– Он голодать – долго не есть – стать как бешеный собака? – тихо спросил индеец.

Род подскочил к нему:

– Да! Он обезумел, как наш хаски, у которого в горле застряла рыбья кость! Белые люди иногда становятся как бешеные, когда они страдают от жажды и голода! Наш Великий Дух не велит убивать таких людей, – добавил Род. – Мы помещаем их в особые большие дома и заботимся о них, кормим и лечим… Ты боишься бешеной собаки, Муки? Или человека, который стал как бешеная собака?

– Бешеный собака сильно кусает, – проворчал индеец. – Поэтому мы их сразу убивать.

– Только если мы защищаем свою жизнь, – добавил догадливый Вабигун, который понял, куда клонит Родерик. – Но разве мы не спасли хаски, вытащив рыбью кость у него из горла? Надо попробовать спасти бешеную собаку, – похоже, это белый человек, как и Род. Он очень болен; он считает всех людей врагами так же, как бешеная собака рычит на всех вокруг. Нам надо быть осторожными и не дать ему возможности застрелить нас, но убивать его незачем.

– Может быть, он еще не знает, что мы спустились в пропасть, – сказал Род, обращаясь к Мукоки. – Наверняка он захочет ночью подняться по разлому наверх, на равнину. Давайте спрячем наши вещи и затаимся.

Когда юноши подошли к каноэ и взялись за него, их пальцы соприкоснулись. Ваби невольно вздрогнул – так холодны были пальцы Рода.

– Мукоки, кажется, в порядке, – прошептал Ваби. – Он не станет стрелять.

– Но возможно, это придется сделать нам, – так же шепотом ответил Род. – И нам же придется определить – в самом ли деле это вопрос жизни и смерти…

– Ох… – поежился Ваби.

– Если безумец не обнаружит нас сегодня ночью, завтра мы уже уберемся с его пути, – продолжил Род. – Никакого огня, никаких разговоров. Будем тихими как смерть!

После того как все вещи были спрятаны среди скал, Ваби некоторое время сидел возле своего наставника и о чем-то с ним шептался. Затем он вернулся к Роду.

– Мукоки, кажется, понял, – сказал он. – Он прежде никогда не видел сумасшедших, и ему сложно это осознать. Но он вроде бы понял и теперь знает, как себя вести…

– Тсс! – перебил его Род.

– Что такое?

– Кажется, я слышал звук! – прошептал юноша. – А ты что-то слышал?

– Нет…

Долгое время они сидели, прислушиваясь. В пропасти царило странное, пугающее безмолвие, нарушаемое лишь далеким журчанием бегущей воды. В холодном воздухе юные охотники слышали только быстрое биение собственных сердец. Для Родерика минуты тянулись как часы. Он изо всех сил вслушивался и вглядывался во мрак, пока его глаза не заболели от усилий. Всякий миг он ожидал снова услышать ужасный вопль, причем совсем близко, и мысленно готовился к этому. Но проходили минуты, не принося с собой ни безумных воплей, ни быстрых шагов незнакомца. Неужели сумасшедший направился в другую сторону и сейчас уходил все дальше в неизведанную черноту ущелья?

– Похоже, мне послышалось, – шепотом сказал Род. – Достанем одеяла?

– Устроимся поудобнее, – согласился Ваби. – Ты пока прислушивайся, а я развяжу рюкзак с вещами.

Юный индеец подошел к Мукоки. Род услышал, как они возятся с завязками на мешке. Немного погодя Ваби вернулся с одеялами. Друзья расстелили их около скалы, за которой прятались. Однако сна у них не было ни в одном глазу, хотя оба за этот день смертельно устали. Друзья сели на одеяло рядом, плечом к плечу. Род достал револьвер, взвел курок и положил оружие так, чтобы его можно было легко схватить в любой момент. Из всех троих он один полностью представлял себе всю серьезность ситуации.

Мукоки, не искушенный в том, что не касалось жизни в дикой природе, принял объяснения Ваби и Рода и на этом успокоился. Ваби, хоть и понимал, с кем им предстояло столкнуться, относился к этому довольно легко, опасаясь лишь внезапного нападения. Но теперь у Рода бегали мурашки по коже, а в сердце поселилась необъяснимая тревога. Мало чего так боятся белые люди, как утратить разум; и возможное присутствие человека, который больше не был сам себе хозяином, сковывало холодом руки и ноги юноши. Может быть, этот безумец был совсем рядом! Может, он слушал их разговоры, затаившись за ближайшим камнем! В любой момент ночная темнота могла обрести очертания и вцепиться им в глотки…

В отличие от Вабигуна, Род знал, что безумие порой удесятеряет силы человека, что он обретает повадки зверя и может бесшумно красться во тьме или почуять их присутствие на равнине… Род почти надеялся услышать новый страшный вопль. Что означала эта мертвая тишина? Неужто безумец подкрадывается к ним сейчас, подобно черной тени среди других теней? У Рода так разыгралась фантазия, что он даже подскочил, когда Ваби мягко ткнул его в бок.

– Погляди-ка вон туда, на дальнюю стену ущелья, – прошептал он. – Видишь свечение на ее верхнем крае?

– Луна, – ответил Род.

– Да, она восходит. Скоро ее свет проникнет в ущелье и осветит его целиком. Вот тут мы всё и увидим!

– Мне кажется, луна движется скорее параллельно ущелью, – сказал Род. – Гляди, как расширяется освещенный край. Думаю, тут будет светло довольно долго…

Он начал подниматься на ноги и вдруг замер. В третий раз за ночь во мраке прозвучал жуткий крик сумасшедшего. Теперь он доносился издалека – его источник был позади них, где-то на равнинах!

– Он прошел мимо нас! – воскликнул Ваби. – Проскользнул, а мы его даже не заметили!

Он вскочил и закричал от волнения так, что его голос многократно отразился от стен ущелья:

– Он прошел совсем рядом, и мы его не слышали!

Из сумрака раздался мрачный голос Мукоки:

– Ни один человек не быть на такое способен. Ни один человек… Не быть человек…

– Тихо! – поспешно воскликнул Род. – Наше время настало! Скорее тащите все к ручью! Безумец сейчас в полумиле от нас, наверху. Мы уберемся отсюда, покуда он не вернулся. Я готов скорее рискнуть посадить каноэ на камень, чем схлопотать еще одну золотую пулю!

– Я тоже, – подхватил Ваби.

И быстро, как будто от этого зависела их жизнь, трое друзей принялись за работу. Мукоки ковылял впереди со своей большой ношей, перешагивая с камня на камень, а за ним двое юношей тащили каноэ. Они еще с прошлого раза запомнили, как добраться до ручья, текущего по дну ущелья, и скоро уже стояли на его берегу. Мукоки сбросил рюкзак наземь и вошел в воду. Над южной стеной теснины как раз показался край полной луны и озарил старого индейца, стоящего по колено в быстром, шумном потоке.

– Не очень глубокий, – заметил Мукоки. – Камни…

– Тут нет камней, – возразил Род. – Я прошел по этому ручью вниз на полдесятка миль – его дно гладкое, как струганый пол. Подводных камней бояться нечего.

Род был очень доволен, что сам собой нашелся выход из опасной ситуации, в которую они угодили. Мукоки выровнял каноэ, придержал, пока все в него забрались, и сам сел последним, устроившись на своем любимом месте на корме, с которого было удобнее всего управлять легкой лодкой. В тот же миг течение подхватило каноэ и быстро понесло его по ущелью. Ваби, несколько раз взмахнув веслом, оставил попытки грести.

– Теперь все зависит от тебя, Муки, – сказал он. – Течение слишком сильное, мое весло бесполезно. Все, что ты можешь делать, – держать нос лодки прямо.

Лунный свет уже заливал все ущелье до самого дна. Видимость была отличная – долина ручья просматривалась чуть ли не на сто ярдов вперед.

С каждой минутой скорость потока возрастала, увеличивалась и его глубина. В какой-то миг Ваби опустил весло в воду и понял, что не достает дна. Взгляд Рода непрерывно скользил по берегам, выискивая приметы знакомых мест. Поток пронес их мимо места, где Род добыл серебристую лисицу, и юноша не преминул указать на это. По мере того как все выше поднималась луна, ее свет все ярче озарял проносящиеся мимо валуны и многочисленные ручьи, что стекали по стенам ущелья и вливались в основное русло. То и дело поток разбивался на множество рукавов, которые, пенясь и извиваясь, разбегались среди камней. В такие моменты Ваби и Род принимались работать веслами, чтобы помочь Мукоки удерживать каноэ прямо.

Внезапно Род издал приглушенный возглас, указав на груду огромных валунов, мимо которых их нес поток.

– Вон там я ночевал в ту ночь, когда мне приснились скелеты! – крикнул он. – Дальше я дороги не знаю! Будьте осторожны!

Словно в ответ Ваби сделал мощный выпад веслом, и черный бок скалы пронесся в полудюжине шагов от борта каноэ.

– Впереди темно, как в норе, и я слышу пороги! – закричал он. – Мукоки, к берегу! Скорее!

Раздался треск ломающегося дерева, и старый индеец издал предостерегающий возглас – у него переломилось весло. Род, тут же сообразив, что произошло, передал ему свое. Но потеря нескольких мгновений оказалась роковой. Берестяная лодка развернулась поперек течения, и сразу же послышался пронзительный крик Ваби:

– Водоворот! Быстро, вытащи ее на берег, вытащи!

Ваби и Мукоки принялись яростно грести, глубоко опуская весла в бурную воду. Но поздно! Они уже ничего не могли сделать. В сотне футов впереди порок сужался, прорываясь между двумя огромными валунами размером с дом. В просвете кипела в лунных лучах белоснежная пена. Через пару мгновений каноэ с пугающей скоростью пронеслось между этими скалами, и все потонуло в удушливом водяном тумане.

– Держитесь! – прорвался сквозь рев и шум воды голос Вабигуна.

Грохот потока наполнил все существо Рода; в водяной пене он не видел ничего, кроме собственных рук. Затем течение подхватило каноэ, со скоростью пули перебросило его через острый край порога, и путешественники оказались в спокойной воде. Тут они увидели водоворот.

Ваби не раз рассказывал своему другу о таких ловушках на горных потоках, особенно опасных в весеннее половодье. Водовороты грозили почти неминуемой гибелью тому, чья лодка попадала в их смертельные объятия. Здесь уже не было ревущего потока и водяной пены; в первый миг Роду показалось, что они угодили в неподвижный черный омут. Ни звука, ни ряби на воде – только на расстоянии нескольких десятков шагов он увидел белый центр водоворота. А затем его ушей коснулся звук, от которого кровь застыла в жилах, – слабое шипение между скал. То был звук подводного течения, которое понемногу затягивало каноэ в середину смертельной ловушки. В памяти юноши тут же возникла история, рассказанная ему когда-то Мукоки, – о том, как один индеец утонул в таком водовороте, так и не сумев оттуда выбраться, и его тело носило в нем кругами еще неделю…

– Выпрыгнем?! – воскликнул он, когда к нему вернулся дар речи.

– Держись за борт! – приказал Ваби, приподнимаясь в каноэ.

Сила потока, что выбросила их лодку через порог, пригнала ее почти к противоположному берегу. Однако, не достигнув его, каноэ замедлилось и поплыло по кругу, подчиняясь засасывающей силе водоворота.

– Держись крепче!

С этим возгласом Ваби быстро поднялся на ноги, с силой оттолкнулся и нырнул в черные воды. Род дико закричал и попытался вскочить, чтобы бездумно последовать за своим другом. Но яростное рычание Мукоки с кормы остановило его:

– Ты! Держаться за борт!

Каноэ резко дернулось, его нос зарылся в воду, корма завиляла. Стоявший на коленях Род едва не потерял равновесие. В тот же миг он увидел, что Мукоки встал в лодке, так же как перед этим Ваби. С криком «Держаться!» индеец тоже прыгнул в смертоносные воды водоворота.

И Род вцепился в борт лодки. Он понял, что эти команды предназначались ему, и только ему; он не ведал причин, но твердо верил, что действия его друзей не вызваны страхом или паникой. Но лишь когда высокий нос каноэ коснулся каменного берега и юноша оказался на безопасной суше – только тогда он наконец сообразил, что сделал Ваби.

Юный индеец пошел на отчаянный риск: привязав один конец веревки к каноэ, он нырнул к ближайшему берегу, зажав другой конец в руке, в тот самый миг, когда сила водоворота начала затягивать лодку к его центру. Прыжок на семь футов – и ноги юноши коснулись дна! Будь омут хотя бы на десять дюймов глубже, Ваби не выплыл бы и погиб, а вслед за ним – и все остальные.

Вабигун стоял весь мокрый, тяжело дыша. Лицо его в лунном свете казалось таким же бледным, как вогнутое белое пятно пены в центре водоворота.

– Вот это называется: побывал на пороге Царствия Небесного и вернулся обратно! – хрипло выдохнул он. – Муки, это был самый тонкий волосок, на каком мы когда-либо висели! Я еще ни разу так не сражался за жизнь…

Мукоки вытаскивал каноэ на галечную отмель. Род, все еще не до конца пришедший в себя, поспешил ему на помощь.

Переведя дух и оглядевшись, охотники за золотом обнаружили, что находятся в весьма интересной ситуации. Эта ночь выдалась полной волнений, опасностей, захватывающих приключений, и вот она, кульминация! Они сбежали от безумного охотника, пронеслись по бурной реке, едва не погибли в смертельной ловушке водоворота – и все это ради того, чтобы оказаться в тесной каменной тюрьме, где им предстояло остаться навечно – или, по крайней мере, пока не закончится половодье. Прямо над ними, окружая их с трех сторон, высились отвесные скалы. Единственный выход из каменного мешка был со стороны воды – там, где медленно кружился смертельный водоворот.

Даже Мукоки, оценив ситуацию, был впечатлен ее мрачным комизмом и усмехнулся себе под нос.

Ваби, глубоко сунув руки в карманы мокрых штанов, неторопливо оглядел каменные стены, поднял глаза на небо и перевел взгляд на Рода. Усмешка тронула его губы. Но когда он заговорил, лицо его было уже невесело.

– Вот бы тот безумец обрадовался, найдя нас здесь!

Мукоки прошелся вдоль каменных стен их природной тюрьмы. Отмель занимала около пятидесяти футов; в стенах не было заметно ни единой трещины, по которой могла бы подняться хотя бы белка. Старый охотник вернулся к юношам и с ворчанием сел наземь.

– Раз такое дело, может, поужинаем и ляжем спать? – предложил Род, у которого от голода сводило живот. – Сегодня ночью нам уж точно не угрожает нападение – ни зверя, ни человека!

Удовольствовавшись этим слабым утешением, охотники за золотом сытно поужинали холодной медвежатиной и отправились спать. Ночь выдалась очень теплой. Путешественники развесили мокрую одежду, чтобы она высохла к утру, завернулись в одеяла и заснули.

Когда рано утром Род открыл глаза, оба индейца уже не спали. Умываясь у края отмели, белый юноша с удивлением заметил, что все их вещи уложены в каноэ, как будто сразу после завтрака путешественники готовились как ни в чем не бывало продолжить плавание. Род вернулся к плоскому камню в середине их каменной тюрьмы, на котором был накрыт завтрак, и заметил, что Мукоки и его воспитанник находятся в необычайно приподнятом настроении.

– Кажется, мы скоро собираемся отчалить? – спросил Род, указывая в сторону каноэ.

– Так и есть, – подтвердил Ваби. – Мы проплывем через водоворот!

Род взглянул на него с откровенным недоверием, вызвав смех у молодого индейца.

– Мы попробуем пройти вдоль его края, – пояснил тот. – Пока ты спал, мы с Муки связали вместе все веревки, какие у нас только нашлись, даже ружейные ремни. Теперь у нас есть изрядный кусок веревки длиной около восьмидесяти футов. После завтрака мы покажем, как им пользоваться.

Быстро проглотив неаппетитный завтрак из поднадоевшей медвежатины, лепешек и речной воды, Ваби повел Рода к восточному краю отмели, вошел по колено в воду и указал на точку около скального выступа, примерно в шестидесяти футах вниз по течению.

– Если сможем добраться туда – считай, обошли водоворот, – сказал он. – Здесь, под скалой, довольно глубоко, но течение, похоже, несильное. Я верю, что мы справимся. А если эксперимент не удастся, то с веревкой нам ничего не угрожает.

Каноэ подтащили к восточному краю отмели и спустили на воду. Мукоки сел на свое место на корме, Рода посадили в передней трети.

– Греби только с левого борта, как можно сильнее и как можно быстрее, – напутствовал его Ваби. – Я останусь на берегу с веревкой. Если вас все-таки затянет в водоворот, то я смогу вытащить вас оттуда. Понял?

– Да, – пробормотал Род. – Но как ты-то сам…

– О, я доплыву, – бодро заявил Ваби. – Совершенно не возражаю против небольшого купания в водовороте после завтрака.

Мукоки мрачно ухмыльнулся, и Род больше не задавал вопросов. По команде Ваби он схватился за весло и принялся неистово грести, пока берестяная лодка не достигла безопасной точки напротив выступа скалы. Оглянувшись, Род увидел, что Ваби, обвязанный веревкой, уже стоит по пояс в воде. Не теряя времени, он нырнул, и водоворот сразу потащил его в одну сторону, а Мукоки и Род, натягивая веревку, – в другую. Словно огромную рыбу, они подтянули юношу к каноэ, и вскоре он тоже был в безопасности. Бо́льшую часть одежды Ваби оставил в каноэ, и после того, как он переоделся, путешественники были готовы продолжать путь вниз по ущелью. Обойдя по суше появившийся на пути порог, они вновь спустили лодку на воду в спокойном, широком месте.

– Если весь наш поход будет таким же увлекательным, как последние сутки, мы, пожалуй, не доберемся до золота, – сказал Ваби, когда их вынесло на середину реки. – Безумец, стремнина, водоворот, каменная тюрьма! Еще одного такого дня мы можем и не вынести!

– Слыхал поговорку «Беда не приходит одна»? – спросил Род. – Может, все наши беды свалились на нас одновременно, а дальше путешествие будет тихое, мирное и скучное?

– Ну-ну, – проворчал с кормы старый следопыт.

По крайней мере, в этот день оптимизм Рода был оправдан. Каноэ спокойно скользило вниз по течению. Река, принимая в себя многочисленные талые потоки с гор, становилась все шире, глубже и полноводнее. Изредка путешественникам угрожала торчащая на пути скала, зато в воде не было плавника.

Когда путешественники пристали к берегу, чтобы пообедать, они были полностью уверены в двух вещах: они очень далеко оторвались от безумца с золотыми пулями и заметно приблизились к первому водопаду. Яркие воспоминания о вчерашних приключениях постепенно вытесняло нетерпеливое ожидание шума воды впереди: ведь этот водопад был напрямую связан с поиском их сокровища!

На этот раз Мукоки устроил сытную трапезу, и понадобилось больше часа, чтобы съесть все, что он приготовил. Когда они снова вышли на воду, Муки пересел на нос каноэ. Он всматривался и вслушивался, а взгляд его черных глаз непрерывно обегал скалистые стены ущелья. Часа через два он издал радостный возглас и поднял руку в предупреждающем жесте. Все трое прислушались. Сквозь непрерывный шум потока отчетливо пробивался глухой грохот падающей воды!

Все мысли о безумце были выкинуты из головы. Они нашли водопад, обозначенный на берестяной карте сокровищ, – первый из трех, которые приведут их к золоту! Ваби издал восторженный вопль, эхом разнесшийся по ущелью, и Род присоединился к нему, заорав изо всех сил. Мукоки поддержал их ликование, хихикая в своей кудахтающей манере. Затем он сделал Ваби знак направить каноэ к берегу.

– Дальше идти волоком, – сказал он. – Течение тут уже быстрый, может затянуть в водопад.

Следующие двести-триста ярдов друзья прошли берегом, с каноэ на плечах. Грохот воды становился все громче. Как и говорил Мукоки, побывавший здесь на разведке зимой, это был маленький водопад – скорее, скальный уступ высотой не более двенадцати футов. Но сейчас над ним с громоподобным ревом несся бешеный поток. По еле заметной тропинке путешественники обошли водопад и спустились вниз, к спокойной воде.

Хоть с утра они преодолели более сорока миль пути, это был легкий, приятный, интересный день. Быстрое течение позволяло гребцам расслабиться; и завораживало чередование величественных пейзажей в этом удивительном проломе между горными хребтами.

Ближе к вечеру ущелье повернуло. Теперь оно вело не на северо-восток, а точно на север. В этом месте, у изгиба русла, нашлось идеальное место для лагеря – обширная отмель, покрытая ровным белым песком и вся усыпанная сухим плавником.

– Занятное место, – заметил Ваби, вытаскивая лодку на берег. – Похоже на…

– Озеро, – буркнул Мукоки. – Здесь давным-давно быть озеро.

– Ручей нанес сюда столько песка, что здесь образовалась сухая отмель, – добавил Род, озираясь.

Ваби прошел несколько шагов вглубь отмели. Вдруг он сдавленно вскрикнул и замахал руками, призывая товарищей подойти к нему. Что-то в его резких жестах заставило его спутников бросить все и бегом устремиться к молодому индейцу. Когда друзья приблизились, Ваби молча указал на песок. На нем отчетливо отпечатался след босой ноги.

Не в ботинке, не в мокасине – нога была такой же голой, как та рука, которой Ваби осторожно коснулся следа.

Оглядевшись, друзья вскоре обнаружили вокруг сотни подобных отпечатков. Казалось, здесь недавно танцевало целое голоногое племя!

А Род, случайно взглянув на кучу пла́вника, заметил еще кое-что – и молча указал на свое открытие товарищам, такой же бледный от возбуждения, каким был нашедший отпечаток стопы Вабигун.

Глава XIII

Третий водопад

Друзья быстро присоединились к Роду. Он услышал за спиной мягкий звук взведенного курка револьвера Ваби и резкий, злой щелчок предохранителя винтовки Мукоки.

Из-за кучи пла́вника в небо тянулась прозрачная, еле заметная струйка дыма!

– Кем бы ни были эти люди, они, конечно, видели и слышали нас, – тихо сказал Ваби, после того как они целую минуту простояли неподвижно.

– Если только они не ушли отсюда раньше, – добавил Род.

– Держи глаз открытый, – остерег Мукоки, когда они начали осторожно красться в сторону струйки дыма. – Не знать точно, где они.

Он первым взобрался на кучу пла́вника, взглянул вниз и издал громкий хрюкающий звук. Дым тянулся из-под обугленного бревна, перевернутого и наполовину присыпанного песком и пеплом. При виде этого бревна друзьям сразу стало все понятно. Тот, кто засыпал костер, ушел, но рассчитывал сюда вернуться. Отмель около костра была усеяна отпечатками голых ног, а возле одного из обугленных концов бревна валялись обглоданные кости. Мукоки поднял их по очереди и внимательно изучил. Пока Род и Ваби озирались, почти ожидая нападения босоногой орды дикарей, старый индеец уже пришел к определенным выводам. Позвав товарищей, он указал им на следы на песке и произнес:

– Один и тот же нога. След много – человек один.

– Невозможно! – воскликнул Ваби. – Тут же все истоптано.

Мукоки хмыкнул и опустился на колени:

– Ты видеть? Его большой палец быть сломан – когда-то давно. Один след, один человек.

Ваби, стыдясь собственной невнимательности, склонился над отпечатками. Да, Мукоки был совершенно прав. Сустав большого пальца правой ноги незнакомца был на полдюйма вывернут наружу – явная примета, которой был отмечен каждый второй след. Не успели оба юноши убедиться в правильности вывода Мукоки, как их ожидало еще более поразительное открытие.

– Мясо не готовить, – сказал старый индеец, указывая на кости у костра. – Есть сырым.

– Боже мой! – ахнул Род.

Ваби, который начал понимать, что все это могло означать, выразительно посмотрел на друга:

– А не наш ли это сумасшедший?

– Вполне может быть! Что же, он был тут вчера?

– Или позавчера, – предположил Ваби. Затем он повернулся к Мукоки и спросил: – Зачем же ему костер, если он не готовит мясо?

Мукоки пожал плечами и ничего не сказал.

– Ну, может, оно просто не пропеклось, – заметил Род, оглядывая кость с прилипшими к нему ошметками сырого мяса. – Может, он только слегка обжаривал мясо снаружи.

Старый индеец утвердительно кивнул, соглашаясь с таким предположением, и принялся изучать другой конец кострового бревна.

Там виднелись два камня, один круглый, другой гладкий и плоский. Мукоки оглядел их, и вдруг у него вырвалось крепкое словцо, которое он использовал лишь тогда, когда ему не хватало других слов во всех известных ему наречиях.

– Парень – бешеная собака – делать тут пули! – воскликнул он, поднимая плоский камень. – Смотрите, золото!

Юноши поспешили к нему.

– Золото – тут! – взволнованно повторял Мукоки.

Середина плоского камня была покрыта сверкающей золотистой пленкой. Ее вид сразу все объяснил. Пользуясь круглым камнем вместо молотка, несчастный безумец придавал пулям форму, обивая их со всех сторон на плоском камне. Сомнений не осталось – они оказались в обиталище безумца. Но ведь не далее как вчера он был в пятидесяти милях позади… Интересно, где он сейчас? Тлеющее под пеплом бревно доказывало, что он планировал вернуться – причем скоро. Ходит ли он по ночам? Может быть, он уже где-то рядом?

– Он бегает как зверь, – тихо сказал Ваби. – Как знать, может, он вернется сегодня ночью!

Мукоки помотал головой.

– Зимой на снегоступах идти до водопад два дня, – сказал он, имея в виду свою разведывательную экспедицию к первому водопаду. – По скалам сейчас – три дня, больше!

– Если Мукоки спокоен на этот счет, то я тем более, – заявил Род. – Можем встать на ночь лагерем вон там, за пла́вником, подальше от берега.

Ваби не возражал, и вскоре было обустроено место для ночевки. Как ни удивительно, но, обнаружив отпечатки ног на песке, кострище, обглоданные кости и следы изготовления золотых пуль, Мукоки полностью утратил страх перед загадочным обитателем ущелья. Теперь он всецело уверился, что они имеют дело не с потусторонним духом, а с обычным человеком, почему-то ставшим «бешеной собакой», и старого индейца разбирало любопытство. Уверенность следопыта в том, что безумец не появится, успокоила его товарищей. Все трое рано легли спать, и ночью их ничто не потревожило.

На следующий день утром трое охотников за золотом снова отправились в путь. Однако, после того как ущелье свернуло к северу, окружающая местность разительно изменилась. Каменные стены уже через несколько миль превратились в зеленеющие склоны холмов, перемежающихся обширными долинами. По берегам начали появляться дикие животные; пару раз путешественники заметили лосей и карибу. Несколько месяцев назад, во время охотничьей экспедиции, вид дичи привел бы друзей в восторг, но теперь они даже не вспомнили о винтовках. В то утро они отплыли с твердым намерением достичь второго водопада до наступления сумерек, и замедлившееся течение потока, ставшего уже довольно большой рекой, не радовало, а огорчало их. Согласно карте, второй водопад находился чуть больше чем в пятидесяти милях от лагеря безумного охотника. Когда зашло солнце, до нужного места оставалось еще около пятнадцати миль.

В ту ночь волнение не давало Роду спать. Как ни старался, он не мог изгнать из головы навязчивые мысли о загадочной золотой жиле. Завтра они найдут второй водопад, а потом и третий – и вот оно, сокровище! То, что его может там и не оказаться, что прошло более полувека и время могло стереть все следы, ни на миг не поколебало его уверенности.

Утром он проснулся первым и первым сел в каноэ. По пути его уши ежеминутно пытались уловить отдаленный звук падающей воды. Но проходили часы, и ничего не менялось. Наступил полдень. Они проделали двадцать пять миль вместо пятнадцати. Где же водопад?!

Вечером, когда после ужина они вновь отчалили от берега, начал беспокоиться уже и Вабигун. Род снова и снова доставал карту и вычислял расстояние по чертежу Джона Болла, убитого англичанина. Нет же, второй водопад должен быть где-то здесь! И все же вечером, прикинув расстояние, они поняли, что прошли на целых тридцать миль дальше, чем сулила карта. Может, они все-таки не разгадали ее секрет?

Опасения начали понемногу проникать в душу Рода. Те двое, что погибли в драке в старой хижине, возвращались из диких мест к цивилизации. Они несли с собой мешочек золота, чтобы обменять его на припасы. Разве стали бы они раскрывать секрет своего сокровища, нарисовав путь к нему на берестяной карте? Не было ли какого-нибудь тайного ключа, известного только им двоим?

Мукоки, взяв винтовку, ушел куда-то по равнине. А Род и Ваби, поужинав медвежатиной, еще долго сидели у костра, пили кофе и разговаривали. Вдруг из темноты ниже по течению донесся выстрел – а за ним еще два или три подряд. Затем, после паузы, раздались еще два.

– Это знак! – вскакивая на ноги, воскликнул Ваби. – Мукоки зовет нас!

Он схватил ружье и разрядил весь магазин в воздух.

– Слушай!

Еще не угасло эхо, как издалека снова послышались выстрелы Мукоки.

Не говоря ни слова, юноши вскочили, подбежали к берегу и забрались в каноэ.

– Он в паре миль ниже по течению, – сказал Ваби. – Любопытно, в чем там дело.

– Могу только предположить, – проговорил Род дрожащим от волнения голосом. – Он нашел второй водопад!

Его слова сразу придали силы их усталым рукам, и каноэ полетело вниз по течению. Пятнадцать минут спустя раздался еще один выстрел с берега – до него осталось не более четверти мили, и Ваби просто громко крикнул. В ответ раздался знакомый клич Мукоки, но, прежде чем друзья увидели своего старшего товарища, их ушей достиг глухой приглушенный шум, наполнивший радостью их сердца. Это был рокот водопада! Юноши разразились криками радости, будившими эхо в ночной темноте, а Мукоки звал их, указывая, куда причалить. Он встретил товарищей на берегу и помог высадиться.

– Эта большой, – улыбаясь, сказал он. – Много шум, много быстрый вода!

– Ура! – в двадцатый раз заорал Род, подскакивая от возбуждения.

– Ура! – подхватил Ваби.

А Мукоки широко ухмылялся и кудахтал, потирая морщинистые руки.

Когда они немного успокоились, Ваби со смехом сказал:

– Похоже, этот Джон Болл был так себе картографом, да, Род?

– Или, наоборот, хитрым парнем, – возразил Род. – Зачем ему понадобилось указать на карте водопад в пятидесяти милях от того места, где он реально находится?

– Ты о чем? – не понял Ваби.

– Я подозреваю, что третий водопад окажется очень близко ко второму, – ответил Род. – И если мои подозрения подтвердятся и окажется, что Джон Болл сделал это нарочно, – что ж, значит, у него была на то серьезная причина! Кого он хотел сбить с пути, внося ошибки в карту? Уж не своих ли товарищей, ушедших за припасами в цивилизованные места?

– Муки, сколько мы прошли с начала пути? – спросил Ваби.

– Три раза как до первый водопад, – быстро ответил индеец.

– Значит, мы прошли по реке около ста пятидесяти миль за три дня и одну ночь. Если эти оценки правильны, то, судя по карте, нам осталось около ста миль.

– Не больше двадцати пяти, – уверенно сказал Род. – Предлагаю развести костер, поужинать и лечь спать. Держу пари, завтра начнется охота за золотом!

На следующий день путешественники встали затемно. Позавтракав в свете костра, они вышли на воду, и, когда взошло солнце, они уже час как были в пути. Близость цели воодушевляла их и придавала сил. Безумный охотник с его золотыми пулями был прочно забыт; все помыслы троих устремились к их тайному сокровищу. Когда-то Рода ужасало само предположение, что безумец нашел золото первым и его пули как раз оттуда, – но сейчас он даже не думал об этом. Его уверенность в том, что третий водопад уже совсем близко, передавалась друзьям и наполняла их мысли напряженным ожиданием.

Прошлой ночью Мукоки сделал себе новое весло, и теперь гребли все трое.

Рано утром молодой лось позволил охотникам за золотом приблизиться к себе почти на сто ярдов. Но они проплыли мимо, даже не попытавшись достать ружья, хотя у них кончалось мясо, ведь охота означала потерю времени.

Несколько часов спустя местность начала резко меняться. С запада и востока сходились горные хребты, пока река снова не оказалась заключена меж двумя каменными стенами. Поток опять стал у́же и быстрее; черные безжизненные скалы нависали прямо над головой путешественников. Где-то в высоте, по краю пропасти, росли сосновые боры, отбрасывая густую тень и временами полностью закрывая солнечный свет. Эта пропасть была еще глубже и мрачнее, чем предыдущая. В самом низу, у воды, царил тяжелый, безмолвный сумрак. Здесь не было слышно птичьего щебета, а каждое слово, даже произнесенное самым тихим шепотом, звучало неестественно отчетливо. Однажды Род заговорил в полный голос. Тут же покатилось эхо, отражаясь от стен и поднимаясь куда-то ввысь, превращая голос юноши в жутковатый крик. Сейчас друзья не гребли – лишь на корме Мукоки шевелил рулевым веслом, – и беззвучное течение быстро несло их вдаль. В угрюмых сумерках лицо Рода казалось призрачно-белым, Ваби с Мукоки напоминали бронзовые силуэты. Будто какая-то таинственная сила запрещала им говорить, а позволяла лишь смотреть вперед, напрягая глаза в темноте. Быстро бились сердца, и кровь бурлила в жилах.

И вот откуда-то издалека донесся звук, похожий на еле слышный шепот. Он напоминал нежный шелест легкого ветра в сосновых кронах на вершине пропасти. Но ветер накатывает волнами, поднимается и затихает, словно кто-то вдалеке мягко берет аккорды, а этот шепот звучал ровно, незаметно нарастая, наполняя собой все пространство. Иногда он пропадал, заглушенный плеском воды, но затем снова возвращался. Наконец звук стал настолько отчетливым, что Вабигун, долгое время к нему прислушивавшийся, повернулся к друзьям и молча взглянул на них горящими глазами. Те будто одновременно прочитали его мысли. Сердце Рода застучало как барабан. Он тоже догадался: этот шепчущий звук, наполняющий пропасть, был шумом третьего водопада!

– Впереди водопад, – раздался в тишине скрипучий голос Мукоки с кормы.

Ваби что-то прошептал в ответ. На этот раз не было радостных воплей. Нечто разлитое между черными стенами этой пропасти как будто требовало соблюдения тишины. И чем громче становился рокот водопада, тем тише вели себя путешественники. Уже в нескольких сотнях ярдов впереди находилось сокровище, найденное более полувека назад тремя людьми, которые отдали ради него свои жизни. Здесь, между черными стенами, что стояли на страже этого сокровища, казалось, витали духи мертвецов. Где-то совсем рядом был убит Джон Болл. Род легко мог представить, что на песчаной тропе вдоль ущелья они встретят следы людей, чьи скелеты они нашли в старой хижине.

Мукоки молча присмотрел место и подвел каноэ к берегу. Не говоря ни слова, трое охотников выбрались на землю и с ружьями в руках медленно пошли вдоль ручья. Вскоре вода закипела между валунами, и Род понял, что они приблизились к водопаду. В сотне ярдов впереди, в конце ущелья, уже поднимался белый водяной туман. Ваби первым направился туда, легко перескакивая с камня на камень. Его ноги в мокасинах, казалось, сами выбирали, куда ступить. Род и Мукоки осторожно следовали за ним.

Вскоре они остановились на краю большой скалы. Лица их тут же стали мокрыми от холодных брызг. Затаив дыхание, они поглядели вниз. Третий водопад был невелик – Ваби оценил его высоту в сорок футов. Однако в сумерках сверху он казался мрачной, темной бездной. По обеим сторонам его высились отвесные скалы, у подножия которых росли ели и кедры. А дальше стены ущелья широко расходились в стороны, образуя долину, и река, разливаясь, убегала по ней вдаль, клокоча и пенясь среди скользких окатанных камней.

Где-то там и таилось то сокровище, к которому привела их берестяная карта! Где же оно скрывалось? Среди этого каменного хаоса, через который прорывалась река? В какой-нибудь сырой пещере на склонах гор, тщательно спрятанное золотоискателями полвека назад? В конце концов, найдут ли они его?!

У Рода перехватило дыхание. Он бросил взгляд на Вабигуна. Тот, с горящими от возбуждения глазами, протянул руку, указывая на что-то внизу:

– Вон – хижина! Та самая, которую построили Джон Болл и французы! Вон она, под кедрами, в тени той мрачной горы. Боже мой, Муки, Род, неужели вы не видите ее?!

Глава XIV

Записка из старой жестяной коробки

Постепенно в сумраке под деревьями Род разглядел какую-то тень. Сперва она была больше похожа на огромный камень, но, приглядевшись, Род испустил взволнованный крик. Острые глаза Вабигуна в самом деле обнаружили хижину, указанную на карте! Чем это еще могло быть, кроме как домом в глуши, построенном тремя искателями приключений – Анри Ланглуа, Пьером Плантом и Джоном Боллом?

Радостный возглас Рода как будто снял заклятие молчания с Ваби и Мукоки, и через миг пропасть взорвалась пронзительными воплями ликования. Пока юноши будили эхо в окрестных горах, Мукоки, посмеиваясь в своей манере, уже пробирался по краю пропасти, пытаясь найти какую-нибудь годную для спуска вниз трещину. Друзья решили было, что им придется сначала подняться на гору, но тут Мукоки заметил торчащий над краем обрыва, белый от старости, давно высохший кедровый ствол.

– Может быть, мы спуститься тут, – сказал он, пожатием плеч давая понять, что это не так уж просто.

Род оглядел сухое дерево. Добраться до него не представляло труда, и вскоре белый юноша уже стоял на краю обрыва, готовясь спускаться. Мертвый кедр был совершенно лишен коры, что Рода, занятого лишь мыслями о хижине, даже не удивило. Закинув винтовку за плечо, он ухватился за голый ствол и, прежде чем прочие успели пожелать ему удачи, сполз по скале вниз. Ваби сразу последовал за ним. Вскоре оба достигли земли и поспешили к хижине. На полпути Ваби остановился.

– Это несправедливо, – сказал он. – Надо дождаться Мукоки.

Они оглянулись и увидели, что индеец спустился, но все еще возле кедра. Он стоял на коленях около корней мертвого дерева, словно что-то искал под ними. Затем он выпрямился и провел обеими ладонями по стволу так высоко, насколько смог дотянуться. Заметив, что юноши наблюдают за ним, Мукоки быстро подошел к ним. Проницательный Вабигун сразу же догадался, что старый следопыт совершил какое-то открытие.

– Что ты там нашел, Муки?

– Ничего, – проворчал индеец. – Забавный дерево.

– Гладкое, как медный пожарный шест, – добавил Род, не заметивший ничего особенного в словах Мукоки. – Слушайте!

Он остановился так резко, что на него налетел Вабигун.

– Ты слышал?

– Нет…

На несколько мгновений все замерли в полной тишине. Мукоки стоял позади юношей, и если бы они оглянулись, то увидели бы, что он держит ружье на изготовку, а в его черных глазах светится не только любопытство.

До хижины оставалось около двадцати шагов. Она выглядела такой старой, что Род невольно поразился: как такой домик выдержал суровые бури и снегопады минувшей зимы? На его крыше густо росли молодые деревца, бревна в стенах прогнили насквозь. Окон не было, а на месте двери росло дерево в обхват толщиной. Оно почти перекрывало вход, через который много лет назад покинули дом его таинственные обитатели. Не доходя до хижины полудюжины шагов, Мукоки мягко положил руку на плечо Ваби, призывая того остановиться. Род заметил это движение и обернулся. На лице индейца появилось странное выражение, словно он был чем-то поражен до глубины души и не верил своим глазам. Он молча указал на дерево, растущее перед дверью, на крошащиеся бревна стен…

– Красная сосна, – сказал он, глядя на дерево. – Эта хижина тут не меньше сорок лет!

В его голосе звучало благоговение. Род схватил Ваби за руку. Он сразу подумал о другой старой хижине – той, где они нашли скелеты. Ту хижину они привели в порядок и даже перезимовали в ней, хоть она и была построена полвека назад. Но этот дом было уже не починить. Роду казалось, что не десятилетия, а века прошли с тех пор, как хижина была заброшена. Вслед за Ваби он заглянул в дверной проем. Внутри царил полный мрак. Но по мере того как их глаза привыкали к темноте, юноши стали различать очертания стен. Больше тут не было ничего. Ни стола, ни стульев, как в той, другой хижине, никаких следов житья. Хижина была совершенно пуста.

Шаг за шагом юноши обследовали заброшенный дом. Мукоки стоял у порога с винтовкой в руках. Оставшись на улице один, он щелкнул предохранителем, быстро обошел хижину, не отрывая глаз от земли, а затем вернулся к водопаду. Когда друзья вышли из хижины, они увидели старого индейца возле мертвого дерева – он ползал по земле, как животное, напавшее на след.

– Гляди, – прошептал Ваби, заставляя своего товарища пригнуться.

Они стояли в тени, и Мукоки не заметил их. Встав на ноги, он подошел к стволу сухого кедра, поднял руки и снова начал оглаживать его ладонями.

– Пойду-ка я тоже взгляну на это дерево, – прошептал Ваби. – Оно прямо-таки не дает покоя Мукоки. Ты со мной?

Ваби вышел из-под деревьев и направился к водопаду, но Род не последовал за ним. Он решительно не понимал своих товарищей! Долгие недели и месяцы они представляли себе, как отыщут третий водопад. И вот они здесь, великое сокровище, за которым они сюда шли, преодолевая все невзгоды, совсем рядом, а его друзей интересует только какая-то старая засохшая колода! Сердце Рода прямо-таки разрывалось от волнения. Сам воздух этой хижины был напоен предвкушением открытий. Полвека назад тут жили те самые люди, которые нашли золото. Возможно, именно здесь пролилась кровь Джона Болла… Да, золото, а не старое дерево не давало покоя Роду. Где же оно?! Эта хижина должна была дать им хоть какую-то подсказку – и уж точно здесь было больше шансов ее получить, чем возле облезлого кедрового ствола.

Род поглядел, как Мукоки и Ваби теперь уже вдвоем ползают у корней дерева. «Верно, нашли следы медведя или рыси», – подумал он. Его внимание привлекла лежавшая неподалеку поваленная красная сосна. Род отломил несколько смолистых веток, чиркнул спичкой и скоро, держа над головой этот самодельный факел, снова зашел в сырой мрак хижины.

Представшее его взгляду зрелище поначалу разочаровало Рода. Хижина была в самом деле совершенно пуста. Глаза юноши скользили по голым стенам, пока вдруг не заметили нечто темное. Это была небольшая, не длиннее фута, полка в дальнем углу. А на ней что-то лежало! В пляшущем свете факела Род увидел, что это маленькая жестяная коробка, почерневшая и проржавевшая за долгие годы. Дрожа, Род взял ее в руки. Коробочка показалась ему очень легкой: вероятно, она была пуста либо в ней осталась пыль от табака Джона Болла… Возглас удивления вырвался у Рода. Он держал в руках, вероятно, единственный предмет, переживший десятилетия в глуши, – но где же все остальные? Где ведра, чайники, сковородки, кастрюли, чашки и другая утварь, принадлежавшая когда-то трем старателям?

Род вернулся к двери. Ваби и Мукоки все еще возились у мертвого кедра. Даже свет в хижине не привлек их внимания. Отбросив факел, Род сорвал крышку с жестяной коробки. Что-то выпало оттуда с тихим шорохом. Нагнувшись, Род поднял с земли маленький, свернутый в трубочку лист бумаги. Он казался таким же выцветшим и ветхим, как и жестяная коробка, края его крошились. Но когда Род осторожно, как прежде драгоценную бересту, развернул его, то увидел внутри белую бумагу, покрытую строчками букв и цифр. В следующий миг он испустил пронзительный вопль. Ваби и Мукоки, обернувшись, увидели, что их товарищ несется к ним, крича и чем-то размахивая.

– Золото! – орал он. – Золото, ура!

Почти плача от волнения, он протянул индейцам бумажный свиток:

– Я нашел его в хижине, в жестяной коробке! Смотрите, почерк Джона Болла! Тот же, который был на карте… Я нашел его в коробке…

Ваби взял свиток и развернул его. Его сердце забилось быстрее и дыхание участилось, когда он увидел записи. Несколько расплывшихся, но вполне разборчивых строк и какие-то цифры. Заголовок гласил:

Отчет за месяц работы: Анри Ланглуа, Пьер Плант, Джон Болл. Тридцатое июня 1859 года.

Ниже было написано следующее:

Работа Планта: самородки 7 фунтов 9 унций; золотой песок 1 фунт 3 унции.

Работа Ланглуа: самородки 9 фунтов 13 унций; золотого песка нет.

Работа Болла: самородки 6 фунтов 4 унции; золотой песок 2 фунта 3 унции.

Всего: 27 фунтов.

Доля Планта: 6 фунтов 12 унций.

Доля Ланглуа: 6 фунтов 12 унций.

Доля Болла: 13 фунтов 8 унций.

Раздел совершен.

Вабигун негромко зачитал все это вслух. Затем он поднял глаза на Рода, а потом они вместе посмотрели на Мукоки, который так и сидел на корточках у корней мертвого кедра.

– Что ж… – сказал Ваби. – Сомнений больше нет: мы в правильном месте!

– Золото где-то здесь, – дрожащим голосом подхватил Род. – Оно, оно…

Не в силах совладать с волнением, он устремил взгляд наверх, к мрачным стенам ущелья, к гремящему весеннему водопаду, и, протянув руку туда, где яростно пенилась его белая шапка, воскликнул:

– Оно там!

– В реке?

– Да! Где бы еще французы и Джон Болл нашли чистые самородки? Не из скал же они их вырубали! И золотой песок обычно находят именно в подобных ручьях. Нет сомнения, золотая жила там!

Оба индейца встали и вместе с Ваби подошли к берегу ручья.

– Ручей здесь становится все шире, – сказал Род, – и все мельче. Не поверю, что его глубина больше четырех футов. Как думаете…

Он запнулся, видя, что Мукоки вернулся к мертвому дереву.

– …как думаете, не подняться ли к нашему каноэ за едой и сковородками?

Вспышка энтузиазма, вызванная записями из жестяной коробки, быстро угасла, и Род не мог не заметить, что голый ствол кедра вызывает у его друзей-индейцев куда больше интереса. Подавив разочарование, он подошел к ним, желая понять, что их так занимает. То, что он заметил, разглядев сухой кедр, его поразило. С дерева не просто облетела вся кора – оно казалось полированным и блестело, словно вощеный столб. На миг Род позабыл о находке, о золоте и древней хижине. В полном недоумении он смотрел то на столб, то на Мукоки, пока последний, пожав плечами, не выдал:

– Очень ровный, очень красивый!

– Слишком ровный, чтоб его черти побрали! – без тени юмора добавил Ваби.

– Что это значит? – спросил Род.

– Это значит, – ответил его друг, – что сухой кедр уже много лет используется как лестница, ведущая наверх из ущелья и обратно. Будь это медведи, тут остались бы следы от когтей, а рысь бы и вовсе исполосовала дерево в труху. Только одно живое существо не оставляет следов, лазая вверх-вниз по столбу…

– Проклятье… – пробормотал Род.

– …это человек, – закончил Ваби. – Тот, кто сотни и тысячи раз спускался и поднимался по этому дереву, так что отполировал его. Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Ответ пришел к Роду сразу же. Теперь он понимал, почему этот сухой ствол отвлекал его друзей от поисков золота. Румянец понемногу сошел с его щек, по спине пробежала дрожь.

– Безумный охотник!

Ваби кивнул. Мукоки хмыкнул, потирая руки.

– Золото для пуля идти отсюда, – сказал он. – Парень – бешеная собака – очень быстрый. Мы сейчас лезть наверх, забирать каноэ, рубить дерево!

– Это самая длинная твоя речь за последние полчаса, – отозвался Ваби, – а еще – очень хорошая идея! Спустим каноэ, а потом порубим этот сухостой на дрова! Когда чокнутый вернется и обнаружит, что лестница исчезла, он наверняка взвоет на весь лес, и вот тогда мы решим, что с ним сделать…

Недолго думая, Ваби принялся карабкаться вверх по стволу и через пару минут уже стоял на краю обрыва.

– Дерево скользкое, словно смазанное жиром! – крикнул он сверху. – Род, спорим, что ты не сможешь взобраться?

Однако Род взобрался – после многих попыток, полностью обессиленный. Когда Ваби подал ему руку, он с трудом перевалил через край и долгое время лежал, пытаясь отдышаться. Мукоки взобрался без особых усилий. Взяв с собой только револьверы, друзья пошли за каноэ и в один заход перенесли его к «лестнице». С помощью веревок рюкзаки с припасами и вслед за ними само каноэ были спущены вниз. А затем Мукоки взял топор и на глазах друзей быстро срубил мертвое дерево.

– Вот так! – проворчал он, когда с последним взмахом топора сухой ствол рухнул и развалился на куски от удара о скалы. – Слишком высокий, чтобы прыгать!

– Зато оттуда очень удобно стрелять, – заметил Ваби. – Давайте-ка разобьем лагерь подальше от этого обрыва!

– Но сперва надо провести разведку, – подал голос Род, отвязывая сковородку от одного из рюкзаков. – Друзья, первое, что нам надо сделать, – слегка промыть дно этой речки!

И он тут же направился к ручью. Ваби, со второй сковородкой в руках, поспешил за ним. Мукоки проводил их взглядом, ухмыльнулся и занялся приготовлением ужина.

Выбрав место, где течением намыло длинную полосу смешанного с галькой песка, друзья принялись за работу. Род никогда прежде не промывал золотой песок, но ему рассказывали, как это делается. И теперь его охватил жгучий азарт охотника за сокровищами, когда тот твердо верит, что золотая жила не просто рядом – а вот, прямо под ногами! Зачерпнув сковородкой большую порцию песка вместе с гравием и водой, он принялся плавно трясти посудину взад-вперед, пока вода не помутнела. Тогда Род вылил воду, зачерпнул еще и снова возобновил тряску. Эту процедуру он повторил несколько раз, пока из песка не был вымыт весь ил и вода не стала прозрачной. Минут через пятнадцать вместо примерно трех горстей песка в сковородке осталась одна. Но как Род ни ворошил ее, золотые частицы не попадались. Один раз он было радостно вскрикнул, когда что-то сверкнуло среди песка, – и сразу понял, что ошибся. Ему попалась всего лишь частичка слюды.

Пристыженно умолкнув, Род возобновил попытки. Но так и не намыл ни крошки золота. Он поглядел на Ваби. Молодой индеец сидел на корточках, склонив голову и повернув сковородку боком к солнцу. Не поднимая глаз, он окликнул Рода:

– Нашел что-нибудь?

– Нет. А ты?

– Нет… Или да. Но я не уверен, что это золото.

– Как оно выглядит?

– Отливает желтым, но твердое как камень.

– Это слюда, – сказал Род.

Ни один из юношей, разговаривая, не поднял глаз. Род кончиком ножа разрывал мокрый песок с дотошностью, которая насмешила бы опытного золотоискателя. Спустя несколько минут Ваби подал голос:

– Род, погляди, какую забавную штуку я нашел! Не будь она такой твердой, я бы поклялся, что это золото. Взглянешь?

– Это слюда, – отрезал Род, как раз обнаружив еще одну крупинку «золота дураков» в своей сковородке. – Ее тут полно!

– Никогда не видел слюду в самородках, – пробормотал Ваби, склоняясь над посудиной.

– В самородках?! – Род подскочил, словно кто-то уколол его в спину булавкой. – Какого она размера?

– Примерно как горошина. Большая горошина!

Ваби не успел договорить, как Род уже подбежал к нему:

– Слюда не бывает в самородках! Где?!..

Посередине сковороды Ваби лежал желтый самородок, гладкий, обточенный водой. Когда Род взял его в руки, его глаза расширились и он присвистнул:

– Ваби, мне стыдно за тебя! Слюда легкая и слоистая – а это круглый самородок, и он тяжелый!

Из кедровой рощи позади старой хижины раздался голос Мукоки, зовущий юношей к ужину.

Глава XV

Сокровище в котле

Несколько мгновений после слов Рода и оклика Мукоки Ваби сидел, не в силах шевельнуться.

– Но это же не золото? – с глубоким сомнением проговорил он.

– Самое что ни на есть золото! – воскликнул Род. С нарастающим возбуждением он добавил: – Да, самородок твердый, но смотри, кончик твоего ножа оставил на нем заметную царапину. Он весит четверть унции! Там есть еще такие же «горошины»?

Род опустился на колени рядом с Ваби и они, низко склонившись над сковородкой, принялись взволнованно просеивать песок. Вскоре сзади подошел Мукоки. Род протянул ему самородок и встал на ноги.

– Друзья, все подтвердилось. Мы на правильном месте! Давайте же трижды прокричим «ура» в честь Джона Болла и его старой карты и пойдем ужинать!

– Ужинать – да, но кричать не будем, – сказал Вабигун. – Или прокричим потихонечку, шепотом. Слышали, как гулко звучали наши голоса в ущелье? Думаю, тут любой крик разнесется на десятки миль!

Мукоки выбрал для лагеря место на опушке кедровой рощи. Трое путешественников собрались вокруг плоского камня, на котором был накрыт ужин.

– Для вдохновения, – сказал Ваби, положив желтый самородок на середину импровизированного стола.

Это украшение весьма помогло друзьям покончить с ужином вдвое быстрее, чем обычно. После еды Мукоки присоединился к своим молодым друзьям, и промывание песка на реке возобновилось с тем трепетом и лихорадочным ожиданием, которое поймут лишь те, кто сам искал золото. Те, кому знакома погоня за этим блуждающим огоньком всех племен и народов, знают, как вскипает кровь и туманится мозг старателя, когда он опускает лоток в золотоносный ручей, в котором надеется найти сокровище, спрятанное самой природой. Когда Родерик Дрю – дитя цивилизации, где доллар дает силу и власть, – вернулся к захватывающей работе, сулившей ему состояние, он был словно в полусне. Ни на миг не допускал он мысли, что найденные Вабигуном самородки окажутся каким-то другим минералом. Ему казалось, что золото вокруг него повсюду, в песке и гравии, прямо под ногами! Оно на песчаной отмели, оно в ручье, среди камней, под кипящим водопадом и в скальной породе! Оно везде! За один месяц работы Джон Болл и его приятели собрали здесь двадцать семь фунтов золота – в сумме на семь тысяч долларов! Род нетерпеливо зачерпнул сковородкой новую порцию песка. Рядом слышалось дыхание его друзей и шуршание песка в их посудинах, и больше ничего.

Первые минуты поиска прошли в тишине. Кто же первый воскликнет: «Нашел»? Тянулось время: десять, пятнадцать минут, – но Роду ничего не попалось, как и его друзьям. Высыпав обратно в реку кучку промытого песка, Род увидел, что то же самое сделал и Вабигун. Мукоки зашел по пояс в воду и бродил среди камней. Вторая, третья сковородка, и снова пустой песок… Бешеный энтузиазм Рода начал угасать, сменившись легким разочарованием. Может, он выбрал не то место? Он перешел на несколько шагов дальше. Так же поступил и Вабигун. Однако перемена места не принесла им удачи. Мукоки перешел вброд ручей, который ниже водопада был неглубоким, и промывал песок на другой стороне.

Промыв шесть порций песка с нулевым результатом, Род поставил наземь сковородку и подошел к молодому индейцу. За полтора часа напрасных поисков их порыв иссяк.

– Похоже, мы все-таки в неправильном месте, – сказал Ваби.

– Но здесь должно быть золото! Где есть один самородок, найдутся и другие. Золото тяжелее песка, – возможно, оно осело глубже, в русле ручья…

К юношам подошел Мукоки. Среди камней он нашел золотую крупинку размером с булавочную головку, но ее вид сразу придал всем бодрости. Сняв обувь, Род и Ваби зашли поглубже в ручей и возобновили попытки.

Но им не везло. Вечерние тени стали длинными; раз за разом промытый песок высыпался обратно в воду, но больше ни крупицы золота найдено не было. Надежды золотоискателей таяли, сменяясь нарастающим разочарованием.

Наконец солнце ушло за густые кроны красных сосен, что росли на обрывистых стенах ущелья. Проход между черными скалами полностью окутала тьма, намекая, что скоро такой же мрак настанет повсюду. Но старатели прекратили работу, лишь когда их усталые глаза перестали отличать слюду от песка в быстро сгущающихся сумерках. Мокрые по пояс, усталые, расстроенные, они вернулись в лагерь. Род пребывал в самых мрачных раздумьях. Не вышло ли так, что золота здесь больше нет? Может, трое авантюристов полвека назад нашли тут «карман» и выработали его полностью? Эта мысль не давала ему покоя.

Но белый юноша не мог тревожиться долго. Жаркий костер из кедровых веток и аромат бодрящего кофе быстро вернули ему хорошее расположение духа. Вскоре друзья уже смеялись, перешучивались и обсуждали планы на будущее. Сытный горячий ужин, накрытый на плоском камне (медвежатина, кофе, лепешки и – настоящее сокровище в глуши – пара картофелин), и юные охотники за золотом уже возводили новые воздушные замки, планируя завтрашний день. Пока они строили шалаш, Мукоки присматривал за одеждой, что сушилась у костра. Время от времени он уходил во мрак, к ручью, и глядел на белую полосу пены на вершине водопада. За этот долгий, полный волнений день Ваби и Род не вспоминали о безумном охотнике и сухом дереве. Но Мукоки ничего не забыл.

При свете пламени друзья еще раз перечитали найденные в жестяной коробке записи Джона Болла. Этот пожелтевший от времени клочок бумаги казался им связующим мостом с таинственным прошлым, реликвией мрачной трагедии, что произошла здесь десятилетия назад. Трагедией, подробности которой молчаливые черные скалы, вероятно, сохранят навечно.

– Двадцать семь фунтов, – с расстановкой повторил Род. – Добыча за месяц…

– Почти фунт в день! – добавил Ваби. – Говорю тебе, мы еще не напали на правильное место.

– Интересно, почему доля Джона Болла была вдвое больше, чем доли его товарищей? – спросил Род. – Может, потому, что именно он нашел золото?

– Что ж, это объясняет, почему французы убили его, – сказал Ваби. – Они решили, что им слишком мало досталось.

– Тысяча восемьсот пятьдесят девятый год, – протянул Род. – Это было сорок девять лет назад. За два года до Гражданской войны…

Он умолк и пристально посмотрел на Вабигуна.

– А с чего мы вообще решили, что Джон Болл был убит французами?

Ваби живо наклонился к другу:

– Была у меня мысль…

– Какая?

– Возможно, они его в самом деле не убили…

– …А после того как двое французов прирезали друг друга в драке, Джон Болл вернулся в эти края и забрал золото? – предположил Род.

– Нет, я не о том думал, – рассеянно ответил Ваби, к чему-то прислушиваясь.

Внезапно он встал и ушел во тьму вслед за Мукоки.

Род остался у костра. Он был озадачен. Что имел в виду его друг и почему у него было такое странное выражение лица?

Молодой индеец вскоре вернулся, но больше не говорил о Джоне Болле.

Когда юноши легли спать, Мукоки остался у огня.

Он долго сидел неподвижно в характерной для индейцев позе, положив винтовку на колени и склонив голову. Мукоки был погружен в размышления. Вскоре после того, как они обнаружили первую золотую пулю, Ваби высказал ему на ухо кое-какие идеи, которыми решил пока не делиться с Родом. И нынче вечером юный индеец снова повторил свои догадки. И теперь Мукоки сидел и вспоминал…

Он вспоминал те времена, когда в его представлениях дикие земли были еще юными, а сам он – гораздо моложе. В те далекие дни единственным его другом и главным сокровищем был пес по кличке Волдейя. Однажды Мукоки отправился со своим псом в долгий поход, в заснеженные северные земли. Вернулся из этого похода он один. Пес однажды убежал в лес из охотничьей хижины и не вернулся… Все это произошло задолго до того, как Мукоки встретил девушку, которая впоследствии стала его женой, а потом была загрызена волками… Тогда Мукоки остался совсем один и скучал по собаке, как скучал бы по родному брату. Любовь индейцев – даже к домашним животным – никогда не проходит. Двадцать лун, или два года спустя, Мукоки вновь вернулся в ту охотничью хижину и там встретил своего пса Волдейю! Пес сразу узнал его; он скакал от радости на трех лапах. Отсутствующая четвертая лапа объяснила Мукоки, почему его друг тогда не вернулся из леса. Два года – долгий срок для собаки. Морду и спину пса обильно побелила седина – отпечаток прошедших лет и перенесенных страданий.

Мукоки не просто так вспоминал своего старого трехногого пса. Он думал о словах Вабигуна и о сумасшедшем охотнике. Разве тот парень – бешеный пес – не мог проделать то же самое, что и его Волдейя? Не был ли безумный человек, стреляющий золотыми пулями, пожирающий сырое мясо, кричащий рысью, тем самым Джоном Боллом? Именно это Ваби прошептал на ухо Мукоки. Он не поделился догадкой с Родом, поскольку хотел, чтобы ничего не мешало старому индейцу напасть на след.

Следующим утром Мукоки начал собираться в путь.

– Я идти вниз по ручью, – сказал он. – Искать равнина. Стрелять нам новое мясо.

В тот день охотники за золотом действовали более упорядоченно. Начав от водопада, они просеивали песок по обе стороны ручья, постепенно продвигаясь вниз по течению. К полудню они прошли около двухсот ярдов, но единственной их находкой был крошечный кусочек золота стоимостью не больше доллара, завалявшийся в лотке Рода. К тому времени, как ночная тьма вынудила старателей прекратить поиски, они прошли четверть мили вниз по течению, не обнаружив ни малейших признаков сокровищ Джона Болла. Но несмотря на неудачу, товарищи были не так расстроены, как накануне. Этот день имел целительный эффект: он показал, что впереди долгая, тяжелая работа и что никто не поднесет им готовый золотой песок на блюде.

Вечером вернулся Мукоки с мясом карибу. Он сообщил, что ближайшая трещина, годная, чтобы выбраться по ней из ущелья, находится в пяти милях ниже по течению. Ваби и Род сразу пожалели, что старый кедр был срублен, – они как раз решили, что завтра будут промывать песок над водопадом, не ниже, а выше по течению ручья. Теперь же, чтобы подняться на водопад, им пришлось бы совершить десятимильный переход – пять миль туда, пять миль обратно.

Следующим утром, на рассвете, золотоискатели отправились в поход. Они взяли с собой припасов на несколько дней, а также крепкую веревку, чтобы после окончания поисков спуститься по ней обратно в лагерь. Род заметил, что камни в ручье как будто стали намного больше, и сказал об этом Вабигуну.

– Весеннее половодье спадает быстро, – ответил молодой индеец. – Весь снег на склонах уже растаял, и здесь нет озер, которые могли бы питать этот ручей. Через несколько дней его можно будет перейти, не замочив ног.

– И вот тогда мы найдем золото! – с вновь вспыхнувшим энтузиазмом воскликнул Род. – Говорю, мы недостаточно глубоко копали! Золото лежало тут веками, наверняка оно намного ниже дна русла. Джон Болл и французы выкопали двадцать семь фунтов в июне, когда этот ручей практически пересох. Ты когда-нибудь читал о том, как было найдено золото на Аляске и на Юконе?

– Немного, когда мы с тобой учились в старшей школе, – ответил Вабигун.

– Ну, самые крупные находки были обнаружены на глубине от трех до двенадцати футов. Находя крупицы золота при поверхностной промывке песка, старатель понимал, что внизу залегает богатая жила. И мы так же найдем золото в этом ущелье!

Только уверенность Рода и поддерживала дух охотников за золотом следующие несколько дней. Ярд за ярдом они просеивали песок выше водопада, пока не поднялись чуть ли не на милю, но ни единого признака золота обнаружено не было. С каждым днем уровень воды в ручье падал, так что под конец старатели могли перейти его, не замочив штанов. На четвертый день они прекратили бесплодные поиски выше водопада и по скале осторожно спустились в узкую долину, где располагался их лагерь. Род, все еще уверенный в своей правоте, тем же вечером при свете факела вырыл в ложе ручья яму глубиной в четыре фута и промыл несколько лотков песка. Однако золота так и не обнаружил.

Труд следующего дня похоронил все их надежды. Кроме двух-трех крупинок золота, в глубоких слоях песка не нашлось ничего. Тем вечером в лагере воцарилось полное уныние. Род и Вабигун тщетно пытались взбодриться. Только Мукоки, которому до золота не было дела, остался самим собой, хотя и на него повлиял пессимизм его товарищей. Род мог найти только одно объяснение их неудачи. Где-то здесь, неподалеку от лесного жилища, Джон Болл и французы напали на богатую золотую жилу и выработали ее полностью задолго до трагедии в старой хижине.

– А как же безумный охотник и его золотые пули? – не сдавался Ваби, пытаясь оптимистичнее взглянуть на ситуацию. – Каждая весила минимум унцию! Готов поспорить, эти пули были сделаны именно здесь. Может, безумец знает, где золото?

– Скоро он вернуться сюда, – проворчал Мукоки. – Мы следить за ним. Найти золото.

– Да, именно так мы и сделаем! – воскликнул Ваби, спихнув печального Рода с камня, на котором тот сидел. – Род, не унывай! Золото здесь, и мы его найдем. Стыдись, дружище, ты сам на себя не похож. Где твоя вера в победу?

И он принялся тормошить друга и валять его по земле, пока тот, хохоча, не поднялся на ноги.

– Ладно, я заслужил еще одну выволочку! – признал Род. – У нас впереди вся весна и все лето. А если мы не найдем золото до первого снега, то вернемся сюда снова в следующем году.

– И прихватим с собой Миннетаки! Как тебе такая идея? – добавил Ваби и снова принялся в шутку мутузить товарища.

И вскоре они уже катались по земле в одной из тех дружеских потасовок, в которых звериная гибкость индейца всегда приносила ему победу.

Несмотря на природный оптимизм молодых охотников, следующая неделя выдалась в целом невеселой. Они перемыли горы песка на несколько миль вниз по течению и в итоге нашли не более унции золота. Если бы сковородки, служившие им лотками, вовсе не приносили бы золота, юношам было бы легче смириться и признать, что они где-то допустили ошибку. Но каждая новая крошечная находка, каждое золотое зернышко возрождали в их сердцах надежды на успех. День за днем они усердно трудились у ручья, а по вечерам вели беседы у костра, вдохновляли друг друга и строили новые планы. Весеннее солнце меж тем пригревало все сильнее; почки тополей выпускали зеленые листочки, а южный ветер, подобный сладкому дыханию будущего лета, приносил запахи кедра, сосны и тысяч растений с далеких равнин.

Но в конце концов безнадежные поиски были прекращены. Три дня подряд не принесли ни крошки золота. Собравшись вокруг плоского камня, служившего им столом, друзья приняли окончательное решение. Завтра утром они сворачивают лагерь, оставляют здесь каноэ (поскольку ручей стал слишком мелким даже для берестяной лодки) и дальше идут пешком вниз по течению, попутно исследуя ущелье. Впереди у них было все лето, и, хотя они не преуспели там, где повезло Джону Боллу и его товарищам, ничто не помешает им идти дальше. По крайней мере, их ждет волнующее путешествие в необитаемые земли.

Род и Ваби еще обсуждали план похода, а Мукоки уже начал собираться, как вдруг негромкий возглас сорвался с губ индейца. Он вскинул длинную руку и указал в сторону водопада:

– Вы слышать?!

Лицо старого воина дернулось от волнения. Он стоял, застыв с поднятой рукой, его маленькие черные глаза лихорадочно заблестели. Род и Ваби тоже замерли и прислушались. Затем издалека долетел жуткий завывающий звук, наполнивший их давним ужасом. Это был далекий вопль безумного охотника!

Ваби вскочил на ноги; его глаза засверкали, бронзовое лицо покрыла бледность.

– Муки, я же тебе говорил! – воскликнул он. – Я говорил тебе!

Он резко повернулся к Роду, дрожа всем телом. Тот был удивлен странным выражением лица своего друга.

– Джон Болл возвращается к своему золоту!

Едва это было произнесено, как тело Ваби ослабло, руки бессильно упали.

Слова сорвались с уст Вабигуна помимо его воли, и он сразу же пожалел о сказанном. Мысль о том, что безумный охотник и Джон Болл могли быть одним и тем же человеком, он, по своим соображениям, держал при себе, поделившись ею только с Мукоки. Чем дольше Ваби обдумывал эту идею, тем менее разумной и логичной она ему казалась. Скрытность, свойственная индейцам, сыграла свою роль, и Ваби не стал обсуждать это предположение с Родом.

Но вот теперь слова были сказаны. Слабый румянец появился на бледных щеках Ваби. Род смотрел на него во все глаза, ожидая продолжения. В следующий миг Ваби склонился к бледнолицему юноше, и его глаза снова вспыхнули.

– Я давно об этом думал, еще когда мы впервые увидели следы на песке. Нам нужно только одно доказательство, всего одно…

– Слышишь? – громко прошептал Род, указывая в сторону пропасти.

Крик безумца донесся снова, на этот раз громче и более отчетливо. Он приближался!

– Значит, Джон Болл…

Род медленно поднялся на ноги. Лицо его тоже покрыла бледность, сердце бешено колотилось в груди. Новость обрушилась на него, словно водопад, и сразу показалась единственно верной и совершенно очевидной.

– Ну конечно Джон Болл!

Сам Джон Болл вернулся из прошлого, чтобы найти для них золото и рассказать о трагической тайне давно минувших дней. От слов Ваби воображение Рода вспыхнуло, как порох, в который угодила искра.

Меж тем Мукоки занялся делом.

– Прятать! – крикнул он юношам, указывая пальцем на их пожитки. – Прятать это, это, это!

Оба друга сразу поняли замысел индейца.

– Он не должен с вершины водопада увидеть, что здесь кто-то был! – воскликнул Ваби, набирая охапку походной утвари. – Скорее тащим все под кедры!

Мукоки подскочил к шалашу и начал быстро разбирать его. Тем временем юноши бегом перетаскивали все вещи под сень кедровой рощи. Вопль безумца послышался снова, еще ближе. В самый последний момент, когда все трое спрятались в старой хижине, раздался последний крик – теперь на расстоянии не более ружейного выстрела. На этот раз это был не вопль бешеной рыси, а скорее жалобный вой. Было в нем что-то такое, что изгнало ужас из трех сердец охотников за золотом и взамен наполнило их безмерной жалостью. Что случилось с безумцем? Жалобные стенания раздавались снова и снова, полные такой мольбы, такого отчаяния, что Род был тронут до глубины души. Ему вдруг захотелось выбежать из хижины и протянуть руки навстречу несчастному, который сейчас, видимо, спускался вниз по скале…

Затем какое-то существо показалось на краю обрыва. У Рода стало тесно в груди и слова застыли на языке. Он глядел на это существо – и какое-то внутреннее чутье убеждало его, что он видит перед собой Джона Болла!

Существо склонилось над тем местом, где был мертвый кедр, и убедившись, что его нет, снова издало тот жалобный стон, который так действовал на Рода. Теперь они могли рассмотреть его – высокого, худого, прямого как дерево старика, заросшего косматой бородой и седыми волосами. В руках он держал ружье – то самое, которое стреляло золотыми пулями. Даже на таком расстоянии было видно, что это старинное одноствольное ружье, очень похожее на найденное ими в хижине, где в роковой схватке погибли французы.

Друзья выжидали, не двигаясь, затаив дыхание. Старик все стоял, склонившись над обрывом, и с его губ срывались горестные стоны. Он протягивал руки и плакал, словно умоляя о помощи. Это зрелище терзало сердце Рода. Горло его сжалось, глаза увлажнились. Индейцы бесстрастно наблюдали за безумцем – для них он был всего лишь чем-то новым, с чем они прежде не сталкивались в глуши. Но для Рода это была душа его собрата по крови, взывающая к его собственной душе. Дрожащие руки старика, казалось, тянулись прямо к нему; рыдающий голос безумца, полный безнадежного одиночества, будто призывал юношу выйти, распахнув объятия…

Так Род и сделал. Он выскочил из хижины, снял шапку, встретился взглядом со стариком на горе и, протянув ему навстречу руки, крикнул:

– Джон Болл! Джон Болл!

Вмиг безумный охотник выпрямился и снова пригнулся, готовясь убежать.

– Привет тебе, Джон Болл! Джон…

Голос Рода срывался, он сам едва не рыдал от волнения. Медленно приближаясь к обрыву, он ласково звал безумца, снова и снова повторяя его имя. Наконец безумный охотник опустился на колени, став совсем похожим на зверя в серой рысьей шкуре, и издал ответный глухой вой.

– Джон Болл, это ты?

Род остановился. Старик теперь оказался в сорока футах над ним. Род встретился с сумасшедшим глазами и будто примерз к земле. Взгляд старика вдруг метнулся к кедровой роще. Он заметил в ней движение. Там прятались люди! Вскочив на ноги, несколько мгновений безумец раскачивался, словно не зная, что делать, а затем со звериной ловкостью прыгнул далеко с края обрыва – прямо в водопад! Пролетев по воздуху, он с тяжелым всплеском исчез в клокочущей вымоине под струями воды.

Через пару мгновений Ваби, выскочивший из хижины, уже бежал к ручью. Многие столетия падающая вода вытачивала внизу каменную чашу, которая с каждым годом становилась все глубже, пока ее глубина не превысила рост человека. В ширину же она была не более дюжины футов.

– Спасай его! – крикнул Ваби. – Он утонет, если мы его не вытащим!

Вскоре Род, Ваби и Мукоки уже стояли на краю котла, пристально вглядываясь в бурление струй. Они были готовы прыгать в холодную воду и лишь ожидали, когда среди клочьев пены промелькнет седая голова. Но прошла секунда, пять, десять… Безумец не появлялся.

Сердце Рода застучало как барабан. Пятнадцать секунд, а старика нет! Он посмотрел на Вабигуна. Юный индеец уже стягивал свою куртку из шкуры карибу, и в ответном взгляде, который он бросил на своего бледнолицего друга, промелькнул такой же страх.

– Я нырну! – крикнул он.

В следующий миг он нырнул вниз головой и исчез под водой.

Куртка Мукоки упала наземь. Он наклонился над краем котла, перевешиваясь так, что еще немного – и упал бы. Прошло еще пятнадцать секунд, и на поверхности появилась голова Ваби.

– Я идти! – крикнул Мукоки и нырнул в вымоину вслед за своим воспитанником, подняв тучу брызг. Род остался на берегу. Он смотрел на воду, и с каждым мгновением его страх нарастал. Он смутно видел, как оба индейца шарят под водой, пытаясь отыскать старика. Время от времени то Ваби, то Мукоки выныривали, чтобы глотнуть воздуха, и снова ныряли. Роду казалось, прошла уже целая вечность. Надежда покинула его. Джон Болл был мертв!

Род абсолютно не сомневался, что одичавший старик был именно Джоном Боллом. Задумчивость, возникшая в его безумных глазах после того, как Род окликнул его по имени, однозначно это подтверждала. Да, это был Джон Болл – и он утонул…

Безрезультатно нырнув пять или шесть раз, замерзшие Ваби и Мукоки выползли на прибрежные камни. Мукоки не сказал ни слова, но сразу побежал в лагерь и кинул охапку веток в костер. Вабигун сидел на краю котла, мокрый и дрожащий, набрав целые горсти песка. Машинально разжав пальцы, юный индеец взглянул на то, что поднял со дна. На миг он онемел, а потом с тихим возгласом протянул ладонь Роду.

Среди песка и гальки ярко блестел самородок! Да такой большой, что Род испустил пронзительный вопль, сразу забыв про Джона Болла, исчезнувшего в яме под водопадом.

Глава XVI

Джон Болл и тайна золота

Услышав крик Рода, Мукоки поспешно вернулся к котлу. Но прежде чем белый юноша показал следопыту самородок, Ваби снова нырнул в воду. На этот раз его не было очень долго, а когда он наконец появился и вылез на берег, у него было такое странное лицо, что Род подумал, не нашел ли Ваби мертвеца? Но если нашел – почему не вытащил?

– Его нет в котле, – стуча зубами от холода, проговорил юный индеец.

– Мертвый? – буркнул Мукоки.

– Его нет в котле!

Глаза Ваби блеснули так, что у Рода мурашки пробежали по спине.

– Старика там нет.

Наконец все поняли значение его слов. Мукоки быстро взглянул на то место, где из котла вытекал ручей. Глубина там была едва ли по колено.

– Он тут не пройти, – заметил Мукоки.

– Да, – подтвердил Ваби.

– Тогда – где он быть?

Мукоки многозначительно указал на клокочущий водяной котел:

– Тело забиться под камень. Он быть там.

– Проверь, – предложил Ваби и направился к костру.

Род пошел с ним, чтобы набрать побольше топлива, пока его товарищ будет греться и сушить одежду. За спиной раздался всплеск – старый следопыт все-таки прыгнул в воду.

Десять минут спустя Мукоки тоже пришел к костру и сказал:

– Он исчезнуть. Парень – бешеная собака – там нет.

Затем он протянул ладонь:

– Золотой пуля.

На ладони у него лежал еще один самородок размером с лесной орех!

– Я же говорил тебе, – тихо сказал Ваби, – что Джон Болл вернется к своему золоту. Оно в котле под водопадом!

Но где же сам Джон Болл? Живой или мертвый – куда он пропал?

В других обстоятельства стены пропасти уже дрожали бы от буйного ликования охотников за золотом. Но сейчас они сидели тихо. Древняя карта наконец выдала свою тайну, сокровища были в их руках. Однако золотоискатели чувствовали себя подавленными. Всех не покидало чувство, что платой за сокровище оказалась жизнь старого Джона Болла. Пусть не прямо, но они послужили причиной смерти этого несчастного, который полвека жил в глуши, общаясь только с лесными зверями. Вид бедного безумца на краю обрыва, его искреннее горе, когда он обнаружил, что сухого дерева больше нет, – все это будило в их сердцах нечто большее, чем сострадание. В этот миг юноши были готовы отказаться от золота, лишь бы тот печальный, безумный старик на обрыве остался жив.

– Мне жаль, что мы срубили тот кедр, – после долгой паузы сказал Род.

– Мне тоже, – просто ответил Ваби и принялся стягивать мокрую одежду. – Но…

– Что – но?

– Почему мы так уверены, что Джон Болл мертв? А если он мертв, то почему его тело не в котле? Богом клянусь, скоро Мукоки снова начнет думать, что тут замешана какая-то чертовщина…

– Я думаю, он где-то в яме, – сказал Род.

Ваби обернулся к нему и повторил слова, сказанные прежде Мукоки:

– Иди и проверь.

Роду что-то не хотелось. В отличие от индейцев, он не умел нырять как выдра.

Тем временем Мукоки, развесив половину одежды у костра, был занят тем, что привязывал одну из кастрюль к концу длинного гибкого шеста, который только что вырезал из молодого деревца. Было очевидно, что он хочет прямо сейчас попробовать добыть золото со дна водяного котла. Род начал помогать ему и ощутил, как в нем снова понемногу пробуждается азарт старателя. Ваби тоже отошел от костра, и вскоре все трое вернулись к водопаду. Мощным взмахом своей самодельной драги Мукоки зачерпнул со дна около кварты песка и гравия и высыпал на плоский камень поблизости. Род и Ваби тут же кинулись перебирать эту кучу, хватаясь за каждый подозрительный окатыш.

– Промыть будет быстрее, – спохватился Род. – Погоди, я принесу воды!

Он побежал в лагерь за мисками, а когда вернулся, то увидел, как Ваби приплясывает около плоского камня, а Мукоки стоит рядом и ухмыляется.

– Что скажешь? – закричал юный индеец при виде спешащего к нему Рода. – А, что на это скажешь?

На его ладони блестел третий самородок – вдвое больше того, что нашел Мукоки.

Род ахнул.

– В котле их, должно быть, видимо-невидимо!

Он зачерпнул миской добытый со дна песок и побежал на ручей промывать его. В спешке он выплеснул часть непромытой породы и тут же приказал себе впредь не торопиться и быть аккуратнее. Он снова зачерпнул воды и вскоре заметил, что часть песка оседает среди гальки. Сердце Рода подпрыгнуло – это явно было не просто так! Он промыл песок еще раз, а потом подставил его лучам солнца. Тысячи вспышек укололи его глаза! На дне миски густым слоем лежал золотой песок, а поверх тускло поблескивал самородок чистейшего золота размером с горошину. Наконец-то они нашли правильное место! Крик, что подступил к горлу Рода, заглушило бешеное биение его сердца. Он глядел в миску, полную золота, и понимал, что все его мечты сбылись и все беды его семьи остались в прошлом. Он был богат! В этих сверкающих песчинках Роду виделась свобода для них с матерью. Больше не будет жестокой борьбы за существование, бедного, полного лишений житья в Детройте, где они ограничивали себя во всем, лишь бы сохранить маленький дом, в котором умер отец…

Когда Род повернулся к Ваби, его глаза будто смотрели вдаль, завороженные видениями безоблачного будущего. Он вышел из ручья, приблизился к другу и показал ему миску.

– О, еще один самородок! – воскликнул индеец.

– Да, но не только. Гляди…

Род пошевелил миску, и по ее дну побежали яркие вспышки.

– Песок! Песок полон золота!

Голос его дрожал, лицо побледнело. Ваби молча посмотрел на него, и больше ни один не произнес ни слова. Мукоки, казалось, был полностью поглощен работой.

Понемногу Род промыл все содержимое и убрал гальку. Теперь в его лотке остался лишь тяжелый золотой песок, и где-то там внутри лежал самородок. В лотке Вабигуна самородков не оказалось, но дно его также сверкало чистым золотом.

Мукоки тем временем вычерпал со дна котла бушель мокрого песка и гравия и свалил все это на каменную плиту поблизости. Род трижды подходил туда за новой порцией песка для промывки и не заметил, чтобы Мукоки что-то нашел. Между тем день начинал клониться к вечеру. Небо было еще ясным, но в стенах ущелья сгущались сумерки. Промывая четвертую миску, Род обнаружил, что уже не видит золотых крупинок в песке. За исключением одного самородка, в лотке оказался лишь золотой песок, Ваби обнаружил три совсем маленьких.

Когда друзья закончили работу, к ним, посмеиваясь, подошел Мукоки и протянул им руку. Ваби увидел, чтó он в ней держит, и вскрикнул от удивления. В ладони старого индейца была целая горсть самородков! Он передал их Вабигуну, а Ваби передал их Роду. А тот, ощутив тяжесть сокровища, не смог удержаться от восторженного вопля. Подпрыгивая и издавая крики ликования, он побежал в лагерь и достал из поклажи небольшие весы, которые они принесли с собой из Вабинош-Хауса. Найденные в этот день самородки весили около семи унций, а промытый золотой песок – чуть больше одиннадцати.

– Восемнадцать с четвертью унций!

Род назвал итоговую сумму дрожащим от недоверия голосом:

– Восемнадцать унций… По двадцать долларов за унцию… Триста шестьдесят долларов! Боже мой…

Род замолчал. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– И это меньше чем за полдня работы, – сказал Ваби. – Мы успешнее, чем Джон Болл и французы! Этак мы заработаем восемнадцать тысяч долларов в месяц!

– А к осени… – заговорил Род.

Рядом послышалось знакомое квохтанье. Друзья повернулись к Мукоки и увидели, что все его лицо сморщилось от неудержимого смеха.

– А сколько – через двадцать тысяч лун?

За всю жизнь Ваби ни разу не слышал, чтобы Мукоки шутил. С радостным воплем он прыгнул на своего наставника и спихнул его с камня, на котором тот сидел. Род тут же присоединился к дружеской возне.

Как вскоре выяснилось, вопрос Мукоки оказался не таким уж и шуточным. Следующие несколько дней работа продолжалась без перерыва. Мешки из оленьей кожи, спрятанные в шалаше, становились все тяжелее. Каждое утро приносило новые сокровища. На пятый день Род нашел семнадцать прекрасных самородков, самый крупный из которых был с ноготь большого пальца. Седьмой день оказался самым богатым на находки – но на девятый произошла поразительная вещь. Мукоки снова и снова опускал в котел под водопадом самодельную драгу, но она приносила не больше горсти песка и гальки зараз.

Сокровище под водопадом закончилось!

Впрочем, эта новость не слишком огорчила компанию старателей. Где-то выше по течению находилась сама золотая жила, и друзья были уверены, что найдут ее. Кроме того, они уже добыли целое состояние – примерно по две тысячи долларов на каждого. Работа под водопадом продолжалась еще три дня, пока драга не стала возвращаться со дна пустой.

Рано утром четвертого дня они промыли последний лоток песка и начали собирать вещи. Из-за теплой погоды мясо карибу стало портиться, и Мукоки с Вабигуном ушли на охоту, чтобы добыть свежей еды в дорогу. Род был один в лагере. Вечером, когда ночной мрак начал сгущаться среди темных стен ущелья, юноша решил приготовить ужин. Он был уверен, что индейцы вернутся до темноты, и принялся замешивать из муки и воды тесто для их традиционного «печенья на камнях». Он был так сосредоточен на своем деле, что не заметил тени, которая бесшумно появилась со стороны водопада и начала шаг за шагом подбираться к нему. Он не видел глаз, странно сверкавших в вечерней тьме.

Род понял, что он не один, лишь когда услышал тихий скулящий вой за своей спиной. Он вскочил, словно его ударило молнией, трепеща от невыносимого волнения – как тогда, когда он стоял под скалой, разговаривая с безумцем. Резко обернувшись, в дюжине ярдов перед собой он увидел бледное, заросшее косматой бородой лицо сумасшедшего охотника!

В этот миг Родерик Дрю осознал, что ему не страшно. Стоя в свете костра, он протянул руки к дикарю и тихим, успокаивающим голосом снова позвал Джона Болла по имени. В ответ слышалось тихое скуление, в котором Род с изумлением начал различать попытки говорить. Безумный охотник непослушными губами тщился вымолвить какое-то имя! С каждой попыткой старик шаг за шагом подходил все ближе к костру, пригнувшись и протягивая юноше руку. Когда Род взглянул, что тот держит в руке, он увидел, что там была рыба.

Род быстро шагнул навстречу старику, и тот сразу шарахнулся назад, готовый бежать в любой миг.

– Джон Болл! – мягко позвал Род.

Повторяя его имя, он медленно пошел навстречу. Десять шагов, восемь, семь… Он мог бы одним прыжком достать до безумца, если бы хотел. Старый охотник положил рыбу на землю и медленно попятился, бормоча свою бессмыслицу. Затем он не выдержал и с воем кинулся прочь, к водопаду. Род бросился за ним. Он увидел, как косматый человек добежал до котла и прыгнул в воду, – громкий всплеск, и он исчез!

Род долго стоял рядом с водопадом. Брызги долетали до его лица, а юноша все думал. Теперь прыжок безумца не наполнил его ужасом, как в прошлый раз; Род понимал, что старик ищет в водопаде убежища. Глаза юноши остановились на непрерывно падающем потоке воды, шириной в дюжину футов. Интересно, а что за ним? Нет ли там выемки или пещеры, где находится тайное укрытие Джона Болла?

Род вернулся в лагерь с ощущением, что он напал на след. Невнятное бормотание старика, когда тот стоял неподалеку от костра, все еще звучало в его ушах. Род был уверен, что безумец старался выговорить собственное имя! Несомненно, это был Джон Болл! Род остановился около лежащей на земле рыбы, повернулся в сторону водопада, и настойчивый зов сорвался с его губ почти помимо его воли.

– Джон Болл! – закричал юноша, будя эхо в темном ущелье.

Никто не ответил ему, и Род наклонился, чтобы рассмотреть рыбу. Итак, безумный охотник хотел подружиться с ними – не просто же так он принес свое подношение! В свете костра Род внимательно рассмотрел странную, почти черную рыбину с очень мелкой чешуей. Рыба напоминала форель, но порода ее была юноше неизвестна. Род присмотрелся к непривычно крупной голове и вздрогнул от неожиданности. У рыбы не было глаз!

Истина, словно водопад, обрушилась на Рода. Так вот что находилось за низвергающимся потоком, там, куда скрылся Джон Болл! Юноша держал в руках безглазое существо из другого мира, таившегося в недрах земли. Там, за водопадом, скрывался вход в пещеру, царство вечной ночи. Именно там Джон Болл нашел себе кров, пищу и надежное убежище!

Глава XVII

Во тьме подземелья

Вабигун и Мукоки вернулись полчаса спустя. А лепешки так и не были испечены. Костер уже прогорел, только угли рдели в темноте. Рядом сидел Род; странная рыба лежала у его ног. Не успел Мукоки сбросить с плеч добытое мясо, как юноша показал им рыбу и быстро сообщил, что случилось в их отсутствие. Затем Род поделился собственными догадками и выводами, которые сделал, сидя и размышляя у костра. Он сказал друзьям, что за водопадом начинается большая пещера и что в этой пещере они найдут не только Джона Болла, но и все сокровища, добытые безумцем за проведенные здесь годы.

Они еще долго сидели у костра и беседовали – но не о золоте, а о Джоне Болле. Род снова и снова живописал, как безумец приходил в лагерь, как дрожал его голос, как он пытался выговорить имя, как предложил рыбу… Даже бесстрастный Мукоки был явно тронут этим рассказом. Старик пришел к ним без ружья, он больше не пытался убить их. В его искалеченном безумием мозгу зародилось нечто новое; его потянуло к людям, и животный страх боролся в нем с растущим доверием. Он, похоже, искал их дружбы – и теперь у Рода крепла уверенность, что в затуманенном сознании Джона Болла все же сохранилось зерно здравомыслия.

Когда трое путешественников улеглись спать в шалаше из кедровых веток, не мечта о золоте стояла у них перед глазами. Сокровище никуда не денется, оно дождется их. Величайшее из чувств – сострадание к человеку в беде – заставило в тот вечер утихнуть азарт золотоискательства. Теперь их главной целью стало спасение Джона Болла.

Они поднялись на рассвете и дождались, пока в ущелье станет достаточно светло, чтобы исследовать тайное убежище за водопадом. Вабигун завернул в непромокаемое одеяло винтовку и сосновые факелы. Мукоки упаковал небольшой запас жареного мяса. Родерик, подойдя к краю котла, указал на поток воды.

– Он нырнул вон туда, – объяснил он. – Думаю, вход в пещеру прямо за водопадом.

Ваби положил шапку и куртку на камень.

– Сперва я попробую. Дождитесь моего возвращения.

Не тратя времени, он нырнул в бурлящую воду. Тянулись минута за минутой, а Ваби не возвращался. Род начал нервничать. Мукоки же только посмеивался.

– Найти его, – сказал индеец в ответ на вопрошающий взгляд юноши.

Он не успел договорить, как Ваби вынырнул из котла, будто большая рыба. Род помог ему взобраться на камень.

– Мы с тобой двое умников, Мукоки! – сказал он, как только отдышался. – Помнишь гранитную стену сразу за водопадом, в которую мы уперлись, пока ныряли за Джоном Боллом? Сейчас я подплыл к этой стене, встал на дно и выпрямился… – Ваби сделал многозначительную паузу, – и увидел пещеру размером с дом!

– Ты нырять осторожно, – предупредил старый индеец Рода. – Не то – голова об камень!

– Думаю, вообще не нужно нырять, – возразил Ваби. – Под самым потоком глубина не более четырех футов, а пещера – сразу за ним. Попытаемся пройти там.

Он взял свой водонепроницаемый сверток, скользнул в котел, поднырнул прямо под водопад и исчез. За ним последовал Мукоки. Род глубоко вздохнул и погрузился в воду. Огромная тяжесть обрушилась на него в тот же миг, уши наполнилось громовым ревом, и его неудержимо повлекло вниз по течению. Но юноша, преодолевая сопротивление воды, нырнул под водопад. Это заняло лишь одно захватывающее мгновение. Вскоре он встал на ноги, выпрямился, и его голова оказалась над водой. Поначалу он ничего не видел. Затем разглядел, что рядом кто-то вылезает из воды. А дальше была лишь кромешная чернота безлунной ночи. Однако Род уже знал, что смотрит во тьму огромной пещеры!

Ухватившись за скальный выступ, он подтянулся и по примеру Ваби и Мукоки выбрался на песчаный берег. Кто-то схватил его за руку, и сквозь шум водопада донесся голос:

– Смотри!

Род протер глаза. Сперва он не видел ничего. Но потом, к своему удивлению, разглядел где-то в подземной тьме далекий слабый огонек. Этот странный блуждающий огонек двигался, быстро удаляясь. Вот он взмыл вверх, а затем снова опустился, будто погрузившись в черные космические бездны, – и пропал…

Юноши увидели, как Мукоки молча скользнул во мрак вслед за огоньком. Не задавая никаких вопросов, они последовали за старым индейцем. По мере того как они уходили от водопада, его звук становился все тише и тише. Их окружала тьма более непроглядная, чем мрак самой черной ночи. Все трое крепко держались за руки. Род вскоре догадался, почему Мукоки не стал зажигать факелов. Тот блуждающий огонек впереди тоже был факелом, который нес Джон Болл! Сердце Рода затрепетало. Куда приведет их безумный охотник?

Внезапно он осознал, что они уже не идут по ровной поверхности, а поднимаются в гору. Мукоки остановился, и целую минуту они стояли и прислушивались. Шум далекого водопада превратился теперь в едва различимый шепот. Кроме него, не было слышно ни единого звука в этом подземном царстве мрака. Они собрались было пойти дальше, когда из глубин донеслось слабое рыдающее эхо, заставившее сердце Рода пропустить удар. Затем во тьме раздался далекий низкий стон. В этом звуке человеческого страдания было одновременно нечто настолько звериное, что даже Вабигун ощутил, как по его рукам и ногам побежали мурашки. Напрасно он пытался пронзить взглядом тьму пещеры. Прежде чем отзвучал стон, Мукоки снова повел их вперед.

Так, шаг за шагом, они пробирались во тьме по следам блуждающего огонька. Род чувствовал, что они поднимаются на большой песчаный холм, и понимал, что когда они окажутся на вершине, то снова увидят свет факела. Но он оказался не готов к поразительному зрелищу, ожидавшему их по другую сторону холма. Казалось, перед ними поднялся черный занавес и открылась освещенная сцена. В сотне шагов впереди горел воткнутый в песок факел из сосновой ветки длиной в ярд. Рядом с ним стоял на коленях Джон Болл, протягивая руки, будто в мольбе, а за его спиной блестела, причудливо отражая пляску огня, чернильная поверхность подземного озера. Старый охотник что-то бормотал по-своему, то ли плача, то ли глухо завывая, скорчившись, словно убитый горем ребенок. Родерик шепнул пару слов на ухо Вабигуну и пошел дальше один. Бесшумно ступая по песку в мокасинах, он медленно приблизился к сумасшедшему. Не доходя нескольких футов, он остановился и окликнул старика:

– Привет тебе, Джон Болл!

Тот даже не пошевелился и никак не дал знать, что слышит юношу. Он все так же стоял на коленях, протягивая руки во мрак; однако стенания его смолкли. Род подошел совсем близко и тихо спросил:

– Это ты, Джон Болл?

Коленопреклоненная фигура медленно повернулась. Глаза старика и юноши встретились, и Род снова увидел в них свет узнавания и, возможно, даже рассудка. Не колеблясь более, Род склонился над безумцем, протягивая к нему руки. Тот не попытался убежать, не шарахнулся прочь, а еще больше поник головой, в бессилии усевшись на песок. Его губы шевелились, словно он пытался что-то произнести. Вдруг он вскочил и кинулся в черную воду. Остановившись, когда вода дошла ему до пояса, он обернулся к Роду, и какие-то звуки, похожие на слова, сорвались с его губ.

– Что, Джон Болл?

Род последовал за ним, войдя по колено в холодную темную воду.

– Что ты хочешь сказать?

Вдруг безумный старик сложил руки рупором около губ – так делают, когда хотят подманить лося на охоте, – и прокричал одно слово. Сердце Рода подпрыгнуло – он наконец разобрал его! Это было женское имя!

– До-о… ло…рес-с-с…

Голос старика умолк, пробудив эхо во тьме.

– Долорес?! – крикнул в ответ Род.

Раздался всплеск. Старик одним прыжком выскочил из воды и упал у ног Рода. Обхватив его колени, он плакал, снова и снова повторяя женское имя. Род обнял безумца за плечи. Косматая седая голова уткнулась ему в ноги. Понемногу рыдания затихли, и старик навалился на Рода, будто уже не мог сидеть самостоятельно. Род поднял голову и с тревогой позвал Ваби и Мукоки. Ему показалось, с Джоном Боллом что-то случилось.

Двое индейцев быстро пришли на помощь. Вместе они подняли потерявшего сознание старика и перенесли его поближе к воткнутому в песок факелу. Глаза старика были закрыты, костистые пальцы судорожно стиснуты на груди. Только когда Мукоки положил ему ладонь на грудь, стало ясно, что он еще дышит.

– Нужно отнести его в лагерь, – сказал Ваби. – Род, возьми факел и веди нас!

Джон Болл оказался совсем не тяжелым, двум индейцам не составило труда нести его. Подойдя к водопаду, они намотали старику на голову непромокаемое одеяло и нырнули под струи вместе со своей ношей.

Лишь через час Джон Болл снова открыл глаза. В этот миг рядом с ним находился Род. Целую минуту старик пристально смотрел ему в лицо, после чего снова впал в странное забытье. Род, побледнев, повернулся к Ваби и Мукоки.

– Мне кажется, он умирает, – тихо сказал он.

Индейцы ничего ему не ответили. Несколько минут все трое сидели молча, ожидая, не очнется ли Джон Болл. Затем Мукоки потянулся за котелком с супом. Это движение, казалось, пробудило безумного охотника, и он снова открыл глаза. Род тут же поднес к его губам чашку с водой, а затем подоспел и Мукоки с котелком. Старика усадили и влили ему в рот несколько ложек супа.

За весь этот день он приходил в себя несколько раз и совсем ненадолго, а затем снова впадал в подобное смерти забытье. Пока старик спал, Ваби подстриг ему волосы и бороду, и друзья впервые увидели исхудавшее, жутковатое лицо человека, который полвека назад нарисовал карту, что привела их к золоту. За ночь состояние безумца весьма мало изменилось, если не считать того, что он временами бормотал женское имя, которое Род слышал в пещере. На следующий день улучшений в его состоянии не произошло, как и на третий день. Даже Мукоки, умевший лечить людей в дикой глуши, сдался, не зная, что делать со стариком. У Джона Болла не было лихорадки, но почти все время он лежал как мертвый. С трудом удавалось влить ему пару ложек супа в сомкнутые губы.

На следующий день Ваби снова посетил пещеру и раскрыл секрет сокровищ под водопадом. Золото на дне котла происходило из пещеры. Тот мягкий невидимый песок, по которому они шли в темноте, оказался золотоносным. Во время весенних разливов пещеру откуда-то наполняла вода. Излишек ее выливался в ручей под водопадом, принося с собой драгоценный песок и самородки. Бо́льшую часть песка бурное течение ручья уносило дальше, но тяжелые самородки оседали в ловушке на дне котла.

В других обстоятельствах охотники за золотом были бы вне себя от восторга от этого открытия, но сейчас их радость омрачало состояние Джона Болла. Для Рода сокровище означало все – воплощение всех его надежд и амбиций, – и он знал, как важно оно было и для его матери, и для Мукоки с Вабигуном. Но золото в пещере могло подождать. Они намыли уже немало, а за остальным можно вернуться позднее. Главное, что их сейчас занимало, – спасение Джона Болла, человека, которому они были обязаны всем, что нашли, и кому на самом деле принадлежало сокровище.

На третий день Род поделился своими соображениями с Ваби и Мукоки.

– Мы должны как можно скорее отвезти Джона Болла в факторию, – сказал он. – Это единственный шанс вернуть его к жизни. Сейчас вода стоит еще высоко; думаю, если мы отправимся немедленно, то сможем плыть на каноэ. И тогда наш путь до Вабинош-Хауса займет около пятнадцати дней.

– Против быстрого течения грести будет невозможно, – заметил Ваби.

– И то верно. Но мы положим Джона Болла в каноэ, а сами будем идти по берегу и тянуть его за собой по воде. Да, это долгий и тяжелый путь. Но…

Он молча посмотрел на Ваби и спросил:

– Мы хотим, чтобы Джон Болл жил или чтобы он умер?

– Если он может выжить, я прошел бы тысячу миль, чтобы спасти его, – ответил Ваби. – Подумаешь, тяжелый путь! А за оставшимся золотом мы вернемся потом, через несколько недель.

Друзья все еще думали, как лучше поступить, но тем же вечером Джон Болл сам разрешил их сомнения. Он очнулся от необычно долгого сна и, оглядев своих спасителей горящим взглядом, прохрипел:

– Долорес… Где Долорес?

– Кто такая Долорес, Джон Болл? – тихо спросил Род, чувствуя, как бешено колотится его сердце. – Кто такая Долорес?

Болл прижал худую как плеть руку ко лбу, испустил рыдающий стон, а потом забормотал:

– Долорес… Кто такая Долорес…

Друзья ждали продолжения, но больше старик не сказал ни слова. Проглотив несколько ложек супа, он снова впал в летаргическое состояние.

– Что за Долорес? – Побледнев, Вабигун посмотрел на Рода. – Может, в пещере есть кто-то еще?

– Думаю, он говорит о ком-то, кого знал раньше, – отозвался Род.

Он и сам был бледен. Мукоки молчал, и на его лице застыло весьма странное выражение.

– Это имя женщины или девушки, – проговорил Род. – Мы должны спасти Джона Болла! Надо немедленно отвезти его в Вабинош-Хаус!

– Пока он без сознания, можем обвязать его веревкой и поднять на водопад, – предложил Вабигун. – Муки, за работу! Мы выходим сию же минуту!

До сумерек оставалось еще два часа. Не теряя времени, охотники за золотом отправились в обратный путь. Ваби поднялся по веревке, которую они оставили там еще в прошлый раз на всякий случай, а затем втянул наверх вещи, которые могли пригодиться в путешествии. Все остальное Мукоки спрятал в старой хижине. Джона Болла втащили последним. Весь следующий час, пока мрачную теснину не укрыла ночная тьма, товарищи шли вброд по обмельчавшему ручью, волоча за собой каноэ с Джоном Боллом. В ту ночь безумца не оставляли без присмотра ни на минуту. Мукоки сидел с ним до одиннадцати, затем настала очередь Ваби. После полуночи Род вдруг проснулся – неведомая сила повлекла его наружу из шалаша.

– Ради всего святого, вставай! – услышал он шепот Ваби. – Он говорит! Он говорит о Долорес и о каком-то огромном звере, больше которого в жизни не встречал… Слушай!

– Я убил его… – раздавались стоны безумца. – Я убил его, Долорес! Где ты? Где…

Голос затих, и Джон Болл снова закрыл глаза.

– Кого он убил? – спросил Род, чувствуя, как быстро забилось сердце.

– Зверя – кем бы он ни был, – ответил Ваби. – Род, похоже, что-то ужасное случилось в той пещере! Мы ведь не знаем всей истории. Теперь мне уже кажется, что французы, зарезавшие друг друга из-за берестяной карты, сыграли в этой драме лишь незначительную роль… Куда важнее то, что произошло с Джоном Боллом и Долорес!

Они сидели и прислушивались еще долго, но старик больше не пошевелился.

– Иди спать, – сказал Ваби. – Если он снова начнет говорить, я тебя разбужу. Твоя смена через два часа.

Но Род не смог уснуть. Он лежал, охваченный волнением, размышляя о судьбе Джона Болла и его странных, словно произнесенных в бреду, словах. Кто эта Долорес? Какая страшная трагедия разразилась много лет назад в пещерной тьме за водопадом? Эти мысли наполняли Рода смутной тревогой, которая не давала ему покоя. В ушах его звучали рыдания старика и его голос, выкрикивающий женское имя. Род ничего не сказал о своих переживаниях друзьям – им и без того хватало забот. Впереди ждали долгие дни трудного состязания со смертью.

Одно время казалось, что смерть выиграет гонку, ибо Джону Боллу стало хуже. Все решили, что конец его близок. На четвертый день пути на его запавших щеках появился лихорадочный румянец, а на пятый он метался в бреду и лихорадке. Друзья теперь спешили изо всех сил, выходя в путь затемно и почти не отдыхая. Все это время они слушали нескончаемый бред безумца о Долорес, об огромных зверях, о бесконечной пещере; о животных, которые оборачивались людьми в шкурах, вооруженными копьями… На восьмой день лихорадка прекратилась и Джон Болл снова впал в прежнюю летаргию.

Прошло еще четыре дня, и вот трое измученных, загнанных путешественников вышли к озеру Нипигон. В тридцати милях впереди, на другом берегу, находился Вабинош-Хаус. На совете было решено, что Мукоки и Род отправятся за помощью в факторию, а Ваби останется с Джоном Боллом. Сразу после ужина Род и старый индеец легли спать и через три часа, разбуженные Ваби, уже гребли в сторону дома. Они плыли через озеро всю ночь, до самого рассвета. Край солнца только-только поднялся над лесом, когда их каноэ причалило недалеко от фактории. Выпрыгнув на берег, Род вдруг увидел выходящую из леса фигуру. Он сразу узнал ее – это была Миннетаки! Бросив взгляд на Мукоки, Род понял, что тот тоже узнал девушку.

– Муки, я подкрадусь и устрою ей сюрприз, – прошептал он. – Подождешь здесь?

Мукоки ухмыльнулся, кивнул, и Род кинулся в обход, чтобы зайти в лес с другой стороны. Обойдя девушку, он затаился среди деревьев у нее за спиной, а затем тихо свистнул. Этому свисту научила его Миннетаки, когда он в первый раз оказался на Севере; то был знак, известный только им двоим. Услышав знакомый звук, девушка резко обернулась. Род отошел подальше в лес и свистнул еще раз. Миннетаки нерешительно приблизилась к опушке. Род свистнул в третий раз, громче. На этот раз девушка робко, будто не веря своим ушам, ответила на зов.

Род, радостно смеясь, свистнул в четвертый раз. Миннетаки уже пробиралась к нему среди кедров. Он увидел ее сверкающие нетерпеливым блеском глаза, окликнул ее по имени и выскочил из своего укрытия. Миннетаки вскрикнула, раскинула руки и бросилась ему навстречу.

Глава XVIII

Тайна Джона Болла

Тем же утром два больших каноэ отправились из фактории на дальний берег озера Нипигон, чтобы забрать Вабигуна и Джона Болла. Мукоки уплыл с одним из этих каноэ, а Род остался в фактории, и целый день у него не было ни минуты покоя из-за жадных расспросов всех тех, кого он так удивил и обрадовал своим неожиданным возвращением. Его поразительные истории слушали затаив дыхание, хотя Род и старался рассказывать о пережитых приключениях как можно проще. Впрочем, сам его вид говорил за себя. Юноша выглядел совершенно истощенным тяжелой многодневной гонкой в глуши; тело его исхудало от недосыпа и безмерного ежедневного труда, щеки запали, лицо и руки были исцарапаны и покрыты синяками. Он ушел спать лишь поздно вечером, а проснулся на следующий день после полудня, с трудом открыв глаза.

Каноэ уже вернулись, Джона Болла передали на попечение врача. За ужином Роду и Ваби пришлось еще раз подробно описать все приключения. Даже Мукоки, который ел вместе со всеми, не избежал дотошных расспросов Миннетаки, ее матери и миссис Дрю. Род сидел за столом между матерью и Миннетаки. Несколько раз за время своего рассказа он чувствовал, как ее маленькая ладонь взволнованно касается его руки. Однако, когда фактор Джон Ньюсом заговорил о возвращении в пещеру и новых поисках золота, Род вместо поглаживаний ощутил выразительный щипок. Только после ужина, когда они остались вдвоем, юноша понял его значение.

– Стыдись, Родерик Дрю! – с наигранным недовольством воскликнула девушка. – Вы с Ваби за ужином вели себя как два самых настоящих дурака! Вы что, забыли, что мне обещали? В следующую экспедицию я иду вместе с вами! Я хотела, чтобы вы объявили об этом прямо за столом!

– Но я… я не мог, – неловко пробормотал Род.

– А я все равно поеду, – решительно произнесла девушка. – В следующий раз я иду с вами, даже если мне придется сбежать из дому! Несправедливо, что вы трое все время оставляете меня здесь одну! Кроме того, я не теряла времени даром. Я уговорила мою матушку – ее служанка Мабелла отправится со мной – и твою, Род…

Миннетаки горестно заломила руки:

– Остался только один человек, который все время говорит «нет»!

– И это твой отец, – смеясь, сказал Род.

– Вот именно!

– Ну, если остался только он, то у нас неплохие шансы на победу.

– Я хочу, чтобы матушка и Ваби взяли его в оборот сегодня вечером, – продолжила Миннетаки. – Папа сделает ради матушки все на свете, а Ваби он считает лучшим парнем на земле. Матушка сказала, что закроет дверь на замок и не выпустит отца, пока он не пообещает отпустить меня с вами! О, какое славное время нас ждет впереди!

– Как знать, может, и твой отец захочет пойти с нами, – предположил Род.

– Нет, он не сможет оставить факторию без присмотра. Если с нами пойдет папа, то придется остаться Вабигуну.

Род принялся загибать пальцы:

– Так, значит, в следующей экспедиции нас будет шестеро: я, ты, Ваби, Джон Болл, Мукоки и Мабелла. Да это настоящий выезд на пикник!

Глаза Миннетаки вспыхнули весельем.

– Знаешь ли ты, что Мабелла считает Мукоки самым обаятельным из индейцев? О, я была бы так рада, если бы… если бы…

Она не договорила, но по ее лукавому виду и округлившимся губам было вполне понятно, чтó она имеет в виду.

– Я бы тоже, – сказал Род. – Муки – отличный парень.

– Мабелла ничуть не хуже! – поспешно добавила девушка.

Род протянул ей руку:

– Ну что, договорились? Я займусь Мукоки, а ты позаботишься о Мабелле. Отличный пикник мы тут затеваем!

– Но как же трудности, опасности, приключения? – обеспокоилась Миннетаки.

– Их будет предостаточно. – Род сразу стал серьезным. – Думаю, мы отправимся в самое важное из наших путешествий, Миннетаки, если только выживет Джон Болл. Я не говорил прочим, но тебе скажу. Я считаю, что в огромной пещере под водопадом таится что-то еще, кроме золота.

Девушка перестала улыбаться, ее глаза вспыхнули.

– Думаешь, Долорес…

– Я не знаю, что думать. Но очень сильно подозреваю, что мы найдем там нечто необычайное…

Целый час еще Род и Миннетаки обсуждали Джона Болла и его странные речи, произнесенные в лихорадке. Затем Миннетаки вернулась к матери и миссис Дрю, а Род пошел искать Мукоки и Вабигуна.

Вечером случилось великое событие. Джон Ньюсом, фактор Вабинош-Хауса, с большой неохотой, но все же дал согласие на то, чтобы его дочь и Мабелла присоединились к следующей экспедиции, когда та снова отправится в неисследованные области Гудзонова залива.

Целую неделю Джон Болл находился между жизнью и смертью. Наконец появились слабые, но верные приметы перемен к лучшему. И с тех пор каждый новый день прибавлял сил его изможденному телу и возвращал живость его потускневшим глазам. Две недели спустя стало ясно, что безумие старого охотника начинает отступать и к нему возвращаются память и разум. Постепенно он стал узнавать людей, что ухаживали за ним; и каждый раз, как его приходил навестить Род, Джон Болл брал его за руку и не хотел отпускать. А вот вид матери-принцессы, миссис Дрю или Миннетаки оказывали на него иное действие – старик будто снова впадал в безумие и начинал непрестанно стонать, жалобно повторяя то имя, которое Род впервые услышал у ночного костра возле водопада.

И все же понемногу к старику возвращался дар речи. Те, кому хватало терпения часами сидеть и вслушиваться в его отрывочные, сумбурные слова, шаг за шагом восстановили трагическую историю жизни Джона Болла. Прошла уже половина лета, когда эта история в общих чертах сложилась у слушателей; но даже и тогда из нее выпадали целые куски, которые, видимо, мало что значили для самого Джона Болла, но оставляли огромные белые пятна в его биографии. На самом деле и сам Джон Болл понятия не имел, в каком году случилось то или иное событие его жизни.

– Со временем он вспомнит все, – сказал врач из фактории. – Пока к нему возвращаются только самые важные воспоминания…

Джон Болл не помнил, в каком году он еще совсем мальчишкой покинул факторию Йорк на Гудзоновом заливе и отправился в долгое и опасное путешествие за тысячи миль от цивилизованных мест, в компании двух французских авантюристов – тех самых, которые потом убили друг друга в старой хижине. Однако Род провел расследование и кое-что выяснил. Джон Болл был сыном фактора и год посещал старшую школу в Монреале. Именно он нашел золото в пещере под водопадом. Джон не мог рассказать никаких подробностей. Он лишь помнил, что они надолго задержались в том месте, чтобы мыть золото, и что он, как сын одного из руководителей компании Гудзонова залива и первооткрыватель месторождения, получал двойную долю всего добытого. Осенью, закончив работы, они почему-то решили возвращаться не в факторию Йорк, а в Монреаль. Ему смутно вспоминалась ссора при дележе добычи; затем они вроде бы договорились и подписали нечто вроде соглашения. И последнее, что он помнил: как проснулся следующим утром и увидел обоих французов, стоящих около его постели. А затем – удар по голове… и темнота.

Все последующее представлялось Джону Боллу странным сном. Когда он очнулся, не было ни водопада, ни пропасти, ни французов, а только какие-то удивительные люди в звериных шкурах, вооруженные копьями. Они были такими маленькими, что их макушки едва доставали Джону до плеча. Больше ничего внятного старик о них рассказать не смог, однако слушатели постепенно догадались, что это были эскимосы. Они забрали раненого юношу с собой, и он несколько лет странствовал вместе с ними по безлюдным заснеженным пустыням Крайнего Севера. Они хорошо заботились о нем, и Джон Болл прожил с ними весьма долгое время: охотился, ловил рыбу, жил в хижинах, построенных из снега и льда.

Следующие воспоминания Джона Болла касались уже жизни среди белых людей. Каким-то образом он все же вернулся в факторию Йорк. Там он выяснил, что прошло много лет с его исчезновения, что его отец и мать давно мертвы и факторией управляют незнакомцы. В тот период своей жизни Джон Болл находился в здравом уме. Он смутно вспомнил несколько неудачных экспедиций, которые предпринимал на Север, чтобы найти золотоносное место, обнаруженное им в ранней юности. Джон Болл припомнил какой-то огромный город – видимо, Монреаль, – в котором он прожил несколько лет, работая на компанию Гудзонова залива. В тот период он встретил девушку и женился на ней. Когда Джон говорил о своей жене, его глаза начинали полыхать безумным блеском, а ее имя срывалось с его губ мучительным рыданием. Ибо годы не имели для него значения. Джон Болл чувствовал себя так, как если бы он проснулся от долгого сна, а Долорес, его молодая жена, была с ним всего несколько часов назад.

Дальше – новое белое пятно. Старик совершенно не помнил, как они жили с женой в Монреале, зато очень ярко описывал, как они вместе отправились на Север, на новые поиски потерянного сокровища. Они путешествовали вдвоем, в каноэ, и были очень счастливы. Они нашли то ущелье; как и когда – Джон не помнил. Дальше в видениях старика возникали мрачные образы черной бездны, где не было ни солнца, ни луны, ни звезд – только сияние золотого песка в свете факелов. В один из дней молодая женщина решила зайти чуть дальше в эту черную бездну и больше не вернулась.

После этого безумие сразило Джона Болла. Много лет он пытался отыскать жену в огромной пещере, но ему ни разу не удалось даже найти, где кончаются мрачные подземелья. Он встречал там незнакомцев, которые появлялись и пропадали во тьме; он сражался с исполинскими зверями, которые были крупнее, чем самый большой лось в северных лесах. Он рассказывал о ревущих потоках и страшных порогах глубоко под землей. Даже теперь, когда разум практически вернулся к нему, старик утверждал, что все это правда.

Фактор Джон Ньюсом не откладывая послал в компанию Гудзонова залива в Монреале запрос о Джоне Болле. Месяц спустя он получил ответ, что такой человек в самом деле работал у них инспектором по учету необработанных шкур в 1877–1878 годах. Таким образом выяснилось, что Джон Болл отправился в свою последнюю экспедицию на поиски ущелья тридцать лет назад. Он быстро нашел золото, а затем больше четверти века прожил дикарем вдали от цивилизации.

Джон Болл был уже на пути к полному выздоровлению, когда матушка Рода вдруг сделала фактору и его жене предложение, повергнувшее в волнение весь Вабинош-Хаус. Она решила вернуться в город и пригласила Джона Ньюсома и его семью к себе погостить. К изумлению жены и дочери фактора, тому пришлось очень по сердцу это приглашение. И он дал согласие за всех четверых, оговорив условие, что Род непременно вернется вместе с ним в Вабинош-Хаус в начале осени. В фактории как раз гостил агент из головного офиса Гудзоновой компании, приехавший на Север порыбачить. Он любезно согласился принять на себя обязанности фактора, пока Джон Ньюсом и его семейство будут в отъезде.

Счастье Рода и Ваби стало абсолютным, когда с ними согласился поехать Мукоки. Поначалу старый индеец категорически отказывался покидать северные леса, и самые горячие уговоры друзей не действовали на него. Но в конце концов, когда Миннетаки обняла следопыта, прижалась к его выдубленной щеке своей щечкой и поклялась, что не сделает без него ни шагу, он все-таки сдался.

И вот так прекрасным летним утром три больших каноэ отчалили от пристани Вабинош-Хауса, направляясь на юг. Все были совершенно счастливы, кроме Мукоки, который провожал печальным взглядом удаляющийся лесистый берег. Он ни разу не бывал в местах, называемых цивилизованными, и теперь ему предстояло оказаться в незнакомом мире, который разительно отличался от земли его отцов. И при мысли о предстоящем путешествии его верное сердце тревожно билось под курткой из шкуры карибу.

Так начиналось путешествие из глуши в цивилизацию.

Черный охотник

От автора[2]

Пожалуй, нет в истории Северо-Американского континента другого периода, где писатель-романист мог бы найти почву столь же благодатную, отрезок времени столь же богатый захватывающими и яркими событиями из жизни первооткрывателей, как тот, с которого начинается этот роман и в котором по замыслу автора будут разворачиваться сюжеты и других его книг. Примечательно, что время это, охватывающее годы начала борьбы Англии и Франции за господство на новых территориях (с 1755 года вплоть до нескольких лет, предшествующих Войне за независимость) редко упоминается в документах и практически никогда – с должной исторической достоверностью, чтобы этими описаниями мог воспользоваться беллетрист. Период, когда американская и канадская нации только зарождались, перегруженный всевозможными потрясениями, которые во многом способствовали превращению величайших народов на земле в то, чем они являются сегодня, долгое время оставался в тени, дремал в глубине туманного и зыбкого прошлого. Невероятные и романтические события этих лет практически забыты нынешним поколением, которое редко задумывается о том, что еще совсем недавно Франция притязала на всю территорию Америки – от Аллеганских до Скалистых гор, от Мексики до Северного полюса, за исключением нескольких миль вдоль побережья Гудзонова залива, принадлежащих англичанам.

Французское господство теперь в прошлом, и, по словам Паркмана[3], когда мы избегаем встречаться с его бестелесными тенями, «они восстают из могил в странном романтическом облачении. Как будто вновь загораются призрачные бивуачные огни и судорожный свет их мечется, выхватывая из темноты то лорда и его слугу, то священника в черной сутане, обрисовывает причудливые силуэты воинов-дикарей, связанных узами товарищества и общим суровым долгом. Видение это бесконечно разрастается вокруг нас. Дикий, неприрученный материк; необозримые просторы зеленых зарослей; безмолвные горы, скованные первобытным сном; река, озеро, мерцающая водная гладь; нетронутый океан природы, слитый с небом воедино. Шлемы с плюмажем, поблескивающие в лесной тени, и одеяния священников, мелькающие средь стен затерянных в лесах крепостей. Люди, погруженные в изучение античных трудов, с бледными лицами, овеянными дыханием монастыря, проводили здесь послеполуденные и закатные часы своей жизни, управляли дикими ордами с мягкой отеческой мудростью, взирая c ясным спокойствием на самые зловещие обличья смерти; а мужчины аристократического происхождения и безупречного воспитания, унаследованного от далеких предков, своей бесстрашной дерзостью и отвагой могли бы посрамить самых отъявленных головорезов».

В те самые дни родились предки автора этой книги; прапрабабка его была из индейцев-могауков – несчастного, обманутого племени. Этот факт с раннего детства был источником его бесконечной гордости, которая с годами переросла в робкое, но истовое желание писать о тех временах, в которые, будь автор волен выбирать собственную судьбу, он был бы счастлив родиться и жить.

В течение десяти лет росло количество изученного материала и прирастали часы размышлений над будущей книгой; мало-помалу все более знакомой становилась священная земля; прочитаны письма тех, кто умер там за прошедшие сто пятьдесят лет. Удалось вернуть к жизни написавших те строки мертвецов, расслышать то, что говорят древние камни разрушенных строений, где когда-то звенели песни и смех, где разворачивались трагические события. Погребенные под слоем вековой пыли пожелтевшие манускрипты священнослужителей и мучеников раскрыли свои тайны, не ведавшие до этого типографской краски; свой вклад внесли и монахини-урсулинки[4], касавшиеся нежными пальцами драгоценной бумаги в те давние, удивительные времена.

Если писателю удалось быть правдивым в отношении своих героев и времени, в которое они жили, одно из величайших его желаний можно считать осуществленным. Однако, соглашаясь с некоторыми критиками, автор признаёт множество своих недостатков; мастерство имеет свои пределы, но есть утешение в том, что честность намерений, напротив, безгранична. И романист отнюдь не является историком, да и не должен таковым считаться, хотя страницы его книг могут содержать больше исторической правды в отношении иного народа и его времени, чем исторические документы. Ибо в жанре исторического романа есть эпохи, в которых факты требуют от писателя, чтобы он напустил тумана между повествованием и достоверностью. Существуют и другие эпохи, когда вследствие необходимости художественного изложения в силу вступает «патент на поэтическую свободу», выданный писателю с давних времен в бессрочное пользование и действительный по сию пору и далее, до сокрытого от нас будущего. В «Черном Охотнике» два исторических факта подверглись незначительным изменениям, чтобы придать повествованию бóльшую целостность. Так, Водрёй на страницах романа прибывает в Квебек несколькими месяцами раньше, чем это произошло на самом деле, а форт Уильям Генри[5] сыграет свою небольшую роль в этой истории на год раньше, чем свидетельствуют факты.

Джеймс Оливер Кервуд

Овоссо, Мичиган, 4 ноября 1925 года

Глава I

Это случилось поздним летним вечером приблизительно сто семьдесят лет тому назад[6]. Теплая нега бабьего лета окутала сонную, почти необитаемую глушь. У ног молодых людей, глядевших на этот рай тишины и покоя, протекала таинственная река Ришелье, спеша соединиться с рекой Святого Лаврентия в двадцати милях к северу.

На юге, милях в шестидесяти, находилось озеро Шамплен, за которым обитали ненавистные англичане и могауки – красная чума лесного братства, яростно оскалившая зубы на Новую Францию.

Их образы, как и многие другие, были вырезаны тончайшими линиями на пороховом роге[7] молодого колониста – юноша потратил на это несколько недель неустанного труда. Он гордился своей работой. В выражении его глаз сквозило самолюбие художника, когда он впервые демонстрировал свое произведение.

Юноша должен был вскоре превратиться в мужчину, привыкшего к суровой жизни в лесах, которым, казалось, не было конца и края. Ему шел двадцатый год. Он не выглядел ни крупным, ни крепко сложенным, однако его тонкая фигура двигалась легко и стремительно. У него были густые светлые волосы и серые глаза, которые смотрели пристально и открыто; ни один индеец не мог бы быстрее и внимательнее охватить взглядом все детали окружающего пространства.

Его звали Дэвид Рок, но, несмотря на свое английское имя, душой и телом он принадлежал Новой Франции, историю которой вырезал на своем пороховом роге.

Про девушку, стоявшую рядом с ним, можно было сказать, что она еще более прекрасна, чем окружающая их чудесная страна. Ростом она была чуть выше плеча молодого человека. По ее спине до самого пояса спадали две толстые косы. На лице горел румянец, глаза сверкали от счастья и гордости, когда она рассматривала пороховой рог, который показал ей возлюбленный.

Ее звали Анна Сен-Дени.

– Не верится, что это сделано человеческими руками! – воскликнула девушка. – О, я так горжусь тобой! Я была бы счастлива показать этот рог матушке Мэри и подругам по школе. Когда вернусь в Квебек, расскажу им, что мой Дэвид – художник.

– Я страшно рад, что тебе нравится, – сказал юноша, и лицо его залилось краской.

– Он даже красивее, чем картины, которые развешаны по стенам нашей монастырской школы. Подумать только – неужели это сделано ножом?

– Да, только ножом, – ответил Дэвид Рок. – На крепком буйволовом роге, купленном мной у одного индейца. А тот забрал его у врага, которого убил два года назад.

Услышав последние слова, девушка вздрогнула.

– Но ведь это нисколько не портит рога – не правда ли, Анна?

– Нет, нисколько. Но я ненавижу войну, ненавижу убийства… В нашей стране кровопролитие не прекращается ни на один день. И я предпочла бы, чтобы к твоей работе не была примешана человеческая кровь.

– Ты лучше переверни этот рог, Анна, – сказал молодой человек. – Там еще кое-что есть… чего ты еще не видела.

Девушка повернула рог и пристально вгляделась. Над рисунком, изображавшим густую чащу сосен на небольшом холмике, были выцарапаны две строки. Она ближе поднесла рог к глазам и прочла:

– «Я люблю тебя. До последнего вздоха готов за тебя сражаться. Д. Р. Сентябрь 1754».

– Это тебе, Анна, – снова заговорил юноша. – И то, что я написал здесь, правда. Я готов вступить в бой со всем миром ради тебя.

Он говорил, глядя вдаль и стараясь владеть собой и произносить слова твердым голосом, но в его голосе чувствовалось какое-то подозрение, нечто вроде детского страха или слабости, которую он стал испытывать в последнее время.

Это не ускользнуло от внимания девушки. В течение нескольких секунд она продолжала стоять, прижимая к груди драгоценный рог. Потом она уронила его на мягкую зеленую траву и быстро повернулась к своему возлюбленному. Ее руки ласково прикоснулись к его лицу. Юноша крепко обнял ее и прижал к себе, запустив пальцы в густые шелковистые косы.

В течение некоторого времени Анна смотрела на него, и в ее глазах светилась безграничная любовь, которую молодые люди питали друг к другу почти с самого детства. Она наклонилась к нему и прошептала:

– Поцелуй меня, Дэвид.

Спустя некоторое время она осторожно высвободилась из его объятий.

– Тебе не придется ни с кем драться. Вот что я тебе скажу… – Глаза девушки внезапно загорелись шаловливым огоньком. – Представь, я даже осмелилась поведать матушке Мэри, что горю желанием поскорее окончить школу, чтобы выйти за тебя замуж!

– Как бы я хотел, чтобы не было никакой школы! – воскликнул Дэвид Рок.

– Ты это серьезно? – изумилась девушка.

– Совершенно серьезно. Для меня не существует другой школы, кроме лесов. Тебе не нравится мысль, что мне приходится драться, а между тем у меня нет выбора. В лесах не прекращается война, и мы должны неустанно наполнять порохом свой рог и вступать в бой с англичанами и ирокезами. А в это время в городе Квебеке – в котором, говорят, теперь живет уже восемь тысяч человек! – мужчины проводят время праздно, как короли, молодежь растет джентльменами-белоручками, а из девушек выходят важные дамы…

– И важные дамы влюбляются, конечно, в джентльменов, – закончила за него Анна. – Почему ты прямо не скажешь, что у тебя на уме, Дэвид?

– Я и сам не знаю.

– Зато мой «джентльмен» одет в лосиную шкуру, которая мягка на ощупь, как бархат. И это одеяние – истинный доспех храбрых рыцарей с реки Ришелье! – воскликнула девушка.

– Но все-таки я боюсь, Анна, и мой страх растет с каждым днем, – продолжил Дэвид Рок.

Наконец-то он собрался открыть то, что угнетало его вот уже столько месяцев.

– Боишься? Но чего, Дэвид?

Резким, порывистым жестом Дэвид Рок указал ей на ружье, которое он раньше прислонил к стволу упавшего дерева.

– Вот все, что у меня есть, – да еще моя мать.

– Наша мать, ты хочешь сказать, – укоризненно заметила девушка. – Ты забываешь, Дэвид, что она наполовину моя.

Безудержная радость зазвучала в голосе юноши, когда он снова заговорил, но, по мере того как он продолжал, эта радость стала мало-помалу исчезать.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Анна. Твой отец – барон и самый могущественный сеньор этой земли. А твой дом – большое поместье, между тем как мы живем в бревенчатой хижине в глубине леса.

– Ну и что же? – прервала его Анна, капризно мотнув головой.

– И ты слишком прекрасна…

– Не более прекрасна, чем твоя работа на этом роге, – снова прервала его девушка.

– …ты любишь богатые наряды, красивые шелка и кружева…

– Я люблю их видеть на красивых девушках.

– …которые прекрасно подходят к батистовому белью и золотым оторочкам на костюмах мужчин! – горячо продолжил юноша. – К обществу клинков и изящных треуголок, а не к этому ружью и пороховому рогу.

– Ты очень правильно рассуждаешь, – согласилась Анна и опустила глаза, чтобы ее молодой возлюбленный не прочел затаенного в них смеха.

– Сейчас из Квебека сюда направляется целая процессия молодых джентльменов и дам. И главный интендант короля, а вместе с ним, говорят, возвращается из Монреаля Водрёй, который в будущем году, вероятно, станет губернатором Новой Франции, если интендант Биго настоит на своем.

– Какая чудесная компания, должна сказать! – в тон юноше заметила Анна. – Пять самых красивых девушек из Квебека – подумай только, Дэвид. И я убеждена, что еще раньше, чем они все уедут, я успею приревновать тебя к каждой из них.

Дэвид Рок хранил молчание.

– Нэнси Лобиньер, с ее голубыми глазами и золотистыми волосами, поклялась отобрать тебя у меня, – продолжила девушка насмешливым тоном. – И Луиза Шарметт, и Анжела Рошмонтье, и Жозефина Лавальер, и Каролина де Буланже – все они горят желанием увидеть тебя.

– Скажи мне, Анна, все эти девушки, которых ты перечислила, тоже живут в сеньориях вдоль реки Святого Лаврентия? – спросил Дэвид Рок.

– Да, за исключением Луизы Шарметт. Она дочь торговца и, между прочим, ужасная кокетка. Я очень боюсь ее! – ответила Анна.

– Пьер Ганьон рассказывал мне, что этот интендант Биго самый порочный человек во всей Новой Франции, – заметил Дэвид Рок.

– Ох уж этот Пьер Ганьон! – ответила Анна. – Ему все на свете известно. Но ты должен знать, Дэвид, что интендант Биго – самый могущественный человек в Новой Франции после короля.

Анна подняла глаза и посмотрела на юношу, который взглянул в их бездонную глубину, и слова, которые он намеревался произнести, замерли у него в горле.

– Дэвид, я не особенно внимательно прислушивалась к тому, что ты мне говорил… Я пыталась набраться храбрости и попросить тебя подарить мне этот пороховой рог. Пожалуйста, можно мне считать его своим? Я бы не променяла его ни на какие богатства в мире!

Дэвид Рок тут же почувствовал, что все, что он сказал, не имеет смысла.

– Анна… Ты говоришь правду?

– Ну конечно!

– Не только для того, чтобы сделать меня счастливым? Скажи мне!

Густая краска начала медленно заливать лицо девушки; темная синева ее глаз потемнела еще больше.

– Дэвид! Этот рог и те слова, что ты вырезал на нем, значат для меня больше, чем все школы в мире и все важные джентльмены на свете… Если только слова эти правдивы.

– Они правдивы, клянусь Богом! – горячо воскликнул юноша.

– Можно мне взять его?

– Можно.

Радостный смех девушки был подобен нежной красоте окружающего их вечера.

– В таком случае ты можешь оставить на другой раз все, что собирался сказать об этих глупых джентльменах, школах и так далее. Я непременно должна узнать, что еще вырезано на этом роге.

Теперь, когда тревога покинула сердце Дэвида Рока, он снова сияющим взором смотрел на ту чудесную страну, которую запечатлел острием ножа на пороховом роге; он взял рог из рук девушки, которая прижалась щекой к его рукаву, чтобы не упустить ни одного слова и не проглядеть какой-либо детали. Юноша рассмеялся тем мягким смехом, за который Анна полюбила его, когда оба были детьми; он наклонился и прижался губами к шелковистым волосам девушки, а потом выпрямился и указал на синюю даль, терявшуюся за горизонтом:

– Вон там живут англичане, которые день и ночь строят заговоры, чтобы уничтожить нас, и покупают наши скальпы у индейцев наравне со шкурками бобров. Если бы они могли, то с удовольствием предали бы каждого француза ирокезам, чтобы те сожгли нас на медленном огне.

В голосе юноши слышались злоба и горечь; Анна Сен-Дени обеими руками обхватила его руку и прижалась к нему; она знала, что каждый раз, когда Дэвид говорит об англичанах и об их союзниках-индейцах, он вспоминает своего замученного и убитого отца.

– О, как я ненавижу их! – воскликнул он. – Крестиками на роге я отметил места, которые заселили англичане.

Девушка только кивнула в ответ. Она вполне понимала Дэвида и не меньше его любила Новую Францию.

– А вот здесь река, – продолжил Дэвид, проводя пальцем по линии, вырезанной на роге. – Это единственная линия, которая отделяет нас от врагов. Поэтому король подарил таким воинственным сеньорам, как твой отец, земли вдоль реки Ришелье[8], чтобы они могли преградить путь неприятелю в случае его вторжения и помешать продвинуться вглубь страны.

– Здесь, на озере (которое мы называем Сакраменто, а англичане – озером Лейк-Джордж), расположена первая английская крепость – форт Эдвард, а дальше форт Уильям Генри. Возле каждого из этих фортов я вырезал лающего пса, ибо англичане лают на нас и кусают, когда только представляется возможность.

– Думаешь, они когда-нибудь доберутся до нас?.. Их лающие псы?.. – шепотом спросила девушка.

– Нет, если только ваши джентльмены из больших городов будут иметь достаточно мужества, чтобы драться, – ответил ей Дэвид Рок.

– Вовсе не мои джентльмены, – упрекнула его девушка. – Вовсе не мои.

– От этих лающих псов, – продолжил юноша после недолгого молчания, в продолжение которого он, казалось, обдумывал ее слова, – мы переходим к нашему озеру Шамплен. Вот здесь, где я вырезал французский флаг на верхушке разбитой сосны, находится место, которое индейцы племени минго называют Тикондерога. Тут мы в скором времени начнем строить форт.

– Ты говоришь как человек, все помыслы которого сосредоточены на войне, – сказала Анна. – Почему «мы начнем строить форт», Дэвид? Зачем тебе это? Разве не построят его без тебя солдаты короля?

Тихим, размеренным голосом Дэвид ответил:

– Наступает время, Анна, когда каждая винтовка Новой Франции будет нужна для того, чтобы преградить путь этим варварам. Я знаю, о чем говорю. И такие винтовки, как моя, лучше винтовок солдат.

– Наши враги могут прийти от этого места, где стоят лающие псы, к озеру Шамплен и дальше, к реке Ришелье, а потом вниз по течению к… нам?

– Да. Затем они направятся к Монреалю, Квебеку и к каждому дому в Новой Франции, если мы, живущие на реке Ришелье, не сдержим их натиска.

– Ты рассуждаешь с еще большей уверенностью, чем мой отец, – с сомнением в голосе заметила Анна. – Но мой отец говорит только о мире, он верит в силу Франции. И точно так же говорят и думают те, кто живет в Квебеке, Дэвид.

– В лесах мы знаем то, чего не знают в Квебеке, – возразил Дэвид Рок. – В то время как ваши джентльмены танцуют, играют в карты и копят богатства, эти лающие псы становятся все озлобленнее, все голоднее. И это не мои слова, Анна. Это слова…

– Чьи?

– Черного Охотника.

Он медленно и тихо произнес последние слова, точно в них крылась некая тайна, которую даже ветерок не должен был слышать.

У девушки в первое мгновение перехватило дыхание, она напряглась, словно вдруг почувствовала вражду к своему юному другу.

– Он снова был здесь?

– Да. Приблизительно за месяц до того, как ты вернулась из школы в Квебеке, он явился к нам однажды темной ночью. Я спал в это время и видел все тот же страшный сон. Мы провели с ним две недели в лесах, расположенных на юге; заходили в самую глубь неприятельской земли, вплоть до свинцовых копей в долине Хуанита. Я сопровождал его до форта Уильям Генри и сам видел этих лающих псов. Но так как я был вместе с Черным Охотником, англичане меня не боялись. Я видел много свежих скальпов, которые индейцы сушили, натянув на круглые обручи…

Анна медленно отодвинулась от него. Она слегка побледнела, и в ее глазах появилось то испуганное выражение, над которым Дэвид не раз смеялся.

– И твоя мать разрешила тебе уйти… не опасаясь за твою жизнь?..

– Ты забываешь, Анна, что она не боится Черного Охотника, как ты.

Он рассмеялся и взял девушку за руку. В продолжение нескольких секунд Анна пристально смотрела на него – так пристально и пытливо, что с губ Дэвида исчезла улыбка.

Они долго стояли и молча глядели друг другу в глаза. А потом, когда девушка, казалось, прочла в его глазах все, что ей нужно было знать и что он пытался скрыть от нее, она перевела взгляд на рог и сказала:

– Ты еще не закончил рассказывать мне про рог, Дэвид. Ты говорил про реку Ришелье, которая сливается с рекой Святого Лаврентия. В таком случае на этих скалах расположен Квебек, правда? А на том острове – Монреаль, а там, на севере, наверное, земли Верхней Канады. Но я вижу здесь много такого, чего не понимаю. Вот здесь, например, нечто вроде алтаря, возле которого стоят две фигуры, словно ангелочки, а неподалеку сидит какое-то жалкое существо с удочкой в руке.

– В этом леске, – торжественным голосом ответил Дэвид Рок, – стоит большой дом; это поместье Сен-Дени. Этот ангелочек – ты сама, а то жалкое существо, которое сидит с удочкой, – это я, Анна.

– Скажи, пожалуйста, Дэвид, что мне делать: плакать или смеяться? И почему у этого ангелочка такие изумительные волосы?

– Более красивых волос, чем у тебя, никогда не было на свете, Анна!

– Даже у твоей матери?

– Моя мать была прекрасна, Анна, и Черный Охотник предложил изобразить ее вот здесь, возле того, что ты называешь алтарем.

– Черный Охотник! – воскликнула девушка. – Он тебе давал советы? И знал, что ты делаешь этот рог для меня?

– Он помогал мне разработать план рисунка, когда мы вместе бродили в лесах на юге.

Девушка медленно перевернула рог и стала разглядывать остальную часть панорамы, вырезанной молодым художником.

– Вот это – Скрытый Город, – сказал юноша. – Он находится далеко отсюда, и ни один белый не знает в точности где – за исключением Черного Охотника. Город расположен в том месте, где индейцы племени сенека когда-то захватили в плен белых, задолго до того, как мы родились. Они не стали их убивать, намереваясь сделать частью своего племени. Там в основном живут женщины и дети, как говорит Черный Охотник, – примерно несколько сот. Когда-нибудь я отправлюсь взглянуть на них. В обществе Черного Охотника мне не будет грозить опасность.

Девушка снова крепко прижалась к юноше:

– Я до конца дней своих буду хранить и любить этот рог, Дэвид. Посмотри на закат! Какой багровый цвет – краснее крови! – Она слегка вздрогнула. – Становится прохладно, а у меня даже теплого платка с собой нет. Пойдем домой, Дэвид.

Глава II

Юноша повернулся и повел Анну по крутой тропинке, которая в скором времени привела их к ровному плато, поросшему гигантскими дубами. Сперва Дэвид шел позади, отставая лишь на один шаг, но только тропинка сделалась шире, он обогнал девушку и пошел впереди, держа наготове длинную винтовку. Глаза его оглядывали каждый кустик, уши насторожились, и ни один звук не мог миновать его слуха.

Анна шла позади него и тоже прислушивалась. В глазах ее светилась ласка. Она любила смотреть на Дэвида, когда он вот так шел впереди. Его ноги в мокасинах производили меньше шума, чем падающая листва, а юношеское тело могло бы поспорить гибкостью с пантерой.

Однажды ее отец как-то рассердился на него и назвал молодым зверем, который растет в глуши и станет со временем большим зверем, ни к чему не пригодным, кроме жизни в лесах. А она гордилась этим, невероятно гордилась своим Дэвидом! За последний год с ним произошла огромная перемена. Он теперь не был прежним мальчиком, товарищем по играм; не был юношей, которого она любила раньше. Он стал мужчиной. Мужчиной, внушавшим ей более глубокое чувство, чем та любовь, которую она питала к нему с детства. Мужчиной, который немного пугал ее и заставлял сердце биться совсем по-иному.

Прошлым вечером, когда старый сеньор Николя Сен-Дени после ужина курил свою большую трубку, а Анна присела на угол стола, стоявшего в читальне, отец вдруг сказал:

– Ты стала женщиной, Анна. Тебе минуло семнадцать лет. Я не хочу потерять тебя, ведь ты – все, что у меня осталось после смерти твоей матери. Полдюжины молодых джентльменов просили разрешения свести с тобой знакомство поближе, и мне кажется, что пора тебе положить конец глупой детской привязанности к Дэвиду. Ты можешь выйти замуж за любого представителя трех или четырех наиболее могущественных фамилий Новой Франции. И теперь, когда сюда направляются интендант Биго со своей свитой и твои друзья из Квебека…

Но на этом месте Анна прервала его, закрыв ему рот обеими руками, и решительно заявила:

– Я выйду замуж за Дэвида, мой дорогой папочка! Я выйду замуж только за Дэвида Рока!

И после этого она бегом отправилась к себе в комнату, заливаясь счастливым смехом. Она еще долго слышала, как внизу, в своей комнате, отец расхаживал взад и вперед, постукивая деревянной ногой, но не могла видеть радостной улыбки в его глазах и не могла слышать довольного смешка, который издавал старый вояка каждый раз, когда подходил к окну, откуда виднелся лес, где стояла хижина Дэвида Рока и его матери.

Но Анна запомнила его слова, и теперь мысленно повторяла их, словно какую-то дикую песню: Ты стала женщиной!.. Стала женщиной!.. Стала женщиной!

Ей исполнилось семнадцать лет, а в Квебеке было принято, чтобы молодые дамы в этом возрасте выезжали в свет, выходили замуж и становились матерями.

Но что же будет с Дэвидом? Анна притронулась к его рукаву.

– Почему ты умолк, Дэвид? Почему так опасливо озираешься? – шепнула она. – Неужели нам может грозить здесь какая-нибудь опасность?

– В этот час вылетают из своих гнезд куропатки и тетерева, – ответил Дэвид Рок тихим, глухим голосом.

– Неправда, Дэвид, – быстро возразила Анна. – Ты вовсе не думаешь сейчас о куропатках и тетеревах. Ты думаешь об индейцах, Дэвид. Вечно об индейцах! Неужели ты предполагаешь, что они осмелятся прийти сюда?

– Индейцы все могут, Анна. Когда я смотрю на тебя и на твои волосы, я чувствую, что мог бы убить любого, кто грубо к ним прикоснется! Я вспоминаю о том, что видел однажды в стране ирокезов. Я думаю о Скрытом Городе. Я думаю…

Он вдруг умолк.

– О чем, Дэвид?

– Мне бы не следовало тебе говорить.

– Но я хочу знать!

– Я думаю о целом мешке скальпов, которые могауки послали в подарок своим английским друзьям в форт Уильям Генри. Там было в общей сложности восемь скальпов – все сняты с французских женщин. Длинные волосы были завиты в косы на индейский манер. Вместе со скальпами индейцы прислали черные ножи и томагавки, чтобы показать, каким оружием были убиты эти женщины. Волосы на одном из скальпов до такой степени напомнили мне твои, что мне стало страшно… почти дурно.

Юноша схватил руки девушки и крепко прижал к своей груди. Через несколько секунд он продолжил:

– Я надеюсь, что к тому времени, когда ножи для скальпирования и томагавки снова появятся в этой долине (а Черный Охотник уверяет, что это должно скоро случиться), ты будешь уже в Квебеке.

Казалось, что юноша с трудом выжимает из себя каждое слово.

– Что ты хочешь сказать, Дэвид?

– Возможно, это пустяки. Мне не следовало говорить с тобой об этом. Я только заставляю тебя нервничать. Вот видишь, мы уже выходим из чащи леса – в долине еще видно солнце.

Анна отстала от него на один шаг. Ее губы приоткрылись, щеки залились румянцем, а грудь высоко вздымалась. Она любила слушать Дэвида, когда он говорил с ней так, как сейчас, в глубокой чаще, во мраке вековых дубов. В такие минуты он нравился ей еще больше, она испытывала какое-то особое, радостное чувство. И Дэвиду, в душе которого боролись мальчик и мужчина, казалось, что он никогда не видел Анну такой прекрасной.

Она распустила волосы и предоставила им развеваться под легким летним ветерком; она делала так почти каждый раз, когда находилась с Дэвидом, поскольку чувствовала, что ему это нравится[9]. Сегодня, когда Дэвид взглянул на нее, он ощутил дрожь во всем теле.

Девушка имела обыкновение набирать полную охапку цветов, проходя по опушке леса; когда она опустилась на колени и, весело смеясь, начала подавать цветы Дэвиду, тот вдруг быстро и с силой привлек ее к себе и стал так жадно целовать, что у девушки занялось дыхание. Никогда еще ее возлюбленный не целовал ее так.

Испустив легкий крик, она стала бороться с ним и, упершись обеими руками в его грудь, пыталась вырваться из крепких объятий. Но даже в эти мгновения борьбы ее сердце радостно билось от счастья и восторга. Инстинктом проснувшейся женщины она различала в лице и глазах возлюбленного ту страсть, которая поборола наконец юношескую робость. Тогда она перестала сопротивляться и, положив голову к нему на грудь, прижалась к юноше всем телом.

В этот момент, который должен был запечатлеться на всю жизнь в душах молодого человека и девушки, раздался насмешливый смех; Анна с быстротой молнии вырвалась из объятий Дэвида, а тот резко развернулся.

Шагах в двенадцати от молодых людей из-за рощицы дикого сумаха показались три человека. Как только Анна Сен-Дени повернулась к ним лицом, улыбка исчезла с лиц незнакомцев. Тот, кто шел впереди, почтительно снял шляпу и, низко кланяясь, стал рассыпаться в извинениях.

– Ради бога, простите, мадемуазель, – начал он. – Мы не видели и не слышали вас и были уверены…

– Вы лжете! – прервал его Дэвид Рок, делая шаг к нему. – Вы великолепно все видели и слышали, а смеялись потому, что не знали, что перед вами мадемуазель Сен-Дени.

Анна потянула его за рукав и умоляющим голосом стала просить:

– Ради бога, довольно! Уйдем, Дэвид!

И раньше чем молодой человек успел ответить или повернуться к ней, она по узкой тропинке нырнула в лес. Дэвид не торопясь поднял ружье, подобрал цветы и последовал за ней.

– Pardieu![10] – с восхищением в голосе воскликнул один из мужчин, следовавших позади первого. – Скажите, Водрёй, видели вы такую красотку в своей жизни? А вы, де Пин? Интересно, кто этот молодой дикарь. Клянусь небом, он ее целовал! Видели, как крепко он держал ее в своих объятиях?! И ей это было вполне по душе, если я хоть немного понимаю женщин.

– Все, чего вы не понимаете в женщинах, поместилось бы на двух страницах моего блокнота, Биго! – воскликнул де Пин. – А не заметили ли вы, случайно, какие у нее волосы?

– Божественные! – воскликнул Биго. – Я бы заплатил губернаторским постом за право быть на месте этого дикаря.

– Разрешите поймать вас на слове, месье, если вы действительно говорите серьезно, – сказал де Пин. – Вовсе нет надобности платить такую цену – предоставьте мне заняться этим делом.

Франсуа Биго, последний и самый могущественный из интендантов французского короля в Новой Франции, быстро сделал несколько шагов вперед и вышел на тропинку, по которой скрылись Анна Сен-Дени и ее молодой возлюбленный. В его глазах загорелся страстный огонь, а на хищном лице появилось выражение, которое можно видеть на лице охотника, поджидающего добычу.

Позади него стоял де Пин и глядел через плечо интенданта: он был щегольски одет, а лицом напоминал хитрую лису. Де Пин был правой рукой Биго и самым близким к нему человеком; весь Квебек знал, что он продал свою жену, прекрасную Анжелику, интенданту в обмен на милости последнего.

За этими двумя стоял, потирая руки над изрядным брюшком, маркиз Водрёй, губернатор королевских владений в Луизиане. Это был веселый, счастливый, бесконечно гордый собой и абсолютно бессовестный человек, который, казалось, вот-вот лопнет от своей напыщенности. Как это нередко случалось, Водрёй откровенно сказал то, что было у него на уме:

– Хорошо, что здесь нет мадам де Пин; в противном случае двойное предательство ее мужа – хе-хе-хе! – несомненно унизило бы ее!

И Водрёй еще быстрее стал потирать руки, когда заметил, что затылок де Пина стал багровым. Что касается Биго, то он метнул на маркиза взгляд, полный яда.

Очень скоро злобное выражение на лице Биго сменилось веселой улыбкой, и он разразился тем искренним смехом, который иногда обманывал даже самых осторожных его врагов.

– Ваше счастье, Водрёй, что вы слепы к женской красоте, – шутливым тоном заметил он. – Потому-то вы в такой степени любите самого себя, а я хочу вытащить вас из Луизианы, чтобы в будущем году сделать губернатором Канады. У меня будет уверенность, что вы никогда не станете моим соперником, ха-ха-ха! Что же до этой девушки и дикаря, который был с ней, то я по-прежнему предлагаю губернаторский пост за первую и кое-что равноценное за голову второго.

– Должен ли я понимать, что вы поручаете мне передать ваше предложение ее отцу? – спросил де Пин с лукавой усмешкой.

С лица Биго исчезла улыбка – его веселое настроение кончилось.

– Мы должны скорее вернуться и посмеяться вместе со старым Сен-Дени над этим инцидентом, пока девушка не рассказала ему о случившемся по-своему, – заметил он. – Вы большой дурак, де Пин, если решили, что она дочь какого-нибудь окрестного фермера.

– Разрешите вам напомнить, Франсуа, что вы встречали довольно много дочерей фермеров, которые были весьма прекрасны, – ответил де Пин, подмигивая и пожимая плечами. – Что же касается инцидента, свидетелем коего нам случилось стать, то я готов смотреть на это как на счастливый случай. Здесь кроется прекрасная возможность, если разрешите мне так выразиться, для начала отношений.

Биго ничего не ответил, и все трое молча повернули к Гронден-Мэнор – поместью барона Сен-Дени.

Через несколько минут из леса показалась фигура человека, который, весело насвистывая, шел им навстречу.

– Опять этот осел Пьер Ганьон, который повсюду сует свой нос! – заметил де Пин с брезгливой гримасой. – И вечно насвистывает одно и то же. Чем больше его оскорбляют, тем больше он проникается уверенностью, что его любят. Я никак не могу понять, почему все девушки Квебека сходят по нему с ума. Уж не потому ли, что он не может им причинить никакого вреда?

Биго кивнул в знак того, что по достоинству оценил сарказм своего друга. Водрёй, который шагал, с шумом втягивая воздух, сделал вид, будто ничего не слышит. Однако его мозг работал с лихорадочной быстротой и изумительной ясностью, а в глазах маркиза горел алчный огонек.

Глава III

Анна Сен-Дени дожидалась Дэвида Рока на опушке леса Гронден, среди великолепных гигантских дубов.

Она уже успела снова заплести свои косы, и ее лицо горело – отчасти от быстрого бега, отчасти под действием обуревавшего ее гнева, оскорбленной гордости и стыда. Но когда Анна заметила, что ее возлюбленный спокоен и холоден, она протянула ему обе руки и взяла у него цветы.

– Я вела себя как трусиха! – воскликнула она. – Но право, я не могла дожидаться тебя, Дэвид, стоя там с распущенными волосами.

– Кто они такие? – только спросил Дэвид Рок.

Анна повернулась, прижимая к себе охапку цветов, и стала прислушиваться к новым звукам с другого конца леса Гронден. До них смутно доносились громкие голоса, веселый смех и необычайный шум топоров; на лице юноши застыло суровое выражение.

– Очевидно, уже прибыл интендант со своей свитой, – заметила Анна как бы в ответ на его мысли. – Странно, никто не ожидал их раньше завтрашнего утра! Этот смуглый широкоплечий мужчина – месье Биго, а тот, что извинялся передо мной, – Гюго де Пин. Я их обоих видела в Квебеке. Третьего я не знаю. О, как я их ненавижу!

Она еще раз взглянула на тропинку, по которой они бежали от взоров любопытных, а затем быстро подошла к Дэвиду и сказала:

– Я должна спешить! Бедный папа, наверное, в панике от нагрянувших неожиданно гостей. И я ему очень нужна. Надо распорядиться на кухне и накормить всю эту ораву. К тому же я должна поправить волосы и переодеться, чтобы выйти к этим людям. Доброго вечера!

Дэвид Рок дважды поцеловал ее, а потом долго стоял и глядел ей вслед, пока она не махнула рукой в последний раз и не исчезла за лесом Гронден. Сердце юноши наполнила какая-то странная, непонятная тоска.

Молодой человек сделал только несколько шагов по направлению к своему дому, но вдруг остановился и, снова повернувшись к Гронден-Мэнор, стал прислушиваться к смутно доносившимся оттуда звукам. Когда он наконец пустился по тропинке через лес, его лицо горело от уязвленной гордости и унижения и он всеми силами старался побороть грусть, охватившую все его существо.

Проходя мимо мельницы, принадлежавшей сеньории Сен-Дени, он подумал, что это строение фактически было первым предметом, запечатлевшимся в его уме, когда он был ребенком. Эта мельница, которую он запомнил раньше, чем стал узнавать свою мать, была построена сеньором Гронденом в 1690 году, задолго до появления сеньора Сен-Дени, и дата ее постройки была высечена на каменной плите, висевшей над узкой дверью. Мельница имела форму круглой башни футов двадцати в диаметре и футов семидесяти в вышину и была сложена из плоских плитняков, так что фактически обладала такой же крепостью, словно была высечена из одного сплошного камня.

Старый сеньор Гронден сделал в ней достаточно бойниц на случай нападения индейцев, но однажды утром, когда он отправился в лес пострелять тетеревов, могауки оскальпировали его, перерезали всю семью и унесли его ружье вместе с охотничьей сумкой.

Эта старая мельница потому еще так дорога была Дэвиду Року, что здесь он впервые стал играть с Анной Сен-Дени. Рядом с мельницей была установлена огромная печь, в которой готовили хлеб; сейчас в ней пылал сильный огонь. Двое негров, кожа которых лоснилась и блестела при свете огня, кидали время от времени в топку смолистые поленья. В скором времени печь накалится настолько, что можно будет, освободив топку от золы и угля, загрузить в нее большие буханки хлеба, по десять фунтов каждая.

Дэвид вдруг подумал, что никогда не видел, чтобы хлеб здесь пекли по вечерам. Впрочем, в Гронден-Мэнор происходило сейчас много такого, чего он не видел раньше. Оттуда то и дело доносились смех, веселые песни и гулкие удары топора. Около дюжины костров ярко пылало в вечерних сумерках, и один из них был таких размеров, словно горела целая хижина. Вокруг огня двигались люди.

Юноше незачем было вглядываться в человеческие фигуры, чтобы отличить индейцев от белых. Вокруг костров расположилось по крайней мере человек пятьдесят. Глаза испытанного охотника тотчас различили двадцать индейцев (очевидно, оттава или гуроны, решил он) и приблизительно столько же солдат.

Кроме них, там находилось еще человек двадцать, и достаточно было взглянуть на их одежду и сабли, чтобы узнать офицеров-джентльменов, сопровождавших интенданта по дороге в Монреаль.

Внезапно Дэвид расслышал какой-то странный звук, похожий на кудахтанье курицы. Маленький старый мельник Фонблэ показался в дверях мельницы точно белое привидение. Он был покрыт густым слоем муки и, быстро потирая руки, издавал язвительные смешки.

– Чудная компания, не правда ли, паренек? – воскликнул он. – Все храбрые люди, и голодные к тому же. Гуляют, чтобы время до ужина скоротать. Сегодня должен был прибыть гонец, чтобы предупредить об их приходе, но он не явился. Очевидно, заблудился, а может, его оскальпировали по дороге. Нагрянуло восемьдесят человек, и интендант приказывает приготовить к завтрему двадцать бушелей[11] крупы и муки! А ветер, как назло, сегодня слабый.

– Восемьдесят человек! – повторил Дэвид. – Да, нелегко накормить такую ораву. Мадемуазель Сен-Дени говорила мне, что они ожидают человек сорок, не больше.

Мельник сделал лукавую гримасу:

– Там, у реки, они весело проводят время. Видел, какой костер? На нем жарят целиком быка, которого сеньор зарезал сегодня утром в ожидании гостей. А я послал полных пять бушелей крупы и муки. Все это вместе с картошкой, капустой и свеклой должно дать им возможность набить себе брюхо до самого отъезда. Но для важных господ это не годится. Для джентльменов из Квебека нужны, видите ли, дичь, нежное жаркое, пирожное и все такое прочее. Уж сегодня, видно, не придется поспать – интендант приказал приготовить еще сто хлебов. И вот что я тебе скажу: гораздо безопаснее потянуть короля за нос, чем не исполнить приказание интенданта.

Дэвид Рок беспечно рассмеялся:

– А я вам скажу, что он кажется мне безобиднее тех, с кем приходится сталкиваться в лесу. Будь я на вашем месте, отец Фонблэ, и мне пришлось бы всю ночь молоть для них муку и печь хлеб, то я кой-чего подсыпал бы туда, ха-ха-ха! А скажите, – продолжил юноша, переходя на деловой тон, – что означает приказ приготовить муку, хлеб и крупы? Очевидно, они завтра же намерены продолжать путь?

– Очевидно, – ответил старый мельник. – В противном случае я не вижу, зачем бы заставлять меня работать всю ночь напролет.

Внезапно старик указал на свет в окошке Анны и снова издал смешок, походивший на кудахтанье курицы.

– Посмотри-ка на нее, паренек! – воскликнул он. – Посмотри-ка на нее сейчас, когда на ней все это золото, серебро и кружева! А вокруг общество галантных джентльменов! Она красивее всех, кто до сих пор заглядывал к нам из Квебека. И помни, сынок, что на нее будут бросать взоры не только молодые, но и кой-кто постарше. Я бы надолго не спускал с нее глаз, Дэвид, ибо сама красотка Помпадур[12] была бы предана забвению, случись королю Луи увидеть нашу прелестную Анну. А между тем ее место здесь, возле этой старой мельницы, среди цветов, песен и птиц. Так что ты, паренек, смотри не зевай!

Дэвид слушал старого мельника и чувствовал, как в душе у него поднимается буря. В его мозгу пронеслась мысль, что он нисколько не хуже этих господ, расположившихся на зеленой траве, что его трудолюбивая мать ни в чем не уступит женщинам их круга, что ни один человек не может помериться в смелости и храбрости с Черным Охотником, его учителем и воспитателем. Дэвиду принадлежал весь мир, тогда как этим людям – лишь один город, чья защита опять-таки зависела от него и ему подобных обитателей лесов…

Сердце Дэвида бешено билось под влиянием этих мыслей. О, как бы ему хотелось сейчас встретиться с этим самым де Пином! Прежний юноша исчез, и на его месте появился мужчина, который готов был вступить в поединок с кем угодно.

Обуреваемый этими идеями, он уже не пытался скрыться, а, наоборот, вышел под освещенные окна поместья и направился вдоль берега реки.

Молодой охотник прошел мимо трех офицеров, которые весьма недружелюбно оглядели его с ног до головы. Вскоре он столкнулся с другой группой из четырех офицеров, и те резко остановились. У одного из них были седые усы и жесткие холодные глаза, и как раз его Дэвид слегка задел дулом своего ружья.

– Pardieu! – воскликнул он. – Кто вы такой и что вы тут делаете?

– Меня зовут Дэвид Рок, и я живу в этой сеньории. Я здесь прогуливаюсь так же, как и вы, – ответил молодой человек и спокойно пошел дальше.

– Господин полковник, разрешите пощекотать его острием моего клинка, чтобы посмотреть, как быстро он умеет бегать, – донеслось до слуха Дэвида.

Однако никто за ним не последовал, и вскоре он добрался до сосновой рощи, чувствуя, что кровь так и кипит в его жилах.

Глава IV

Дэвид несколько успокоился, когда приблизился к тому месту, где солдаты жарили быка на костре. Здесь царили дружба и веселье, ибо каждый был сам себе поваром и слугой и охотно делал свою долю работы для общего блага.

Юноша заметил, что солдаты измучены, как и индейцы, которые собрались вокруг своих костров, в некотором отдалении от белых. Дэвид медленно шел вперед, хотя его все больше охватывало желание остаться среди этих людей, близких ему по духу. Но внезапно ему пришло в голову, что мать обеспокоена его долгим отсутствием, и он пустился прямиком к Гронден-Мэнор, чтобы оттуда повернуть домой.

И опять-таки он не стал скрываться, а пошел совершенно открыто, держа путь мимо пруда, в который вода поступала из холодного ключа, бившего из-под земли. Растянувшись на животе, Дэвид Рок приложился губами к ледяной воде и стал жадно пить. Винтовку свою он оставил на плоском камне возле себя. Когда Дэвид поднялся и вытер рот, он вдруг заметил, что шагах в шести от него стоит уже знакомая компания и на него в упор смотрит тот же офицер с седыми усами и холодными глазами.

– Это мошенник, который оскорбил вас раньше, господин полковник, – услышал Дэвид голос юнца, предложившего пощекотать его острием клинка.

– Он не только мошенник, – донесся до Дэвида голос, который вызвал трепет во всем его теле.

Круто повернувшись, он увидел Гюго де Пина вместе с Биго и Водрёем, а позади них различил изумленное и испуганное лицо своего друга Пьера Ганьона.

– Он не только мошенник, – повторил де Пин и, сделав шаг вперед, низко поклонился Дэвиду, не скрывая насмешки. – Обратите внимание, месье, что он очень красив, и вы можете только пожалеть, что пропустили зрелище, которое мы имели честь лицезреть сегодня вечером.

С этими словами де Пин приблизился к Дэвиду и даже притронулся слегка к его рукаву, а глаза его, горевшие огнем, обещали веселую забаву.

– Обратите на него внимание, месье! – снова сказал он. – Он не дикарь, хотя его волосы давно не стрижены. И далеко не так глуп, как кажется. Надо вам знать, что он возлюбленный одной дамы, имя которой поразит вас. Да-да, вот это и есть предмет ее страсти, и совсем недавно мы видели прелестную даму в его объятиях в этой чаще леса, куда не могут проникнуть взоры…

Никакие силы не могли бы заставить Дэвида дольше сдерживать себя. С быстротой молнии он повернулся, схватил де Пина поперек спины и, прежде чем кто-либо успел произнести слово или хотя бы шевельнуться, поднял в воздух и швырнул в середину холодного пруда.

Биго первый бросился вперед, намереваясь предотвратить случившееся. И опять-таки, опережая всех прочих, пылавший яростью Дэвид Рок схватил интенданта и швырнул его в пруд вслед за де Пином, который фыркал и отряхивался, пытаясь встать на ноги.

Крик ужаса вырвался из груди присутствующих, и громче всех звучал голос Пьера Ганьона. В то же мгновение с полдюжины людей накинулись на Дэвида, но тот и не думал защищаться или сопротивляться. Ему было достаточно того, что он рассчитался с де Пином и Биго, – чувство ликования не оставило места мыслям о борьбе с людьми, к которым он не питал никакой злобы.

Он почувствовал, как кто-то приставил острый клинок к его груди; его руки крепко стянули ремнем за спиной. Биго и де Пин продолжали пыхтеть и фыркать, пока им помогали выбраться из пруда.

А потом послышался голос, который не раз вселял смертельный страх в сердца людей:

– Отведите его в дом и прикажите сеньору Сен-Дени дать ему сто ударов плетью по голой спине. А вы, полковник Арно, позаботьтесь, чтобы мой приказ был выполнен. И все, кому будет угодно, могут полюбоваться этим зрелищем.

Но даже этот голос и страшный приговор не испугали Дэвида, находившегося во власти удовлетворенного чувства мести. Он готов был заплатить жизнью, чтобы закрыть рот этому негодяю де Пину, осмелившемуся так насмешливо отзываться о его Анне!

Сто ударов плетью!

Целая гурьба разъяренных людей, гремя саблями, вела его через лужайку по направлению к дому.

Сто ударов плетью!

Мало-помалу эта мысль стала проникать в голову Дэвида Рока. Сто ударов плетью… И люди будут смотреть на него… Сто ударов плетью по обнаженной спине…

Он смутно различал лицо своего друга Пьера Ганьона. Обычно круглое и румяное, оно было цвета муки на плечах маленького старого мельника.

Мало-помалу Дэвид начал испытывать холодный трепет, ужас перед надвигавшимся на него испытанием.

Его вели, очевидно, прямиком в большую залу… Анна увидит его там… Узнает и услышит приговор… Он не должен обнаруживать ни страха, ни раскаяния…

Лицо Дэвида казалось мертвенно-бледным при свете свечей. Но он шел, держа высоко голову и глядя прямо перед собой.

Грохот оружия и топот тяжелых башмаков наполнили огромную залу, в которой стояли освещенные свечами столы, приготовленные для гостей. В ту же минуту послышался холодный, полный ярости голос полковника Арно, приказывавшего слугам позвать сеньора Сен-Дени. Почти тотчас же в залу стали стекаться любопытные.

Высоко подняв голову, не оглядываясь ни вправо, ни влево, Дэвид стоял, чувствуя, как быстро собирается вокруг него жадная до зрелищ толпа. Десятки глаз жгли ему затылок. Он слышал дыхание людей, их перешептывания, и в ушах у него раздавалось гулкое биение собственного сердца, а по всему телу пробегал то холодный трепет, то горячая волна.

Никто из людей, глядевших на него, не мог бы сказать, что обнаружил в лице Дэвида Рока страх. Но при тусклом свете свечей оно казалось совершенно бескровным, словно приняло цвет камня. Своим стоицизмом он напоминал индейца, готового принять все пытки. И он вполне мог бы сойти за индейца, если бы не светлые волосы и белый цвет кожи.

В голове Дэвида копошились тревожные мысли, перегоняя одна другую, и с неумолимой жестокостью вставала одна и та же фраза: «Сто ударов плетью… Сто ударов плетью…» Сто ударов плетью по обнаженной спине… И люди будут смотреть!

Вдруг он заметил перед собой Анну Сен-Дени и ее отца, стоявших в широкой двери, которая вела в комнату барона.

Перед ним была не та Анна, которую он недавно держал в своих объятиях.

Сейчас она казалась значительно старше и в то же время еще прекраснее в своем роскошном платье, с замысловатой прической.

Нет, там в дверях стояла не его Анна, а совершенно другая. Она преобразила себя для этих людей из большого города; и когда он понесет наказание – сто ударов плетью! – она займет свое прежнее место среди этих джентльменов.

Эта ужасная мысль целиком захватила его мозг, душу и тело; и когда он встретился взглядом с Анной, той показалось, что он даже не узнаёт ее.

Смутно в голове юноши отдавался неумолимый, жестоко-холодный голос полковника Арно, говорившего старому барону о двойном проступке, совершенном на территории Гронден-Мэнор. Он видел, что в глазах Анны отразилось изумление, а лицо потеряло всякую краску. Она была не в состоянии шевельнуться.

Так же смутно, словно это происходило где-то далеко, Дэвид Рок снова услышал свой приговор: сто ударов плетью по обнаженной спине. И тогда он заметил, что Анна зашаталась, словно от сильного толчка, и лицо ее исказилось от боли; казалось, она хочет что-то крикнуть, но слова не выходят из ее горла.

В продолжение всего этого времени он продолжал смотреть на нее тем же странным, бесчувственным взглядом, словно перед ним стоял чужой человек. И ему действительно казалось, что та Анна, которая стоит в дверях вместе с отцом, не имеет ничего общего с его возлюбленной.

Но другие присутствующие видели совсем иное. В дверях, которые вели наружу, показались Биго и де Пин, оба взъерошенные и в мокрой одежде, с которой стекали струи холодной воды, а следом за ними быстро семенил маркиз Водрёй.

Последний, неслышно для других, быстро шептал на ухо Биго:

– Я говорил вам, что это безумие – выносить подобный приговор, если вы надеетесь заслужить милость этой девушки. Взгляните на нее! Она белее лилии и прекраснее всех красавиц Квебека. Если вы допустите эту экзекуцию, она будет ненавидеть вас. А если вы поступите так, как я вам советую, она… вполне возможно… сможет вас полюбить. Молодой дикарь вряд ли надолго задержится в ее мыслях. Постарайтесь завоевать ее расположение. Сделайте это, и красотка, на которую вы смотрите, со временем будет принадлежать вам… А мне достанется губернаторский пост.

Таким же шепотом де Пин произнес на ухо Биго:

– Никогда еще судьба не посылала нам такой розы, Франсуа! Никогда еще не представлялся такой удачный случай сорвать ее!

А в это же время полковник Арно громким, отчетливым голосом повторял приговор, специально для барона Сен-Дени:

– Сто ударов плетью, барон, по обнаженной спине. И на открытом воздухе, на глазах у всех. Я возлагаю на вас ответственность за то, что преступник останется здесь до того времени, когда будет произведена экзекуция.

Пока происходила эта сцена, чьи-то руки грубо держали Дэвида Рока за плечи, но теперь кто-то легко прикоснулся к нему, и пленник услышал голос Биго.

Интендант ласково улыбался ему. В его глазах светился дружеский огонек. И что было всего удивительнее – де Пин, стоявший позади Биго, низко кланялся Дэвиду, и все его существо дышало дружеским расположением и лаской. А Водрёй, стоявший рядом, слегка посмеивался.

Но никто из присутствующих не заметил, что второй рукой Биго весьма выразительно сжал руку полковника Арно, и этот жест, очевидно, не остался непонятным для старого офицера.

– Мадемуазель, – начал Биго голосом, звучавшим как самая нежная музыка, – я начинаю опасаться, что полковник Арно, пожалуй, слишком далеко зашел в нашей невинной шутке. Не думайте, прелестная мадемуазель Анна, что этому молодому человеку действительно грозит наказание. Мы привели его сюда таким необыкновенным способом, чтобы воздать ему почести как самому храброму юноше во всей Новой Франции. Я и де Пин – мы оба приняли холодную ванну за то, что позволили себе весьма неблагоразумно посмеяться над ним. Этот молодой человек показал, чего он стоит, и за это я очень ценю его. Если только он согласится простить нам нашу неприличную шутку, то мы готовы поклясться ему в вечной дружбе начиная с этой же минуты. И если он когда-нибудь соблаговолит явиться в Квебек, где подобным смельчакам представляются огромные возможности, я позабочусь, чтобы интендант, которому он сегодня вечером устроил «крещение», принял его, как он того заслуживает. А теперь, если вы разрешите нам переодеться в сухое платье, которое мы, к счастью, захватили с собой, и если вы, дорогая мадемуазель Анна, простите нас за испуг, который мы причинили вам, то это происшествие останется в моей памяти как одно из самых незабываемых в моей жизни.

Чувство ликования охватило душу Биго, когда он заметил то впечатление, которое произвели его слова на девушку. Все страсти, которые до сих пор обуревали душу этого необузданного человека, жертвы своей неограниченной власти, уступили теперь место одним лишь мыслям об Анне. Ее очаровательная невинность и красота полностью его захватили. Водрёй, умный, наблюдательный, лукавый царедворец, сумел заметить зарождение этой страсти. И пожалуй, еще де Пин. Больше никто из присутствующих не догадывался о том, что происходит в душе интенданта.

Биго, ласково улыбаясь, продолжал смотреть в глаза Анны; он с радостью отметил, что румянец начал возвращаться к ней. Приблизившись к девушке, он склонился над ее рукой с таким же почтением, как если бы это была сама королева или королевская фаворитка мадам Помпадур, которой он был обязан своим высоким постом (об этом знала вся Новая Франция).

– Да пошлет вам Небо обоим счастье и благополучие, – тихо сказал он, и эти слова, скрытый смысл которых был понятен лишь ему и Анне, вызвали в лице последней густую краску.

Она тотчас же посмотрела своими лучистыми глазами на Дэвида Рока, но последний, лишь только его освободили, повернулся и направился к двери. Люди расступались, давая ему дорогу, и кто-то подал ему его длинную винтовку. Дэвид ни разу не оглянулся и, очевидно, не слышал, как его окликнули, не знал, что его имя сорвалось с губ Анны.

Дэвид Рок вышел наружу, во тьму, и снова очутился в своей стихии.

Глава V

Взволнованный юноша стоял возле дома и глядел на окна, залитые светом множества свечей. В душе он торжествовал: он защитил имя Анны и выказал свое презрение к «высшему свету»! Эта мысль гнала прочь все остальные.

Но вскоре более мрачные думы овладели им. Его, как барана, толкали в спину на глазах любимой девушки! Связали руки за спиной! Отняли ружье и пригрозили ста ударами плетью! И только Биго спас его от этого унижения, Биго, который склонился над рукой Анны и поднес ее к своим губам. Юноша успел заметить, каким радостным огнем загорелись глаза девушки.

Дэвид Рок задумчиво двинулся в путь и в скором времени снова очутился возле мельницы. При свете пламени, пылавшего в огромной печи, он увидел старого мельника, и тот еще больше, чем когда-либо, напомнил ему привидение.

– Ну что, ты видел его, Дэвид? И всех этих важных господ нашей несчастной страны? – тотчас же начал старый мельник. – Ты видел Биго, не правда ли? Этого великого интенданта, мастера любовных дел, любимца короля и протеже Помпадур?

– Да, я видел его, – ответил Дэвид Рок. – Я стоял рядом, и он держал руку на моем плече.

– Вот как! Черт возьми, Дэвид Рок, вот что значит иметь возлюбленной такую девушку, как Анна Сен-Дени! Ты должен знать, что пальцы Биго привыкли касаться лишь шелка и бархата, и если он прикоснулся к тебе, то это было только ради Анны.

– Я тоже так думаю, – согласился с ним Дэвид Рок, чувствуя, как кровь стынет у него в жилах.

– И какого мнения Биго о нашей Анне? – настаивал на своем Фонблэ.

– Он находит ее прекрасной.

– Ну конечно, конечно! – закивал старый мельник. И вдруг затих и больше не произнес ни одного слова.

Простояв еще некоторое время в полном безмолвии, Дэвид Рок пожелал ему доброй ночи и ушел.

Старый мельник долго смотрел ему вслед, качая головой, и бормотал с сомнением в голосе:

– Да-да, Дэвид, она прекрасна, слишком прекрасна для тебя. И я готов биться об заклад, что по этой самой причине Биго и часть его важной свиты останутся здесь и не последуют за остальными! Запомни это, мой мальчик, и посмотрим, прав ли старый Фонблэ. Да-да, Дэвид, – снова произнес он, когда юноша уже скрылся из виду, – я бы с радостью пожертвовал этими двумя никому не нужными руками, чтобы только Анна могла поменяться наружностью с какой-нибудь девчонкой со вздернутым носиком и в веснушках. Вы оба выросли у меня на глазах; и если я вас потеряю, мое старое сердце будет разбито.

Но Дэвид Рок не слышал его слов. Когда он оглянулся, то увидел лишь, что старый мельник по-прежнему стоит у входа на мельницу на опушке леса Гронден. И только он хотел было углубиться в заросли, как увидел фигуру человека, перебегавшего от дерева к дереву. Когда незнакомец приблизился к мельнице, старик Фонблэ пошел ему навстречу.

Юноша все еще стоял и смотрел, как человек после краткой беседы расстался со старым мельником и двинулся по тропе по направлению к нему; в скором времени Дэвид узнал в запыхавшемся незнакомце своего лучшего друга (после Черного Охотника) Пьера Ганьона, отец которого правил соседней сеньорией.

Дэвид страшно обрадовался его появлению и еле сдержал крик радости, чуть не сорвавшийся с его уст. Он очень любил Пьера Ганьона, Пьера Пышку, как называла Анна этого веселого молодого человека с розовым лицом.

Дэвид Рок продолжал стоять неподвижно и только в последний момент, когда Пьер Ганьон уже собирался нырнуть во мрак леса, окликнул его. Молодой друг облегченно вздохнул.

– Черт возьми, как я рад! – сказал он. – Мне уже начало казаться, что все красные дьяволы, которые обитают в этом лесу, мчатся по моим пятам! Хорошо еще, что мне не пришлось бежать за тобой до твоего дома.

– Это было бы гораздо легче сделать утром, – ответил Дэвид Рок.

– Хорошо тебе говорить! – воскликнул тот. – Анна Сен-Дени грозила мне смертью и гибелью души, если я не найду тебя сегодня же.

Сердце юноши затрепетало от радости.

– Она просила тебя разыскать меня?

– Нет, не просила. Она приказала мне разыскать тебя и сказала, что если я не выполню приказания, то она постарается, чтобы меня возненавидели все красивые девушки в Квебеке. Вот видишь, как она интересуется тобой! Когда ты с таким важным видом вышел из залы, – продолжил Пьер Ганьон, – словно каждый из присутствующих был твоим личным врагом, Анна тотчас же подала мне сигнал; нам удалось отлучиться на несколько минут, и тогда я подробно рассказал ей о случившемся. Надо было видеть, Дэвид, как сверкали ее глаза и как она порывисто дышала, пока я рассказывал. А потом Анна заставила меня обещать, что я найду тебя и передам, что она тобой гордится еще больше, чем раньше. И хочет знать, почему ты вышел, не обратив на нее ни малейшего внимания, когда она назвала тебя по имени.

– Наверное, она произнесла его шепотом, – ответил Дэвид Рок, пытаясь совладать с собой – так велико было его возбуждение под влиянием чудесной вести.

– Вовсе не шепотом, – горячо ответил Пьер Ганьон. – Я, например, ясно расслышал, как и все остальные.

– В таком случае она произнесла его не тогда, когда я стоял лицом к ней, и не тогда, когда интендант целовал ей руку, – пробормотал Дэвид. – Хотя она великолепно могла бы успеть это сделать именно в тот момент.

– Но ты понимаешь, что Анна лишилась способности говорить в ту минуту – как и все остальные, как и я, между прочим. Я никогда в жизни еще не переживал такого испуга. Когда полковник Арно повторил приказ дать тебе сто ударов плетью, я почувствовал, как холодный пот льется у меня по спине. А ты заметил выражение лица старого сеньора Сен-Дени? Оно все исказилось, как у смертельно больного человека. Что же касается Анны, то я нигде не видел такого бескровного лица. Мы все уже рисовали себе, как тебя выводят на двор, обнажают спину и начинают хлестать по голому телу! И подумать только, – закончил Пьер, – как чудесно все закончилось!

– Я не вижу в этом ничего чудесного, – холодно ответил Дэвид Рок.

Пьер глядел на него, раскрыв рот от изумления.

– Неужели ты хочешь сказать, что не воспользуешься дружбой, которую предложил тебе интендант? – спросил он.

– О какой дружбе ты говоришь?

Пальцы Пьера Ганьона крепко обвили руку Дэвида.

– Ты, кажется, с ума сошел! – воскликнул он. – Неудивительно, что ты не слыхал, как Анна окликнула тебя. Неужели ты хочешь сказать, будто не слышал, как Биго предлагал тебе свою дружбу и покровительство, если ты когда-нибудь отправишься в Квебек?

– Я это слышал. Но вовсе не намерен ехать в Квебек.

– В таком случае ты безнадежный человек! Когда интендант Новой Франции извиняется перед тобой и дает такое обещание, надо считать это за редкое счастье. Стоит ему сказать одно слово, и ты станешь ближайшим человеком к королю. Как бы порочен ни был Биго, но если он что-нибудь обещает, то держит слово. Это тебе всякий подтвердит. Я наблюдал за ним, когда он смотрел тебе вслед, и слыхал, как он говорил Анне, что во всем Квебеке не найдется более красивого офицера – если только ты примешь его приглашение и приедешь в Квебек. Его приглашение, понимаешь?! И надо было тебе видеть, как выглядела в эту минуту Анна.

В течение нескольких секунд Дэвид Рок молча стоял, сжимая ружье.

– Мне ничего не нужно в Квебеке, – сказал он наконец.

– В Квебеке – богатство, слава и… Анна! – горячо возразил Пьер.

Дэвид Рок все еще молчал. Пьер Ганьон продолжал увещевать его:

– И в Квебеке ты найдешь столько прелестных девушек, что в глазах начнет рябить.

В голосе Пьера было столько самодовольства и радости, когда он произносил эти слова, что Дэвид Рок не мог сдержать улыбки.

– Мне кажется, что ты готов жениться на всех красивых девушках в мире, если бы только тебе позволили. Ты, очевидно, любишь всех сразу.

– Всех до одной! – согласился с ним Пьер.

– И по-твоему, Анна хотела бы, чтобы я оставил леса и отправился в Квебек?

– Я убежден в этом. Анна любит больше город, ей нравится в нем жить.

Дэвид Рок чуть слышно засмеялся и спокойно ответил:

– Ты глубоко ошибаешься, Пьер. Анна любит леса почти так же сильно, как я. Пройдет еще год, и она приедет сюда, чтобы навсегда остаться. Она сегодня только говорила мне об этом. Тем более что здесь, в этих лесах, предстоит больше работы, чем в Квебеке, – работы, о которой, очевидно, забывают интендант и его друзья среди плясок и забав…

– …А также среди богатства, славы и любви, – закончил Пьер.

– К тому же там не с кем воевать.

– Вы можете воевать сколько угодно с теми галантными кавалерами, среди которых скоро окажетесь, месье Рок. Драться на пистолетах в двадцати шагах или же, если это тебе больше нравится, на рапирах при заходе солнца или при свете луны. На городской площади время от времени кому-нибудь отрубают голову, и там же почти каждый день можно наслаждаться видом какого-нибудь мошенника, выставленного в клетке. А ночью музыка, песни и танцы во всех концах города, и если повезет – поцелуи самой красивой девушки в мире… Одним словом, там есть все, ради чего стоит жить на свете!

– Тем не менее, – ответил Дэвид Рок, и в голосе его звучало пренебрежение, – мне нет никакого дела до всего этого. Драться я хочу только в лесах, где жизнь чище, чем у вас в городе. Драться, и драться честно, я предпочитаю здесь, и этого удовольствия, могу тебя уверить, хватит в этом году на всех!

– Честно драться! – презрительно повторил Пьер, вступая в спор, который никогда не прекращался между этими двумя друзьями детства. – По-твоему, это называется «честно драться» – вонзить нож в спину человека или же провести острием ножа по макушке его головы и снять скальп. Фу!

– Я не охотник за скальпами и никогда им не буду, – ответил Дэвид Рок. – Но мне кажется, что скальпирование одинаково вошло в привычку у французов, англичан и у индейцев. И до тех пор пока губернатор в Квебеке и англичане, которые расположились вон там, сулят награды за кожу, содранную с волосами с человеческой головы – будь то голова мужчины, женщины или даже ребенка, – до тех пор эта привычка будет укореняться все больше и больше. Когда я вижу скальпы женщин с длинными волосами, натянутые на обручи, как, например, в форте Уильям Генри, у меня появляется ощущение, что вот-вот передо мной явится мой злейший враг.

Пьер Ганьон ласково прикоснулся к руке друга:

– Я знаю, Дэвид, ты прав, как всегда. Порой, когда я слушаю тебя, у меня появляется желание надеть пару мокасин и поселиться в лесу. Но если я когда-нибудь решусь вступить в бой с индейцем, то разве только с мертвым – ведь ты знаешь мою одышку и ожирение. Но зато я умею недурно стрелять из пистолета и потому предпочитаю жить в Квебеке.

Еще на самой заре своей любовной карьеры Пьер Ганьон успел пристрелить из пистолета трех соперников в Квебеке, и так как он проделал это с веселым и беспечным видом, весь город его за это полюбил.

– Как бы то ни было, – добавил он после недолгого молчания, – я бы очень хотел видеть тебя в Квебеке – если не ради тебя, то, во всяком случае, ради Анны.

– Ты совершенно упускаешь из виду, что англичане собираются нас атаковать, – упрекнул его Дэвид Рок. – Ты ведь не знаешь, что могауки, онейды, онондаги, каюги и сенеки точат свои томагавки и не спускают глаз с Канады, поощряемые призами за французские скальпы. И десятки других племен рыскают по лесам, как волки, и снимают скальпы с французских женщин даже на берегах Ришелье! Пьер, в наших лесах нет ни одной лишней винтовки, которой можно было бы пожертвовать ради Квебека!

– Даже ради Анны?

– Что касается Анны, то она через год вернется сюда… Если, конечно, к тому времени на месте, где мы стоим, не останется лишь след от пожарища.

– Pardieu! – вырвалось у Пьера Ганьона. – Неужели ты думаешь, что это возможно? Ведь за нами вся Франция и армия.

– В своем Квебеке вы слишком мало думаете и учитесь, несмотря на все ваши школы и обилие мудрецов, – ответил ему Дэвид Рок. – Ах, если бы вы могли иметь таких учителей, как Черный Охотник…

– Что же он говорит?

– Что во всей Канаде найдется меньше семидесяти тысяч французов, тогда как в колониях наших врагов-англичан живет полтора миллиона человек. Сэр Уильям Джонсон[13] только что закончил изучение индейских поселений на юге Канады, и, по его словам, там живет тридцать пять тысяч воинов, из которых двенадцать тысяч готовы во всякую минуту пуститься на охоту за французскими скальпами, тогда как на нашей стороне имеется всего лишь сорок три племени с общим числом воинов меньше четырех тысяч.

– Все это говорит в пользу того, что мы должны находиться в Квебеке к тому времени, когда вся орава дикарей ринется сюда, – ответил невозмутимым тоном Пьер. – Колонисты будут вовремя предупреждены и сумеют отправиться следом за нами. А после мы двинемся обратно во главе французской армии и погоним англичан и их друзей назад, как это случилось у форта Несессити, где этот пресловутый Джордж Вашингтон недавно сдался нам, и как это случилось у форта Дюкен[14].

Благодаря царившей мгле Пьер Ганьон не мог различить суровой усмешки на губах Дэвида Рока.

– Этого не будет, Пьер, если только Черный Охотник прав, – сказал Дэвид, глядя на мельницу. – Нападение произойдет так же внезапно, как много лет назад на человека, который построил эту мельницу. Никто не успеет никого предупредить. Огонь и томагавки быстро делают свое дело. А потому я не поеду в Квебек, Пьер. Не зайдешь ли ты поужинать с нами?

– Я обещал Анне, что сообщу ей, если найду тебя. И признаюсь, я не люблю находиться ночью в лесу. Я порой спрашиваю себя, не сошел ли ты с ума со своей любовью к этим местам, полным ловушек и привидений. Увидимся завтра, Дэвид. И передай привет твоей славной матушке. Грех прятать такую прелестную женщину в этой глуши.

– Спасибо на добром слове, Пьер. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – ответил Пьер, и еще долго, после того как скрылся его друг, он стоял и глядел ему вслед.

А потом медленно повернулся и пустился в обратный путь, бормоча про себя:

– Твой Черный Охотник совершенно прав, Дэвид. Но тем не менее я предпочел бы, чтобы ты был в Квебеке. В противном случае ты, пожалуй, потеряешь Анну.

Когда он дошел до опушки леса, до него донеслись звуки песни, которую напевала Анна под аккомпанемент мелодичной арфы.

Глава VI

Точно тень скользил Дэвид Рок по лесу, не переставая думать об Анне Сен-Дени и обо всем пережитом за день. В то же время он внимательно оглядывал окружавший его лес, сжимая ружье, дуло которого смотрело вперед. К подобной осторожности приучил его Черный Охотник, который неоднократно говорил ему, что лесная глушь может означать для человека и жизнь, и смерть.

Дойдя до небольшой прогалины, Дэвид Рок остановился. Это место было прозвано Красной опушкой. Здесь не было ни одного дерева, не росли цветы и травы, не пели птицы. Индейцы говорили, что эта опушка проклята. Именно здесь совершили свою страшную расправу над белыми пленниками могауки, когда разорили гнездо первого поселенца этой земли – Грондена.

Посреди прогалины лежали огромные валуны, один из которых мог размерами поспорить с хижиной. На этих камнях индейцы сожгли семерых белых, а потом развесили на высоких шестах скальпы с развевающимися волосами трех прекрасных женщин.

Не было ни одного индейца, который не верил бы, что в этом месте водятся духи, поэтому краснокожие старались держаться подальше от Красной опушки. Во время грозы раскаты грома раздавались здесь особенно громко, особенно ярко сверкала молния. А ночью даже при свете полной луны нельзя было разглядеть собственную руку, поднесенную к глазам, или фонарь в десяти шагах – так, по крайней мере, говорили друг другу индейцы, жившие вдоль реки Ришелье.

Но Дэвид Рок в эту минуту не думал ни о привидениях, ни о жертвах индейской жестокости. Он старался рассчитать, сколько времени осталось до восхода луны. Горя желанием скорее присоединиться к своей матери, он ускорил шаг.

Через несколько минут он вынырнул из леса на другую прогалину, намного больше Красной опушки. В ней было полных двенадцать акров земли, и каждый ее фут Дэвид Рок возделал и засеял кукурузой с помощью старого индейца-делавара по имени Козебой, которого знал чуть ли не с рождения. Вместе с индейцем жила его дочь Теренсера; ее имя означает «начало дня».

Вся прогалина колосилась спелой кукурузой, а там, где поле кончалось, среди группы лип и вековых дубов мерцал небольшой огонек.

Эта была хижина, в которой жил со своей дочерью индеец Козебой, а несколько поодаль стоял более крупный и ярче освещенный коттедж – дом Дэвида Рока и его матери. Юноша остановился, зная, что старый делавар дожидается его возвращения где-нибудь поблизости. Иногда Дэвид задавал себе вопрос, спит ли когда-нибудь этот индеец, который, казалось, никогда не спускает глаз со своего питомца.

Выйдя из леса, юноша издал звук, похожий на трель соловья, и через несколько секунд перед ним словно по волшебству выросла фигура индейца.

Козебой был по-прежнему высок, строен, худощав и вел себя, как подобает воину. За поясом у него торчали топорик и нож, с которыми он не расставался в течение всей своей жизни. В одной руке он держал ружье.

Обменявшись несколькими словами с индейцем на языке делаваров, Дэвид Рок поспешил к своему коттеджу. Последний, в отличие от индейских хижин, был сложен из камней, в которых (как и в тяжелых дубовых ставнях) виднелись бойницы, устроенные на случай нападения.

Когда юноша приблизился к дому, до его слуха донеслись звуки пения. Миссис Рок была еще довольно молода и благодаря высокому росту и стройному сложению казалась девушкой, тем более что ее волосы, заплетенные в косы и уложенные на макушке, были черны как смоль.

Когда молодой охотник поставил ружье в угол комнаты, Мэри Рок быстро поднялась с медвежьей шкуры на полу, на которую она опустилась, чтобы раздуть огонь в камине.

– Прости, мама, за опоздание, – сказал юноша. – Это все Анна виновата…

– Ну конечно, – с шутливой укоризной ответила Мэри Рок. – Жареные голуби, которые я приготовила тебе к ужину, совершенно пересохли, а картошка превратилась в пепел.

– Тем не менее я вижу, что у тебя хорошее настроение, мама. Я слышал, как ты пела песню Черного Охотника.

Юноша, собиравшийся умыться, не заметил молчания матери.

– Почему тебе вдруг пришел в голову Черный Охотник, сынок? – наконец спросила она.

– Я никогда не перестаю думать о нем, – ответил Дэвид Рок и опустил лицо в таз с холодной ключевой водой.

Вскоре мать и сын сидели за столом, на котором стояло блюдо с жареными голубями, черный хлеб и пудинг из муки, липового сиропа и разных плодов.

Молодой человек ел и рассказывал обо всем, что произошло за день. В какой-то момент при свете наполовину выгоревшей свечи он заметил странное выражение на лице матери.

– Мама, – сказал он, – что случилось? Ты как будто чему-то рада.

– Я всегда рада, когда ты возвращаешься домой, Дэвид, – ответила Мэри Рок.

– Но сегодня… Ты напоминаешь мне Анну, когда она стояла со мной в чаще сумаха. И я думал… Я всегда думаю об этом… Я хотел бы знать…

– Что именно, Дэвид?

– Ты всегда выглядишь счастливой, когда приходит Черный Охотник, – продолжил юноша после некоторого колебания. – Я тоже рад, когда он приходит, но сегодня Анна расспрашивала меня о нем, и пора бы мне ответить на ее вопросы.

– Он наш друг, Дэвид. И твой, и мой. Он очень любит тебя.

– Да, я знаю. Но почему? – настаивал юноша. – Откуда взялась эта таинственная дружба? Почему он так неожиданно приходит и уходит и никто, кроме нас, никогда не видел его лица? Почему никто не знает, как его зовут на самом деле? Если он так любит нас, как ты говоришь, почему мы не можем узнать его имя?

– Мне оно известно, Дэвид, и я тебе не раз говорила, что я храню его в секрете, потому что так хочет Черный Охотник.

– Значит, на это есть особая причина?

Мэри Рок утвердительно кивнула.

– Анна дрожит, когда я говорю с ней о Черном Охотнике, – продолжил молодой человек. – Она попросила меня подарить ей пороховой рог, и я отдал его ей. Я пытался внушить ей добрые мысли о Черном Охотнике, но мне это не удалось. Она боится его. Завтра она, наверное, будет у нас, и я хотел бы, чтобы ты поговорила с ней и ответила на некоторые вопросы. Ты это сделаешь, мама?

– Хорошо, Дэвид, – ответила Мэри Рок. – Он не будет возражать.

Внезапно молодой человек пристально посмотрел на женщину. Он только сейчас заметил, как она одета.

– Какой я слепой и глупый! – сказал он, обнимая ее и поворачивая к свету. – Как это я мог не увидеть, что ты надела платье, которые было на тебе во время бала у барона? И ты напевала песню Черного Охотника, когда я открыл дверь. А в углу стоит ружье, которое не принадлежит ни мне, ни Козебою. Оно совершенно черное, потому я его не увидел. Мама, Черный Охотник здесь?

– Да, Дэвид. Он явился вечером, когда ты ушел. Сегодня я расскажу тебе все про Черного Охотника, чтобы завтра ты мог передать это своей Анне.

Глава VII

Мэри Рок опустила голову и погрузилась в раздумье.

– Много лет тому назад я познакомилась с твоим отцом, Дэвид, – начала она. – Он был англичанин из Луизбурга, однако, несмотря на вражду, которая уже существовала между французами и англичанами, я бежала с ним в колонии, и там мы поженились. Все это ты, конечно, знаешь, Дэвид, как и то, что ради него я стала англичанкой и бродила с ним от одной границы к другой, пока мы не поселились наконец в прекрасной долине Хуанита в Пенсильвании.

Там ты появился на свет, Дэвид. С нами была еще одна семья белых, и мы жили счастливо, подружившись с местными индейцами. Вторая семья, тоже английская, состояла из Питера Джоэля, его жены Бетси, которую я любила, как родную сестру, их двух девочек и сына, что родился на одной неделе с тобой.

Слезы задрожали на ресницах Мэри Рок, и ее сын обратил внимание, что она и не подумала вытереть глаза.

– Питер Джоэль обожал свою жену и детей. Они были прелестной семьей, а я старалась стать примерной супругой благодаря влиянию Бетси. Она была лишь немногим старше меня, но я относилась к ней как к близкому другу. А Питер… он и есть тот человек, которого ты знаешь под именем Черный Охотник!

Она сделала маленькую паузу и пристально посмотрела на сына, не спускавшего с нее глаз.

– Однажды наступила страшная ночь… До сих пор я вынуждена была лгать тебе, Дэвид. Тот страшный сон, который так часто тебе снится… На самом деле эти события действительно произошли и глубоко отпечатались в твоем детском сознании.

Тебе было всего лишь четыре года, когда на нас напала банда гуронов. Они возвращались с пустыми руками после неудачного набега на сенеков, и никакие силы в мире не могли бы их остановить.

Твой отец лежал больной, а Питер Джоэль находился в двух милях от дома, где при ярком свете луны охотился на оленей. Я не могу точно сказать, как все произошло, но знаю, что вдруг увидела твоего отца убитым в постели и едва стала соображать, что случилось, как все наши дома оказались охвачены огнем. Никогда в жизни не забуду того, что произошло снаружи, того, что я увидела при свете пожарища, когда выбежала из дому. Я всеми силами пыталась изгнать это воспоминание из головы… а теперь сама обо всем говорю. Однако наступило время, чтобы ты узнал эту историю.

Я держала тебя на руках и в безумном страхе так крепко прижимала к груди, что остается только удивляться, как ты не задохнулся. Нас не убили сразу, потому что мы попали в плен к вождю гуронов. Их было немного, и все они, за исключением вождя, спорили, кому достанется Бетси Джоэль и ее дети. Я увидела Бетси и попыталась к ней подойти. Она была совершенно голая, и ее прекрасные волосы, подобно золоту, струились при свете зловещего пламени.

Тут я заметила, как один из индейцев вырвал из рук несчастной женщины ее сына, твоего ровесника, и убил его ударом томагавка. Затем я услышала предсмертный хрип ее двух девочек. А потом какое-то чудовище, стоявшее около меня, сделало прыжок по направлению к Бетси. Я не могла заставить себя закрыть глаза и не могла сдвинуться с места. Я видела, как он схватил ее за волосы в ту минуту, когда она кинулась к своим несчастным малюткам. Он пригнул ее голову книзу, его топорик поднялся и опустился, и несчастная женщина упала на землю. Затем индеец наклонился над ней и вскоре поднялся, испустив дикий вопль, а в руках его развевались длинные волосы Бетси Джоэль.

На ресницах Мэри Рок уже не сверкали слезы. Ее глаза были широко раскрыты, и какой-то огонь, казалось, струился из них. Можно было подумать, что она совершенно забыла о том, что происходит вокруг, и видит лишь ту страшную темную ночь, случившуюся пятнадцать лет тому назад.

– И ты, Дэвид, тоже видел все это и не переставал кричать. Я почти собралась с духом, чтобы воспользоваться мгновением и пуститься бежать. Скорее всего, эти красные чудовища убили бы меня, как Бетси и ее детей. Но тут произошло нечто необычайное.

Из ночной тьмы к нам кинулся какой-то бешеный человек, испуская страшные вопли и размахивая огромной дубиной. Это был Питер Джоэль. Не успел вождь гуронов, державший в руках скальп Бетси, обернуться, как Питер одним ударом раскроил ему голову. Она разлетелась, как тыква, с силой брошенная о землю. О, какой это был ужас, Дэвид! Я прижала тебя к груди, чтобы ты ничего не увидел, ибо Питер Джоэль сошел с ума, и его крики были страшнее звуков, что испускали воинственные индейцы. Краснокожие бросились бежать, ибо, как ты знаешь, ни один индеец никогда не тронет человека, лишившегося рассудка.

Но еще раньше, чем они успели разбежаться, Питер Джоэль размозжил голову троим из них своей страшной дубиной. Потом он просидел до утра, прижимая к себе трупы жены и детей, держа на руках своего убитого мальчика и нежно убаюкивая его. В течение всей этой ночи он не обратил на нас с тобой ни малейшего внимания.

Когда наступил день, он позволил мне прикрыть наготу Бетси кое-чем из моей собственной одежды, а потом мы похоронили ее и детей в одной могиле возле пожарища. Наконец его лицо приняло более спокойное выражение, он взял тебя на руки и стал называть «мой мальчик» и «мой сынок». А потом направился в лес, все еще держа тебя на руках, и я последовала за ним.

О, Дэвид, если бы ты только знал, какое это было страшное путешествие! Питер Джоэль больше не был тем Питером, которого я знала, хотя его безумие стало понемногу проходить; к нему возвращался здравый рассудок, ибо он находил для нас пищу и осторожно выбирал тропинки. Но за все то время, что мы шли от долины Хуанита к реке Ришелье, он не обменялся со мной ни единым словом и не ответил ни на один мой вопрос.

При этом он ни на секунду не выпустил тебя из своих рук. Даже ночью ты спал в его объятиях, несмотря на то что у меня болела душа и мне так хотелось прижать тебя к себе. Четырнадцать дней и четырнадцать ночей продолжалось наше бегство, и я убеждена, что за все это время Питер Джоэль ни разу не сомкнул глаз.

Наконец мы приблизились к французским селениям на реке Ришелье, и тогда Питер Джоэль покинул нас. Несмотря на все мои мольбы, он ушел назад в лес. Нас приютила охотничья компания барона Сен-Дени; с ними был Козебой и его маленькая дочь. Однажды их поразила свирепствовавшая тогда эпидемия, и я выходила обоих, несмотря на то что все считали их обреченными. А Питер Джоэль, казалось, навсегда ушел из нашей жизни.

Мэри Рок несколько минут помолчала и продолжила:

– Вот так случилось, что Черный Охотник спас нам жизнь. Тогда он был всего лишь бедным Питером Джоэлем, потерявшим рассудок.

– Значит, он помешался? И я много лет после того случая его не видел? Почему он назвал себя Черный Охотник?

Мэри Рок провела рукой по глазам, словно желая отогнать воспоминания.

– Да, он был помешан, но каким-то странным, необычным образом, – ответила она. – Лишь через пять лет я увидела его снова и узнала, что он жив. Все эти годы я заботилась о хозяйстве барона Сен-Дени и о маленькой Анне, а тем временем в сеньорию стали приходить слухи о Черном Охотнике, который бродил по лесам, подобно тигру, вырвавшемуся из клетки, и наводил ужас на всех индейцев.

Он не был простым убийцей, было понятно, что им руководит отнюдь не жажда мести, но желание защитить белых женщин и детей от топора и ножа кровожадных индейцев. Он приходил и уходил, подобно привидению, вооруженный черной винтовкой, в черном кожаном костюме; иногда он даже красил свое лицо в черный цвет. Казалось, ветер сообщает ему обо всех дьявольских замыслах индейцев, ибо сотни раз случалось так, что он в последнюю минуту предупреждал белых поселенцев и тем самым спасал жизни колонистов и их жалкие хижины.

Индейцы строили хитроумные планы, чтобы захватить его в плен и убить, но все это ни к чему не приводило, и в конце концов они пришли к убеждению, что имеют дело с духом. А потому, мол, нечего надеяться его убить. Среди белых он стал известен под разными именами: Черная Винтовка, Черный Заступник, Черный Охотник[15], но весьма мало находилось людей, которые могли бы похвастаться, что когда-либо видели его или слышали его голос.

Страх и любовь сопровождали имя Черного Охотника. Страх перед непобедимым убийцей, имя которого наводило ужас, и любовь к человеку, который заботился о судьбе беззащитных женщин и детей. Однажды Черный Охотник нашел тебя, Дэвид, когда ты, много лет тому назад, заблудился в лесу, и привел домой.

– Ты говоришь, мама, что он помешан, однако я никогда не слышал от него ни одного слова, которое не было бы мудрым и не отражало его смелости. Кроме того, он всегда терпелив и ласков. Зачем же он скрывает свое имя – даже здесь, где нет у него врагов?

– Пожалуй, мы этого никогда не поймем, – ответила Мэри Рок. – Питер Джоэль, очевидно, похоронил себя вместе со своей убитой семьей. В продолжение пяти лет он жил в лесах у границы. Потом он явился навестить нас и нашел тебя, когда ты заблудился в лесу. Теперь ты знаешь, что Черного Охотника на самом деле зовут Питер Джоэль.

– Но почему люди боятся его? – спросил Дэвид. – Если он так преданно и честно посвятил свою жизнь заботам о поселенцах, то почему Анна Сен-Дени, например, говорит о нем с таким ужасом? Казалось бы, все должны любить его и радоваться его приходу, вместо того чтобы думать о нем как о чудовище.

Легкая усмешка мелькнула на красивом лице Мэри Рок.

– Это объясняется тем, Дэвид, что мы еще более неблагоразумны, чем Питер Джоэль. Все эти годы Черный Охотник не видел разницы между англичанами, французами или голландцами, когда речь шла об их защите от индейцев. Он никогда не поднимал руки на белого человека. В сотнях французских и английских домов его имя благословляют, хотя дети дрожат от страха при одном лишь упоминании о Черном Охотнике.

Ты спрашиваешь – почему? Питер Джоэль сумел использовать в свою пользу людские глупость, суеверие. Он так внезапно и быстро переходил с места на место, так необычайно выглядел в своем черном облачении, так невероятны были его подвиги, что даже белые люди стали приписывать ему сверхъестественную силу и говорить, что он одержим бесами.

Все это было на руку Питеру. Чем чудовищнее становились истории и слухи, которые передавались о нем, тем бо́льшие подвиги совершал Черный Охотник. Анна тоже наслушалась басен, и хотя не так суеверна, как другие, ей становится не по себе от сознания того, как близко ты знаком с Питером Джоэлем.

Дэвид Рок подошел к матери, наклонился и прикоснулся губами к ее черным волосам.

– Теперь мне все понятно, – сказал он. – И Питер Джоэль скоро вернется сюда?

– Да, он отправился в Гронден-Мэнор в надежде найти тебя там.

– И ты рада, что он здесь, не правда ли? Так же, как и я?

– Возможно, Дэвид. После смерти твоего отца у меня не было в жизни лучшего друга, чем Питер Джоэль.

– И это несмотря на то, что ты так мало видела его?

– Те четырнадцать дней и ночей, что я провела с ним в лесу, прошли как четырнадцать лет, Дэвид. Каждый день я снова переживаю это время. Я никогда не забуду, как он нежно заботился о нас в те страшные дни, когда я считала его помешанным. После тебя у меня нет более дорогого существа.

Когда Дэвид вышел из дому, чтобы найти Черного Охотника, Мэри Рок осталась неподвижно сидеть на своем месте, уставившись в камин, словно читала там страшную повесть, которой поделилась со своим сыном.

Некоторое время спустя она услышала, как открылась дверь, и решила, что вернулся Дэвид. Но почти тотчас же поняла по шагам, что это не ее сын, и быстро обернулась.

Позади нее стоял человек с обнаженной головой. При свете свечи и огня в камине он производил жуткое впечатление – казался частью ночи, словно был соткан из теней густого леса. Он был одет во все черное, и ни один другой цвет не нарушал однообразия этой высокой фигуры. И пороховой рог, и пояс, и шапка, которую он держал в руках, – все выдавало в нем человека, имя которого наводило ужас на индейцев.

Его волосы на первый взгляд казались целиком седыми, но это ложное впечатление создавалось из-за белой пряди, которая проходила, подобно маленькой повязке, от середины лба до затылка. Эта прядь вместе с открытым взглядом его ясных глаз придавала тонкому, сильному лицу необычное выражение, которого не мог забыть ни один человек.

Таков был тот, кого люди прозвали Черный Охотник. Ему было сорок девять лет, однако он ничем не выдавал своего возраста, если не считать белой пряди в волосах. Ростом он был не выше Дэвида Рока, мускулы его были закалены как сталь.

Таким был этот таинственный, отважный человек, чьи подвиги стали известны всей Новой Франции и Канаде; человек, не известный никому, кроме Мэри Рок и ее сына.

Глава VIII

Анна Сен-Дени стояла у окна и глядела на мир, залитый лунным светом. Ее щеки еще горели под впечатлением всего, что она пережила в этот вечер. Даже сейчас до ее слуха еще доносились смех, веселые песни и звон бокалов; ее отец, старый барон Сен-Дени, велел принести из погреба все лучшие вина, какие только там были.

Ужин давно кончился, а вино, как это знала девушка, будет литься до глубокой ночи.

Ее мысли то и дело возвращались к молодому возлюбленному. Сколько смелости и силы нужно было, чтобы швырнуть интенданта и его сподвижника в холодный пруд! И Дэвид сделал это ради нее! Биго откровенно рассказал ей о насмешливых замечаниях, которые они позволили себе, что и привело к тому, что он и де Пин получили ледяное «крещение», которое, впрочем, не причинило им никакого вреда.

– Глупый мальчик, но какой смелый! – выразился он о Дэвиде Роке. – Де Пин ничего плохого не имел в виду, и его слова могли послужить лишь комплиментом для вас.

Анна отдавала себе отчет в том, что Биго ей нравится. Его манеры придворного, интерес, который он выказывал к Дэвиду Року, добродушие, с каким он отнесся к неприятному инциденту, – все это вселило в нее доверие к этому человеку. Почему-то его слова не казались ей простым комплиментом, как слова других мужчин. Когда он сказал ей, что у нее самые прелестные волосы во всей Новой Франции, она почувствовала радостный трепет и, чтобы скрыть его, ответила, что у матери Дэвида Рока еще более красивые волосы. Биго обещал ей, что завтра же повидается с миссис Рок, поговорит с нею о ее сыне и посоветует отправить его в Квебек.

Удивительно ли, что румянец заливал сейчас щеки девушки, а широко открытые глаза радостно блестели. Шутка ли сказать, даже французский король не мог бы сделать для канадца больше, чем Франсуа Биго!

Девушка потихоньку спустилась вниз, выскользнула за дверь и направилась к мельнице. Там ее не найдет никто из гостей.

В дверях мельницы стоял старый Фонблэ, подобно белому привидению в черной рамке. Увидев девушку, вынырнувшую из мрака, он вздрогнул и в изумлении протер глаза.

– Это вы, моя маленькая барышня? – воскликнул он. – Мне показалось, что это… ваша мать, – закончил старик, и видно было, что он тотчас же пожалел о своих словах. – Да простит мне Небо, но вы сейчас ужасно похожи на нее.

– Это, вероятно, благодаря волосам, – ласковым голосом отозвалась Анна, и глаза ее подернуло дымкой грусти. – Вы долго знали мою мать, не правда ли, Фонблэ?

– Да, и я любил ее, – кивая, ответил мельник.

В течение нескольких минут царило молчание.

– Вы так поздно работаете сегодня, père[16] Фонблэ? – заметила Анна.

– До самого утра, милая девушка.

– А вы, случайно, не видели Дэвида Рока?

– Он был здесь часа два тому назад, а потом отправился домой.

Опять воцарилось молчание, и снова Анна прервала его:

– Père Фонблэ!

– Что, милая?

– Я хочу забрать Дэвида с собой в Квебек.

Мельник в изумлении уставился на нее, и Анна не решилась поднять на него глаза. Несмотря на свое желание ехать в Квебек, она всей душой чувствовала, что эта старая мельница неотразимо влечет ее и уговаривает остаться здесь.

– Я хочу увезти его с собой в Квебек, – повторила она. – Подальше от лесов, от Черного Охотника, от индейцев… и от вечной войны. Я не перестаю бояться за его жизнь. А теперь я счастлива: сам интендант обещал мне заняться его судьбой.

Она посмотрела на мельника и заметила, что тот не спускает глаз с мельничного колеса. Как раз в это мгновение колесо издало какой-то жалобный звук.

– Что это такое? – испуганно спросила она.

– Надо будет завтра утром его смазать…

– Я говорила с вами о Дэвиде, рèrе Фонблэ.

– Простите меня, маленькая барышня. Я слыхал все, что вы говорили. Вы хотите увезти Дэвида в Квебек. И когда он отправится туда, интендант Биго осыплет его своими милостями, и там…

– … его ждут богатство и слава, – закончил за него чей-то властный голос.

Это произошло так неожиданно, что Анна испуганно вскрикнула. Сам интендант Новой Франции стоял возле нее! Старый мельник тотчас же попятился и скрылся в зияющей черной двери.

Лицо Анны горело огнем, когда она, запинаясь, произнесла:

– Месье, я была уверена, что мы с папашей Фонблэ одни.

– Я очень люблю гулять при лунном свете, а потому ушел от пьяного шума, – ответил ей лживый, слащавый голос Биго. – И когда я увидел вас, Анна, когда вы, словно маленькая фея, подходили к мельнице, я не мог побороть искушения и пошел следом. Я слышал то, что вы сказали о Дэвиде Роке, и я очень рад, что вы со мной согласны. Не соблаговолите ли вы пройтись немного?

Прежде чем Анна успела ответить, интендант взял ее под руку, и они стали удаляться от мельницы.

Тогда старый мельник выглянул из своей двери, подобно разгневанному маленькому гному.

– Негодяй! – шипя прошептал он. – Негодяй! – повторил он, и в его голосе звучали ненависть и отчаяние.

А Биго в это время шел с Анной Сен-Дени, ведя ее под руку так, что кончики ее пальцев находились в его руке, и говорил:

– Ваша любовь к этому юноше, должно быть, очень велика, Анна?

– Да, я люблю его всей душой.

– И эту любовь не могли бы затмить ни богатство, ни слава, ни королевские почести, которые мог бы вам доставить другой человек?

– Я никогда не задумывалась о таких вещах, – ответила Анна.

Она не видела, каким зловещим огнем сверкнули глаза интенданта. Но его голос продолжал литься так же слащаво и мелодично:

– Сегодня, когда я случайно набрел на вас обоих там, среди цветов, я почувствовал зависть к нему. Если Бог и Новая Франция, за которую мы проливаем кровь, когда-нибудь вознаградят меня любовью женщины, то я хочу надеяться, что она будет похожа на вас, Анна. За такую любовь я отдал бы с радостью все, что у меня есть!

В его голосе звучала тоска, и Анна не решилась отнять руку, которую намеревалась было высвободить.

Они шли некоторое время в глубоком молчании.

– Если Дэвид Рок явится ко мне в Квебек, я сделаю из него первоклассного джентльмена. Я лично буду заботиться о нем, произведу его в офицеры и назначу адъютантом губернатора.

Радостный крик сорвался с губ Анны:

– Вы… вы действительно это сделаете?

– А почему же нет? – улыбаясь, ответил Биго. – Про меня рассказывают ужасные вещи, ma chère[17], – ненависть и зависть идут по следам моей карьеры и славы. Но в душе моей, если бы враги могли заглянуть туда, они нашли бы лишь горячее желание доставить счастье моему народу[18]. И почему бы мне не излить часть моих забот на вас и на Дэвида Рока? В ту минуту, когда я увидел влюбленных среди цветов – красивую девушку, обещающую вскоре стать прекрасной женщиной, и смелого юношу, – я почувствовал, как в душу закралось какое-то непонятное чувство и заполнило пустовавшее в ней пространство. Но я такой же эгоист, как и все, Анна, и в вашем счастье я надеюсь найти немного счастья и для себя.

– О, мы оба будем любить вас за вашу доброту! – горячим шепотом ответила Анна. – И Дэвид, и я! В самых смелых грезах своих я не представляла, что нас может ожидать подобное счастье!

– Счастливы те, кто может целиком отдать себя любви! И однако, мы должны пожертвовать всем, когда этого потребует Новая Франция, – продолжил Биго грустным голосом. – Как это странно, что я вас посвящаю в секреты государственной важности, но я знаю, что вы будете хранить мои слова глубоко в душе и ни один человек не узнает того, что я вам скажу. Вы должны понимать, что я веду усиленную борьбу с подлыми предателями, которые затаились среди нас.

– Предатели! – воскликнула Анна, приложив обе руки к груди. – Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что англичане каким-то образом узнаю́т о каждом нашем шаге раньше, чем мы успеваем его сделать, – ответил Биго.

После маленькой паузы он добавил как бы между прочим:

– Отец Дэвида был, кажется, англичанин, не так ли?

– Да, – ответила Анна. – Его убили индейцы, когда Дэвид был еще ребенком. Но мать его – француженка, и оба они любят Новую Францию так же, как вы и я.

– А тот человек, которого называют Черный Охотник и с которым Дэвид так дружит, – он тоже, кажется, англичанин? И говорят, проводит много времени среди англичан?

– Кажется, так, – ответила Анна, несмотря на то что ей стоило большого труда произнести эти слова.

– Предательство, да! – повторил Биго. – Вот почему я нуждаюсь в таких сильных и смелых людях, как Дэвид Рок. И вы непременно должны уговорить его отправиться в Квебек. Он принадлежит к числу тех, кто никогда и ни за какую цену не станет продавать свою душу и тело; такому человеку можно доверить вещи, которых не должен знать никто другой.

В это время они приблизились к поместью. Анна пожелала интенданту спокойной ночи, а изящный царедворец поклонился ей так низко, словно перед ним была королева, и провожал ее глазами, пока девушка не скрылась в дверях старого дома.

Никогда еще, кажется, красота и душевная чистота не вызывали в душе человека такой бури самых низких страстей, как это случилось с Франсуа Биго под влиянием Анны Сен-Дени. Лицо его выражало чувство ликования, так как он был убежден, что его ждет успех в этом деле, как и во всех других.

Маркиз Водрёй неслышными шагами подошел к нему и своим обычным шутливым тоном сказал:

– Ну, что вы скажете о моей наблюдательности и смекалке? Дивная ночь, лунный свет и прекрасная дева… А какие неограниченные возможности! Чего еще может требовать человек… даже такой, как вы, Биго!

Интендант вцепился с такой силой в рукав маркиза, что ногти почти вонзились в рыхлую руку губернатора Луизианы.

– Я бесконечно рад, Водрёй, что вы вовремя заметили, как она спускалась по лестнице! – воскликнул он глухим голосом. – Я ручаюсь, что вы с такой же уверенностью можете рассчитывать на губернаторский пост, как я – на любовь Анны Сен-Дени.

Непроницаемая улыбка не покидала жирного лица маркиза Водрёя, когда он спросил:

– В таком случае все произошло так, как я предсказывал?

– Да, – ответил Биго. – Точь-в-точь. Она шла рядом со мной, я держал ее пальцы в своей руке, и мне пришлось сделать большое усилие, чтобы тут же не заключить ее в объятия. Но если бы я это сделал, все было бы потеряно! А теперь она моя! Ее воображение распалено теми картинами, которые я нарисовал, она верит мне, и теперь нужно только заполучить этого молодого дикаря в Квебек. А потом…

– Ну конечно, – согласился с ним Водрёй. – Другого пути нет. Надо всегда действовать обдуманно и расчетливо. А когда все будет кончено, она с радостью придет к вам, Франсуа. Она еще молода, совсем ребенок. Ее прелестная головка вполне готова воспринять те образы, которые вы заронили в нее сегодня ночью. Впрочем, я полагаю, что на нашем пути стоит не столько ее возлюбленный, сколько отец.

– Об отце я позабочусь, – уверил его Биго, и губы его приняли жестокое выражение. – Дэвид Рок – вот кого нужно убрать с пути, но его смерть в данном случае нам не поможет. Нужно действовать другим путем.

– И этот путь гораздо более интересный, – заметил Водрёй, глядя на луну. – Франсуа, вы когда-нибудь видели ночь прекрасней, чем сегодня?

Глава IX

Анна только притворилась, будто собирается войти в дом и подняться к себе. Она чувствовала, что должна во что бы то ни стало повидать Дэвида, – возможно, даже придется просить Пьера Ганьона, чтобы тот проводил ее через лес к коттеджу Мэри Рок. Впрочем, нет – не нужно ей Пьера Ганьона. Она пойдет сама!

Быстро приняв решение, Анна обошла вокруг дома, приблизилась к окну комнаты, в которой жила старая чернокожая служанка, и постучала в стекло.

– Хлоя! Хлоя! – тихо окликнула она негритянку. – Хлоя, это я, Анна. Поднимись ко мне в комнату и принеси мою красную накидку. А потом разыщи отца и скажи ему, что я не могу заснуть среди этого шума, а потому переночую у миссис Рок.

Когда чернокожая Хлоя принесла ей теплую накидку, девушка быстро направилась к лесу и вскоре потонула в его мгле, которая лишь местами чередовалась с бликами лунного света. Когда она приближалась к опушке, с которой можно было разглядеть свет в доме Мэри Рок, она вдруг замерла на месте и затаила дыхание.

Опушка была залита волшебным светом луны; в ее центре стояла совершенно открыто человеческая фигура. Испустив радостный крик, Анна кинулась навстречу этому человеку, в котором без труда узнала Дэвида Рока. Тот уронил ружье на траву и, сняв шапку, стал дожидаться Анны, глядя на нее с изумлением.

– Ты знал, что я приду, Дэвид? – спросила она.

– Я знал только, что ты гуляла с интендантом Биго. И нисколько не скрываю, что после случившегося сегодня мне это чрезвычайно неприятно.

– Ты видел нас, Дэвид?

– Я стоял в тени большой липы, и вы так близко прошли мимо меня, что я увидел твою руку в его руке и услышал, как он говорил о королевских почестях, которые мог бы тебе дать.

– И мой ответ – разве он не доставил тебе удовольствия, Дэвид?

– Ответа я не расслышал.

– Я могла бы повторить тебе его, поскольку помню каждое слово. И я рада, что ты так ревнуешь меня, Дэвид, – добавила она, тихо смеясь, – в противном случае я чувствовала бы себя несчастной.

Она потащила его за собой к стволу упавшего дерева, лежавшего в том месте, где кончался лес, и повторила ему слово в слово свой разговор с интендантом.

Дэвид Рок ни разу не прервал ее, но краска стыда стала медленно заливать его лицо, а в глазах появилась какая-то растерянность. Очевидно, он не хотел, чтобы Анна заметила это, ибо отвел глаза в сторону.

– Дэвид, ты понимаешь, что это для нас значит? – дрожащим шепотом произнесла Анна. – Скажи мне, каково твое мнение?

– Мое мнение, Анна… что я ужасное ничтожество, если мог так нехорошо думать о тебе, когда увидел с месье Биго.

– Но меня это радует, Дэвид, – успокоила его девушка. – Твои мысли служат доказательством любви.

– Тебе не стыдно за меня, Анна?

– Нисколько! – горячо и страстно ответила девушка. – Я хочу сказать тебе, что жила в Квебеке и знаю, что такие люди, как ты, Дэвид, очень нужны там.

– Но если мы все уйдем в Квебек, леса останутся без защиты.

– Здесь будут другие, Дэвид. Когда наступит время и придется воевать, я предпочла бы видеть тебя во главе армии, а не одиноким воином в лесу.

– Но меня нисколько не тянет к жизни в Квебеке, она меня пугает.

– Сделай это ради меня, Дэвид, – сказала Анна Сен-Дени, прижимаясь щекой к его руке. – Поезжай в Квебек ради меня. И если к концу того года, что остался мне до окончания школы, тебе все еще не будет нравиться жизнь в столице, то я вернусь сюда с тобой навсегда.

– Ты обещаешь, Анна?

– Да, Дэвид.

– В таком случае мне ничего другого не остается. Я поеду!

Девушка бросилась в объятия своего молодого возлюбленного:

– О Дэвид, сейчас я люблю тебя больше, чем когда-либо!

– И всегда будешь так любить?

– Всегда!

– Даже если я не оправдаю твоих надежд?

– Даже тогда!

Она подставила ему губы, и юноша нежно поцеловал ее.

– Какое счастье, Анна, что ты вздумала прийти сюда! Ведь я случайно остановился на этой прогалине. Я хочу тебя познакомить с Черным Охотником.

– С Черным Охотником?! – воскликнула Анна, не в силах скрыть изумления и ужаса.

– Да. Сегодня он пришел к нам. Ты должна побороть свой беспричинный страх перед ним, Анна, – так же, как я победил страх перед поездкой в Квебек.

– Я боюсь его, – прошептала девушка. – Не знаю почему, но я боюсь его больше всего на свете.

Взявшись за руки, они двинулись в путь.

– А я люблю его. Не пройдет и года, как ты тоже полюбишь его, Анна. Ты должна помнить, что Черный Охотник…

И Дэвид Рок шепотом стал уговаривать ее.

Когда они приблизились к Красной опушке, юноша свернул с тропинки и остановился в тени высокого дуба. В то же мгновение Анна схватила его за руку и испуганно прошептала:

– Смотри, Дэвид! Там… у скалы стоит человек. Он так отчетливо виден при свете луны!

– Я тоже заметил его, потому и свернул сюда, где нас не видно, – спокойным голосом ответил Дэвид Рок.

– Смотри, он пошевелился! – снова шепнула ему Анна Сен-Дени и еще ближе придвинулась к нему. – Он совершенно черный… как ночь…

– Да, совершенно черный, – улыбаясь, подтвердил Дэвид Рок.

– Кто это, Дэвид?

Вместо ответа Дэвид Рок издал легкий свист, и почти сразу послышался точно такой же звук.

И тогда Анна, сердце которой билось так сильно, что отдавалось в ушах, поняла, в чем дело.

– Черный Охотник дожидается нас, – тихо произнес юноша. – Мы уже дважды сегодня разминулись друг с другом.

Он почувствовал, как пальцы Анны стиснули его руку, но не догадывался, какой жуткий страх охватил ее, когда они вышли на открытую прогалину. По мере того как они продвигались вперед, окружающие предметы теряли свои обманчивые очертания – что происходило благодаря серебристым лучам луны, – и Анна увидела перед собой человека с обнаженной головой, лицо которого выражало такую же радость, как и лицо ее возлюбленного. Ей также бросилась в глаза серебристая прядь в черных волосах незнакомца.

Девушка не отрываясь смотрела на мужчин, которые, не произнося ни слова, крепко пожали друг другу руки.

А потом она заметила, что Черный Охотник смотрит на нее через плечо своего молодого товарища. Дэвид тоже повернулся к ней и сказал:

– Это Анна Сен-Дени. Моя Анна…

– Наша Анна, – поправил его Питер Джоэль и так низко поклонился девушке, что та увидела белую прядь до самого затылка. Стараясь преодолеть свой страх и помня обещание, данное Дэвиду, она протянула Черному Охотнику обе руки, и тот с нежной почтительностью взял их в свои.

– Я много слышал о вас, и порой мне кажется, что я так же хорошо знаю вас, как и Дэвида, – сказал он.

По звуку его голоса девушка поняла, что дрожь ее пальцев выдала этому человеку то, что она пыталась скрыть.

– Я очень рада, – ответила Анна, хотя в душе укоряла себя за эту ложь, – и вашу дружбу я почту за великую честь.

Легкая усмешка на мгновение скривила губы Питера Джоэля.

– Я буду вполне удовлетворен, если вы хоть раз ласково подумаете обо мне, – ответил он и повернулся к Дэвиду. – Наша встреча, мой друг, произошла совершенно случайно. Я остановился здесь только для того, чтобы полюбоваться красотой ночи. А теперь вынужден вас покинуть.

– А вы не зайдете с нами на минутку к миссис Рок? – спросила Анна, еле сознавая смысл своих слов.

– Я, к сожалению, должен отклонить такое заманчивое приглашение. Мне необходимо поскорее увидеть интенданта. Я и так уже потерял много драгоценных минут.

Анна прошла несколько вперед, оставив мужчин позади. Питер Джоэль взял свое черное ружье, которое раньше прислонил к скале, надел шапку, снова низко поклонился Анне и пожелал им доброй ночи. Через несколько секунд он уже шел по тропинке, которая вела к Гронден-Мэнор, и скоро скрылся из виду.

Анна поежилась и произнесла:

– Мне холодно! У меня словно все замерзло внутри! Я не ожидала встретить в нем человека, который так умеет разговаривать и вести себя, но тем не менее я чувствую еще больший страх, чем раньше.

– Ты была очень мила с ним, Анна.

– И он смеет говорить о красоте! – воскликнула девушка. – Его руки так обагрены кровью, что…

– Я видел, как он делился последним куском хлеба с бродячей собакой, – ответил ей Дэвид Рок.

– Он разговаривает как человек, проживший свою жизнь среди книг, а не в темном лесу, – снова заметила Анна.

– Я тебе часто говорил, что в его мешке всегда можно найти какую-нибудь умную книгу, – ответил юноша.

– И он одет во все черное… как человек, чья душа настолько черна, что он должен ее скрывать.

– Зачем ты так говоришь, Анна? – упрекнул ее Дэвид Рок. – Я видел многих из ваших джентльменов, одетых в черное. В чем же между ними разница? Как это странно! Почему ты чувствуешь к нему такую неприязнь? Ведь он не совершил ни одного нечестного поступка.

– Я готова охотно поверить этому, и все же во мне все сильнее растет убеждение, что ему суждено стать на пути нашего счастья. Не спрашивай меня почему – я не в состоянии ответить тебе, так как сама не могу себе этого объяснить. Будем надеяться, что до конца года это глупое предубеждение пройдет.

– А я надеюсь, что оно пройдет раньше, чем закончится эта ночь, – сказал Дэвид Рок, тая какой-то скрытый смысл в своих словах.

Он ускорил шаг и тем самым заставил девушку пойти быстрее.

Вскоре перед ними уже мерцал мягкий свет в окнах коттеджа, где их поджидала Мэри Рок.

– Ты горишь нетерпением скорее увидеть его снова? – спросила Анна.

– Если это ты будешь не против… – ответил юноша.

– Не против?! Очевидно, мне суждено самой толкать тебя в его объятия!

И с этими словами она гордо откинула голову и обогнала его, направляясь к двери коттеджа.

В эту ночь свеча долго горела в доме Мэри Рок. Она горела, когда вернулся Черный Охотник и вместе с Дэвидом тихо, словно вор, поднялся наверх и улегся спать.

И даже когда свеча в конце концов погасла, Мэри Рок и Анна Сен-Дени лежали с открытыми глазами и думали каждая о своем.

В душе одной из них были радость, счастье и, пожалуй, немного страха, который не исчез даже после того, как Анна услышала историю Питера Джоэля – Черного Охотника.

А в сердце другой была безнадежность, и, по мере того как бежали часы бессонной ночи, отчаяние все с большей силой охватывало душу одинокой женщины.

Глава X

Дни, последовавшие за описанными событиями, изменили жизнь Дэвида Рока. Ему казалось, что не только он сам, но и мать, и Анна, и Черный Охотник, и даже сам лес стали другими. Он вдруг повзрослел, так что вся былая детская жизнерадостность и беспечность совершенно покинули его. И лес, который раньше наполнял его сердце радостью, теперь вселял уныние и грусть.

Казалось, этот старый мир, эта бесконечная свобода, которую он собирался покинуть и обменять на город, уже сами были готовы отречься от него. Здесь оставались все воздушные замки его детства. Здесь оставалось его сердце.

Юноша всеми силами старался скрыть от других тяжелое уныние, охватившее его; даже матери он не поведал своих страхов, не говорил об этом и со своей Анной. В течение нескольких недель юноша превратился в мужчину.

Большой город сумел овладеть душой Анны Сен-Дени, говорил себе Дэвид Рок. Он увлек ее далеко от лесов, в которых она выросла вместе с ним, от залитой солнцем долины реки Ришелье, где они с самого детства строили планы будущей жизни. Да, большой город заставил Анну забыть все, что было и будет дорого ему.

Злые предчувствия, одно мрачнее другого, копошились у него в душе по мере того, как шли дни. Он боролся против них, но, увы, безуспешно. И с каждым днем все больше и больше закалял себя, чтобы быть готовым к бою… за Анну. Он должен стать таким, каким она хотела его видеть, принять веселую придворную жизнь, которая дополнит красоту девушки, но в которой, Дэвид был убежден, он сам потерпит полное поражение.

Уже на следующий день после долгой работы на мельнице папаша Фонблэ, маленький старый мельник, с чувством зловещего ликования убедился, что его пророчество оправдалось. Свита Биго покинула Гронден-Мэнор и направилась вниз по Ришелье к тому месту, где река вливалась в реку Святого Лаврентия. Веселая компания выехала в путь с громкими радостными криками, с развевающимися знаменами, но… Биго не было с ними. А также Водрёя, де Пина и еще с полдюжины молодых офицеров.

Лицо Мэри Рок было белее мела в тот вечер, когда она закончила шить новый костюм из лосиной шкуры для своего сына. Утром ее навестил барон Сен-Дени вместе с Биго и маркизом Водрёем.

– Она почти так же хороша, как Анна! – шепотом заметил Биго, когда остался наедине с маркизом.

Черный Охотник ушел с зарей, но вечером снова вернулся.

Дэвиду казалось, что все словно сговорились и стараются убедить его ехать в Квебек. Все, за исключением мельника Фонблэ.

– Редкое счастье выпало на твою долю, сынок, – сказала Мэри Рок, – и было бы безумием отказаться от него, как бы тяжело нам ни было.

И она рассказала ему про визит барона Сен-Дени, интенданта Биго и маркиза Водрёя и об их обещании вернуть его в скором времени к ней, увенчанного славой.

– В Квебеке сердце Новой Франции, – сказал ему Питер Джоэль, и от юноши не ускользнуло, что голос Черного Охотника звучал как-то глухо и странно. – Иди, Дэвид, и слушай, как оно бьется.

– В Квебеке бьется сердце дьявола – вот что он хотел сказать! – насмешливо ответил мельник Фонблэ, когда Дэвид повторил ему слова Черного Охотника. – Иди, иди, Дэвид, и посмотрим, что дьявол сделает с тобой.

Повсюду вокруг себя юноша замечал перемены. С той ночи, когда мать рассказала ему повесть Черного Охотника, в ее глазах появилось выражение безумной усталости. Казалось, она растеряла все свое былое веселье. Что касается Питера Джоэля, то он тоже стал совсем другим. Часами просиживал, храня глубокое молчание, держался в стороне ото всех и наконец ушел, даже не предупредив Дэвида, к острову Монреаль.

Биго не терял времени и старался всем показать, что Дэвид – его протеже. Люди вроде Дэвида Рока, закаленные и смелые, принадлежат к числу лиц, которых интендант любит и уважает, – так, по крайней мере, передавалось из уст в уста. И в скором времени не было ни одного человека, который не знал бы всех подробностей «крещения» в пруду. А Пьер Ганьон отправил своему отцу и нескольким любителям сплетен в Квебек парочку длинных писем с детальным описанием случившегося.

Жители окрестных коттеджей с завистью смотрели на многообещающего юношу. Молодые офицеры, сердце которых снедала зависть, приветствовали его в своей среде. Интендант рассказывал ему о своих приключениях, ласково положив руку на плечо юноши. Он называл его попросту Дэвид – так же, как и маркиз Водрёй, губернатор Луизианы, – и каждый день два великолепных и гордых джентльмена отправлялись с визитом к Мэри Рок.

Дэвид стал подумывать, что де Пин, пожалуй, и правда славный малый. Этот хитрый человек так горячо раскаивался в словах, произнесенных у пруда в минуту беспечного легкомыслия. Что же касается барона Сен-Дени, то последний с гордым огоньком в глазах заявил Дэвиду, что он принес Гронден-Мэнор почет и славу.

А Анна, прелестная Анна, доводила юношу до состояния полной растерянности, ибо каждый раз, когда они встречались, она низко приседала, даже ниже, чем перед губернатором или интендантом, и в ее глазах светилась горячая любовь. Как ни старался Дэвид Рок совладать с собой, он заливался густым румянцем.

– Прекрати это, Анна, прошу тебя, – однажды попросил он. – Я чувствую себя дураком, когда ты делаешь мне реверанс, словно я король.

– Ты действительно король, – возразила она. – Мой король. И я не желаю отдавать другим тех почестей, которых не могу отдать тебе!

– Я уверен, что все смеются надо мной, когда видят перед собой такого клоуна, который не знает, когда улыбнуться, когда поклониться и что сказать.

– Это объясняется лишь тем, что ты напуган.

– Да, я действительно напуган, – согласился он.

– И неуклюж, Дэвид, так чудесно неуклюж. Совсем как индеец. Тебе нужен учитель, и я возьму эту роль на себя и не позволю кокетке Нэнси Лобиньер похитить тебя. Я знаю, что она была бы рада делать тебе реверансы и пониже тех, что делаю я, с поцелуем в придачу.

– Меня придется очень многому учить, Анна.

– Это правда, и мы обязательно займемся этим в городе.

– Теперь же твое время занято другими, – упрекнул ее Дэвид. – Ты больше не гуляешь со мной в лесу, как раньше.

– Я не могу, Дэвид. Ведь для всех этих гостей я хозяйка, и к тому же в скором времени прибывают новые гости.

Таким образом, дни медленно тянулись для Дэвида, но очень быстро – для Анны и для Мэри Рок, которые работали не покладая рук, чтобы приготовить Гронден-Мэнор к встрече новых гостей. Впрочем, юноша не всегда оставался один; иногда он удостаивался чести гулять вместе с интендантом или с де Пином, а порой с ним пыхтел рядом маркиз Водрёй. Но молодому человеку сильно недоставало Пьера Ганьона, который отправился навстречу гостям из Квебека.

Однажды, когда Дэвид Рок работал в поле, заканчивая жатву кукурузы, де Пин стал помогать ему. Интендант Биго сидел поодаль и смеялся над неумелостью придворного; Дэвид и сам еле сдерживал смех, слушая веселые шутки интенданта.

Когда они стали носить сжатую кукурузу в амбар, на тропинке, которая вела из лесу, показались Анна Сен-Дени и Мэри Рок.

– Боже мой! – воскликнула Анна, широко раскрыв рот от изумления. – Интендант Новой Франции носит кукурузу вместе с Дэвидом!

Биго, наблюдавший за ней уголком глаза, в душе благословлял ум и хитрость маркиза Водрёя, который узнал, что Анна собирается провожать домой миссис Рок, и воспользовался этим, чтобы подстроить умилительную сцену работы в поле.

В этот день Анна впервые явилась с визитом в коттедж Мэри Рок после той ночи, когда она узнала повесть Черного Охотника. Она не пыталась даже скрыть свою радость и удовлетворение при виде Биго, работавшего вместе с Дэвидом. Но когда последний поспешил навстречу ей и матери, де Пин, весь в испарине, приблизился к интенданту и проворчал:

– Вам это будет стоить половину того груза, что привезет следующее судно, Биго. Я бы не стал вторично разыгрывать эту комедию ни ради вас, ни ради короля.

– Больше не будет надобности повторять ее, де Пин, – тихо ответил ему Биго, улыбаясь и вытирая лицо. – Дело сделано! Обратите внимание, как они горды – и она, и его мать – этим зрелищем.

– О Дэвид, Дэвид! – прошептала Анна, когда тот подошел к ней, и больше она не в состоянии была произнести ни слова.

Но глаза ее сверкали. И во взгляде матери юноша прочел нечто такое, что наполнило его сердце трепетом гордости.

А миссис Рок, глядя на придворных, мысленно твердила себе: «Не может быть, чтобы люди, столь простые духом, могли быть так опасны, как про них рассказывают».

Немного спустя Биго со свойственной ему почтительностью и лаской спросил у Дэвида, не разрешит ли он ему сопровождать домой мадемуазель Сен-Дени.

Эта просьба поразила Дэвида, подобно удару ножа в сердце; увидев Анну, он сразу решил, что будет провожать ее домой и останется с ней наедине. Но он вежливо кивнул и ответил интенданту, что почтет это за честь для себя. И только Анна понимала, каким убийственным разочарованием это было для ее возлюбленного.

– Я нарочно пришла сюда, чтобы вместе с тобой пойти потом домой, – сказала она.

– Но раз он просит, ему нельзя отказать, – ответил юноша.

В глазах девушки появилось выражение растерянности.

– Да, пожалуй что это было бы невежливо. Но все же… если ты хочешь, Дэвид…

– Нет, Биго ничего плохого не замышляет. Я уже почти не сомневаюсь в искренности его дружбы, хотя и не могу ее понять.

– Если бы ты мог видеть моими глазами, то понял бы, – прошептала Анна, и в ее взгляде было столько ласки и любви, что юноша с трудом поборол желание схватить ее в объятия и тут же расцеловать на виду у всех.

Пока они стояли и беседовали, Биго, казалось, всецело посвятил свое внимание матери Дэвида, и почтительность, с которой он разговаривал с ней, заставила де Пина саркастически улыбнуться.

Когда Биго и Анна пустились наконец по направлению к Гронден-Мэнор, де Пин все еще оставался позади. Дойдя до опушки леса, Анна на прощание махнула рукой Дэвиду. Последний смотрел на нее и улыбался, но в душе у него клокотала буря.

– Вы счастливый человек, Дэвид, – услышал он голос де Пина и почувствовал его руку у себя на плече. – Вам принадлежит самое прелестное создание, какое я когда-либо встречал в жизни, и вместе с тем вы сумели завоевать дружбу Франсуа Биго. Подобная любовь и такая дружба могут двигать горами. А потому я, Гюго де Пин, бедный мэр города Квебека, иногда говорю себе, что вы, Дэвид, должны хотя бы немного полюбить меня за те слова, сказанные у пруда. Мои речи принесли вам богатые плоды.

Когда интендант и Анна вошли в лес, в котором их окутала теплая нега вечернего воздуха, грусть охватила, казалось, Биго, и он надолго замолчал. Наконец он рассмеялся и, словно очнувшись, мотнул головой, взял девушку под руку и сжал ее пальцы в своей руке.

– Простите меня, Анна, – сказал он. – Воображаю, что вы могли подумать о человеке, который позволяет себе уноситься в мечтах, когда рядом с ним находится такое очаровательное создание! Как это странно: каждый раз, когда я нахожусь с вами, мне почему-то хочется мечтать. Вы не догадываетесь почему?

– Нет, – ответила Анна, испытывая легкий страх в душе.

– Потому что для меня вы являетесь олицетворением и душой Новой Франции. Ваша красота, ваша душевная чистота и ваша любовь к нашей родине вызывают во мне воспоминание о тех идеалах, которые я строил в юности и к достижению которых всегда стремился.

В эти минуты непревзойденного комедиантства голос Биго был полон пафоса и искренности, которая невольно проникала в душу. Анна не отдавала себе отчета в том, что в сердце у нее зарождается некое ответное чувство, и необъяснимый трепет прошел по всему ее телу.

Рука Биго, в которой все еще лежали пальцы девушки, дрожала, и Анна испытывала какое-то восторженное чувство от близости к человеку, в котором она видела символ Новой Франции. Она не могла, конечно, понимать тех низких инстинктов, которые в эти минуты целиком владели душой Биго. Она еле сознавала, что интендант снова взял ее руку, когда она было высвободила ее, и не догадывалась, что в голове Биго теснятся мысли, которые привели бы ее в ужас, если бы она могла их прочесть.

– Жить во имя родины и короля, – говорил придворный лицемер и снова, казалось, забыл о девушке и весь ушел в свои думы, – чего еще может желать человек в этом мире? Я был бы счастлив умереть во имя Новой Франции, лишь бы только быть уверенным в ее безопасности. И это вы, Анна, вы вдохновляете меня и даете силы продолжать мою работу.

– Я очень счастлива и горда, если это действительно так, – пробормотала Анна.

– Да, это правда. И Франсуа Биго позаботится о том, чтобы ничто и никто не мог стать между вами и счастьем. Только для того, чтобы сказать вам это, я разочаровал вашего возлюбленного и попросил у него разрешения проводить вас домой. И, кроме того, мне необходимо посвятить вас в тайну одного дела, которое мне почти страшно открыть вам.

Анна молчала.

– Соблаговолите ли вы выслушать меня до конца? – спросил Биго.

– Да, я буду слушать до конца.

– И вы простите меня, если я причиню вам боль своими словами? Вы поверите в искренность моих слов?

Биго не стал дожидаться: он знал, что ей нелегко дать утвердительный ответ. И он тотчас же продолжил:

– Вы, Анна, правдивы и преданы родине. Вам я верю так же, как самому себе. Я знаю, что вы готовы пожертвовать собой во имя Новой Франции. И по этой причине я хочу говорить с вами… – интендант сделал многозначительную паузу, – о Дэвиде и о том, почему я боюсь за него.

– Вы боитесь за него? – воскликнула девушка, похолодев под действием зловещей нотки в голосе Биго. – Вы хотите сказать, что ему грозит опасность?

– Да. Ему грозит опасность, – подтвердил интендант, глядя прямо перед собой. – Но в этом нет его личной вины, а потому прошу вас, Анна, не пугайтесь так моих слов. Дэвид еще очень молод, и он легко попался на удочку хитрого заговорщика. Я сильно подозреваю, что в его молодой мозг запали семена, которые я хотел бы с вашей помощью вырвать с корнем, прежде чем они пустят ростки. Я говорю о роковом и зловещем влиянии того человека, которого вы называете Черный Охотник. К этому человеку, который вырос и был воспитан в среде наших врагов, к этому бездомному бродяге и скитальцу я не чувствую ни малейшего доверия, и меня гложет мысль, что он принимает участие в том подлом предательстве, которое сейчас грозит чести и существованию Новой Франции. Одним словом, я подозреваю Черного Охотника.

– Что вы такое говорите, месье? – в ужасе и негодовании воскликнула Анна Сен-Дени.

– Не забудьте, Анна, что я просил у вас прощения за то, что буду так болезненно откровенен. Поверьте мне, что я это делаю только ради Дэвида, и о своих подозрениях я никому, кроме вас, не говорил. Я полагаю, что Черный Охотник не столько предатель, сколько шпион, хитрость которого мы до сих пор не в состоянии раскрыть. Я знаю, что вы любите его благодаря Дэвиду, но…

– Я… я… – начала было Анна, но сдержалась.

Пальцы Биго крепче сжали ее руку.

– Я сказал, что Дэвид молод, но это еще не все. Он к тому же англичанин. Как согнешь ветку, так она и будет расти, и мы не должны допустить, чтобы этот хитрый человек согнул нашего Дэвида.

– Какой ужас! – вырвалось из груди Анны. – Неужели вы готовы заподозрить…

– Нет-нет! Только не Дэвида! – успокоил ее Биго. – Я готов верить, что его сердцу так же чужды обман и предательство, как и моему, и благодаря именно этой вере, а также благодаря его храбрости я люблю его. Но взгляните, Анна: вот мы проходим по тропинке, по обеим сторонам которой растет крапива. Пусть только притронутся к ней такие чистые, незапятнанные руки, как ваши, и на них тотчас же запечатлеются следы отравы. И вот таким же образом, я полагаю, могут отравить душу молодого человека козни Черного Охотника.

Биго искоса посмотрел на девушку и увидел, что лицо ее побледнело. Он слегка засмеялся и заговорил совершенно другим тоном, в котором звучало, однако, торжество:

– О, как я вас напугал, моя маленькая Анна! Я искренне скорблю об этом. Как это жестоко с моей стороны – говорить такие вещи! Ибо, имея вас возлюбленной, а Франсуа Биго – другом, Дэвиду нечего бояться и тысячи Черных Охотников! Простите ли вы меня когда-нибудь?

– Сомнение прибавилось к сомнению, – произнесла Анна тихим голосом, и даже лукавый Биго не мог понять, что́ она хотела этим сказать.

А вечером, оставшись наедине с маркизом Водрёем, Биго заявил ему:

– Капкан готов. Знаете, Водрёй, если бы к вашему уму добавить немножко романтики, то из вас вышел бы, пожалуй, отличный любовник!

Глава XI

Интендант не догадывался, как глубоко запали семена его лицемерия в душу девушки. Она направилась к себе в комнату, совершенно разбитая, и страх перед Черным Охотником охватил ее с новой силой.

Впервые в жизни сомнение закралось в сердце Анны, когда она задумалась о Мэри Рок и о долгой и таинственной ее дружбе с человеком, историю которого она недавно узнала. Но почти в то же мгновение, как подозрение успело зародиться, девушка, негодуя на себя, отогнала его прочь, ибо, как бы велико ни было предательство Черного Охотника, мать Дэвида не могла в нем участвовать.

Однако слова интенданта, открыто намекавшего, что Питер Джоэль строит заговор против Новой Франции через Дэвида и его мать, пользуясь тем, что в юноше сказывается кровь его отца, сильно потрясли девушку.

Она схватилась рукой за грудь – так велика была боль, которую вызвали в ее душе эти черные мысли, охватившие все ее существо вопреки ее воле. Анна любила мать Дэвида Рока так же безгранично, как могла бы любить родную. И она любила Дэвида. Эти два человека до такой степени составляли часть ее самой, что без них она готова была умереть. И Биго подозревал этих людей в таких чудовищных замыслах.

Под предлогом головной боли она не сошла к ужину, предпочитая остаться у себя в комнате.

Лишь только первые лучи солнца озарили восток, к коттеджу Мэри Рок явился гонец с письмом от Анны. Она просила своего возлюбленного о немедленной встрече. И Дэвид не мешкая пустился в путь, снедаемый любопытством и отчасти страхом. Анна дожидалась его в лесу Гронден.

Глаза девушки горели огнем, лицо пылало. Когда Дэвид Рок стал приближаться к ней, она приложила палец к губам, показывая, что нужно быть осторожным и говорить шепотом, хотя ближайшее жилье находилось на расстоянии ружейного выстрела и люди еще спали.

– Не говори никому, Дэвид! – начала она. – Я придумала чудесный план. Наши гости отправятся после завтрака навстречу новым гостям из Квебека, а мы поедем сейчас же, не дожидаясь остальных.

Девушка была прелестна, и лишь только они углубились в лес, Дэвид обнял ее и стал целовать губы и волосы, а девушка залилась счастливым румянцем и отвечала на его поцелуи.

Потом они направились к лодке, которую слуга-негр еще накануне приготовил для них, и Анна заняла место напротив возлюбленного, чувствуя себя ребенком в его присутствии.

Дэвид Рок сидел, высоко подняв голову, и сейчас он казался Анне еще выше обычного; в лице его было нечто такое, чего она не замечала раньше. Девушка следила за ритмичными движениями рук молодого человека, который ровно работал веслами, любовалась игрой его юных мускулов на голой руке и испытывала в душе непонятный для себя восторг. Что удивительного в том, что он поднял и швырнул в пруд интенданта и де Пина, и притом без особого напряжения!

Анна улыбнулась, но вдруг улыбка исчезла с ее лица и брови нахмурились. Неожиданная мысль внезапно мелькнула у нее в голове – мысль о Нэнси Лобиньер, самой прелестной и кокетливой девушке во всем Квебеке.

Дэвид Рок тоже улыбнулся и, не переставая грести, заметил:

– То ты улыбаешься мне, то хмуришь брови; видишь во мне то, что нравится, а потом вдруг замечаешь то, что вызывает в тебе недовольство.

– Многое в тебе мне нравится, и я невольно задумываюсь снова об этой бесстыдной Нэнси Лобиньер, – откровенно призналась Анна.

И должно же было случиться, что сама судьба послала им навстречу ту самую Нэнси.

Не кто иной, как Пьер Ганьон, сидел рядом с ней в лодке. Девушка распустила свои золотые волосы, развевавшиеся при легком утреннем ветерке, и Дэвид, увидев ее, воскликнул:

– Она как будто окружена огненным ореолом!

– Если верить тому, что говорит священник, то она когда-нибудь будет гореть в огне! – отрезала Анна. – Ну кто еще, кроме этой бесстыжей лисы, осмелился бы так распустить свои волосы? – злобным голосом прошептала девушка и в то же время ласково улыбнулась, махая рукой подруге.

Из лодки, плывшей навстречу им, донесся голос Нэнси Лобиньер:

– Если только наши лодки не поторопятся, я кинусь в воду, чтобы скорее обнять тебя, Анна!

Анна Сен-Дени еще более ласковым голосом крикнула ей в ответ:

– Уверяю тебя, Нэнси, что я не меньше твоего горю нетерпением расцеловать тебя! – И шепотом, который слышал только Дэвид, она добавила: – Если она не заплетет свои волосы, то я их вырву до последнего волоска!

Совершенно ошеломленный и несколько испуганный, Дэвид Рок ловко причалил к другой лодке, так что Анна и Нэнси могли обнять и поцеловать друг друга, слегка перегнувшись через борт. И поцелуй, которым они обменялись, был такой горячий, что Пьер Ганьон громко вздохнул.

– Подумать только, сколько добра пропадает зря! – воскликнул он.

Анна взяла в руки золотые волосы Нэнси Лобиньер, и Дэвиду Року показалось, что она вот-вот рванет их.

Но его испуг был напрасен. Тем же ласковым голосом Анна обратилась к своей подруге:

– Нэнси, дорогая, позволь тебе представить Дэвида Рока – моего Дэвида Рока.

– Я очень рада и счастлива познакомиться с вами, месье Рок, – ответила та и сделала реверанс, чуть-чуть приподнявшись на своем сиденье в лодке. – Я много слышала о вас и буду не менее Анны рада вашему приезду в Квебек. – А потом, повернувшись к Анне, нежным голосом спросила: – Можно мне звать его Дэвидом, Анна?

– Конечно, – ответила та.

Но когда они разъехались и в отдалении показались еще четыре лодки, Анна чуть слышно прошептала:

– Лицемерка! Как я ненавижу ее!

– Но почему же ты в таком случае пригласила ее сюда?

– Потому что до той минуты, когда она заставила тебя так бесстыдно покраснеть, я любила ее, Дэвид Рок!

И с этими словами Анна стала махать платочком веселой флотилии, направляющейся ей навстречу. В каждой лодке, украшенной флагами, цветами и зелеными ветвями, сидело три человека. Лодка, в которой сидел Дэвид, подплывала поочередно к гостям, и Анна представляла его каждому в отдельности.

До тех пор пока они находились на реке, Дэвид чувствовал себя как дома, поскольку никто не мог поспорить с ним в мастерстве править веслом. Но когда они высадились на берег и Биго, де Пин и изящные, нарядные офицеры вышли навстречу гостям, Дэвид ощутил неловкость. Он так сильно отличался от этих изысканно одетых молодых людей и прекрасно разряженных дам, которые делали низкие реверансы интенданту, игриво опускали ресницы, улыбались, показывали ямочки на щеках и весело щебетали, между тем как молодой житель лесов стоял и безучастно смотрел на происходящее.

Биго, зоркий глаз которого заметил смятение своего протеже, явился к нему на помощь, и Анна готова была обнять его и расцеловать за такт и сочувствие.

Интендант прямиком подошел к Дэвиду и, положив одну руку на его плечо, протянул другую Анне Сен-Дени.

– Я требую себе это почетное место! – воскликнул он. – С Анной Сен-Дени по одну руку и с лейтенантом Роком – по другую. Разрешите вам представить лейтенанта Дэвида Рока, которому я обещал место в Генеральном штабе, когда он соблаговолит явиться в Квебек.

– Лейтенант! – в изумлении прошептал Пьер Ганьон.

В то же время он не переставал ласково сжимать пальцы Нэнси Лобиньер, которая уже заплела свои волосы и уложила узлом на своей прелестной головке.

– Посмотрите только на Дэвида, – прошептала Нэнси, ущипнув руку Пьера Ганьона. – У него ни кровинки в лице, а Анна, кажется, сейчас закричит от радости.

Несколько минут спустя, когда Биго остался с Анной и та со слезами на глазах стала благодарить его, он ответил ей полушутливым-полусерьезным тоном:

– Я надеюсь, что теперь вы будете больше любить меня… за мою доброту… как вы обещали.

– О! – прошептала Анна. – Я уже люблю вас!

Но внезапно она увидела, что в глазах интенданта загорелся странный огонек.

– Анна, – произнес он тихим, напряженным голосом, – я не думаю, чтобы это было грехом, если я открою вам чистую, святую тайну, которая таится у меня в душе. Я люблю Дэвида, и я что угодно сделаю для него… потому что… я люблю вас.

И с этими словами он ушел так поспешно, что девушка не успела ни ответить, ни шевельнуться, и сердце ее точно перестало биться в это мгновение.

Целую неделю не прекращались музыка, танцы и пение. Даже в дни Грондена в этом замке не видно было столько ярких красок и цветов, ибо в скором времени из Квебека прибыла большая лодка с новыми нарядами и костюмами для гостей. Вечером казалось, что сюда собрался весь цвет Канады, и Дэвид, наблюдавший, как безучастный зритель, за всем этим весельем, поник головой.

Он лишь изредка появлялся в Гронден-Мэнор, несмотря на постоянные просьбы Анны, и на нем всегда был один и тот же костюм из лосиной шкуры.

Однажды вечером, стоя в тени старой мельницы, погруженный в глубокое раздумье, Дэвид услышал возле себя чьи-то голоса. Юноша тотчас же узнал Пьера Ганьона и Нэнси Лобиньер, а несколько секунд спустя увидел Луизу Шарметт и одного молодого человека, сына богатого коммерсанта из Квебека. Все четверо прошли в нескольких шагах от юноши, и, прежде чем тот успел показаться, раздался голос мадемуазель Шарметт:

– Куда это девался молодой индеец Анны Сен-Дени? На него так забавно смотреть, что мне буквально недостает его. Видели вы, как он сегодня словно чурбан стоял одной ногой на моем платье, и в конце концов мне пришлось попросить его отпустить меня. Я не глядя чувствовала, как покраснела из-за него Анна…

– Я как раз передавал ей чашку чая, – поддержал ее сын коммерсанта, – и отвернулся, чтобы она не видела моего смеха.

– Как это мило с вашей стороны, Филипп! – послышался голос Нэнси Лобиньер, звучавший с едкой иронией.

– Удивительно мило! – прошипел сквозь зубы Пьер Ганьон.

– Бедная Анна, – продолжила острая на язычок Луиза Шарметт. – Что она станет делать в Квебеке с этим деревенским простофилей, который будет вечно плестись за нею? Не понимаю, о чем думает месье Биго, пытаясь сделать из него джентльмена!

– Я бы просила вас, Луиза, оставить ваши шпильки для кого-нибудь другого, – холодно заявила Нэнси Лобиньер и, взяв Пьера Ганьона под руку, повернулась к поместью. – Дэвид Рок – мой друг, и я его очень люблю, а потому меня нисколько не удивляет, что Анна Сен-Дени такого высокого мнения о нем.

– Браво! – захлопал в ладоши Пьер Ганьон.

И с этой минуты Нэнси Лобиньер стала для Дэвида Рока самым дорогим существом после матери, Анны и Черного Охотника.

Наступил наконец день, когда гости из Квебека стали готовиться в обратный путь – и вместе с ними также Биго со своей свитой. Дэвид вдали от всех попрощался со своей возлюбленной, которая должна была поехать вместе с остальными, и, судя по спокойному выражению его лица, никто не догадался бы, какой холод царил у него на душе.

Нэнси Лобиньер улучила минуту и, нежно глядя на молодого охотника, сказала:

– Я рада, что вы в скором времени будете с нами, Дэвид, и хотела бы, чтобы после Анны вы думали обо мне. Я почту за величайшее счастье, если вы удостоите навестить меня в Квебеке. Поверьте…

– Вполне верю, – ответил Дэвид. – Я стоял в тени старой мельницы в тот вечер, когда мадемуазель Шарметт насмехалась надо мной, и слышал ваш ответ. Я верю, что вы мой друг, и буду счастлив, если когда-нибудь сумею быть вам полезен, мадемуазель.

– Скажите «Нэнси», – поправила его девушка. – По имени меня называют только несколько самых близких и дорогих друзей. И клянусь вам, что никто отныне не будет моим другом, если он не будет также и вашим.

– Вы очень добры ко мне, – ответил юноша.

– Вы обещаете навестить меня, когда будете в Квебеке?

– Уверяю вас, что после Анны мне никого не захочется так сильно увидеть, как вас.

Глаза Нэнси Лобиньер заблестели, и она опустила ресницы.

– До свиданья, Дэвид!

– До свиданья…

– Ну скажите «Нэнси». Ведь вы уже почти сказали.

– До свиданья, Нэнси, – сказал Дэвид, – и спасибо за все.

В скором времени все уже сидели в лодках, и последней заняла свое место Анна, которая вырвалась из объятий старого отца и на виду у всех обняла Дэвида и дважды поцеловала его.

Полчаса спустя Дэвид стоял на холме среди сумаха, где обычно происходили его свидания с Анной, и смотрел на лодки, которые уже скрывались вдали. На сердце у него было тяжело, необоримая тоска одолевала его. А со стороны лодок доносились веселые звуки песни.

Глава XII

Вести быстро неслись по лесам поздней осенью 1754 года.

По тропинкам лесной чащи и по рекам спешили гонцы, белые и краснокожие, а порой, казалось, сам ветер передает об удивительных событиях в Канаде.

Черный Охотник вернулся из Монреаля и принес известие о торжестве французского оружия. Вашингтон сдался у форта Несессити, Вилье[19] одержал победу у форта Дюкен, и теперь ни один английский флаг не развевался больше за Аллеганскими горами. А Селорон де Бленвиль[20] закончил свое изумительное дело: вдоль границ французских владений на равном расстоянии друг от друга были прибиты к деревьям металлические дощечки, на которых красовался щит Франции. Французское оружие и умение обращаться с индейцами одержали победу вдоль реки Огайо и на равнинах!

В английских колониях в это время Динвидди[21] буквально выходил из себя, так как ассамблея квакеров не желала оказывать сопротивление неприятелю на севере и на западе. Политика британских губернаторов приводила к тому, что все больше индейских племен отказывалось им служить; несмотря на то что в колониях проживало полтора миллиона англичан и лишь семьдесят тысяч французов, Динвидди не переставал требовать помощи из Англии.

В ответ на его призыв Англия отправила генерала Брэддока.

Эти вести горячо занимали Дэвида Рока и вызывали в нем все больший трепет, по мере того как приближался день отъезда в Квебек. Он подробно написал Анне обо всем, что происходило на Юге, и о том, что говорилось на реке Ришелье, и через десять дней получил ее ответ.

То, о чем ты пишешь, так ничтожно по сравнению с теми великими событиями, которые должны вскоре разыграться в истории Новой Франции, – писала она. – И когда эти страницы истории начнут разворачиваться, я бы хотела, чтобы ты был готов занять достойное тебя место. Я уверена, что у тебя нет никаких резонов дольше откладывать поездку в Квебек.

Она также писала, что ему, наверное, приятно будет узнать, что интендант дважды возил ее кататься по дороге Сентфуа вместе с прелестной мадам де Лери и ее супругом и что он оказывает ей исключительные почести, когда бы они ни встретились.

Здесь все говорят о том, что король собирается послать армию в Новую Францию и во главе ее будет стоять один из величайших генералов в мире, – заканчивала она письмо. – И я хотела бы, чтобы к тому времени, когда он прибудет, мой Дэвид находился уже в Квебеке.

– Анна совершенно права, мой мальчик, – сказал Черный Охотник. – Пора тебе в путь. Интендант действительно обратил на тебя внимание. Чем лучше ты будешь подготовлен, тем более достойный пост ты займешь во французской армии. Я тоже решил идти в Квебек вместе с тобой, а оттуда через Шодьер отправлюсь к английским колониям.

Глаза юноши загорелись радостным огнем, когда он услышал, что Черный Охотник будет сопровождать его. Но почти тотчас же его взор затуманился, радость уступила место разочарованию и страху.

– Я надеялся, что вы останетесь возле моей матери, – сказал Дэвид.

Черный Охотник нежно положил руку ему на плечо и ответил:

– Ты можешь быть спокоен, Дэвид. Хотя меня здесь не будет, твоя мать останется под надежной защитой. Она ни минуты не проведет одна, даже когда мы с тобой окажемся на расстоянии многих миль отсюда.

– Вы хотите сказать, что те четыре делавара, которые пришли навестить нашего Козебоя, останутся здесь?

Черный Охотник утвердительно кивнул:

– Да, они останутся здесь. Каждый из них верен мне по гроб жизни, а в храбрости они не уступят пантерам. Твоя мать уже знает, что они поселятся здесь, а сегодня утром я сообщил об этом старому барону, и он тоже позаботится о ней – так что тебе совершенно не о чем беспокоиться.

– А вы… вы тоже хотите, чтобы я уехал?

– Я полагаю, что так будет лучше для тебя, – тихо ответил Питер Джоэль. – Хотя не скрываю, что у меня на сердце, как и на сердце твоей матери, будет пусто после твоего отъезда.

– Почему вы хотите, чтобы я поехал в Квебек? – спросил Дэвид. – Почему вы все на этом настаиваете, когда все, что мне дорого, остается здесь? Меня нисколько не влечет та слава, которую мне сулят, я даже боюсь тех обещаний, которые надавал мне интендант. Я хочу остаться в этих лесах и защищать их от англичан и их жестоких союзников, если они осмелятся прийти сюда.

– Твоя речь передает лишь часть того, к чему стремится твое сердце, Дэвид. И весьма незначительную. Ты больше всего на свете хочешь быть с Анной.

Дэвид опустил голову и тихо произнес:

– Это правда.

– И ради Анны ты должен поехать в Квебек, – продолжил Черный Охотник с такой нежностью в голосе, что Дэвиду, который стоял, опустив взгляд, показалось, что с ним говорит его мать. – Город завладел помыслами Анны, в ней живет сильное желание остаться там; впрочем, оно так же естественно, как твоя любовь к здешним лесам. Когда-нибудь ты привезешь ее обратно сюда. Ты должен победить! Достигнуть того, о чем говорила тебе Анна, и тогда она сама захочет вернуться в Гронден-Мэнор. Ты понял меня, Дэвид? Ты согласен со мной?

– Я много думал в последнее время, и порой меня охватывал страх. Но теперь мне все ясно. Вы действительно правы.

– И ты будешь сражаться, сражаться как мужчина, с честью и силой, пока не привезешь ее домой?

– Да.

– И не позволишь городу нанести тебе поражение?

– Никогда.

– И всегда будешь хранить в душе ту чистоту, которая составляет часть наших лесов?

– Да, всегда.

– Тогда поезжай с Богом, мой мальчик, и наступит день, когда Анна Сен-Дени вернется сюда вместе с тобой.

Серый ноябрь 1754 года тяжело повис над Новой Францией, словно зловещее знамение. Ни разу в продолжение всего месяца не показалось в небе солнце, не выпадал и снег, который несколько оживил бы серую мрачную землю.

Среди холода и мрака неслась лодка, в которой Дэвид и Черный Охотник спешили по реке Ришелье по направлению к Квебеку. На второй день плавания они вошли в реку Святого Лаврентия, где она расширяется среди островов озера Святого Петра. На третий – миновали Николет, и вдали показались богатые владения могущественных баронов, населявших земли между тремя реками и Квебеком.

Четвертый день был еще мрачнее предыдущих, и, казалось, сплошная тяжелая серая мгла облекала всю землю. Сумерки уже надвигались, когда Черный Охотник устремил лодку к берегу близ леса Силлери. Здесь он сказал Дэвиду, что дальше сопровождать его не будет.

Час спустя Дэвид в одиночестве направлялся к городу на скале, неся на спине котомку со всем своим имуществом и зажав в руке длинную винтовку. Пройдя несколько сот шагов по тропе, которую в течение многих десятков лет утаптывали бароны, вассалы и воины Новой Франции, Дэвид увидел перед собой большой город.

Ночь быстро опускалась, и молодой охотник ускорил шаг. Напрягая зрение, он пронизывал сумерки глазами и, забыв обо всем на свете, думал только о своей Анне. Вскоре его приветствовали освещенные окна, и через некоторое время он очутился в Нижнем городе. В это время на улицах было уже мало народу, и когда Дэвид Рок проходил по опустевшим переулкам, эта безлюдность невольно напоминала ему о родных лесах.

Зато позади, за окнами, затянутыми занавесками, он мог видеть уютный, мягкий свет, слышать веселый смех и песни, голоса детей. Внезапно до его слуха донеслись слова ночного сторожа, обходившего город:

– Шесть часов, все благополучно! Мир и закон царят в городе во имя короля и народа!

Дэвид направился к тому месту, откуда доносился голос, и когда он поравнялся со сторожем, последний поднял фонарь и посмотрел ему в лицо:

– Здравствуй, брат! Длинная винтовка и полный мешок – откуда ты, из форта или с поста?

– С реки Ришелье, – ответил Дэвид.

– О, в таком случае да пребудет с тобой Бог, ты мужчина! – ответил блюститель покоя и порядка и пошел своим путем.

Продвигаясь вглубь города, юноша вышел на площадь, где раздавались веселые голоса и громкий смех. Это была площадь Нотр-Дам-де-Виктуар, и здесь собралась большая шумная толпа. По трем сторонам площади горели высокие фонари, а на небольшом бугре был разложен яркий костер. И при этом зловещем свете молодой охотник увидел невысокий помост, вокруг которого находилось множество людей, на самом же помосте стояли на коленях друг против друга мужчина и женщина, а головы их были просунуты в огромные деревянные тиски.

Дэвид Рок в изумлении остановился и стал глядеть на это необычайное зрелище.

– Что здесь происходит? – спросил он у круглолицего юнца, который заливался безудержным смехом.

– Старуха Гарен украла серебряную ложку, а ее муж сплавил краденое. Вот они оба выставлены здесь на потеху. И должен вам сказать, они счастливо отделались, ибо ложка была украдена из частного дома и по закону их могли бы обоих повесить.

Несколько поодаль от себя Дэвид Рок заметил небольшую компанию, державшуюся в стороне от толпы. Там стояли трое офицеров и с ними три нарядно одетые дамы в шелковых масках. Все они громко смеялись, и видно было, что зрелище доставляет им огромное удовольствие. Эта компания до такой степени напомнила юноше недавних гостей, которых он видел в Гронден-Мэнор, что он подошел ближе и стал внимательно их рассматривать. Один из офицеров, человек с высокомерным и тупым лицом, заметил его.

– Черт возьми, кто ты такой и чего тебе надо? – крикнул он.

Захваченный врасплох, Дэвид ответил:

– Я ищу монастырь Святой Урсулы. Я был бы вам очень признателен, если бы вы указали мне дорогу.

Офицер повернулся к нему спиной и обратился к своим дамам:

– Если бы я не боялся, что зловоние его крови отравит воздух, я бы проткнул его клинком за то, что он осмелился так глядеть на вас.

Дамы весело засмеялись.

Кипя от бешенства, Дэвид Рок сделал было шаг вперед, но в это время чья-то рука, сильная и твердая, дружески легла на его плечо.

– Обождите, мой друг, – услышал он тихий и ласковый голос. – Я вам покажу дорогу к монастырю.

И прежде чем Дэвид успел ответить обидчику, эта рука потащила его за собой и увела подальше от толпы.

– Если ваша кровь такая же гнилая, как кровь капитана Талона, я бы сказал, она никуда не годится, – продолжил тот же голос. – Я только недавно вернулся из Монреаля, где этот негодяй осушил все источники пороков. Он убил шесть человек и не задумываясь убьет еще одного, чтобы доставить удовольствие своим дамам, которые явились наслаждаться зрелищем. Меня зовут Пьер Кольбер, и каждый житель пограничных лесов – мой друг.

– Благодарю вас, – ответил Дэвид. – Меня зовут Дэвид Рок, и я живу в сеньории Сен-Дени на реке Ришелье.

– Бравые люди живут там, – сказал Пьер Кольбер. – Я торгую мехами, скупая их непосредственно у индейцев. Пойдемте со мной. Ночь темна, и для того, чтобы увидеть монастырь Святой Урсулы, нужно подняться на высокий холм.

Они пустились в путь. Когда по какой-то причине Пьер Кольбер снял шапку, Дэвид Рок заметил нечто такое, от чего возглас изумления сорвался с его губ. Над ухом торговца мехами начинался рубец, который шел вокруг всей головы; над шрамом не было ни малейшего признака ни волос, ни кожи.

– Знамение времени, мой друг, – сказал Пьер Кольбер, и его голубые глаза весело сверкнули. – Сенеки поймали меня двенадцать лет назад и сняли скальп, но этого оказалось недостаточно, чтобы меня убить. В былые дни я и сам не расставался с длинной винтовкой и потому рад каждому, кто является в Квебек из пограничных лесов. Полагаю, вы никогда раньше не были здесь?

– Никогда, – признался Дэвид.

– В таком случае позвольте вам сказать, молодой человек, что несколько необычно справляться о монастыре Святой Урсулы в такой час ночи.

– Я только хотел взглянуть на него, – ответил Дэвид, и лицо его залилось краской. – Там учится мадемуазель Сен-Дени – моя невеста.

– О! – произнес Пьер Кольбер, тяжело дыша, так как они уже начали подниматься в гору. – Вам знаком еще кто-нибудь в городе?

– Да, – ответил Дэвид Рок. – Я знаю интенданта Биго, маркиза Водрёя, Гюго де Пина, Пьера Ганьона и, наконец, мадемуазель Нэнси Лобиньер.

– Черт возьми! – тихо произнес Пьер Кольбер и как-то странно посмотрел на юношу. – В таком случае ваши друзья находятся там. – Он указал на дворец, во много раз превышавший Гронден-Мэнор; его окна ярко горели в глубоких сумерках. – Сегодня понедельник, и там заседает Верховный совет. Это губернаторский замок, обитель вице-королей Канады. Сейчас там находится маркиз Дюкен, по его правую руку сидит епископ, по левую – интендант, а вокруг множество советников, каждый занимает свое место по старшинству. Не собираетесь ли вы нанести им сегодня визит?

– Нет, – ответил Дэвид Рок, не замечая подозрительной интонации в голосе спутника. – Сегодня я не стану их беспокоить.

Пьер Кольбер посмотрел на молодого человека, разинув рот от изумления.

– Убей меня бог! – воскликнул он. – Вашей выдержки хватило бы на десятерых лесных жителей с реки Ришелье! Пойдемте дальше. Монастырь Святой Урсулы расположен там, а я живу неподалеку, на Рю-де-Повр. Я пригласил бы вас разделить со мной трапезу, но сомневаюсь, что друг губернаторов и интендантов короля захочет иметь дело с простым смертным вроде меня.

– Вы ошибаетесь, я буду счастлив принять ваше приглашение, – с улыбкой ответил Дэвид, догадываясь наконец, что его проводник сомневается в правдивости его слов.

– В таком случае вы идете?

– Если только вы будете снисходительны к такому лжецу, каким я вам кажусь.

– Вы мне уже нравитесь! – воскликнул Пьер Кольбер. – Я готов поклясться, что у вас найдется много о чем рассказать, даже больше, чем у меня. Но вот и монастырь, в котором живет ваша возлюбленная.

Дэвид Рок почувствовал, что какой-то комок подкатил к его горлу, и он с трудом проговорил:

– Не можете ли вы мне указать, где находится монастырская школа, месье?

– Там, – ответил Кольбер, – где виднеется свет. Обождите-ка минутку! В темноте кто-то движется… Я вижу двух слуг с фонарями… А в глубине справа стоит экипаж. Ха! Юбка и сабля! Чей-то приятный голос… Очевидно, за кем-то послали по приказу власть имущих… Если только это не бегство!

Как раз в этот момент один из слуг поднял фонарь, и при тусклом свете Дэвид Рок различил лица людей, занимавших места в экипаже. Юноша издал приглушенный крик, и почти одновременно слова Пьера Кольбера подтвердили, что глаза не обманули его.

– Месье Биго! Интендант Новой Франции собственной персоной, разрази меня гром! И с ним…

– …мадемуазель Сен-Дени, – закончил за него Дэвид Рок совершенно спокойным голосом. Но на душе у него был лед. – Месье, – продолжил он, – вы были очень добры ко мне. Я хочу просить у вас еще об одной милости. Вполне возможно, что мне все же придется нанести сегодня визит во дворец интенданта. Но сейчас я прошу об одном: укажите мне путь к дому Нэнси Лобиньер!

Глава XIII

Пьер Кольбер ничего не ответил и повел юношу по дороге, спускавшейся вниз. Вскоре он круто завернул на улицу Святого Людовика и остановился на углу.

– Дальше я вас провожать не буду, – сказал он. – Отсчитайте десятый дом слева – в нем живет Нэнси Лобиньер. Только смотрите не ошибитесь и не попадите в одиннадцатый – там живет красотка Анжелика де Пин, жена человека, которого вы, кажется, знаете; она же chére amie[22] интенданта. Между прочим, тоже получила воспитание в школе монастыря Святой Урсулы. Очевидно, наш уважаемый мэр де Пин у себя дома! Когда вы закончите свои дела и все еще будете нуждаться в теплой постели и сытном ужине, спросите у кого угодно, где живет Пьер Кольбер. Мой дом стоит неподалеку от статуи Иоанна Крестителя. Если вы не придете сегодня, но вам понадобится друг завтра, то вспомните, что я когда-то был оскальпирован сенеками и навсегда сохранил в своем сердце уголок для «длинных винтовок». Доброй ночи, друг Дэвид.

– Доброй ночи, Пьер Кольбер!

Юноша повернул обратно и снова направился к площади Нотр-Дам-де-Виктуар. Прокладывая путь сквозь туман и слякоть, он не переставал спрашивать себя, куда могла ехать Анна в такой поздний час в обществе интенданта. Как это возможно, что, вопреки строгим правилам монастырской школы (как Анна сама неоднократно рассказывала), ей разрешили ночью выйти из монастыря? И что означали слова Пьера Кольбера «по приказу власть имущих»?

Внезапно Дэвид Рок услышал позади скрип колес. Он быстро обернулся и узнал экипаж, в который незадолго перед этим Биго помогал сесть Анне Сен-Дени. Экипаж остановился, кучер соскочил и открыл дверцу; оттуда, гремя саблями, вышли двое мужчин – Анны с ними не было!

Юноша крепко зажал винтовку в руке и, не обращая внимания на окрик часового, направился прямиком к двери, за которой скрылись люди.

– Полегче, garçon![23] – крикнул часовой, загораживая ему путь. – Куда ты так спешишь? И зачем тебе винтовка у губернаторского дома?

– Я только что пришел с реки Ришелье, и мне нужно немедленно увидеть интенданта. Я хотел бы знать, дома ли он.

– А если даже так – тебе что до этого? Ну-ка, проваливай живее!

– Но если он здесь и мадемуазель Сен-Дени с ним…

Но часовой не дал ему докончить:

– Вряд ли месье Биго пригласил мадемуазель, кем бы она ни была, на заседание Верховного совета. Но теперь я понимаю, почему его так долго не было, ха-ха-ха! Ну что же, пожелаем ему счастья. А теперь шевели ногами: тридцать секунд – максимальный срок, на который разрешается останавливаться прохожим у ворот этого дома.

Дэвид Рок не стал вступать в пререкания. Сердце его ныло от тупой боли, а кровь бурлила в жилах. Он бродил по городу во мраке, слушая, как сторож выкликает часы. Он снова прошел мимо монастыря, но там уже погасли все огни. Юноша лишь крепко сжал губы.

Внезапно молодой охотник принял какое-то решение и через несколько минут уже снова находился на углу улицы Святого Людовика, где лишь недавно распрощался с Пьером Кольбером. Он тотчас принялся отсчитывать дома по левую руку от себя и остановился возле десятого.

Это было большое красивое здание с высоким крыльцом, стоявшее несколько в стороне от улицы. Над дверью горел большой фонарь, освещавший почти половину фасада. Дэвид Рок услышал голоса, доносившиеся изнутри, и в его сердце взыграла надежда. Голоса эти принадлежали Нэнси Лобиньер, Луизе Шарметт и какому-то мужчине. Возможно, что Биго именно сюда проводил Анну, подумал юноша.

Молодой человек быстро взбежал по ступенькам крыльца, и как раз в эту минуту дверь отворилась, и оттуда вышли три дамы в сопровождении трех кавалеров. Дверь затворилась за ними раньше, чем кто-либо успел заметить Дэвида. Последний стоял белый, как привидение, при тусклом свете фонаря, совершенно неподвижно, словно изваяние. Анны в компании не было!

В мужчинах он тотчас же узнал офицеров, которых встретил раньше на площади; среди них стояла Нэнси Лобиньер под руку с капитаном Жаном Талоном. Девушка вдруг заметила его и, испустив радостный крик, оставила капитана и подбежала к Дэвиду Року. Ее глаза сверкали, а на прелестном личике светилась радостная улыбка – такую Дэвид надеялся увидеть на лице своей возлюбленной. Нэнси схватила его руку обеими руками, затянутыми в перчатки, и крепко пожала ее. Присутствовавшие глядели с изумлением на эту сцену, за исключением капитана Талона, смуглое лицо которого еще больше потемнело.

– Дэвид! – воскликнула Нэнси. – Дэвид Рок! Это вы? Вы снились мне прошлой ночью, и целый день я не переставала думать о вас! О, как я рада, что вы пришли! Что вы сдержали обещание! И подумать только: еще одна минута – и я ушла бы из дому!

Нэнси порывисто повернулась к своим друзьям:

– Это Дэвид Рок. Лейтенант Дэвид Рок, о котором я вам столько рассказывала.

Она поочередно назвала пять имен своих спутников, но Дэвид запомнил лишь одно из них – капитан Жан Талон.

Последний криво усмехнулся и с ехидной улыбкой, которую подметил только Дэвид, спросил:

– Лейтенант Рок? А какого полка, разрешите узнать?

– О, – ответила за него Нэнси Лобиньер, – это пока наш маленький секрет. А вы, капитан, должны сегодня простить меня: лейтенант Рок – мой долгожданный гость, и я горю желанием узнать вести, которые он принес с реки Ришелье. Дорогой Дэвид, я сейчас же отведу вас к себе и устрою как можно уютнее.

Капитан Талон что-то злобно промычал сквозь зубы, а Дэвид Рок, открыто усмехаясь, посмотрел на него и сказал:

– Мне искренне жаль, Нэнси, что вы лишаете капитана Талона вашего общества.

– Капитан должен простить меня, – повторила Нэнси решительным тоном. Затем она опять повернулась к Дэвиду. – Ваши руки холодны как лед, вы насквозь пропитаны этим противным туманом и, наверное, сильно устали. Как глупо с моей стороны, что я стою здесь, когда давно уже должна была отвести вас к камину!

И, не теряя ни секунды, Нэнси Лобиньер постучала молоточком в дверь, которая быстро открылась перед ней; еще раз извинившись перед друзьями, девушка повела своего гостя наверх.

Не давая Дэвиду опомниться, Нэнси усадила его в глубокое мягкое кресло у камина, в котором горели огромные смолистые поленья. В комнату вошли два негра; один взял у молодого охотника шляпу и котомку, а другому Нэнси отдала свою собственную накидку, шляпу и перчатки. Когда слуги вышли, она подошла к юноше и протянула ему обе руки:

– О Дэвид, как я рада, что вы пришли! Так рада, что если бы не Анна, то я, пожалуй, расцеловала бы вас. И возможно, что я так и сделаю, если только вы не будете против.

И прежде чем юноша успел ответить, Нэнси быстро поднялась на цыпочки и вытянула свои губки. Это случилось так неожиданно и так заманчиво выглядел румяный ротик красотки, что Дэвид поцеловал его. Он не отказался бы от этого поцелуя, даже если бы ему грозила смерть!

– Я дала себе слово, что сделаю это, Дэвид Рок! – воскликнула Нэнси, и прелестное личико ее залилось румянцем. – Я должна была – после того, что мне снилось прошлой ночью. Но могу вас уверить, что, кроме вас, меня целовал только один человек. Вы, наверное, разочарованы во мне, Дэвид, или шокированы, а может быть, даже огорчены моим поступком?

– Я бы не отказался от этого поцелуя ни за какие блага!

Он с удивлением отдавал себе отчет в том, что с полным спокойствием смотрит в прекрасные глаза Нэнси Лобиньер, говорит с ней твердым и уверенным голосом. Только теперь Нэнси обратила внимание на особенное выражение его лица. Сильная тревога отразилась в ее глазах, когда она снова заговорила:

– Дэвид, я уверена, что у вас есть что мне рассказать. Давайте придвинем оба кресла поближе к камину, пока нам готовят ужин. И пожалуйста, начните с самого начала – с милой Мэри Рок, старого барона, Черного Охотника и забавного, умного старого мельника Фонблэ – и не скрывайте ничего, иначе я сама прочту в ваших глазах то, что останется недосказанным.

– Зачем вы меня поцеловали? – спросил внезапно юноша.

– Потому что вы мне нравитесь, Дэвид! – спокойно ответила Нэнси.

Она сидела, опершись подбородком о ладонь, и пристально глядела в огонь.

– А не потому, что вы… чувствуете жалость ко мне? Не потому, что я деревенский простофиля, как говорила про меня мадемуазель Шарметт?

– Вы самый мужественный человек на свете, Дэвид, за исключением лишь одного – Питера Джоэля, Черного Охотника.

– Вы знаете его? – воскликнул юноша и чуть не вскочил с места.

– Я очень люблю вашу мать, Дэвид, и мне кажется, она меня тоже немного полюбила. Она сумела заглянуть мне в сердце глубже, чем кто-либо другой; возможно, поэтому я вас и поцеловала. Вы мне стали очень близки благодаря вашей матери, Мэри Рок. Она поведала мне историю Черного Охотника, и я люблю его за все то, что он сделал и делает.

Услышав ее слова, молодой охотник вдруг захотел прижаться лицом к золотистой головке девушки.

– Как жаль, что Анна совершенно иначе думает об этом, – сказал он. – Она боится его, не доверяет ему и даже ненавидит.

– А между тем она должна была бы полюбить его ради вас! – удивилась Нэнси Лобиньер. – Четырнадцать дней и ночей он шел через лес, неся вас на руках…

Девушка слегка вздрогнула и умолкла. Внезапно она подняла глаза на юношу и заметила его пылкий взгляд.

– Но вы мне еще не рассказали всех новостей, Дэвид, – заметила она с улыбкой. – Пожалуйста, начните скорее и не пропускайте ни одной детали. Я хочу знать все, что случилось с вами до той минуты, когда вы дошли до моей двери.

Мало-помалу Дэвид начал согреваться телом и душой. Оставшись наедине с молодым охотником, Нэнси Лобиньер смогла раскрыть ему свое сердце и стать юноше другом – словно они были знакомы уже много лет. Если она и заслужила репутацию кокетки, то ее искренность и врожденная доброта заставили Дэвида забыть этот маленький недостаток. Ее красота давала обильную пищу ревнивым и завистливым языкам, однако Дэвид решил не верить сплетням. То обстоятельство, что она стояла, опираясь на руку капитана Талона, нисколько не умаляло ее достоинства, а поцелуй, которым она наградила Дэвида Рока, не внушал ни малейшего подозрения. У юноши было такое ощущение, словно он нашел надежное пристанище.

Он не стал рассказывать ни о своем приходе в Квебек, ни про неожиданную встречу с Анной, а начал, как просила Нэнси, с Гронден-Мэнор. В лице девушки отражались его собственные переживания, по мере того как он рассказывал. Ее сочувствие и умение быстро вникать в суть дела вселяли радость в его сердце; чувство разочарования, которое охватило недавно юношу, понемногу стало испаряться.

Только однажды Нэнси Лобиньер прервала его и достала письмо от его матери.

Что-то в моей душе подсказывает мне, что Вы, так хорошо знакомая с Квебеком, не оставите без внимания моего мальчика и присмотрите за тем, чтобы с ним ничего не приключилось. Вы старше Анны и сумеете стать поддержкой для Дэвида, если захотите…

– Вы теперь видите, Дэвид, что немного принадлежите и мне тоже, – сказала Нэнси. – У нас много общего с Анной: у меня тоже нет матери и я тоже ее не помню. Но зато я готова стать матерью для вас… и для Пьера Ганьона.

Дэвид рассказал ей про свою встречу и знакомство с Пьером Кольбером и о том, что случилось им увидеть у монастыря при свете фонаря.

– Куда могла Анна ехать в такой час с интендантом? – спросил он, закончив рассказ. – Я теперь упрекаю себя за то, что не окликнул их.

– Я вполне понимаю, почему вы этого не сделали, – медленно произнесла Нэнси, все еще глядя на огонь. – Все это довольно странно… Ночью, с Биго… Я не люблю его, Дэвид. Я открыто признаюсь в этом, несмотря на то что Пьер Ганьон надо мной смеется и не перестает твердить мне про золотые горы, которые интендант сулит вам. Я не доверяю этому человеку. Но надо полагать, что у Анны была какая-то цель, если она согласилась поехать с ним в такой поздний час. Будем надеяться, что завтра мы узнаем об этом. Я нисколько в том не сомневаюсь.

Она долго сидела, не произнося ни слова, пока наконец с радостной улыбкой не повернулась к нему:

– Дэвид, я все это время кое-что скрывала от вас. Ждала, пока настанет подходящая минута, чтобы рассказать. Я знаю, что это будет неприятно вам. Я уже больше не пользуюсь доверием Анны. Мы с ней поссорились.

Дэвид в изумлении уставился на нее.

– Ссора произошла главным образом из-за Биго и… из-за вас, – продолжила Нэнси. – Я презираю Биго и не доверяю ему. Анна так безгранично верит ему, что во мне это вызывает возмущение. Я знаю, чтó этот человек представляет собой, а Анна считает его душой Новой Франции. Я откровенно сказала ей все, что я думаю, и она пришла в бешенство. Я посоветовала ей увезти вас обратно в Гронден-Мэнор, а она ответила, что во мне говорит ревность. Я пыталась уверить ее, что я лишь хочу видеть вас обоих счастливыми, но она крикнула, что я задалась целью разлучить вас и поэтому так бесстыдно распустила волосы в лодке. Я не выдержала и ответила, что в то время нисколько не думала о вас, а теперь, пожалуй, буду… Это совершенно вывело ее из себя.

Вот и все, Дэвид. Когда мы встречаемся, так нежно воркуем друг с другом, что, наверное, со стороны кажемся лучшими подружками. Но вот что странно: несмотря на то что мы с Анной как будто стали смертельными врагами, я люблю ее больше, чем когда-либо раньше, и убеждена, что и она любит меня. Все это довольно забавно; впрочем, я решила, что буду вам матерью, Дэвид, и намерена держаться своего.

Дэвид Рок не успел ответить на эти слова. В дверь постучали. Вошел черный слуга и подал Нэнси маленький конверт. Девушка быстро взглянула на него и протянула своему гостю.

– Это вам, Дэвид, – сказала она, и в ее голосе звучало изумление. – Вы меня простите, я удалюсь на несколько минут, пока вы будете читать; пойду узнаю, что с ужином.

Неуклюжими пальцами юноша вскрыл конверт и прочел:

Месье Рок! Я пишу для того, чтобы сказать Вам, как счастлива оттого, что Вы проводите Ваш первый вечер в Квебеке в обществе моего лучшего друга Нэнси Лобиньер. Если Вы улучите минутку, чтобы навестить меня, я буду рада сообщить Вам все, что думаю о Вас в связи с тем изумительным зрелищем, которое представилось нашим взорам, моему и месье Биго, когда мы проезжали мимо дома Лобиньер. Разрешите Вам посоветовать в следующий раз, когда Вы повторите Ваши поцелуи, не стоять у занавеса в освещенной комнате.

Анна Сен-Дени

Руки юноши бессильно опустились. Не успел он дать себе отчет в прочитанном, как в дверь снова постучали.

Глава XIV

То, что произошло в течение следующих минут, Дэвид воспринимал сквозь какую-то смутную дымку. У него было такое ощущение, словно ему нанесли страшный удар, который его оглушил. Тот факт, что Анна видела, как он целовал Нэнси Лобиньер; мысль о том, чтó означало для Анны это открытие; сознание, что теперь между ними разверзлась пропасть, – все это отняло у него способность говорить и логично мыслить.

Сперва он привстал, а потом снова опустился в глубокое кресло и вдруг заметил, что в одном конце комнаты стоит Нэнси Лобиньер, а в другом – Пьер Ганьон.

Несмотря на свое состояние, Дэвид отдавал себе отчет в том, что его друг Пьер сильно возбужден и чем-то встревожен; тем не менее он продолжал сидеть, не шевеля ни одним мускулом, все еще держа в руке письмо Анны Сен-Дени.

Нэнси протянула Пьеру обе руки так же приветливо, как раньше своему гостю с Ришелье. Радостная улыбка мелькнула было на ее губах, но внезапно она обратила внимание на выражение лица Пьера Ганьона.

Было очевидно, что он долго бежал. Дыхание с шумом вырывалось из его груди. Пуговицы его изящного кафтана не были застегнуты, на нем не было галстука, во взгляде сквозила растерянность.

– Где Дэвид? – гневно спросил он первым делом, обращаясь к Нэнси.

Нэнси указала ему на кресло, в котором сидел Дэвид Рок с выражением безнадежности на лице. Молодой охотник поднялся навстречу своему другу, и тот сразу подбежал к нему. Он заметил скомканный лист бумаги в руках Дэвида, и усмешка скривила его губы. Пьер протянул молодому охотнику другой листочек бумаги, на котором Дэвид прочел:

Дорогой Пьер! Я умираю. Приходите скорее к Анжеле Рошмонтье.

Анна Сен-Дени

Листочек выпал из рук Дэвида. Анна умирает! Кровь застыла в его жилах. Пьер поднял листок, взял из рук Дэвида второе письмо и отдал Нэнси Лобиньер. Та прочла сперва письмо к Дэвиду, затем послание к Пьеру, и, к великому ужасу, негодованию и изумлению обоих молодых людей, весело рассмеялась.

– От чего она умирает, Пьер? – спросила она.

– От разбитого сердца! – бешеным голосом крикнул тот. – Когда я пришел к ней, она тотчас же отправила меня перехватить гонца, с которым послала это письмо Дэвиду. Она раскаялась в своем поступке, как только гонец ушел. Анна – чудная девушка, вот что! А вы…

– Мне очень жаль, Пьер, – с ласковой улыбкой ответила Нэнси. – Но им не следовало заглядывать ко мне в окна. Да и каким образом Анна узнала, что это был именно Дэвид?

– Она видела его с вами в обществе капитана Талона и его друзей.

– О! И тогда Биго, конечно, остановился или, возможно, даже повернул назад, чтобы посмотреть, не случится ли что-нибудь интересное.

– Этого я не знаю. Анна мне толком ничего не рассказала. Она хочет скорее видеть Дэвида.

– Но он еще не ужинал, Пьер, – запротестовала Нэнси. – К тому же я хочу познакомить его с моим отцом, который должен прийти через полчаса. Что же касается Анны, то пусть она немножечко поплачет – это принесет ей пользу; слезы, я заметила, ей очень к лицу.

Нэнси, ласково улыбаясь, смотрела на Пьера Ганьона, который все еще был не в себе. Затем девушка повернулась к Дэвиду и взяла его холодные пальцы в свои теплые руки:

– Вы спешите, Дэвид? Хотите скорее увидеть Анну, не правда ли?

– Да, – ответил юноша. – Я должен идти.

– И вы на меня не злитесь?

В глазах Нэнси светился лукавый огонек.

– Вы – мой лучший друг, – ответил Дэвид. – Я только жалею…

В глазах Нэнси отразилось еще больше нежности, когда она убедилась, что ее гость не решается закончить фразу Что же касается Пьера, то она, казалось, совершенно забыла про него.

– Настанет день, Дэвид, когда вы не будете жалеть – ни о том, что поцеловали меня, ни о том, что Анна увидела нас в окне. В скором времени вы сами признаетесь мне, что рады этому. А пока что я хочу, чтобы вы безгранично верили мне, и помните также, что я сказала вам правду; до сих пор я не целовала ни одного мужчину – кроме одного.

Было очевидно, что последние два слова предназначались главным образом для ушей Пьера Ганьона.

– И эти два поцелуя, Дэвид, я не взяла бы назад, если бы даже могла. – Нэнси круто повернулась и воскликнула: – Милый Пьер!

Не обращая внимания на ярость, светившуюся в глазах последнего, она снова поднялась на цыпочки и быстро поцеловала его. В следующее мгновение Нэнси исчезла за дверью, и молодые люди услышали, что она беспечно поет какую-то песенку.

– Черт возьми! – сорвалось с уст Пьера Ганьона, и после этого вплоть до дома Анжелы Рошмонтье он не произнес ни одного слова.

Когда они подошли к освещенному строению, Пьер сказал:

– Теперь я оставлю тебя, Дэвид. Когда ты освободишься, Анжела пошлет кого-нибудь из слуг, чтобы показать тебе, где я живу.

И, даже не попрощавшись со своим другом, Пьер Ганьон повернул назад и скрылся.

Анжела Рошмонтье сама открыла дверь Дэвиду и сказала:

– Хорошо, что вы пришли. Я не знаю, что такое случилось с Анной, но, должно быть, что-то страшное. Я очень рада, что моих родителей нет дома, а то не обошлось бы без расспросов. Пройдите в мою спальню – она там.

В течение нескольких секунд Дэвид стоял перед дверью, за которой ждала его Анна, не в силах шевельнуться. Наконец он поднял руку и постучал – один раз, второй, третий… Никакого ответа. Только после четвертого стука изнутри послышался звук, походивший на заглушенные рыдания.

Юноша тихо открыл дверь и заглянул в комнату, в которой горели две свечи. Напротив у стены стояла кровать, покрытая белоснежным покрывалом, слева – маленький диванчик, обитый шелком. В середине комнаты красовалось огромное плюшевое кресло – в нем могли свободно поместиться два человека. И на полу перед креслом, положив голову на сиденье, лежала Анна Сен-Дени.

Дэвид Рок услышал ее рыдания, и только он вошел в комнату, как раздался тихий, надорванный голос:

– Он пришел, Анжела?

– Это не Анжела, Анна, – это я.

Девушка вскочила и, словно маленькая фурия, подбежала к нему.

– Вы?! – крикнула она. – Вы здесь? В спальне Анжелы? Как вы смели войти сюда, Дэвид Рок?

– Анжела сама послала меня сюда.

– Я не верю вам! – крикнула она. – Анжела не стала бы осквернять своей спальни вашим присутствием!

Ужас безнадежности придал духу несчастному молодому человеку, и он тихо произнес:

– Я искренне сожалею, Анна. Сожалею о том, что все так случилось. Сожалею, что приехал в Квебек и увидел вас ночью вместе с Биго… И сожалею о том, что так огорчил вас.

– Огорчили меня! – крикнула Анна, отбрасывая назад волосы. – Неужели вы думаете, Дэвид Рок, что вы могли бы огорчить меня? После того, как я узнала, кто вы такой! О, вы ошибаетесь, месье! Я не огорчена, дело вовсе не в этом!

Она подошла к нему почти вплотную и пылающими глазами посмотрела на него:

– Это унижение! Унижение от сознания, что Нэнси Лобиньер добилась того, чего ей хотелось, хотя она все время притворялась, будто все это лишь шутка! А теперь я рада, рада, рада тому, что она это сделала! Она доказала мне, какой вы низкий человек, вопреки всему тому, что мне хотелось о вас думать. О, это унижение! Оно меня с ума сводит! Что скажет Биго? Что скажут другие? Как я ненавижу ее! И вас я тоже ненавижу и никогда больше не хочу вас видеть!

А потом случилось самое неожиданное. Дэвиду казалось, что земля разверзлась у него под ногами. Анна кинулась на него с кулаками, и юноша закрыл глаза…

Но руки девушки не нанесли удара. Дэвид Рок почувствовал, что они обвили его шею и на груди у него лежит голова Анны; теперь девушка рыдала, уже не скрывая, что ее сердце разбито. К своему изумлению, он услышал:

– О, прости меня, Дэвид! Ради бога, прости! Нет, нет, нет! Я не ненавижу тебя! Я люблю тебя! И мне никакого дела нет до того, что скажут люди, пока ты мой! Но… Дэвид, дорогой, если ты действительно любишь Нэнси Лобиньер…

Дэвид Рок обрел наконец способность речи, и с уст его полились слова, которых девушка не слышала никогда раньше. Он и сам не знал, что такое говорил. Впоследствии не мог вспомнить ни одной фразы, ни одного слова. Прижавшись лицом к лицу Анны и крепко обняв ее, он без конца целовал ее, и сам плакал вместе с ней, и старался объяснить… Как он увидел ее ночью с Биго, как горечь закралась ему в сердце и наполнила душу отчаянием, как он нашел утешение в обществе Нэнси Лобиньер и, нисколько не колеблясь, поцеловал ее… И Анна Сен-Дени слушала и горячо целовала его.

Когда Анжела Рошмонтье подошла к двери и постучала, она долго не могла добиться ответа.

Ее родители должны с минуты на минуту вернуться домой, сказала она, а потому лучше Дэвиду уйти.

Анна всем телом прильнула к нему:

– Обещай мне, Дэвид, поклянись мне своей честью, что никогда больше не будешь целовать эту бесстыдную женщину! И никогда не станешь думать о ней.

– Да, да, обещаю, Анна, – ответил он и почти выбежал из комнаты.

Следом за ним из дома Рошмонтье вышел негр, чтобы проводить его в дом Пьера Ганьона, который жил неподалеку, на улице Святой Урсулы.

Лишь пройдя несколько шагов, Дэвид вдруг вспомнил, что забыл спросить у Анны о том, что главным образом занимало его: куда возил ее ночью интендант. Сама Анна ни словом не обмолвилась об этом.

Он постучался в дом Пьера Ганьона, дверь открыл слуга и отвел его в огромную гостиную.

Стоило лишь взглянуть на эту комнату, чтобы догадаться, что она принадлежит избалованному красавцу Пьеру Ганьону. Во-первых, все стены увешаны всякого рода пистолетами, до которых Пьер был большой любитель. Во-вторых, помещение дышало роскошью и уютом, без которых Пьер Ганьон не мог прожить ни дня.

Последний широкими шагами ходил по комнате, зажав в руке пистолет, и улыбка, с которой он встретил Дэвида Рока, напоминала скорее зловещую усмешку, чем приветствие друга. Дэвид еле узнал в нем того веселого, румяного и славного Пьера Ганьона с реки Ришелье.

Не обращая внимания на протянутую руку Дэвида, Пьер почти вплотную подошел к нему и прошипел:

– Так-так-так! Любовник Нэнси Лобиньер? Быстро, однако, вы умеете работать – вы, честные воины пограничных лесов! А мы оставались совершенно слепы ко всему, что происходило у нас под самым носом! Что вы скажете в свое оправдание? Я не могу вызвать вас на поединок, Дэвид Рок, и убить – из-за вашей матери. Но право же, мне следовало бы это сделать ради Анны Сен-Дени!

Дэвид Рок медленно опустил протянутую руку и сказал:

– Опомнись, Пьер! Все это ошибка. Я не…

– Ошибка! – прервал его Пьер, повышая голос. – Ошибка!

Он бешено швырнул пистолет на диван, стоявший в дальнем конце комнаты.

– Я боюсь держать этот пистолет в руках, чтобы не пустить в тебя пулю! Ошибка! Уж не ошибка ли, что ты целовал Нэнси Лобиньер? Что позволил себе такую низость по отношению к твоему другу! А она!.. Она только одного целовала так, как вас, месье Рок! Слыхали вы, что она сказала? Два любовника – и ты последний из них!

– Пьер! – крикнул Дэвид, лицо которого побелело как мел. Быстрым движением руки он схватил его за плечи. – Пьер, ты лжешь!

Он с силой отбросил его от себя шага на три, а потом скрестил руки на груди по манере индейцев и снова произнес:

– Ты лжешь!

Пьер Ганьон с разинутым ртом глядел на своего друга. Он стиснул зубы, и глаза его превратились в две щелки. Голосом, холодным как лед, он ответил:

– Я застрелил троих людей за меньшее оскорбление.

– Ну что ж, стреляй, если угодно, – спокойно ответил Дэвид Рок. – Но я все равно повторяю: ты лжешь.

Совершенно другой человек стоял теперь перед Пьером Ганьоном. Будь он на несколько лет старше, будь у него на голове белая прядь, его можно было бы принять за Черного Охотника.

– Я поцеловал Нэнси, – начал Дэвид, – потому, что она оказалась единственным моим другом в городе, который я уже начал ненавидеть. По прибытии в Квебек я первым делом направился к монастырю, несмотря на холод и слякоть. Познакомился с человеком по имени Пьер Кольбер, который меня проводил. И там я увидел, как Анна, весело смеясь, садилась в экипаж вместе с Биго. Найдя ее такой веселой и счастливой, я почувствовал, что со мной творится что-то необычайное. Я попросил Кольбера показать мне дом Лобиньер. Нэнси собиралась куда-то идти со своими друзьями, но все же она оказалась так добра, что пригласила меня в дом, дала отдохнуть и отогреться… И там это случилось. Вот и все. После моей матери и Анны на свете нет другой женщины, которую я любил бы так, как Нэнси Лобиньер. Она дважды защитила мое имя. И если в Квебеке живут ангелы, – с легкой иронией закончил Дэвид, – как ты мне неоднократно рассказывал, то Нэнси принадлежит к их числу. Я не позволю тебе оскорблять ее. Ты полагаешь, что она дурная женщина…

– Дурная женщина! – зарычал Пьер Ганьон. – Кто тебе сказал, что она дурная женщина? Уж не хочешь ли ты сказать, что я говорил это?

– Ты, во всяком случае, намекал!..

– Черта с два! – крикнул Пьер, проводя рукой по своим взлохмаченным волосам. – Оскорбить Нэнси Лобиньер! Да я бы скорее умер! Я убью первого, кто осмелится сказать что-нибудь против нее! Нэнси – ангел!

– Вот это я и стараюсь тебе втолковать, – сказал Дэвид.

– Она в двадцать раз красивее твоей Анны и в двадцать раз умнее ее. Но… она целовала тебя! Объясни мне, черт возьми, зачем она это делала?

– Я думаю, она меня пожалела, – ответил Дэвид.

Пьер Ганьон перестал шагать по комнате, и лицо его было спокойнее, когда он произнес:

– Пожалуй, ты прав. Действительно… И меня она, вероятно, тоже пожалела! Поцеловала и убежала, потому что ей было жаль меня. Но тебя она совсем не так целовала, если верить тому, что рассказывает Анна. Меня больше возмутило то, что Нэнси сказала про другого! Кто он такой? Где мне найти его?

– Я полагал, что она подразумевала тебя… после всего, что случилось, – предположил Дэвид.

– Меня! – Пьер Ганьон рассмеялся безнадежным смехом, а потом протянул руку Дэвиду. – Прости меня, Дэвид. Я выказал весьма мало гостеприимства по отношению к тебе. Но я буквально без ума от Нэнси. Я умру без нее. В течение двух лет я ползаю на коленях перед ней, и она ни разу не разрешила мне прикоснуться к ее губам, а теперь она вдруг целует тебя, отдавая другому то, чего я добивался в течение стольких недель. Я должен найти человека, о котором она говорила, и, клянусь, я убью его!

Он крепко сжал руку Дэвида и вдруг просветлел. Какая-то мысль озарила его.

– Возможно ли, что это капитан Талон? – воскликнул он. – Его считают лучшим стрелком в Новой Франции, и я с величайшим удовольствием всажу в него пулю.

– Исключено! – возмутился Дэвид Рок. – Я бы скорее поверил, что Нэнси полюбит гадюку.

– Тем не менее ты сам говоришь, что видел их вместе сегодня вечером.

– Да, как Анну с интендантом Биго, – парировал Дэвид.

– Но Анна ведь все тебе объяснила.

– Она ничего не объяснила мне, – вздохнул Дэвид, – и чем больше я думаю об этом, тем меньше мне нравится эта история.

Оба влюбленных безмолвно глядели друг на друга, и в эти мгновения их дружба стала крепче, чем когда-либо.

– Дэвид, мне искренне жаль, что я вел себя как дурак. Но ты напрасно тревожишься из-за Анны. Я готов поклясться, что у нее были все основания для того, чтобы покинуть ночью монастырь.

– Я с одинаковой уверенностью могу поклясться, что у Нэнси Лобиньер были основания для того, чтобы находиться в обществе капитана Талона… и целовать меня, – ответил тот.

Пьер сжал руки в кулаки и через некоторое время спросил:

– Скажи мне, что случилось, когда ты увиделся с Анной?

Дэвид Рок вкратце рассказал ему о своем бурном свидании с возлюбленной и к концу добавил:

– Ты, наверное, знаешь, что Нэнси и Анна поссорились?

– Знаю ли я! – воскликнул Пьер. – В последний месяц я служил у обеих козлом отпущения! Они мне буквально все нервы поистрепали. Одна из них ненавидит Биго и боится за тебя, другая верит ему так же, как себе, и безоговорочно доверяет всем его обещаниям. Одна смешивает интенданта с грязью, другая превозносит его до небес. Одна считает его проклятьем Новой Франции, другая смотрит на него как на великого патриота, который покроет нашу страну славой. Как же им не ссориться, тем более что между ними царит еще ревность, которая мне отнюдь не по душе.

– И кто же из них прав? – спросил Дэвид Рок, прикасаясь к руке Пьера.

Пьер некоторое время колебался, а потом ответил:

– И та и другая.

– Ты хочешь сказать…

– Интендант никогда не нарушает обещаний вроде того, что он дал тебе и Анне. Не знаю почему, но он, очевидно, очень расположен к тебе. Со временем Биго выведет тебя на путь богатства и славы. Таким образом, Анна вполне права. Но что касается всего остального, Нэнси гораздо ближе к истине. Биго и его клика овладели сердцем Новой Франции, которое бьется во дворце интендантства. Биго так умен и хитер, что смог увлечь на свою сторону половину народа. Я говорил тебе однажды, что считаю его самым порочным человеком в Квебеке, и мое мнение о нем ничуть не изменилось. И Нэнси это тоже известно. Но Анна Сен-Дени этого не знает. Она отказывается верить тому, что называет «постыдным вымыслом завистливых людей». Но это опять-таки не имеет ничего общего с твоей карьерой. Ты можешь быть вполне спокоен. Тогда как я… Теперь, когда я узнал, что Нэнси отдала предпочтение другому человеку…

– Ты так уверен в этом, Пьер?

– Так же, как в том, что Анна никогда не позволит интенданту или кому-либо другому себя поцеловать.

Эти слова, в которых сказывалась вся вера Пьера в чистоту Анны Сен-Дени, были для Дэвида ударом ножа в сердце.

Пьер Ганьон продолжил:

– Когда Нэнси Лобиньер сказала тебе, что она только одного человека целовала так, как тебя, ее слова предназначались мне. Я это чувствовал. А потом она насмешливо прикоснулась к моим губам, и все лишь потому…

– Почему? – спросил Дэвид, видя, что его друг колеблется.

– Все из-за моей никчемности, как она говорит, – почти простонал Пьер Ганьон. – Она уже два года твердит мне, что я приношу меньше пользы, чем чайки, которые носятся над скалами. Что я лентяй и бесполезный человек, потому так и жирею с каждым днем. Что я только думаю о роскоши и о себе самом. Что если бы все мужчины были такие неженки и так же страдали одышкой и отсутствием амбиций, как я, то англичане давно уже метлами повыгоняли бы нас из Канады! Все это было не так скверно, пока она не увидела тебя, – с этой минуты она буквально стала приходить в ярость, когда речь заходит о моем комфорте. Она не перестает попрекать меня тобою: вот, мол, каким должен быть мужчина! А тут она вдруг целует тебя и самым бесстыжим образом признается, что есть еще другой мужчина, которого она целовала!.. И… и… черт меня возьми! Я заставлю ее раскаяться во всем.

Лицо Пьера пылало. Видно было, что много диких мыслей копошится в его мозгу.

– Да! – крикнул он, и в голосе его зазвучала металлическая нотка. – Начиная с этой ночи старого Пьера Ганьона больше нет! Я научусь чему-нибудь более полезному, чем стрельба из пистолетов! Будь проклят Биго! К черту его шайку! И тем не менее я готов присоединиться к ним, лишь бы только избавиться от своего жира! Я отправлюсь вместе с тобой, Дэвид, в леса. Буду драться, займусь плаванием, бегом! Получу звание лейтенанта, хотя бы мне пришлось начать ради этого революцию! Начиная с этой минуты я вступаю на боевую тропу, чтобы добиться славы… и мести! Ты поможешь мне, Дэвид?

Пьер Ганьон отнюдь не разыгрывал комедию. Он весь горел. В несколько минут исчезла вся его женственность, он перестал быть безукоризненным денди, страстным любителем дуэли, проводившим все свое время в экипаже. В нем проснулся дух воинственных предков.

О таком Пьере Дэвид грезил с самого детства. Он не раз представлял себе, как его лучший друг будет биться рядом с ним, плечом к плечу, отстаивая права Новой Франции. В эту минуту Дэвид Рок совершенно забыл и про Биго, и про Нэнси, и даже про Анну.

Молодые люди крепко пожали друг другу руки. Улыбка озарила лицо Пьера, а в глазах Дэвида можно было прочесть его душевное ликование. Все еще пожимая руку Пьера, он заметил:

– Как счастлив был бы твой дедушка, если бы видел тебя в эту минуту. Я рад, что в тебе осталось несколько капель его крови, которая наконец проснулась.

Они не слышали, как в дверь, что вела на улицу, несколько раз громко постучались. Наконец Пьер отправился открыть ее, и, когда он вернулся, в его глазах прыгали веселые огоньки.

– Вы еще не ужинали, месье искатель приключений, – сказал он, – а вас никак не хотят оставить в покое. У дверей моего дома тебя ждет экипаж, и в нем человек. Экипаж принадлежит интенданту Новой Франции, а человек – сам Биго. Он собственной персоной явился, чтобы отвезти тебя во дворец. – И шепотом добавил: – Черт меня возьми! Что все это значит?

Глава XV

Франсуа Биго, тринадцатый и последний интендант Новой Франции, любимец короля и фаворит мадам Помпадур, никогда еще не верил так сильно в свою счастливую звезду, как в этот вечер – тринадцатого ноября 1754 года.

Многое случилось в последнее время, что показало, до какой степени велико его могущество. Облеченный по приказу короля огромной властью над департаментами юстиции, полиции, финансов и военного флота, Биго все же оставался одной ступенью ниже генерал-губернатора колоний – до тринадцатого ноября 1754 года. Но сегодня на заседании Верховного совета обнаружилась перемена, которая доказала превосходство его самодержавного правления и одновременно открыла первую страницу трагической истории, сулившей конец существованию Новой Франции.

В этот день король потерял целый континент – англичане одержали величайшую победу, и к тому же бескровную.

Биго победил в Верховном совете. Генерал-губернатор, маркиз Дюкен де Менвиль, был сброшен с пьедестала, на котором в течение многих лет возвышался над интендантом. В январе будущего года маркиз де Водрёй станет губернатором Новой Франции[24]. На этот пост его возведет он, Биго, и тем самым сделает своим орудием, чтобы с бо́льшим успехом и безнаказанностью грабить беззащитный народ.

Биго был человеком, обладавшим хитростью дьявола, совершенно незнакомым с понятием о совести. А Водрёй сидел от него по правую руку и пыхтел от сознания своей важности.

В ту ночь торжество интенданта не ограничивалось одним лишь достижением власти. Сегодня он находился во власти женских чар. Впервые в его жизни нашлась женщина, которая заставила его забыть про всех остальных любовниц. Эта ночь привела к нему Анну Сен-Дени как будто для того, чтобы вознаградить его за триумф над маркизом Дюкеном.

Такие мысли проносились в голове интенданта, пока он сидел в экипаже, дожидаясь Дэвида. Откинувшись на мягкие подушки, он тихо напевал про себя веселую мелодию и ждал свою жертву. Довольная улыбка мелькнула на его лице, когда он вспомнил забавное зрелище, которое пришлось ему наблюдать сегодня. Нетрудно будет заставить Анну поверить, когда наступит должный час.

Должный час!

Что значила теперь Новая Франция?.. А интендантство?.. И все остальное?..

Он рисовал в уме Анну, какой она была в ту минуту душевной паники, когда они увидели Дэвида Рока. Он и сейчас как будто ощущал трепет ее тела, когда, словно желая утешить девушку, осмелился на одно мгновение обвить рукой ее нежные плечи. Он не стал заходить слишком далеко. Нет, Биго ковал свою цепь звено за звеном. Он должен быть терпелив. Он будет обладать Анной целиком, без всяких оговорок, полнее, чем Анжеликой де Пин, Шарлоттой, Екатериной Луизбургской и всех прочих любовниц.

– Подумать только, что вы являетесь в Квебек в такую ужасную ночь! – воскликнул он, когда Дэвид спустился с крыльца. Выскочив из экипажа, Биго, великий интендант, могущественный сеньор, обнял молодого охотника и поцеловал его поцелуем Иуды. – Если бы я мог предположить, что вы явитесь сегодня, я отправил бы эскорт навстречу вам. И надо же – такое приключение! Наша бедная Анна была потрясена, но я нисколько не сомневаюсь, что вы завтра все уладите. Никогда не забывайте прикрывать ставни, Дэвид, когда вам случится быть в таком положении. Не забывайте, что вы уже не в лесу!

И интендант залился добродушным смехом. В его голосе не было ничего такого, что могло бы навести Дэвида на подозрение, – ничего, кроме дружеской шутки.

– Я хочу вам кое-что объяснить, – продолжил интендант. – Сегодня вечером я должен был встретиться с епископом, которого решил познакомить с нашей Анной, чтобы вы благодаря ей получили столь могущественного друга. И тот маленький дьявол, которого мы называем случаем, привел нас к дому мадемуазель Лобиньер в ту минуту, когда вы стояли рядом с ней на пороге в обществе ее друзей. Мне показалось, что маленькая мадемуазель Сен-Дени превратилась в ледяную фигуру. Придя в себя, она стала просить меня поехать назад, и мы вернулись как раз вовремя, чтобы захватить вас на месте преступления, – ха-ха-ха! – когда вы целовали Нэнси! Поверьте, я вам завидовал в эту минуту! Прелестная Нэнси, соперница Анны Сен-Дени по красоте и грации! Право же, вы счастливый любовник, Дэвид. Но ставни! Как же вы были так забывчивы?!

И Биго снова расхохотался.

– Я вовсе не намеревался наносить визит мадемуазель Лобиньер, – начал Дэвид, сердце которого радостно забилось, когда он услышал, зачем Анна в такой поздний час оставила монастырскую школу, чтобы ехать с интендантом. – Я…

– Понимаю, – прервал его Биго. – Конечно, вы не сделали этого намеренно. Но в результате Анна настояла на том, чтобы я немедленно отвез ее к подруге, мадемуазель Рошмонтье, у которой вы, наверное, найдете ее завтра утром.

– Я уже видел ее, – сказал Дэвид. – Она прислала за мной Пьера Ганьона.

– Черт возьми! – воскликнул Биго. – Ну и что же – она простила вас или разорвала на части?

– Я объяснил ей, как все это случилось, и, полагаю, она меня простила.

Биго ничего не сказал. Экипаж подъехал к дворцу, интендант вышел, Дэвид Рок последовал за ним. Они прошли через дверь, и тотчас же юноша услышал гул голосов. Здесь не было и намека на величие, какое рисовалось Дэвиду во дворце Новой Франции. Мрачные помещения скорее походили на тюрьму.

Юноша не догадывался, что под его ногами в самом деле расположены казематы, в которых томятся пленники, жертвы интенданта Биго[25]. Он слышал множество веселых голосов, доносившихся из комнат, а Биго, лукаво поглядывая на своего друга, радовался ошеломляющему впечатлению, которое произвела на него окружающая обстановка.

– Здесь – зал правосудия, – объяснил интендант. – Завтра, если захотите, вы сможете присутствовать при суде над преступником, которого наверняка ждет смерть.

Дэвид невольно вздрогнул. Ему вспомнились слова, навсегда запечатлевшиеся в его мозгу: «Сто ударов плетью по обнаженной спине».

А Биго между тем старался как можно сильнее ошеломить своего неопытного гостя. Они поднялись по нескольким ступенькам, Биго достал ключ, открыл какую-то дверь – и внезапно Дэвид очутился в роскошной комнате, увешанной картинами и гобеленами, с огромным камином, в котором ярко горели большие сосновые чурбаны. Из этой комнаты несколько дверей вело в другие, поменьше, и все были ярко освещены и так же роскошно убраны. Эти покои последний интендант Новой Франции всегда держал наготове, чтобы в любую минуту принять какую-нибудь из женщин, которые часто удостаивали его посещением.

До слуха юноши все отчетливее доносились звуки песен и смеха, на губах интенданта играла благодушная усмешка. Биго снял плащ и подал чернокожему слуге, который, как показалось Дэвиду, словно вырос из-под земли.

– Наконец-то мы дома, – сказал интендант, лениво потягиваясь и с удовольствием прислушиваясь к дождю, стучавшему по железной крыше. – Дьявольская ночь! Но здесь, право же, недурно, хотя и недостает приятного общества Нэнси Лобиньер и Анны Сен-Дени. Вы останетесь моим гостем до утра, и я постараюсь вознаградить вас за неприятные часы, которыми ознаменовался ваш приход. К тому же вам представится удобный случай познакомиться с людьми, которые со временем станут вашими верными друзьями, – если только вы не слишком устали с дороги и не слишком расстроены маленьким приключением.

– Ни то ни другое, – ответил Дэвид, с удовольствием отдаваясь чувству тепла и уюта.

Биго, к удивлению своему, заметил, что юноша не чувствует ни малейшего смущения и не обнаруживает признаков благоговейного ужаса в присутствии могущественного интенданта. Он не знал, что в душе Дэвид действительно был потрясен всем, что произошло с ним в тот день, но внешне не показывал своих переживаний и держался с интендантом как равный с равным. Черный Охотник на его месте вел бы себя точно так же.

Биго любил смелых людей – такие люди сильнее бьются лбом, когда падают с пьедестала, и их легче погубить.

Как бы невзначай интендант взял со стола, возле которого сидел, маленькую перчатку и стал играть ею, улыбаясь Дэвиду. Перчатка принадлежала женщине.

– Я сегодня представлю вас моему штабу, и отныне вы будете лейтенант Рок, – сказал он. – Наша маленькая дама не говорила о вашем повышении?

– Нет, – ответил Дэвид.

– Ну конечно, – со снисходительной усмешкой кивнул Биго. – Она была слишком расстроена, чтобы вспомнить о нем. Но документ о назначении находится при ней; он должным образом подписан, со всеми печатями, и я готов поклясться, что он будет передан вам вместе с букетом цветов!

Дэвид Рок склонил голову в знак благодарности; даже сейчас, несмотря на дрожь во всем теле, он ничем не выдал своих чувств «благодетелю».

– Из вас выйдет превосходный офицер, – продолжил интендант. – Вы завтра же начнете военное обучение. В нем не будет для вас ничего трудного, тем более что я назначил вам особого инструктора, капитана Робино. Официально вы произведены в офицеры на основании тех огромных услуг, которые мы надеемся получить от вас в будущем как от человека, превосходно знакомого с пограничными лесами. Мне лично вы очень нужны, и я бы не хотел, чтобы ваше военное образование откладывалось хотя бы на один день. Первым делом – портной, затем – знакомство с городом, потом – специальное обучение в течение двух часов с капитаном Робино, самым образцовым офицером в нашем гарнизоне. Как вам нравится такая программа?

– Я горю желанием скорее приступить к делу, – ответил Дэвид.

Биго кинул на стол перчатку, свернутую в клубок, и, казалось, немного задумался, пока его не заставил очнуться громкий хохот, донесшийся из глубины дворца.

– Да, Дэвид, – задумчиво произнес он. – Пожалуй, это самое удачное время. Лучше всего вам познакомиться с ними во время отдыха – с людьми, которые помогают мне править Новой Францией. Карты и немного вина – необходимо развлекаться после тягот государственных дел, и у нас вошло в обыкновение собираться здесь и за стаканчиком обмениваться слухами и новостями. Люди, которые вершат большие дела, тоже нуждаются в развлечениях, и вы вскоре сами убедитесь в этом в Квебеке.

Он встал и вышел из комнаты, пригласив юношу следовать за ним. Миновав два помещения, они очутились в огромной зале, где сидело множество офицеров, распивая вино и играя в карты. Дэвид не мог знать того, что здесь собрались самые бессовестные государственные преступники в истории человечества. Целая банда грабителей в крупном масштабе, люди, которые ради удовлетворения своих низких страстей обманывали страну, предпринимали смелые разбойничьи кампании, чтобы еще больше увеличить свои и без того огромные состояния.

Это были люди, готовые во всякое время нанести ножом удар в спину.

Люди, которые истощили Новую Францию, загубили цвет ее молодежи и привели процветающую страну к полному разорению, нищете и голоду, пока наконец ее жители не стали приветствовать англичан как своих освободителей.

Эти преступники во главе с Биго сумели далеко зайти в своей беззастенчивой игре на карте мира.

А между тем в Новой Франции никто и не догадывался об их предательстве.

Сам король был другом Биго, который и являлся для колоний символом Франции.

В комнате сидело человек двенадцать. Здесь не было той несравненной роскоши, которая характеризовала личные покои Биго. Ряд столов, кресел, несколько диванов, на стенах – редкие картины, ковры на полу. Все носило следы долголетнего пользования. Ковры были в пятнах. Столы и стулья – сильно потерты. Один диван был поломан, большой канделябр почти вылез из своих закреп в стене.

«Цвет Новой Франции» – так называл Биго свою банду. В этот вечер у него собрались известные в то время офицеры: Каде, Мерсье, Варен, Брер, Верго, Канон, Рюго, а также Водрёй, де Пин и капитан Робино, которые сидели отдельно в углу. К ним-то и направился Биго, с радостью отметивший, что его приказ был выполнен с изумительной быстротой и помощники не потеряли ни одной минуты.

Де Пин первый увидел приближение Биго и Дэвида и тотчас же направился им навстречу, выражая всем своим существом удивление и удовольствие. Он схватил обе руки Дэвида в свои и продолжал крепко пожимать их, пока не подошли Водрёй и капитан Робино. На маркизе был великолепный новый парик, и хотя он не выражал такого восторга при виде Дэвида, как де Пин, он тем не менее радостно приветствовал юношу.

Лишь Робино несколько озадачил Дэвида. Капитан улыбался, но было очевидно, что его улыбка вынужденная. Дэвиду показалось, что этот человек смотрит ему прямо в сердце. Капитан был невысокого роста, приблизительно средних лет, и на лице у него застыло выражение, какое можно иногда заметить у вечных неудачников. Лишь случайно несколько дней спустя Дэвид узнал, что Робино был последним отпрыском воинственного и славного рода, оказавшего неоценимые услуги Новой Франции.

– Вот это счастливое совпадение! – воскликнул де Пин. – Если бы не новый парик маркиза Водрёя, то мы вряд ли увидели бы вас сегодня. Маркизу не терпелось поскорее похвастаться своим новым приобретением.

Маркиз благодушно повернулся так, чтобы свет падал прямо на роскошный парик, ниспадавший волнами на плечи.

– Это английские волосы, Дэвид, – сказал он, и в голосе его звучала гордость. – Воображаю, как они чудесно выглядели на женских головках. Индейцы племени оттава прислали дюжину скальпов в подарок своим Белым Отцам. Но мне эти скальпы нужны больше, чем королю Луи, и я получил их благодаря тому, что обыграл нашего друга Биго в карты. Как вам нравится мой парик, юный друг?

– Подумать только – носить на голове женский скальп! – в ужасе воскликнул де Пин. – Лейтенант, какого вы мнения о тщеславии человека, который способен на подобную вещь? Носить женщину на руках – да, но волосы, срезанные с ее головы вместе с кожей!..

– Вы забываете, месье мэр, – невозмутимо парировал маркиз, – что в вашем собственном городе есть немало охотников за волосами, а также джентльменов, которые носят на голове «женские скальпы», как вы выражаетесь. Разве это не так, Робино?

– Совершенно верно, – согласился Робино сухим голосом.

Дэвид Рок провел языком по пересохшим губам.

– Скальпирование людей я считаю возмутительным преступлением, – сказал он. – Оно будет продолжаться до тех пор, пока наши губернаторы, как и английские, покупают человеческие волосы. Месье Водрёй, мне пришлось видеть скальпы французских женщин в форте Уильям Генри, и многие не уступали в красоте тому, что украшает вашу голову. Мне было бы очень неприятно думать о волосах французской женщины на голове англичанина.

Биго рассмеялся довольным смехом.

– Вы правы, лейтенант! – воскликнул он. – И вы тем более правы, что благодаря возмутительной неудаче я проиграл маркизу такое сокровище!

После этого Дэвид был представлен всем присутствующим в зале. Секретарю интенданта Дешено, лукавому человеку, доверенному всех любовных связей своего господина. Генеральному комиссару Каде, который успел награбить двадцать миллионов франков и который впоследствии частично расплатился за свои преступления в Бастилии. Генеральному казначею Эмберу, морскому контролеру Бреру и еще нескольким офицерам.

Дэвид видел перед собой блестящих джентльменов, приветствовавших его как собрата-офицера. Больше всего ему понравился Каде, тот самый Каде, который в скором времени должен был получить на девять лет договор поставки продуктов (по умопомрачительным ценам) для ста двадцати французских фортов и постов. Каде, этот архиплут всех времен, сумевший награбить еще больше, чем его господин – Биго! Как ни странно, он пользовался популярностью в народе – как в провинции, так и в городе. Этот человек обладал такой приятной внешностью, что, уплатив шесть миллионов франков штрафа и отбыв срок наказания в Бастилии, он был освобожден, после чего приобрел великолепное поместье во Франции, ссудил своей родине тринадцать миллионов франков, которые награбил у ее же правительства, и продолжал жить беспечно и преуспевая в той самой стране, которая во многом благодаря ему потеряла заокеанские колонии.

Он произвел на Дэвида впечатление великодушного, чистосердечного и открытого человека.

– Вы должны возможно чаще навещать меня, мой друг, – сказал Каде и ласково положил руку на плечо Дэвида. – Я люблю моих людей из пограничных лесов, а вы, наверное, так много знаете, что могли бы дать мне драгоценные сведения.

Де Пин еле сдержал саркастическую усмешку. Он великолепно знал, как Каде высасывает кровь из своих людей, которых так любит.

Час спустя Дэвид, уставший от дневных тревог и впечатлений, лежал в постели, подобной которой никогда в своей жизни не видел, и размышлял о переживаниях минувшего дня и ночи. Его последней мыслью было: «Я так сегодня и не поужинал!»

Глава XVI

Дэвид Рок проснулся рано и стал прислушиваться к перезвону колоколов. Он не знал, что этот звон служит лишь для того, чтобы известить жителей Квебека о предстоящей публичной экзекуции.

Первая мысль его была об Анне. У него было желание открыть окно, громко закричать ее имя и призвать к себе. Его Анна находилась неподалеку, трагедия прошлой ночи казалась ему малозначительной и ничтожной. Анна поняла его и, наверное, простила. И поймет еще лучше, когда узнает, что все, о чем он мечтал и надеялся, – это целовать только ее.

Капитан Робино пришел во дворец позавтракать вместе со своим будущим учеником. Дэвид не увидел в то утро ни Биго, ни кого-либо из его сподвижников. Зато Робино все больше ему нравился. Капитан не был болтлив, но то, что он рассказывал, было интересно.

После завтрака инструктор занялся туалетом юного лейтенанта, водил его к портному, к сапожнику, к ювелиру, к оружейнику и наконец предложил проводить к знаменитому мастеру, делавшему парики для самого маркиза Водрёя. Но Дэвид категорически отказался.

– До тех пор пока индейцы не сняли моего скальпа, я буду носить собственные волосы. И даже если я лишусь их, то все же удовлетворюсь голым черепом, как Пьер Кольбер.

Он обратил внимание, что Робино истратил на него уже целое состояние, и не преминул выразить свои опасения по этому поводу.

– Пусть это вас не беспокоит, – ответил Робино. – Биго позаботится о деньгах. У нас не регулярная армия, где каждый может позволить себе лишь то, что ему по карману. Здесь интендант и губернатор следят за тем, чтобы у джентльменов-офицеров ни в чем не было недостатка.

Закончив с покупками, Робино стал показывать Дэвиду цитадель и форты, и Дэвид впервые узнал о том, как укреплен этот город.

Несмотря на то что война между французами и англичанами официально не была объявлена, военные действия, выражавшиеся в нападениях и безжалостном истреблении, проводились уже давно. Квебек давно бурлил в подготовке к военным действиям и кровавой драме, которой суждено было изменить мировую историю[26].

По улицам шагали солдаты и офицеры. Даже гражданское население Квебека носило сабли. Яркие мундиры, сверкающее оружие и развевающиеся перья индейских вождей встречались на каждом шагу. Никогда еще город не был так богат, ибо огонь, меч и истребление в колониях означали богатство для города. Ни на один день не прекращались балы и званые обеды. Повсюду царила восточная роскошь, и в этот день, когда солнце выглянуло наконец после многих беспросветных дней, жизнь в городе кипела.

Дэвид Рок смотрел на батареи, охранявшие каждый уголок Квебека, на огромные двухтонные орудия, которые могли пустить ядро на полторы мили, на десятидюймовые мортиры, выбрасывавшие двухсотфунтовые ядра на расстояние в пять тысяч ярдов, и теперь он понимал, почему Анна была так уверена, что Квебек сумеет отразить нападение, когда залают английские псы.

Он поделился этой мыслью с Робино, но тот, к великому изумлению юноши, ответил:

– Мы спим глубоким сном, между тем как англичане бодрствуют. Если мы не очнемся вовремя, то город, который кажется вам неприступным, в скором времени падет.

Дэвид посмотрел на спокойное, бесстрастное лицо Робино и поверил его словам. «Как странно, – подумал он, – Черный Охотник говорил то же самое».

Был уже полдень, когда Робино, выполняя данные ему инструкции, вернулся со своим учеником во дворец. Здесь Дэвида ожидал сюрприз.

Когда он вошел в покои Биго, встретившего его так же ласково и, пожалуй, еще приветливее, чем накануне, навстречу ему встала Анна Сен-Дени. Девушка сияла. Если накануне ее и терзали горе и сомнения, то сейчас от них не осталось и следа. Она протянула Дэвиду обе руки, и по ее глазам юноша понял, что Биго уже передал, как радушно его приняли во дворце. Но Дэвид обратил внимание, что на этот раз она и не подумала поцеловать его.

Внезапно ему бросилось в глаза, что в одной руке Анна держит ту самую смятую перчатку, которой Биго накануне играл на столе, когда они вдвоем сидели в его кабинете. Ошибки быть не могло – Дэвид узнал ее и по цвету, и по тому, как скомкал ее в клубок Биго. Он, однако, ничем не выдал той дрожи, которую вызвало в нем это открытие.

Биго смотрел на него и на Анну с благодушием отца, наблюдающего за любимыми детьми. Он ласково прикоснулся к рукаву Дэвида:

– Я велел накрыть обед только для нас троих. Настоятельница монастыря пришла в ужас, когда я попросил ее снова отпустить со мной мадемуазель Сен-Дени, и только благодаря заступничеству Анжелы Рошмонтье она не отказала мне в этой милости.

– И благодаря Дэвиду, – добавила Анна. – Я столько рассказывала о тебе матушке Мэри, что она сама горит желанием увидеть тебя, Дэвид.

Лицо Анны светилось нескрываемой радостью в продолжение всей трапезы. Дэвид заметил, что, пока Биго говорил, девушка буквально не спускала с него глаз. Все время в голове юноши звучали слова Пьера Ганьона: «Одна ненавидит Биго и боится за тебя, другая верит ему так же, как себе, и безоговорочно доверяет всем его обещаниям».

«Пьер был прав, – думал юноша. – И Нэнси Лобиньер тоже. С Анной произошла разительная перемена, с тех пор как она покинула Ришелье». С Дэвидом она была так же ласкова, как и раньше. Тем не менее молодой человек был рад, когда обед закончился.

Биго встал и сказал, что, к сожалению, должен уйти.

– Меня ждут неотложные дела, которые отнимут целый час. Я думаю, что для вас этот час пройдет быстро, а потом мы сядем в экипаж и поедем кататься.

Он крепко пожал руку Дэвиду, и его рука несколько дольше, чем полагалось, задержала пальцы Анны. Но он был так отечески ласков и фамильярен и, казалось, так бесконечно заинтересован в счастье молодых людей, что ни у кого не могло возникнуть каких-либо подозрений. Глаза Анны сияли.

Как только Биго вышел, она тотчас же повернулась к Дэвиду, словно чего-то ожидая. Даже губы ее, казалось, приготовились к поцелую.

Но Дэвид Рок не шевельнулся. Он глядел вслед Биго, и девушка подумала, что ее юный возлюбленный стал заметно выше, старше и сдержаннее. Накануне вечером она не могла этого заметить. Как он изменился! Она прижала обе руки к груди и словно зачарованная смотрела на Дэвида, который все еще глядел на дверь, в которую вышел Биго. Ее поразило то, до чего юноша похож на Черного Охотника.

– Дэвид! – окликнула она его.

Тот медленно повернулся к ней.

– Дэвид!

Юноша улыбнулся… Как страшно напоминает его улыбка улыбку Черного Охотника в ту лунную ночь на Красной опушке!

– Прости меня, Анна, – сказал юноша таким спокойным и твердым голосом, что холод проник в душу девушки. – Я думал о том, как отвратительно действует на меня прикосновение руки месье Биго.

Он и не подумал поцеловать ее, как она того ожидала.

– Я тебя не понимаю, Дэвид, – прошептала она.

– Я и сам себя не понимаю… Но думаю, что скоро пойму, очень скоро.

– Дэвид, ты должен объяснить мне свои слова. В твоем голосе звучит нечто такое, что пугает меня. Почему ты так смотришь? Почему не поцелуешь меня, хотя видишь, как я этого жду?

– Потому что я совершенно неожиданно сделал ужасное открытие. И было бы нечестно целовать тебя, если ты потом возненавидишь меня, услышав то, что я хочу сказать.

– Боже мой! В чем дело, Дэвид? Что все это значит?

– Ничего особенного! Просто когда Биго вышел за дверь, у меня в ушах раздалось два голоса. Голос мельника Фонблэ и голос Нэнси Лобиньер.

– Дэвид, ты сошел с ума?

– Нет, я был гораздо ближе к сумасшествию, когда вчера вечером увидал тебя с ним возле монастыря. Когда я услышал твой смех, в котором звучало столько счастья…

– Но пойми же, Дэвид, что я только ради тебя поехала с ним! Я думала только о тебе. Мы направились к епископу, и у меня в руках был документ о твоем повышении, который привез мне Биго. И я была счастлива, счастлива…

– Я все это знаю, Анна. Мне казалось, что я тоже счастлив, пока не заметил у Биго ту перчатку, которую ты держишь сейчас.

– Но я случайно оставила ее в экипаже! – воскликнула девушка. – И месье Биго привез ее сюда.

Ее глаза внезапно загорелись зловещим огнем.

– Дэвид, ты не веришь мне? Ты меня подозреваешь?

– Я не могу думать о тебе дурно, Анна. Я скорее потерял бы веру в самого себя.

– В таком случае…

– Голоса, которые я только что услышал…

– О, я знаю, в чем дело! – воскликнула Анна. – Это все из-за интенданта. Его внимание ко мне, его любезность, его…

Она сжала руки и поднесла их к горлу.

– Дэвид, неужели это возможно? Ты стал слушать завистливые речи его врагов? Врагов человека, готового умереть ради Франции? Человека, у которого нет ни одного нечистого помысла? Который ставит себе единственной целью в жизни наше счастье? Уж не объясняются ли твои мысли ядовитым язычком Нэнси Лобиньер?

Дэвид совершенно спокойно смотрел в глаза девушки.

– Нет, – ответил он, – они объясняются тем, что во мне проснулся инстинкт, который вынуждает меня назвать Биго лжецом, лицемером и негодяем, каким его считают враги.

Анна Сен-Дени в ужасе попятилась назад.

– Возможно, что инстинкт меня обманывает, – добавил Дэвид Рок. – Но если так, Анна, то я в скором времени узнаю это и тогда на коленях буду молить прощения и у тебя, и у него. Но до тех пор…

Анна посмотрела на него таким долгим и пристальным взглядом, что Дэвид умолк и просто ждал. С побелевших губ девушки сорвалось:

– Дэвид, как ты похож на Черного Охотника!

– Я очень рад этому, – тихо ответил тот.

Он не стал рассказывать Анне, что заметил, как в ту минуту, когда Биго держал ее руку в своей, в зеркале напротив отразилось ехидное и лукавое лицо Гюго де Пина, выглянувшее из-за двери, и по выражению этого лица юноша сразу понял, в чем заключается секрет Биго.

Интендант сразу подметил перемену в молодых людях, когда час спустя вернулся в комнату. Лицо Анны было залито румянцем. Дэвид был спокоен и бледен. Биго быстро пришел к заключению – совершенно ложному: размолвка из-за вчерашней истории с Нэнси Лобиньер.

Со свойственным ему тактом Биго сделал вид, будто ничего не замечает, и передал Дэвиду, что Пьер Ганьон просит разделить с ним его покои, в которых хватит места для обоих. Одновременно с этим Биго вручил Анне огромную красную розу. Парниковые цветы были величайшей редкостью в Квебеке, и такое подношение могло бы доставить удовольствие даже мадам Помпадур.

Анна пуще прежнего залилась румянцем и дрожащим голосом поблагодарила интенданта.

Они сели в экипаж, но, к изумлению Биго, Анна попросила отвезти ее в монастырь. В лице Биго впервые отразилось разочарование, и он не скрыл этого, когда спросил голосом, в котором звучало искреннее огорчение:

– Неужели вы намерены испортить нашу маленькую прогулку, Анна?

– Мне очень жаль, но я хочу вернуться в монастырь.

Дэвид не проронил ни слова. Он продолжал глядеть прямо перед собой. Биго не стал его тревожить; про себя он подумал, что эта размолвка между Анной и ее возлюбленным тоже ему на руку.

Дэвид помог Анне сойти с экипажа, как он сотни раз помогал ей выходить из лодки. Но на этот раз она не пожала нежно его руку, а лишь прикоснулась к ней кончиками пальцев. И сам Дэвид не желал большего. Он низко поклонился, улыбнулся и пожелал всего доброго, и опять в уме девушки мелькнула мысль, что рядом с ней так же мог бы стоять Черный Охотник, до того похожи были друг на друга эти два человека.

Перед тем как оставить мужчин, Анна ласково улыбнулась интенданту:

– Я буду хранить вашу розу как сокровище, месье интендант.

Биго самодовольно улыбался, когда экипаж повернул назад.

– Не стоит так огорчаться, Дэвид, – утешил он юношу. – В том, что вы поцеловали Нэнси Лобиньер, нет преступления, и я не думаю, чтобы Анна долго помнила об этом. Ах уж эти женщины!

Когда они подъезжали к площади, где высился помост, всегда готовый для экзекуции, Биго стал рассказывать Дэвиду историю палача Жана Ратье. Казалось, он нисколько не огорчен тем, что Анна Сен-Дени расстроила его план приятного катания по городу.

– Жан Ратье убил одну девушку, его судили и приговорили к повешению, причем предварительно ему должны были переломить руки и ноги железным ломом. Но внезапно умер палач, и некому было привести приговор в исполнение. Тогда осужденному было предложено занять завидное место палача, и он, конечно, согласился. Но это еще не все. И не это забавно! – уверял его Биго. – Немного спустя жена и дочь Жана Ратье были пойманы с поличным в качестве соучастников грабежа. Дочь, как несовершеннолетняя, была приговорена к порке, но экзекуция должна была происходить «частным образом» в монастыре. Что же касается жены палача, то ее должны были подвергнуть наказанию публично. И шутка состояла в том, что палач Ратье вынужден был пороть собственную жену. Когда он кончил свое дело, та была почти мертва[27]. Сегодня, – закончил Биго, – состоится экзекуция некоего Карбанака, которого будет пороть негр.

Когда они подъезжали к рынку в Верхнем городе, навстречу им шла огромная толпа людей.

– Это ведут Карбанака, – спокойным голосом заметил Биго.

Дэвиду казалось, что он никогда в жизни не забудет этой жуткой сцены. Огромный вол лениво тянул телегу, к которой был привязан высокий светловолосый человек геркулесовского сложения. Он шел, высоко подняв голову, стиснув зубы, и ни одного стона не вырывалось из его груди. А страшная плеть то и дело опускалась на его обнаженную спину и резала кожу на полосы.

Когда осужденный проходил мимо экипажа, он встретился взглядом с интендантом, его губы открылись, глаза метнули пламя, и Карбанак тихо произнес:

– Ты! Убийца!.. Подлец!..

Голос звучал спокойно, но хлестал как плеть. Эти слова предназначались только для интенданта. Карбанак вовсе не желал, чтобы толпа его слышала.

В следующее мгновение экипаж проехал мимо, Биго лицемерно вздохнул и произнес:

– Неприятное зрелище, Дэвид. Но ничего не поделаешь. Это самая мягкая мера наказания, какую оставляет нам закон.

Он подвез Дэвида к дому Пьера Ганьона и распрощался. Когда экипаж стал удаляться, Дэвид посмотрел вслед интенданту и почувствовал, что в душе у него поднимается чувство неизбывной ненависти к этому человеку. Теперь он уже больше не сомневался.

Дэвид вошел в дом Пьера Ганьона, однако, задержавшись лишь на несколько секунд в длинном коридоре, тотчас вышел обратно и догнал толпу, сопровождавшую экзекуцию. Как раз в это время негр закончил свою жуткую работу, развязал руки Карбанаку и подал ему его куртку и рубашку.

Не говоря ни слова, Карбанак накинул куртку на плечи, а рубашку свернул и положил под мышку. Ни один стон по-прежнему не сорвался с его губ, но Дэвид заметил, что он покачивается. Толпа, привыкшая к подобным зрелищам, успела уже разойтись, и только несколько мальчиков шли еще следом за Карбанаком.

Дэвид Рок тоже двинулся за ним.

Он обождал, пока не отстал последний из мальчишек, и тогда догнал несчастного.

– Друг! – окликнул он его.

Карбанак круто повернулся. При виде костюма Дэвида, выдававшего в нем жителя пограничных лесов, и теплого сочувствия на его лице злоба, вспыхнувшая было в душе несчастного, тотчас же улеглась.

– Я присутствовал при экзекуции, – спокойно сказал юноша. – Меня зовут Дэвид Рок, и если вы будете нуждаться в друге, то вы найдете меня в доме номер одиннадцать на улице Святой Урсулы. Я слышал то, что вы сказали интенданту. Почему вы это сказали?

Карбанак сжал в кулаки свои огромные руки:

– Почему? – Он засмеялся. – Потому что он и Николе, богатый купец и друг интенданта, украли мою молодую жену! Я встретил Николе на улице и пригрозил ему; тогда они возвели на меня обвинение в краже бутылки вина, выставили подкупных свидетелей – и вот результат.

Дэвид схватил его руку и крепко пожал ее.

– Если вы будете нуждаться в друге, – повторил он, – вы найдете меня у месье Пьера Ганьона, дом номер одиннадцать, улица Святой Урсулы. А пока что возьмите вот это и позаботьтесь, чтобы кто-нибудь перевязал вам спину.

Карбанак изумленно глядел на свою огромную ладонь, на которой лежало больше денег, чем он когда-либо видел. Дэвид тотчас же оставил его и только единожды повернулся и приветливо кивнул. Он спешил к Пьеру Ганьону, чей дом теперь считал своим.

«Надолго ли» – спрашивал он себя. В нем зародилось сильное желание немедленно отправиться назад к реке Ришелье. Теперь уже его подозрения относительно замыслов Биго превратились в полную уверенность. Биго, который сулил ему богатство и славу, который сумел завоевать веру и любовь Анны Сен-Дени, которого последняя считала безукоризненным джентльменом и честным патриотом, действительно был тем негодяем, каким его считали враги.

Пьера Ганьона не оказалось на месте, когда Дэвид Рок вошел в его комнату. Юноша быстрыми шагами ходил взад и вперед, пока не упал в кресло. В груди у него горел огонь, который буквально пожирал его. Он принял твердое и определенное решение, изгнавшее зародившееся было желание вернуться на реку Ришелье.

Если Биго действительно таков, если он обманывает Анну Сен-Дени, его Анну, если правда то, что говорили Пьер и Нэнси, если он способен на то, что сейчас рассказывал ему Карбанак, – в таком случае он, Дэвид Рок, будет трусом, если сейчас сбежит.

Это будет поступком, которого стыдился бы Черный Охотник.

Бешеная злоба охватила душу молодого охотника, одновременно в нем проснулись инстинкт лесного жителя и вместе с тем досада на Анну за ту роль, которую она играла. Она выбирала между ним и интендантом и предпочла отдать свое доверие последнему.

Он почти не сознавал, что держит в руках какой-то сверток бумаги, взятый со стола. Это был документ о его производстве в чин лейтенанта, написанный на пергаменте, перевязанном синей ленточкой. Дэвид развязал ленточку и горящими глазами прочел текст.

Очевидно, Анна прислала этот документ с посыльным. От себя она не написала ни одной строчки. В руках Дэвида лежал пергамент, шуршащий, подобно сухим листьям. Сердце юноши бешено колотилось. Он швырнул документ на стол, словно в нем было что-то омерзительное…

Интендант Биго сдержал свое обещание. Почему?

Завтра, послезавтра – когда-нибудь он узнает причину, даже если ему придется отдать за это жизнь… и Анну.

Он обрадовался, когда услышал в коридоре шаги Пьера Ганьона.

Пьер вошел и, не произнося ни слова, крепко пожал руку своего друга. Затем он подошел к стене, снял пистолет, которым накануне размахивал перед носом Дэвида, и положил его на стол.

Когда он снова посмотрел на Дэвида, последний заметил в его глазах бешеный огонь.

– Я нашел того человека, – сказал Пьер. – Сегодня в четыре часа мы будем драться в лесу Сен-Рош.

Глава XVII

Слова Пьера не вызвали в его друге ни тревоги, ни испуга. Если бы Пьер сказал: «Ты будешь драться сегодня в четыре часа дня», Дэвид остался бы так же спокоен. Он готов был драться с кем угодно. Черный Охотник однажды говорил ему, что у каждого человека бывают минуты, когда он страстно желает драться. И это желание проснулось сейчас в груди Дэвида. Поединок Пьера был его поединком.

Пьер открыл ящик и достал оттуда пулю, порох и пыж.

– Я очень рад, что ты здесь, Дэвид, – сказал он. – Я уже опасался было, что мне придется искать себе секунданта в кофейне. У меня произошла ужасная ссора с Нэнси.

– Кто этот человек? – спросил Дэвид.

– Не знаю, и мне нет до него дела. Только бы он умел стрелять, потому что я твердо решил убить его и не хочу, чтобы меня после мучила совесть. Я всей душой желал бы, чтобы это был капитан Талон.

Впервые за все время Дэвид Рок обнаружил изумление, и Пьер Ганьон расхохотался, глядя на него. Внезапно он увидел пергамент с повышением Дэвида:

– А, тот самый приказ? Поздравляю, Дэвид! Я говорил тебе, что Биго сдержит слово, хотя он и большой негодяй; надо отдать справедливость нашей Анне – она молодец. Право же, ты счастливец!

Дэвид не стал ничего говорить. Он не спускал глаз с Пьера, готовившего оружие.

– Кто тот человек, с которым ты будешь драться? – снова спросил он.

– Я только могу сказать, что он будет лежать в гробу сегодня вечером, – уверенным тоном ответил Пьер. – Я дал слово Нэнси, что сделаю это. Мы с ней ужасно поссорились, я не подозревал, что женщина может прийти в такую ярость. Она назвала меня величайшим трусом и сказала, что когда я встану лицом к лицу с моим соперником, то испугаюсь, уроню пистолет и даже не стану стрелять. Вот почему я начинаю верить, что это капитан Талон. Он считается лучшим стрелком во всей провинции и хвастается, что ни разу в жизни не промахнулся. Ну что же, я тоже не помню, чтобы хоть раз стрелял мимо цели.

Он закончил заряжать пистолет и принялся беспечно насвистывать.

– Но если ты не знаешь, кто это, как же ты будешь с ним драться?

– Нэнси поручилась мне, что он будет ждать меня в четыре часа. О, как она была взбешена! Она призналась мне, что целовала его не один раз, а тысячу, и сказала, что вполне уверена в его победе, равно как и в моей трусости, и заставила дать ей странный обет. До чего только может довести женщину озлобление! Если я откажусь стрелять, то должен дать торжественное обещание никогда больше не драться на дуэли. Можешь себе представить подобную вещь, когда весь мир знает, что я охотнее откажусь от еды, чем от удовольствия обменяться выстрелами.

Дэвид молчал. Мало-помалу в сердце его стал закрадываться страх за своего друга. Он тихо произнес:

– Питер Джоэль часто говорил мне, что человек не должен ничего делать под влиянием минутной вспышки. И я верю ему. Если бы ты обождал до завтра…

– …И стал бы посмешищем всего города? – огрызнулся Пьер. – Чтобы Нэнси пальцем стала указывать на меня на улице? Где же та пресловутая храбрость лесных жителей, о которой ты мне столько рассказывал?!

Пьер встал и вместе со своим другом вышел на улицу. По дороге Пьер не переставал шутить, между тем как Дэвид испытывал все больший страх.

Они миновали город, вошли в лес и через несколько минут наткнулись на опушку, хорошо знакомую Пьеру, который не раз бывал уже здесь и в качестве дуэлянта, и в качестве секунданта. Было без пяти четыре.

Внезапно Дэвид услышал веселые голоса и смех. «Наверное, случайные прохожие, – подумал он. – Не может быть, чтобы люди смеясь шли на кровавый поединок». Он даже обрадовался этому: дуэль будет на некоторое время отсрочена из-за присутствия чужих.

Дэвид посмотрел на своего друга и снова услышал веселый хохот. Пьер нахмурил брови.

– Я узнаю смех доктора Куэ, – сказал он. – Он большой любитель поединков, но сдается мне, что он проявляет дружеское расположение к моему противнику. Ну что же, я в скором времени предоставлю ему работу.

В это время на опушку вышли четверо. Двое остановились у края, а двое направились к Пьеру и Дэвиду.

Один из них, человек маленького роста и худощавый, весело улыбался. Дэвид невольно вспомнил старого мельника Фонблэ. В руках у него был ящик с хирургическими инструментами, и Пьер представил его Дэвиду, назвав доктором Куэ. Вместе с ним был секундант противника, человек средних лет, с чисто военной выправкой.

Пьер как бы случайно посмотрел на двоих других мужчин, остановившихся у опушки. Они стояли шагах в пятидесяти от него. Оба были в длинных плащах и с черными масками на лицах. Легкая дрожь прошла по спине Дэвида Рока. Особенно не понравился ему более высокий, который, подумал он, вероятно, и окажется противником Пьера. В нем было столько достоинства и самоуверенности, что сразу видно было человека, не привыкшего шутить.

Его спутник был невысокого роста и почти юношеского сложения. Но в его осанке тоже сквозили гордость и спокойствие, так что невольно забывался его маленький рост.

Полковник Ташеро, секундант противника, прикоснулся к руке Дэвида.

– Прошу прощения, лейтенант Рок, – холодно начал он. – Солнце начинает заходить, и нам нужно торопиться, а потому давайте обсудим детали. Вы, конечно, знаете, что мой друг – как сторона, которой был брошен вызов, – имеет право выбора оружия, а также ему предоставляется право назначить расстояние и выбрать форму поединка. Мы решили драться на пистолетах, расстояние – десять шагов. И, кроме того, мой друг будет драться инкогнито, не снимая маски, к чему его вынуждает высокое положение в обществе.

– Боится снять маску! – прошипел сквозь зубы Пьер Ганьон. – Одно оскорбление за другим!

Полковник Ташеро ничем не показал, что слышал его замечание, и спокойно продолжил:

– Противники будут стоять лицом друг к другу. Мы считаем до трех с промежутком в пять секунд. На счет «три» противники могут стрелять. Я полагаю, что это все. Вы готовы, джентльмены?

Дэвид был не в состоянии выжать из себя ни слова. Пьер ответил за него:

– Мы готовы, полковник.

Дэвид чувствовал какую-то ноющую боль в груди; это было еще хуже, чем экзекуция. Если бы только стрелялся не Пьер… Лучше бы на его месте оказался он сам!

Полковник Ташеро в это время отмерил расстояние, тщательно обозначив две черты. Доктор Куэ опустился на колени и стал приводить в порядок инструменты. Ташеро поднял руку, и более высокий из двоих мужчин, стоявших у опушки, направился к своему противнику. Дэвид посмотрел на своего друга и, к изумлению своему, увидел довольную улыбку на его губах. Пьер почти смеялся, когда брал пистолет из рук Дэвида и занимал свое место.

– Когда он будет мертв, мы увидим, кто скрывается за маской, – сказал он.

Дэвид встал рядом с полковником Ташеро, замершим наготове с часами в руках.

– Готовы, джентльмены?

– Готовы, – ответило два голоса.

– Хорошо. Начинаем! Раз!

Тик-тик-тик – Дэвид слышал, как шли часы в руке Ташеро, и вместе с тем ощущал, как неистово билось его собственное сердце.

– Два!

Одновременно с этим счетом высокий человек поднял руку и сорвал маску с лица. Тем же движением он сбросил с себя плащ и шляпу. Все это произошло в две-три секунды.

– Теперь, месье, вы можете увидеть мое лицо! – воскликнул он.

Дэвид, совершенно ошеломленный, глядел на своего друга. Казалось, Пьер Ганьон потерял способность мыслить, говорить и двигаться. Его нижняя челюсть отвисла, рот широко открылся, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а пистолет висел в безжизненно опустившейся руке.

– Три!

Это слово, словно пушечный выстрел, раздалось в ушах Дэвида. Пьер все еще стоял не шевелясь, и его лицо, которое несколько секунд тому назад улыбалось, сейчас было мертвенно-бледно и выражало дикий ужас. «Он сейчас будет убит!» – подумал Дэвид и, не отдавая себе отчета в своем поступке, кинулся между дуэлянтами.

И в это мгновение он увидел, как пистолет выпал из безжизненных пальцев Пьера, который повернулся и, исполняя предсказание Нэнси Лобиньер, направился к лесу, все ускоряя шаг, пока наконец не бросился бежать без оглядки.

Дэвид Рок переводил глаза с одного из присутствующих на другого. Высокий мужчина, сорвавший с себя маску, глядел на него и улыбался. Доктор Куэ посмеивался и кудахтал как курица. Даже суровое лицо полковника Ташеро озарилось улыбкой.

Противник Пьера протянул руку Дэвиду и сказал:

– Я отец Нэнси Лобиньер. Надеюсь, вы не будете очень сердиться на нас за то, что мы сыграли такую шутку с вашим другом. Он горел желанием убить человека, которого столько раз целовала моя дочь. Это я и есть. Прошу вас, простите нам нашу невинную шутку[28].

– Я бесконечно рад, что все так закончилось, – ответил Дэвид.

Он посмотрел туда, где стоял у опушки второй человек в маске, и заметил, что тот машет ему рукой. Сначала Дэвид подумал, что этот жест не относится к нему. Он понятия не имел о том, кто этот незнакомец; пока юноша пребывал в нерешительности, тот повернулся кругом, вошел в лес и скрылся из глаз.

Месье Лобиньер еще раз извинился перед Дэвидом. И он, и полковник Ташеро весело смеялись.

– Я вряд ли гожусь в качестве секунданта, – сказал Дэвид. – Совершенно забыл о своих обязанностях, а потому, если вы простите меня, я постараюсь догнать месье Ганьона.

Он быстрыми шагами пустился в лес, но едва прошел шагов двадцать, как из-за кустов выскочила чья-то фигура и подбежала к нему. Это был тот незнакомец, который раньше махал ему рукой.

И тут перед глазами Дэвида Рока разыгралась самая удивительная часть необычайного представления. Незнакомец сбросил с себя плащ, сорвал маску и шляпу, и по плечам его рассыпались золотистые волосы.

– Нэнси! – воскликнул Дэвид.

Девушка была бледна как мел и вся дрожала, но в то же время улыбалась и сияющим взором глядела на Дэвида.

– Я еще никогда в жизни не испытывала такого испуга, – сказала она возбужденным голосом. Она протянула руку Дэвиду, словно нуждаясь в опоре. – Я не думала, что они зайдут так далеко в своей шутке. Я просила отца снять маску, как только он встанет лицом к лицу с Пьером, а он ждал, пока Ташеро не произнесет этого страшного «два». Я чуть было не закричала! Но Пьер замечательно держался, правда? Пока не увидел, что перед ним мой отец.

Не дожидаясь ответа, она быстро добавила:

– Пойдемте скорее, Дэвид. Вы мне нужны.

Юноша последовал за ней, и вскоре они вышли на дорогу, где ждали два экипажа. Нэнси села в один из них, и Дэвид устроился рядом с ней. И только тогда молодой охотник вздохнул свободно и от души рассмеялся.

– Бедный Дэвид! – заметила Нэнси. – Вы, наверное, не меньше меня испугались.

– Да, вы правы.

– А Пьер! – восторженно воскликнула Нэнси. – Подумайте только, он стоял и улыбался, хотя даже самые храбрые люди бледнеют в таких случаях. О, как это было великолепно! Я знаю, что он будет долго злиться на меня, но я одержала победу. Пьер сдержит слово и никогда не будет драться на дуэли. Я так ненавижу эти поединки.

– Да, он говорил мне про вашу сделку.

– И он сдержит обещание! Потому-то я и люблю его.

Заметив, что Дэвид смотрит на нее с недоумением, Нэнси призналась:

– Да, это правда, Дэвид, я люблю его. И хочу, чтобы вы так и передали Пьеру. Скажите ему, что я давно испытываю к нему это чувство, однако я должна питать также уважение к любимому; я не могла бы уважать человека, который живет только для того, чтобы драться на дуэли и бездельничать. Можете еще раз подтвердить ему, что вы, мой отец и Пьер – единственные мужчины, которых я когда-либо целовала. Я сейчас так счастлива, что почти готова снова расцеловать вас, Дэвид.

– Ваш поцелуй чуть не погубил меня, – с суровой усмешкой сказал Дэвид. – Но я сейчас в таком отчаянии, Нэнси, что, пожалуй, рискнул бы еще на один.

Нэнси весело рассмеялась:

– О, вы в скором времени будете самым интересным кавалером в Квебеке, Дэвид! Вы делаете большие успехи.

– Только не там, где следует, – заметил Дэвид и тотчас поведал ей обо всем, что произошло между ним и Анной, и о своих подозрениях касательно Биго.

– Я день и ночь не переставала молить судьбу, чтобы у вас наконец открылись глаза, пока еще не поздно, – ответила Нэнси, выслушав его, и лицо ее приняло напряженное выражение. – Дэвид, теперь, когда вы угадали часть этой тайны, я хочу изложить вам всю правду, как бы это ни было больно. Я боюсь за Анну. Она слишком любит Новую Францию, и ничто не может поколебать ее веры в Биго, пока она смотрит на него как на полубога, которому суждено вести страну к победе и славе. Биго – чудовище, его порочности нет границ. Я могла бы еще понять его отношение к Анне. Но мне никак не постичь, чем объясняется его очевидный интерес к вам, Дэвид. Вот тайна, которую вы должны разрешить, и я убеждена, что вы это сделаете. Но за Анну, повторяю, я боюсь. Она любит вас, я это знаю. Но Биго умеет оказывать влияние на людей, которое всегда оказывается роковым. Вы не се́рдитесь на меня, Дэвид, за то, что я вам это говорю?

– Нет, – ответил юноша, бледнея. – Ваши слова лишь подкрепляют мои подозрения.

Экипаж подъехал к дому Лобиньер.

– Я надеюсь, что вы… вы не собираетесь уйти обратно к Ришелье? – с тревогой в голосе спросила Нэнси.

– Нет. Этого я не сделаю.

– Я очень рада. Хочу выдать вам маленький секрет Пьера. Он настаивал на вашем приезде в Квебек не ради вас, а ради Анны.

– Вы думаете…

– Я ничего не думаю. Не смею ничего думать, однако я считаю Биго лжецом и лицемером и не могу понять причины его расположения к вам. Я рада, что вы не собираетесь бежать с поля битвы. Анна нуждается в вас, и в скором времени она убедится в этом. Не зайдете ли вы к нам? Скоро вернется мой отец.

– Я хочу скорее разыскать Пьера Ганьона, – ответил Дэвид, делая попытку улыбнуться. – Нельзя надолго откладывать ту миссию, которую вы возложили на меня.

– И вы будете часто навещать меня, Дэвид?

– Да, – решительно ответил тот.

Юноша поспешил на улицу Святой Урсулы и там обнаружил гостя. Это был Карбанак.

Его с трудом можно было узнать. Лицо гиганта было покрыто грязью, на голове не было шляпы, густые волосы космами спадали на глаза. Рот был открыт, губы совершенно бескровны, глаза блуждали, а огромные руки судорожно цеплялись за ручки кресла, в котором он сидел, весь съежившись, словно загнанный зверь.

Дэвид закрыл за собой дверь и приблизился к нему. Карбанак сделал усилие и встал, но улыбка, которой он хотел приветствовать Дэвида, придала его лицу еще более страшное выражение.

– Я пришел по вашему приглашению, – начал он, с трудом выжимая из себя слова. – Вы велели мне прийти, если я буду нуждаться в друге. Когда вы оставили меня, я отправился домой и там нашел Николе у моей жены. Пока меня истязали на улице, он был с нею. Я захватил их врасплох: мою жену, которая была честной и преданной женщиной, пока Биго и этот купец не развратили ее, и…

Руки Карбанака судорожно сжались в кулаки. Он поднял их к Дэвиду, раскрыл их и показал залитые кровью пальцы.

– Я не успел смыть кровь, – прошептал он, – я убил Николе – вот так!..

Дэвид Рок слушал его и от ужаса и изумления не в состоянии был произнести ни одного слова.

– Весь город гонится за мной по пятам, – продолжил Карбанак. – В последнюю минуту, когда я уже потерял было всякую надежду и считал себя погибшим, я подумал про вас и вспомнил ваши слова. Никто не видел, как я забрался сюда через окошко, которое вы оставили открытым. Что вы намерены сделать со мной?

Раньше чем Дэвид успел ответить, открылась дверь и вошел Пьер Ганьон.

Двадцать минут спустя Карбанак был спрятан в глубине чулана, в котором хранилась старая мебель.

Глава XVIII

Присутствие Карбанака, его горькая и жуткая история, то обстоятельство, что он теперь скрывается от закона, и даже сознание, что весь город ищет его, – все это нисколько не встревожило Пьера Ганьона, на лице которого по-прежнему были написаны грусть и безнадежность.

– Несчастный человек, – сказал он. – Я вполне понимаю, что он должен переживать. У него так же безнадежно на душе, как у меня. Стоит ему только выйти отсюда, и его ждут пытки и петля… что, впрочем, я и сам предпочел бы, чем находиться в моем положении.

– Я тебя не понимаю, – сказал Дэвид.

– Не понимаешь? В таком случае позволь сказать тебе следующее: с тех пор как белый человек поселился на берегу этой реки, ни с одним джентльменом не сыграли еще такой шутки, как сегодня со мной. Завтра я стану всеобщим посмешищем во всей провинции. Подумай только, обманут и обесчещен одной и той же женщиной – Нэнси Лобиньер!

– Нэнси совершенно иначе смотрит на это, – задумчиво произнес Дэвид Рок.

Пьер Ганьон метнул в него молниеносный взгляд:

– Почем ты знаешь?

– Я провожал ее в экипаже после… дуэли. Она и была тем молодым человеком, который стоял у опушки леса.

– Что-о-о?! – воскликнул Пьер.

– Да, – подтвердил Дэвид. – И она чрезвычайно горда твоим поведением. Она была счастлива, когда все это кончилось. Нэнси сказала мне, что теперь ты никогда в жизни не будешь драться на дуэли и сдержишь свое слово джентльмена. И потому, сказала она, она тебя любит.

– Она… что?

– Тебя любит, – спокойно повторил Дэвид. – Она так и сказала мне: «Передайте ему, что я давно уже люблю его, но я должна питать уважение к любимому, а я не могла бы уважать человека, который живет праздно и занимается только поединками». Вот ее подлинные слова.

Пьер Ганьон подошел к окну, выходившему на улицу. Он отвернул лицо от Дэвида, посмотрел на улицу, а затем произнес:

– Дэвид, ты ведь не стал бы искажать слова Нэнси, чтобы доставить мне удовольствие?

– Уверяю тебя, что передал их точно.

Пьер все еще стоял, отвернувшись от него, и глядя за окно.

– На улице полно народу, – тихо произнес он. – Надо полагать, они ищут Карбанака.

– Я убежден, что Нэнси будет счастлива, если ты навестишь ее сегодня, – продолжил Дэвид. – Эта ярость с ее стороны, о которой ты рассказывал, и дикая ссора между вами – все это было частью замысла. И то, что она сказала тебе о поцелуях, тоже правда. Ее отец и я…

– Ты обратил внимание на руки Карбанака? – спросил Пьер, словно и не слышал того, что говорил ему друг. – Мне кажется, что у него типичные руки лодочника.

– Да, пожалуй, – согласился Дэвид, озадаченный странным поворотом разговора. – Он рассказывал мне, что на лодке забирался вглубь страны и скупал меха у оттава.

– Он наверняка прекрасно управляет лодкой, – словно обращаясь к самому себе, продолжил Пьер Ганьон. – Как жаль, что такой человек должен пропадать здесь. Знаешь, что ждет нас всех, если Карбанака найдут спрятанным у меня?

– Могу только догадываться, – ответил Дэвид.

– Нас повесят, всех троих. Таков закон. Можешь вообразить: Пьер Ганьон и лейтенант Дэвид Рок висят на площади в Нижнем городе. А Нэнси Лобиньер и Анна Сен-Дени стоят и глядят на это зрелище. Но все же я надеюсь, что до того, как нас повесят…

– Да? – спросил Дэвид, видя, что его друг умолк.

– …произойдет еще много удивительных вещей, мой друг.

Пьер Ганьон повернулся к Дэвиду. На лице его не было прежней тревоги, напряжения и безнадежности. Покой озарял его черты, и вместе с тем Дэвид заметил необычное для этого избалованного красавца выражение решимости.

– Извини, но я должен оставить тебя на время, – сказал Пьер, и, когда он ушел, юноша подумал, что его друг спешит повидаться с Нэнси.

Сам Дэвид отправился в ближайшую харчевню и там достал кой-чего съестного для Карбанака. Повсюду он слышал разговоры об убийстве купца Николе.

Пока Карбанак ел, Дэвид успел поговорить с ним относительно пограничных лесов на реке Ришелье, и оказалось, что тому эта местность хорошо знакома. Покончив с едой, Карбанак снова спрятался в чулане. Дэвид взял в руки одну из книг Пьера, пытаясь занять себя чтением, но как ни старался он отогнать навязчивые мысли, ни на секунду не переставал думать об Анне.

Пьер вернулся довольно поздно, и вид у него был очень усталый.

– Ты видел Нэнси? – первым делом спросил его Дэвид.

– Нет, я был страшно занят. Приготовил маленький сюрприз для Нэнси. Я убежден, что он понравится ей. Но пока что ты не должен меня расспрашивать.

Пьер сел за стол и принялся писать письмо. Было уже за полночь, когда друзья разошлись по своим комнатам и легли спать. Дэвид уснул, так и не решив, что они будут делать с Карбанаком.

Утром Дэвид оделся и стал дожидаться появления Пьера. Но тот не показывался. Тогда Дэвид отправился к нему в комнату и, к великому изумлению, обнаружил, что постель Пьера оставалась нетронутой, – было очевидно, что он не ложился спать. Сам Пьер исчез.

Дэвид отправился к чулану, в котором был спрятан Карбанак… Того тоже не оказалось.

Совершенно озадаченный, он вошел в гостиную, и там чернокожий слуга подал ему письмо.

«Дорогой друг», – начиналось письмо Пьера, занявшее три полные страницы. Из него Дэвид узнал, что его приятель ушел, взяв Карбанака с собой, вычернив его предварительно «под негра».

Ты можешь пользоваться моим домом, сколько тебе будет угодно. Я никогда сюда не вернусь. Если мне случится бывать в Квебеке, то лишь в качестве гостя. Я покидаю этот город, не повидав Нэнси, потому что в полной степени отдаю себе отчет в том, каким ничтожеством я был до сих пор. Я был слеп как крот, глуп и ни к чему не пригоден, и я не стою того, чтобы она обращала на меня внимание, пока у меня не будет такой же пресс, как у тебя, пока не закалятся мои мускулы, а лицо не загорит. Я люблю Нэнси и стараюсь поверить твоим словам о том, что она любит меня. Я поставил себе целью организовать отряд независимых солдат на реке Ришелье, чтобы быть готовым принять участие в великой борьбе, которая уже не за горами. И в этой борьбе я надеюсь завоевать уважение Нэнси.

Дэвид Рок долго сидел и перечитывал письмо снова и снова. Слова Пьера внушили ему смелость. Он принял твердое решение – такое же твердое, как решение Пьера. Он останется здесь и до последней капли крови будет защищать свою Анну. Чем ближе она будет к Биго, чем теснее он, Дэвид, окажется затянутым в сети, которые раскинул интендант, тем больше сведений получит.

О том, что ему могла грозить опасность, юноша даже не думал.

Вернувшись домой после завтрака в кофейне неподалеку от дома Ганьона, Дэвид, в ожидании капитана Робино, первым делом написал Пьеру подробное письмо. Он не упоминал, конечно, про Карбанака, но о своих намерениях рассказал подробно, как и о многих других вещах, включая подозрения и догадки.

Робино явился ровно в десять и до часу провел первый урок военного обучения, а после перерыва занимался с Дэвидом фехтованием. Робино был неумолим в своих требованиях, все в нем выдавало человека, чрезвычайно щепетильно относящегося к своим обязанностям. Он все больше и больше нравился Дэвиду, который между прочим спросил его, не знает ли он, как доставить письмо к реке Ришелье. Робино ответил, что почта выезжает вечером и он позаботится о том, чтобы письмо Дэвида дошло по назначению.

Несколько часов спустя Биго прочел это письмо. Оно доставило огромное удовлетворение интенданту, и тот горячо поблагодарил капитана Робино. Интендант приказал снять копию, а оригинал снова запечатать и отправить по адресу.

– Даже такая мелочь, капитан, – сказал Биго, покончив с этим делом, – в значительной степени облегчает ваш долг передо мной.

Робино ничего не ответил и лишь холодно поклонился.

В течение всего дня Дэвид нетерпеливо дожидался какой-нибудь весточки от Анны, но весточка не приходила. Зато ему доставили письмо от Нэнси, веселой и счастливой Нэнси, в котором та сообщала, что получила сообщение от Пьера и очень просит Дэвида прийти поужинать вместе с ней и ее отцом.

Дэвид не задумываясь принял приглашение. Его встретила Нэнси, сияющая и радостная. Ее голос слегка дрожал, когда речь заходила о Пьере Ганьоне. Она очень боялась, как бы Пьер не забрел слишком далеко в земли индейцев.

Взяв с нее слово никогда не рассказывать об этом Пьеру, Дэвид дал ей прочесть письмо, которое последний оставил ему перед отъездом.

Слезы выступили на глазах Нэнси, когда она закончила читать.

– Милый Пьер, – прошептала она. – Пройдет много времени, прежде чем я его снова увижу, и все же я рада, что он уехал.

Месье Лобиньер, который предпочитал, чтобы люди забывали о его баронском титуле, принял Дэвида как родного сына. Этот высокий красивый джентльмен, глава общества Honnêtes Gens[29], предки которого участвовали в создании Новой Франции под предводительством славного Талона[30], произвел на Дэвида глубокое впечатление. Между ним и старым джентльменом тотчас же возникло чувство доверия и взаимного уважения. Дэвид стал рассказывать ему про Ришелье, про земли, лежащие на юге, про английские форты, про индейцев, а месье Лобиньер внимательно слушал молодого охотника. Затем он, в свою очередь, принялся рассказывать Дэвиду про Квебек, правительство, политику, о слабых сторонах города и о тех людях, которые навлекают на Новую Францию опасность.

Когда зашла речь о капитане Робино, дымка грусти набежала на лицо старого джентльмена и он тихо заметил:

– Никак не могу понять, по какой причине Робино проводит время с интендантом и его друзьями. Вы должны знать, что он лучший военный эксперт во всей Новой Франции и знаком с этой страной больше, чем вы и я. Он происходит от чрезвычайно порядочных и честных людей и сам никогда бы не запятнал свою честь. Но в последний год он так изменился, что мы совершенно не узнаём его. Превратился почти в отшельника, если не считать его военных обязанностей. Для меня является загадкой, каким образом Биго сумел захватить над ним власть.

Нэнси Лобиньер оставалась с ними и слушала их беседу, несмотря на то что ее давно клонило ко сну. Когда же Дэвид собрался наконец уходить, Нэнси, оставшись с ним наедине, упомянула имя Анны Сен-Дени.

– Вы видели ее сегодня? – спросила она.

– Нет, – грустно ответил Дэвид.

– Но что-нибудь слышали о ней?

– Ничего.

– В таком случае скажу вам, что я получила от нее письмо! – сказала Нэнси, и в ее глазах вспыхнул огонек. – Она прислала мне длинное и весьма ядовитое послание, в котором упрекает меня за то, что я отравила ваше сознание и настроила против Биго. Возможно, нехорошо с моей стороны так расстраивать вас, Дэвид, но все же я стану продолжать поносить этого проклятого интенданта, пока не буду окончательно убеждена, что вам удастся спасти Анну от его губительного влияния. Он опять катался с ней по городу в экипаже, и я их видела. За этим что-то скрывается, и мы должны во что бы то ни стало раскрыть это дело.

Нэнси чуть вздрогнула и умолкла.

– Почему вы не скажете всего, что накопилось у вас на сердце? – спросил Дэвид.

– Я не могу! Не могу! Мои мысли слишком ужасны, слишком неправдоподобны!

– Я почти уверен в том, что вы хотите мне сказать, что… Биго добивается обладания Анной.

Нэнси опустила голову:

– Да, вы совершенно правы, Дэвид.

– И вы думаете…

– О, я ничего не думаю, Дэвид, я только боюсь!

Юноша спокойным голосом пожелал ей доброй ночи и, высоко, как индеец, держа голову, вышел из дома Лобиньеров. Но когда он остался один, то почувствовал, что ноги у него подкашиваются. Он ничего не видел вокруг себя и понятия не имел о том, куда идет. Очевидно, инстинкт привел его к стенам монастыря; он обошел вокруг стены и долго стоял под тем окном, где в это время спала Анна Сен-Дени. Мысли вихрем проносились у него в голове. То его глазам представлялся лес на реке Ришелье и долина, вся в цветах, залитая лучами солнца, то он видел перед собой смятую перчатку Анны или же Биго вместе с ней в экипаже…

– Куда мог деться Черный Охотник? – не раз спрашивал он себя. – О, если бы он был сейчас здесь!

Дэвид стиснул зубы и расправил плечи. Он знал, что сказал бы ему сейчас Черный Охотник: «Мужчина с реки Ришелье никогда не поворачивается спиной к опасности!»

Он снова вспомнил свой разговор с Нэнси Лобиньер. Наконец-то ему открылась часть загадки. Но почему же, почему Биго по-прежнему так дружески расположен к нему?

Глава XIX

На третий день после тайного отъезда Пьера Дэвид получил наконец письмо от Анны Сен-Дени.

Послание было очень коротким. Она по-прежнему обращалась к нему «дорогой Дэвид», и подпись гласила: «Твоя любящая Анна», но в самом письме не чувствовалось прежнего тепла. Она писала, что была больна и не сможет видеться с ним, пока не поправится окончательно. Но она не перестает думать о нем. Она выражала надежду, что ее посланец доставил ему в целости пергамент с его назначением; она очень рада слышать, что он быстро подвигается вперед в военных науках.

Дэвид ответил на письмо в спокойном и нежном тоне. Но в то же время он отнюдь не настаивал на свидании с ней. Он только писал, как это прискорбно, что он столько времени не будет видеть ее. Писал ей про Пьера и о своем военном обучении под руководством Робино и как бы между прочим упомянул о вечере, проведенном в обществе Нэнси Лобиньер и ее отца.

И после этого Дэвид Рок с еще большим усердием принялся за работу. В продолжение следующей недели он изредка получал вести от Анны, которая сообщала, что физическое недомогание лишает ее возможности увидеться с ним. Робино, приходивший в изумление от успехов своего ученика, обстоятельно докладывал обо всем Биго. Последний трижды приглашал юношу в свой дворец, и тот каждый раз находил там Каде, де Пина и других. Дэвид надел военную форму и вскоре немного с нею освоился. А в глазах Робино блеснул огонек профессиональной гордости, когда он впервые увидел своего ученика в мундире и при сабле.

Биго по-прежнему уделял много внимания Дэвиду. Он лично представил его губернатору и познакомил с советниками, которые собирались на заседание во дворце Святого Людовика. Однажды он пригласил Дэвида на одно из этих заседаний и попросил поделиться с присутствующими своими сведениями о пограничных лесах, и главным образом о землях, расположенных вдоль реки Ришелье. Он всеми силами старался показать юноше, что тот приносит огромную пользу Новой Франции и этим оправдывает заботы интенданта о нем.

На одном из заседаний он расспрашивал Дэвида о его поездке с Черным Охотником в форт Уильям Генри и в Пенсильванию и просил подробно рассказать о своих впечатлениях. Он также познакомил его с епископом, который интересовался борьбой на Юге, где столкнулись два направления: католицизм и протестантство.

Дэвид, который все еще терялся в догадках, давал на все обстоятельные ответы и в то же время ломал голову над вопросом, почему интендант так дружески расположен к нему.

А Биго, подобно огромному пауку, дожидающемуся жертвы в центре паутины, потирал руки от удовольствия.

Тем временем де Пин, Водрёй и Дешено не переставали рассказывать направо и налево о том, какая глубокая, искренняя дружба зародилась между интендантом Новой Франции и красавцем-охотником из пограничных лесов, несмотря на то что последний незадолго перед этим удостоил великого интенданта ледяным «крещением». И романтическая сторона этой истории захватила воображение жителей Квебека.

По мере того как проходили дни, Дэвид, к удивлению своему, стал замечать, что становится заметной фигурой в городе. Самый могущественный человек во французских владениях отметил его своими милостями. Спокойное отношение Дэвида ко всему окружающему, его сдержанность, напоминавшая поведение индейца, его быстрая карьера – обо всем передавалось из уст в уста.

А Биго между тем изливал свою душу Анне в обильных посланиях и каждый раз напирал на то, что все, о чем он пишет ей, должно оставаться в секрете. Он умолял простить его за то, что досаждает ей тревогами, но он сам живет, мол, все это время в безумном напряжении и нуждается в человеке, с которым мог бы поделиться и изложить все, что волнует его в связи со счастьем двух дорогих ему существ – ее и Дэвида Рока.

Он просил Анну приложить все старания и использовать свое влияние на Дэвида, дабы тот прекратил всякие отношения с Черным Охотником. Его письма, казалось, исходили из глубины великой души. А смиренный тон окружал отправителя ореолом святого в представлении Анны Сен-Дени.

Что же касается Дэвида, то он черпал бодрость у Нэнси Лобиньер. Она откровенно показывала, что гордится им. И она, и ее отец относились к нему как к лучшему другу и познакомили его с остальными членами общества Honnêtes Gens, принявших Дэвида в круг близких друзей.

Нэнси Лобиньер, опьяненная своим счастьем, уже не так боялась за Анну.

– Я надеюсь, – говорила она Дэвиду, – что Анна допустила ошибку только в своем мнении насчет Биго. Остается лишь радоваться тому, что она находится в монастырской школе, которая в значительной степени ограждает ее от интенданта. А к тому времени, когда Анна ее окончит, она в достаточной степени убедится в том, кто такой Биго, и сама захочет отправиться в лучшее место на свете – Гронден-Мэнор; но прежде на коленях станет умолять вас о прощении. Точно так же и я сама мечтаю о доме Пьера на реке Ришелье.

Однажды она встретилась с Анжелой Рошмонтье, и та в разговоре об Анне заметила:

– Анна не больна – я хочу сказать, физически. Что-то гложет ее сердце и разум, и это тревожит меня больше, чем болезнь, которая обычно легко поддается лечению.

В субботу, после почти целой недели молчания, Дэвид получил записку от Анны. Ее принесли утром, чуть не на заре. Анна просила его не откладывая прийти к ней в полдень в школу.

В первое мгновение волна радости затопила душу Дэвида. Но потом его возбуждение улеглось, и он твердо решил, что должен выложить ей все, что знает о Биго и в чем его подозревает.

Ровно в полдень он был в монастырской школе; его провели в низкую сводчатую комнату. Когда Анна вошла, дрожь пробежала по телу Дэвида. Перемена, которую он заметил в ней, не могла быть результатом болезни. В лице девушки не было ни кровинки, словно она лишилась последних сил. Лишь ее волосы по-прежнему ярко блестели и казались единственной живой частью.

Она заметила, как потрясен ее возлюбленный.

Прошло несколько секунд. Затем Анна тщательно прикрыла за собой дверь и, ласково улыбнувшись Дэвиду, протянула ему руку. От юноши не укрылось, сколько сил ей потребовалось на эту улыбку. Он взял ее руку в свои и крепко сжал, борясь с желанием заключить девушку в объятия. Он ясно видел, что Анна переживает такую же борьбу. Он наклонился, намереваясь приложиться губами к ее пальчикам, но Анна не позволила даже этого. Она слегка отодвинулась от него и сказала:

– Только не сейчас, Дэвид!

Потом они сели у окна друг против друга, и глаза Анны скользнули по мундиру Дэвида. Она снова улыбнулась, нисколько не скрывая своей гордости, но ее улыбка, как показалось юноше, принадлежала какому-то старому человеку и, вместо того чтобы доставить ему удовольствие, лишь пуще прежнего растревожила.

– Форма тебе удивительно к лицу, Дэвид, – сказала она.

– Я очень рад, что тебе нравится, – ответил юноша.

Он не отдавал себе отчета, что его лицо было таким же бледным, как у нее.

– Анжела Рошмонтье рассказала мне, что ты делаешь большие успехи и успел стать заметной фигурой в городе.

– Робино тоже так говорит, – подтвердил Дэвид, оставляя без внимания вторую половину ее фразы.

Некоторое время они сидели молча. Внезапно Дэвид вскочил, и глаза его вспыхнули огнем.

– Анна! – крикнул он. – Во имя нашей любви, скажи мне, что случилось? Что все это значит? Что означает эта перемена в тебе? Я сижу в этом проклятом городе только из-за тебя, я ношу эту форму только ради тебя, принимаю благодеяния и лицемерную дружбу негодяя и предателя только ради тебя. Совсем еще недавно ты радовалась, когда я обнимал тебя, ты говорила, что любишь, а теперь ты, очевидно, возненавидела меня. Почему? Что произвело эту перемену… если не Биго, это чудовище, который ослепил тебя своими лисьими речами, который украл у Карбанака жену, а его самого предал экзекуции, который строит все время хитроумные замыслы, чтобы забрать тебя у меня! Как же ты…

Больше он ничего не успел сказать. Анна тоже вскочила, и мертвенная бледность ее лица сменилась густым румянцем. Властным жестом указав на стул, с которого встал Дэвид, она приказала:

– Садись!

Дэвид, который под действием страсти и душевной муки сказал гораздо больше, чем намеревался, повиновался и сел. Анна тоже опустилась на стул и посмотрела на него глазами, в которых сверкал огонь.

– Во-первых, я прошу тебя вспомнить, что ты находишься в монастыре, а потому должен обдумывать свои слова, перед тем как швырять подобные оскорбления. Затем позволь объяснить тебе, почему я не бросилась в твои объятия, когда ты вошел, и почему, как ты говоришь, во мне произошла такая перемена.

Уже целую неделю, как мое сердце разрывается от тоски, боли и тревоги. Мне очень хотелось бы, чтобы ты обнял меня. Хотелось бы целовать тебя. И я люблю тебя сейчас еще больше, чем когда-либо. Но это не значит, что я могу отказаться от своей преданности Новой Франции и веры в человека, который думает только о ее благе.

Она умолкла и продолжала глядеть на Дэвида, словно желая увидеть, какое действие произвели ее слова.

– Ты сказал сейчас, что месье Биго – чудовище, негодяй и предатель. На каком основании ты бросаешь такие обвинения?

– У меня есть доказательства, и с каждым днем их становится все больше.

– В таком случае, Дэвид, когда ты услышишь о том, что заставило меня пригласить тебя сюда, ты переменишь свое мнение. У каждого из нас есть свой долг независимо от нашей любви, и в течение всех этих дней я собиралась с силами, чтобы поведать тебе о том, что происходило в моем сердце, обо всем, что я думала и в чем убедилась.

Несмотря на все те злобные сплетни и пересуды, которые раздаются по адресу Биго, я считаю его самым честным человеком в Новой Франции. Его враги угрожают ему смертью, которая равносильна гибели Новой Франции. Он единственный преданный ей человек, крепость, о которую разбиваются козни врагов, от которой зависит судьба нашей родины. Ты слеп, а он великолепно все видит, и только благодаря той бескорыстной дружбе, которую он питает к нам, он до сих пор не уничтожил человека, который дорог тебе. Биго сумел обнаружить один из источников, откуда исходит предательство, которое с каждым днем дает англичанам все больше и больше преимуществ перед нами. И теперь я понимаю, почему мое сердце наполнялось таким безотчетным страхом каждый раз, когда ты произносил при мне имя Черного Охотника. В этом крылся инстинкт самозащиты еще до того, как появился на горизонте интендант Биго. Ибо теперь уже не может быть сомнений, Дэвид… Черный Охотник, который так глубоко привязан к тебе и к твоей матери, – предатель и шпион, один из самых смертельных врагов Новой Франции!

Руки его покрыты кровью французских колонистов, их жен и младенцев. Роль, которую отвели ему англичане, заключается в том, чтобы собирать сведения; он предает наши беззащитные дома огню и топорам индейцев. Благодаря своим друзьям (а интенданту известно, что таковые есть у Черного Охотника на реке Ришелье) ему удалось добыть всю информацию, которая нужна англичанам. И в последнее время, как ты сам знаешь, он стал наглее, чем когда-либо. Биго знает, что он проводил тебя почти до самых ворот Квебека… а несколько позднее пробрался к Квебеку в качестве торговца мехами, потом два дня спустя покинул город и с добытыми сведениями направился к англичанам. И интендант Биго – человек, которого ты называешь чудовищем, негодяем, предателем, этот великодушнейший патриот, который так искренне пригрел и тебя, и меня, – этот великий человек дал Черному Охотнику возможность безнаказанно выйти из города! Он дал уйти угрозе Новой Франции! Только потому, что, будь Черный Охотник пойман и повешен, ты и твоя мать оказались бы в опасности.

Лицо Дэвида приняло пепельно-серый оттенок, кровь совершенно застыла у него в жилах к тому времени, когда Анна закончила говорить. А девушка, видя результат своих убийственных слов, не спускала с него глаз.

– Дэвид, я позвала тебя, чтобы открыто сказать обо всем… даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Теперь на карту поставлено наше счастье, а также твое будущее и даже жизнь. И я прошу у тебя только одного: откажись от дружбы и всякого общения с человеком, который называет себя Питером Джоэлем. Выкинь его из памяти! Он может стать причиной твоей гибели. И передай своей матери, чтобы тоже так поступила. Если Питер Джоэль будет повешен…

– Тогда я займу место рядом и вместе с ним пойду на виселицу, – ответил Дэвид.

Его слова произвели ошеломляющее впечатление на Анну. Она в продолжение нескольких секунд глядела на него, широко раскрыв глаза, словно не веря, а потом прикрыла лицо обеими руками, и юноша услышал ее приглушенные рыдания.

Он встал и, подойдя вплотную к девушке, положил руку на ее склоненную голову. Вопреки всему, что она сказала, он любил ее сейчас больше, чем когда-либо. Но теперь к его любви прибавилось чувство опасения за ее жизнь – чувство во много раз сильнее того страха, что испытывала за него Анна Сен-Дени. Голосом, полным нежности, он сказал:

– Все, что ты слышала, все, что ты мне передала, – ложь, возмутительная ложь.

Анна сидела не шевелясь и, казалось, перестала дышать.

– В самом ближайшем будущем ты сама в этом убедишься, – прошептал юноша, склоняясь над нею.

Ему хотелось охватить ее голову руками и прижаться губами к ее волосам, но он сдержался.

– В скором времени ты узнаешь, что во всем виновен только Биго: он старался завоевать твое доверие и обратить против меня. Он хочет тебя. И знает…

Он не успел закончить. Анна вскочила на ноги и стояла теперь против него лицом к лицу. В ее глазах Дэвид прочитал невыносимую муку.

– Дэвид, ты всерьез сказал, что согласился бы умереть вместе с Черным Охотником… если б его повесили?

– Да, – ответил Дэвид. – Даже этим я не мог бы воздать ему за всю его любовь ко мне и к моей матери.

– В таком случае наберись сил, чтобы принять то, что судьба готовит тебе! – воскликнула девушка сквозь рыдания. – Ты говоришь о том, что другой человек любит меня, как о чем-то бесчестном и в то же время утверждаешь, что согласен умереть смертью предателя! О, как ты безжалостно разбиваешь мою последнюю надежду! Рассеиваешь мое последнее сомнение! И ты явился сюда прямиком от Черного Охотника…

– Ты с ума сошла, Анна, – не выдержал Дэвид. – Питер Джоэль не шпион и не предатель, и его нет в Квебеке. И я не думаю, чтобы он когда-нибудь пришел сюда, разве только я сам попрошу его об этом.

– Он сейчас в городе, – прервала его Анна. – Дожидается тебя, а тем временем приводит в исполнение свой страшный замысел. И ты, ты, Дэвид, – о, почему ты смотришь на меня так пристально и так открыто и в то же время лжешь мне? Черный Охотник здесь! Если бы месье Биго пожелал, то Питер Джоэль был бы давно в тюрьме. Но он не отдает приказа, он чуть ли не сам становится предателем из-за дружбы к тебе и любви ко мне, о которой я могу говорить без всякого колебания или стыда, ибо она не вызывает ни капли радости в моем сердце, целиком отданном тебе. Но очевидно, моя любовь должна быть принесена в жертву, раз ты можешь стоять передо мной, глядеть в глаза и произносить подобную ложь!

– Анна, ты действительно веришь тому, что говоришь? Ты действительно думаешь, что я лгу?

– Я не думаю, Дэвид, я уверена…

Не будучи в состоянии больше владеть собой, она подбежала к окну и быстро открыла его настежь. Холодный ветер ворвался в комнату.

В течение нескольких секунд Анна стояла перед открытым окном, но вдруг отшатнулась, словно чья-то рука с силой отбросила ее назад. Она хотела что-то сказать, но из ее груди вырвалось лишь хриплое рыдание. Она прошла мимо Дэвида, открыла дверь и вышла в коридор. Дверь затворилась за ней.

Совершенно ошеломленный стоял юноша после ее ухода, прислушиваясь к звукам ее шагов. А затем он сам вышел через другую дверь, которая вела на улицу. Холодный декабрьский воздух ударил ему в лицо. Он глядел прямо перед собой, и в его памяти встала темная холодная ночь, когда он увидел Анну, которой Биго помогал садиться в экипаж.

И вдруг Дэвид открыл рот от изумления, глаза его расширились. Дыхание занялось в груди. Он увидел то, что заставило Анну отскочить от окна.

Прямо к нему, сияя от радости, шел Питер Джоэль, Черный Охотник.

Глава XX

Анна Сен-Дени лежала на кровати в своей комнате и, свернувшись клубком, горько рыдала. Время от времени она тихо шептала имя Дэвида. Но даже в эти минуты имя другого человека вопреки воле проносилось в ее голове. Имя интенданта Франсуа Биго, который первым предостерег ее от грозящей опасности, который вел борьбу, чтобы спасти Дэвида Рока только потому, что она любит этого отважного юношу; Франсуа Биго, которого все ненавидели, против которого ее предостерегала даже матушка Мэри, настоятельница школы. Биго, с его самоотверженной любовью к ней и еще более самоотверженной любовью к Новой Франции, человек, обнаживший перед ней свою душу, – он полностью захватил воображение девушки.

Вся радость любви исчезла из сердца Анны Сен-Дени. Она смотрела перед собой отсутствующим взглядом и не могла не думать о том, что Дэвид ей лгал! Более всего девушку приводили в ужас причины, по которым он это сделал. Дэвид скрывал от нее именно то, что Биго так осторожно решил ей поведать.

Анна достала из шкатулки письма интенданта, и глазами, затуманенными от слез, с душой, полной бесконечной муки, стала перечитывать хитроумные послания. Это были нежные, красивые письма, которые тем не менее причиняли ей боль.

В последних своих посланиях Биго говорил о своей любви больше, чем осмеливался до сих пор.

За Вашу любовь я готов отдать все, что у меня есть на этом свете. За нее я с радостью пожертвовал бы и Богом, и королем, и надеждой на спасение души. В Вашей любви я нашел столько силы, что теперь нет тех высот, до которых я не мог бы добраться. Вы стали для меня олицетворением Новой Франции, и вместе с Вами я продолжаю работать на ее благо.

Я пишу не для того, чтобы говорить Вам о безнадежности и пустоте, которые овладели моей душой, а лишь затем, чтобы Вы могли простить меня за тревоги и боль, которые я Вам причиняю. Я бы скорее позволил отрубить себе правую руку, чем заставил страдать человека, которого я люблю так, как Вас. И все же я вынужден сделать это – доставить кратковременную боль, чтобы Вы могли счастливо жить впоследствии.

И с той же тонкостью, с тем же искусством он поведал ей о том, что Черный Охотник находится в городе, о том, какое это имеет значение для Новой Франции, и, наконец, о том, что Дэвид участвовал в планах и деяниях этого предателя.

Таким образом, юноше грозит смертельная опасность.

Только ради нее, только потому, что она была той радостью, которую он видел в своей жизни, и ее счастье значило для него, интенданта Новой Франции, больше, чем благо его родины, он готов, рискуя именем и честью, бороться ради спасения Дэвида Рока.

Но он должен поставить условие: Дэвид больше не должен встречаться с Черным Охотником. Если юноша действительно любит Анну, в чем не может быть сомнения, тогда ее влияние должно его спасти.

Биго кончал свое письмо страстной надеждой видеть ее счастливой, ради этого он готов был отказаться от своего собственного счастья.

В конце концов, решила Анна, ей придется обратиться к интенданту в этот страшный час ее жизни. И эта мысль засела у нее в голове, завладела ею и поработила ее волю. Но вместе с тем Анна испытывала ужас, ибо между строками письма прочла приговор, который, как ей казалось, Биго старался прикрыть своей нежностью. Ей чудилось, будто она видит слова, написанные огромными буквами: «Спасите Дэвида. Если Вы не сумеете этого сделать, тогда сам Бог ему не поможет. Ибо воля народа, короля и закон сильнее меня. Пока что я сдерживаю карающую руку, но это продлится недолго, тем более что Черный Охотник уже находится в Квебеке».

Дрожь охватила девушку. Что бы ни сделал Дэвид, что бы он ни намеревался совершить, несмотря на то что был предателем и лгал ей, ее долг – спасти его. Биго рассеял ее последние сомнения. Черный Охотник вскоре будет изловлен и повешен как шпион и предатель. И тогда Дэвиду будет грозить неминуемая опасность, на которую намекал Биго.

Она должна немедленно отправиться к интенданту и дать ему знать, что не справилась с порученной ей задачей. Она на коленях будет умолять его позволить Черному Охотнику уйти из Квебека – ради Дэвида!

Вскочив на ноги, быстро поправив волосы, накинув на себя плащ, Анна стремительно вышла из комнаты. Три четверти часа спустя Дешено докладывал интенданту, что мадемуазель Сен-Дени дожидается в приемной.

Он явился с этой вестью как раз в ту минуту, когда Биго закончил расспрашивать одного из своих агентов, который донес ему, что Черный Охотник в настоящую минуту находится с Дэвидом Роком в доме Пьера Ганьона.

Прошло несколько минут, прежде чем Дешено вернулся в комнату, где дожидалась Анна Сен-Дени. Лицо его выражало сильную тревогу.

– Месье Биго, очевидно, нездоров, – сказал он, стараясь показать своим тоном, что он и сам озадачен. – Я еще утром заметил какую-то ужасную перемену в нем и посоветовал позвать врача. Он очень обрадовался, когда узнал, что вы здесь. Возможно, вы сумеете повлиять на него и заставите посоветоваться с врачом.

В кабинете Биго никого не было, когда Дешено провел туда девушку. Когда секретарь вышел, тщательно прикрыв за собой плотную массивную дверь, Биго появился из соседней комнаты, отгороженной тяжелой портьерой.

Несмотря на предупреждение Дешено, Анна была изумлена при виде интенданта. По всему облику Биго видно было, что он сильно о чем-то переживает. Этот непревзойденный комедиант казался олицетворением отчаяния, безнадежности и душевной муки.

Но лишь только Биго увидел перед собой Анну Сен-Дени, он как будто сделал над собой огромное усилие – согнал с лица все, что она могла там прочесть. Впрочем, не раньше, чем Анна успела все как следует разглядеть. Закончив это маленькое вступление к своей комедии, он сказал:

– Я знаю, что случилось. Настала минута, которой я с ужасом дожидался, и теперь я не вижу выхода.

В его голосе звучали жалость, нежность и бездна сочувствия. Влекомая силой, против которой она не могла устоять, Анна бросилась к нему. Голова ее шла кругом. В комнате стоял какой-то пряный, насыщенный запах. Девушка не отрывала взгляда от лица интенданта.

– Бедная, бедная девочка! – тихо произнес Биго.

И когда Анна приблизилась к нему, он привлек ее к себе и, не давая опомниться, стал покрывать ее лицо и губы страстными поцелуями. Прежде чем Анна могла бы подумать о сопротивлении, он отпустил ее и, к великому своему удовольствию, заметил, что ее лицо, залившееся румянцем, не выражает ни гнева, ни стыда.

– Бедная девочка! – снова тихо произнес Биго. – Я знаю, что случилось. Уже с самого утра мои люди не спускают глаз с Черного Охотника. Он сейчас находится с Дэвидом в доме Пьера Ганьона, а сегодня вечером намеревается оставить город со сведениями, им добытыми, и с чертежами, которые Дэвид приготовил для него. Моя бедная, бедная девочка!

Последние слова он произнес прерывающимся голосом и, прикрыв лицо руками, отвернулся от Анны и подошел к столу.

– Что вы намерены делать? – спросила Анна, с трудом шевеля губами. – Что вы намерены сделать с Черным Охотником и… с Дэвидом?

– Черный Охотник выйдет из Квебека, не встречая препятствий, унося с собой сведения, которые он добыл для наших врагов, – твердым голосом ответил Биго. – Когда он очутится за пределами города, ему будет сделано предостережение – никогда больше не возвращаться сюда под страхом смерти. Что же касается Дэвида, то я завтра же пошлю его с миссией к нашим индейским союзникам оттава.

Анна подошла к нему и протянула руку. Биго взял ее пальцы и стал нежно гладить их, а потом поцеловал их несколько раз и прошептал:

– Я день и ночь вижу вас перед собой, Анна. Я не перестаю грезить о вас. Мне даже не верится, что я когда-нибудь могу вас потерять. Милая, чудная Анна! Возможно ли, что если бы не Дэвид, то вы немного полюбили бы меня?

– Вы великий, благородный человек, – ответила девушка, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – Но я не вольна над собой – я люблю Дэвида Рока…

– Да, если бы не Дэвид, – задумчиво произнес Биго, словно обращаясь к самому себе. – Вместе – вы и я. Мы шли бы рука об руку и добились величия и славы Новой Франции. Какая чудесная мечта, Анна! О, почему она не может осуществиться!

Анна склонила голову, и Биго увидел, что плечи ее задрожали, а потому он решил, что пора прервать комедию.

Полчаса спустя после того, как девушка покинула его, он обратился к маркизу Водрёю:

– Теперь незачем больше мешкать, остается нанести последний удар. После него мадемуазель Сен-Дени сама придет сюда, в эти покои, и останется здесь.

– Мы не станем терять времени, – согласился Водрёй. – Pardieu, Франсуа, вы всегда были счастливчиком!

Кошмарный сон, каким были для Анны свидания с Дэвидом и с интендантом, несколько рассеялся, когда она снова вернулась в монастырскую школу. Она почти совершенно забыла, что Биго целовал и ласкал ее, она думала сейчас только о Дэвиде. Если бы Дэвид был сейчас с ней, она ушла бы с ним куда угодно!

Если в этом будет необходимость, решила она, она готова отдаться своему возлюбленному, лишь бы оказаться между ним и Черным Охотником! Только бы спасти его от грозящей ему опасности!

Рука ее дрожала, когда она писала Дэвиду, умоляя немедленно явиться к ней.

Мне кажется, я нашла выход. О Дэвид, я нашла выход из ужасного положения, и я не могу понять, как это я была столь слепа, что не видела его раньше!

Отправив послание, она почувствовала себя счастливой. Сердце ее радостно билось, и она с нетерпением отсчитывала минуты и секунды, которые отделяли ее от встречи с Дэвидом. Она то и дело подходила к окну, дожидаясь его появления.

И вдруг заметила, что посыльный возвращается назад один. И в его руке было письмо, которое он должен был передать Дэвиду Року…

Она опоздала. Месье Рок покинул город за час до того, как посыльный явился на улицу Святой Урсулы. Казалось, неумолимая судьба протянула руку, чтобы нанести окончательный удар и развеять ее молитвы.

В тот же день пришла весточка от Биго. Он писал, что не терял времени. Дэвид отправился в путь к оттава, и вместе с ним – один из самых надежных гонцов интенданта. Черный Охотник тоже ушел – очевидно, чтобы отнести англичанам добытые сведения. Интендант кончал письмо уверением, что все кончится хорошо, и просил ее не терять надежды.

Но для Анны неожиданный отъезд Дэвида оказался слишком большим ударом. Не надежда, а страх снова овладел всем ее существом. С бесконечной тоской перечитывала она письмо Биго, который уверял ее, что к тому времени, когда Дэвид вернется, с Черным Охотником будет покончено, притом таким тихим манером, что об этом никто не узнает.

Анна ждала. Проходили дни и недели, а от Дэвида Рока не было ни слова. Прошло Рождество, тяжелое, хмурое и тоскливое. Много событий разыгралось за это время – событий, чреватых последствиями для всего мира. В январе 1755 года Водрёй стал губернатором Новой Франции; в его Генеральном штабе было заготовлено место для Дэвида Рока – когда он вернется.

– Когда он вернется, – часто шептала Анна Сен-Дени, просыпаясь темной ночью.

Мало-помалу с легкой руки Биго и его сподвижников по городу поползли зловещие слухи. «Среди нас водятся предатели и шпионы», – передавалось из уст в уста. Предательство! Это слово вызывало улыбку на губах месье Лобиньера и его Honnêtes Gens, но простонародье, которое не разбиралось в событиях, готовилось к расправе над преступниками.

Закон гласил, что предательство должно караться смертью, и Водрёй, новый губернатор, старался напоминать об этом на каждом шагу.

Что касается Биго, то он хранил молчание. Интендант не переставал повторять Анне Сен-Дени, что ведет непрерывную работу за искоренение предательства в Новой Франции, чтобы успокоить народ.

Наступили короткие, темные февральские дни, следом из диких лесов в город ворвался март. Двадцать второго марта разыгралась страшная буря; ветер с глухим гулом бился о ставни и окна, вызывая дрожь в теле Анны Сен-Дени, лежавшей в своей постели в монастыре.

Днем она снова была у Биго, и тот сильно напугал ее. Он напоминал человека, которого мучает лихорадка, и выглядел так, будто пытался что-то скрывать – о Дэвиде. Интендант гладил волосы Анны, целовал их, а минуту спустя молил о прощении. Девушка покинула его, нисколько не сомневаясь в том, что он скрывает от нее последние новости о Дэвиде. Биго сильно изменился, он как будто потерял последнюю надежду.

Лежа в своей постели без сна, она прислушивалась к ветру, бушевавшему за окнами. Вот мимо прошел ночной сторож, выкликавший часы. Его голос с трудом пробивался сквозь бурю.

Наконец Анна уснула, но вскоре проснулась и села на кровати. Очевидно, ветер утих, и в тишине, наступившей в городе, отчетливо раздавался стук палки сторожа по каменным плитам. Какое-то злое предчувствие сжало сердце девушки. Внезапно она услышала голос:

– Три часа. Предатель пойман! Да благословит Господь Новую Францию! Смерть предателям!

Глухой крик вырвался из груди Анны. Сторож остановился прямо под ее окнами и торжественно выкрикивал слова:

– Предатель пойман! Смерть предателям! Да спасет Господь Новую Францию!

Третий, четвертый раз доносился до нее этот голос, от которого ужас охватывал душу и кровь стыла в жилах.

Пойман предатель!

Анна засветила свечу и посмотрела на себя в зеркало. Ее лицо было мертвенно-бледным. Казалось, жизнь совершенно покинула ее – только в глазах горел яркий огонь.

Не спеша, почти бессознательно она стала одеваться. Скоро ночной сторож снова пройдет под ее окнами. Она должна успеть…

Вскоре она услышала шаги, однако в этот раз не за окном, а в коридоре. В ее дверь постучались, и вошла настоятельница, матушка Мэри. Она была изумлена, увидев Анну одетой, и сделала попытку улыбнуться, словно таким образом могла избавить себя от необходимости пересказывать новость, с которой явилась.

Стараясь говорить возможно спокойнее, она обратилась к Анне:

– Месье Биго, интендант Новой Франции, прервал наш сон требованием, в котором мы не могли ему отказать. Он просит тебя, дитя мое, приехать немедленно во дворец по делу, касающемуся государства. Но объясни мне, моя девочка, почему ты одета?

– Потому что, матушка…

Больше Анна ничего не сказала. Вместе с сестрой Эстер она вышла и спустилась на улицу, где их дожидалась карета. Когда обе девушки сели в нее и по обледеневшим улицам помчались к дворцу, до слуха Анны снова донесся жуткий выкрик:

– Предатель пойман! Смерть предателю! Да спасет Господь Новую Францию!

Глава XXI

Франсуа Биго дожидался в своих роскошных покоях. Вместе с ним находился маркиз Водрёй, губернатор Новой Франции. У дверей стоял секретарь интенданта Дешено, на лице которого застыло какое-то кошачье выражение, – ему приятно было сознавать, что любовные дела его господина приняли удачный оборот.

Водрёй, такой же выхоленный, как и всегда, в своем великолепном парике из волос, снятых с головы английской женщины, ничем не обнаруживал, что в эту ночь еще не ложился спать. Вместе с получением губернаторского поста в нем с еще большей силой взыграли амбиции и алчность. Он стал до того напыщен, словно после короля был первым человеком в Новом Свете. Он уже рисовал себе в воображении роскошь, которой превзойдет Фонтенбло и даже Версаль[31], а Биго, хорошо изучивший его слабые стороны, старался еще больше распалить его воображение, чтобы использовать маркиза Водрёя в собственных целях.

Лицо интенданта носило все признаки бессонницы и душевных мук. Это было делом искусных рук Дешено, который картинно взъерошил волосы своего господина, нарисовал у него на лбу несколько глубоких морщин и местами положил белила на и без того бледное лицо Биго. И при взгляде на интенданта создавалось впечатление, что он ни на минуту не прилег в эту ночь и переживает душевную агонию.

Одним словом, Биго был готов принять Анну. И даже Водрёй, глядя на него, был восхищен изумительным актерством интенданта.

– Я говорил вам, Франсуа, что все образуется, – сказал он. – Ваша маленькая Анна уже находится на пути во дворец.

– Да, я знаю, – тихо сказал Биго.

– В таком случае чего еще можно требовать? Игра почти закончена. Я подарил вам прелестную голубку, Франсуа.

– Да, невероятно прелестную, – смеясь, ответил Биго. – Знайте, Водрёй, что у меня есть и для вас сюрприз; когда настанет время, я расскажу, о чем просил для вас у мадам Помпадур. Сегодня и завтра вам предстоит закончить последний акт нашей комедии, а потом придется заняться капитаном Робино.

– Вы думаете, что он осмелится… – начал было Водрёй, лицо которого нахмурилось, что случалось крайне редко.

– Возможно, – прервал его Биго. – Когда он узнает, к чему идет дело, он, пожалуй, предпочтет…

– …умереть как джентльмен? – в свою очередь, прервал его Водрёй. – Ну что ж, нам нетрудно будет удовлетворить его желание, Франсуа. – Маркиз стал быстро перебирать большими пальцами рук на своем брюшке. – Я одолжил капитану Талону еще десять тысяч франков, и он готов драться на дуэли с кем угодно, когда бы мы этого ни потребовали. Он ненавидит капитана Робино и с удовольствием всадит ему пулю в сердце.

– Черт возьми! – воскликнул Биго, на этот раз с искренним восхищением в голосе. – Вы иногда пугаете меня, Водрёй, вашей способностью устранять с пути любые препятствия. Если Робино вызовет во мне подозрение, я немедленно дам вам знать. Одного выстрела Талона хватит, чтобы навсегда успокоить его совесть.

Он проводил маркиза до дверей, затем выпроводил Дешено и вернулся в комнату. Анну проведут через другую дверь. Вскоре здесь разыграется последний акт его эпической любовной драмы. Он должен остаться полубогом в глазах этой девушки. Возможно, его победа над Анной произойдет даже раньше, чем он ожидал. Впрочем, Биго постарался отогнать эту мысль, чтобы девушка не заметила ее на лице интенданта.

Невольно ему вспомнилась мадам Помпадур, любовница короля, а также его собственный «лучший друг». Кривая усмешка мелькнула у него на губах, когда он подумал о том, что сказал бы король Людовик, если бы ему стало известно все, что происходило между его любовницей и его наместником в Новом Свете. Впрочем, улыбка быстро сошла с губ интенданта, когда он представил, что скажет мадам Помпадур, когда узнает о его чувствах к Анне Сен-Дени.

Его любовные связи с Екатериной Луизбургской, царственной Шарлоттой и Анжеликой де Пин, равно как десятки других, вызывали лишь усмешку на губах Помпадур. Эта женщина великолепно знала, что мужчинам нужно время от времени развлечься, и ничего не имела против коротких романов, пока «ее Франсуа» готов был отказаться от любой из наложниц по первому требованию. Но его страсть к Анне Сен-Дени приняла слишком бурный характер, и это, вне сомнения, вызвало бы гнев королевской любовницы.

Таким образом, не может быть и речи о том, чтобы жениться на Анне. Сама мысль заставила интенданта скривиться. Ведь он не женился на Екатерине Луизбургской или на Шарлотте – эти женщины служили верным орудием в его руках, пока им не вздумалось покончить с собой. И то же самое будет с Анной Сен-Дени, с той лишь разницей, что она еще крепче привяжется к нему. И если его страсть к ней не уляжется после смерти мадам Помпадур или красота фаворитки увянет и она потеряет влияние на короля, тогда, может быть…

В дверь, через которую исчезли Водрёй и Дешено, несколько раз громко и отрывисто постучали: это был сигнал. Анна Сен-Дени подъехала к дворцу и теперь поднимается по потайной лестнице.

Биго подошел к двери, открыл ее и увидел перед собой Гюго де Пина: мэр Квебека стоял впереди двух солдат, державших рослого мужчину, круглое лицо которого было белее бумаги от страха. Это был не кто иной, как ночной сторож Верхнего города, который во всеуслышание трубил о поимке предателя. Биго попятился назад в комнату, и четверо мужчин вошли следом за ним. Глаза де Пина были устремлены на противоположную дверь, в которой должна была появиться Анна Сен-Дени.

Почти в ту же секунду в нее постучали. Биго не обратил на это никакого внимания. Голосом, в котором звучало бешенство, он накинулся на несчастного сторожа, требуя, чтобы тот признался, по чьему приказанию он оглашал поимку предателя. Биго знал, что Дешено провел Анну в комнату и она стоит позади него, прислушиваясь к его словам.

– Уберите его прочь! – крикнул наконец интендант. – А вы, де Пин, во что бы то ни стало узнайте, кто открыл ему секрет о нашем пленнике, и даже если это сам губернатор, я позабочусь о том, чтобы он понес должное наказание.

Ночного сторожа увели, и де Пин последовал за ним. Дверь затворилась. Биго застыл на месте, его плечи опустились, его голова поникла, он казался совершенно раздавлен случившимся.

– Теперь да поможет мне Господь!

Он слышал, как позади него раздались тихие шаги, но не повернулся, пока его не окликнул голос Анны:

– Месье!

Только тогда интендант круто повернулся лицом к девушке. Казалось, он был потрясен ее появлением. Словно не в силах произнести ни слова, он протянул к ней руки. Анна, не обращая на них внимания, продолжала смотреть в его глаза.

– Это… это Дэвид?

Ее хриплый шепот напомнил Биго шелест кукурузы, которую он несколько месяцев назад помогал носить в амбар. Он провел языком по губам и, словно выжимая из себя слова, ответил:

– Да. Это Дэвид.

Анна покачнулась. Лицо ее покрылось мертвенной бледностью. Лишь глаза горели на нем безумным огнем. Огромным усилием воли она взяла себя в руки. Биго подвел ее к креслу и усадил. Больше он не прикасался к девушке, хотя продолжал пожирать ее глазами.

– Я правильно поступил, послав за вами? – спросил он.

Анна не отвечала и только смотрела перед собой отсутствующим взором. Руки ее дрожали. Биго видел, что она окончательно разбита. Именно этого он и добивался.

Он слегка наклонился к ней и тихо произнес:

– Разведчики поймали его два дня назад. Я только сегодня утром узнал об этом. Он был схвачен с поличным, когда направлялся на встречу с английскими шпионами. В его куртке были зашиты планы Квебека, карты и чертежи всех фортов и батарей и вместе с тем инструкции, как пробраться окружным путем к реке Ришелье.

Едва он успел закончить, как Анна вскочила, сжав кулаки, и, казалось, готова была броситься на него.

– Вы лжете! – крикнула она. – Вы лжете, если смеете утверждать, что Дэвид предатель! Дэвид никогда бы не подвел своих друзей с реки Ришелье!

Биго ничего не ответил и только, тяжело передвигая ноги, дотащился до кресла, в которое и опустился как человек, пораженный страшным горем. Вскоре комнату заполнили глухие рыдания Анны. Он поднял голову и увидел, что она сидит, положив голову на стол и содрогаясь всем телом.

Тогда Биго встал, подошел к ее креслу и стал рассказывать, сколько энергии он потратил, чтобы спасти Дэвида. Он ничего не мог сделать, так как Дэвид был захвачен военными властями. Тут все зависело от маркиза Водрёя, который в ответ на просьбы интенданта сказал, что только суд может решить дело. К сожалению, судьба Дэвида в суде заранее предрешена.

Каждое слово словно нож вонзалось в сердце Анны, однако мало-помалу ее рыдания затихли. Она внимательно прислушивалась к голосу единственного своего друга, который мог помочь Дэвиду. Непроизвольно она взяла руку Биго и сжала ее.

– Я должна увидеть Дэвида, – прошептала она.

Биго свободной рукой нежно обвил ее стан.

– Потому я и прислал за вами, – ответил он. – Я знал, что в эту минуту Дэвид захочет видеть вас. Мужайтесь, дорогая. Судьба Дэвида в руках Верховного совета. Даже в последнюю минуту я сумею потребовать смягчения приговора. Постарайтесь убедить Дэвида, что он должен приписать свое преступление зловредному влиянию Черного Охотника и дать показания против мошенника, который погубил его. Будем надеяться, что Верховный совет найдет возможным применить к нему другое наказание, нежели смерть.

– Смерть! – Это слово, словно рыдание, вырвалось из груди Анны.

– Да-да, все настолько плохо, – подтвердил Биго. – Если бы поимка Дэвида осталась в секрете, то можно было бы спасти его. Но кто-то рассказал о ней ночному сторожу, а тот растрезвонил всему городу.

– И вы верите, что Дэвид Рок виновен? – резко спросила Анна, и ее глаза загорелись зловещим огнем. – Вы верите этому?

– Я знаю только, что в подкладке его куртки найдены исчерпывающие доказательства его вины. Я готов верить, что в глубине души Дэвид чист как агнец, но Верховный совет не будет с этим считаться, разве только в том случае, если Дэвид согласится выдать тайны Черного Охотника. Чтобы спасти себя, он должен пожертвовать этим предателем. Вот все, что я могу сделать для него.

Анна ничего не ответила. Биго открыл дверь и позвал Дешено; секретарь, дожидавшийся в соседней комнате, немедленно явился.

– Дешено проводит вас к нему, – сказал Биго, – а я должен вернуться на заседание Верховного совета[32]. Мужайтесь, дорогая, и постарайтесь воздействовать на него, чтобы он дал показания, которые его спасут.

Глава XXII

Дешено вывел Анну в длинный темный коридор, еле освещенный тусклым светом редких свечей. Девушка ускорила шаг и шла чуть впереди секретаря. Вскоре они приблизились к полуоткрытой двери, из которой струился яркий свет. Как раз в эту секунду она открылась и оттуда вышел человек. Анна узнала в нем поставщика Каде и хотела было броситься к нему и уверить его, что Дэвид невиновен. Но что-то удержало ее. Сначала она должна увидеть юношу. Возможно, она не будет нуждаться в помощи интенданта. Возможно, она сама спасет возлюбленного и узнает от него правду.

Продолжая путь во власти своих мыслей, Анна не заметила, как в одном из длинных боковых коридоров появился капитан Рене Робино; при виде Анны он остановился и глядел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Вскоре Анна и Дешено вышли в узкий сводчатый проход, открыли тяжелую дверь и через несколько минут очутились перед клеткой с толстыми прутьями. Затем Дешено развернулся и направился назад; вскоре Анна услышала звук закрывающейся двери вдали. Она осталась наедине со своим возлюбленным.

– Дэвид! – тихо произнесла Анна, подвигаясь к прутьям его клетки.

Юноша медленно повернулся к ней, и Анна в ужасе отшатнулась. Он был в одной сорочке, да и та была вся разодрана; голое плечо блестело в тусклом свете. Длинные волосы его, давно не чесанные, были взлохмачены. Однако больше всего девушку поразил его взгляд, в котором не было ни капли удивления.

– Чем я могу вам служить, мадемуазель Сен-Дени? – ответил юноша ледяным тоном.

Руки Анны вцепились в прутья темницы.

– Дэвид, почему ты на меня так смотришь? Я прибежала сюда, как только узнала. Пришла сказать им, что это ложь, что этого не может быть, что ты не предатель, что все это ошибка.

– Да, большая ошибка, мадемуазель Сен-Дени, которую допустили вы, позволив себе стать игрушкой в руках Франсуа Биго. И мне очень жаль, что вы явились сюда. Однажды вы назвали меня лжецом, когда я говорил вам, что не имею понятия о присутствии Питера Джоэля в Квебеке. Теперь я не имею ничего против того, чтобы вы считали меня предателем, шпионом и преступником. Ведь Биго, наверное, показал вам мою куртку, в которой они нашли доказательство моей вины. Разве можно после этого сомневаться? Вы должны согласиться, так же как и Биго, с тем, что меня следует повесить.

– Дэвид, не говори со мной так! Подойди ближе, дай мне поцеловать тебя. Ведь я люблю тебя…

Анна протянула к нему руки сквозь решетку, но Дэвид не двигался. Лицо его выражало горечь, которая была похожа на ненависть.

– Действительно, так могло бы показаться со стороны, – холодно ответил юноша, – особенно если принять во внимание, что вы уговорили меня последовать за вами и привели на виселицу в Квебеке в качестве предателя. Так могли бы подумать глупцы, которые не ведали о том, какую роль вы играли по наущению Биго. Но я отказываюсь вам верить. Возвращайтесь к Биго, которому вы принесли меня в жертву. Уходите! Вы сделали свой выбор, и теперь я хочу быть один. Я не боюсь виселицы, не боюсь одиночества – у меня есть одно утешение: когда-нибудь вы узнаете, чего стоит дружба Биго. Тогда у вас будет о чем подумать до конца своей жизни!

Уши молодого охотника, привыкшие улавливать малейший шорох в лесу, различили шаги Дешено, который открыл и закрыл дальнюю дверь и теперь крадучись приближался к клетке. Дэвид громко крикнул:

– Дешено, вам незачем стоять там и подслушивать! Отведите мадемуазель Сен-Дени назад к вашему господину и передайте ему все, что вы здесь услышали. Заодно можете уверить его, что почти не уступаете ему в подлости и обещаете стать таким же негодяем. Идите скорее, а то мадемуазель Сен-Дени не привыкла выслушивать правду и вот-вот упадет в обморок.

Анна еле держалась на ногах. Шатаясь и придерживаясь время от времени за стену длинного коридора, она последовала за Дешено назад к покоям интенданта.

И опять-таки она не заметила капитана Робино, который стоял, прижавшись к стене, в том же месте, на перекрестке двух коридоров. Но Дешено заметил его; не ускользнули от него и мертвенно-бледный цвет лица капитана, и зловещий блеск его глаз. Секретарь подумал, что нужно будет немедленно доложить об этом интенданту.

В кабинете Биго было пусто, когда Анна и Дешено вошли туда. Секретарь заметил, что интендант, по-видимому, находится на заседании Верховного совета, а потому он немедленно отправится за ним. Анна, которая буквально свалилась в кресло, хотела было крикнуть, что хочет видеть сестру Эстер, с которой приехала во дворец, и просит проводить ее назад в монастырь… Она вовсе не желает видеть интенданта. Но Дешено уже вышел, и девушка осталась одна.

Внезапно у нее появилось безумное желание вернуться к Дэвиду, сказать ему, что она не верит в его вину, что по-прежнему любит его, что во всем виноват Черный Охотник, что она готова собственными руками убить даже Биго, если только он причинит вред ее возлюбленному.

Дверь тихо отворилась, и на пороге показался Биго. Он быстро подошел к девушке.

– Милая, дорогая моя Анна! – воскликнул он. – Какую ужасную ночь приходится вам пережить! Но мы победили, дорогая. Мы взяли верх!

Анна поднялась с кресла, но покачнулась и снова села.

Победили.

Дэвид будет свободен. И перестанет ненавидеть ее за дружбу с Биго, потому что именно он спас его…

Интендант склонился над ней, взял ее руку и тихо произнес:

– Они хотели вынести смертный приговор – и Водрёй настаивал на этом. Он требовал, чтобы Дэвида пытали, переломали ему руки и ноги на площади и повесили в назидание всей Новой Франции. Но я пригрозил маркизу и некоторым другим, и они уступили. Вы слышите, Анна, Дэвид спасен! Он не будет повешен… Он только будет изгнан из армии и подвергнется порке на улицах Квебека, подобно Карбанаку.

Крик ужаса вырвался из груди Анны. Она вскочила, цепляясь руками за воздух и не находя опоры. Дэвид, ее Дэвид подвергнется публичной порке! Его, как преступника, будут водить привязанным к телеге, и палач станет плетью полосовать его спину! Голова ее закружилась, и, пытаясь произнести имя своего возлюбленного, она без сил рухнула на пол.

В то же мгновение Биго подхватил ее, вынес в соседнюю комнату, положил на оттоманку и повернул ключ в дверях. В течение нескольких секунд он стоял над ней, разглядывая прекрасное лицо, а потом наклонился и впился поцелуем в ее бескровные губы. Теперь она принадлежала ему. Будет принадлежать ему вечно, если он все сделает правильно и сумеет привязать к себе девушку крепкими узами!

Его рука потянулась к вороту ее платья, но, к великому его изумлению, дверь отворилась. Биго резко обернулся и увидел перед собой капитана Робино. Позади него стояла сестра Эстер.

– Сестра Эстер пришла, чтобы отвезти мадемуазель Сен-Дени в монастырь, – сказал капитан, низко кланяясь интенданту.

В продолжение нескольких секунд мужчины в упор глядели друг на друга, пока наконец усмешка не заиграла на губах интенданта, который поспешил объяснить, что мадемуазель Сен-Дени потеряла сознание и он положил ее на диван в ожидании, пока она придет в себя.

В душе интенданта бушевала гроза. Тот самый Робино, который вчера еще целиком был у него в руках, разрушил его план! Одержал верх над могущественным интендантом Новой Франции!

Но Биго достаточно хорошо умел владеть собой и не выдал своих чувств. Он немедленно вышел в соседнюю комнату, принес оттуда воды и нюхательную соль, и когда несколько минут спустя Анна вздохнула и открыла глаза, он изо всех сил старался показать, что чрезвычайно этому рад.

Он позвал слугу, и в скором времени Анна сидела уже в экипаже, который увозил ее и сестру Эстер назад в монастырь.

Немного погодя Водрёй получил все необходимые инструкции. Капитану Талону следует вызвать на дуэль капитана Робино. Интендант готов вручить Талону десять тысяч франков, если тот сумеет покончить с этим делом за двадцать четыре часа. Робино должен умереть.

Глава XXIII

Близился конец марта 1755 года; на Новую Францию надвигались большие перемены. Семьдесят тысяч колонистов, обитавших в этой стране, понемногу растеряли ту уверенность в своей безопасности, которая вселяла в них непобедимая сила великой европейской державы.

Война между Англией и Францией еще не была объявлена. Мирпуа, французский посол в Лондоне, учил англичан танцевать, лорд Албемарл, английский посол в Версале, учил французов играть в вист. Мадам Помпадур достигла высоты могущества и была не столько любовницей и сводней короля, сколько премьер-министром в юбке.

Пока оба двора льстиво обменивались лицемерными улыбками, генерал Брэддок успел прибыть в Новый Свет во главе сорок четвертого и сорок восьмого полков, а следом за ним – барон Дискау с восемнадцатью военными судами и шестью батальонами, чтобы сразиться с генералом среди девственной американской природы. Однако должно было пройти еще тринадцать месяцев, прежде чем маски будут сброшены и война объявлена.

Таково было положение в Новой Франции к тому времени, когда Анна Сен-Дени, разбитая физически и душевно, покинула Дэвида в одном из казематов губернаторского дворца.

По Квебеку полз зловещий слух – предательство! Захвачен с поличным предатель, носивший англичанам карты и планы фортов, – не кто иной, как лейтенант Дэвид Рок, любимец интенданта. Каким-то образом в городе стали известны почти все подробности того, что произошло во дворце Биго, который был якобы так расстроен случившимся, что ни на минуту не покидал своих покоев.

То обстоятельство, что Биго потерял Анну в тот момент, когда уже считал ее своей, нисколько не ослабило его уверенности. Пройдет еще несколько дней – возможно, даже несколько часов, – и ему опять выпадет благоприятный случай, а рядом уже не будет капитана Робино, который встанет между ним и предметом его вожделений.

Нэнси Лобиньер страдала неимоверно. Отчаяние и ярость клокотали в ее груди. Только мудрость ее отца, доказывавшего ей, что фактов недостаточно, чтобы подтвердить ее подозрения, удерживала девушку от решительного шага – от открытого выступления против интенданта и его клики. Нэнси со скорбью в душе соглашалась с отцом и ждала. В свидании с Дэвидом ей было отказано.

Однажды утром по городу пошли глашатаи, объявляя во всеуслышание, что по приговору Верховного совета лейтенант Дэвид Рок будет подвергнут порке на улицах Квебека двадцать четвертого марта 1755 года.

Когда эта весть дошла до слуха Анны Сен-Дени, она, казалось, совершенно потеряла рассудок. Напрягая последние силы, она поднялась с постели, дотащилась до окна и стала дожидаться рассвета, прислушиваясь к словам глашатаев.

В тот же день, лишь только бледное солнце озарило форты, по городу пронеслась еще одна поразительная новость. Капитан Рене Робино дрался на дуэли с капитаном Жаном Талоном. Талон, известный дуэлянт и убийца, остался лежать мертвым неподалеку от губернаторского дворца. А Робино исчез, и никто не знает куда.

Глава XXIV

На следующий день древний город Квебек был готов к печальному представлению, какие нередко устраивались в те времена. Дэвид Рок в своей темной клетке знал об ожидавшей его экзекуции и был совершенно спокоен. Он не боялся плети. Жители лесов не страшатся ни боли, ни смерти. Но ужас невольно прокрадывался в его душу при мысли об ожидающем его унижении. Он вспоминал Карбанака, который шел по улице под страшными ударами, ни разу не дрогнув и не издав ни единого звука.

Возможно ли, что Карбанак, сердце которого было разбито вероломством жены, способен выдержать больше, чем он, Дэвид Рок? Нет! Не было такой пытки, такого унижения, которое могло бы убить достоинство в человеке, выросшем среди достойных людей диких лесов!

Наступил роковой час.

На Дэвида надели новый военный мундир с блестящими пуговицами и эполетами. Каким-то необъяснимым образом во дворец проникла бездомная собака – грязная, с жесткой рыжей шерстью и обрубком хвоста. При взгляде на нее Дэвид снова вспомнил о Карбанаке, о честном человеке, который задушил купца Николе. Он протянул собаке руку, и та сразу же подбежала к нему, приветливо виляя хвостом. Тут же один из охранников отвесил дворняжке сильный пинок, и она, скуля, отпрыгнула в сторону. Однако, пока Дэвида вели прочь из дворца, собака держалась поблизости, следуя на конвоем.

Впервые за много дней оказавшись на улице, юноша увидел лучи солнца. Солнце и собака – в особенности собака – прогнали с его лица уныние и печаль. Неожиданная ласка животного согрела Дэвида и придала ему сил. Во дворе находилось лишь несколько солдат, но за воротами слышен был шум, который мог исходить только от многочисленной толпы. И действительно, когда Дэвида вывели на площадь, он увидел, что тут собрался почти весь город.

Его провели на помост, где он выделялся ярким пятном в своем красном форменном мундире, а по обе стороны от него выстроилась рота солдат. Толпа заполняла площадь и близлежащие улицы. Дэвид видел многочисленные лица мужчин, женщин и детей, сотни лиц! Неподалеку он заметил знакомую телегу, запряженную огромным ленивым волом.

Затем Дэвид услышал, как чей-то голос огласил приговор, объясняя жителям Квебека, в чем заключается вина осужденного предателя. Когда голос умолк, раздался барабанный бой, от которого всех присутствующих охватила дрожь. Таким боем обычно сопровождали на кладбище мертвых воинов.

Дэвид увидел, что к нему поднимаются два офицера. Они похожи на напыщенных филинов, подумал юноша. Мужчины подошли к Дэвиду и остановились по обе стороны. Снова забили барабаны, и офицеры стали срывать пуговицы с его форменного мундира. Когда с этим было покончено, с Дэвида сняли мундир, потом сорвали рубашку, и он предстал перед толпой наполовину обнаженным.

Лицо его оставалось совершенно спокойным. Толпа с изумлением глядела на изящного, красивого юношу, который не проявлял ни капли испуга. Впоследствии многие готовы были поклясться, что он даже усмехнулся, когда один из офицеров долго не мог оторвать пуговицу от мундира. Другие уверяли, что он улыбался, когда его со связанными за спиной руками вели к телеге, запряженной волом. Здесь Дэвид обнаружил, что его дожидается уже знакомая дворняжка.

Когда телега медленно двинулась в путь, она юркнула между колесами под ее днище. Почти тотчас же негр взмахнул плетью и крепкие языки из буйволовой кожи со свистом опустились на спину Дэвида. Телега покачивалась и подпрыгивала на рытвинах, а плеть со зловещим свистом опускалась на спину осужденного снова и снова. Ни разу Дэвид не вздрогнул от боли, несмотря на то что страшный хлыст до крови рассекал ему кожу. Толпа продвигалась вперед по обе стороны телеги. Многие показывали пальцем на собаку, все так же семенившую между колесами. Мальчишки принялись кидать в нее комьями земли. Когда один из них подбежал к телеге и ткнул животному в бок длинным прутом, дворняга оскалила зубы, зарычала и придвинулась ближе к ногам Дэвида, которого, видимо, уже считала своим хозяином.

Тут ее заметил негр, и спустя секунду хлыст опустился на собачью спину. В ответ дворняга внезапно прыгнула и вцепилась в руку палача. Негр страшно закричал. В собаку полетели камни, однако она сумела проскользнуть между ногами окружающих людей и исчезнуть без следа. Теперь кровь текла не только по спине Дэвида, но и по руке его палача.

К тому времени телега достигла улиц Верхнего города, и Дэвид смог немного передохнуть, пока палач обрабатывал свою рану. Он чувствовал благодарность к бездомной собаке, однако нервы его начинали сдавать, голова кружилась, перед глазами плясали черные круги. Когда телега двинулась дальше по улицам Верхнего города, в котором жили его друзья, Дэвид постарался взять себя в руки и собраться с силами.

Вскоре они двигались мимо дома Нэнси Лобиньер. Дэвид с благодарностью отметил, что ставни были закрыты: Нэнси хотела показать ему, что ни один человек в доме не увидит его унижения.

Мало-помалу невыносимая боль от страшных ударов проникала все глубже в тело юноши. Казалось, эти удары разрывали его тело на части. Оно горело как в огне, однако Дэвид, словно индейский воин, твердыми шагами шел вперед, ничем не обнаруживая своих мук.

Телега завернула на улицу Святого Людовика и проехала дальше на площадь, где должен был разыграться последний акт экзекуции. Здесь тоже собрались тысячи людей, наблюдавших за варварским зрелищем. На этой площади его наконец увидела Анна Сен-Дени. Толпа расступалась перед ней, пока девушка пробиралась к центру площади. Наконец она оказалась на открытом пространстве перед строем солдат, пораженная зрелищем: огромный негр со свистом опускал свой кнут на спину Дэвиду – каждый его щелчок был подобен выстрелу из пистолета. Черная кожа палача блестела от пота, лицо горело жестоким восторгом. Спина юноши была залита кровью.

Внезапно с губ Анны сорвался страшный вопль, и, не осознавая себя, она бросилась мимо солдат на негра и выхватила хлыст из его огромной руки. Дэвид обернулся, словно очнувшись от сна, и увидел, как девушка хлещет изумленного негра его же кнутом и как тот в ужасе спасается бегством. Вскоре негр исчез среди толпы, однако Анна бросилась за ним следом, по-прежнему сжимая хлыст в руке. Толпа расступалась перед разгневанной девушкой, никто не пытался ее остановить. Лишь высокая фигура в длинном старом плаще и надвинутой на глаза мятой шляпе схватила Анну и увела за собой. Самые любопытные зеваки последовали за ними, однако вскоре мужчина усадил девушку в ожидавший на углу улицы экипаж, сам поместился рядом, и карета покатила в сторону монастыря Святой Урсулы.

Впрочем, случайные прохожие, которые не наблюдали за экзекуцией, видели, как карета резко свернула на улицу Пале и направилась к дворцу интенданта.

Пять минут спустя Биго, расхаживавший по своему роскошному кабинету с довольной улыбкой на губах, услышал стук в дверь, а также голос мадемуазель Сен-Дени, которая просила ее впустить.

Биго почти подбежал к двери и быстро повернул ключ. В комнату вошла Анна Сен-Дени с хлыстом из буйволовой кожи в руке, а следом – мужчина, уже снявший свой старый плащ и мятую шляпу. Это был капитан Рене Робино.

Только спустя долгое время, переварив разнообразные слухи и домыслы, весь Квебек и вся Новая Франция узнали, что произошло в покоях интенданта Биго в тот день. Когда Анна закончила свое дело, Дэвид Рок был в полной мере отомщен…

Три раза Биго хватал девушку за руку, пытаясь сдержать хлыст, который срезал кожу с его лица; три раза клинок капитана Робино пронзал кафтан интенданта и его плоть, пока тот в смертельном ужасе не отпускал руку девушки. В конце концов, когда лицо Биго превратилось в кровавую маску, Анна опустила руку, покачнулась и оперлась о стену. Тогда Робино забрал у нее хлыст и сполна отомстил за поруганную честь своего древнего рода.

Глава XXV

Дэвида Рока, который не вполне понимал, что происходит вокруг, посадили в экипаж, который вскоре покинул город и спустя некоторое время остановился напротив маленького домика, где юношу ждал доктор Куэ, тот самый, что сопровождал месье Лобиньера на «дуэль» с Пьером Ганьоном. Маленький хирург умело и осторожно перевязал страшные раны на спине Дэвида и передал ему, что его просят оставаться здесь до четырех часов, когда за ним приедут месье и мадемуазель Лобиньер; последняя намерена отправиться вместе с ним в долину Ришелье.

Эта весть впервые заставила Дэвида встрепенуться. Впрочем, она доставила ему мало радости, хотя юноша постарался скрыть свои чувства. Он спокойным тоном поблагодарил доктора, и лишь только тот ушел, начал действовать. В доме он нашел все свои вещи, которые, видимо, были перенесены сюда предусмотрительной Нэнси Лобиньер. Дэвид быстро собрался, захватив только самые необходимые предметы, включая пороховой рог, мешочек с пулями и свою старую винтовку, и потихоньку вышел на улицу через черный ход.

Только однажды он оглянулся и долго смотрел на город, в котором он нашел все то, что предсказывал ему старый мельник Фонблэ. Затем Дэвид повернулся и пустился в далекий путь домой.

Спина болела немилосердно, и все тело ныло от перенесенной боли, но это было ничто по сравнению с той болью, которая терзала его душу. Зато разум его работал совершенно ясно, и в душе его водворился покой.

Дэвид подстрелил по дороге нескольких белок, и, когда наступила ночь, развел костер, зажарил их, приготовил себе ложе из сосновых ветвей, накрылся походным одеялом и вскоре спал глубоким сном – впервые после многих бессонных ночей.

Проспав несколько часов, он проснулся и продолжил путь. Спина уже не так сильно болела, хотя было ощущение, словно она стянута железным обручем, – так усердно перевязал ее доктор Куэ. В пути, однако, и это ощущение понемногу сгладилось, особенно когда взошло солнце и пригрело одинокого путника. По дороге ему встретился коттедж, в котором Дэвид накупил достаточно припасов, чтобы хватило до реки Ришелье.

Спокойно обдумывая свой поступок, он нисколько не жалел о том, что тайком ушел из Квебека, не дожидаясь Нэнси Лобиньер. Она поймет его желание остаться наедине с собой и простит его.

Как ни старался Дэвид прогнать от себя мысль об Анне, образ девушки снова и снова возвращался к нему. И в те часы, что он шагал по дороге, и в те короткие минуты, что он предавался сну, он неизменно видел ее перед собой. Но сейчас это была не та Анна, не та прелестная, веселая, жизнерадостная девушка с реки Ришелье, а бескровная, мертвенно-бледная, застывшая от ужаса Анна, какой она предстала перед ним в каземате губернаторского дворца.

Прошло много дней, пока наконец Дэвид издали не увидел старую мельницу и Гронден-Мэнор.

Глава XXVI

Прошла целая неделя с тех пор, как Дэвид Рок прибыл в сеньорию Сен-Дени, а между тем Нэнси Лобиньер ни словом не давала знать о себе.

Только одному Пьеру Ганьону Дэвид рассказал о том, что пришлось ему перенести в Квебеке. Однажды, когда они были одни, он обнажил спину и показал ему следы страшной плети. Но когда он закончил рассказывать, Пьер Ганьон достал письмо, которое прислала ему со специальным нарочным Нэнси Лобиньер. В письме подробно описывалось все, что произошло с Дэвидом Роком.

«Я намереваюсь вместе с ним отправиться к реке Ришелье, но сначала хочу убить интенданта Биго»,

– заканчивала письмо Нэнси.

Дэвид нашел своего друга совершенно изменившимся. Его инертность бесследно исчезла; он с нетерпением искал применения закаленным мускулам. Объясняя свое преображение, Пьер сказал Дэвиду:

– Я десять часов в день провожу в работе на поле и в лесу, а половину ночи – у костра на голой земле.

Он также рассказал Дэвиду, что собрал маленький отряд из двадцати человек и только ждет подходящего времени, чтобы отправиться к форту Дюкен, куда, если верить слухам, приближаются англичане. От него же Дэвид узнал, что Черный Охотник лишь дважды за последние пять месяцев показывался у реки Ришелье. В последний раз он предупредил, что долго не вернется в эти места.

– Он весь был в черном, когда покинул нас, – сказала Мэри Рок сыну. – Сердце подсказывает мне, что он знал нечто важное, чем решил со мной не делиться[33].

Было решено, что, когда Пьер Ганьон отправится в путь, Дэвид Рок пойдет вместе с ним. Дэвиду очень недоставало Питера Джоэля, ибо в этом человеке он всегда черпал силу и мужество, в которых отчаянно нуждался. Впрочем, было бы безумием отправиться в леса на его поиски.

В скором времени Дэвид убедился также в том, что любовь, которую, как казалось ему, он сумел вырвать из своего сердца, в действительности лишь покрылась тонким слоем пепла. Куда бы он ни пошел, что бы ни делал – все напоминало ему об Анне Сен-Дени. И он был рад, когда наступил долгожданный день: вместе с Пьером Ганьоном и его двадцатью воинами Дэвид отправился к форту Дюкен. Маленький старый мельник крепко пожал ему руку на прощание и не преминул произнести новое «пророчество»:

– Я читаю на твоем лице много такого, что ты скрываешь от меня, мой мальчик, но я все знаю. И верь моему слову, ты скоро вернешься в Гронден-Мэнор и найдешь здесь кое-что очень важное для себя. И когда это случится, я со спокойным сердцем смогу уйти на покой.

Козебой на время оставил Мэри Рок, чтобы проводить Пьера и его воинов к форту. С каждым днем подходил маленький отряд все ближе и ближе к неприятельской земле. Однажды Козебой исчез, а когда он на заре вернулся, Дэвид с трудом узнал его. Старый индеец побрил голову, оставив лишь один клок, за который мог бы ухватиться тот, кто победит этого доблестного война и пожелает снять с него скальп.

В этом клоке волос торчало три орлиных пера, окрашенные в ярко-пунцовый цвет. Лицо Козебоя пестрело белыми, красными и желтыми линиями, подобно рубцам от ножа, а на каждой щеке красовалось густое черное пятно. В ушах болтались большие медные серьги, а шею украшало ожерелье из шлифованных раковин. Его рубаха тоже была вся в красных пятнах, а на груди висел огромный нож, какого Дэвид никогда прежде не видел. На поясе, обвивавшем его тонкий стан, болтался свежий скальп.

Еще накануне Козебой обнаружил то, чего не видели его белые союзники, – человеческий след. Он тотчас же пошел по нему, нашел того, кто его оставил, и принес его скальп. Это был индеец племени могауков. Это значило, что отряд уже находился на неприятельской территории.

Только такой испытанный воин и следопыт, как Козебой, мог прокладывать путь в самом сердце неприятельской земли. Трижды они натыкались на следы людей, и каждый раз старый делавар обращал внимание Дэвида и Пьера на присутствие белых среди индейских воинов. Дважды Дэвид лежал с ним в укрытии, наблюдал за кострами могауков и слышал, как тяжело дышит Козебой, еле сдерживая желание кинуться на индейцев-предателей, ставших врагами своих соплеменников ради «огненной воды» англичан.

Как-то отряд набрел на дымившиеся руины, представлявшие собой некогда хижины французских колонистов. Тут произошел страшный неравный бой, несмотря на то что французский форт находился на расстоянии двадцати миль. Меж руинами они обнаружили пятерых мужчин, с которых были сняты скальпы, и также трех оскальпированных женщин. Дэвид вздрогнул, вспомнив парик, который видел на голове маркиза Водрёя.

Разгадка явилась на следующий день, когда вместо форта они нашли лишь груду почерневших камней, усеянных трупами французов и их союзников-индейцев. Все случилось недавно, так как Козебой обнаружил кое-где горячую золу; согласно его предположениям, в нападении на форт участвовало не менее ста винтовок.

Тем временем наступил май, и весна развернулась во всей своей красе. Повсюду, казалось, царили покой и радость; и если бы не вид страшных пожарищ и оскальпированных трупов, было бы трудно поверить, что идет война. Но всякое сомнение исчезло, когда они увидели перед собой форт Дюкен[34]: восемьсот дикарей в ожидании кровавого пира расположились лагерем вокруг частокола, окружающего форт.

На протяжении многих дней отряд издали наблюдал за этими ужасными варварами, не желая присоединиться к укрывшимся в форте французам. Однажды в ущелье меж гор близ форта Дюкен показался генерал Брэддок со своими двумя тысячами двумястами солдатами и, попав в ловушку, расставленную кровожадными индейцами, был полностью уничтожен. Дэвид лежал за скалой и наблюдал с ужасом в душе за страшным избиением[35]. Когда наконец жалкие остатки армии Брэддока бросились бежать, Дэвид встал на ноги и, намереваясь отправиться в обратный путь, столкнулся лицом к лицу с человеком, который стоял, зажав ружье в руке, и с невыразимой скорбью на лице глядел на жуткую сцену внизу.

В продолжение нескольких секунд Дэвид не мог поверить своим глазам. Потом он услышал голос Черного Охотника:

– Дэвид, я рад, что ты не принял участия в этом кровопролитии.

Глава XXVII

После радостных приветствий Питер Джоэл сказал Дэвиду, что из Квебека вместе с индейцами явился белый человек, который непременно хочет его видеть.

– Где он сейчас? – спросил Дэвид.

– С комендантом форта. Они, очевидно, хорошо знают друг друга. Комендант отдал приказ разыскать тебя немедленно.

Когда Дэвид Рок прошел на территорию форта и появился в комнате коменданта, возбужденные голоса тут же смолкли. За столом сидел человек, который, очевидно, только что закончил обедать. При появлении Дэвида он встал, и юноша увидел мужчину с сильно обветренным лицом, давно уже не стриженного и с густой бородой. Дэвид тотчас же узнал капитана Рене Робино.

– Наконец-то я нашел вас! – воскликнул капитан. – Месье комендант, – продолжил он, – это и есть Дэвид Рок, о котором я вам говорил. Я перед ним в таком долгу, что вряд ли сумею когда-либо отплатить. Благодаря ему я избавил мир от вашего старого друга капитана Талона.

Комендант Контркер встал и протянул руку молодому охотнику.

– За это и я вам бесконечно благодарен, лейтенант Рок, – сказал он. – Капитан Робино – лучший стрелок, чем я, а мне предстояло обменяться парой выстрелов с капитаном Талоном в связи с одним маленьким делом. Сейчас я вас на время покину, ибо капитан Робино хочет передать вам нечто с глазу на глаз.

Легкая усмешка мелькнула на губах Робино. Он жестом предложил Дэвиду сесть рядом, а потом достал пистолет и положил на стол:

– Этот пистолет заряжен, и если вы пожелаете меня убить, то можете сделать это, не опасаясь последствий. Я взял слово с капитана Контркера, что он посмотрит на это как на несчастный случай. Я последовал за вами через всю эту глушь, чтобы очистить свою совесть от преступления.

– Я ничего не понимаю! – воскликнул Дэвид, глядя на него. – Вы явились из Квебека? Может быть, вы хотите передать мне послание от мадемуазель Сен-Дени?

Робино покачал головой:

– Для Квебека я давно исчез с лица земли. Никто не знает, где я. Вы хотите услышать мою историю или историю Анны Сен-Дени?

– Прошу вас, расскажите мне об Анне.

– Вынужден вам признаться, что меня заставили принять участие в заговоре, который должен был привести вас к гибели. Я знал, что произойдет во дворце в ту ночь, когда мадемуазель Сен-Дени пришла к вам в каземат…

И он рассказал Дэвиду обо всем, включая расправу Анны над Биго в его кабинете.

– Биго решил убить меня через посредство капитана Талона. Но счастье оказалось на моей стороне, и на следующее утро я всадил Талону пулю в сердце. За два часа до вашей экзекуции я отправился в монастырь, чтобы рассказать Анне Сен-Дени о том, каким образом в вашу куртку были вшиты подставные обличающие документы. Но в монастыре мне ответили, что мадемуазель Сен-Дени больна. Я требовал, настаивал, но это ни к чему не привело. Когда я собрался уходить, дверь отворилась, Анна вбежала в комнату, и я действительно готов был поверить, что она помешалась.

Я наскоро изложил ей все события дня, она схватила меня за руку и крикнула: «Достаньте мне немедленно экипаж!» После экзекуции мы сели в него, и она приказала ехать к дворцу Биго.

Я могу вас уверить, лейтенант Рок, что Анна вполне за вас отомстила. Но когда она покончила с интендантом, мне пришлось на руках отнести ее назад в экипаж. Она попросила доставить ее к Нэнси Лобиньер. Старый барон спрятал меня от властей, а Анна три дня находилась между жизнью и смертью. Только она снова встала на ноги, как немедленно отправила вам письмо. А я разыскивал вас, чтобы просить прощения за свою слабость, превратившую меня в орудие подлеца.

Робино рассказал Дэвиду, как Биго, пользуясь его бедностью, заставил взять у себя денег и, злоупотребляя безукоризненной честностью капитана, сделал из него послушную марионетку.

– Я получил письмо от Нэнси Лобиньер, – сказал Дэвид, – но ничего не слышал о мадемуазель Сен-Дени.

– И вы не знаете, что вместе с Нэнси Лобиньер они отправились в Гронден-Мэнор?

– Нет!

– В таком случае я еще больше виноват перед вами. Я мог бы захватить к вам письмо… Когда я узнал в Гронден-Мэнор, что вы направились к форту Дюкен, я был в полной уверенности, что вы уже получили послание от мадемуазель Сен-Дени.

– Где же она сейчас?

– Я полагаю, в своем доме в Гронден-Мэнор.

– Вы говорите, что она была больна?

– Месье Лобиньер сказал мне, что уже на третий день ей стало лучше.

Дэвид крепко пожал руку Робино:

– Если для успокоения вашей совести вам необходимо мое прощение, то я от души прощаю вас. Я даже считаю себя в долгу перед вами, и, если случится так, что мои мечты исполнятся, вы займете в моей душе место рядом с другим честным солдатом, воспитавшим меня.

Их прервал Питер Джоэль, резко появившись в комнате коменданта. По его лицу видно было, что случилось нечто ужасное.

– В чем дело? – спросил Дэвид Рок.

– Только что прибыли индейские разведчики и принесли страшные вести. Англичане надвигаются на Канаду через Ришелье, и Уильям Джонсон ведет за собой более тысячи индейцев… Больше, чем у нас, в два раза! И они всего лишь в четырехстах милях отсюда!

Глава XXVIII

Дэвид Рок не стал говорить Пьеру Ганьону о том, что Нэнси Лобиньер находится в Гронден-Мэнор, чтобы не волновать его раньше времени. Было решено, что они пустятся через самое сердце неприятельской страны, чтобы по возможности сократить путь. К Пьеру, Дэвиду и Черному Охотнику присоединился Карбанак, которого они встретили в форте среди французских солдат.

Путешествие оказалось кошмарным. Стояла страшная жара, болота кишели москитами и мухами, погнавшими животных в горы. Даже медведи предпочитали искать себе ягоды на возвышенных местах. Так же поступали и индейцы, которые спасались от духоты и насекомых на холмах, поэтому маленький отряд старался держаться низин, несмотря на ужасные трудности. Несколько раз они видели индейские каноэ, и только осторожность и мастерство Черного Охотника помогали отряду оставаться незамеченным.

В один из дней произошел несчастный случай, который в значительной степени задержал их. Карбанак, взбираясь по скале, поскользнулся и рухнул вниз, подвернув ногу. Отряд вынужден был дожидаться в полном бездействии, пока нога Карбанака заживет и он сможет продолжить путь.

Потом им повстречался французский торговец пушниной из Монреаля, который сообщил хорошую новость: Дискау движется навстречу англичанам с большой армией. Торговец сказал, что побывал у реки Ришелье и там царят мир и покой. Радости путников не было границ.

Однако, когда наступил сентябрь, они все еще находились на расстоянии доброй сотни миль от родных мест. Черный Охотник неоднократно останавливался и внимательно прислушивался. Ему казалось, что он слышит выстрелы. Возможно, это был лишь далекий гром…

Вскоре они набрели на небольшой пруд, при виде которого у Пьера Ганьона вырвался крик ужаса. Вода в водоеме почти совершенно высохла, и он был полон человеческими телами. Питер Джоэль спустился к ним и обнаружил работу индейских ножей. Среди убитых не было ни одного англичанина.

Только отряд миновал страшный пруд, как из кустов на дорогу выполз какой-то человек. Дэвиду сразу бросилось в глаза отсутствие кожи на его голове. Несчастный представлял собой жуткое зрелище. Его офицерский мундир был сплошь залит кровью, один глаз выколот. Черный Охотник опустился на колени, поднес флягу с водой к губам умирающего и приложил ухо к его устам.

Так путники узнали, что французская армия Дискау разбита, а капитан Фольсон, несчастный, который им все это поведал, был послан сюда, чтобы задержать индейцев, но попал в западню, и весь его отряд был истреблен.

Капитан хотел было добавить еще что-то, но схватился за грудь и умер. Дэвид и Пьер стояли на страже, пока Черный Охотник и Карбанак рыли могилу и хоронили несчастного солдата.

Затем они продолжили путь. Дэвид шагал рядом с Черным Охотником, за ними, не отставая ни на шаг, подобно двум привидениям, шли Пьер Ганьон и Карбанак. Они не позволяли себе больше трех часов сна в сутки. Когда Черный Охотник делал передышку, Карбанак, этот могучий гигант, как мертвый валился на землю и засыпал непробудным сном. Черный Охотник знал множество тайных троп и дорожек, которые вели прямиком на север, что позволяло им двигаться быстрее. На своем пути они то и дело встречали следы пожарищ, разрушенные дома и хижины, где успели побывать кровожадные индейцы. Подобная участь постигла жилище воинственного сеньора Тонтера, хижину древнего отшельника, которого все звали Старый Поль (на ее месте они нашли лишь несколько обуглившихся бревен и оскальпированный труп одинокого старика), а также отважного Анри Ташеро и двоих его сыновей.

Вскоре Дэвид различил огромную сосну, разбитую молнией, близ которой он так часто встречался с Анной, и только они миновали это место, как до их слуха донеслись ружейные выстрелы.

– Это стреляют в Гронден-Мэнор! – воскликнул Черный Охотник.

Теперь они уже бежали и в скором времени достигли леса Гронден, откуда как на ладони виден был особняк и окружающие его строения. На земле, возле тяжелой дубовой двери, что вела на мельницу, Дэвид различил неподвижную скрюченную маленькую фигуру старого мельника Фонблэ с окровавленным черепом.

Когда они добрались до сумахов, среди которых Биго когда-то застал врасплох Дэвида и Анну, Черный Охотник опустился на землю и потянул Дэвида за собой. Пьер и Карбанак тотчас же последовали их примеру.

– Не шевелитесь, – прошептал Питер Джоэль, – не то мы все погибнем!

Гронден-Мэнор был пуст и не горел лишь потому, что старый дом был сложен из каменных плит. Все, кто оставался в живых в сеньории, нашли убежище в маленькой часовне, которая была окружена толпой краснокожих дикарей.

Из часовни послышалось несколько редких выстрелов, что вполне красноречиво говорило о слабых силах осажденных.

– Слушайте! – произнес Черный Охотник. – Стреляйте только тогда, когда я выстрелю, и постарайтесь убивать в первую очередь тех индейцев, что стоят возле двери. Мы пришли вовремя – как раз вовремя!

Черный Охотник выпрямился во весь рост, и из его горла вырвался страшный, жуткий, нечеловеческий вопль. Словно демон мщения, стоял он на виду у индейцев, и едва замер его крик, как раздалось четыре выстрела и четыре индейца свалились замертво у входа в часовню. Случись это ночью, индейцы, без сомнения, кинулись бы врассыпную, ибо этот страшный крик был им знаком – он говорил о присутствии того таинственного духа, легенда о котором передавалась из уст в уста. Но сейчас перед ними стоял человек, а потому ужас индейцев вскоре уступил место ярости, тем более что позади Черного Охотника они увидели еще троих белых.

Испуская дикие вопли, Дэвид Рок устремился вперед за Черным Охотником; не отставая от него, бежали Карбанак и Пьер Ганьон. Индейцы, опьяненные кровавой бойней и желанием взять последнее убежище белых, оставались на месте, дожидаясь врагов.

Черный Охотник еще раз выстрелил, затем раздалось еще три выстрела – и еще четверо индейцев свалились как подкошенные.

Приблизившись к часовне, отряд побросал ружья, выхватил топорики, и начался страшный бой.

Черный Охотник вновь стал тем человеком, который шестнадцать лет назад набросился с дубиной в руках на целое полчище индейцев. Что же касается Дэвида, то он дрался за десятерых. Но самое страшное кровопролитие происходило там, где бился Карбанак. Его бешеное рычание заглушало даже нечеловеческие вопли Черного Охотника. Он, словно греческий полубог, возвышался над всеми, его топорик рубил направо и налево, скашивая индейцев, как колосья. Могауки окружили его, и вскоре тело Карбанака покрылось кровью. Чей-то топорик вонзился ему в плечо, но как раз в это мгновение словно из-под земли появился пятый человек, который с исступленными криками накинулся на могауков.

Это был Козебой, и следом за ним к битве присоединились четверо его друзей-делаваров. Неожиданная подмога придала бодрости белым, и они с еще большей яростью стали пробиваться сквозь гущу индейцев. Внезапно Дэвид услышал голос, доносившийся из-за полуразбитой двери часовни:

– Дэвид! Дэвид! Дэвид!

Голос принадлежал Анне Сен-Дени. Он заставил юношу с удвоенной энергией обрушиться на индейцев. А когда последние в ужасе отступали перед ним, они натыкались на топорик Черного Охотника.

Лишь несколько могауков сумели остаться в живых и спастись бегством. Но даже тогда Черный Охотник пустился за ними следом, желая добить врагов, которые убили любимую им женщину и намеревались убить еще одну.

Обливаясь кровью, Дэвид опустил топорик и оглянулся. Он увидел какое-то странное выражение на лице Карбанака и поспешил к нему. Огромный гигант стоял, расставив ноги, и слегка покачивался. Глаза его широко раскрылись, словно он увидел перед собой ту вероломную женщину, из-за которой подвергся унижению и страшной экзекуции. С губ Карбанака сорвался какой-то глухой звук, он протянул руки вперед и рухнул наземь.

Неподалеку у его ног лежал Пьер Ганьон, израненный и залитый кровью, а рядом с ним, с суровой усмешкой на запекшихся губах и с широко открытыми глазами, упокоился Козебой.

Дэвид хотел было посмотреть, что сталось с остальными бойцами и с Черным Охотником, но внезапно почувствовал слабость, его ноги подкосились, он услышал чьи-то рыдания, кто-то окликнул его, и тотчас же все покрылось мраком.

Глава XXIX

Прошло много дней, прежде чем Дэвид пришел в себя и сообразил, что лежит в одной из комнат разоренного поместья и возле него сидят его мать и Анна Сен-Дени. Вскоре навестить его пришел и Пьер Ганьон, с рукой на перевязи, а вместе с ним – Нэнси Лобиньер. Постепенно Дэвид узнал обо всем, что произошло: в ходе сражения погибли Карбанак и Козебой, а еще раньше – маленький мельник Фонблэ. Население Гронден-Мэнор успело укрыться в маленькой часовне, где было шесть старых ружей и немного пороха. Это позволило им продержаться до прихода Черного Охотника и его друзей.

Черный Охотник исчез. Никто не видел его после того, как он отправился в погоню за индейцами. Он даже не вернулся за своей винтовкой, которая осталась на поле боя. Пьер и старый барон обыскали лес в поисках его тела, но ничего не нашли. Возможно, он ушел по следам индейцев за пределы сеньории.

Сердце подсказывало Дэвиду, что он еще увидит Питера Джоэля. Эту уверенность подкрепили слова Анны Сен-Дени:

– Бог не допустит его смерти до тех пор, пока у меня не появится возможность стать на колени перед этим благородным человеком и молить его о прощении. Я люблю его и горько раскаиваюсь во всем том зле, что ему причинила.

– Он вернется, – просто сказал Дэвид. Эти слова он мысленно повторял себе каждый день.

Мэри Рок не говорила о Питере Джоэле, но в ее глазах Дэвид читал безумную тоску, которая выдавала глубокие переживания. Черный Охотник забрал с собой сердце этой женщины[36].

Что касается армии сэра Уильяма Джонсона, то индейцы вскоре перестали ее поддерживать, а французы успели укрепить свои силы. В частности, четыре тысячи французских солдат построили укрепления на перевале Тикондегор. Несмотря на недавние успехи, дальнейшее продвижение англичан в Канаде оставляло желать лучшего.

В Гронден-Мэнор установился мир. Анна, Нэнси и Мэри Рок жили вместе в большой усадьбе, стараясь похоронить под новыми радостями прошлые печали. Счастье и печаль всегда ходят парой, однако с каждым новым днем счастья становилось все больше, а печаль уступала ему дорогу. В лесах раздавались птичьи трели, в усадьбе лаяли собаки, на полянах резвились дети. Сама природа, казалось, надевала свой самый праздничный наряд.

Старое мельничное колесо продолжало петь свою песню, в которой Дэвиду и Анне слышался голос старого Фонблэ; только они знали секрет мельника: он все еще оставался здесь, в этом месте, пусть его и невозможно было увидеть.

На вершине холма, где Дэвид первый раз показал Анне пороховой рог, были похоронены Фонблэ, Карбанак и Козебой.

– Это наша священная земля, – сказала Дэвиду Анна, – по которой мы будем ходить вместе еще много-много лет.

Тем осенним днем они стояли возле дорогих могил. Дэвид почти поправился, к Анне вернулись красота и очарование прошлых лет. Ее волосы, так же как раньше, были заплетены в две толстых косы. В руках она держала пороховой рог – подарок юноши.

– Дэвид, – произнесла она, опустив взгляд, – мы стоим здесь, как несколько лет назад. На мне то же платье, та же лента в волосах и… – она сделала паузу, – то же сердце в груди. И я хочу снова услышать историю, изображенную на этом роге. В точности как ты рассказал мне ее в тот день. Только не говори мне о сражениях и войнах, оставим это в прошлом. Я хочу услышать про алтарь, возле которого стоят две фигуры, словно ангелочки, а неподалеку сидит человек с удочкой, который вскоре станет моим мужем…

И Дэвид поведал ей эту историю, стоя рядом с могилами старого мельника Фонблэ, могучего полубога Карбанака и Козебоя, индейца-делавара.

И пока он рассказывал, из лесу вышло четвероногое животное и остановилось в изумлении, внимательно слушая голос Дэвида, словно понимало каждое его слово. Это была дворняга.

На равнинах Авраама

От автора

Я уже высказывал свое глубокое убеждение в том, что романист не историк и его нельзя судить как такового, хотя страницы его книг могут отражать более истинную и подлинную историю народа и времени, чем любое историческое исследование. В историческом романе верность фактам часто заставляет писателя сгустить краски в некоторых эпизодах между романтической завязкой и ее разрешением, но случается и так, что развитие интриги допускает поэтические вольности, которые романисты унаследовали из времен древности и которые позволяют им гораздо глубже заглянуть в будущее, чем доводы холодного рассудка. В «Равнинах Авраама» я старался столь же неуклонно придерживаться истины, как и в моем первом историческом романе «Черный Охотник». Возможно, мне доставляет гораздо большее удовлетворение, чем моим читателям, сознавать, что Мария-Антуанетта Тонтер и ее воинственный отец жили и любили именно так, как я рассказал об этом; что Катерина Булэн и ее доблестный сын были плоть от плоти, кровь от крови своего времени; что Тайога и Шиндас, Серебряная Тучка, Лесная Голубка и Мэри Даглен (Малиновка) – не порождение досужей фантазии и что «Равнины Авраама», так же как «Черный Охотник», – роман о жизни, какой она была, а не какой могла бы быть. Понимая ограниченность своих возможностей, я сознаю, что мне лишь частично удалось вернуть к жизни тех мужчин и женщин, историю которых я почерпнул из материала, имевшегося в моем распоряжении.

Собирание этого материала стало одним из самых захватывающих приключений моей жизни. Неторопливое путешествие по выжженной земле невозвратного прошлого: чтение писем, написанных рукой тех, кто более ста пятидесяти лет назад сошел в могилу; грезы наяву над пожелтевшими манускриптами, начертанными священниками и мучениками; встречи со святыми сестрами монастыря урсулинок и благочестивыми монахами Квебека, ревниво берегущими сокровища пионеров Нового Света – своих единоверцев, и, наконец, снятие покрова, скрывающего любовь, ненависть, трагедии и счастье почти забытого периода нашей истории, отмеченного рождением американской и канадской наций, а также событиями, потрясшими два великих народа и сделавшими их тем, чем они являются в наши дни.

Хотя «На Равнинах Авраама» и «Черный Охотник» по сюжету не связаны друг с другом, я считаю, что вместе они дадут более точные портреты выведенных в них мужчин и женщин, более полную картину описанного в них времени, чем взятые в отдельности. Данный роман начинается примерно тогда, когда заканчивается предшествующий; первый завершается эпизодами, следующими за битвой при озере Лейк-Джордж, второй – на Равнинах Авраама. Анна Сен-Дени и Нэнси Лобиньер из «Черного Охотника» играют определенную роль в судьбах Марии-Антуанетты Тонтер и Джимса Булэна из «Равнин Авраама». Так связаны во времени соответствующие эпизоды этих романов.

Все мы – я говорю о народе в целом – очень плохо знаем нашу историю. Самые человечные, живописные и драматические ее страницы погребены под грудами писаний, признающими только великое и близкое к великому. Лучшее тому подтверждение можно найти в забытом всеми отчете одного из офицеров, который под командованием полковника Анри Буке принимал участие в набеге на Скрытый Город индейцев, описанный в «Равнинах Авраама», в «освобождении» белых пленников и в переселении их в лагерь, куда мужчины и женщины из близлежащих провинций приходили искать своих пропавших близких. Этот замечательный документ был напечатан в разделе провинциальной переписки Пенсильванского регистра в 1765 году и с тех пор пребывает в полном забвении, несмотря на то что проливает гораздо более яркий свет на индейский характер, чем все написанное по этому поводу.

Ниже приводится часть этого отчета.

«Сперва индейцы выдали только двадцать пленников, пообещав освободить и остальных. Полковник, не веря обещаниям, немедленно предпринял поход в самое сердце их земли, где получил от индейцев большое число пленников, в том числе детей, рожденных белыми женщинами, но эти малыши были настолько дикими, что их принесли в лагерь связанными по рукам и ногам, поскольку иначе их невозможно было вывести из вигвамов. Теперь было выдано двести человек, но мы предполагали, что оставалось по меньшей мере еще сто пленников, рассеянных по разным племенам.

Словами не описать радость, страх, разочарование, ужас, ожидание, подавленность – в каждом лице отражались самые противоречивые чувства. Сцена встречи не поддавалась описанию. Мужья находили жен, родители – детей, сестры – братьев. Брат обнимал нежную подругу своих детских игр – теперь мать детей-индейцев. Как отличалась одна от другой стихийно возникшие группы: одни, не понимая языка вновь обретенных близких, не могли высказать свои желания; другие отыскали детей, которых считали давно умершими; некоторые, словно живые символы нерешительности, стояли в полном отчаянии. В последний раз обнимая своих бывших пленников, индейцы проливали потоки слез и в знак любви и привязанности отдавали им то немногое, что имели при себе. Они обратились с просьбой к Буке и получили разрешение сопровождать отряд до Питсбурга. Во время этого перехода индейцы охотились и отдавали оленину бывшим пленникам. Среди последних находилась девушка, уроженка Виргинии, покорившая сердце одного молодого минго. Едва ли кому доводилось видеть пример большей любви, преданности, постоянства. Молодому минго посоветовали остерегаться родственников своей возлюбленной. Он ответил: „Я буду жить под ее взором или умру в ее присутствии… Кто будет жарить оленину?.. Кто поблагодарит его за мягкий мех?.. Никто! Олень убежит… Мех никто не тронет… Минго не может больше охотиться“. Полковник отпустил индейца с щедрым подарком. Каждый пленник с сожалением покидал индейцев. Индейские дети лили слезы и считали белых варварами. Ночью несколько женщин убежали, чтобы вернуться к своим друзьям-индейцам. Одну молодую женщину близкие несли связанной, опасаясь, что она тоже убежит. Не было ни единого случая, чтобы какую-нибудь женщину индейцы силой принудили выйти замуж, тем самым оскорбив ее чувства. Им предоставили свободу выбора; и если они предпочитали остаться одинокими, им никто в этом не препятствовал. Среди пленников находилась молодая женщина, чье положение вызывало всеобщий интерес. Судьба распорядилась так, что она попала к индейцам в совсем раннем возрасте. Она оказалась в племени, обитавшем очень далеко от поселений белых. С годами она утратила всякую надежду на возвращение домой. Ее приняли в семью индейского вождя. Хрупкость ее фигуры и нежность лица произвели сильное впечатление на одного молодого индейца племени. Он стал часто наведываться к ней и помогать по хозяйству. Сочувствием ее горю, старанием облегчить заботы и бесконечными знаками внимания он завоевал сердце девушки. Они поженились. Пошли дети. Они были счастливы – она жила любовью мужа и детей. Когда она услышала, что ее хотят вернуть родным, горе ее не знало границ. Она рассуждала так: „Жена индейца, мать детей-индейцев, могу ли я войти в дом моих родителей; будут ли мои родители добры ко мне, примут ли они с любовью моих детей, захотят ли мои бывшие друзья знаться с женой индейского вождя, не станут ли они избегать меня? А мой индейский муж, который был так добр ко мне, разве могу я покинуть его?“ Нет, она не предаст его! И ночью вместе с мужем и детьми она бежала из лагеря. Когда об этом сообщили полковнику Буке, он приказал не посылать погони: ведь эта женщина будет более счастлива со своим индейским вождем, чем с родителями, которым ее хотели вернуть.

По возвращении из экспедиции полковник Буке без промедления получил чин и содержание генерал-майора, главнокомандующего армией его величества на юге Америки».

Моя прабабушка была дочерью индейца из племени могауков, и я с вполне простительной гордостью и удовлетворением предлагаю читателям скромную иллюстрацию благородной стороны индейского характера, который за протекшие века подавили эгоизм и предубеждение белого человека.

Индеец был самым любящим сыном, самым преданным другом, самым верным патриотом своей страны.

Ограбленный, порабощенный, униженный, он умер дикарем.

Джеймс Оливер Кервуд

Оуссо, Мичиган

20 ноября 1926 года

Глава I

Солнечным майским днем 1749 года собака, мальчик, мужчина и женщина миновали редкую дубовую рощицу Тонтер-Хилл и гуськом двинулись в сторону девственного леса к западу от реки Ришелье и озера Шамплен. Первой труси́ла собака, за ней следовал мальчик, за ним – мужчина; женщина шла последней.

– Все не как у людей, – проворчал Тонтер, наблюдая за ними. – Только глупец может ходить так по бескрайней стране, которая кишмя кишит дикарями. Мужчина должен шагать во главе своих близких, зорко глядя по сторонам и держа ружье наготове, женщине следовало бы идти за ним и тоже быть начеку, ну а мальчику и собаке место в конце колонны, если их вообще берут в такое путешествие, – тем более что вечер уже не за горами.

Тонтер, одноногий воин-помещик, – это с его мельницы, расположенной в долине, возвращались четверо путников – провожал женщину оценивающим взглядом, в котором светилось затаенное вожделение. Странный человек Анри Булэн, думал Тонтер. Пожалуй, он немного не в своем уме, а может, просто дурень. Однако это не помешало ему стать счастливым супругом Катерины, женщины с обворожительным лицом, прекрасной фигурой и чистым, непорочным сердцем. Джимсу повезло, что у него такая мать. Даже собаке чертовски повезло. К тому же индейской собаке – никчемной подлизе. Это лишенное души четвероногое получало пищу из ее рук, чувствовало на себе ее ласку, видело ее улыбку – а Тонтер не раз замечал, как она улыбается!

Пока Тонтер смотрел, как они пересекают принадлежащие ему пойменные луга и приближаются к лесу, его деревянная нога на несколько дюймов ушла в мягкую землю. Король оказал ему немалую честь, сделав первым в длинном ряду воинственных баронов, поселившихся на берегах Ришелье, чтобы сдерживать натиск англичан и их краснокожих союзников. Он был главным хранителем водного пути к самому сердцу Новой Франции. Нагрянь сюда англичане со своими дьявольскими приспешниками – могауками и сенеками, – им прежде всего пришлось бы сразиться с ним. Ни один генерал не мог бы удостоиться большей чести. Почет. Богатство. Неограниченная власть над обширными владениями. И все же… Он завидовал Анри Булэну.

День шел на убыль. Майские тени росли и вытягивались к востоку. Солнце еще струило свои лучи, заливая все вокруг мягким золотистым сиянием; оно уже не жгло, не слепило, но, подобно играющему морю, волнами теплого воздуха и арабесками танцующих испарений окутывало землю, спокойно дышавшую миром и радостью. Так было с самого утра. Так было все последние дни. Прошли теплые дожди, и из земли показались зеленые побеги. Две недели назад, в четверг, прогремел первый гром; с тех пор бывали ветры, небо иногда заволакивали темные тучи – но лишь по ночам. С каждым рассветом вновь пригревало солнце, вили гнезда и пели птицы, распускались цветы, все ярче зеленел неподвижный лес.

В царившей вокруг тишине явственно слышалось мирное жужжание пчел; оно сливалось со звонкой симфонией бегущей воды, в бесчисленных ручейках и потоках стремящей свой путь к пойменным лугам Ришелье. Все замерло в полном безветрии – не колыхнется лист, не дрогнет ветка, – но, кажется, все вокруг дышит жизнью: на вершине холма и в долине правят бал духи цветения и роста, песнь цветов, буйство благоуханий, почти неуловимые человеческим ухом, неразличимые глазом.

Птицы в этот час поют тихо. Утро слышало их звонкую песнь – гордый, бесстрашный вызов пернатых менестрелей духам тьмы. Но когда подкрадываются сумерки, гаснет солнце и постепенно опускается вечер, в смиренных голосах сладкозвучных певуний звучат ноты благодарности и молитвенного благоговения. Из зарослей доносятся серебристые трели дрозда; их подхватывает малиновка, и голоса птиц сливаются в сдержанной мелодии возвышенного гимна. Под ногами хрустят цветы, устилающие землю белыми, розовыми и голубыми коврами. Цветы, птицы, покой, мир, залитый лучами закатного солнца, синева улыбающегося неба над вершинами деревьев и… собака, мальчик, мужчина и женщина, которые держат путь на запад.

Тонтер завидовал троим из них, даже собаке.

«Кличка у пса вполне подходящая, – подумал Тонтер, – ведь это и впрямь инвалид, а не собака». Пес был куда больший инвалид, чем сам надменный барон с обрубком вместо ноги и грудью, изукрашенной ударами шпаги, которые человека обыкновенного наверняка свели бы в могилу. Пес был крупный, костистый и поджарый; мышцы лишь кое-где покрывали его острые ребра, что объяснялось природными особенностями, а не плохой кормежкой. Характер у него был ласковый и дружелюбный настолько, что не полюбить его при первом же знакомстве было просто невозможно. Лапы у него были громадные, морда длинная и тощая, уши носили следы бесчисленных сражений с собратьями. От хвоста осталась половина, точнее, обрубок, которым можно было вилять. Ходил он сильно хромая, от этого все его длинное тело неуклюже подергивалось. У Тонтера не было ноги, а у пса передняя левая лапа была заметно короче. Этого жизнерадостного калеку, простодушного и милого, Катерина однажды, словно озаренная внезапным вдохновением, назвала Лихим Воякой.

Итак, Тонтер был почти прав, считая собаку инвалидом, но в своем другом предположении он ошибался. Душа у собаки была, и принадлежала она мальчику, ее хозяину. На этой душе был огромный шрам, оставленный голодом и жестоким обращением в индейском лагере. Там четыре года назад собаку увидел Анри Булэн и из жалости забрал умирающее животное с собой, чтобы подарить Джимсу. Ружейные приклады и пинки оставили незаживающую рану, которая превратила пса в неутомимого, вечно настороженного охотника за лесными запахами и звуками.

Он всегда был начеку, даже тогда, когда день полнился пением птиц и ласковым шелестом ветра в траве и листьях. Вот и сейчас, ковыляя во главе колонны, он зорко смотрел вперед, словно не доверяя царящим кругом тишине и покою. Время от времени он оборачивался и поднимал глаза на хозяина. Лицо мальчика было озабоченно, глаза печальны; и собака, наконец догадавшись о его чувствах, вопросительно заскулила.

При крещении мальчику дали имя Даньел Джеймс Булэн, но мать всегда звала его Джимс. Ему было двенадцать лет, и весил он на двадцать фунтов больше, чем его пес.

Лихой Вояка, которого для краткости звали просто Воякой, тянул на шестьдесят фунтов, если верить весам на мукомольне Тонтера. Даже в толпе бросилось бы в глаза, что мальчик и собака принадлежат друг другу, – ведь если Вояка был изрядно потрепан, то и у мальчика был довольно воинственный вид.

– Да он нарядился, словно дерзкий, нахальный пират, который собирается похитить мою малышку и потребовать за нее выкуп! – крикнул сверху Тонтер, и отец Даньела рассмеялся вместе с бароном. И потом – что еще хуже – Тонтер медленно поворачивал его в разные стороны, будто прикидывая, чего он стоит; очаровательная маленькая Мария-Антуанетта смотрела на них, надменно вздернув свой изящный носик, а Поль Таш, ее гадкий кузен из большого города Квебека, стоял у нее за спиной и строил ему рожи. А ведь он так готовился к встрече с Марией-Антуанеттой, так старался не ударить в грязь лицом, если попадется ей на глаза! Это была настоящая трагедия. Утром, когда они собирались на мельницу Тонтера, Джимс надел новую куртку из оленьей кожи, взял свое ружье, которое было на два дюйма длиннее его самого, и заткнул нож за пояс. Кроме того, у пояса покачивался рог с порохом, а за спиной висели самые драгоценные сокровища – ясеневый лук и колчан со стрелами. Несмотря на теплый день, его голову покрывала енотовая шапка с длинным фазаньим пером, поскольку она выглядела гораздо лучше, чем легкая полосатая. Вояка гордился воинственным видом хозяина и никак не мог понять, отчего мальчик вдруг так изменился и возвращается домой с на редкость серьезным и унылым лицом.

Анри Булэну не терпелось описать жене недавнюю сценку, тем более что сын отошел достаточно далеко и не мог услышать его слова. Но Анри всегда и во всем видел прежде всего либо положительную, либо смешную сторону. Потому-то Катерина и вышла за него замуж – хотя были, конечно, и другие причины – и сейчас любила его еще сильнее, чем пятнадцать лет назад, когда Джимс еще не появился на свет. Потому-то и девственный лес с деревьями, цветами и притаившимися на каждом шагу опасностями любил Анри Булэна. Но было тому и еще одно объяснение: он сам любил жизнь – любил жадно, безоглядно, с той простодушной доверчивостью, из-за которой Луи-Эдмон Тонтер, суровый хозяин обширных поместий, почитал его глупцом и предсказывал, что однажды его скальп вместе со скальпом его жены и сына украсит вигвам какого-нибудь дикаря.

Идя следом за собакой, мальчиком и мужчиной, Катерина Булэн созерцала свой маленький мир радостно, гордо и без тени страха. Она была глубоко убеждена, что ни один мальчик не сравнится с ее сыном и ни один мужчина – с ее мужем. Готовность бросить вызов любому, кто усомнится в этом, всегда горела в ее темных глазах, сиявших огнем любви и преданности. Увидев ее в этот момент, всякий непременно заметил бы и даже почувствовал, что она счастлива. Как Тонтер наедине с собой, втайне ото всех раздувал огонь своей страсти, так и Катерина, зная, что ее мужчины не видят, какие чувства отражаются на ее лице, со счастливой улыбкой и бьющимся сердцем смотрела на тех, кто был ей дороже всего. Желание сохранить в душе укромный уголок, скрытый даже от самых близких людей, и, словно святыню, беречь в нем частицу счастья объяснялось тем, что она была англичанкой, а не француженкой. Свое английское имя Даньел Джеймс унаследовал от деда – школьного учителя в Новой Англии, а в последние годы жизни – агента квакеров в Пенсильвании. На границе этой далекой провинции Анри Булэн нашел Катерину и женился на ней за два года до смерти ее отца[37].

«И все эти пятнадцать лет ты молодеешь с каждым днем и с каждым часом становишься все прекрасней, – часто говорил он ей. – Представляешь, какой будет ужас, когда я состарюсь и согнусь в три погибели, а ты останешься такой же девочкой, как и была».

Катерина действительно не выглядела на свои тридцать пять лет. Неувядающую прелесть ее облику придавали девически нежное лицо и лучезарные глаза, особенно обращавшие на себя внимание в тот день, когда вместе с сыном и мужем она возвращалась с берега Ришелье. От перехода через Тонтер-Хилл щеки ее раскраснелись, блестящие волосы сверкали на солнце, и глазам Анри представала поистине чарующая картина, когда он время от времени оглядывался назад, перекидывая с плеча на плечо тяжелый мешок с мукой.

Возможно, Тонтер даже лучше, чем Анри, понимал, что обожание, с которым Катерина относилась не только к мужу и сыну, но и ко всему связанному с ними, вплоть до неудобств и тягот уединенной жизни на лоне девственной природы, основывалось на чем-то большем, нежели сознание долга жены и матери. Культура, тяга к знаниям, широта взглядов и мысли, привитые любящей матерью и развитые и закрепленные отцом-учителем, выработали в ней незыблемые принципы – бесценное мерило человеческого счастья. Иногда она немного тосковала по тому, что выходило за ею же установленные границы этого счастья, – мечтала о златотканой парче, о розовом шелке и голубом бархате, белом муаре и воздушных валансьенских кружевах. И тогда в жилище Анри появлялись легкомысленные капоры с розовыми и лиловыми лентами, тонкие как паутина, кружевные шали и множество незатейливых, но прелестных вещиц, сделанных искусными руками Катерины. Она умела мастерить рюши и жабо, вязать кружевные косынки ничуть не хуже тех, что носила мадам Тонтер, хоть они и не стоили такой уймы денег, и сегодня ее платье из узорчатого муслина, отделанное голубыми бантами, и темно-красный плащ с капюшоном придавали ей в глазах Тонтера такое очарование, что сердце в его покрытой шрамами груди билось с юношеской страстью и пылкостью. Поразительное, чисто женское умение Катерины творить чудеса красоты и совершенства из самых простых и недорогих материалов, не говоря уже о ее принадлежности к «презренному английскому отродью», заставляли мадам Тонтер смотреть на молодую женщину с антипатией и неприязнью.

Тонтер знал об этом и в глубине своего честного сердца проклинал женщину, связанную с ним брачными узами, проклинал ее холодное аристократическое лицо, ее пудреные волосы, ее драгоценности и наряды, ее платоническое неведение истинной любви; и одновременно благодарил Бога за то, что маленькая Мария-Антуанетта с каждым днем, пролетающим над ее головкой, все разительнее отличается от матери. Мария-Антуанетта – несомненно, истинная аристократка – была горяча и порывиста, как отец, но ее мягкий и добрый нрав сглаживал этот недостаток, за что Тонтер тоже благодарил судьбу, которая так подвела его с женой.

Идя за мужем и сыном, Катерина думала о Тонтере и о его жене – надменной аристократке Анриетте. Она давно знала о ненависти мадам Тонтер, однако второе открытие сделала только сегодня, поскольку, несмотря на героические усилия, Тонтер выдал себя. Она поймала его взгляд и, словно туманные очертания истаивающего в воздухе призрака, прочла тайну Тонтера в его глазах. По дороге она многое вспомнила, многое взвесила, и наконец тонкая женская интуиция открыла ей мысли Тонтера. Но она не испугалась, не усомнилась в его честности и порядочности. Напротив, она еще острее почувствовала всю глубину своего счастья и поняла, за что именно следует вознести ей благодарственную молитву. Мужчина, который шел в нескольких шагах от нее, неся стофунтовый мешок с мукой, напевал французскую мелодию, и она видела, что он француз – француз до мозга костей. Катерина любила французский дух еще больше, чем английский, который был ей родным. Как она стала француженкой, так и Анри всем сердцем стал англичанином. Он не уставал клясться, что не променяет и каплю крови Катерины на все луга и леса своей любимой Новой Франции.

А Катерина, хоть она и свято хранила в памяти все связанное с ее предками, занималась с мальчиком и на французском, и на английском языках, пела английские песни, берегла английские книги, любила Новую Францию, как никогда не любила свой суровый дом в Новой Англии, любила ее сердечный, улыбчивый народ с той теплотой и преданностью, пробудить которые способно рождение, но не привычка.

И тем не менее мадам Тонтер ненавидела жену Анри Булэна. Не веря доброй молве о Катерине, она ненавидела ее прежде всего потому, что считала смертельным врагом своей нации, ненавидела за то, что та осмеливалась ходить с гордо поднятой головой, словно баронесса, наконец, за то, что у жены какого-то ничтожного фермера хватало дерзости быть самой красивой женщиной во владениях Тонтеров.

Более того, насколько это было в ее власти, мадам Тонтер разжигала такую же ненависть в сердце и мыслях своей гордой дочери Марии-Антуанетты и настолько преуспела в этом, что даже ее супруг, обычно не замечавший кошачьего женского коварства, стал задумываться, отчего это его обожаемая дочь проявляет столь явную враждебность к Джимсу.

Глава II

О том же думал и Джимс, шагая впереди родителей. Картины бурной схватки проносились в его голове. Мысленно и чуть ли не физически он переживал разнообразные перипетии кровавой битвы. За время утомительного перехода через Тонтер-Хилл он уже раз шесть одерживал победу над задыхающимся и выбившимся из сил Полем Ташем, и в минуты его триумфов Мария-Антуанетта с изумлением и ужасом смотрела, с какой яростью он атакует ее красавчика-кузена из большого города Квебека[38].

Но даже в угаре воображаемых побед сердце Джимса грызла тоска, тень которой и заметил Вояка, заглянув в глаза хозяина. С тех пор как Джимс увидел Марию-Антуанетту – тогда ей было семь, а ему девять лет, – он постоянно думал о ней и неделями и месяцами ждал, когда отец, отправляясь в Тонтер-Мэнор, возьмет его с собой. Когда выдавались такие дни, он с детским обожанием следил за каждым движением маленькой принцессы, дарил ей цветы, перья, орехи, кленовый сахар и другие диковинные сокровища, собранные им в лесу. Но никакие знаки благоговения так и не помогли Джимсу перекинуть мост через пропасть, разверстую между ним и дочерью владельца поместья.

Равнодушие Марии-Антуанетты причиняло мальчику боль, но он продолжал думать о ней, поскольку на многие и многие мили вокруг не было ни одного ровесника, который помог бы Джимсу забыть ее.

Однако с прошлой осени, после приезда в поместье сестры мадам Тонтер и ее сына Поля, над мечтами Джимса стали сгущаться все более и более темные тучи, пока наконец в прошлый четверг их окончательно не вытеснили картины будущего мщения молодому человеку, который насмеялся над ним, унизил его и, забыв об элементарном приличии и такте, купался в лучах благоволения Марии-Антуанетты.

Хотя надежды Джимса на дружбу с Туанеттой в значительной степени пошатнулись, теперь у него появился повод обвинить в своей неудаче богатого, высокомерного юнца с презрительно-самодовольными замашками, кичившегося зелеными и розовыми бархатными костюмами, кружевными манжетами, шитыми золотом воротниками и шпагой с серебряным эфесом. Вражда Джимса к племяннику мадам Тонтер родилась не на пустом месте: Поль Таш, сын офицера квебекского гарнизона, замешанного во все интриги интенданта, окончательно разбил его и без того слабые надежды произвести впечатление на дочь владетельного сеньора. С приездом Поля, который был на два года старше и на голову выше Джимса и щеголял манерами, каким обучают в Квебеке молодых джентльменов, Туанетта стала выказывать своему соседу еще большее пренебрежение, чем прежде. Не далее как сегодня она даже не попыталась скрыть удовольствие, когда Поль с ехидной усмешкой на смуглой физиономии спросил: «Ты, наверное, очень устал, малыш, пока пешком добирался сюда из своего леса? Неужели твоя матушка позволяет тебе заряжать это длинное ружье порохом и пулями?» Джимс застыл на месте – кровь бросилась ему в лицо, язык словно одеревенел, сердце едва билось; а тем временем Поль, надутый как индюк, смерив его презрительным взглядом, удалялся, уводя Туанетту. Вся эта сцена теперь ожила перед глазами Джимса, доставляя ему невыразимые мучения. Самое ужасное было то, что он не сумел ничего ответить или предпринять, а как последний дурак проглотил оскорбление, словно воды в рот набрав. Джимс понимал, что потерпел полное фиаско, и оттого на душе у него скребли кошки.

Джимс очень обрадовался, когда родители устроились отдохнуть на огромном камне, невдалеке от того места, где начинается тропа. Теперь у него появилась возможность продолжить путь одному и без помех, в свое удовольствие, отвалтузить кузена Туанетты, не смущаясь близостью тех, кто шел за ним по пятам. Но к тому времени, когда Вояка подвел хозяина к кромке высокого плато, густо поросшего развесистыми каштанами и сочной травой, его жажда мщения поостыла.

Вдруг Вояка остановился и прижался костлявым боком к коленям Джимса. На несколько мгновений пес застыл в стойке, затем с таким видом опустил лапу на землю, что его хозяин задрожал от нетерпения. Собака и мальчик стояли на краю усыпанной цветами и окруженной каштанами лужайки, которую Катерина утром назвала танцевальным залом лесных фей. Словно ограда, воздвигнутая самими феями, чтобы скрыть от любопытных глаз их веселые забавы, лужайку окружало кольцо густого орешника. Площадку для игр лесных обитателей заливало солнце, и Джимс твердо знал, что в ее дальнем конце, ярдах в ста от него, за густыми кустами происходит что-то интересное.

Он бросился на землю и притаился за гнилым стволом огромного дерева, поваленного ветром лет сто назад. Вояка подполз к хозяину и положил морду на ствол. Минута проходила за минутой, но ни собака, ни мальчик не проявляли нетерпения. Они лежали так тихо и неподвижно, что любопытная рыжая белка внимательно обследовала их и чуть было не устроилась отдыхать на ружье Джимса. Над землей поднимались хрупкие стебельки фиалок и анемонов, но Джимс не обращал внимания на примятое его коленями белое, розовое и голубое многоцветье. Он не сводил глаз с дальнего конца лужайки.

Еще минута шуршащей неподвижности – и на солнце важно выступил великолепный индюк. Весил он, как показалось Джимсу, не меньше двадцати фунтов. У индюка была кроваво-красная голова, грудь отливала золотом и перламутром, пышное оперение свисало до самой земли. То была гордая, совершенная птица, презирающая всё и вся в своих зеленых владениях. Индюк захлопал крыльями и в знак полного довольства собой принялся с напыщенным видом расхаживать кругами, кудахча и покрякивая. Джимс снова подумал о Поле Таше – индюк очень напоминал мальчика из Квебека: тот тоже вечно выставлял напоказ свои костюмы и строил из себя взрослого мужчину.

Но вот Джимс затаил дыхание: стройная коричневая птица вышла из кустов и присоединилась к своему красноголовому повелителю. Тут же послышалось трепетание бархатных крыльев, и через несколько мгновений к паре, разгуливающей по лужайке, подлетели еще шесть индюшек. Индюк заважничал пуще прежнего и так распушился, что стал вдвое больше обычного. Джимсу вдруг показалось, что дамы-индейки толпятся вокруг него, будто некие Марии-Антуанетты, привлеченные пышным нарядом и умением пустить пыль в глаза. От этого зрелища Джимс еще больше возненавидел Поля Таша, и его осенила блестящая мысль: в качестве первого акта мести сопернику убить франта-индюка.

Джимс медленно убрал ружье и натянул тетиву лука. Он подождал, пока большая птица остановилась ярдах в восьмидесяти. Дюйм за дюймом он выпрямлялся на коленях, и с каждым его движением Вояка все заметнее собирался для прыжка. Когда, выбрав цель, лук застыл на месте, из горла собаки вырвалось хрипение. Стальным камертоном запела струна, и через поляну метнулась сероватая молния. Послышался глухой хлопок; все на поляне пришло в смятение, высоко в воздух взвился яркий ком, бешено забились крылья, и семь теней бросились искать спасения в кустах. Поль Таш, поверженный индюк, умирал, а семь его поклонниц – Марии-Антуанетты – в считаные секунды исчезли, словно их и не было.

И вот Джимс и Вояка стоят над индюком: глаза мальчика снова сияют, лицо раскраснелось от радостного возбуждения – ведь он не только добыл прекрасный обед на завтра, но и нанес первый, хоть и воображаемый удар противнику.

На одном из участков Древнего индейского пути, пролегавшего через Тонтер-Хилл, узкая тропа, протоптанная бесчисленными поколениями канавагов, алгонкинов и оттава, бежала вдоль крутого склона над живописной долиной. Эта долина на многие и многие мили уходила на запад и была богата бескрайними лесами, прозрачными озерами, мирно дремлющей землей, исполненной тайны и несказанной прелести, – землей, над которой лишь изредка вился дымок от индейского костра. Долине этой повезло во многих отношениях. Она раскинулась достаточно далеко от Ришелье – и потому избежала участи быть оскверненной топором белого человека – и слишком близко к длинным вигвамам могауков, чтобы остальные краснокожие могли не опасаться своих врагов с верховий Святого Лаврентия. К тому же она слишком близко подходила к владениям французов и их союзников, чтобы шесть союзных племен позволили себе вторгаться в ее пределы с намерениями более серьезными, чем отдельные охотничьи вылазки. Итак, уже многие годы в долине царили мир и спокойствие. Однако, должно быть, за протекшие века на нее устремлялись взгляды многочисленных зрителей, поскольку каменистый откос холма со стороны долины был буквально отполирован теми, кто отдыхал здесь, всматриваясь в ее заповедную даль, манящую соблазнами счастливой, привольной жизни.

С места, где стояли Катерина и Анри, раскинувшаяся внизу долина казалась огромным восточным ковром, вытканным зелеными, золотыми, черными и серебряными узорами: зелеными – где тянулась к небу первая трава и молодой листвой сквозили рощи, золотыми – где солнце высекало из крон тополей и берез снопы желтого света, черными – где хвойные деревья росли особенно густо и, тесня друг друга, образовывали сумрачные островки, серебряными – где холодным блеском царственного алмаза светились спокойные воды трех небольших озер. Катерина и Анри сидели на камне, и из долины до них доносилась едва уловимая, изысканная и убаюкивающе монотонная мелодия; она завораживала душу, успокаивала сердце и, поднимаясь вверх, смешивалась со сладким воздухом, напоенным нежным ароматом цветов и тихим дыханием земли. Лишь на рассвете да в час, когда солнце повисает над лесами на западе, готовясь нырнуть в их зеленую бездну, поднимается из долины этот звук – песнь тысяч и тысяч белок. Должно быть, испокон веков звучит она здесь: ведь недаром в самых древних индейских преданиях камень, на котором сидели Катерина и Анри, уже назывался Беличьей скалой.

Любуясь этой мирной картиной, Анри рассказывал про случай с Джимсом. Сцена, свидетелем которой он стал, казалась ему довольно забавной, и он все еще посмеивался, когда вдруг заметил, что лицо Катерины затуманилось, взгляд стал серьезным.

– С некоторых пор я догадываюсь об этом. – В голосе ее не было и намека на веселье. – Мадам Тонтер ненавидит меня и учит Туанетту ненавидеть Джимса.

– Что ты говоришь? – воскликнул муж. – Мадам Тонтер ненавидит тебя! Какая нелепость! В целом свете не любить…

– Именно меня. И ты, мой бедный Анри, со своей глупой уверенностью, будто все вокруг любят нас, ни о чем не догадываешься. Она так ненавидит меня, что с радостью отравила бы, но, не имея такой возможности, настраивает маленькую Туанетту против Джимса.

– И сегодня ты навестила ее!

– Да. Ведь я женщина.

– Не может быть, чтобы она ненавидела тебя!

– Сильнее, чем ненавидят клопов, змей и отраву.

– Но… Тонтер? Говорю тебе, это невозможно! Он относится к тебе совсем иначе.

– Да, я в этом уверена.

– Если Тонтер расположен к нам, отчего его жене не любить тебя?

– Во-первых, я англичанка. Не забывай об этом. Хоть я и полюбила твою страну не меньше своей, я не перестала быть англичанкой, а Джимс – наполовину англичанином. Наши соотечественники – враги твоей страны. Но есть и другая причина.

– Другая?

– Да. Она ненавидит меня, потому что ее муж считает возможным ласково посматривать на меня, – ответила Катерина.

Она хотела продолжить, но услышала радостный смех, который так любила, и через мгновение Анри сжимал ее в крепких объятиях. Затем с напускной резкостью он отстранил ее от себя и показал вниз, на долину.

– Пока у нас есть все это, какое нам дело до мадам Тонтер? – воскликнул он. – И пускай они дерутся, пусть женщины вроде жены Тонтера ссорятся и ненавидят друг друга, коли им так нравится. Пока ты счастлива на той земле, что мы видим перед собой, я не променяю своего дома на все королевства мира.

– И я не променяю, пока у меня есть ты и Джимс, – подхватила Катерина и, когда Анри снова взялся за мешок с мукой, добавила: – Но я думаю не о нас с тобой. Я думаю о Джимсе.

Они медленно шли по тропе.

– Раздражение мадам Тонтер казалось мне забавным, а порой, как, например, сегодня, даже развлекало меня, – продолжила Катерина, в то время как ее муж погрузился в глубокую задумчивость. – Кроме тебя и Джимса, мне никто не нужен для счастья, поэтому враждебность мадам Тонтер не особенно волнует меня. Мне даже нравится дразнить ее, что, конечно, не делает мне чести. Сегодня я распустила косы, притворившись, будто у меня болит голова, а на самом деле – чтобы показать ей, какие у меня густые и длинные волосы. У нее-то волосы довольно жидкие, хоть она и ненамного старше меня. Слышал бы ты, как она фыркнула, когда ее сестра из Квебека похвалила мои и сказала, что помадить или пудрить их было бы преступлением. Возможно, я поступаю дурно, Анри, но я не могу удержаться. Во всяком случае, она не зря старалась. Я так хотела подружиться с ней, но, когда у меня иссякла последняя надежда, мне, право, все это стало казаться просто смешным: ведь кто, как не ты, учил меня видеть смешное в самых неприятных вещах. Но Джимс и Туанетта – совсем другое дело. Мальчик давно мечтает о ней. В воображении он сделал ее товарищем своих приключений и игр.

Анри посмотрел на Катерину:

– Теперь я знаю… я понял, что глупо было смеяться над ним там, внизу. Но Тонтер тоже смеялся. Не думаю, чтобы такой малыш принял мой смех близко к сердцу.

– Ребенок – как женщина, – возразила ему жена. – И тем и другим причинить боль гораздо легче, чем думают мужчины.

– Я догоню Джимса и попрошу у него прощения, – сказал Анри.

– Ни в коем случае.

– Но если я поступил неправильно…

– На сей раз тебе придется пережить это, – решила за мужа Катерина и, заметив, что он благоразумно ждет объяснения, продолжила: – Анри, я знаю: Луи Тонтер – хороший, благородный человек и в душе очень одинокий, хоть он и обожает Туанетту. Его жену, при всей ее голубой крови и высокомерии, просто невозможно любить. Его нельзя не пожалеть, и я хочу предложить ему почаще приезжать к нам и брать с собой Туанетту.

– Ты думаешь, он приедет?

– Уверена, что приедет, – ответила жена. – Он приедет, и если я попрошу его, то, конечно, привезет и Туанетту.

Анри рассмеялся от удовольствия.

– Тонтер мне нравится, – сказал он.

– Этот человек создан, чтобы его любили, – согласилась Катерина.

– Но Туанетта… – Анри перекинул мешок на другое плечо. – Если мадам Тонтер скажет «нет», что тогда?

– Месье Тонтер все равно привезет ее, – ответила Катерина. – Если я скажу, что это доставит мне удовольствие, – добавила она, с улыбкой посмотрев на мужа.

– О да! – уверенно воскликнул Анри. – Он обязательно привезет Туанетту, если ты еще и посмотришь на него так, как сейчас посмотрела на меня, mon ange[39]. Но если он поедет к нам, мадам Тонтер это окажется не по вкусу, а он снова посмеет ослушаться ее…

– Возможно, в таком случае она соблаговолит посетить нас вместе с ним, – улыбнулась Катерина. – И уж тогда, Анри, мадам Тонтер полюбит меня пуще прежнего.

Тут Катерина дотронулась до локтя мужа – они подошли к лесной поляне и увидели невдалеке Джимса и Вояку, стоящих над убитым индюком.

Когда родители подошли ближе, гордая радость свершения охватила мальчика; Вояка, словно ощерившаяся гаргулья о четырех лапах, стоял рядом с хозяином, весело помахивая обрубком хвоста. Это был триумф. Глаза мальчика зажглись ликованием, когда он увидел интерес матери и то, с каким неподдельным изумлением отец, сбросив мешок на землю, воззрился на великолепного индюка, пронзенного украшенной перьями стрелой. Катерина внимательно разглядывала своего мальчика, а отец и сын, в охотничьем азарте забыв о ее присутствии, впились глазами в богатую добычу. Глаза Катерины тоже сияли, и Анри, угадав чувства жены, нежно положил широкую ладонь на острое плечо сына. Да, Джимс всем был в мать, кроме белокурых волос и серых глаз; этим он напоминал ее брата, беспутного, непоседливого, драчливого и удивительно симпатичного бродягу Хепсибу Адамса. Анри был счастлив увидеть, с какой гордостью жена смотрит на Джимса, и воздал горячую хвалу его подвигу.

– Каков выстрел! – воскликнул он, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть птицу и стрелу. – Прямо навылет от крыла до крыла. Совсем как пулей. Вошла до самых перьев! Я бы поклялся, что у тебя не хватит сил, малыш! Говоришь, что стрелял с опушки? Просто не верится! Такой выстрел под силу Капитанской Трубке, Белым Глазам или Большому Коту, но никак не тебе!

Упомянутые Анри имена принадлежали трем индейцам из племени канавага, друзьям Булэнов, которые научили Джимса стрелять из лука. Капитанская Трубка даже смастерил ему лук из отличного выдержанного ясеня.

Небольшой отряд продолжил путь. Солнце уже садилось за кромкой девственного леса. Золотистые блики света, игравшие вокруг путников, постепенно меркли, густая тень тяжелым черным бархатом растягивалась между деревьями. С приближением вечера, при всей его невыразимой красоте и умиротворенном покое, инстинкт, выработанный годами уединенной жизни, побуждал всех четверых бесшумно ступать по земле, и каждый из них едва ли слышал шаги остальных. Солнце еще не зашло, его лучи около часа будут полыхать весенним заревом в западной части неба; но лес, через который вилась древняя индейская тропа, становился все гуще, все мрачнее; и эта густота и пугающая беспредельность ускоряли приход тьмы, погружая все вокруг в сумрак ночи. Для мальчика и собаки поросшая лесом страна между поместьем и их домом была безмолвным и таинственным царством приключений, полным неясных предзнаменований великих событий и населенным призраками, которые на каждом шагу сулили что-то соблазнительное и совсем не страшное. Иное дело мужчина и женщина: их разум и опыт постоянно открывали в природе все новые и новые отражения красоты и величия небесного Творца. В этом огромном лесу, среди вековых деревьев, сердце Катерины всегда билось сильнее и душа благоговела пред могуществом Духа, которого она не видела, но присутствие которого ощущала всем существом. Тропа была узкой, но Катерина шла рядом с Анри, держа его за руку, и они о чем-то говорили шепотом. Но вот над их головами вновь открылось небо, пылающее на западе последними лучами заката; вот показались небольшие поляны, разбросанные здесь и там клены, каштаны и березы, соединенные между собой вьющимися лентами зеленых лужаек; и наконец, выйдя на широкий луг, полого спускающийся в Заповедную долину, которой они любовались с Беличьей скалы, спутники увидели свой дом.

Он стоял в укрытой со всех сторон ложбине, похожей на крохотное дитя большой долины, и представлял собой низкое, приземистое, но веселое строение из тесаных бревен с гораздо большим числом окон, чем подсказывала осторожность, и с огромной, сложенной из камня и глины трубой. Это не был обычный для тех мест дом, построенный из бревен, стоймя вкопанных в землю вокруг большого пня, который зачастую служит столом, но жилище по меркам обитателя пограничной зоны красивое, удобное и даже роскошное – лучшее, что мог построить Анри Булэн. Любовь Катерины к своему дому уступала лишь ее любви к Анри и Джимсу. Из его окон, открытых любому врагу, поскольку они не были защищены ставнями, она могла смотреть на все четыре стороны света. На юге и востоке лежала Заповедная долина, и каждое утро Катерина видела, как над землями Тонтера и над Беличьей скалой встает солнце; на севере по склону холма взбирался густой, мрачный лес; на западе уходящее на покой светило пряталось в необозримых просторах нехоженой страны, о которой всегда мечтал Анри Булэн и куда все чаще с любопытством, а порой и с вожделением поглядывал Джимс.

Но у Катерины было чем удержать своих мужчин, и это составляло предмет ее особой гордости. Вокруг дома лежали ее собственные владения: ее цветы, ее кусты, прореженные деревья и среди всего этого – очаровательные извилистые тропинки, обложенные побеленными камешками. На ветвях деревьев висело несколько птичьих клеток, сплетенных из коры каштана. На крошечной лужайке расцветали нарциссы и полевые цветы – с начала мая и до первого инея все во владениях Катерины цвело и благоухало. Больше всего любила она вьюнки, которые Джимс называл «джонни-попрыгунчик», душистые турецкие гвоздики и крупную мыльнянку – пышноглавую праматерь всех гвоздик. Между весенними нарциссами и осенними ноготками в ее саду сменяли друг друга алтеи, бальзамины, розы, люпины и дельфиниум, иберийки и душистый горошек, подсолнечник и львиный зев, гвоздики, маргаритки и такое множество других цветов и трав, что путник, случайно набредший на затерянное жилище Булэнов, едва ли поверил бы, что находится почти у самой границы.

Сад постепенно переходил в поля, в чем сказался художественный вкус Катерины. На тщательно возделанных грядках были высажены зелень и овощи: салат, щавель, петрушка, просвирняк, кервель, тимьян, шалфей, морковь, капуста, пастернак, свекла, редис, портулак, бобы, тыква, аспарагус, мускусная дыня, огурцы… За грядками широко раскинулись поля, отведенные под зерновые, – десять акров пашни, граничащие с кленовой рощей, где Анри в апреле собрал ежегодные пятьдесят галлонов сиропа и вчетверо больше сахара.

Эти дорогие сердцу владения – Катерина не променяла бы и малую часть их на все богатства мадам Тонтер – и увидели наши путники, спускаясь по зеленому склону. Солнце зашло, только на западе угасал слабый отблеск заката. Мир готовился отойти на покой. В небе длинная вереница голубей тянулась в Заповедную долину. Во мраке Большого леса вороны устраивались в своих гнездах. Черные и серые белки в кленовой роще прервали свою трескотню и молчаливыми тенями скользили с ветки на ветку, с дерева на дерево. Около курятника Катерины собрались его обитатели, бык и корова поднялись к воротам хлева с огороженного выгона, через который бежал терявшийся в роще ручей.

Катерина улыбалась мужу, и в ответ на ее улыбку глаза Анри светились счастьем. Неожиданно эту мирную картину нарушил крик, от которого кровь застыла в жилах. Казалось, от него замерли все звуки, наполнявшие воздух. Испуганные голуби в панике разлетелись в разные стороны, флегматичный вол насторожился и замер у ворот хлева. Человек, издавший столь чудовищный крик, вышел из зеленеющих кустов, которые сложили ему укрытием, и стал приближаться к путникам. В его внешности было что-то дикое, внушающее страх.

Одним движением плеча Анри сбросил мешок с мукой на землю; шедший впереди отца Джимс вскинул ружье; Вояка ощетинился и зарычал. Таинственная кряжистая фигура поднималась по склону. Джимс уже приготовил кремень и запальник и стоял, держа палец на курке, но Катерина охнула, затем тихо вскрикнула и, оставив позади своих защитников, раскинув руки, бросилась навстречу незнакомцу.

– Это Хепсиба! – воскликнула она. – Это Хепсиба!

Глава III

Почти одновременно с взволнованным восклицанием Катерины Джимс бросил ружье и побежал за матерью. Но прежде чем ему удалось догнать ее, она уже была в объятиях брата. Тем временем отец, быстро поборов изумление и на время расставшись с мешком, тоже поспешил вниз по склону с индюком в руках. Когда он подошел к жене, сыну и шурину, Хепсиба Адамс одной рукой обнимал Катерину, другой держал повисшего на ней Джимса. Наконец он освободился от сестры и племянника и протянул Анри руку, узловатую и шершавую, как кора дуба, который затенял дом Булэнов от солнца.

Если когда-либо существовал человек, силой, радостной энергией и кряжистостью схожий с дубом, то таким человеком был Хепсиба Адамс – странствующий торговец. С другой стороны, он чем-то смахивал на Лихого Вояку. Он принадлежал к разряду тех жизнерадостных существ, с которыми одинаково приятно иметь дело и друзьям, и врагам. Он был плотнее Анри и на полголовы ниже. У него были широкие плечи, крепко сбитое тело, круглое, как яблоко, и почти такое же румяное лицо со следами невзгод и сражений, которые, однако, не только не портили лицо Хепсибы, но, напротив, подчеркивали его живость и добродушную смешливость его лучистых глаз. Шляпы Хепсиба не носил, и макушка его была голая как колено. За этим украшением, как называл его Хепсиба, на затылке буйно росли густые рыжие волосы, завивающиеся на концах; дав волю воображению, их обладателя можно было принять за бритоголового монаха, объявившего непримиримую войну приверженцам Сатаны.

Когда утихло первое волнение встречи, Катерина на несколько шагов отошла от своего разудалого братца и внимательно оглядела его. Ее глаза светились любовью, но вместе с тем в них читался вопрос, который она не замедлила облечь в слова.

– Хепсиба, у меня дух захватывает от радости. Но я вижу и то, что ты не сдержал данного мне обещания и не перестал ввязываться в драки: ухо у тебя порвано, нос сломан, над глазом шрам, которого не было два года назад!

Обветренное лицо Хепсибы расплылось в улыбке.

– Не могу сказать того же про твой нос, Катерина, – он с каждым годом становится все изящней, – отвечал брат. – Но если какой-нибудь голландец проедется по нему свиным окороком, как это приключилось со мной во время небольшого поединка в Олбани, то, признаться, даже уцелев, он изрядно покривится. Ну а что до уха, то чего же прикажешь ожидать от француза – кроме твоего добряка-мужа, разумеется, – когда вместо рук, которыми для драки наделил его Господь, он так и норовит пустить в ход зубы? Порез на лице – пустячный след от ножа одного онейды: он впал в досадное заблуждение и решил, будто я надул его, чего не было, провалиться мне на этом месте! Что еще? Больше ты ничего не заметила?

– Твоя лысина, Хепсиба, стала больше. Прямо чудо, какая она ровная и круглая.

– Просто-напросто, сестрица, мы обменялись любезностями с цирюльником-сенекой. Я отдал ему свой нож и топорище, а он повыдергивал мне волосы на индейский манер. Пока эта заплата на макушке была неровной, точно бляха воска с оплывшей свечи, она меня чертовски раздражала, ну а теперь она мне даже нравится.

– Когда ты смеялся, я заметила, что у тебя недостает зуба.

– Всего-навсего вторая порция щедрот голландца. Бог милует меня, но видела бы ты, как дерется этот голландец из Олбани!

– А твоя одежда! – сказала Катерина, наконец добираясь до самого главного, по ее мнению. – Ты выглядишь так, словно с тобой поиграл медведь. Хепсиба, что-нибудь случилось поблизости от нашего дома?

– Сущий пустяк, сестрица. В нескольких милях отсюда я наткнулся на компанию французишек, которые заявили, что я забрался слишком далеко от Новой Англии, и вознамерились повернуть меня восвояси. Но это ерунда, сущая ерунда. А вот мне стыдно за тебя, Катерина: ведь ты не заметила самого важного.

– И что же это такое?

– Мой желудок, – объявил Хепсиба, сплетя пальцы под весьма внушительным животом. – Как видишь, он совсем провалился и съежился. Он так слипся, что давит мне на хребет. Так истощал и усох, что стал не больше желудка знатной дамы. От недостатка пищи он сжался, сократился, сморщился – наконец, начисто пропал, растаял! И если я сейчас же не поем…

Конец этих сетований заглушил смех Катерины, и ее ладонь легла на губы брата.

– Милый Хеппи! Как всегда, голоден! О, тебя ничто не изменит! Мы сядем ужинать, как только разведем огонь и из трубы повалит дым. Как я счастлива, что ты вернулся!

– Я тоже, – сказал Анри; наконец-то ему удалось вставить слово.

Джимс изо всех сил дергал за рукав своего блудного дядюшку и тянул его туда, где бросил ружье: Хепсиба был его кумиром, величайшим героем на свете.

Когда они ушли, лицо Катерины стало серьезным.

– За Джимсом теперь нужен глаз да глаз, Анри, – предупредила она мужа. – Тебе известны поразительное безрассудство и легкомыслие Хепсибы. Он неистощим на разные фокусы и затеи, соблазнительные для мальчишек. Их-то я и боюсь.

Анри только улыбнулся. Он почитал подарком судьбы возможность поучиться «разным фокусам» у такого человека, как Хепсиба Адамс.

Тут Катерина увидела над высокой каменной трубой дома струйку дыма.

– Хепсиба уже развел огонь, – сказала она.

Когда через широкую двустворчатую дверь они вошли на кухню, Анри удовлетворенно вздохнул, а Катерина вскрикнула от неожиданности. Большую – тридцать футов в длину и двадцать в ширину – кухню освещали последние лучи угасающего дня и розовый отблеск пылающего в огромном очаге против самой двери полена и целой кучи кленовых углей. Таким очагом не могло похвастаться и самое роскошное поместье на берегах Ришелье. На его кладку Анри потратил целый месяц. Пока он строил дом, Катерина и Джимс жили у его тетки в Труа-Ривьер; и когда Катерина впервые увидела этот очаг, то она вошла в него, даже не наклонив головы. Его ширина не уступала высоте, у обеих его стен Анри поставил скамейки. Над скамейками вбил крюки для своих ружей, а в самой стене устроил несколько ящичков для трубок и табака. Еще глубже, но опять-таки там, куда не доходили дым и копоть, были вбиты крюки для сокровищ Катерины: котлов, чайников, сковород. Таким образом, очаг сам служил миниатюрной кухней, уютным уголком, где можно коротать вьюжные зимние вечера. Сложности с доставкой топлива, которые сперва несколько испугали Катерину, нисколько не тревожили Анри. Зимой он приволакивал бревна по шесть футов длиной и по два в обхвате; на роликах перекатывал их в топку, клал вниз полено побольше и, привалив его двумя-тремя поленьями меньшего размера, обеспечивал себя огнем на целые сутки. Такая процедура избавляла его от колки дров.

Катерину приятно удивил и обрадовал оживший очаг и встретивший их аромат жаркого. Она с детства помнила, что брат любил похвастаться своими редкими кулинарными способностями, и нисколько не сомневалась в том, что сегодня он занялся любимым делом, как только вошел в дом. Полдюжины цепей свисало с креплений в толстой дубовой перекладине футах в семи над огнем; на них были подвешены кипящие котлы и чайники; их свинцовые крышки весело пританцовывали над напором пара и бурлящей воды, которая напевала игривую, приятную на слух мелодию. Анри всегда любил неугомонную перекличку котлов и котелков – веселых предвестников ужина, но особый восторг у него вызвал огромный олень, которого Хепсиба повесил жариться над огнем, пренебрегая голландской печью – предметом особой гордости Катерины – и заменив новомодное хозяйственное изобретение примитивным устройством из привязанной к деревянному гвоздю в потолке прочной пеньковой веревки. Оленья туша поворачивалась над огнем, а сок с нее стекал в стоящий внизу противень. Катерина и Анри смотрели, как висящий над огнем олень медленно поворачивался, словно под действием невидимых рук, и золотистая корочка говорила о том, что Хепсиба внимательно следил, чтобы ни один дюйм мяса не остался непрожаренным.

Повинуясь инстинкту хозяйки, Катерина со всех сторон осмотрела мясо и только потом подошла к висевшему на стене зеркалу, откинула капюшон и поправила волосы. Затем она оглядела стол, на который специально для жареной оленины Хепсиба поставил оловянную посуду. Анри заметил, как на ресницах Катерины блеснули слезы, и, на мгновение задержав ее руки в своих, почувствовал, как сильно бьется ее сердце.

Прошло два года с тех пор, как она в последний раз видела Хепсибу: два года ожидания, надежд и молитв за легкомысленного брата, ее последнего кровного родственника, который появлялся и исчезал с непостоянством ветра, но пока так и не сумел убедить сестру бросить мечту однажды увидеть его членом их маленькой семьи. При каждом появлении Хепсиба не скупился на обещания, душой клялся, что твердо решил исполнить давнишнее желание Катерины и навсегда поселиться с ними. Но в один прекрасный день или ночь он исчезал со всеми своими пожитками. О нем не было ни слуху ни духу иногда месяцев шесть, иногда год, иногда, как сейчас, и того больше. Он возвращался, по-прежнему щедрый на обещания, готовый клясться чем угодно, в том числе и душой, но никто не сомневался, что в конце концов он снова исчезнет. «Я не могу прощаться даже с индейцем, а с Катериной тем паче, – однажды под большим секретом признался он Анри. – Уж лучше я оставлю ее смеющейся, чем в слезах».

Возвращался Хепсиба, неизменно неся на плечах огромный мешок, словно хоть отчасти хотел искупить свой грех. Развязывание мешка и распределение его содержимого со временем превратилось в самое значительное и волнующее событие в жизни Джимса и – в несколько меньшей степени – в жизни его матери. Но на этот раз, возвращаясь за ружьем в компании своего любимого дядюшки Хепа, Джимс даже не вспомнил про мешок. В решающий момент его жизни рядом оказался герой из героев, и, дабы заручиться его обещанием хранить тайну, Джимс не стал терять время и рассказал про мальчишку, которого ненавидел. Заметив судорожное подергивание руки племянника и предательское дрожание его голоса, Хепсиба уселся на мешок с мукой и сидел до тех пор, пока умелыми вопросами и проявлением сочувственного интереса не выведал у Джимса бо́льшую часть того, что мальчик утаил от родителей. Только после того, как Анри во второй раз протрубил в рог, призывая к обеду, они поднялись на ноги, и когда Хепсиба взвалил на плечи мешок с мукой, его круглое малиновое лицо было похоже па полную луну, сулящую исполнение всех желаний.

– Для победы в драке важны не габариты, Джимми, – доверительно говорил он. – Кроме того голландца в Олбани, еще ни одному верзиле не удавалось отколошматить меня. А я, как видишь, весьма умеренных габаритов. Уж коли на то пошло, я всегда, и не без причины, предпочитал крупных противников. Они не очень проворны, не умеют падать и в девяти случаях из десяти заплыли жиром. Так вот, судя по тому, что ты рассказал мне про этого твоего Поля Таша, ты можешь так отделать его, что он взмолится о пощаде. Ну а когда он будет ползать у тебя в ногах – самое время хорошенько всыпать ему, чтобы впредь неповадно было. Вот так-то. На том и порешим, Джимми.

Из-за угла дома навстречу заговорщикам вышла Катерина; Хепсиба благоразумно воздержался от дальнейших советов и весьма выразительно подмигнул Джимсу.

В тот вечер в дом Булэнов впервые за два долгих года пришел настоящий праздник. В честь гостя зажгли четыре лампы и целую дюжину свечей. Над необъятными безлюдными просторами пала ночная тьма, плотные дождевые тучи скрыли звезды, а дом на краю Заповедной долины был полон света и веселья. В нем царила истинная радость, и никто, казалось, не замечал раскатов грома, ливня, барабанящего по крыше, стука ветра в оконные стекла. Разрезали мясо, и начался настоящий пир. Стол ломился от маисовых лепешек, картофеля с морковью, пудинга, многих других блюд, и поэтому прошло не менее часа, прежде чем Хепсиба Адамс отодвинул от стола свой конец длинной скамьи и вытащил из-под лестницы, ведущей в комнату Джимса на чердаке, плотно набитый мешок.

Сколько помнил себя Джимс, то был обычный сигнал очистить стол, убрав с него все до последней крошки. Пока отец курил длинную голландскую трубку, а дядюшка Хепсиба возился с мешком, притворяясь, будто никак не может развязать его, сын и мать наперегонки убирали со стола, каждый занимаясь своей половиной. Потом Катерина ставила на концы стола по лампе и усаживалась напротив брата; в такие минуты щеки ее пылали от удовольствия, в глазах горело радостное ожидание, ничуть не меньшее, чем восторг и нетерпение Джимса.

Хепсиба погружал руки в таинственные недра мешка.

– Ничего стоящего. Несколько пустячных безделиц. – Слова эти он повторял из года в год. – Несколько безделок для мальчугана, кой-какие побрякушки для сестрицы да кое-что ценою в фартинг для тебя, Анри. Купил по случаю и по дешевке в Олбани, где живет голландец с тяжеленными кулачищами. А вот и первый пакет, подписанный грамотеем, который продал мне свой товар. Так-так… чепец, гофрированный воротник, шемизетка и рулон кружев по пяти шиллингов за ярд. И кому же здесь могут пригодиться все эти глупости, как не…

И под радостные восклицания сестры он бросил ей сверток. Горя нетерпением, Катерина едва успела раскрыть его, а Хепсиба уже с притворным недоумением разглядывал при сиянии свечей красную шелковую юбку. Пораженная Катерина шумно глотнула воздух и вскочила на ноги. Хепсиба заранее во всех деталях продумал свой сюрприз, и на столе друг за дружкой появились белый капор, черный капор, еще три юбки: одна – из тончайшей алой ткани с черными кружевами, вторая – из разноцветной плотной ткани с игольными кружевами и третья – из черного шелка на пепельно-серой подкладке. Катерина замерла, не в силах отвести взгляд от всех этих сокровищ, достойных королевы, а брат прибавил к ним пару корсетов для тончайшей талии в восемнадцать дюймов и высыпал на них такое множество кружевных рукавчиков, воротничков, брыжей и шейных платков, что она на мгновение зажмурила, затем широко раскрыла глаза, словно опасаясь какого-нибудь хитрого подвоха.

– Матерь Божия! – наконец воскликнула Катерина. – И все эти восхитительные вещи для меня?

– Ну разумеется, нет, – ледяным тоном ответил Хепсиба. – Корсеты для Джимса, алая юбка с кружевами – для Анри, чтобы по воскресеньям ходить в ней в церковь.

Но Катерина если и слышала шутку брата, то не обратила на нее внимания. Ее тонкие пальцы быстро перебирали подарки, с нежностью задерживаясь то на одном, то на другом, пока Анри не забыл о своей трубке, а Джимс не встал с места, чтобы получше разглядеть взволнованное лицо матери.

– Должно быть, они стоят целое состояние! – Держа в руках алую с черными кружевами юбку, Катерина подняла глаза на улыбающегося брата. – Вот эта, например…

– Два фунта пятнадцать шиллингов, – сказал Хепсиба, еще шире открывая мешок и проворно орудуя в нем руками. – Но кое-какие мелочи вроде вот этой, ma cherry[40], стоят подороже, – добавил он, пытаясь хоть что-нибудь произнести по-французски. – Капор, притом лучший в Олбани, – четыре фунта десять шиллингов. А вот полрулона тканного золотой нитью муслина – по восемнадцать шиллингов за ярд. Вот немного люстрина по двенадцать шиллингов. Набивной ситец по шесть шиллингов три пенса, дюрант по три шиллинга шесть пенсов. В общем, как клялся грамотей, продавший мне свое добро, материи вполне хватит, чтобы соорудить наряды и всякие там украшения для самой что ни на есть капризной франтихи в здешних краях. А к ним у меня есть еще и воротники, и наколки, и нитки, и пуговицы, и ленты, и даже четыре пары самых легких туфелек, какие только видывали на Гудзоне.

Хепсиба широким жестом выложил на стол все эти вещи, с довольным видом крякнул и ненадолго прервался, чтобы набить трубку. От нетерпения сердце у Джимса едва не выскакивало из груди, и, когда узловатые руки дядюшки Хепсибы снова погрузились в мешок, мальчику показалось, что удары его слышны во всей комнате. Церемония вручения подарков повторялась из года в год. Первой шла мать, затем он сам и, наконец, отец, который ожидал своей очереди, молча наблюдая за происходящим. Но на этот раз Хепсиба решил изменить заведенный порядок и, вынув из глубин мешка довольно объемистый пакет, передал его отцу Джимса.

– Три трубки – из лучших, какие мне доводилось видеть, – объявил он. – Одна сделана в Голландии, вторая – в Лондоне, третья – в Америке. К ним пять фунтов виргинского табака, а в придачу шляпа, куртка и пара сапог, в которых не зазорно отправиться на любую swoirree[41] по эту сторону моря. Ну как?

И он отошел от мешка, как будто его содержимое иссякло и на долю Джимса ничего не осталось.

Джимсу казалось, что дядюшка целую вечность держал его в этой уверенности. Но вот нарочито медленно, отчего беспокойство Джимса еще более возросло, Хепсиба Адамс вновь подошел к своему мешку.

Ни один из троих зрителей, наблюдавших за ним, ни за что бы не догадался, что в ту минуту сама судьба направляла руку Хепсибы, избрав его своим орудием, которое с роковой неотвратимостью должно было изменить течение многих жизней, низвергнуть на землю не в меру вознесшихся и вознести на невиданную высоту униженных, дать волю сдерживаемым страстям, ненависти, любви, породить трагедии и радости, рассказ о которых вы найдете в этой скромной хронике человеческой жизни.

Мгновенное озарение… проворное движение руки… сверток, предназначавшийся Катерине, падает в мешок, и… Хепсиба изменил, перевернул мир. Именно такие ничтожные случайности вершат порою судьбы самых могущественных людей. Со дна осевшего мешка снова извлек Хепсиба этот сверток и, повернувшись к взволнованному Джимсу, который смотрел на него во все глаза, принялся разворачивать его.

– Джимси, – начал он, – если память не водит меня за нос, ты родился в самый холодный январский день, какой я испытал на своей шкуре. Значит, сегодня вечером тебе исполняется ровно двенадцать лет и четыре месяца, и если ты хорошенько посчитаешь, то выйдет, что всего три года и восемь месяцев отделяют тебя от того дня, когда ты станешь мужчиной. По закону с этого дня ты станешь полноправным подданным своего короля и сможешь взять жизнь со всем ее богатством в собственные руки. До тех пор пока ты будешь честен и достоин этой жизни, ты сможешь смело смотреть в глаза самому строгому судье в колониях и в Новой Франции. Другими словами, Джимси, меньше чем через четыре года ты станешь совсем взрослым[42].

Завершив свою вступительную речь, Хепсиба кончил разворачивать пакет и явил мерцающему свету свечей отрез бархата, краше которого Катерина еще никогда не видывала. Это было, несомненно, прекраснейшее из привезенных им сокровищ – ткань несравненной красоты, малиновое чудо, чарующее взгляд какой-то особой теплотой, настолько богатое тонами и оттенками, что казалось живым. Джимс ни секунды не сомневался, что это еще один подарок для матери. Как же удивился мальчик и поразилась Катерина, когда Хепсиба бросил материал на руки племянника.

– Мадемуазель Марии-Антуанетте Тонтер от ее преданного поклонника Даньела Джеймса Булэна, – провозгласил он. – Не красней, Джимси. От двенадцати и десяти недалеко до шестнадцати и четырнадцати, когда вы станете мужчиной и женщиной, и если дочери сеньора суждено счастье, то она встретит его в тот день, когда станет женой младшего из клана Адамсов. На надписи указано, откуда эта материя и какова ее цена. Кроме того, я принес тебе нанки на штаны и платье, четыре рубашки, треуголку с черной лентой, шесть носовых платков, складной нож, две пары саржевых панталон, столько же новых башмаков и вот это… – И из окончательно опустевшего мешка Хепсиба вытащил красивый длинноствольный пистолет.

С глазами, сияющими гордостью, он расхваливал достоинства оружия, нежно поглаживая его в свете свечей.

– Пока ты жив, Джимси, – сказал он, – не расставайся с этим пистолетом. Как видишь, он не совсем нов, но список его славных побед длиннее, чем моя рука. Когда-нибудь я тебя познакомлю с ним. Он бьет насмерть, малыш, верно и надежно с расстояния до ста шагов. – И Хепсиба вручил оружие Джимсу.

В глазах Катерины мелькнуло недовольство.

– Очень мило, Хепсиба, что ты принес бархат для Туанетты, но твой последний подарок мне вовсе не по душе, – сказала она. – Пистолет наводит на мысли о схватках и сражениях, о людях, убивающих людей. Мы живем в мирном краю, и, чтобы обеспечить себя мясом, нам вполне достаточно винтовки да лука со стрелами. По-моему, пистолет не лучшее, что ты мог придумать для Джимси!

Пока Катерина с такой уверенностью говорила о мире, по лицу Хепсибы пробежала тень, но он рассмеялся и стал убеждать сестру, что не пройдет и недели, как она будет так же гордиться меткостью своего мальчика, как сейчас страшится влияния пистолета на его будущее.

Через час, отправляясь спать в свою каморку на чердаке, Джимс думал вовсе не о пистолете и меткой стрельбе, а о красном бархате, который, прежде чем задуть свечу и лечь в постель, он положил рядом с подушкой. Теперь сердце его билось не так быстро, как когда он сидел за столом с родителями и дядей, но возбуждение только возросло.

Гром отгремел, всполохи молний погасли, и вкрадчивый весенний дождь в нескольких футах над его головой барабанил по крыше, заглушая своим наводящим дремоту музыкальным ритмом голоса из комнаты с очагом. Джимс слышал, как вода сотнями торопливых ручейков и струек сбегала по крыше, улавливал ее певучее журчание и приглушенный, протяжно-непрерывный всплеск, когда, стекая по выложенному корой каштана желобу, она падала в деревянную бочку.

Джимс любил музыку падающей воды. Она успокаивала, утешала, будила мечты. Он любил лесные ручьи во время весеннего таяния снегов, любил темные потаенные родники, украдкой вьющиеся летом в прохладной тени; любил речные потоки, озера и даже спокойные, неподвижные пруды, в августе подернутые зеленой «лягушачьей пеной». Но больше всего любил он дождь. И сейчас, прислушиваясь к дружелюбному постукиванию над головой и положив руку на подарок для Туанетты, Джимс чувствовал, что мир, рухнувший для него днем, вновь обретает целостность и прочность. Наконец-то он стал обладателем подарка, о котором так мечтал, хотя и не мог четко определить его образ. Цветы, перья, орехи, плитки кленового сахара не шли ни в какое сравнение с одним-единственным квадратным дюймом этой красоты. Красный бархат был прекраснее всего, что Джимс когда-либо видел на Антуанетте. Душу мальчика переполняло торжество. Он лежал во тьме с широко раскрытыми глазами, и сон бежал от него.

На следующий день была назначена распродажа у Люссана – богатого фермера, жившего на границе соседних владений, милях в десяти от Булэнов. Люссан возвращался в свой старый дом вблизи острова Орлеан, в страну, которая была ему милее Ришелье, и потому избавлялся от большей части своего добра. Продавал он и плуг с железным лемехом, сорокагаллонный котел для варки мыла и ткацкий станок, которые интересовали отца Джимса, и тот собирался рано утром, прихватив с собой вола, отправиться на распродажу. Джимс слышал, что Тонтер намерен купить трех рабов Люссана – мать, отца и дочь – и что девушка предназначается для Туанетты. Значит, Туанетта тоже приедет на распродажу вместе с отцом. Итак, он возьмет драгоценный сверток к Люссану и там найдет случай передать его девочке.

Если Поль Таш тоже пожалует туда, то пусть он только посмеет снова задирать перед ним нос, двусмысленно хихикать, говорить сквозь зубы… пусть только попробует съязвить по поводу его подарка Туанетте…

Далеко на западе вновь прогремел гром. Возвещая приближение грозы, с шумом налетел порыв ветра, и небо снова разверзлось потоками дождя. Узкие окна спальни прорезала яркая вспышка, и крыша словно прогнулась и застонала под внезапно обрушившимся на нее ливнем. Джимс пребывал в гармонии с силами природы. Ярость его не уступала разыгравшимся стихиям. Он уже сбил врага с ног и окунал его голову в жидкую, липкую грязь. Он бил его по лицу, по глазам, рвал его щегольской костюм, выдирал волосы. А Мария-Антуанетта смотрела… смотрела… Ее огромные глаза сияли как звезды. Держа в руках красный бархат, она смотрела на Джимса, смотрела, как он душит, пинает ногами, колотит Поля Таша.

Неистовство грома, ветра и ливня – причуда проказницы-весны – промчалось так же быстро, как и налетело, но задыхающийся Джимс все еще метался на кровати. В эти минуты он воспарил к недосягаемым высотам и с суровой решимостью окончательно утвердился в плане действий на следующий день.

Сперва он поднесет свой дар Туанетте.

Затем он сделает то, что советовал ему дядя Хеп. Он проучит Поля Таша.

Глава IV

Анри, Катерина и Хепсиба Адамс допоздна засиделись на кухне. Хепсиба явился в дом сестры с твердо обдуманной целью. Если бы к концу их затянувшегося разговора Джимс прокрался вниз по лестнице, то обнаружил бы, что радость, царившую вначале, сменила напряженная, почти трагическая серьезность. Лицо странствующего торговца посуровело, а лицо Катерины при свете свечей было бледно, как у монахини. Богатые подарки блудного брата горой лежали на столе, но по глазам Катерины было заметно, что ее занимает нечто гораздо более важное и значительное. Анри Булэн по-прежнему был сама радость и добродушие, нерушимое спокойствие веры и убежденности, поколебать которые не могли самые мрачные картины, нарисованные Хепсибой.

Говорили они о войне. Весной 1749 года по бескрайним просторам Америки поползли слухи о занимающемся пожаре, которому вскоре было суждено превратить восточную часть континента в бурлящий котел ненависти и смерти.

Пока король Англии Георг II и король Франции Людовик XV после заключения мира в Экс-ла-Шапель пытались уверить друг друга во взаимных дружеских чувствах, пока Франция, потеряв цвет своих армий на полях сражений Европы, задыхалась от истощения, а вооруженные силы Англии сократились до восемнадцати тысяч на суше и семнадцати – на море, обширные колонии обеих стран собственными силами последовательно, упорно и с самыми кровожадными намерениями надвигались друг на друга. Пока две величайшие монархии Европы пытались скрыть свою слабость под маской хитроумной политики и фальшивого блеска придворных оргий, превративших их столицы в пышные ярмарки мотовства и чувственности, в Америке колонии-соперницы в совершенстве постигли науку недоверия и ненависти и жили предвкушением дня расправы и мести.

Сцена для разыгрывания самого кровавого и живописного эпизода в истории Америки была готова. К югу от Ришелье располагались злейшие враги всех белых – воины шести союзных племен, к северу, занимая восток и запад Канад[43], были разбросаны сорок племен, соблюдавших лояльность по отношению к Новой Франции. По одну сторону от этих диких вассалов расположились миллион сто тысяч английских колонистов, державших в своих руках побережье от Мэна до Джорджии, по другую – менее восемнадцати тысяч душ, включая женщин и детей, которым приходилось удерживать бескрайние территории Новой Франции – от Канад до Мексиканского залива и от Аллеганских до Скалистых гор.

Пространные излияния Хепсибы о тревожном и опасном неравенстве сил и о бесчисленных бедствиях, которые, по его клятвенным уверениям, вскоре обрушатся на земли в районе озера Шамплен и реки Ришелье, не произвели ни малейшего впечатления на Анри Булэна.

– Пусть война. От судьбы не уйдешь. Сердце Новой Франции бьется за непроницаемой стеной из скал и лесов; под их надежной защитой восемнадцать тысяч наших устоят против миллиона англичан, если те нападут. Но зачем говорить о войне, брат, когда вокруг нас мир, красота, изобилие, – живи да радуйся. Пусть короли дерутся или забавляются, как им угодно, я же, коли дело дойдет до драки, буду другом для обеих сторон и не присоединюсь ни к той, ни к другой. Что бы ни привело к ссоре, я бы не мог сражаться с людьми одной крови с моей Катериной, да и она не стала бы настраивать меня против моих. Так зачем же нам уезжать? Место здесь замечательное. Это нейтральная территория, мы тоже нейтральны, значит нам и жить здесь. Под нашей крышей вкушали пищу онейды и могауки, гуроны и алгонкины, а если такие смертельные враги встречаются на общей территории, то чего же нам бояться?

Катерина с нескрываемой гордостью слушала мужа.

– Анри любит индейцев, и я тоже полюбила их. Все они наши друзья.

– Друзья! – фыркнул Хепсиба. – Только ради Катерины и Джимса я называю тебя глупцом, Анри. Отвези их хотя бы на Святого Лаврентия или поезжай с ними на юг, в родные места Катерины. Ради бога, сделай то или другое, иначе настанет день, когда сам Христос не спасет вас. – Голос Хепсибы прервался от волнения.

– Да не будет никакой войны, – упрямо настаивал Анри. – Сражения в Европе полностью обескровили и Англию, и Францию, и – даю голову на отсечение – на нашем веку никто не нарушит мирный договор, подписанный не далее как в прошлом октябре. Ведь Ганноверу и Австрии тоже досталось немало, и они, почитай, все равно что мертвый на погосте.

– Правильно, – кивнула Катерина, слегка задрожав. – Думаю, с войной покончено на долгие годы.

Хепсиба надул щеки и громко фукнул. С годами он не отучился от детской гримасы, которая значила, что он окончательно потерял терпение. Катерина помнила об этом и улыбнулась.

– Блаженны простодушные! – огрызнулся брат. – Говорю вам: и Георг, и Людовик будут преспокойно наблюдать за этой войной, пока каждая миля между нашими колониями и вашим Квебеком не покраснеет от крови и огня[44]. Господи помилуй, да война уже началась! Повсюду на границах французские и английские торговцы затевают драки, а индейцы, нанятые каждой из сторон, добывают скальпы противников. Даже белые вступили в эту миленькую игру. Массачусетс снарядил Лоуэлла и пятьдесят его молодцов на охоту за головами индейцев и французов – все равно за чьими, хотя в приказе говорится только о краснокожих, – с оплатой по пятьдесят шиллингов в день плюс награда за каждый скальп. В Нью-Йорке сэр Уильям Джонсон отсчитывает английские денежки за человеческие волосы; а французы – и ты, Анри, знаешь об этом – платят по сто крон за скальп – как красный, так и белый. Волосы – вот чем индейцы теперь торгуют вместо меха: на них и цены выше, и спрос надежней, а наши любезные соплеменники – и французы, и англичане – что ни день, все больше из кожи вон лезут и с помощью виски, денег и ружей превращают индейцев в сущих дьяволов. А вы сидите здесь, как парочка глупых голубков в гнезде, да еще с птенцом: скальпы ваши тянут по пятьдесят фунтов каждый, окна распахнуты, двери без засовов, рассудок на прогулке, а тем временем за холмом, всего в нескольких милях отсюда, этот самый Тонтер, ваш сосед, пробивает бойницы в своих домах, учит фермеров стрелять из ружей, загораживает окна, навешивает дубовые двери и превращает молельню в форт. Он-то знает, что ему грозит с земли могауков, и готовится изо всех сил.

– Его дело – военная служба, – отвечал Анри, чье безмятежное спокойствие нимало не поколебала даже мрачная картина, которую именно с этой целью изобразил Хепсиба Адамс. – В грамоте, пожалованной ему королем, под отдельным пунктом значится укрепление его владений, будь то во время войны или мира.

– Кроме того, – добавила Катерина, – женщины остаются при нем, а если бы опасность была действительно так велика, он бы непременно отослал их.

Катерина встала со скамьи, обошла стол и, подойдя к брату, обняла его за плечи:

– Хепсиба, мы знаем, что все обстоит так, как ты говоришь. – И она прикоснулась щекой к щеке брата. – По всей границе в тех местах, откуда ты пришел, льется кровь. Поэтому Анри и привез нас с Джимсом на свою землю; здесь царят мир и дружелюбие, здесь никто не помышляет об ужасных убийствах и отвратительной торговле, о которой ты говоришь. Ты спорил сам с собой, брат. Тебе самому надо бросить опасные места и переехать к нам. Тогда наше счастье станет полным. Я уже много лет молюсь, чтобы ты наконец навсегда остался с нами, понимаешь? Навсегда!

– Вместе мы заживем здесь как в раю, – уверенно проговорил Анри.

– Я найду тебе жену, – добавила Катерина. – Жену, которая будет в тебе души не чаять. И пока у вас не появятся дети, мы уступим вам половину нашего Джимса.

Хепсиба ласково и осторожно снял со своих плеч руки сестры.

– Ради Джимса вы должны переехать туда, где есть учитель и все необходимое для учебы, – возразил он, отчаянно хватаясь за последний довод, поскольку все прочие не возымели действия.

– Во всей Новой Франции и во всех английских колониях не найти лучшего учителя, чем наша Катерина, – с гордостью заявил Анри. – Она куда лучше научила его английскому и французскому, чем учителя в Олбани или в нашем коллеже в Квебеке. Ведь в одном месте из него постарались бы сделать англичанина, а в другом – француза. Здесь же он одновременно и то и другое – как его отец и мать – и никогда не поднимет оружия ни на французов, ни на англичан, даром что в них течет та же кровь, что и в нем.

– В этом я уверена, – согласилась Катерина. – Молю Бога, чтобы моему Джимсу никогда не пришлось стать воином.

Отправляясь спать на чердак, Хепсиба с зажженной свечой на минуту задержался возле кровати Джимса. Мальчик спал с отрезом бархата в руках и улыбался во сне. Видимо, Джимсу снился сон, потому что улыбка постепенно сошла с его лица и на смену ей пришло серьезное, почти суровое выражение. Заметив перемену в лице племянника, Хепсиба подумал о последних словах Анри, о молитве Катерины, и губы его едва слышно прошептали:

– Им не уберечь тебя, малыш. Не уберечь, как бы они ни надеялись, ни молились и ни верили. Приближается буря, и, когда она грянет, ты нанесешь удар. Сильный удар. И только тогда станешь тем, кем тебе суждено стать, Джимс, – ты станешь воином.

В неверном свете свечи казалось, будто отрез красного бархата что-то отвечает Хепсибе Адамсу… Но странствующий торговец уже отвел взгляд и, не углубляясь в дальнейшие размышления, бесшумно разделся, задул свечу и лег в постель.

На рассвете Катерина собирала на стол завтрак. Джимс поднялся еще раньше и помогал отцу во дворе. К тому времени, когда Хепсиба проснулся и спустился вниз, вол уже был накормлен, а повозка готова к неблизкому и не очень приятному путешествию. Ночной разговор о войне, насилии и смерти не оставил в душе Катерины никакого следа. Когда обнаженный по пояс Хепсиба шел к ручью за домом и плескался в ледяной воде, он слышал, как поет сестра. При звуке ее голоса он невольно выпрямился и повернулся лицом к югу, где еще клубился утренний туман и предрассветные сумерки быстро рассеивались в набиравших силу солнечных лучах. Хепсиба слегка пошевелил широкими плечами – студеная вода до костей проняла его – и про себя отметил места, где лесистая глухомань Заповедной долины горбилась холмами и проваливалась в низины, и сообразил, где могауки вступят в нее и откуда выйдут, если осуществятся его мрачные пророчества. Со стороны хлева донесся смех Анри и Джимса: очевидно, кто-то из них пошутил. Все еще чувствуя внутренний холодок, Хепсиба снова повернулся к ручью и увидел рядом с собой Вояку, который тоже смотрел в сторону таинственной, объятой тишиной долины. Нос собаки жадно ловил воздух, в глазах – как за мгновение до того в глазах человека – застыло внимание и безмолвное мрачное предчувствие. Хепсиба был поражен. Вокруг них в розовом сиянии встающего над лесом дня пели птицы, в воздухе кружили серые голуби, на опушке леса каркали вороны, из хлева доносились веселые голоса; но собака ни на что не обращала внимания и, напрягая каждый мускул, смотрела вдаль, на Заповедную долину… От прикосновения руки Хепсибы тело пса, казалось, обмякло.

– Смотри, смотри, приятель. Молодец, – похвалил человек. – Скоро тебе придется днем и ночью держать ухо востро, но пуще всего – в глухие предрассветные часы. Хоть не теперь, но скоро.

И Хепсиба опять принялся за умывание.

Отправляясь несколько раньше отца и дяди на ферму Люссана, Джимс не взял с собой ни одного лишнего предмета – как военного, так и мирного назначения. На нем была серая домотканая куртка, индейские мокасины и рейтузы из оленьей кожи. Светло-русые, спадающие до плеч волосы мальчика покрывала шапка с орлиным пером, какие носили все переселенцы. Из оружия он захватил только лук, и в целом его юная фигурка производила впечатление гораздо большей свободы, гибкости и изящества, чем накануне, когда ее сковывало тщательно выбранное платье и обременяло военное снаряжение.

Особое место в душе Джимса занимала любовь к природе; страсть эта владела им с еще большей силой, чем его отцом и матерью, хотя покамест он не признавался в ней даже им. С раннего детства Анри и Катерина посеяли в его душе семена, которые, прорастая, начали формировать будущего человека, и на примере собственной жизни, служившей образцом удивительной терпимости и любви к природе, внушали ему понятия, которые в пуританском доме Катерины, да и во всей Новой Англии, сочли бы кощунственными. Катерина научила сына, что все в природе имеет душу и язык: даже цветы и деревья, даже птицы и звери, которых они убивают для пропитания, и если уничтожение жизни ради удовлетворения разумных потребностей не есть зло и не заслуживает осуждения, то бессмысленное уничтожение живого есть грех, простить который может только Бог. По замыслу Господа одни формы жизни существуют за счет других, что, однако, не противоречит законам здравого смысла, милосердия и справедливости. Для подтверждения этой истины Анри Булэн никогда не упускал возможности раздвинуть перед мальчиком завесу, скрывающую от постороннего взгляда удивительные проявления жизни в природе. Благодаря отцу Джимс постепенно понял, что все живые существа – от мельчайшего насекомого до самого большого зверя – беспрерывно кормятся другими живыми существами, и процесс этот продуман и соразмерен, и в природе ничто не уничтожается бесследно.

В Новой Франции, где свобода мысли, поэзия и то, что составляет удовольствия жизни, нашли для своего развития благоприятную почву, подобные суждения можно было высказывать, не опасаясь последствий. Но в колониях еще не миновали те дни, когда сторонникам новых идей, чьи взгляды подрывали глубоко укоренившееся и узкодогматическое религиозное мышление, приписывали сверхъестественное могущество и обвиняли их в сговоре с дьяволом. Разумеется, если бы Катерина жила в доме, где прошло ее детство, она защитила бы Джимса непробиваемым щитом косности и невежества.

Но не только таинственные голоса природы и благоговение перед мощью Небесного Творца манили Джимса в лес. Его кровь бурлила жаждой впечатлений и деятельности, и далеко не всегда удавалось Джимсу оставаться на высоте того, чему учили его родители. Часто случалось, что он убивал из простого упоения убийством – так велики были соблазны, разнообразны искушения. Леса, холмы, луга кишели живностью. Ее было так много, что в Бостоне диких индеек продавали по шиллингу за штуку, голубей – по пенсу за дюжину, упитанных молодых оленей – всего за шесть пенсов. В Олбани цены были и того ниже – за индейку просили четыре пенса, оленя обменивали на дешевый складной нож или на несколько гвоздей. Белки водились в таком изобилии, что в том же 1749 году Пенсильвания купила шестьсот тысяч зверьков, убитых как сельскохозяйственных вредителей, по три пенни за шкурку[45].

И все же этим утром Джимс взял лук и стрелы только потому, что они были так же неотделимы от него, как одежда, а вовсе не собираясь пускать их в ход. Все его существо переполняло ликование, смешанное с твердой решимостью. Он знал, что будет сражаться, если Поль Таш тоже приедет к Люссану, до мельчайших подробностей представлял себе это сражение и, более того, предвидел его исход. Он встал на верный путь и вскоре поднимется на недосягаемую высоту во мнении Марии-Антуанетты Тонтер; поднимется после того, как подарит ей отрез бархата. Само утро горячило кровь Джимса. Свежесть холмов и полян, пение птиц, красота синего неба и зеленой земли сливались в стройный хор и вторили песне его сердца – песне освобождения, избавления от гнета, до самого последнего часа томившего и терзавшего его душу. И теперь, когда задуманное близилось к свершению, он недоумевал, почему этого не случилось раньше.

На ферму Люссана Джимс пришел первым. Было девять часов, а торги начинались не раньше одиннадцати. Люссан с женой, дочерью, двоими сыновьями и тремя рабами, предназначенными на продажу, с самого рассвета были на ногах, и Джимс сразу же нашел, чем им помочь. Над кучей раскаленных докрасна углей на железном вертеле медленно жарилась полть молодого быка. В уличной голландской печи пекся огромный каравай, скамейки были уставлены оловянными кружками и белоснежными деревянными блюдами. Люссан славился как мастер варить пиво, флип[46] и виски, и на деревянной колоде три бочки с вынутыми пробками уже ждали, когда кто-нибудь из друзей или соседей пожелает отведать их содержимого. Начищенные до блеска пивоваренный аппарат и перегонный куб, за которые ожидались особенно бурные торги, лежали за бочками и, сверкая на солнце, соблазняли глаза и искушали карманы покупателей. Люссан был состоятельным человеком, и на продажу выставлялось много вещей. Среди них возились три раба, чьи страхи немного улеглись после обещания хозяина не продавать их поодиночке.

Скоро Джимс оказался без дела и решил разыскать плуг, котел и ткацкий станок, которые хотел купить отец. В этих поисках он набрел на стол, заваленный самыми разнообразными предметами. Вдруг сердце чуть не выпрыгнуло у него из груди: на столе он увидел несколько книг на английском языке. Джимс не стал гадать, каким образом у Люссана, читавшего только по-французски, да и то нечасто, оказались английские книги; единственное, о чем он подумал, так это о том, как обрадуется мать, если удастся привезти ей такое сокровище. Книг было пять: «Малверн Дейр», «Эвелина», «Телемах», «Элоиза» и «Джозеф Эндрюс». Все названия показались Джимсу на редкость привлекательными, и он со всех ног помчался к Люссану осведомиться о цене книг и о возможности купить их. Люссан не видел особенных достоинств в английских изданиях и весьма сомневался в наличии шанса выгодно продать их; к тому же он был человек щедрый и, что еще важнее, успел отведать своего знаменитого пива. Посему он отдал Джимсу книги в качестве компенсации за услуги, которые тот в течение часа ему оказывал.

В восторге от сногсшибательной и совершенно неожиданной удачи Джимс с нетерпением дожидался отца и дяди Хепсибы, а также Тонтера и тех, кто приедет с ним. Ближайшие соседи прибыли прежде, чем Анри с шурином показались из леса. Не теряя времени, Джимс бросил связку книг в повозку и ремнем из оленьей кожи привязал Вояку к колесу. Он не хотел думать о том, что сделает пес, если будет на свободе во время его схватки с Полем Ташем.

Час торгов приближался. Перед домом Люссана собралось добрых полсотни мужчин, женщин и почти столько же ребятишек, но Антуанетта и ее отец еще не приехали. Джимс выбрал место, откуда мог видеть дорогу, но когда услышал голос аукциониста, объявляющий начало торгов, то заметно приуныл. Однако уныние его как рукой сняло, стоило в полумиле от дома, в конце дороги, показаться троим всадникам. Первым скакал Тонтер. За ним – Поль Таш. В третьем седле покачивалась тонкая маленькая фигурка в широкополой шляпе – сама Мария-Антуанетта Тонтер.

Притаившись за деревом, Джимс наблюдал за небольшой кавалькадой, которая проехала так близко от него, что камешек, отброшенный копытом одной из лошадей, упал рядом с ним. Мужество почти изменило Джимсу; и хотя при виде Поля Таша его кулаки сжались, стоило ему перевести взгляд на Туанетту, сердце у него дрогнуло. Туанетта неожиданно превратилась в молодую барышню. Джимс готов был поверить, что никогда прежде не видел ее. Эта перемена поразила его, на несколько мгновений он забыл, где он и кто он, и если бы кто-нибудь из троих всадников посмотрел в его сторону, то непременно заметил бы его. Как и Джимс, Туанетта не ощущала себя той десятилетней девочкой, которой была еще вчера. Сбылось одно из ее самых заветных желаний: ей позволили надеть первый раз в жизни костюм для верховой езды – только что привезенную из Квебека, шитую золотом голубую амазонку. Из-под игриво заломленной набекрень касторовой шляпки со щегольским пером каскадами спадали тщательно подвитые локоны, чью свободу частично сдерживали три вплетенные в них ленты. Туанетта отлично понимала, насколько она хороша, и Джимс видел, как вся она напряглась от чувства собственного достоинства. Когда она проехала, его охватило удручающее сознание собственной незначительности и он вдруг почувствовал себя совсем маленьким. Ведь Туанетта была уже не Туанеттой, а настоящей принцессой и к тому же совсем взрослой; а Поль Таш, который теперь ехал рядом с ней, с напудренными, перевязанными лентой волосами, в красном камзоле, бросавшемся в глаза за целую милю, казался совершенно неуязвимым для любых заговоров и козней. Джимс вышел из-за дерева и наклонился за камешком, отброшенным лошадью Туанетты. До него долетал голос аукциониста и голоса покупателей. Вдруг все остальные звуки перекрыл раскатистый хохот. Где угодно узнал бы Джимс этот неукротимый порыв веселья. Так смеяться мог только его дядя Хепсиба.

Услышав радостный смех дядюшки, Джимс воспрянул духом, и утраченное было мужество проснулось в нем с новой силой. Он вернулся на заросшую травой лужайку перед домом Люссана как раз в ту минуту, когда Поль помогал Туанетте сойти с лошади, и тут же, к своему удивлению и немалому восхищению, увидел, как дядя Хепсиба смело подошел к барону и протянул ему руку. Тонтер пожал ее, и вскоре Джимс увидел их обоих возле бочонка с флипом. Все это он приметил, стоя у края толпы, собравшейся вокруг аукциониста, который сотрясал воздух описаниями добра Люссана и призывами делать покупки. Этот человек, обладатель могучих легких, имел союзника и одновременно конкурента в виде бочек виски, флипа и пива. Движение людей между столом, на который взобрался аукционист, и бочками становилось все более оживленным, и если посетители на время отвлекались от приведшего их на ферму дела, то после очередного возлияния возвращались к нему – и в том был особый расчет Люссана – в более покладистом и уступчивом расположении духа и несколько распустив кошелек.

Не будь Джимс целиком поглощен предстоящей встречей с Туанеттой, развернувшееся перед ним шумное, красочное зрелище могло бы стать одним из самых волнующих событий в его однообразной лесной жизни. Даже аромат всякой снеди не привлекал Джимса. Голоса аукциониста и покупателей, громкие удары деревянного молотка, которые придавали законность каждой покупке, болтовня мужчин и женщин, возня детей, собачья драка – как далеко все это было от того, что он искал здесь. Но он не стремился приблизить исполнение своего желания недостойной поспешностью, поэтому прошло около часа, прежде чем он оказался рядом с особой, которая занимала все его мысли. Все произошло почти случайно, и Туанетта, скрытая пышными формами жены и дочери Люссана, вдруг оказалась на расстоянии фута от его плеча. Она не видела его, и он застыл на месте с бешено бьющимся сердцем, вдыхая аромат ее духов. Он оцепенел от близости ее пленительного существа, все исчезло для него – все, кроме ее широкополой шляпы, массы роскошных блестящих локонов, пламенеющих закатом лент, хрупких плеч… Но вдруг его рай рассыпался в прах: он увидел Поля Таша. Молодой человек только что предпринял поход к бочкам, и при виде Джимса губы его расплылись в презрительной улыбке. Заметив взгляд Поля, Туанетта обернулась и обнаружила рядом с собой Джимса. Он стоял, держа в руках шапку и сверток, стараясь сделать вид, будто не обращает никакого внимания на присутствие соперника, отчего лицо его казалось неподвижным, почти застывшим.

Джимс протянул Туанетте свой дар:

– Дядя Хепсиба только что вернулся из английских колоний и принес мне вот это… для тебя. Ты не откажешься принять от меня подарок, Туанетта?

Джимс забыл про Поля Таша. Красные пятна выступили у него на щеках, когда Туанетта подняла на него глаза. Слегка улыбаясь, как будто что-то неведомое заставило ее забыть о высокомерии и чувстве собственного достоинства, она протянула руки, чтобы принять сверток. Джимс почувствовал на своей руке вышитую перчатку из оленьей кожи. Это прикосновение, порозовевшее лицо Туанетты, жест, каким она приняла его подарок… Кровь бросилась в голову Джимсу. После вчерашнего приема он и надеяться не смел на такую благосклонность, а Туанетта, обезоруженная неожиданностью его поступка, прекрасно отдавала себе отчет как в своей забывчивости, так и в близости еще одной пары глаз и ушей. Щеки девочки покраснели еще гуще, и, по ошибке усмотрев в этом доказательство ее удовольствия, Джимс уже ожидал слов благодарности, когда рядом с ним остановился Поль. Нарочито не замечая Джимса, кузен Туанетты взял ее под руку и повел прочь, предупредительно забрав у нее сверток. Туанетта обернулась и, не обращая внимания на следившие за ней глаза, улыбнулась Джимсу. Именно в это мгновение ее провожатый как бы случайно позволил свертку выскользнуть из рук и упасть на землю.

Поступок Поля, внушенный презрением к мальчику из леса и вполне достойный низости души, прикрытой показным богатством и нарядным платьем, в мгновение ока отвлек мысли Джимса от Туанетты. Ее близость, ее красота, ее благосклонность едва не заставили его забыть, ради чего он оказался на ферме Люссана. Но стоило Джимсу увидеть свой подарок на земле, как брешь в броне его намерений затянулась. В буре охвативших его чувств Туанетта мгновенно утратила всякое значение. Там, где только что он видел двоих, остался лишь один человек – Поль Таш. За считаные секунды Джимс повзрослел на несколько лет. Им овладела куда большая ненависть, куда более яростная и слепая жажда крови, жажда мести. Для помраченного рассудка, для глаз, не видящих никого и ничего, кроме обидчика, Туанетта перестала существовать, и он бросился поднимать сверток не с тем, чтобы вернуть его девочке, но чтобы, швырнув его в лицо сопернику, объявить ему непримиримую войну.

Джимсу вовсе не казалось странным, что этот момент наступает, наступает с неотвратимостью судьбы, словно о том позаботился его ангел-хранитель. Отойдя от суетящихся групп покупателей, Туанетта и молодой Таш не спеша направились к своим коням. Позволив собравшимся некоторое время повосхищаться собой, молодые щеголи прошествовали в сад за домом Люссана.

Тонтер и Хепсиба, улыбаясь во весь рот, наблюдали за симпатичной парочкой из-за бочки флипа, где их новоиспеченная дружба обрела весьма действенный стимул для быстрого укрепления. Барон издавал горлом громкие, похожие на смех звуки и локтем подталкивал в глубоко упрятанные ребра человека, в котором вместо исконного врага обрел разговорчивого приятеля, вполне подходящего ему по характеру и склонностям.

– Посмотрите, посмотрите, друг Адамс, ни дать ни взять пара павлинов на прогулке. Стоило моей красавице надеть это платье и большую шляпу, как она превратилась в настоящую женщину. А наш petit maitre[47] мнит себя взрослым мужчиной. М-да, скажу я вам, если ваш щуплый маленький племянник…

– Ш-ш… Ш-ш-ш… – перебил Хепсиба. – Вот и Джимс.

Джимс и не подозревал о подобном внимании к своей персоне со стороны старых вояк. Он был всего в нескольких шагах от Поля и Туанетты, когда те завернули за дом Люссана. Увидев, что они идут по тропинке подальше от любопытных взглядов, мальчик немного успокоился и перевел дух. Он продолжил преследование только после того, как юбка Туанетты в последний раз мелькнула за углом. Бесшумно, по-индейски, он прокрался за ними и увидел, что они в растерянности стоят на краю сырой вонючей площадки рядом с хлевом, где скот и свиньи Люссана пробыли достаточно долго, чтобы переход через нее был не только неприятен, но и весьма рискован. Туанетта обеими руками придерживала юбку, и в ее глазах горело негодование. Она уже собиралась обрушить свой гнев на кавалера, который посмел завести ее в это полное нечистот место, когда Джимс вышел из-за кустов и оказался с ними лицом к лицу.

Он был бледен. Его худощавое тело напряглось, как тетива лука, глаза потемнели до черноты. Туанетту он не видел, и едва ли она занимала хоть какое-нибудь место в его мыслях даже тогда, когда гнев ее сменился удивлением и она заметила у него в руках тот самый сверток, который он отдал ей несколько минут назад. Джимс приблизился к Полю Ташу. Юноша, по ошибке приняв его медлительность и смертельную бледность за признаки замешательства и страха, попытался обелить себя в глазах Туанетты и высокомерным тоном обвинил Джимса в том, что тот шпионит за ними. Вместо ответа Джимс протянул руку со свертком. При виде свертка слова замерли на устах щеголя из Квебека. Джимс молчал, лицо Поля заливала густая краска. В отличие от Джимса, он видел изумление Туанетты и догадывался о ее искреннем интересе к происходящему. Он быстро оправился от смущения и лицемерно протянул Джимсу руку.

– Прости меня, – извинился он. – С твоей стороны очень любезно принести пакет, который я… случайно обронил.

Джимс подошел на шаг ближе.

– Ты лжешь! – крикнул он и, размахнувшись, с яростью бросил сверток в лицо Ташу.

От удара Поль пошатнулся, и тут Джимс как безумный набросился на него. Раньше он ни с кем никогда не дрался. Но он знал, как действуют когтями животные. Видел, как совы в клочья раздирают друг друга. Однажды наблюдал за сражением двух могучих оленей, пока один из них не пал со сломанной шеей. Не раз смотрел, как осы-охотники отрывают голову добыче. В сотнях различных проявлений наблюдал он в природе противостояние и смерть. Все, чему он был свидетель, все, что знал о мучениях, насилии, стремлении калечить, убивать, – все слилось в его жестоком, необузданном порыве. Поль Таш взвыл от боли, Туанетта пронзительно вскрикнула.

Джимс слышал ее крик, но оставил его без внимания. Он пробудился ото сна; Туанетта, ее близость, ее глаза, устремленные на поле битвы, – иными словами, волнующая картина, которую так часто рисовало его воображение, была вытеснена более живым и глубоким чувством: он жаждал крови Поля. Пальцы Джимса, как железные когти, впились в жабо и камзол Таша. Треск разрываемой ткани и пышный костюм, разодранный до самого пояса, говорили о силе первого нападения. Но на этом ярость Джимса не иссякла; в неистовстве он продолжал рвать, царапать, и наконец оба противника в рукопашной повалились на землю. Когда они поднялись на ноги – с трудом выпрямившись, Поль сбросил с себя Джимса, – то были так измазаны в грязи и навозе, что Туанетта, забыв о своем драгоценном платье, закрыла глаза руками. Но через секунду она уже снова смотрела на зрелище, которое в равной степени отталкивало и завораживало ее. Джимс встал, держа в руках увесистый ком грязи, и запустил им в Поля, да так метко, что серовато-коричневая масса почти целиком залепила лицо юноши. Когда потерпевший с бешеным ревом кинулся на своего щуплого обидчика, вид его являл столь резкий контраст с безукоризненной внешностью и манерами, к которым привыкла Туанетта, что от неожиданности у нее перехватило дыхание. И тут она увидела и услышала такое, что ни глаза ее, ни женский инстинкт не могли не только понять, но и как следует разобрать, – судорожные сплетения и расплетения рук и ног, кувыркание тел, прерывистое дыхание, всхлипывания, рычание и, наконец, четкое и довольно громкое проклятие Поля Таша. И Джимс тут же отлетел в сторону и упал на спину.

Едва коснувшись земли, он вскочил, низко нагнул голову и, как бодливый баран, бросился на Таша. Но этот наглец, успев протереть глаза от залепившей их грязи, увидел бросок противника, отступил в сторону и нанес Джимсу хорошо рассчитанный удар, от которого тот снова полетел в грязь. Рука мальчика во второй раз зачерпнула пригоршню липкой жижи, и, вновь устремляясь в бой, он запустил ею в Поля. Наученный горьким опытом, Поль ловко увернулся; ком пролетел у него над головой и, распадаясь на лету, свалился на Туанетту. При виде грязи, стекающей по ее нарядному платью, Туанетта испытала такой приступ ярости, что, ни секунды не медля, набросилась на Джимса, который мертвой хваткой впился в Поля и наугад молотил его кулаками, и обрушила на него всю силу своих кулачков и выразительность весьма изобретательного языка.

Джимс заметил, к какой трагедии привела его промашка, и знал, что в его волосы вцепились руки Туанетты, а не Поля. Бывает боль, несущая в себе частицу горького удовлетворения; нечто подобное пережил и Джимс, когда, отчаянно сражаясь на передовых позициях, почувствовал предательское нападение с тыла, – ведь Поль, а вовсе не он был повинен в несчастье Туанетты. Если бы он так подло и трусливо не увернулся, грязь не попала бы в нее и ничего бы не произошло. Озаренный этой несокрушимо убедительной и справедливой мыслью, Джимс в считаные секунды воспылал решимостью, в сравнении с которой прежние намерения утратили для него всякий интерес. Он сражался уже отнюдь не ради того, чтобы заслужить одобрение Туанетты. Теперь он сражался с ней самой, с Полем Ташем, со всем миром. И Туанетта, с корнем выдирая ему волосы, колотя его по спине, вознесла до эпических высот его роль в этом сражении. Тонкие руки и худое тело Джимса налились силой, даруемой мученичеством, и он бился с удвоенной свирепостью и напором; его более тяжелый, но менее выносливый противник не устоял, и оба снова повалились на землю. Туанетта упала вместе с ними; ноги ее запутались в длинной юбке и утратили боеспособность, широкополая шляпа съехала на лицо, тщательно завитые локоны расплелись и слиплись от грязи, но руки ее с прежней злобой колотили по ком попало.

Джимс чувствовал ее близость и более чем явственно ощущал на себе физическое проявление ее боевого духа, но в неразберихе происходящего не мог быть джентльменом и оградить ее от действий своих собственных рук, ног, зубов и головы. Наконец Туанетта выбралась из свалки и с трудом встала на ноги; ее лицо покрывали ссадины, волосы и платье пребывали в таком ужасающем беспорядке, что в ней никто бы не признал нарядную маленькую хозяйку поместья, которая совсем недавно гордо въехала на двор Люссана. Ее прекрасная шляпа превратилась в бесформенный грязный блин, платье, заляпанное землей и навозом, перекрутилось, словно его выжимали, руки и лицо были перепачканы, волосы перепутались и прилипли к голове. Несмотря на столь удручающее физическое состояние, дух Туанетты пылал сильнее прежнего и рвался в бой. Ей удалось сломать полегший в грязи и твердый, как дерево, стебель прошлогоднего подсолнечника и, не задев Джимса, нанести по голове Поля удар такой силы, что тот во весь рост растянулся у ее ног. Увидев дело рук своих, Туанетта издала некое подобие победного клича, хотя, возможно, то было рыдание, и вышла из борьбы.

Примерно за полминуты до блестяще задуманного, но неточно осуществленного удара Туанетты Джимс заметил, что ему становится все труднее дышать. Он был склонен объяснить это неприятное ощущение тем, что либо Поль, либо Туанетта, а возможно, и оба вместе колотят его деревянными молотками вроде того, что был в руках аукциониста. Но такое впечатление производили кулаки одного Поля, обретшие двойную силу и подвижность вследствие того обстоятельства, что зубы Джимса впились в одну из наиболее уязвимых частей его тела. Поль пришел в себя прежде, чем противник успел воспользоваться последствиями удара, нанесенного ему Туанеттой, поэтому все, что произошло во время заключительного раунда схватки, так и осталось для Джимса предметом размышлений и догадок. Когда он очнулся, то увидел, что сидит на земле, что рядом никого нет и его никто не бьет. Поль и Туанетта находились вне пределов досягаемости, хотя он слышал их голоса и, повернув голову, словно в тумане увидел, как они направляются к дому Люссана. Джимс решил, что Поль струсил и убегает, и попробовал окликнуть его. Но у него перехватило дыхание, и он не смог издать ни звука. Он сделал попытку подняться, чтобы догнать своего побитого врага, но земля как-то непривычно качнулась, и все вокруг поплыло. Ему было больно дышать, к горлу подступала тошнота, из носа капала кровь.

Внезапно Джимса поразила страшная мысль. Потрясенный, он уставился перед собой невидящими глазами и не заметил, как шагах в двадцати из густых кустов показались две фигуры. Подозрение Джимса превратилось в уверенность. Он не проучил Поля Таша! Зато Поль Таш проучил его, да так крепко, что, поднявшись на ноги, он все еще чувствовал странную зыбкость и неустойчивость окружающего мира.

Когда Джимс окончательно понял, что потерпел поражение, в голове у него прояснилось, глаза обрели всегдашнюю зоркость, и он увидел, что, выйдя из-за кустов, к нему направляются дядя Хепсиба и отец Туанетты. Оба улыбались во весь рот, и по мере их приближения до Джимса все яснее долетали слова Тонтера, хотя тот и полагал, что говорит доверительным шепотом:

– Это в самом деле ваш petit neveu[48], друг Адамс, или один из поросят Люссана, вылезший из лужи? Держите меня, а то я лопну от этого зрелища!

Но ответа Хепсибы Джимс так и не услышал. Улыбка исчезла с лица странствующего торговца, и на смену ей пришло далеко не веселое выражение.

Глава V

Примерно через полчаса Джимс отмывался в укромном маленьком пруду невдалеке от дома Люссана, а тем временем Хепсиба счищал следы битвы с его одежды.

Свою работу он сопровождал следующей речью:

– Еще раз говорю тебе, Джимси: пустив в ход кой-какие секреты ремесла, ты бы разделал под орех этого франта. Вот с ними-то я и начну знакомить тебя прямо сегодня. Ты должен работать кулаками, понимаешь – кулаками, а не зубами или, скажем, ногами. Ведь ты не какая-нибудь девчонка-француженка. Кусайся сколько угодно, но только если сумеешь добраться до уха или до чего-нибудь такого, но коль скоро ты соберешься откусить руку или ногу, так и знай: грызть их тебе до морковкина заговенья… разве что тот, другой парень не сможет двигать своими окороками. А ты именно это и проделывал… да-да, кусался, а в перерывах лягался и царапался. И на славу же ты потрудился! Если бы не ввязалась маленькая злючка Туанетта, получив от тебя пригоршню грязи, ты бы еще больше отличился – ведь кто, как не эта милая барышня, так возил тебя за волосы, что Полю было где размахнуться и куда приложиться. Да, Джимс, тут тебе и жаркое, тут и подливка. Здорово тебя разделали, особенно под конец, – давненько мне не приходилось видывать такое. Но ничего, иногда не грех познакомиться с палкой – для образования пригодится, и здесь вовсе не за что краснеть и нечего стыдиться. То-то и оно! Когда я пришел в чувство там, в Олбани, то в благодарность за трепку, которую задал мне голландец, отдал ему прекрасную бобровую шкурку с западного берега Гудзона. Он многому научил меня, такого удовольствия я никогда не забуду! Чтобы не потерять форму, мужчине время от времени полезно получить встряску. По этой самой причине и ты сейчас находишься в лучшей форме, чем час назад.

Выбираясь из пруда, Джимс пребывал в некотором сомнении относительно справедливости последнего утверждения дяди. Холодная вода освежила его, придала сил, но один глаз у него затек, лицо покрывали синяки и царапины, суcтавы болели, тело ныло. Однако гнев его утих, и, когда он выходил из воды, в нем чувствовалась перемена; она была едва уловима и тем не менее не укрылась от проницательности Хепсибы. Поражение не сломило мальчика; в позе его не было ни униженности, ни замешательства. Холодный блеск его глаз привел Хепсибу в восторг. В неожиданной схватке он увидел проявление истинного характера Адамсов. Ему даже показалось, что Джимс подрос на дюйм или на два и повзрослел на такое же число лет. Вояка, разделявший их компанию, и тот поглядывал на хозяина с любопытством, смешанным с уважением, чего прежде за ним не водилось.

Джимс обсыхал на слабом ветерке, Хепсиба с увлечением разглагольствовал об искусстве боя, но тут внимание обоих привлек треск в кустах. Звук, нарушивший спокойствие уединенного местечка, не смолкал до тех пор, пока кусты не раздвинулись и из них не появился Тонтер. Он двинулся к дяде и племяннику, держа в руках что-то ярко-красное, при виде чего Вояка задумчиво зарычал. Джимс пригляделся единственным открытым глазом, и его охватила дрожь. В не поддающемся описанию предмете он узнал то, что некогда было прекрасной шляпой Туанетты.

– Посмотрите, друг Адамс! – крикнул Тонтер. – Ее шляпа! Да и она сама от пяток до макушки ничуть не краше. Мадам Люссан с дочерью сейчас отмывают и расчесывают ее, а моя Туанетта во все горло визжит, чтобы ее пустили выцарапать глаза вашему зверенышу! Просто потеха. От одного ее вида смех разбирает. Придется ей отправиться домой в одежде Жанны Люссан, хоть она и велика ей размеров на семь! Видели бы вы ее вблизи! Клянусь, вы пропустили небывалое зрелище – она так извозилась в грязи и промокла, что велела мадам Люссан сжечь амазонку и все остальное. Но хоть вы и пропустили картину, которую я не променял бы и на половину своих владений, то по крайней мере выиграли пари. Ваш petit neveu, в своем размере и весе, действительно величайший боец, какого мне приходилось видеть; он таки на много дней вывел мою дочь hors de combat[49], хоть ей и не терпится снова с ним сразиться.

Заметив синяки на лице Джимса, его расстроенный вид, Тонтер торопливо подковылял к нему и дружелюбно положил руку на плечо:

– Будет, будет, приятель, не гляди так уныло! Не ты один виноват в том, что моя озорница ввязалась в драку. Стоило ей потерять нарядное платье да растрепать волосы, как от ее важности и следа не осталось. Ты меня понимаешь? Если нет – то знай, что ее ухажер сейчас тоже обряжается в домотканое платье: ведь ты нанес немалый урон по всей линии фронта. Когда-нибудь ты скинешь его в грязь и как следует вывозишь в ней. А если я собственными глазами увижу доказательство твоего подвига – подарю тебе коня, и домой из Тонтер-Мэнор ты отправишься на нем.

Тонтер на секунду замолк и, поднеся к глазам остатки шляпы Туанетты, оглушительно расхохотался.

– Видела бы все это ее мать! – проговорил он, немного успокоившись и глубоко вздохнув. – Патрицианская кровь aneien régime[50] смешивается с презренной грязью скотного двора! Аристократ повержен на землю низкорожденным готом и вандалом! Дочь благородной дамы начисто утрачивает неприступность и надменность от руки неотесанного юнца из лесной глухомани, какого-то Джимса Булэна! Крестьянин и принцесса в общей свалке, соль земли верхом на сопернике, не говоря уж о квебекском паше с косицей, – и все трое в одной навозной куче! Если бы она могла это видеть! Да ради такого дела я бы с радостью согласился быть похороненным заживо!

Примерно в середине этой речи Хепсиба Адамс крякнул и мрачно уставился на владетельного сеньора:

– Я что-то не совсем уразумел, что вы имеете в виду, упоминая готов и вандалов, и не могу припомнить, что сказано в Библии про соль земли. Но когда вы называете Джимса неотесанным юнцом из лесной глухомани и крестьянином и тут же говорите о каком-то навозе, то здесь ваш язык становится для меня понятней, – грозно проговорил Хепсиба. – А теперь слушайте, что скажу вам я: на свете еще не было рода, равного роду Адамсов, что бы вы там ни говорили про знатных дам своего семейства. А тот самый Джимс, о котором вы несете черт знает что, один из Адамсов и к тому же парень что надо, хоть его мать, к несчастью, и вышла за француза, когда меня не было поблизости. С того самого дня, как Старый Ник[51] сунул копыто в сад Эдема, Адамсы всегда были украшением человечества. Мы были воинами со времен первых драк, а когда раздоры между людьми сменятся вечным миром, то опять-таки один из Адамсов, а не какой-нибудь там французишка поставит точку в истории, которую мы помогали писать. Так что, если у вас еще остались сомнения относительно достоинств этого мальчугана, уж лучше бы вам бросить их, а то можете разок-другой махнуться со мною и проверить, верно ли я говорю.

Тонтер покраснел от негодования:

– Вы осмеливаетесь намекать, что мать Джимса уронила свою честь, выйдя замуж за француза?

– Так далеко я не захожу, – ответил Хепсиба, – но могу пояснить свою мысль, сказав, что любой француз должен почитать себя чертовски везучим, когда он женится на женщине из рода Адамсов. То же самое относится и ко всем без исключения принцессам, носящим имя Тонтер.

Тонтер бросил шляпу Туанетты на землю.

– Такого оскорбления не потерпит ни один француз, сэр, – резко ответил он. – И дабы усугубить его, вы даете понять, что недостойную сцену у хлева учинила моя дочь?

– Не учинила, – возразил Хепсиба, – а занималась подстрекательством и принимала в ней участие. Уж за это я ручаюсь!

– Ваш племянник затеял драку без всякого предлога и объяснения!

– А ваша дочь влезла не в свое дело только для того, чтобы подлить масла в огонь!

– Джимс бросил в нее ком грязи!

– По чистой случайности!

– Нет, сэр, намеренно! Я видел!

– Неправда! – звонко крикнул Джимс. – Я не хотел попасть в нее!

Но двое мужчин, чья кровь изрядно распалилась вследствие настойчивого внимания к бочкам с флипом и крепким пивом, едва ли услышали возражения мальчика. Они вплотную подступили друг к другу, причем сеньор так раздулся, что его жилет чуть не лопнул, а Хепсиба стал засучивать рукава, и на его круглой физиономии появилась ухмылка.

– Значит, по-вашему, я лжец?

– И вы, и весь ваш род Адамсов!

Джимс вскрикнул, Вояка злобно зарычал – обоих встревожило что-то неожиданное и непонятное. Хепсиба произвел боевой выпад, но Тонтер оказался проворнее: он взметнул вверх свою деревяшку и, изловчившись, нанес ею сильнейший удар в висок англичанину, от которого тот свалился с ног. Дружественные отношения, возникшие было между мужчинами, с поразительной быстротой перешли в военное противостояние. Джимс пришел в ужас, когда услышал звук, который, по его мнению, мог издать либо треснувший череп дяди, либо разбитая вдребезги деревяшка Тонтера. Вид его неустрашимого родственника, поверженного на землю, окончательно лишил мальчика сил, и он, едва дыша, прирос к месту. Затем он увидел, как его поверженный идол наполовину приподнялся, но деревянная нога Тонтера нанесла по макушке Хепсибы еще один свирепый удар, от которого тот снова плашмя полег на траву. Долго сдерживаемое дыхание Джимса пронзительным криком вырвалось из груди, и он бросился искать палку. К тому времени, когда Джимс нашел подходящее оружие, полуоглохший Хепсиба ухитрился избежать третьего соприкосновения с занесенным над ним орудием Тонтера, и пыхтящие противники, сжимая друг друга в яростных объятиях, катались у самой кромки пруда. Джимс отчаянно маневрировал, чтобы пустить в ход дубинку, но, прежде чем он сумел нанести хоть один удар, земля под противниками обвалилась, и они бухнулись в воду, откуда после непродолжительной возни, в результате которой, по мнению Джимса, обоим было суждено утонуть, Хепсиба выбрался на берег, спотыкаясь, отдуваясь и таща за собой барона.

Затем, к удивлению Джимса, его дядя отступил на шаг и, глядя на Тонтера, который тоже кое-как встал на ноги, схватился за живот и согнулся от смеха пополам. Отец Туанетты, чей пыл изрядно поостыл в студеной воде, не имел ничего против. Стоя с поднятой палкой, готовый нанести coupe de grace[52], Джимс увидел, как двое мужчин, несколько минут назад едва не задушивших друг друга, крепко пожимают друг другу руки.

Бросив палку, Джимс поспешил к своей одежде и стал одеваться. Вояка стоял рядом, чувствуя, что все случившееся выше его разумения. Веселье бывших противников возросло еще больше, и наконец в порыве вдохновения Тонтер объявил, что должным образом подвести черту под досадным происшествием способно только одно – бутылка сливового бренди мадам Люссан.

Джимс дождался, пока они ушли. Он ничего не ответил на совет дяди никуда не уходить до его возвращения, поскольку следовать ему не имел ни малейшего намерения. Ни дружеская похвала, которой наградил его Хепсиба до появления Тонтера, ни их неожиданная драка не притупили болезненного чувства в груди Джимса. То, что дядя похвалил его за храбрость в бою с Полем Ташем и, защищая его честь, не побоялся вступить в рукопашную с их соседом, пробудило в мальчике отвагу и гордость. И в то же время все затмевала щемящая тоска, перешедшая в жгучую боль, стоило ему посмотреть на измятые, оскверненные остатки шляпы Туанетты. Перед ним встало видение, которым он любовался час назад: роскошные шелковые волосы, струящиеся из-под шляпы, очаровательное розовощекое личико, блестящие глаза, а в них – непривычная для него дружелюбная улыбка. В пылу битвы с Полем эти детали вылетели у него из головы, но теперь ожили в воображении и казались гораздо более реальными, чем когда он воочию любовался ими.

В глубоком унынии смотрел Джимс на шляпу Туанетты. Она была для него символом трагического крушения всех надежд, и жалкие лохмотья не казались ему ни смешными, ни забавными. В них он видел не убогие остатки былой роскоши. То была сама Туанетта, ее частичка, изломанная, помятая и брошенная к его ногам, – символ жгучей ненависти к Полю Ташу, которая отныне никогда не умрет в нем. Джимс наклонился и поднял шляпу. Изысканное перо оторвалось. Поля обмялись. Во время потасовки барона с Хепсибой деревяшка Тонтера задела верх шляпы и проделала в нем большую дыру. Шляпа насквозь промокла и была в грязи, которая уже начала подсыхать. И все же пальцы Джимса никогда так не дрожали от волнения, как в те минуты, когда он держал шляпу в руках и внимательно оглядывался по сторонам, опасаясь, как бы его кто-нибудь не увидел. К горлу мальчика подступил комок, и Вояка, который тихо стоял рядом и не сводил глаз с лица хозяина, увидел, как на его ресницы навернулись слезы. Джимс смахнул их. Затем сел на камень у края пруда и погрузил шляпу в воду. Он полоскал ее до тех пор, пока она окончательно не превратилась в бесформенную массу, хотя ткань ее приобрела отдаленное подобие былой мягкости и блеска. Отмыв шляпу, Джимс вернулся к повозке отца за луком и стрелами. Не предупредив своих близких, он пустился в обратный путь и вовсе не чувствовал себя беглецом.

Он углубился в заросли и быстро зашагал через лес. Вояка трусил рядом. Новое ощущение захватило Джимса – ощущение свершившейся в нем перемены, духовного преображения, физического роста. Окружающий мир был уже не тот, что утром, да и сам он стал другим. Если бы Катерина знала о сцене, разыгравшейся у Люссана, то по лицу Джимса догадалась бы о ее последствиях. Догадалась бы и испугалась. Ведь каждая мать страшится того дня, когда детство покидает ее дитя, когда, подобно прекрасной тени, оно улетает и на смену ему приходит более ответственная, а иногда и суровая пора жизни. Катерина всеми силами старалась отдалить этот день от своего сына, хотя в те времена и в тех краях тяготы жизни и общественные условия приучали податливую юность с младых ногтей делить со взрослыми бремя долга. И вот, несмотря на все ее старания, день этот настал. Но Джимс, чувствуя прилив неведомого доселе волнения, не понимал его причин. Он повзрослел в одночасье. Ему казалось, что он многое потерял, тогда как на самом деле, утратив пустое и внешнее, он приобрел нечто значительное и глубокое. Поль Таш проучил его. Холодность и высокомерие Туанетты перешли в ненависть. Мечты разбиты. Радужные надежды рассеялись.

Но вот он идет через безлюдные просторы леса… и как не похожа на прежнего Джимса волевая решимость его лица, как не по-мальчишески тверд и спокоен его шаг. Утром его гнало вперед горячее желание; теперь, возвращаясь домой, он смутно догадывался, как глуп был поступок, сама мысль о котором родилась давным-давно – во времена неуверенности, сомнений, неопределенных, противоречивых желаний и порывов. Благодаря сражению, проигранному им Полю и Туанетте, его горизонт начал расширяться, мир – обретать форму, и центром, средоточием этого мира становился он сам. Он вновь сойдется в поединке с Полем Ташем, но уже не как Джимс с фермы Люссана; и когда настанет этот день, – а он обязательно настанет! – Джимс не бросит ком грязи в лицо Туанетты Тонтер.

Как обрадовался бы Хепсиба крушению воздушных замков Джимса, отказу племянника от бесплодных мечтаний! Он бы чем угодно поклялся, что в мальчишке наконец взыграла кровь Адамсов, проснулся неукротимый боевой дух, заговорили непреклонная решимость и упорство. Даже Катерина не догадывалась о всей глубине и силе привязанности безрассудного бродячего торговца к ее сыну. Не подозревала она и о ревнивых опасениях брата, что какой-нибудь каприз судьбы, вроде ее замужества, превратит одного из Адамсов во француза. Но после нескольких часов, проведенных в доме Булэнов, его дурные предчувствия рассеялись и на душе полегчало. Джимс больше, чем прежде, походил на мать: то же неуловимое выражение лица, та же спокойная сдержанность манер, чего Хепсибе не удалось обнаружить в Анри, с его дурацким простодушием и упрямой верой в иллюзию прочного мира. Схватка Джимса с Полем Ташем окончательно утвердила Хепсибу в уверенности, что племянник – кровь от крови, плоть от плоти Адамсов, и радость его выразилась в торжественном возвращении под руку с Тонтером к бочонкам мадам Люссан. Если бы Катерина могла видеть схватку, доставившую дяде Джимса такое удовлетворение и польстившую его самолюбию, она, как Туанетта, в ужасе закрыла бы глаза, словно перед ней приподнялась завеса над страшным будущим. Иногда она с содроганием вспоминала детство Хепсибы, когда ввязываться в кровавые потасовки было для него величайшей радостью, когда – о чем теперь никто бы не догадался – он так напоминал Джимса худобой и яростным азартом, что в свалке их было бы не различить.

Вскоре после ухода Джимса с фермы Люссана Хепсиба обнаружил исчезновение племянника и, наскоро попрощавшись с Тонтером и предупредив Анри, пустился за ним вдогонку. Быстрая ходьба, ароматы леса, поднимающаяся с земли прохлада выветрили из его головы последние воспоминания о хмельных напитках мадам Люссан, и чем дальше углублялся он в лес, тем бо́льшие сомнения овладевали им. Ему не нравилось, что Джимс ушел один, – уж больно это походило на бегство, на отступление. Он сквозь зубы проклинал барона за то, что тот соблазнил его уйти с пруда, и себя – за то, что не устоял перед искушением. Несмотря на полноту Хепсибы, мало кто мог угнаться за ним. Примерно через полчаса он вдруг резко остановился: шагах в двадцати от него из-за куста вышел Джимс с луком наготове.

Если Хепсиба и сомневался в храбрости племянника, то бдительность мальчика, его готовность к действию развеяли все сомнения.

– Если судить о твоей штуковине чисто теоретически, можно считать, что меня уже нет в живых, – заметил он. – Джимси, я стыжусь своего легкомыслия и горжусь твоей осмотрительностью. С этого расстояния твоя стрела наполовину прошила бы меня!

– Не наполовину, а насквозь, – поправил Джимс. – Однажды я проделал это с оленем.

В голосе мальчика Хепсиба уловил нотку спокойной гордости, и глаза его заблестели от удовольствия.

– Почему ты убежал? – спросил он.

– Я не убегал, – ответил Джимс, и в его глазах, встретивших взгляд Хепсибы, зажглось негодование. – Это ты убежал от меня с Тонтером. Я бы никогда не ушел так с Полем Ташем!

Они пошли по тропе. Лицо Джимса было задумчиво и серьезно. Наконец, ласково положив руку на плечо племянника, Хепсиба прервал затянувшееся молчание:

– И что же ты думаешь обо мне, сынок?

– Я бы так не поступил. Я бы не ушел с тем, кого ненавижу, – ответил Джимс, глядя прямо перед собой.

– Но я не могу сказать, что ненавижу Тонтера. Скорее, он даже нравится мне.

– Тогда почему ты дрался с ним? И почему он чуть не убил тебя своей деревянной ногой?

Логика Джимса поставила Хепсибу в тупик, и он не сразу нашел что ответить. Холодные нотки в голосе, так не похожем на голос мальчика, которого он утешал и ободрял у пруда, насторожили Хепсибу, и он более внимательно, хотя и украдкой, взглянул на племянника. Дважды открывал он рот и дважды закрывал его, вспоминая о сестре и о разговоре, который они вели, когда Джимс уже спал. Но вдруг Хепсибу словно прорвало, несмотря на преклонение перед Катериной и данное ей обещание при Джимсе не слишком давать волю языку.

– Драка, – начал он приглушенным голосом, осторожно касаясь запретной темы, как будто Катерина была где-то поблизости и могла услышать его, – это дыхание самой жизни, острая приправа к существованию и самое разумное из всего, что придумали люди. Не будь драки, Земля уже давно приказала бы долго жить, то есть умерла бы. Это вид лекарства, и со временем, мальчуган, ты это поймешь. Она улучшает характер, обуздывает буйный нрав народов, указывает религии ее истинное место, врачует беды людские, как то и задумал Господь. Говоря так, Джимс, я имею в виду, что самая большая и прочная дружба и между народами, и между отдельными людьми рождается в драке. Пожав руку человека, с которым только что дрался – конечно, если ты сделаешь это честно и открыто, – ты становишься на всю жизнь его другом.

– Я ни за что не пожму руки Полю Ташу, – сказал Джимс. – Никогда. Когда-нибудь я обязательно убью его.

Хладнокровие племянника неприятно поразило Херсибу. Продолжая прощупывать его настроения, он снова подумал о Катерине.

– Убийство, если речь идет не о войне, не лучшее, к чему может стремиться человек, – назидательно проговорил он. – А этого добра ты вдоволь насмотришься, прежде чем успеешь немного подрасти. Ну а до тех пор овладей приемами, которые я собираюсь тебе показать, проучи молодого Таша, а потом пожми ему руку. Ведь в этом истинный смысл и величие всей игры.

Свой панегирик Хепсиба закончил смехом. Напряженное выражение сошло с лица Джимса.

– Я никогда не подам руки Полю Ташу, – повторил он. – Я собираюсь проучить его. Когда-нибудь, возможно, я убью его.

– Так-то лучше, – одобрил Хепсиба. – «Возможно» вовсе не значит, что обязательно. И если когда-нибудь ты сочтешь необходимым положить конец его существованию, ни в коем случае не делай этого под горячую руку, мальчик. Добрая схватка, если, конечно, сражаются без задних мыслей, возвышает душу, заставляет не только плакать, но и смеяться, выпалывает репей и прочие сорняки из нашей жизни, расширяет кругозор, укрепляет волю. Но когда сражение отравлено ядом ненависти, когда каждый из противников преследует свои цели и выгоду и не способен рассмеяться, услышав треск собственной башки, как смеялся бы над треснувшей башкой соперника, такая схватка – противнейшая штука, способная всю землю превратить в мерзость запустения. Нынче по всей стране распространяется эта чума, тот самый яд ненависти, что жег тебя во время схватки с молодым Ташем. Не за горами время – да что там, оно уже почти на дворе! – когда пламя ненависти разгорится по всему краю, оно охватит весь твой мир и будет таким яростным, что остановить его не сможет и сам Господь Бог!

Чувства, никогда не покидавшие Хепсибу, наконец вырвались наружу. Голос его набирал силу. Забыв и думать о Таше, Джимс слушал дядю раскрыв рот и вне себя от изумления. Хепсиба устремился дальше, увлеченный видениями грядущих событий, о которых прошлой ночью он говорил Анри и Катерине. Чем ярче и красочнее живописал он картины резни и разбоя, захлестнувших безбрежные лесные просторы, тем жарче бурлила кровь в жилах Джимса.

– Тебе надо знать об этом, – объявил Хепсиба, словно бросая вызов сестре и зятю. – Скоро ты станешь мужчиной, Джимс; и если твоя мать и твой отец считают излишним заботиться о себе, тебе придется сделать это за них. В будущем тебя ждет много сражений, и тебе неплохо бы подготовиться к ним, хоть я и не думаю, что следует говорить об этом твоей матери, как, впрочем, и обо всем, что я тебе сказал. Бьюсь об заклад, она только отчитает меня, а сестрица – мастер и похвалить, и отругать: слова не вымолвит, зато взглянет так, точно я ударил ее, да не чем-нибудь, а кулаком. Ведь ты ей ничего не расскажешь, правда?

Джимс кивнул.

– Тогда я до конца выложу все, что у меня на уме, – продолжил Хепсиба. – Все начинается с того, что мы называем ненавистью. Когда ты говоришь о своей ненависти к Полю Ташу, то лишь доказываешь, что тебя укусила змея, которую ты не в состоянии ни увидеть, ни пощупать, ни услышать, змея, рядом с которой болотная медянка – нежное и ласковое создание, в чьи глаза ты должен смотреть с любовью и самыми дружескими чувствами. Змея эта живет в нашей собственной крови, Джимси, и в ней причина многих несчастий. За последние годы она славно потрудилась в этой стране, и мы дышим воздухом, пропитанным ненавистью. А выпустили ее на свободу белые люди, как ты да я. Все началось с того, что мы стали ненавидеть французов, а французы стали ненавидеть нас. Затем мы научили индейцев ненавидеть наших врагов, а наши враги отплатили нам той же монетой. И наконец, не довольствуясь плодами своего коварства, мы натравили индейцев друг на друга. Это сделали мы, малыш, мы – белые потомки Сына Божьего; сделали при помощи нашей великой мудрости, нашего виски, наших ружей, нашей лживости. И вот среди сотен племен краснокожих от Великих Канад до Огайо нет ни одного племени, которое не ненавидело бы какое-нибудь другое племя, и все из-за того, что мы ненавидим французов, а французы ненавидят нас. Заруби себе на носу, Джимс: не индейцы стали приносить нам скальпы, а мы послали их за ними. Нам понадобились доказательства, что они убивают наших врагов, – вот мы и стали требовать у них волосы и платить за них звонкой монетой. Французы не отставали от нас. Цены на скальпы мужчин, женщин и детей постоянно росли, и наконец белые люди сами занялись грязным ремеслом, которому они обучили дикарей. Жажда денег привела к такому соперничеству в охоте за человеческой кровью, что крышка вот-вот не выдержит и сорвется с котла, а уж там само Небо при всей его безбрежности не сдержит того, что хлынет из-под этой крышки. Вот к чему приводит ненависть – ненависть между двумя породами белых людей, а когда все уляжется – запомни мои слова, Джимс! – и те и другие во всем обвинят индейцев! Ничто не сравнится с ненавистью белых людей, даже ненависть индейцев. Она более смертоносна, потому что за ней стоят сила и знания, которые испокон века одерживали верх над простыми людьми. Вот почему, говорю я, твое упорство в ненависти к Полю Ташу не делает тебе чести.

Джимс на время забыл Поля. Ему казалось, что знакомый и близкий мир тишины и покоя больше не существует. Он слышал о жутких, почти невероятных случаях на дальних границах, но то были смутные слухи, глухие сплетни. К тому же отец и мать, всю жизнь свою надеявшиеся на лучшее, раз и навсегда отказались верить всему, о чем теперь вещал вырвавшийся на свободу язык его дядюшки.

Хепсиба Адамс спешил высказать все, что тяжким бременем лежало у него на душе. Иногда он прерывался и рисовал на песке карту стран, которые вскоре должны оказаться в кольце войны, и отмечал их слабые и сильные пункты. Слушая дядю, Джимс погружался в иную жизнь, в иной мир. Хепсиба провел едва заметные линии, обозначив ими тропинки, особенно опасные во время вторжения, и, ткнув пальцем в место, названное им Заповедной долиной, без колебаний заявил, что именно здесь могауки проложат себе дорогу огнем и томагавком. У Джимса перехватило дух, и он задрожал от волнения.

– Повторяю: ты уже достаточно взрослый и должен знать такие вещи, – продолжил Хепсиба, вставая с песчаного бугорка. – Ну а теперь, когда я снял груз с души и предупредил тебя вопреки желанию твоих родителей, я готов преподать тебе первый урок в искусстве нападения и защиты, и ты поймешь, почему не сумел проучить Поля Таша. Ты многому должен научиться: как толково вести ближний бой, как умело маневрировать, как сойтись и сцепиться с противником, как делать подсечку и душить, как по-настоящему дать пинка лежа и стоя… Ну что, начнем?

Джимс с готовностью принял предложение дяди, и в течение получаса на маленькой лужайке Хепсиба наставлял его в искусстве ведения боя. Солнце уже давно клонилось к западу, когда дядя с племянником вышли из Большого леса и увидели склон холма и дом Джимса. Казалось, мир и счастье распростерли над Заповедной долиной свои золотые крылья. Джимс во все глаза смотрел на ее неподвижную красоту, на ее неброское очарование, спокойное дружелюбие. Слова дяди померкли перед куда более приятными мыслями, навеваемыми раскинувшейся внизу картиной. Из высокой каменной трубы серебристой спиралью вился дым. Джимс забыл драматические события дня. Он увидел мать среди ее любимых цветов, и сердце его забилось от радостного волнения, над которым не властно ни время, ни опыт. Он поднял глаза на стоящего рядом человека, словно желая оспорить справедливость его мрачных предсказаний, и обнаружил, что Хепсиба не видит ни сестры, ни дома у подошвы холма, что взгляд его устремлен поверх огромного леса, тающего в лазурной дымке, окутавшей Заповедную долину.

Вояка стоял между ними и тоже не мигая смотрел поверх зеленых и бурых прогалин, как будто там, в необозримых просторах, скрывалась неразгаданная тайна, понять которую силилась его душа.

Хепсиба оторвался от своих мыслей и, добродушно улыбаясь, положил руку на плечо Джимса. Понимая, что их ждет, двое преступников покорились неизбежному и медленно спустились к дому – объяснять Катерине, почему у Джимса заплыл один глаз и припухла губа, а у его дядюшки разнесло челюсть.

Глава VI

В субботу Анри Булэн и Катерина вернулись к привычному распорядку весенних работ, прерванному по нескольким причинам. Сильные ночные дожди задержали паводки и оттянули окончание пахоты, кроме того, немало времени ушло на поездки в Тонтер-Мэнор и на ферму Люссана. За завтраком, во время которого Катерина сидела во главе стола с неприступным видом, убедившим Хепсибу и Джимса, что она не простила им ссору у Люссана, Анри сказал, что в субботу можно возобновить прерванную работу, как и в любой другой день. Хепсиба с жаром согласился и предложил свою помощь.

Когда Катерина узнала, что не кто-нибудь, а именно ее брат учинил недостойную драку с владельцем поместья, с которым она намеревалась более близко сойтись домами, ее чувствительная душа пережила подлинное потрясение, чего ей не удалось скрыть. Она не слишком доверяла уверениям Хепсибы, что он и Тонтер расстались лучшими друзьями. И даже когда Джимс подтвердил слова дяди и торжественно заявил, что сам видел, как они пожимали друг другу руки, в глазах ее тлела недоверчивость и возросшая подозрительность к брату, который – по ее глубокому убеждению – сбивал Джимса с пути. Хепсиба знал, что он в немилости и, возможно, пробудет в таком положении еще некоторое время, а то обстоятельство, что за ночь его челюсть здорово распухла, только усугубляло его неловкость и смущение. Всякий раз, когда сестра переводила на него взгляд, он вспоминал о позоре, который навлек на нее. Однако недовольство Катерины было гораздо меньше, чем она показывала Хепсибе. Ей никогда не удавалось подолгу сердиться на брата. Его добродушное безрассудство и бесшабашность побуждали ее относиться к нему почти с такой же материнской нежностью, как к Джимсу.

В этот день на небольшой вырубке на краю долины кипела работа. Небо сияло, воздух был свеж, мир – прекрасен. Забыв про свои оскорбленные чувства, Катерина напевала какую-то песенку. Уличная печь, сложенная из камней и глины, источала аромат пекущегося теста; в одном из отделений рядом с хлебом и оладьями сидело любимое лакомство Хепсибы – мясной пирог с толстыми аппетитными корочками и начинкой из отборных частей убитого Джимсом индюка. У гумна весело кудахтали куры-несушки; минувшей ночью с триумфом вылупился из скорлупы целый выводок цыплят, внеся последний штрих в радостное настроение утра. Катерина смотрела на свои поля и чувствовала, что больше ей нечего желать. Она видела, как у самого края поля Анри, погоняя вола, переворачивает жирные пласты чернозема, а невдалеке от него, на вырубке с еще не выкорчеванными пнями, Хепсиба и Джимс работают мотыгой, тяпкой и топором. С отрадой в сердце Катерина смотрела на занятых мирным трудом членов своей семьи, и в груди ее поднималась волна умиротворения и благодати. Сзывая близких к обеду, она уже решила простить брату его прегрешения.

Когда Хепсиба умылся и его румяная физиономия оказалась рядом с лицом сестры, Катерина обвила руками шею брата и поцеловала его в щеку.

– Я очень жалею, что мне пришлось рассердиться на тебя, – сказала она, и свет дневной вновь просиял для Хепсибы.

В тот день на усеянном пнями поле он еще ближе сошелся с Джимсом. Вместе они копали, поддевали, вытаскивали, одерживали небольшие победы над неподатливыми сучьями и корнями, а в передышках разговаривали о множестве вещей, представлявших для младшего из собеседников самый живой интерес. Видя, как напрягаются могучие мускулы Хепсибы и пот катится по его лицу, Джимс ощутил в собственном теле неведомый прежде трепет – работа рядом с дядей казалась ему не просто обыкновенным напряжением сил; что-то пробуждалось в нем самом, и это что-то доставляло ему истинное удовольствие. Хепсиба разговаривал и работал с ним как с равным – как с мужчиной. Он поведал племяннику о многом таком, о чем тот никогда не слышал, – от политики и собственных похождений до возможностей и соблазнов, ожидающих молодого человека на границе. Иногда голова Джимса не справлялась с обилием сведений, которые тот пытался запихнуть в нее. Хепсиба, со своей стороны, открывал в племяннике такие качества, как чувство товарищества и сметливость, отвечавшие его давним заветным желаниям.

Бывало, вечером, закончив работу, Анри бродил с Катериной по расчищенному от леса участку. Они радовались плодам трудов минувшего дня, строили планы на день грядущий и всегда мечтали о том времени, когда ферма Булэнов будет занимать сто акров земли вместо нынешних тридцати. В их воображении будущие поля, луга, сады и огороды рисовались так явственно и живо, словно уже существовали в действительности. Они часто в подробностях обсуждали все это, и Катерина уже определила место для ограды с воротами и турникетом, отметила деревья, которые ей не хотелось вырубать. В тот вечер, взволнованная и обрадованная приходом Хепсибы, Катерина рассказала брату о своей мечте – огромном яблоневом саде, который раскинется от Большого леса по всему южному склону, и в числе его будущих обитателей назвала своих любимцев: ньютоновский пепин и макинтош, римскую красавицу и северного разведчика, несколько желтянок – их можно есть прямо с ветки. Там, где сейчас растет дюжина деревьев, только начавших плодоносить, через несколько лет будет целая сотня, а то и больше, сказала она. Но разбивка сада была не самым срочным и не самым тяжелым делом. Анри напомнил, что прежде надо вырубить и выкорчевать несколько акров леса, расчистить низины и прорыть на них канавы, освободить от пней, осушить и превратить в луг вырубку за каштановой рощей. Поле, где работали Хепсиба и Джимс, было в пять арпанов, или семь с половиной английских акров, и Анри рассчитывал следующей весной выкорчевать на нем все пни и подготовить его под плуг. Он взял за правило каждый год отводить под пахоту по пяти арпанов, – таким образом, через десять лет зерновыми у него будет занято более ста акров. Ни Анри, ни Катерина не боялись работы. Когда они предавались мечтам о создании своего маленького мира, лица их сияли радостью и счастьем.

– И тогда во всей Новой Франции не будет уголка красивее нашего! – воскликнула Катерина. – К тому времени Джимс женится и обзаведется ребятишками, которые будут играть в этом раю. А вон там, где видны высокие дубы и два огромных каштана, мы построим для него дом.

Немного позднее, перед сном, Хепсиба задержался, чтобы выкурить трубку под сводом усыпанного яркими звездами неба. Глубокая тишина казалась еще гуще, еще плотнее от едва уловимых звуков жизни, от мерного дыхания земли, шуршания растущих трав, неумолчной мелодии ветра, нежно порхающего над безбрежным морем лесных вершин. Он слышал уютное сопение вола в хлеву, журчание воды в ручье. Невдалеке залился прекрасной, волнующей песней одинокий козодой, на границе дальних болот ему ответил еще один. Козодоев Хепсиба любил больше других птиц – как дневных, так и ночных. Их склонность к уединению и трогательная меланхоличность были ему чем-то сродни. В хорошем настроении он часто мастерски подражал их голосам, и птицы отвечали ему. Но в этот вечер он не слышал их призывов, и дух его вряд ли охватило невольное томление от красоты неба, вспыхнувшего серебристым свечением на востоке – там, где луна вот-вот зальет своими лучами Беличью скалу. Его глаза видели только одно: непроглядный мрак, нависший над Заповедной долиной; уши напряженно пытались уловить звуки, которые – он был твердо уверен – в один непрекрасный день разнесутся над долиной. Он думал о планах Катерины, о ее грезах, развеять которые у него не хватало сил, о ее вере в счастье, которые ему не удалось омрачить грозными пророчествами. Он чувствовал, что потерпел неудачу, сознавал свое полное бессилие перед тем, что назревало вокруг. Заповедная долина, вероломная в своей красоте, под улыбающейся маской мира затевающая ужасное, одержала над ним полную победу, и в ее триумфе он ощущал что-то осязаемое и одушевленное.

Хепсиба полагал, что он один, но, повернувшись к дому, увидел Джимса. Даже натренированный слух Хепсибы не уловил его приближения. Несколько мгновений Хепсиба внимательно изучал лицо племянника. Мальчик был красив столь необычной красотой, что это не могло не поразить даже такого неискушенного лесного жителя, как Хепсиба. Он походил не на существо из плоти и крови, а на призрачное видение минувших лет. Только однажды в жизни видел Хепсиба тот лучезарный, вдохновенный свет, каким светилось сейчас лицо Джимса: им светилось лицо Катерины в лишенные тепла и ласки дни после смерти их матери.

Джимс первый нарушил очарование, подойдя ближе к дяде.

Хепсиба показал на разлившееся перед ними море тьмы:

– Ты хорошо знаешь эту долину?

– До озер, куда мы ходили собирать ягоды и охотиться на дичь.

– Не дальше?

– Совсем немного. Охотиться удобнее всего между нашим домом и землями Тонтера. Там много еды для медведей и в озерах полно рыбы, которую мы кладем в капканы.

– А вам не приходилось видеть какие-нибудь следы, кроме следов оленей, медведей и дикобразов?

– Да, попадались следы мокасин.

Гало вокруг восходящей луны превратилось в пламенеющий шар; он медленно поднимался над Беличьей скалой. Джимс не отрываясь смотрел на него.

– Завтра я собираюсь прогуляться к озерам, – сказал Хепсиба. – Думаю разведать, что там, за ними. Хочешь пойти со мной?

– Я пойду вон туда, – ответил Джимс, кивая в сторону восходящей луны. – Я хочу увидеть Туанетту и сказать ей, что жалею о вчерашнем случае.

Хепсиба подсыпал в догорающую трубку свежего табака и слегка примял его большим пальцем. Затем искоса посмотрел на Джимса, и в профиле мальчика, при мягком ночном свете похожем на профиль матери, увидел решимость столь же бесстрастную, как и в его голосе.

– Это решение достойно истинного Адамса, малыш, – похвалил он племянника. – Еще не бывало, чтобы превратности любви или войны заставили хоть одного из Адамсов забыть о манерах, подобающих джентльмену. Извиниться перед Туанеттой – прекрасная, благородная мысль… хоть ты и был прав. Я пойду с тобой, а поход в долину отложу до другого раза.

– Я не собираюсь драться, – сказал Джимс. – Мне надо увидеть Туанетту, и я хочу пойти один.

Когда в воскресенье утром Джимс отправился в Тонтер-Мэнор, его целиком занимала одна мысль: как бы ни было велико искушение, он ни за что не станет драться с Полем Ташем. Он сказал матери, куда и зачем идет. Ее одобрение воодушевило его, и он шагал в поместье полный энергии и самых радужных надежд.

Итак, чувства и мысли Джимса отличались от тех, с которыми он отправлялся сразиться с Полем Ташем, и надо сказать, нынешние намерения представлялись ему куда более важными, чем любое физическое возмездие, какое он мог бы обрушить на своего соперника. Смягчить ожесточившееся против него сердце Туанетты, вернуть приветливость ее улыбке, увидеть в ее глазах свет ласки и нежности, что она едва не подарила ему на ферме Люссана, – вот мысли, неотступно занимавшие Джимса. Воспоминания о Туанетте, о чувствах, промелькнувших на ее лице, заставили Джимса забыть о ее ударах и злом языке. Поначалу довольно неопределенное и туманное, это воспоминание крепло и обретало четкую форму. Оно преследовало его весь день, пока он работал рядом с дядей топором и лопатой. И сейчас ему казалось, что оно играет в льющихся с неба солнечных лучах, вплетается в заливистое пение птиц, смешивается с прохладными ароматами погруженного в рассеянный сумрак леса. Джимсу не терпелось снова увидеть Туанетту и предложить ей все, чем богат его маленький мир, возместить причиненный ей ущерб и загладить нечаянно нанесенное унижение. Не по годам развитое чувство рыцарской чести поднималось в нем над прозаическими соображениями об истинном и ложном. Джимс был уверен, что в недавней ссоре прав он, и тем не менее шел с повинной. Он не подозревал, что за два коротких дня прошли годы и новый Джимс идет теперь к новой Туанетте. Его страх перед ней прошел; его больше не угнетало сознание собственной незначительности. Он шел в Тонтер-Мэнор, и мысль о неполноценности собственной персоны впервые не пробуждала в его душе дурных предчувствий. Произошло чудо, и, даже не догадываясь о нем, но остро ощущая его последствия, Джимс расстался со вчерашним днем.

Когда Джимс вышел на поляну, где несколько дней назад убил индюка, он едва ли задумывался о том, как это место повлияло на развитие его чувств и настроений. Поль Таш не играл никакой роли в планах Джимса, разве что попробует вмешаться и не позволит ему сразу же приступить к выполнению задуманной миссии. Но даже в этом случае Джимс твердо решил не драться с ним.

Джимс подходил к поместью, укрепив сердце мужеством и гордо подняв голову; и если в жилах Адамсов и впрямь текла кровь рыцарей, то именно она взыграла в их потомке, когда тот увидел перед собой Тонтер-Хилл.

На вершине холма Джимс остановился. Ни один рыцарь не любовался более прекрасным королевством, чем раскинувшиеся внизу обширные владения. Прежде они внушали Джимсу благоговейную робость: вступая в них, он чувствовал себя нарушителем границ, ничтожным существом, проникшим в царство принцессы, до которой ему было далеко, как до солнца. Сила и богатство Тонтера страшили и подавляли Джимса. Бессчетные акры плодородной земли. Дом и церковь, похожие на крепость. Великая река, которую он охранял для короля Франции. Мили и мили диких просторов, озеро Шамплен, мерцающее в далекой голубой дымке, тайна, необыкновенные приключения, трепетное ожидание чего-то неведомого, незнакомого волновали его и вызывали ощущение потерянности. Как-то раз, очень давно, перед спуском с холма Джимс и его родители отдыхали на этом самом месте; тогда он и услышал впервые их разговор о войнах, в которых сражался Тонтер, как он удостоился благосклонности короля, каким образом вышло, что Туанетта унаследовала капельку крови от королевы Франции. Его мать весело смеялась над этой подробностью, чем вызвала недоумение Джимса. Он удивился еще больше, заметив, с каким серьезным видом она слушает увлеченный рассказ отца о тех днях, когда прадед Тонтера, Авраам Мартэн[53], был королевским лоцманом Квебека и другом великого Шамплена[54]. Вот почему, как бы он ни храбрился, спускаясь в долину, где жила принцесса, душа Джимса всегда была не на месте. Но теперь все изменилось. Можно было подумать, что он вернулся после долгого путешествия, вернулся во всех отношениях равным обитателям долины на берегу Ришелье.

Мальчик и собака немного посидели на вершине холма, любуясь гордой красотой владений Тонтера. Странная фантазия пришла на ум Джимсу. Он вообразил, будто сражается за право стать полновластным хозяином на своей земле – так, как предсказывал ему дядя и как сражался Тонтер. Стрела честолюбия пронзила сердце мальчика. Ему открылся мир куда более обширный, чем он мог помыслить, и везде, во всех уголках этого мира, была Туанетта. Ради нее он станет тем, чем стал ее отец, – он станет великим человеком! Но сперва надо извиниться перед ней. К этому призывало не чувство долга, но пламя пробудившегося сознания – оно вдохновило Джимса предпринять сей крестовый поход, чреватый неожиданностями, предугадать которые не могло даже его разыгравшееся воображение.

Он уже начал спускаться по извилистой тропе, когда какой-то всадник пересек луг у подножия холма и въехал на узкую тропинку. Это был Тонтер. Стоя в зарослях, Джимс видел, как он скрылся в направлении Заповедной долины, и его очень удивило мрачное, тревожное выражение лица барона.

Джимс спустился с холма и, объяснив Вояке, что тот должен остаться в лесу и ждать его возвращения, решительно зашагал к дому Тонтера. Здание было выстроено из бревен, поскольку любовь барона к дереву победила искушение строить из камня, перед которым не устояли многие сеньоры с берегов Ришелье и Святого Лаврентия. Джимсу казалось, что этот дворец из гигантских деревянных брусьев, изрядно потемневших от времени и непогоды, может служить жилищем самому королю. Для обороны в нем проделали бойницы, окна снабдили тяжелыми дубовыми ставнями с крепкими засовами. Недалеко от дома стояла церковь, еще больше похожая на крепость, – ее окна были выше, дверь массивнее, под крышей имелась щель, через которую во врага могло стрелять сразу пятьдесят человек. Как из дома, так и из церкви защитникам поместья ничего не стоило залить реку ружейным огнем. С противоположной стороны располагались скотные дворы, мельница и, насколько хватало глаз, по вырубкам тянулись дома с бойницами и прочными ставнями, принадлежавшие фермерам – вассалам владельца поместья.

Вскоре нога Джимса ступила на тропу, ведущую к дому барона. Стояла такая тишина, что, мужественно поднимаясь по ступеням дома Туанетты, Джимс с полным основанием мог бы заключить, что все кругом спят. На двери висел большой черный молоток из помятого железа. Он изображал ухмыляющегося людоеда, чья голова, похожая на гаргулью, с давних пор запечатлелась в памяти Джимса как воплощение сурового, неприступного духа, охраняющего комнаты. Только дважды слышал Джимс его призыв к обитателям дома. И вот сейчас его собственная рука потянулась вверх, чтобы пробудить глухой гром его голоса.

Пальцы мальчика коснулись холодного железа. Поднимая молоток, он вдруг немного заколебался – дверь была приоткрыта на несколько дюймов. Через щель доносился высокий сердитый голос мадам Тонтер. Джимс снял молоток с металлической панели и уже собирался постучать, как услышал имя, которое заставило его замереть и затаить дыхание. То было его собственное имя. Вовсе не стараясь услышать, о чем говорят в доме, но против воли оказавшись в щекотливом положении подслушивающего, Джимс узнал, почему Тонтер скакал по холму с таким недовольным лицом.

– Это отнюдь не то место, куда пристало ездить дворянину Новой Франции, – говорила мать Туанетты. – Анри Булэн глупец, что женился на англичанке, а Эдмон еще больший глупец, оттого что не выгонит ее отсюда после того, как ее отпрыск учинил разбой и убийство прямо у наших дверей. Несмотря на смазливое личико, растопившее глупое сердце Эдмона, эта женщина прирожденная шпионка, а ее мальчишка – такой же англичанин, как и она. Им обоим нельзя разрешать жить по соседству с нами, но Тонтер без зазрения совести навещает их и упрямо называет своими друзьями. Их дом надо сжечь, а англичанку с сыном отправить туда, откуда она явилась. И пусть Анри Булэн убирается с ними, раз уж он предпочитает быть ренегатом, а не французом!

– Фи, что за мысли, Анриетта! – пожурила сестру мадам Таш. – Я не меньше тебя и Туанетты презираю англичан, но обрушивать на голову этих двоих такие инвективы просто несправедливо, даже если женщина явно гордится своим хорошеньким личиком, а ее мальчик – сущий разбойник-грязевержец. У Эдмона добрая душа, и он питает к ним расположение из жалости.

– Жалость! – фыркнула мадам Тонтер. – В таком случае его жалость – прямое оскорбление мне и Туанетте. Чувствуя его расположение, эта английская особа настолько обнаглела, что улыбается и смеется мне в лицо с непринужденностью знатной дамы и, как колдунья, распускает волосы, чем приводит тебя в восторг.

– Потому что я попросила ее, – сказала мадам Таш. – Уж не из-за этого ли ты так сердишься, Анриетта?

– Я сержусь потому, что она англичанка, а ее сын англичанин, но им все же позволяют жить среди нас, как если бы они были французами. Говорю тебе: когда подоспеет время для предательства, они станут предателями.

Джимс застыл на месте, его пальцы изо всех сил сжимали молоток. Но вот он услышал еще один голос и узнал Туанетту.

– По-моему, мать Джимса довольно мила, – сказала она. – Но сам Джимс – мерзкий английский звереныш!

– И в один прекрасный день этот звереныш поможет перерезать нам горло, – неприятным голосом добавила ее мать.

Мадам Таш улыбнулась.

– Как плохо, что эта женщина так красива, – добродушно проговорила она, – иначе ты не питала бы к ней такой неприязни. Что касается мальчика, то не следует строго судить его за неумение сдерживать свои порывы. Признаться, я сочувствую бедному маленькому бродяге.

– Но это не резон для моего мужа унижать меня поездками к его матери, – раздраженно заметила супруга барона. – Если Эдмона привлекает ее нескромность…

Большой железный молоток с громом обрушился на дверь, и, прежде чем слуги успели ответить, дверь комнаты распахнулась и в ней показался Джимс. Увидев мальчика, женщины замолчали. Словно не замечая их, Джимс смотрел только на Туанетту. Несколько мгновений он стоял, не говоря ни слова; его стройная фигурка напряглась и застыла. Затем, памятуя наставления матери, Джимс вежливо склонил голову. Когда он заговорил, голос его звучал ровно и так же спокойно, как голос мадам Таш.

– Я пришел сказать тебе, Туанетта, что жалею о случившемся у Люссана, – произнес он и наклонил голову чуть ниже. – И прошу тебя простить меня.

После этого даже Туанетта Тонтер не могла думать о нем как о звереныше; хотя лицо Джимса было очень бледно, от осанки мальчика веяло бесстрашием и гордым достоинством. Пока сидевшие в комнате с удивлением смотрели на незваного гостя, тот невозмутимо повернулся и вышел так же неожиданно, как появился. Большая дверь закрылась за ним, и Туанетта, взглянув в окно, увидела, что он спускается по ступеням. Наконец с уст хозяйки дома сорвалось негодующее восклицание. Но Туанетта не слышала его. Ее взгляд следовал за Джимсом, который уже пересек поляну перед домом и вышел в поле.

У подножия Тонтер-Хилл навстречу Джимсу осторожно вышел Вояка, но хозяин, казалось, не заметил его и, лишь дойдя до того места на вершине холма, где они недавно отдыхали, остановился и потрепал собаку по загривку. Затем он обернулся и окинул долгим взглядом владения Тонтера. Душа его болела. Еще ярко светило солнце, пели птицы, безбрежное море леса, залитое золотыми лучами, было прекрасно, как никогда, но Джимс видел все окружающее уже не в столь розовом свете. С роскошной долины – источника всех его надежд и мечтаний – он перевел взгляд на юг, на мерцающую вдали гладь озера Шамплен, за которым жили могауки и лежали земли народа его матери. В его жилах текла кровь этого народа, и именно ее так ненавидели Туанетта и ее мать.

Джимс положил руку на голову Вояки, и они пустились в обратный путь. Пес внимательно приглядывался к лесу, ловил его запахи; но стражу нес он один – Джимса вовсе не интересовало, что скрывается за деревьями или таится в кустарнике. Почти по всей тропе отчетливо виднелись следы копыт лошади Тонтера. Они сразу привлекли внимание Джимса, поскольку именно Тонтер и его поездка в Заповедную долину занимали все мысли мальчика.

Войдя в Большой лес, Джимс сбавил шаг и подошел к дому со стороны восточной опушки. Издали он не заметил возле дома ни Тонтера, ни его коня, ни какого-либо движения, но, подойдя ближе, через отворенную дверь услышал звуки, которые встревожили его. Мать плакала. Джимс вбежал в дом и увидел, что она сидит, опустив голову на руки, и плечи ее содрогаются от рыданий. Услышав испуганный голос сына, Катерина подняла мокрое от слез лицо и попыталась улыбнуться. Попытка не удалась, и через мгновение она вновь рыдала, прижав лицо к плечу Джимса, словно он был взрослый мужчина и она искала у него утешения.

Чем дальше слушал Джимс сбивчивый рассказ Катерины, тем большее смятение и страх овладевали им. Прежде всего он понял, что день начался для матери вполне счастливо. Судорожно сжимая сына в объятиях и время от времени принимаясь плакать, Катерина рассказала ему, как она гордилась его решением помириться с Туанеттой, как радовалась возвращению Хепсибы. Кроме того, из поместья приехал Тонтер, и это событие превратило для нее утро в настоящий праздник.

– Мне казалось, что они были рады видеть друг друга – твой дядя и барон, – со стоном проговорила она, и дурные предчувствия Джимса усилились. – Мы поговорили про тебя и Туанетту… Они шутили и смеялись. Он был очень доволен, когда я попросила его остаться на обед… и они ушли под руку… а затем, ох, Джимс, Джимс, они спустились в поле и ужасно подрались!

Катерина разжала руку и, вытирая глаза влажным скомканным платком, беззвучно зарыдала от отчаяния.

– Твой отец отправился с волом и повозкой забрать месье Тонтера!

Джимс мельком взглянул в окно и увидел, как в сторону поля медленно движется названное матерью средство передвижения, а рядом с ним, помахивая кнутом, идет отец. Опасения за мать сменились еще бо́льшим страхом, и, не дожидаясь, пока она успокоится или снова зарыдает, мальчик выскочил из дому и помчался на поле боя. Он немного сократил путь и, пробежав через огород, прибыл на место раньше отца, задыхаясь от быстрого бега. Ни дяди, ни барона не было видно, и если бы не Вояка, то Джимс решил бы, что на поле никого нет. Следуя за собакой, Джимс нашел их в самом конце вырубки, рядом с кучей пней, которые накануне он помогал корчевать. Еще не видя ни того ни другого, он услышал громкий голос Тонтера и понял, что барон жив.

– Я вырежу печень бесчестному негодяю, сделавшему мне эту ногу! – в ярости кричал сеньор. – Его следует четвертовать и повесить за то, что он берет для такого дела пекановые чурки с трещиной. Будь у меня нормальная нога, сэр, вы бы летели вверх тормашками через эту кучу пней: удар был, как всегда, хорош!

Джимс остановился и, переводя дыхание, размышлял над тем, что, к удивлению своему, не услышал ответа.

Отдышавшись, он осмелился подойти ближе и увидел Хепсибу Адамса. Тот сидел на земле, прислонившись к пню, руки его безжизненно висели по бокам, круглые глаза были широко раскрыты, а на лице застыло довольно глупое выражение.

– Возмутительное нарушение всех правил! – снова гаркнул Тонтер. – Пекан, сэр, – не ясень, не вяз, не каштан; пекан, выдержанный в течение года, как он уверял меня, – и вот вам, трещина почти по всей длине, старая трещина – слепому видно! Я убью его!

Джимс не отрываясь смотрел на дядю. Хепсиба закатил глаза и попробовал ответить. По его лицу расползлась болезненная гримаса.

– Я сделаю вам ногу. Надежную ногу, друг, – чуть слышно сказал он. – Хорошую ногу… лучше, чем эта… Тоже из пекана… ногу на славу… без всяких там скрытых трещин.

– С такой ногой ни одна корона во всем христианском мире не устояла бы против удара, который я вам нанес, сэр, – ответил Тонтер с того же невидимого Джимсу места. – Удар с точно рассчитанным наклоном; он настиг вас в тот самый момент, когда вы сделали выпад. Из-за него у меня вывихнулся позвоночник, сэр… такая в нем была сила! Вы признаете себя побежденным или воспользуетесь моим положением – тем, что биться мне нечем, да и стою я всего на одном штыре?

– Я немного оглох, брат, – признался Хепсиба, которому наконец удалось поднести руку к голове. – Но хоть вы и в прибытке, мне не очень по душе ваша хвастливость. Меня бивали и посильней, но деревом… никогда. Такое со мной впервые. Правда, повторить свой финт вам все равно бы не удалось, и как только я сделаю вам новую ногу, то докажу это.

Джимс услышал громыхание приближающейся повозки и подошел к барону и дяде. Отец Туанетты, как и Хепсиба, сидел на земле. Измазанная землей одежда барона была в полнейшем беспорядке, на щеке выросла шишка, а деревянная нога – как сразу заметил Джимс – сломалась около колена. Вскоре на поле боя, с появлением Джимса, погрузившегося в глубокую тишину, прибыл Анри Булэн со своей повозкой.

Первым делом Анри помог Тонтеру.

– Если об этом унижении и бесчестье станет известно, я – конченый человек, сэр, – объявил барон, позволив Анри поднять себя с земли и с его помощью стоя на единственной ноге. – Прыгать, как жаба, или тащиться с вами в повозке, словно мешок с зерном! Клянусь богом, сэр, я сгораю со стыда!

Джимс подошел к дяде и помог ему подняться на ноги. Хепсиба стоял, слегка покачиваясь, и с веселой признательностью наблюдал, как Анри грузит Тонтера в повозку.

– Да он презнатный лжец, Джимс, этот самый Тонтер, – заявил Хепсиба. – Готов поклясться, что стукнула меня вовсе не его деревянная нога, а какая-нибудь железяка, запущенная самим дьяволом, или один из этих пней, которые летают, когда им вздумается. Знатный удар!

Хепсиба попробовал сдвинуться с места и непременно упал бы, если бы Джимс, напрягая все силы, не поддержал его. Благополучно погрузив Тонтера, Анри пришел на выручку шурину, и тот, как пьяный, пытаясь сохранить хоть видимость равновесия, позволил поднять себя и усадить рядом с бароном.

Глава VII

Никогда еще в жизни Катерины не выпадало дня, столь щедрого на разнообразные случайности, как то майское утро. Многое повидав собственными глазами, Катерина все же не могла взять в толк – как могут мужчины драться и почем зря колотить друг друга и в то же самое время объявлять себя лучшими друзьями. Когда Анри освободил повозку от груза изувеченной плоти, его жена чуть не упала в обморок. Однако стоило ей услышать добродушные шутки, которыми громко обменивались пострадавшие, как отчаяние ее улеглось, и она понемногу успокаивалась. Из-за головокружения Хепсибе было трудно устоять на ногах, но он настаивал, что сейчас же примется мастерить для Тонтера новую ногу, и в качестве материала для нее предложил отлично высушенный пекановый брус, который Анри берег, чтобы на будущий год использовать для строительства мельницы. Когда брус принесли, барон пришел в неописуемый восторг и объявил, что такой восхитительный материал видит впервые. Катерина наблюдала эту сцену из окна, слегка отдернув занавеску. Успокоенная настроением обоих мужчин и видя, что ни один из них не получил серьезных увечий, она решила держать себя так, словно ничего не произошло, и не портить мирного согласия дня. А чтобы уловка ее как-нибудь не обнаружилась, она потихоньку предупредила Анри и Джимса.

Итак, Тонтер остался обедать у Булэнов. Не моргнув глазом он сочинил невероятную историю, чистосердечно поддержанную Хепсибой и объясняющую некоторое повреждение их физиономий, поездку в телеге и его сломанную ногу. При этом известную помощь ему оказало незнание того факта, что Анри, придя за волом, первым делом рассказал жене и про сражение, и про его исход.

– Борьба, мадам, – забава богов, – говорил барон Катерине, пока она разрезала огромный пирог с индюшачьим мясом. – Я неравнодушен к ней с самого детства. В нашей семье ею занимались задолго до того, как Авраам Мартэн из Квебека предлагал лучшую корову своего стада тому, кто сумеет положить его на обе лопатки. За наш теперешний вид следует винить меня, а не вашего брата. Если вы спросите мужа, то он поклянется, что мы боролись честно, как подобает джентльменам; когда моя проклятая деревяшка зацепилась за один из пней в той большой куче, она рассыпалась, да так, что мы чудом остались живы! Мой добрый друг, месье Адамс, получил удар стофунтовым дубовым пнем в поддыхало; в результате вызванного этим ударом недомогания, а также из-за того, что я был вынужден прыгать на одной ноге, нам и пришлось прибегнуть к услугам вашей телеги. Джимс, когда завтра ты будешь корчевать пни, не складывай их в такие чертовски высокие кучи.

– Как? – строго спросила Катерина. – Уж не намереваетесь ли вы с Хепсибой снова устроить состязания в борьбе?

– Вполне возможно, мадам. Я обучаю вашего брата кой-чему новенькому для него.

– Вы правы, черт возьми! – воскликнул Хепсиба, но тут же спохватился и добавил извиняющимся тоном: – То есть я хочу сказать, что теперь это не так уж и ново.

Когда в конце дня, обзаведясь новой ногой, Тонтер прощался с хозяевами, то пообещал в следующий раз, если удастся, привезти Туанетту и весело двинулся в обратный путь. Хепсиба и Джимс вызвались проводить его до Большого леса. Спустившись с холма, Тонтер обернулся и помахал шляпой Анри и его жене, после чего Катерина увидела, как он наклонился, по-свойски хлопнул Хепсибу по плечу и пожал руку Джимсу. Глаза Катерины сияли от счастья при виде столь несомненных знаков дружбы, которая, как она надеялась, будет длиться вечно; а тем временем сеньор, не смущаясь присутствием Джимса, говорил Хепсибе:

– Я дам вашей голове несколько дней передышки, сэр. После чего, если не возражаете, я буду чрезвычайно признателен вам за возможность испробовать на ней мою новую ногу. Разумеется, если вы не утратите желания продолжить наше соревнование и мы сумеем встретиться там, где мадам Булэн не будет знать о нашей rencontre[55]. Но коли вы считаете, что с вас довольно…

– Я не успел даже начать, – проворчал Хепсиба. – Сам дьявол, должно быть, заколдовал вашу подлую деревяшку! Быть побитым этим презренным орудием войны – оскорбление моей природы. В нашем следующем споре я так вздую вас, что вы навсегда останетесь довольны.

Тонтер, смеясь, въехал под своды леса. Когда он исчез, Хепсиба повернулся к Джимсу.

– Лучшего друга, чем Тонтер, и пожелать нельзя! – воскликнул он. – Такой боец мне по сердцу. Иметь с ним дело – одно удовольствие, малыш. Побольше бы таких французов, как он, а наших соплеменников, как я, – что за жизнь была бы на границе!

Вдруг он вспомнил о намерениях племянника и спросил:

– Как твоя прогулка к Туанетте? Ты видел молодого Поля Таша? Что тебе сказала Туанетта?

– Поля Таша я не видел, – ответил Джимс, все еще глядя на лес, в котором скрылся Тонтер, – а Туанетта назвала меня английским зверенышем.

То, что Джимс утаил от матери, он поведал дяде, пересказав ему все услышанное под дверью Тонтеров с таким спокойствием, словно говорил о случившемся с кем угодно, но только не с ним самим.

– Они ненавидят нас, оттого что мама – англичанка, – закончил он рассказ. – Мадам Тонтер сказала, что когда-нибудь мы перережем им горло.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Хепсиба заговорил. Лицо его потемнело.

– Неприятно и даже тяжело слышать такие слова от соседей, Джимс, – наконец сказал он. – Еще хуже, когда они метят в тех, кого мы любим. Но таков уж род человеческий, если его против воли разделяют на два лагеря. Ведь он и Богу-то молится главным образом из злобы. Ну что ж, возможно, они и правы. Не исключено, что когда-нибудь мы действительно перережем им глотки!

– Разве англичане такие… злые? – поспешно спросил Джимс.

– Да, такие злые, – кивнул Хепсиба, и в его голосе прозвучала едва уловимая угроза. – Уж более полувека они охотятся за французами, чтобы перерезать им глотки, и точно так же все это время французы охотятся за нами. Вот почему в колониях кое-кто из наших уже порядком устал от этой гнусной игры и начинает называть себя американцем[56]. Это новое – прекрасное и гордое – имя, Джимс, имя, которому суждено великое будущее. По той же причине – ведь иногда у дурных родителей бывают достойные дети – многие единородцы твоего отца начинают называть себя канадцами. Если считать виновных в убийствах и поджогах по всей границе, то выйдет шесть на полдюжины. Индейцы – эти смелые, благородные люди – хотели быть нашими друзьями, но их сделали слепым орудием двух поклоняющихся Богу дьяволов, называемых Францией и Англией, которые будут заливать мир грязью и ненавистью, пока ни на земле, ни на море не останется ни одной мили, не запачканной смердящими следами их свары. Так что, малыш, пока тебе не станет совсем невмоготу, не осуждай Туанетту за ее слова. Для нее ты действительно зверь, уж так нас расписала ее мать и все другие французы, живые и мертвые. Но помяни мое слово, придет время, и она увидит правду, которую от нее скрывали.

В глазах Джимса медленно разгорался огонь, словно мальчик вглядывался в будущее и перед ним вставали видения предсказанных Хепсибой событий.

– Если начнется война, на чьей стороне будешь сражаться ты? – спросил мальчик. – Ты поможешь перерезать горло Тонтеру и его близким?

– Это одному Богу известно, – ответил Хепсиба, напуганный прямотой племянника. – Я много раз задавал себе этот вопрос, малыш, останавливаясь на ночь в густом лесу. Я уже говорил тебе: честная и открытая драка – это дыхание жизни; но ни один Адамс по сю сторону моря никогда не ввязывался в убийства и резню – а именно они будут разгуливать по стране, пока ужас перед ними не уничтожит ненависть и не вернет разум в наши головы. Поэтому, Джимс, я отвечу тебе, как пристало настоящему Адамсу: мы должны оберегать тех, кого любим, а если понадобится, то и бороться за них, в какую бы сторону ни летели пули.

И хмурый взгляд Хепсибы обратился на широкие просторы Заповедной долины. Немного помолчав, он добавил:

– Я часто спрашиваю себя: кто прав, кто виноват – французы или англичане, но так и не могу найти ответа, кроме того, что они стоят друг друга. За двадцать лет я достаточно исходил границы, и что бы ни говорили люди и ни написали в будущем историки, я знаю факты, знаю, как обстоят дела. Я жил, спал, дрался среди всего этого и теперь вижу правду так же ясно, как солнце у нас над головой. Индейцы, их роль в надвигающихся событиях – вот что страшит меня больше всего, и обе твои половинки, Джимс, виновны в этом, потому что ты дважды подкачал при рождении. В колониях мы пускаем в ход деньги, виски, любой обман, чтобы довести индейцев до помрачения рассудка и науськать на французов. Французы не отстают от нас и добиваются тех же кровавых результатов главным образом через Слово Божие. Если кому и можно отдать пальму первенства, так это отцам иезуитам: они смелые и отважные ребята, к тому же проповедь и бочку виски нельзя ставить на одну доску, хоть и то и другое заваривает одинаковую кашу. Но скальп, снятый с человеческой головы из религиозного рвения, такой же красный, как и тот, что снимают под действием кварты рома. Прежде всего они проповедники, а уж потом патриоты. Но результат одинаков, а мы расхлебывай их варево – ведь все индейцы в стране готовы продать себя двум белым народам, одержимым преступными эгоистичными амбициями, народам, которые ходят в церковь, поют псалмы и рассуждают о Царствии Небесном. Как человек, любящий честную, открытую борьбу, Джимс, я не могу иначе ответить на твой вопрос. Когда придет время, нам обоим будет чем заняться.

Шли дни, недели. Узы дружбы между Джимсом и его дядей крепли день ото дня. Товарищеские отношения с человеком, который в знании границы и ее жизни почти не имел себе равных, который не только открыл ему глаза на происходящее, но и познакомил с историей, с сильными и слабыми в политическом смысле сторонами метрополий, дали Джимсу богатейшую пищу для размышления, и с каждым часом ее становилось все больше и больше. Хепсиба обладал неограниченным запасом сведений о жизни половины континента и, кроме того, придерживался бесхитростной природной философии, которая, проникая в самую суть явлений, способствовала становлению жизненных позиций мальчика, четких ориентиров в его расширяющемся кругозоре. Следовать этим ориентирам он положил себе за неуклонное правило. Близость существа, которое он очень любил, привязывала Хепсибу к Заповедной долине и куда сильнее искушала его навсегда остаться здесь, чем уговоры сестры. Каждое утро дядя и племянник отправлялись на вырубку корчевать пни, пахать землю, и с каждым днем их взаимная привязанность становилась все прочнее и радостнее. Наконец она заставила Джимса позабыть о вражде с Полем Ташем и помогла исцелить ноющую рану, хоть ее и бередила мысль о том, что Туанетта презирает его. Джимс не догадывался, что вопрос, заданный им дяде на опушке Большого леса, и рассказ о случайно услышанном в Тонтер-Мэнор запали в душу лесного бродяги, и теперь его дружба с бароном приобрела несколько иной оттенок: она не утратила теплоты и уважительности, но лишилась непосредственности и непринужденности, которые привели к двум предыдущим стычкам. Когда Хепсиба, зная об отношении сестры к этому делу, отклонил открытый вызов Тонтера, тот, как истинный рыцарь, обуздал свои склонности, и неустрашимые ветераны, по крайней мере некоторое время, разыгрывали из себя братьев. Однако Туанетта так и не приехала с отцом в долину, да Джимс и не надеялся на это.

Миновала весна, наступило лето; Хепсиба жил в доме Булэнов и пока не проявлял признаков беспокойства, обычно предвещавших его скорое исчезновение. Начало лета всегда было для лесных жителей периодом невыносимых мучений из-за крылатых кровопийц, которыми кишела земля и полнился воздух. Джимс ожидал его как неотвратимо надвигающийся кошмар. С первого июня до середины августа целые полчища мошкары кормились и разлагались на болотах, на заливных лугах, в лесу. Эта чума пожирала зверей заживо, и пионеры в буквальном смысле слова боролись за существование, постоянно окуривая дымом жилища, намазываясь свиным жиром и прибегая к самым невероятным ухищрениям, чтобы хоть ненадолго заснуть ночью. В считаные дни рай, полный цветов, тончайших ароматов, зреющих фруктов, упоительного воздуха, превратился в ад, кишащий насекомыми всех мыслимых видов. Они делали невозможным всякое передвижение, облепляли любую открытую поверхность, нещадно жаля все живое и принося нестерпимые мучения своими укусами. Деревья в лесу темнели и разбухали, болота не высыхали, реки и озера застывали в тени буйной зелени. В гибельной сырости плодились мириады вредоносных тварей. Они тучами поднимались к небу и порой скрывали от глаз лик луны. В течение нескольких недель вокруг дома Булэнов день и ночь тлели гнилые пни и бревна, окутывая его едким дымом. Работа на ферме продолжалась, но за пределами этого небольшого оазиса она стоила неимоверных усилий и физических мучений, за исключением солнечных мест, откуда насекомые разлетались из-за слепящего света и жары.

Тем не менее в то лето Джимс не оставался под прикрытием дымовой завесы, а, как индеец, смазывался жиром и работал плечом к плечу с отцом и дядей. За годы знакомства с дождем и солнцем кожа торговца задубела и сделалась нечувствительной к укусам москитов. Упорные старания Джимса не отставать от дяди увенчались успехом, хотя в душные и слишком знойные дни или во время бури отец все же отсылал его с поля. Хепсибу безмерно радовала стойкость юного напарника, и, когда миновали недели испытаний и конец августа принес долгожданное облегчение, он преподал Джимсу несколько уроков, которые, по его клятвенным уверениям, должны были помочь племяннику в следующий раз победить Поля Таша. Кроме того, он показал Джимсу несколько приемов стрельбы из пистолета, благодаря чему его ученик стал выбивать три четырехдюймовые мишени из пяти с расстояния тридцати шагов. Джимс гордился своим пистолетом не меньше, чем луком, которым владел так, что неизменно вызывал удивление и самые высокие похвалы дяди.

В Тонтер-Мэнор Джимс больше не ходил, хотя изредка слышал новости из поместья. За июль и август Анри с Хепсибой дважды наведывались туда и дважды барон приезжал к Булэнам на воскресный обед. По словам барона, с тех пор как он расчистил и осушил земли, прилегавшие к большому дому, жить в нем стало вполне сносно, к тому же он привез из Квебека новомодной ткани, из которой над кроватями сделали пологи от москитов. В поместье царило приятное возбуждение – там шли деятельные приготовления к предстоящему в начале сентября отъезду всего семейства в Квебек. Туанетта поступала в школу при монастыре урсулинок. Мадам Тонтер прочила дочери светскую карьеру, подкрепленную благочестивыми наставлениями, по каковой причине Тонтер заявил, что он теряет свою обожаемую маленькую злючку, которая вернется к нему через три года блестящей молодой барышней лишь затем, чтобы выскочить замуж за какого-нибудь счастливчика-франта, не стоящего ее мизинца. Джимс слушал Тонтера, и в нем росло ощущение невосполнимой утраты, но он ничем не выдал своих чувств. Казалось, огонь его мечтаний перегорел и пепел развеял ветер. Не пытаясь скрыть волнения, Тонтер дал понять, что после школы Туанетта долго не задержится на берегах Ришелье: слишком много соблазнов в Квебеке, одном из самых шикарных городов мира. К ее ногам не замедлит пасть множество смазливых молодых джентльменов, а уж мадам Тонтер наверняка захомутает для дочери самого блестящего из них.

– Вам повезло, что у вас мальчик, а не девочка, – обратился Тонтер к Катерине. – Когда Джимс вырастет, он приведет жену к вам.

Пришла осень и одела природу в роскошное, пышное убранство. Джимс любил эти обильные плодами летних трудов дни – дни золотой спелости, первых заморозков, четко очерченного абриса лесов, обжигающего, бодрящего воздуха; дни, когда все живое казалось помолодевшим, а его собственная кровь бурлила от необъяснимого волнения, душа полнилась надеждами и ожиданиями – и не было им ни числа, ни имени.

Но на этот раз со сменой времен года непривычная тяжесть легла Джимсу на сердце. Туанетта и ее родные уехали в Квебек, а однажды вечером, через неделю после их отъезда, Хепсиба серьезно заявил, что не может дольше откладывать свое отправление к далеким границам Пенсильвании и Огайо, куда его призывают обязательства перед партнерами. Услышав эту новость, Катерина беззвучно заплакала. Веселость Анри угасла, словно свеча, задутая ветром. Хепсиба насупился, с трудом сдерживая волнение. Он пообещал не уходить надолго и добавил, что если он не сдержит слова и вскоре не вернется, значит его нет в живых.

Когда на следующее утро Анри поднялся с кровати, чтобы разжечь огонь, Хепсибы уже не было. В тихий ночной час он бесшумно, как тень, выскользнул из дому.

Глава VIII

После ухода Хепсибы Джимс с еще большим рвением продолжал работать и упрямо старался проникнуть мыслью в горы и долины пока еще скрытого от него, но уже близкого будущего. Со временем отец стал во многом полагаться на него, а Катерина постоянно обнаруживала в сыне все новые перемены и не жалела сил на занятия с ним.

Осенью и зимой в дом Булэнов нередко наведывались индейцы, по опыту зная, что там их всегда ждут стол, тепло и радушный прием. После рассказов Хепсибы дружеские чувства Джимса к ним несколько поостыли. Мальчик намеренно сошелся ближе с незваными гостями. Завоевывая их доверие, он совершенствовался в языке и внимательно искал признаки скрытой опасности, о которой его настойчиво предупреждал Хепсиба. В основном к Булэнам заходили индейцы канадских племен, и они не давали Джимсу поводов для беспокойства. Но когда заглядывал какой-нибудь онондага или онейда, то в их повадке сквозила спокойная бдительность и осторожность, словно эти представители шести союзных племен сознавали, что они преступили запретную черту и находятся на вражеской территории. Обратил Джимс внимание и на то обстоятельство, что они всегда приходили через ту часть Заповедной долины, где – по предсказаниям Хепсибы – могауки проложат тропу войны. Однако визиты дикарей, казалось, были вполне дружелюбны, и Джимса, чья наблюдательность значительно возросла, поражали глубокое уважение и преданность, с какими лесные гости относились к его родителям, и прежде всего к матери. Амбары и погреба Анри всегда ломились от даров земли, в них всего было с избытком. Поэтому Катерина не отпускала ни одного смуглолицего посетителя, не нагрузив его мешком, полным провизии. Индейцы вовсе не были нечувствительны к проявлению такой доброжелательности и братского расположения, и Джимс временами сомневался в правоте дяди и разделял глубокую веру родителей в благое Провидение – основной нравственный принцип их семьи.

Недалеко от дома Булэнов суровые зимние месяцы проводил их давний знакомый Капитанская Трубка и один старый каугвага. С их сыновьями – Белыми Глазами и Большим Котом – Джимс впервые в жизни отправился к берегам озера Шамплен. Он отсутствовал неделю и по возвращении стал строить планы более длительной экспедиции: в будущем году он хотел пойти на Краун-Пойнт, к месту, называемому Тикондегора, где французы собирались построить форт. В этом походе он почувствовал, что значит настоящая опасность, так как Белые Глаза и Большой Кот – оба молодые храбрецы, уважаемые соплеменниками, – двигались с осторожностью более чем красноречивой.

Верный данному слову, Хепсиба возвратился в январе; он пришел с английских фортов на озере Лейк-Джордж. Через неделю он снова ушел, на сей раз за крупной партией товаров в Олбани, откуда собирался к онейдам, если погода не помешает добраться до реки могауков. При всей краткости визит Хепсибы нарушил для Джимса монотонность зимы и подогрел растущее желание сопровождать дядю в одном из его путешествий.

Теперь, когда Туанетты и ее родных не было в поместье, ничто не мешало Джимсу время от времени наведываться на берега Ришелье; несколько раз он ходил туда с отцом на снегоступах, а в марте, воспользовавшись коротким потеплением, отправился в поместье один и заночевал в доме управляющего, с детьми которого был знаком. К старому ветерану Питеру Любеку Тонтер относился с искренней симпатией, и через его сына, Питера-младшего, Джимс узнал первые новости о Туанетте. Она поступила в школу при монастыре урсулинок, а ее родители поселились в шикарном доме на улице Святого Людовика. Питер также сообщил, что Тонтер в каждом письме к его отцу писал, что очень тоскует и мечтает вернуться на берега Ришелье.

Вновь наступила весна, а ей на смену пришло лето. Теперь Джимс твердо знал: сражается он с тем, что ему необходимо победить, – с тоской по Туанетте, которая неотступно следовала за ним и порой заполняла все его существо чувством нестерпимого одиночества. К этим переживаниям примешивались гордость и обида. Временами они бывали так сильны, что он явственно слышал, как звонкий голос Туанетты обзывает его мерзким зверенышем, а мадам Тонтер оскорбительным тоном заявляет, что его мать недостойна жить с ней по соседству.

За два года Туанетта ни разу не приехала на берега Ришелье. В это время трагедия смешанного происхождения Джимса предстала перед ним во всей своей безысходности. Вне всякого сомнения, англичанин в нем брал верх – или, говоря другими словами, зов крови влек его к южным границам и колониям Хепсибы Адамса. И все же он любил родные места – искренне и страстно любил Заповедную долину, Большой лес, каждую милю диких просторов, тянущихся до самого горизонта. То была Новая Франция – страна его отца, а не матери. Отношения Джимса с отцом переросли в настоящую дружбу, в товарищество, которое ничто не могло нарушить; но в обожании, с каким он относился к матери, было нечто иное, словно их связывали не только узы крови. Число его друзей заметно увеличилось. Он познакомился с фермерами, жившими по берегам Ришелье, но всегда отдавал себе отчет в том, что он не из их числа. Об этом ему постоянно напоминали упорно преследовавшие его слова Туанетты.

Катерина не догадывалась, что происходит в душе сына. Она смирилась с мыслью, что ее мальчик вступил в переходный возраст, и гордилась его ростом – как физическим, так и духовным. Счастье ее не знало границ, когда она видела, что быстрое возмужание не только вывело его из-под ее опеки, но и превратило в защитника, такого, каким прежде был только муж. Казалось, наконец наступило время, когда исполнились все ее надежды, сбылись все мечты. Хепсиба отсутствовал только месяцами, Анри и Джимс привели ферму в превосходнейшее состояние, и за два года работы половина склона превратилась в яблоневый сад. Ручей перегородили плотиной, и его вода вращала колесо небольшой мельницы. Главное сокровище дома – книги – росло в числе с каждым путешествием брата на юг. В колониях и Новой Франции не было ни матери, ни жены счастливее, чем она. За любовь к жизни и всем ее дарам природа воздала Катерине обаянием юности, которая казалась неподвластной времени и которой Джимс научился так же гордиться, как и его отец. Для них Катерина была больше чем женой и матерью. Она была для них другом.

Почти через два года после отъезда, в конце августа, Туанетта на месяц приехала в Тонтер-Мэнор. Сердце Джимса ныло от старой тоски, но он не пошел в поместье. Дни медленно тянулись один за другим, и Джимс десятки раз смирял безумное желание отправиться к Питеру Любеку и хоть издали увидеть Туанетту. Поль и его мать тоже гостили у Тонтера, и Джимс испытал немалое облегчение, узнав, что все они наконец отбыли в Квебек, кроме самого Тонтера, оставшегося на время сбора урожая. Через две недели после их отъезда Питер рассказал Джимсу про Туанетту и Поля Таша. По его словам, Туанетту нельзя было узнать. Она стала выше ростом и еще больше похорошела. Мать Питера заявила, что стараниями монахинь Туанетта очень изменилась, но сам Питер был уверен, что при всей своей красоте Туанетта по-прежнему не прочь подраться, если, конечно, ее хорошенько раззадорить. Питер был на несколько лет старше Джимса и в декабре собирался жениться, поэтому говорил он с уверенностью человека, который по собственному опыту весьма основательно знает женщин. Таш стал совсем взрослым мужчиной и одевался как аристократ. Невооруженным глазом видно, что он без памяти влюблен в Туанетту, заявил Питер. Но насколько Питер разбирался в этих вопросах – а сам он нисколько не сомневался, что разбирается в них, – Таш был весьма далек от исполнения своих желаний, хотя бы по причине достаточно нежного возраста Туанетты. Она не проявляла благосклонности к кузену. Более того, выказывала ему известную холодность. Услышав это, Джимс улыбнулся и высказал предположение, что Туанетта, как только позволит возраст, выйдет замуж за Поля. Питер пожал плечами и возразил, что у него как-никак наметанный глаз и чуткое ухо, да и за дурака его никто не держит.

Слова Питера доставили Джимсу некоторое удовлетворение, которое ему удалось скрыть от собеседника; однако только на пути к дому удалось ему отогнать безрассудные мысли о Туанетте. Даже если она и улыбалась Полю не так ласково, как тому хотелось бы, Джимс знал, что и от него она сейчас далека, как Солнце от Земли. Переживания, вызванные приездом Туанетты, изменили его планы на будущее. Но время шло, и образ Туанетты, всплывающий в его памяти или рисуемый воображением, пробуждал в нем силу скорее враждебную, чем дружескую, – и сила эта предъявляла к нему высокие требования. То был и вызов, и побуждение – это неопределенное чувство подхлестывало его гордость и давало тайную пищу английской половине его существа: иногда он видел себя врагом там, где волею судьбы не мог быть другом. По мере того как Джимс взрослел, проникаясь более глубокой и чуткой любовью к матери, более полным пониманием душевного благородства отца, его начали одолевать противоречивые чувства, которые он поверял одному только Хепсибе Адамсу. Решить проблемы, вставшие перед Джимсом, Хепсибе было столь же трудно, как и Катерине, если бы она знала о них.

Весной 1753 года, когда Джимсу минуло семнадцать лет, жители колоний и Новой Франции уже не сомневались в неизбежности близкой войны. Хотя официально Англия и Франция поддерживали мирные отношения, в Америке силы обеих стран находились на грани открытого столкновения и подстрекали индейцев к жестокостям и зверствам. Селорон получил приказ атаковать англичан в Рикавилани в ответ на их действия в Детройте. Маркиз Дюкен, новый губернатор Квебека, провел смотр регулярных войск и ополчения Новой Франции и направил полторы тысячи канадцев и французских колонистов выдворить англичан с верховьев Огайо. По всей незащищенной границе индейцы совершали убийства и поджоги. Обе стороны тратили огромные суммы на срезанные волосы, и сотни белых занялись прибыльным ремеслом охотников за скальпами[57]. Почти у самых дверей Джимса полным ходом шла подготовка к войне, потому что каждый крупный землевладелец на берегах Ришелье обучал своих вассалов-фермеров. Когда ветер дул с реки, до Булэнов доносилась приглушенная стрельба из мушкетов, в которой два раза в неделю упражнялись хозяин Тонтер-Мэнор и его фермеры. Не будучи связан по закону вассальными обязательствами с поместьем, Анри не посещал эти учения. Не ходил на них и Джимс. Тем не менее Тонтер часто наведывался в их дом, особенно когда там бывал Хепсиба. Настроение у барона было лучше, чем обычно, и причина тому, как он признался, заключалась в Туанетте. На поверку в ней оказалось гораздо больше от него, чем от матери, и он благодарил Бога за такое благодеяние. Туанетту тянуло домой. В ее письмах звучала тоска по Ришелье, по дому, и она твердо заявила, что через двенадцать месяцев, после окончания школы, желает вернуться домой, а не оставаться в Квебеке. Этого было достаточно, чтобы осчастливить Тонтера, и он смеялся над мыслью, будто на берегах Ришелье женщинам может грозить опасность. Разумеется, в укрепленных местах. Когда начнется война, ни англичане, ни их дикие союзники не подойдут ближе южного берега озера Шамплен; да и оттуда их скорехонько прогонят, так же как с озера Лейк-Джордж. Но в таком уединенном месте, как ферма Булэнов, приходится всерьез опасаться охотников за скальпами, и Тонтер не уставал уговаривать Анри и Катерину поселиться в безопасности на территории поместья.

Барон предложил Анри и Джимсу приходить на его учения; их отказ нисколько не отразился на его дружеском расположении к ним. Он прекрасно понимал, как тяжело было бы Анри готовиться к войне против соотечественников жены, и его тайное восхищение Катериной только росло при виде ее мужества на пороге катастрофы и веры в благоразумие обоих народов. Тонтер радовался, что его уверенность служит ей утешением, и готовность, с какой она прислушивалась к суждениям старого солдата, воодушевляла его преступить ту грань, которую Хепсиба считал пределом разумного. Барон не догадывался о буре, бушевавшей в сердце Джимса, как не догадывались о ней и родители юноши. Только Хепсиба знал о ней, знал во всех подробностях.

Ранней осенью торговец взял племянника с собой в путешествие к английскому форту на озере Лейк-Джордж, а оттуда в Нью-Йорк. Возвратились они в ноябре и обнаружили в Катерине некоторую перемену. Она не утратила ни своей уверенности в будущем, ни удовольствия от созерцания рая, который помогала создавать, но в жизни ее появилось нечто такое, что она принимала смело, мужественно и даже с гордостью. Однажды вечером Катерина заговорила о военных приготовлениях на Ришелье. Она сказала, что многие юноши, живущие на реке, тренируются наравне со старшими и не пристало Джимсу держаться от них в стороне. Если убийство – жестокость и не заслуживает прощения, то защита своего дома и своих близких – долг, завещанный от Бога. В подтверждение своей уверенности, что война никогда не доберется до них, она процитировала Тонтера, добавила, что знает: Джимс стремится к войне не больше своего отца; и все же, по ее мнению, Джимсу неплохо было бы принять участие в учениях вместе с молодыми людьми из поместья.

Житейская рассудительность Хепсибы восстала против предложения сестры. Он возразил Катерине, что недалек день, когда Джимсу придется вступить в борьбу и выбирать, на чьей стороне сражаться. Тогда будет не до щепетильности; если мир охвачен пожаром, нельзя быть и англичанином, и французом одновременно. Он заявил, что даже Анри втянут в борьбу, если, конечно, на ферму не явятся охотники за скальпами и не решат за них все проблемы. Никто не может сказать, на чьей стороне они окажутся, когда дойдет до дела, а поскольку больше всего на свете Хепсиба ненавидел предателей, то, по его мнению, Джимс не имел права обучаться военному искусству под флагом Франции, так как не исключено, что драться ему придется на стороне англичан. Как истинный приграничный житель, Хепсиба придерживался той точки зрения, что самый замечательный воин – Длинный Карабин, вольный лесной бродяга, владеющий сотней куда более важных премудростей, чем стрельба из мушкета в компании дюжины фермеров. Вот кем должен стать Джимс. Для этого у него есть все необходимое, не хватает только опыта. Как и Длинный Карабин, он мог бы служить там, куда в час испытаний его призовут долг и честь.

Этот разговор положил начало новой фазе в жизни Джимса. Он предъявил ему определенные требования, принять и выполнить которые способен лишь тот, кто уже стал мужчиной; это пришлось признать даже Катерине, пусть ей и хотелось как можно дольше видеть в своем сыне мальчика. В следующем году Джимс вместе с Хепсибой совершил несколько путешествий, побывал в Олбани и даже в Пенсильвании. И всякий раз по его возвращении родные замечали, что он еще на шаг приблизился к цели.

Осенью 1754 года, после четырех лет, проведенных в школе, Туанетта вернулась в Тонтер-Мэнор. В сентябре того же года на ферме Булэнов расчистили семнадцатый акр земли.

Мир и счастье царили на берегах Ришелье. В тот год события на границах складывались на редкость счастливо для Франции. Вашингтон сдал форт Несессити, Вилье в форте Дюкен с честью выдержал осаду англичан. Англия и Франция по-прежнему лицемерно играли в дружбу. И пока они разыгрывали из себя друзей, исподтишка нанося друг другу предательские удары, над Аллеганскими горами зареял вовсе не английский флаг. Французское оружие и индейская хитрость победоносно прошествовали по всему течению Огайо и проникли в долины к западу от реки. В результате политики, проводимой британским королевским правительством, союзники англичан – индейцы – охладели к ним, и, несмотря на полуторамиллионное население, противостоящее восьмидесяти тысячам жителей Новой Франции, Динвидди направил в Англию отчаянный призыв о помощи. В ответ Англия направила генерала Брэддока.

Во всех церквах Новой Франции служили благодарственные молебны за победы, ниспосланные в этом году; и в ознаменование двойной радости – возвращения Туанетты и успехов французского оружия – Тонтер готовился устроить в поместье большой прием и пикник. В это время Хепсиба находился в отлучке, что разочаровало барона, который, однако, настоял на том, чтобы Анри и его семья пришли на праздник, пригрозив в противном случае порвать с ними дружбу.

Чем ближе к празднику, тем большее волнение охватывало Джимса. Но он даже не подумал, что остаться дома ему было бы легче, чем идти к Тонтерам. Джимс был уже не тем мальчиком, который шел на ферму Люссана в компании Вояки. В январе Джимсу исполнилось восемнадцать лет. Его движения отличались быстротой и грациозностью, присущими самым благородным обитателям леса. Катерина гордилась сыном, радовалась его любви к природе и Богу, чистоте и открытости взгляда, каким взирал он на своего Создателя. Но еще больше гордился Джимсом Хепсиба, видя в своем ученике частицу собственной плоти и крови, благородство, мужество – душевную и физическую цельность настоящего воина.

И все же в то утро, когда Булэны отправились на пикник к Тонтеру, в сердце Джимса ожили волнения мальчика давно минувших дней – хоть это никак не отразилось ни на его лице, ни в поведении, – но не того, который бросил ком грязи в своего соперника, а того, чей характер формировался под влиянием странствующего торговца. Для этой части его существа Туанетта всегда оставалась живой памятью, Туанеттой, которая приняла его дар на распродаже у Люссана. Желая узнать судьбу красного бархата, он как-то давно, охотясь недалеко от бывшей фермы Люссана, перекопал половину скотного двора в поисках грязной тряпки, в которую, скорее всего, превратилась ткань, если – как он полагал – во время схватки бархат втоптали в землю.

Джимсу очень хотелось увидеть Туанетту, но в этом желании не было и следа прежней тоски и томления. Он собирался взглянуть на совершенно постороннюю молодую особу, общества которой он твердо решил не только не домогаться, но и избегать. Такое решение Джимсу подсказали вовсе не недостаток смелости или сознание общественного неравенства. Нет, просто его обуяла безмерная гордость. В нем жил вольный дух лесов, в крови его кипела жажда свободы, и за всем этим стояла воля Хепсибы Адамса.

Джимс был уверен, что, в какую бы красавицу ни превратилась Туанетта, случись ему оказаться с ней лицом к лицу, он сумеет встретить ее не только без смущения, но даже холодно и равнодушно. Он понимал, что Туанетта должна сильно измениться. Ей уже пятнадцать лет. Молодая женщина. В этом возрасте пять лет – большой срок, и он вполне допускал, что не узнает ее.

Когда Джимс наконец увидел Туанетту, он был поражен, ошеломлен. Словно возвратилось давно минувшее вчера, словно каким-то чудом ожила сгоревшая картина, самый пепел которой давно развеял ветер. Конечно же, она стала выше. Возможно, еще красивее. Но она осталась прежней Туанеттой. Затуманенный рассудок Джимса отказывался признавать невероятную действительность, разрушившую барьеры, за которыми он скрыл мир своих фантазий, как перламутровые стенки раковины скрывают от посторонних глаз драгоценную жемчужину. Он не находил в ней других перемен, кроме той, что она стала еще более женственной. Джимс смотрел на Туанетту, и все труды Хепсибы и его собственные старания, его свобода, воля, мужество рассыпались в прах. Он, как прежде, чувствовал себя существом низшего порядка, подносящим ей в дар орехи, перья, кленовый сахар, по-детски моля ее хоть раз улыбнуться ему. Перед ним была не новая Туанетта, от которой, как казалось совсем недавно, его отделяют миллионы миль, но Туанетта прежняя: она снова обращала его в рабство, вновь ворошила сор разбитых, преданных забвению надежд и тлеющие угли полууснувших желаний, бросала ему вызов, понуждая забыть о гордости, о воле и заставляя кровь раскаленным потоком бежать по телу.

Но она не узнала его!

Во всяком случае, так думал Джимс. Выйдя из дома с несколькими молодыми барышнями из соседних поместий Туанетта прошла совсем близко от Джимса и Питера Любека. Джимсу показалось, что, если бы не Питер, сделавший несколько шагов в их сторону, она бы и головы не повернула. Джимс напрягся как струна, обнажил голову и застыл на месте с холодным и бесстрастным видом, словно солдат по стойке смирно, а тем временем сердце молотом стучало у него в груди. Отвечая на приветствие Питера, Туанетта должна была заметить Джимса.

Она не могла не видеть его, возвращая поклон Питеру. Но ее медлительность и нежелание смотреть в его сторону были красноречивее любых слов: она узнала его, но разговаривать с ним не хочет.

Если бы Джимсу изменило мужество, столь внезапное и жестокое прозрение с лихвой вернуло бы его. Их глаза встретились, и Джимс поклонился. Лицо Туанетты пылало, глаза сверкали темным огнем, но на щеках Джимса были заметны лишь следы солнца и ветра. Она продолжила путь; он не шелохнулся, словно они и вовсе не были знакомы.

Туанетта слегка кивнула; ее губы едва дрогнули, произнося какое-то имя.

Что бы ни говорил Хепсиба, есть ненависть, которая никогда не умирает.

Позднее, когда пиршество на траве закончилось, пришел черед самой живописной части праздника – смотру военной выучки фермеров Тонтера. К ним присоединились гости-мужчины, проходившие подготовку в других имениях. В состязаниях не приняли участия только Анри и Джимс. Из щепетильности и не желая доставлять Катерине неприятные переживания, Анри отправился вместе с женой в обратный путь примерно за полчаса до начала смотра. Джимс остался. Таков был его ответ на презрение Туанетты: он не принадлежит к числу ее подданных и его мир не ограничен тесными пределами владений Тонтеров. Джимс стоял несколько в стороне от остальных, держа в согнутой руке длинную винтовку. Он чувствовал на себе взгляд Туанетты, и невидимые лучи ее глаз, отравленные ядом презрения, вызывали в нем прилив мучительного торжества. Ему казалось, будто он снова слышит, как она называет его английским зверенышем. Трусом. Тем, кому нельзя доверять, с кем надо быть настороже. Он не испытывал унижения или сожаления, но всем существом своим понимал, что пропасть, всегда лежавшая между ними, достигла предельной глубины.

С этим чувством Джимс вернулся домой. С течением времени оно крепло и постепенно все более сильное беспокойство овладевало юношей. В глазах Джимса близость богатых владений Тонтера бросала тень на Заповедную долину. Долина то отталкивала его, то привлекала, пока в той или иной форме он не стал ощущать на себе ее влияние. Зимой произошли события, которые еще усилили это воздействие. С приходом морозов, когда опавшие каштаны усыпали землю, в Тонтер-Мэнор не прекращалось оживленное веселье. Туанетту постоянно окружали друзья – не только барышни, но и молодые джентльмены. Они приезжали из поместий, расположенных по берегам двух больших рек, а также из Квебека и Монреаля. Ежевечерние танцы в доме Тонтера, богатая и беззаботная светская жизнь дверь в дверь со скромным жилищем Джимса окончательно провели для него границу, преступить которую даже мысленно было для него сущим мучением. Теперь он с трудом охватывал взглядом разрыв между действительностью и детскими видениями. И взор его обратился в противоположную сторону, словно влекомый мягкой, но необоримой силой, внушающей ему, что там, на юге, на родине его матери, – свобода, счастье, равенство между людьми, все то, что здесь отнимает у него грозная тень владений Тонтера. С настойчивым зовом новой родины, для которой Джимс был совсем чужим, боролась любовь к месту, где он родился, ко всему, среди чего вырос: юношу раздирали противоречивые устремления, в голове у него все перепуталось, и только долгие, утомительные блуждания по лесу могли хоть немного унять бушевавший в нем огонь.

Вести, подобно шепоту ветра перелетавшие через леса и долины, поддерживали этот тлеющий под серым пеплом огонь и помимо воли Джимса раздували его в яркое пламя. Тайны перестали быть тайнами. Слухи обернулись фактами. Опасения превратились в реальность. Могущественные дворы Англии и Франции все еще играли в мир. Друзья при свете дня – под покровом тьмы они, как обыкновенные бандиты, старались прикончить друг друга. Их орудия – Новая Франция и колонии – созрели для принесения их в жертву. Англия и Франция – две интриганки, состарившиеся в непрерывных кознях, – подстрекали послушных, воодушевленных молодостью, вдохновленных верой, исполненных мужества детей девственных лесов к взаимному истреблению, разбою, резне, кровопролитию. Две грабительницы морей, две разбойницы на суше, погрязшие в трясине бесконечных интриг и заговоров, не сознавали того, что закладывают основание новой нации, более великой, чем каждая из них.

Но Новая Франция, по-детски слепая к недостаткам своей родительницы, любила распутный двор Людовика XV, который называла отчим домом.

А члены тринадцатого по счету немногочисленного правительства английских колоний ссорились между собой, как маленькие мальчики, которым наконец позволили гулять без гувернантки; они смутно ощущали всю значительность нового слова «американец», но, обворованные своей родительницей, осмеянные и ненавидимые ею, несмотря ни на что, жаждали ее любви, как все дети от начала времен, и оставались верными ей.

Так зрела и разрасталась трагедия, зерном которой послужили смерть, обманутое доверие, бесчестье, измена и безжалостное истребление тех, кому судьба предначертала стать прародителями будущих американцев и канадцев.

Без объявления войны Англия послала генерала Брэддока и его армию уничтожить на девственных просторах Америки всех французов и дружественных им индейцев. Стремясь превзойти свою лицемерную соседку, Франция послала барона Дискау и его армию снять созревший урожай в виде голов английских колонистов.

Славная Франция!

Доблестная Англия!

Восемьдесят тысяч французов и более миллиона англичан в Новом Свете выкрикивали эту вопиющую ложь, готовясь принести себя в жертву.

Массачусетс выставил по одному добровольцу на каждые восемь человек мужского населения. Коннектикут, Нью-Хемпшир, Род-Айленд, Нью-Йорк и другие последовали его примеру.

Дети! Верные, гордые тем, что идут в бой, – и яростно ненавидящие французов!

Затем пришел Брэддок, предшественник Вольфа[58], и назвал их никчемным сбродом.

Новая Франция, слава подлунного мира, земля, которую даже в том ее тяжелом положении обирали продажные приспешники Людовика и Помпадур, посылала сражаться своих сынов, доблестных, воодушевленных, уверенных в себе и – жестоко ненавидящих англичан!

С теми и другими шли индейцы почти из ста племен – краснокожие воины, для которых сражение было некогда делом чести, теперь же – кровожадные мстительные существа, заложившие души великим Белым Отцам из-за моря, которые споили их виски, подкупили оружием, довели до безумия разжиганием ненависти и платили им за скальпы.

Гордая старая Англия!

Рыцарственная Франция!

Поглощенный размышлениями о гордости, благородстве, любви, Джимс не заметил, как зиму сменила весна, весну – лето. Только одна любовь не позволяла ему поддаться искушениям, которые со всех сторон все плотнее обступали его, – любовь к матери: ведь счастье Катерины было альфой и омегой существования ее мужа и ее сына. Джимс прекрасно понимал, что в час, когда трое из каждых четырех способных носить оружие мужчин с берегов Ришелье готовились присоединиться к армии Дискау, когда половина его знакомых из владений Тонтера уже отправилась сражаться с Брэддоком, когда леса шелестели от осторожной поступи раскрашенных дикарей, когда француз, не поднявшийся по призыву своей страны, переставал быть французом, его душевное напряжение не идет ни в какое сравнение с тем, что приходится переживать его отцу. Несмотря на безмерную любовь к Катерине, Анри душой и телом принадлежал Новой Франции, и теперь, когда другие мужчины, не щадя жизни, грудью стали на ее защиту, ему понадобилась вся его воля, чтобы совладать со страстным желанием принести родине такую же жертву. Джимс и его отец еще никогда не были так близки друг другу, как в эти недели душевной борьбы и смятения чувств. Мучительным был для них день, когда Дискау с войском в три с половиной тысячи человек поднялся вверх по Ришелье и, разбив лагерь на одном из участков владений Тонтера, навсегда превратил его в выжженную землю.

Когда Катерина узнала о приближении армии французов, она сказала:

– Если сердце говорит вам, что так надо, идите с ними!

Но они остались. Для Анри это было сражение более тяжкое, чем то, которое выиграл Дискау, более серьезное, чем то, в котором пал Брэддок. Джимса, опьяненного порывом восторженной юности, перспектива маршировать под бряцание оружия скорее привлекала, чем отталкивала. Для Катерины все происходящее было нескончаемой пыткой; и только когда по французским владениям, подобно урагану, пронеслись последние сообщения из армии, мрак сомнений и неопределенности, в котором пребывала ее душа, немного рассеялся.

Бог не оставил Новую Францию!

Брэддок и английские захватчики были разгромлены!

Ни одна победа французского оружия в Новом Свете не была столь блистательной, и Дискау, славный немецкий барон, сражавшийся за Францию, двинулся на юг с целью сокрушить сэра Уильяма Джонсона с его колонистами и индейцами и не останавливаться, пока не оттеснит их к самым воротам Олбани.

Его сопровождали шестьсот восемьдесят четыре человека, стойкие, преданные своей земле люди, которые уже называли себя канадцами.

Тонтер верхом приехал к Булэнам сообщить эти новости. Он снова повторил Катерине, что англичане никогда не проникнут в их рай, поскольку все уладилось на несколько лет вперед, и Дискау так же чисто выметет врагов с земли Шамплена, как новая метла выметает ее дом. Несколько раз Тонтер принимался трясти руки Хепсибы – в то время торговец жил у Булэнов, – повторяя, что любит его и что между ними не может быть никаких недомолвок и задних мыслей. При этом он откровенно признавал, что имеет препорядочный зуб на вторгшихся на их земли англичан. Он отправил почти всех своих людей на театр военных действий, и только деревянная нога помешала ему лично присоединиться к Дискау.

Даже Туанетта хотела отправиться на войну!

Здесь он вспомнил о важном поручении. Туанетта передала с ним письмо для Джимса. В возбуждении он совсем забыл о нем. Он надеялся, что Туанетта приглашает Джимса в Тонтер-Мэнор. Сам он часто говорил дочери, что ей следует быть более приветливой с молодым соседом.

Джимс взял письмо и отошел, чтобы прочесть его без свидетелей. То была первая весть от Туанетты после пикника. С тех пор он не видел ее и старался не думать о ней. Наедине с собой он прочитал написанные ее рукой слова.

С безжалостной холодностью и краткостью Туанетта называла его предателем и трусом.

Сентябрьским утром, через несколько дней после записки от Туанетты, Джимс стоял на границе фермы, наблюдая, как его дядя уходит в подернутый инеем лес Заповедной долины. Ему казалось, что чем чаще слышны вести о победах французов на юге и чем меньше опасность нападения со стороны англичан, тем подозрительнее становился Хепсиба и с тем бо́льшим вниманием поглядывает он на долину. Только вчера Тонтер привез последние новости от Дискау. Немец отправил гонца с сообщением о своем намерении нанести последний удар по сброду колонистов и индейцев сэра Уильяма Джонсона – удар, который окончательно разгромит их. Вероятно, думал Джимс, сейчас уже все кончилось. Однако Хепсиба отправился в Заповедную долину с таким выражением лица, что у Джимса стало тревожно на душе.

После ухода Хепсибы Вояка начал проявлять беспокойство. Возраст пса давал о себе знать. Расцвет его был позади, морда поседела. Он стал более поджарым и лохматым, сильнее хромал; повадки его несколько изменились. Он уже не так рвался в лес, где прежде подолгу без устали гонялся за всякой живностью, а предпочитал греться на солнце. Постепенно ему стало доставлять большее удовольствие созерцать вместе с Джимсом проявления жизни, а не азартное преследование. Он еще не был стар, но молодость его прошла. Время, которое медленно погружало его в тень, принесло житейскую мудрость, более тонкие инстинкты, обостренное внутреннее ви́дение, хотя глаза Вояки видели уже не так далеко, не так четко. Только одно могло теперь пробудить в нем неукротимую свирепость, свойственную ему в юности. То был запах индейцев. Вояка всегда предупреждал Джимса о близости лесного посетителя за несколько минут до того, как дикарь выходил из леса. Но самое главное – он неустанно наблюдал за Заповедной долиной. На рассвете он не сводил с нее глаз. В полдень дремал, обратив морду в ее сторону. Вечером принюхивался к долетавшим из нее запахам. Но без Анри или Джимса Вояка никогда не спускался в долину.

В то утро Вояка заразил хозяина своим беспокойством. Вскоре после полудня Джимс бросил работу и сказал матери, что сходит на ферму Люссана. Катерина прошла с ним через молодой сад и немного поднялась по склону холма. Никогда еще она не казалась Джимсу такой прекрасной. Красота дня, синева неба, чуть тронутый багрянцем лес, золотые заводи солнечных бликов, здесь и там заливающих землю, – все это растворялось и сливалось в ней. Отец прав: его мать навсегда останется девочкой. С небольшого плато над садом, откуда была видна вся ферма Буланов, они окликнули Анри, работавшего в поле, и помахали ему. Несколько мгновений Джимс стоял, одной рукой обнимая мать за талию. Затем он поцеловал ее, и Катерина провожала его взглядом, пока он не скрылся среди деревьев Большого леса.

У Джимса не было никакого желания охотиться; не было его и у Вояки. В лес их обоих влекло что-то необъяснимое. Беспокойство Вояки имело несколько иной характер, чем беспокойство его хозяина. Всякий раз, когда Джимс останавливался, пес поворачивался к Заповедной долине и принюхивался к тропе, по которой они шли; при этом весь вид его выражал сомнение и подозрительность. Джимс наблюдал за странным поведением своего спутника: оно не означало близость индейца. Казалось, нечто бесформенное и бесплотное, неуловимое, сбивающее с толку, осталось позади – там, откуда они пришли, за спиной.

Но дух противоречия подгонял Джимса вперед. Без причины и цели, побуждаемый только необъяснимым беспокойством, упрямо шел он к ферме Люссана. Свежий воздух бодрил. Под ногами шуршали опавшие листья. С вершин холмов открывались бескрайние просторы, окрашенные в красные, золотые, желтые и коричневые цвета. С этих вершин Джимс внимательно вглядывался в даль – туда, где за дымкой бабьего лета, подобно легкой вуали, окутавшей землю, лежали озеро Шамплен и озеро Лейк-Джордж; на их овеянных ореолом славы и приключений берегах теперь свершались великие события. Стоял один из тех дней, когда сам воздух, кажется, источает прекрасные, соблазнительные надежды. В такие дни томление, дремавшее в груди Джимса, пробуждалось с настойчивой, дикой силой. Как хотелось ему быть далеко отсюда – там, где разыгрываются драмы, о которых он столько слышал, где люди сражаются не на жизнь, а на смерть, где цвет благородства и мужества их земли, к которому он причислял и себя, вписывает в мировую историю страницы триумфа и славы. Вот где его место!

Юноша и собака пришли на ферму Люссана, лежавшую в девяти милях от их дома. После отъезда владельца здесь царило запустение, и за пять лет девственный лес вернул себе почти все, что отнял у него человек. Большая зеленая поляна, на которой велись торги и через которую некогда прошествовали Туанетта и Поль Таш, поросла сумахом и кустами ежевики. Вокруг дома буйно разрослась высокая трава. На месте бывшего сада – сплошные заросли дикого шиповника. Несколько розовых кустов упорно боролись с сорняками. Обратив к заходящему солнцу испещренное черными семенами лицо, одиноко стоял подсолнух – последнее выжившее детище многолетних забот. Дикобразы подгрызли двери дома. Лишенные ставней окна были открыты дождям и ветру. Тропинка к хлеву заросла, а сам хлев превратился в развалины, куда не проникали лучи солнца, – упавшее дерево проломило крышу, дикий плющ обвил гниющий фундамент. Скотный двор порос лопухами, амброзией и чертополохом. Ограда во многих местах обвалилась и лежала на земле.

Джимс остановился на том месте, где он сражался с Полем Ташем, и в тишине глухо зазвучали призрачные голоса прошлого. Они пробудили в душе юноши щемящее чувство одиночества, словно окружающее запустение было все, что осталось от его собственных надежд и устремлений. Потом пришел страх, почти ужас. Он обернулся к дому, к поляне, где в тот давний день стоял рядом с Туанеттой, наслаждаясь близостью ее красоты.

Когда Джимс наконец отогнал от себя призраки, населявшие заброшенную ферму, солнце уже зашло и на землю опустились сумерки. Наступление ночи не разожгло его уныния.

Вояка поскуливал от желания поскорее добраться до дому. Иногда он проявлял свое нетерпение, забегая вперед. Джимс не спешил. Он снял с плеча лук – единственное оружие, которое захватил с собой, – и нес его в руке. Но если Вояка своим поведением хотел предупредить его об опасности, то Джимс не обратил на это внимания. Опасность была далеко, между нею и их домом стояла армия Дискау. Ему не удастся встретить опасность лицом к лицу. Для Туанетты он навсегда останется предателем и трусом.

Пала тьма. Звезды усыпали небо. Юноша и собака в густом мраке поднимались на высокий холм, с которого за лесом и грядой холмов пониже виднелась Заповедная долина. С этого холма, всего в четырех милях от вырубки, Булэны часто любовались красотой окружающего мира. На три стороны, насколько хватало глаз, открывались бесконечные дали безлюдных просторов, только имение Тонтера скрывали высокие, густые деревья.

С холма был виден Большой лес, защищавший ферму Булэнов от северных ветров, и поэтому Джимс и Анри прозвали его Домашней горой.

В ту ночь, поднимаясь на гору, Вояка не переставал скулить. Опередив Джимса, он выбрался на вершину, и из горла его вырвался низкий вой.

Джимс подошел к собаке и застыл на месте.

Сердце остановилось у него в груди. Повеяло холодом смерти.

Над дальним краем леса, куда утром ушел Хепсиба, поднимался огненный столб. Немного ближе, над Заповедной долиной, небо озаряли всполохи красного пламени. Но свет исходил не от горящего леса. Не походил он и на факел из подожженных пней. Не был отражением в безлунном небе пламени, пожирающего сухую траву. Столб сверкающего света поднимался вверх, мрачным багровым сиянием разливаясь под облаками, окрашивая их края в цвет серебра, золота и крови.

Горел его дом!

Одновременно с криком, вырвавшимся из горла Джимса, в его голове, точно в бреду, вспыхнули последние слова Хепсибы, сказанные утром перед расставанием: «Если в мое отсутствие тебе случится увидеть небо, пылающее огнем ночью или затянутое дымом днем, не теряя времени, спеши с отцом и матерью в имение – так я дам тебе знать, что вам грозит смертельная опасность».

Глава IX

Не в силах сдвинуться с места, Джимс не сводил глаз с багрового неба. Если сперва у него еще могли зародиться сомнения, то, пока он стоял в оцепенении и лишившись голоса, они исчезли. Его дом пожирало пламя. Но не это заставило его помертветь от страха: там отец, он позаботится о матери. Можно построить новый дом. Мир не рухнет из-за одного сгоревшего дома. Джимс видел два пожара: второй полыхал дальше в лесу, тусклым и гораздо более мрачным светом отражаясь в облаках. Он-то и поверг Джимса в неописуемый ужас. Огонь Хепсибы говорил с ним в ночи!

Длань, стиснувшая горло Джимса, разжалась, и к нему вернулась способность действовать. Он увидел, что Вояка стоит, подняв морду к пылающему небу; каждый мускул в неподвижном корпусе собаки говорил о близости индейцев. Никогда раньше предупреждение Вояки не вызывало у его хозяина такого страха.

Джимс бегом бросился вниз по склону. Ветки кустов хлестали его по лицу, под ногами сгущались тени, длинные руки мрака тянулись из-за деревьев, пытаясь остановить его. Спустившись с холма, он побежал еще быстрее. Сияние неба скрылось за темными, плотными стенами обступившего его леса. Теперь путь ему освещали звезды, и он мчался, обрызганный звездной пылью, пересекая серебристые ручьи, минуя поляны, опутанные серебряной паутиной звездных нитей. Он не поспевал за Воякой. Они бежали словно две тени, из которых одна по пятам преследует другую, пока Джимс не начал задыхаться и не перешел на шаг. Вояка сбавил скорость, приноравливаясь к поступи хозяина. Они поднялись на холм пониже, и Джимс снова увидел зарево. Высоко под сводом небес оно блекло и превращалось в призрачно-бледные отсветы на фоне широко раскинувшейся арки Млечного Пути.

Они опять побежали. В мозгу Джимса вспыхнула слабая, но постепенно разгоравшаяся искра надежды. Юноша жадно ухватился за луч, светивший из тьмы потрясения, отчаяния, панического ужаса. Этот луч вселял надежду и придавал силу убедительности доводам, которыми он пытался прогнать страшную догадку. Его дом горит. Но скорее всего, это досадная случайность, и не стоит из-за нее так пугаться. Второй пожар – там, в Заповедной долине, – простое совпадение: лес, наверное, загорелся от трубки какого-нибудь индейца, а то и белого. В лесах такая сушь. Земля покрыта ковром опавших листьев; тут достаточно одной искры, высеченной куском железа, крошки горящего табака или тлеющего ружейного пыжа. Он никогда не боялся лесных пожаров!

Джимс еще раз остановился, чтобы отдышаться; вместе с ним остановился и Вояка. Они стояли на одном из островков лунного света, и, видя поведение собаки, Джимс почувствовал, что оптимизм его заметно тает. Все тело собаки дрожало от сдерживаемого волнения, тревожного ожидания, глухой ярости, которая охватывала Вояку всякий раз, когда его ноздри чуяли в воздухе смертельный яд – запах индейцев. Шерсть у него встала дыбом. В глазах горела злоба. Мощные челюсти слегка приоткрылись. С губ стекала слюна, словно от голода, а не от ненависти. Усилием воли Джимс старался заставить себя не верить собственным глазам, убеждал себя, что если индейцы и оказались случайно около их дома, то это друзья: они помогают хоть что-нибудь спасти от пожара.

Джимс прислушался. В вершинах деревьев шептался слабый ветер. Сухие листья дубов шуршали на ветвях, и чудилось, будто их сотрясает прикосновение невидимых рук. Но вот шуршание и шепот смолкли, и на землю легли густые тени. Юноше казалось, что тишину ночи нарушает бешеное биение его сердца. Вдруг он услышал какой-то звук. Звук донесся издалека и был так слаб, что шелест листьев почти заглушил его. В кронах дубов, как нарочно, снова разыгрался ветерок.

Но Джимс все-таки услышал… услышал звук ружейного выстрела; через холмы и леса он долетел со стороны владений Тонтера. Джимс не стал ждать, пока дубовая роща снова погрузится в сон. Теперь только Большой лес лежал между ним и его домом. На последнем участке пути их безумный бег возглавлял Вояка. Они еще не выбрались из Большого леса, когда ноги Джимса налились свинцовой тяжестью, дыхание сделалось прерывистым. Он остановился и, сев на землю, привалился к дереву. Вояка прижался к коленям хозяина, и из его горла вырвался леденящий кровь низкий вой. Джимс больше не пытался что-нибудь доказать себе или опровергнуть. Услышав ружейные выстрелы, он понял, что случилась беда. Надежду и страхи сменило безумное желание как можно скорее найти отца и мать.

Когда юноша и собака добежали до опушки леса, силы Джимса иссякли, и он падал через каждые несколько шагов. У их ног вниз сбегал склон холма, устланный блестящим серебряным ковром. Под ним лежало то, что еще утром было их домом.

Зрелище, которое увидел Джимс, – раскаленная докрасна бесформенная, зыбкая руина; груда головешек, из-под которой временами лениво вырывались языки истощившего свою ярость пламени, – не усилило потрясения. Подсознательно он ожидал этого. Коровник превратился в груду пышущего жаром угля; вокруг него, как огарки воткнутых в землю гигантских свечей, дотлевали мелкие постройки. Опустошение было полным. Но самым страшным было глухое безмолвие, безжизненность, отсутствие малейшего движения или звука. Гнетущая тишина ужасала и мертвящей, властительной силой погружала в бездну отчаяния.

Огонь заливал все вокруг ярким светом. Джимс увидел большую скалу за ручьем. Тропинки в саду. Птичьи клетки на ближайших дубах. Мельницу. Купу подсолнухов, похожих на стройных нимф. Свет падал на каждую деталь, подчеркивал каждую подробность, вплоть до кучки яблок для сидра, которые они с матерью собрали два дня назад. Но Джимс не видел ни отца, ни матери, ни Хепсибы Адамса.

Даже Вояка, казалось, не выдержал. Из его пасти вырвался звук, напоминающий рыдание. Он припал к земле, забыв о ненависти, забыв о мести. Джимс не замечал собаки. Он старался собраться с силами и позвать мать. Губы его пересохли, голос отказывался повиноваться. Стояла зловещая тишина. Было слышно только журчание воды в ручье, перекатывающемся через камни у мельницы, да похожий на пистолетные выстрелы треск взрывающихся углей. В лесу за спиной Джимса заухала сова, недовольная слишком ярким светом звезд. Но ни разговора, ни голосов он так и не услышал.

Джимс забыл о страхе и естественном для каждого человека инстинкте самосохранения. В нем жили только мысли об отце и матери, нетерпеливое стремление разгадать причину их непонятного молчания, желание позвать их и услышать в ответ их голоса. Если в нем оставалась хоть малейшая способность мыслить, то именно благодаря ей он все-таки не закричал. Но не потому, что боялся. Нетвердыми шагами спускаясь по склону холма, он не вставил стрелу в лук. Что бы его ни ждало внизу – стрела ни при чем: с ее помощью ничего не изменишь, ничего не исправишь. Он не прятался в тени. Он ничего не искал, ничего не хотел найти. Ничего и никого, кроме отца и матери.

Невдалеке от одного из розовых кустов Катерины Джимс неожиданно наткнулся на отца. Казалось, Анри спит. Но он был мертв. Он лежал на земле, обратив лицо к небу. На нем играли отблески огня; они то разгорались, то бледнели в такт вспыхивающим или умирающим углям, чем-то напоминая судорожную мелодию беззвучного напева.

Бесшумно, как тень, без стона, без рыданий, Джимс опустился на колени рядом с отцом.

Странно, что именно в этот миг он вновь обрел голос, хотя совсем недавно лишился его при виде зрелища куда менее страшного, чем явление смерти. В голосе молодого человека не было истерики, и сам он не сразу узнал его: ему показалось, что говорит кто-то другой. Джимс произнес имя отца, прекрасно зная, что ответ не слетит с безжизненных губ. Обнимая неподвижное тело, Джимс еще раз позвал отца по имени, и голос его звучал бесстрастно, невозмутимо. Близость смерти усыпляет чувства, целительным бальзамом врачует боль, золотой паутиной призрачных видений притупляет страдания, приносит глубокий покой. И покой этот, подобно смерти смиряющий и укрощающий дух, снизошел на Джимса. Звездный свет заливал убитого; на его белых губах застыла предсмертная судорога, руки со сжатыми кулаками вытянулись вдоль тела, скальпированную голову покрывала кровь. Джимс медленно склонился к отцу. Еще немного – и он снова позовет его. Еще немного – и он зарыдает. Но невидимая, непобедимая, как сама смерть, сила унесла его на крыльях мрака, и в блаженном забытьи он замер возле отца. Вояка ползком подобрался ближе. Постепенно, дюйм за дюймом, он подполз к покойнику и обнюхал его холодеющие руки. Затем облизал лицо Джимса, прижатое к плечу отца, и затих, оглядываясь по сторонам налитыми кровью глазами. Смерть витала в воздухе. Смерть пела в траурном шелесте дубовых листьев. Извивалась в танцующих отсветах пламени. Парила на крыльях ночной птицы, стремящей полет через пожарище. Сам покой, царящий кругом, таил в себе смерть. Наконец, побуждаемый необоримым порывом бросить вызов вездесущему духу смерти, Вояка сел на задние лапы и громко завыл. Но звук, огласивший долину, не был воем Вояки, равно как и голос, позвавший Анри, не был голосом Джимса. То был глас преисподней, заставивший смолкнуть шепот листьев, неземной, леденящий душу вой, отозвавшийся в лесу горестным эхом.

Этот вой вывел Джимса из бездны забытья. Юноша поднял голову, снова увидел труп отца и, шатаясь, встал на ноги. Он начал поиски. Мать он нашел недалеко от места, где лежал отец, под деревьями, возле груды яблок, которые они вместе собирали. Она тоже лежала лицом к небу. То немногое, что осталось от ее дивных волос, разметалось по земле. От ее изумительной красоты не было и следа. Звездный свет, нежно лаская Катерину, поведал сыну о том, как ужасен был конец матери. И здесь, над ее телом, сердце Джимса не выдержало. Вояка преданно охранял хозяина, внимательно прислушиваясь к горю, которое сжимало и жгло его собачью душу. Наступила полная тишина. Медленно текли ночные часы. Догоревшие бревна обрушились и образовали невысокий настил гаснущих углей. Но вот в вершинах Большого леса уныло зашумел ветер. Млечный Путь начал меркнуть. Тучи заволокли небо. Звезды погасли. Сгустилась последняя ночная тьма – предвестница дня, и следом за ней пришел рассвет.

Вокруг Джимса лежали развалины его мира. Неопытный юноша постарел на целую вечность – вечность, пережитую им за одну ночь. Вместе с Воякой он отправился искать Хепсибу Адамса – Вояка шел впереди. Джимс, как полуослепший, полагался скорее на интуицию, чем на зрение. Но от него ничего не укрылось. Он увидел примятую траву, истоптанную мокасинами землю у ручья, томагавк, кем-то потерянный ночью, и на нем английское имя. Дядю он не нашел.

Пасмурным рассветом того же дня, как только среди деревьев захлопали крылья птиц и белки вернулись к прерванным на ночь играм, Джимс пошел в Тонтер-Мэнор.

Он крепко сжимал найденный томагавк, словно тот был наделен жизнью и мог убежать. Этот томагавк зародил в нем страшное подозрение; оно росло и вкупе с другими деталями постепенно превращалось в одно из звеньев целой цепи последовательных соображений; казалось, что это оружие с короткой потертой рукояткой из пекана и притупившимся стальным лезвием было живым существом, способным испытывать боль или поведать доверенную ему тайну. Джимсу не давало покоя вырезанное на томагавке имя; оно говорило о том, что англичане либо сами пришли на их землю со своими индейцами, либо послали одних индейцев. Сбылось предсказание Хепсибы. Англичане. Не французы. Англичане.

И Джимс еще крепче сжал томагавк, словно тот был горлом англичанина.

Но думал он совсем о другом. Мысли Джимса вращались в узком замкнутом круге, бились о его каменные стены, с ужасающей монотонностью твердили о постигшем его горе и, беспрерывно возвращаясь, набатным гулом звенели в голове. Мать мертва… она там… позади… Отец мертв. Обоих убили индейцы… английскими томагавками. Надо предупредить Тонтера.

Все случившееся походило на игру больного воображения, на зловещий кошмар. Вставшее солнце не рассеяло надежды и сомнения, которые, подобно сражающимся друг с другом духам света и тьмы, роились в мозгу Джимса. Красота теплого осеннего дня, сотни птиц, собирающихся в стаи для перелета в южные края, веселая перекличка индюшек, спокойная синева неба усилили это ощущение. Порой Джимс готов был усомниться в том, чтó видел собственными глазами, и поверить, что ничего не случилось.

Через некоторое время здоровое начало его души стало все громче заявлять о себе в перерывах между приливами безумия и рассудительности, истерического надрыва и отрешенного спокойствия. Наконец галлюцинации отступили.

Дойдя до Беличьей скалы, Джимс остановился и обвел взглядом Заповедную долину. Озера приветливо поблескивали на солнце, и долина, расцвеченная осенними красками, еще больше напоминала огромный восточный ковер. Джимс не видел ни дыма, ни других признаков вторжения врагов или их близости. Ветерок донес песнь белок, в небе промелькнули два орла – знакомцы Джимса с детских лет. В голове у него прояснилось, и он почувствовал, что силы постепенно возвращаются к нему. Сказав несколько слов Вояке, Джимс положил руку ему на загривок; пес плотно прижался к колену хозяина и выразительно посмотрел ему в глаза. Вояка решил покамест не подавать голоса, но его взгляд был достаточно красноречив. Человек и собака поняли друг друга. Когда они пошли дальше, глаза Джимса блестели по-иному.

Мысль, которую он до сих пор пытался отогнать, целиком завладела им. Она опалила его неудержимым, яростным пламенем; но пламя это не согревало плоть, не волновало душу. Отражаясь в глазах, оно превращало их в глаза дикаря – жесткие как кремень, лишенные глубины и выражения. Лицо Джимса было бледно, бесстрастно, каждая его линия, каждая черта казались высеченными из камня. Он снова посмотрел на томагавк, и Вояка услышал, как с губ его сорвался стон. Томагавк не без злорадства о многом поведал Джимсу, вернул ему способность здраво смотреть на вещи, заставил вспомнить об осторожности. Джимс не сразу внял голосу рассудка – то, что он оставил позади, сделало заботу о собственной безопасности излишней предосторожностью, но вовсе не потому, что он был так отважен, – нет, просто он стал нечувствителен к страху. Однако чем ближе подходил Джимс к владениям барона, тем громче говорил в нем инстинкт самосохранения. Он не побудил Джимса сойти с открытой тропы или сбавить шаг, но обострил чувства и исподволь подвел к мысли о мщении.

Но для этого было необходимо добраться до Тонтера. В имении барона оставалось несколько мужчин, которые не ушли к Дискау. Джимс вспомнил ружейные выстрелы, и перед его глазами встала отчетливая картина. Убийцы его отца и матери свернули на восток от Заповедной долины, и, предупрежденный огнем Хепсибы, Тонтер встретил их заряженными мушкетами. Джимс верил в Тонтера и не сомневался, что все произошло именно так. Юношу очень тревожила судьба Хепсибы. Сперва он был почти уверен, что томагавки англичан настигли того где-нибудь в лесу, иначе он обязательно пришел бы на ферму ночью, пока они с Воякой оставались со смертью с глазу на глаз. Но когда Джимс поднимался на Тонтер-Хилл, в груди у него теплилась слабая надежда. Ему пришла в голову безумная мысль, что Хепсиба направился к Ришелье, – подав условный знак, он поспешил в Тонтер-Мэнор, рассчитывая найти там своих. Должно быть, отец увидел поданный Хепсибой сигнал, но не поверил и чего-то ждал, а тем временем под покровом ночи смерть подкрадывалась к нему через заливные луга.

Возможно, еще мгновение – и, поднявшись на холм, он увидит Хепсибу… Хепсибу, барона, людей с ружьями…

Вояка и тот, казалось, ожидал того же, что и Джимс, когда, миновав последнюю поляну дубовой рощи, они выбрались на поросший каштанами кряж. С рассвета и до середины утра здесь всегда было много куропаток, и прямо из-под ног Джимса и Вояки, громко хлопая крыльями, в воздух поднялся целый выводок. Обращенный к Ришелье склон холма порос кленами, они по колено усыпали землю опавшими листьями. За кленами виднелся густой бордюр малинового сумаха, бегущая через него тропинка и вершина холма, где Джимс и его родители всегда задерживались, чтобы полюбоваться чудесной землей, подаренной королем Франции своему верному вассалу Тонтеру.

Джимс достиг вершины, и искру окрепшей было надежды поглотила внезапная тьма.

Тонтер-Мэнор больше не существовал.

Тонкий, стелющийся во все стороны туман окутывал равнину. Его невесомая пелена пала на землю, чтобы скрыть от глаз ужас случившегося. Сам по себе он не вызывал отвращения – паутинообразный многоцветный занавес едкого дыма, колеблющийся в лучах солнца; ткань, причудливо и лениво сплетаемая из белесых спиралей, поднимающихся над местами, где еще недавно стояли строения Тонтера и его фермеров. Из многочисленных построек сохранилась только одна. Не было больше господского дома. Не было церкви с амбразурами. Не было домов фермеров за покосами и полями. Сохранилась лишь мельница с большим ветряным колесом на самом верху. Колесо медленно вращалось, издавая жалобные звуки, и их слабые отголоски долетали до Джимса. Больше ничто не нарушало тишину.

Глядя вниз, Джимс видел, как ветер слабо колышет пелену дыма, погребальным саваном лежащую на земле, принявшей смерть. И, впервые за эти страшные часы забыв об отце и матери, он подумал о той, кого знал и любил очень давно. О Туанетте.

Глава X

Долго стоял Джимс в краснолистных зарослях сумаха. Как завороженный смотрел он на сцену разорения и смерти, но трагедия минувшей ночи нанесла ему слишком глубокую рану, чтобы он был способен испытать еще одно потрясение. Чудовищность случившегося поразила молодого человека, но не сковала его рассудок, не лишила способности действовать. Здесь не оставалось места надежде: здравый смысл подтверждал горькую истину, о которой свидетельствовал покров над равниной, и безжалостно рассеивал обманчивые видения, туманившие разум призрачной верой в возможность чуда.

Под пеленой дыма не было заметно признаков жизни, никакого движения, кроме мерного вращения мельничного колеса. Просторное пастбище, спускающееся к реке, опустело. Коровы, лошади, овцы пропали. Всюду, насколько хватало глаз, царило полное запустение. Смерть прошла здесь так же стремительно, как и нагрянула, и никто из врагов не задержался, чтобы упиться торжеством победы.

Как несколько часов назад, стоя на опушке Большого леса, Джимс искал глазами тело, боясь узнать в нем мать, так искал он теперь Туанетту. Только сейчас у него не было ни надежды, ни страха. Их сменила уверенность: Туанетта мертва. Как и у его матери, у нее насильственно отняли жизнь и красоту. Волна ярости захлестнула Джимса, ее кипение было под стать безудержному, неистовому полыханию красок в малиновых шапках окружавших его кустов. Ярость росла в нем с того момента, когда он опустился на колени перед телом отца; на время она растворилась в безмерности горя, когда он отыскал тело матери. На рассвете он закрыл их лица. Теперь он знал, почему его рука так крепко сжимает английский томагавк. Он хотел убивать. И страшное это желание оставляло его совершенно хладнокровным, не побуждало во весь голос бросить вызов противнику или стремглав броситься в неизвестность. Обуявшая его страсть опаляла душу, но не трогала сердца, звала к отмщению не отдельному человеку и даже не группе людей. Джимс не задумывался над сущностью своего порыва, его не интересовало, имел ли он в основе своей некий глубинный смысл или был попросту нелеп. Он перевел взгляд с клубящейся дымом равнины на берегу Ришелье к югу – туда, где сверкали на солнце воды Шамплена, и рука, державшая томагавк, задрожала от только что проснувшейся жажды крови – крови, текущей в жилах народа, который с этого дня и часа Джимс возненавидел всей душой.

Спускаясь в долину, Джимс почти не замечал жалобного скрипа мельничного колеса. Он забыл страх и не считал нужным прятаться – смерть не станет возвращаться туда, где уже произвела столь полное опустошение. Но когда он подошел ближе, мельничное колесо принялось со странной настойчивостью высекать из тишины одну и ту же ноту. Словно зовя кого-то, она поплыла над обезлюдевшим простором – не столько жалоба изголодавшегося по смазке железа и дерева, сколько голос, обращенный к Джимсу. Ему вдруг показалось, что неожиданно для себя самого он не только услышал голос, но и разобрал слова: «Английский звереныш… Английский звереныш…» Слова эти повторялись с разными интервалами, пока не выработался четкий монотонный ритм, нарушаемый лишь редкими порывами ветра, под которыми мельничное колесо начинало вращаться немного быстрее. Как будто кто-то прочитал мысли Джимса. Все правильно. Он и был тем английским зверем, чей приход предсказывала мадам Тонтер. Туанетта не ошиблась. Белокожие дьяволы одной с ним крови, прислав убийц с томагавками, подтвердили ее правоту. И он, точно одинокий призрак, остался здесь, чтобы увидеть дело их рук. Мельничное колесо знало об этом и даже в минуты полного затишья повторяло ему, кто он такой.

С упрямой решимостью вступил Джимс в раскрывшийся перед ним ад; он знал, что должен пройти через него, прежде чем отправиться на юг и в рядах армии Дискау искать отмщения. Теперь Туанетта принадлежала ему одному, как и его мать, и он занялся ее поисками.

Во рву, почти под самым карнизом церкви, Джимс наткнулся на мертвое тело, скрытое высокой травой. Пучок волос на бритой голове обличал в нем воина-могаука. Покойник сжимал в окоченевшей руке такой же томагавк, как у Джимса. Увидев привязанный к поясу воина скальп, Джимс почувствовал тошноту: скальп был снят несколько дней назад с головы совсем маленькой девочки.

Пройдя еще несколько метров, Джимс увидел следы короткого сражения. Старик Жан де Лозон, кюре, полуодетый и согнувшийся пополам, лежал на сломанном кремневом ружье. На лысой голове старика не было ни единого волоска, и поэтому его не изуродовали. Кюре выстрелил из ружья и в тот момент, когда пуля угодила меж его худых лопаток, бежал к церкви, превращенной в крепость. Джимс довольно долго простоял над ним и разглядел эти подробности. Около тяжелой дубовой двери церкви он заметил на земле несколько темных пятен. Там лежали Жюшро и Луи Эбер, оба уже немолодые люди, а немного поодаль от них – их жены. Пятым был Родо, слабоумный парень; он и теперь был очень похож на клоуна, умершего с дурацкой ухмылкой на губах. Все они жили ближе других к церкви. Остальные находились слишком далеко и не сразу отозвались на сигнал тревоги. Но всех постигла одинаковая участь. Одни сами бросились навстречу смерти, другие ждали ее, не сходя с места.

Между группой убитых и горой дымящихся углей – всего, что осталось от господского дома, – на земле одиноко лежало еще одно тело. Джимс медленно побрел к нему. Пропитанный дымом воздух душил его, словно тончайшее полотно, лишенное дыхания жизни. С сердцем, разрывающимся от боли, узнал он в распростертом на траве трупе Тонтера. В отличие от остальных, барон был полностью одет. Без сомнения, он выбежал из дому, захватив оружие, но сейчас его руки сжимали комья земли, в которую вцепились в предсмертной агонии. Из груди Джимса вырвалось рыдание. Он любил Тонтера. Барон был единственным звеном, связывающим юношу с мечтами детских лет, и только благодаря ему он никогда не считал Туанетту окончательно потерянной для себя. И тем не менее до этой минуты Джимс не сознавал, насколько глубока его привязанность к Тонтеру, как необходим он ему. Очистив пальцы барона от земли, Джимс сложил его руки крестом на груди. Ему казалось, что Туанетта стоит подле него; еще мгновение – и голова его закружилась: сила духа отступила перед слабостью плоти. Тонтера он уже не видел. Зато слышал рыдания Туанетты.

Чувства Джимса затуманились, но подсознательно, из последних сил он боролся с новым наваждением: ему чудилось, будто он плывет в пустоте. Вскоре, хотя ему и показалось, что прошло много времени, Джимс снова увидел Тонтера. Сперва очертания барона расплывались у него перед глазами, но постепенно обрели четкость. Джимс поднял томагавк и лук и встал на ноги. Даже тогда, когда рыдания Туанетты звучали совсем рядом, он ни на секунду не переставал слышать голос мельничного колеса. Этот голос звал его, но, прежде чем обернуться, Джимс задержал взгляд на деревянной ноге Тонтера. Она была наполовину обрублена, – очевидно, убийца отличался склонностью к мрачному юмору. Мельничное колесо не преминуло обратить внимание Джимса и на это обстоятельство. «Смотри… смотри… смотри…» – проговорило оно и снова принялось за старое, называя его английским зверем.

Джимс повернулся к мельнице, и неожиданно его охватило смятение. Причину смятения юноши следовало искать не только в несправедливых обвинениях, звенящих в воздухе, но и в том, чтó лежало у его ног и чтó, по его глубокому убеждению, ожидало его у стен дома. От мельницы к месту, где стоял Джимс, потянуло ветром; дым закружился, смешиваясь с пронизанным солнечными лучами туманом, и единственное во всем имении уцелевшее строение приобрело невиданные, фантастические очертания. Сквозь дым Джимс с трудом различал колесо, которое вращалось на самом верху большого каменного сооружения в форме пирамиды. Он молчал, стараясь уловить в сонном покое какой-нибудь другой звук, и мысленно посылал проклятия назойливому колесу. Он хотел сказать, что оно лжет. Хотел нарушить повисшее над равниной беспробудное молчание смерти, крикнув, что не имеет ничего общего с кровожадными дьяволами, пославшими сюда убийц. Доказательства там, в долине, которая наконец оправдала свое название. Его мать. Его отец. Его дядя Хепсиба. Ни душой, ни сердцем они не принадлежали к их роду, и все они пали от их руки. Сам он по чистой случайности остался в живых. Вот его доказательства. Колесо ошибается. Оно лжет!

Джимс снова посмотрел на Тонтера, точно собираясь с силами перед тем, как пройти еще немного и найти Туанетту. Он знал, как это будет. Увидеть труп Туанетты еще страшнее, еще ужаснее, чем труп матери. Джимс заставил себя повернуться к стене дыма. Туанетта мертва! Могли умереть отец, Тонтер, все! Но не эти двое – мать и Туанетта, навеки неразлучные в его душе, животворящий огонь, согревающий его кровь. Как могли они умереть, пока он жив? Джимс медленно пошел к развалинам, но задержался у трупа одной из рабынь – молодой, почти полностью обнаженной женщины, иссиня-черной, за исключением красной от крови головы, с которой сняли скальп. На руках женщины лежал скальпированный младенец. Белые, черные женщины, маленькие дети, очаровательные в своей невинности, – всех их постигла одна судьба.

Джимс обшаривал взглядом землю за трупом негритянки и там, где дым клубился особенно густо, заметил маленькую тонкую фигурку. Внутренний голос подсказывал ему, что это Туанетта. Так могло лежать и тело любой другой девушки, застыв в той же позе, с вытянутой обнаженной рукой, смутно видневшейся под покрывалом клубящегося дыма. Но Джимс знал, что это Туанетта. Перед его глазами вновь поднялся вызывающий дурноту туман, и он протянул руку, чтобы рассеять его. Туанетта… Всего в нескольких шагах от него… Мертва, как и его мать…

Вояка потрусил впереди хозяина, но на полпути до неподвижного тела остановился. Он учуял то, чего Джимс не мог разглядеть сквозь пелену дыма. Собака заметила опасность и хотела предупредить хозяина. В ту же секунду со стороны мельницы раздался выстрел, и руку Джимса пронзила резкая боль. Юноша отпрянул назад и поймал себя на том, что прислушивается к эху, возвращающемуся от поросшего лесом холма, и к голосам снова заговорившего мельничного колеса.

Еще через мгновение Джимс выронил лук и бросился к мельнице. Вояка последовал за хозяином. Когда они добрались до разбитой двери, пес, опередивший человека на длину прыжка, остановился. Джимс шагнул внутрь. Смерть вполне могла бы встретить его уже на пороге, но в сводчатом помещении, куда они вошли, ничто не колыхнулось, не шелохнулось, не раздалось ни единого звука: глубокую тишину нарушили только бешеное биение сердца и дыхание Джимса. Вояка перешагнул порог и стал принюхиваться к затхлому, пропахшему зерном воздуху, затем подошел к узкой лестнице, ведшей в комнату на башне. Всем своим видом пес показывал хозяину, что искать надо наверху. Держа наготове томагавк, Джимс взлетел по лестнице.

Внезапно ворвавшись в помещение, куда дневной свет с трудом пробивался сквозь пыльные стекла трех круглых окон под самой крышей, Джимс, должно быть, представлял собой незабываемое и устрашающее зрелище. Без сомнения, в его облике было что-то дикое. Часть верхней одежды он снял, чтобы прикрыть тела отца и матери, поэтому его руки и плечи были обнажены. Копоть, дым, засохшая земля до неузнаваемости изменили его лицо. Казалось, оно специально раскрашено для убийства, а горящие зеленым огнем глаза жадно ищут врага. Из раненой руки на дубовые доски пола капала кровь. Джимс напоминал чудовище Франкенштейна, готовое совершить убийство: растрепанные волосы и ярость скрывали его юность, а поднятый томагавк и поза, говорившая о нетерпении броситься на жертву, вызывали ужас и содрогание.

Если бы этот томагавк обнаружил цель, то ею стала бы Туанетта. Она встретила Джимса, глядя на него в упор и держа в руках мушкет, из которого стреляла через щель в стене, словно еще надеялась с его помощью защитить себя. В глазах Туанетты светилось безумие. Темные распущенные волосы усиливали ее бледность. Тем не менее она ожидала свою смерть, выпрямившись во весь рост, и отнюдь не была похожа на человека, не помнящего себя от страха. Ее поддерживала непобедимая сила: в хрупком теле Туанетты обитала душа самого Тонтера, вселив в дочь не только бесстрашие перед лицом смерти, но и презрение к ней. Однако никакое мужество не смогло скрыть ее страдание. Промчавшаяся мимо смерть чудом не задела ее; и теперь, стоя в башне на мельнице, Туанетта испытывала душевную боль, сравнимую лишь с крестными муками.

Ожидая увидеть дикаря, она узнала Джимса. Мушкет с глухим стуком упал на пол, и Туанетта попятилась от того, чье появление вызвало у нее гораздо больший ужас, чем близость могаука. Она отступала до тех пор, пока не прижалась к груде мешков с зерном и не оказалась в положении человека, в буквальном смысле слова припертого к стене. Джимс увидел Туанетту, и клич мести, готовый сорваться с его губ, вылился в судорожный, похожий на рыдание вздох. Он произнес ее имя. Туанетта не ответила и еще плотнее прижалась к мешкам с зерном. Вояка направился к ней, стуча когтями по полу. Даже не взглянув на собаку, Туанетта не отрываясь смотрела на Джимса, и в неверном свете сумерек ее глаза горели ярким огнем. Теплый язык собаки коснулся пальцев девушки, и она резко отдернула руку. За спиной Туанетты громоздились смутные очертания стены из мешков с зерном, и, казалось, она стала выше ростом.

– Английское… чудовище!

Теперь уже не мельничное колесо, а голос Туанетты произнес эти слова – голос, полный того же безумия и ненависти, что сверкали в ее глазах.

Туанетта порывисто подняла с пола мушкет и ударила им Джимса. Если бы мушкет был заряжен, она убила бы своего врага. Туанетта наносила удар за ударом, но молодой человек не чувствовал их. Обрывочные слова, которые вырывались у выбившейся из сил девушки, – вот все, что он слышал, чувствовал, сознавал. Он пришел вместе с преданными англичанам индейцами, чтобы уничтожить ее близких! Он и его мать подготовили это нападение, поэтому они и остались в живых, тогда как все, кто был ей дорог, мертвы! Ствол мушкета ударил Джимса по глазам. Опустился на раненую руку. Оставил рубцы на теле. Рыдая, Туанетта повторяла, что хочет убить его, в исступлении взывала к Небесам, моля послать ей силы. Джимс стоял перед ней неподвижно, как каменное изваяние. Английское чудовище… убийца ее близких… дьявол, более жестокий и кровожадный, чем раскрашенные дикари…

Туанетта продолжала наносить Джимсу удар за ударом, пока окончательно не выбилась из сил и не выронила тяжелый мушкет из рук. Тогда она ухватилась за томагавк Джимса, и юноша разжал пальцы на деревянной рукоятке. С торжествующим криком Туанетта вырвала томагавк и подняла его над головой, но, не успев нанести роковой удар, как подкошенная рухнула на пол. Но и тогда ее бесчувственные губы продолжали шептать слова обвинения.

Джимс опустился на колени рядом с Туанеттой и здоровой рукой поддержал ее голову. Мгновение она почти касалась его груди. Глаза Туанетты были закрыты, губы не шевелились. И Джимс, полуживой от ударов, вспомнил Бога своей матери и, с трудом выговаривая слова, вознес ему благодарственную молитву за избавление Туанетты.

Закончив молитву, он наклонился и поцеловал губы, призывавшие на его голову все кары небесные.

Глава XI

Очнувшись от забытья, на время смягчившего муки души и тела, Туанетта увидела, что рядом никого нет. Ей казалось, что она пробуждается ото сна в привычном полумраке своей спальни. Сознание медленно возвращалось к девушке, и вдруг словно вспышка молнии озарила ей страшную истину.

Она села, думая увидеть Джимса. Но Джимса не было, да и сама она находилась совсем не там, где упала к ногам своего врага. Во время ее обморока Джимс аккуратно сложил пустые мешки и, устроив из них более или менее удобное ложе, перенес на него Туанетту. Она посмотрела на пол и, увидев мушкет и пятно крови, задрожала. Она пыталась убить его, а он ушел, оставив ее в живых!

Как незадолго перед тем Джимс, Туанетта почувствовала себя опустошенной. Частица ее души погрузилась в море тьмы, захлестнувшей все ее существо, и она поднялась на ноги, объятая невозмутимым покоем, словно комната, где она находилась, – пыльная, затянутая паутиной, заваленная мешками спелого зерна – превратилась в монастырскую келью. Страсти улеглись. Если бы мысль могла убивать, Туанетта по-прежнему не задумываясь излила бы на Джимса свою месть, но ни за что на свете не прикоснулась бы снова к лежащему на полу мушкету.

Она подошла к лестнице и заглянула вниз. Сын англичанки не оставил после себя никакого знака, кроме кровавого следа, спускавшегося по ступеням и ведущего за порог мельницы. Злобное торжество проснулось в Туанетте при мысли о том, что благодаря ей Булэнов едва не коснулась та же смерть, на которую они и их соплеменники обрекли ее близких. Но это чувство быстро прошло. Как зачарованная смотрела она на капли крови, горящие на солнце. Джимс Булэн – там, во дворе, с ее мертвыми близкими! Мальчик, против которого мать настраивала ее с самого детства… мужчина, превратившийся в английское чудовище! Изо всех сил старалась она вернуть себе способность ненавидеть, жажду убивать, но усилия ее ни к чему не привели. Она шла по кровавому следу, ничего не слыша, кроме шума мельничного колеса. Внизу была пустота, вокруг – опустошение; само солнце, казалось, утратило свое тепло.

У порога Туанетта остановилась, – куда ни глянь, в воздухе висел волокнистый, неподвижный дым. Вдали сквозь дымную завесу над догорающими развалинами она с трудом различила какую-то фигуру, причудливо согнувшуюся под тяжестью ноши. Это было нечто бесформенное, искаженное солнечными бликами и хлопьями дыма, пляшущими перед глазами Туанетты, но живое, поскольку медленно удалялось от нее. За этим странным предметом двигалось что-то низкое и вытянутое. Туанетта догадалась, что это Джимс и его собака.

Она наблюдала за ними, пока те не скрылись из виду, и, подождав несколько минут, медленно пошла в том же направлении.

Должно быть, Джимс видел ее, потому что вернулся, а за ним по пятам, словно оборотень, все так же плелась собака. Он где-то нашел куртку и уже меньше походил на дикаря, хотя лицо его было по-прежнему в копоти, земле и кровоточило в тех местах, куда пришлись удары мушкета Туанетты; оно хранило то же бесстрастное выражение, что и на мельнице. То было лицо индейца, смягченное безмятежным покоем. Когда, тяжело дыша, он остановился перед ней, она попыталась заговорить. У Туанетты еще оставался запас обвинений и немного свирепости, но это не придало ей сил нарушить молчание. Джимс пристально смотрел на девушку, и глаза его уже не казались глазами убийцы, – напротив, в них застыла холодная, мучительная жалость. У Туанетты закружилась голова, и она слегка покачнулась. Но Джимс не протянул руку, чтобы поддержать ее. Он уже не был юношей. Не был и мальчиком, ненавидеть которого ее учила мать. Не был даже Джимсом Булэном.

Но голос его остался прежним.

– Мне очень жаль, Туанетта.

Джимс почти бессознательно произнес эти слова. Они вернулись из далекого прошлого, словно оживший призрак, память о котором и он, и она давно изгнали из сердца.

– Что ты здесь делаешь? – повелительным тоном спросила Туанетта.

Этот вопрос она могла бы задать и в те давние годы, когда он осмеливался приходить в Тонтер-Мэнор со своими глупыми подарками. Почему он здесь? Джимс повернулся в ту сторону, откуда пришел, и протянул руку – но не затем, чтобы Туанетта взяла ее в свои; его жест заменял слова. Она все поняла. Слезы? Едва ли. Оба были еще слишком оглушены пережитым потрясением. Неожиданный порыв ветра разметал волосы Туанетты по кружевной накидке из черного шелка. Она повиновалась Джимсу, слегка вскинув подбородок, – горе не укротило гордости, которая горела в ее глазах, сквозила в складке губ. Туанетта знала, чтó ей предстоит. Как бескрылый ангел, явившийся на землю, чтобы взглянуть на умершего, приближалась она к подготовленному Джимсом месту.

Джимс уже вырыл могилу. Она была неглубокой, и устилавшая ее трава делала ее не такой страшной. Лежа в могиле, Тонтер не выглядел несчастным. Трава прикрывала его голову, и Туанетта не увидела, что отца скальпировали. Она опустилась на колени и стала молиться. Джимс отошел в сторону; он понимал, что преклонить колени рядом с Туанеттой, когда его лицо и тело носят следы ее ненависти, было бы святотатством.

Мельничное колесо не унималось. Оно продолжало завывать и вскрикивать, хотя уже должно было бы многое понять; и вдруг Джимсу пришло в голову, что при жизни Тонтера все обстояло иначе. Должно быть, на крыше мельницы поселился сам дьявол!

Джимс терпеливо ждал, обводя взглядом размытый дымом горизонт. Смерть ушла, но она могла снова вернуться по ею же проторенной скорбной тропе. Джимс подумал об этом, оборачиваясь к склоненной над телом отца Туанетте. Казалось, прошло очень много времени, прежде чем девушка поднялась с колен. Она не плакала. Глаза, как синие звезды, мерцали на ее мраморно-белом лице. В потоке солнечного света волосы излучали неземное сияние. Красота Туанетты ослепила Джимса. И наоборот: устрашающий вид молодого человека испугал Туанетту; и когда Джимс снял с себя куртку, позаимствованную у одного из убитых, и накрыл ею труп Тонтера, у нее вырвался возглас протеста. Но она не проронила ни слова, только мельничное колесо продолжало нарушать тишину своими отравленными злобой стенаниями. Первые комья земли упали на тело барона. Туанетта не мигая смотрела в небо и, когда Джимс закончил свое скорбное занятие, вместе с ним вернулась к мельнице. Она наблюдала, как он идет за луком; поднимая его, Джимс разглядел, что принял за тело Туанетты труп жены Питера-младшего.

Джимс вернулся и во второй раз заговорил с Туанеттой. Его губы, разбитые стволом мушкета, распухли, рубец на лбу потемнел и налился кровью. Тряпка, которой он перевязал раненую руку, покраснела. Глаза болели.

– Я должен увести тебя отсюда, – сказал он. – У нас нет времени, чтобы позаботиться об остальных. Если они вернутся…

– Тебя они не тронут, – возразила она.

Джимс не ответил, а только посмотрел вдаль, за Ришелье, и в сторону Шамплена, где стояла армия Дискау.

– Не тронут ни твоего отца, ни мать и ничего, что принадлежит Булэнам. Напротив: они наградят их за помощь в убийствах и разбое. Разве не так?

И снова Джимс ничего не ответил. Он внимательно прислушивался, не донесется ли издалека какой-нибудь звук.

Голос Туанетты звучал ровно, спокойно; ее не волновали последствия наказания, которому она подвергла Джимса, не трогал вид кровавых рубцов и ссадин, нанесенных ее рукой. Все это ничто в сравнении с тем, что выпало на долю ее близких, и только из-за ее досадной слабости и недостатка сноровки он избежал их участи. По лицу, по глазам Джимса Туанетта видела, что ему становится все хуже; но жалости не было в ее сердце, равно как и желания жить. Она знала, куда он поведет ее. В свой дом – который убийцы обошли стороной. К своей матери – ласковой красивой женщине, которой ее отец так беспредельно верил. К Анри Булэну – предателю, ради жены-англичанки поступившемуся честью. В Заповедной долине, за холмом, принадлежавшим ее отцу, ее ждали безопасность и милостивый прием у врагов ее страны.

Уста Туанетты нашли способ еще глубже ранить Джимса.

– Отец и мать заждались тебя, – проговорила она. – Ступай к ним, а меня оставь здесь. Уж лучше я дождусь возвращения твоих друзей-индейцев. Я нисколько не жалею, что пыталась убить тебя.

Джимс отошел от Туанетты туда, где лежали Эбер, Жюршо и бесхитростный Родо. На этот раз он взял куртку слабоумного парня – отличную куртку, сшитую матерью несчастного. Мальчик любил птиц и цветы, и к лацкану его куртки был прикреплен увядший цветок герани. Джимс отцепил его и вложил в ладонь убитого.

Затем он подошел к Туанетте и сказал:

– Нам пора идти. – И, немного помолчав, добавил: – Извини, но прежде мне надо сходить к отцу и матери.

Спотыкаясь от слабости, покидал Джимс дымящиеся развалины, и Тонтер-Хилл то поднимался, то опускался перед его глазами. Голова молодого человека раскалывалась от боли, и, следуя за ним, Туанетта могла видеть последствия ударов, которые, не встречая сопротивления, она наносила ему железным дулом мушкета. И все же она шла за Джимсом, шла из клубов дыма на чистый воздух лугов и дальше по протоптанной дорожке, ведущей к старой индейской тропе и дому Катерины Булэн. Туанетта шла, словно ее вели на цепи, тяжесть которой она вскоре перестала ощущать, и, когда Джимс споткнулся и чуть не упал, она слабо вскрикнула. Лес сомкнулся за Джимсом и Туанеттой. Вокруг них еще более радостно, чем утром, природа наслаждалась теплом и золотисто-багряным буйством алгонкинского бабьего лета, которое предшествует лютым морозам, когда лопаются перезревшие плоды каштанов. Мирный покой осеннего дня, напоенного ароматами плодоносной земли, лазурное небо, звенящее приглушенными птичьими голосами, временами рассеивали горечь Туанетты, испытываемую ею к человеку, шагающему впереди, как ни старалась она сохранить ее. В такие минуты дух отца снова был рядом с ней. Эту тропу, бегущую через холм к вырубке в Заповедной долине, он любил больше других, и на земле, утрамбованной копытами его коня, виднелись такие четкие, свежие следы, будто он проезжал здесь какой-нибудь час назад. Возле Беличьей скалы барон всегда останавливался полюбоваться величием долины. Здесь же, на месте, вытоптанном его лошадью, остановились и Джимс с Туанеттой.

– Они там, внизу, – сказал Джимс и показал на долину, обращаясь скорее к Вояке, чем к Туанетте; вытащив из-за пояса томагавк, он понес его в руке.

Они пересекли поляну, где Джимс мальчиком убил индюка – Поля Таша, и миновали выстроенную феями ограду из кустов. Когда Джимс и Туанетта вступили в величавый покой Большого леса, Вояка, ковылявший между ними, поравнялся с девушкой и ткнулся носом в ее руку. На этот раз она не отдернула ее. Они выбрались на склон, и Джимс забыл, что он не один. Он устремился вниз, как высокий стройный призрак… Туанетта застыла на месте, глядя широко раскрытыми глазами туда, где должен был стоять его дом, и с уст ее наконец сорвались рыдания.

Джимс не услышал их. Он ничего не видел, кроме купы розовых кустов, под которыми лежала его мать. Сперва он пошел к ней, не замечая ни солнца, ни продолжающих дымиться развалин. В его душе вновь затеплилась искра безумной надежды. Но Катерина была мертва. Теперь Джимс смотрел на нее более зоркими глазами, хоть и чувствовал дурноту от ран. Некоторое время он тихо стоял на коленях рядом с матерью. Затем нежно коснулся ее лица рукой и пошел к отцу. Вояка труси́л за ним. На поле оставалась лопата Анри; они нашли ее и, взяв с собой, вернулись обратно. Джимс решил выкопать могилу под большим деревом – любимым деревом матери.

Когда он вернулся, его мать была не одна. С ней была Туанетта; она сидела на земле и держала голову англичанки на коленях. Сжимая в руках холодное лицо женщины, которую она тщетно старалась возненавидеть, Туанетта смотрела на Джимса с такой болью, такой мукой и сочувствием, словно ждала, чтобы он в наказание ударил ее. Затем она склонила голову над матерью Джимса и покрыла смерть сверкающей пеленой своих волос.

Под высоким развесистым деревом Джимс начал рыть могилу.

Глава XII

Джимс и Туанетта покинули долину далеко за полдень, в тихий, навевающий сон час, когда солнце готовилось уйти на ранний отдых, оставив за собой яркое зарево заката, подобное причудливым переливам расплавленного стекла.

Они шли, взявшись за руки, как молодые бог и богиня, готовые противопоставить превратностям жестокого мира силу, закаленную в огне испытаний. Слабость и головокружение Джимса прошли. Его раненой руки ласково касались пальцы, такие же нежные, как пальцы его матери. Горячие слезы, капавшие из-под темных ресниц Туанетты, омыли его ссадины и уняли боль. Слова, сказанные голосом, какого он никогда раньше не слышал, и молящие о прощении за многие годы обид и непонимания, вселили в его сердце безмятежный покой. Туанетта пробудила в его истерзанной душе мужество и решимость. Опаленный горем, хотя и не большим, чем горе Туанетты, Джимс снова увидел образы, когда-то являвшиеся ему в мечтах.

Туанетта вновь превратилась в девочку, которой она была, когда мечты эти только зарождались. Джимс без труда мог бы вообразить, что рядом с ним идет прежняя Туанетта с фермы Люссана, с той лишь разницей, что, в испачканном, изодранном платье, с прямыми, схваченными лентой волосами вместо шелковистых локонов, она, разумеется, не претендовала на былую неотразимость. За время, проведенное Туанеттой под большим деревом возле матери Джимса, в ней произошла разительная перемена: она утратила бóльшую часть своей силы и мужества, но прежде всего – годами копившуюся гордыню, порожденную порочным воспитанием. Если пережитое горе преобразило Джимса, то и Туанетту оно превратило в ту девочку, которую так мечтала увидеть в своем доме Катерина.

Рядом с Джимсом Туанетта вовсе не казалась высокой. Она уже не была так бесстрастно-холодна, бледна и готова протянуть руки навстречу смерти, случись той оказаться рядом. Ее глаза не были глазами прежней Туанетты – они потемнели от горя, и в их бездонных глубинах застыли мука и безысходное страдание. Но было в них и другое. Туанетта снова видела бесконечные стены леса, пустынность окружающего мира, собственную беспомощность и силу того, кто шел рядом с ней. Испитая ею чаша ужаса обратила ее в камень, как Ниобею, но теперь она вновь чувствовала тепло живой плоти, ее хрупкость и слабость, вновь ощущала трепет жизни и страстное желание жить. Туанетта посмотрела на Джимса. Давно, давно, еще ребенком, она могла бы, совсем как сейчас, позволить ему завести себя вглубь леса, где он ничего не боялся и где таинственные тени и загадочные звуки заставляли ее сердце замирать от страха. Пальцы Туанетты крепко сжали пальцы Джимса.

Молодые люди миновали сад Катерины, где ее любимые цветы кивали полными созревших семян головками; прошли краем турнепсового поля, где созревшие плоды ждали, когда звонкий морозец придаст их мякоти хрупкость и аромат; пересекли новую вырубку, где груда выкорчеванных пней с причудливо извивающимися корнями ждала зимы, чтобы принести свет и тепло в дом Булэнов. На участке с разбросанными кругом комьями свежей земли валялись орудия, которыми пользовались накануне: топоры, лопаты, пекановые колья и большая двухлопастная мотыга, сработанная Хепсибой в кузнице Тонтера. На пне, до половины вырытом из земли, лежала одна из трубок Хепсибы, которую он смастерил из части кукурузного початка, приспособив для черенка полый тростник. Испуганно глядя на людей, рядом с пнем, под которым некогда находилось его жилище, сидел суслик.

Джимс остановился и, оглядевшись по сторонам, по привычке чуть не позвал Хепсибу. Сколько раз он слышал, как эхо возвращало его крик из леса, из низины и как отвечает ему голос дяди. Но царившая кругом непривычная тишина удержала Джимса и по-дружески шепнула, что сейчас на нем лежит священный долг. Джимс перевел глаза на очаровательную головку рядом со своим плечом. Туанетта встретила его взгляд. В ее глазах светилась нежность, какой в них не было даже у могилы матери Джимса.

– Скорее всего, они схватили моего дядю, – сказал Джимс, стараясь говорить твердо и глядя поверх деревьев Заповедной долины. – Он зажег огонь, чтобы подать нам сигнал, и они убили его. Я бы нашел его, но тебя нельзя оставлять одну.

– Тогда пойдем вместе, – предложила Туанетта.

Но Джимс повернул на запад. Он ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на родные места, ничем не выдал чувств, щемивших его грудь. В кленовой роще, где под деревьями еще стояли тополевые корытца для сбора сока, под ногами весело шуршали опавшие листья. Их шум не беспокоил Джимса. Он разговаривал с Туанеттой, словно та по-прежнему была ребенком, а он уже стал взрослым мужчиной и растолковывал ей что-то новое и не совсем понятное. Джимс сообщил ей, как в то самое время, когда он возвращался с фермы Люссана, нагрянули дикари, и объяснил, почему он пришел к выводу, что индейцы ушли в сильной спешке. Если бы их не вынудили обстоятельства, они прихватили бы с собой многое из того, чего не тронули, – например, собранный урожай зерна и фруктов. Джимс думал, что численность их примерно такова, как предполагала Туанетта: из окна своей спальни она видела сотни дикарей. Кроме того, он был уверен, что индейцы не пошли дальше к Ришелье, а вернулись через Заповедную долину в земли могауков. Чтобы избежать встречи с индейцами, отставшими от отряда, надо свернуть с тропы на запад, затем снова на восток, к ферме Люссана. Джимс успокоил Туанетту, сказав, что не стоит бояться громкого шороха опавших листьев. Скоро они ступят на хорошо ему знакомые потаенные тропинки, под защиту непроходимых болот и леса, такого густого, что в нем уже темно, хотя на западе еще вовсю светит солнце. Через день или два он в целости и сохранности доставит ее в соседние владения, откуда ее переправят к родным в Квебек, а сам присоединится к армии Дискау и будет сражаться против англичан. Джимс объявил о своем решении спокойно, без тени хвастовства, словно ничего другого ему не оставалось, и Туанетта знала об этом так же хорошо, как и он сам. Теперь же самое главное – добраться до фермы Люссана. Индейцы к ней не приблизятся, – по их поверьям, во всех заброшенных местах обитают призраки и злые духи. Если дикари случайно и набредут на ферму, то постараются скорее убраться оттуда. Говоря обо всем этом, Джимс с трудом сдерживался, чтобы не задать несколько вопросов Туанетте. Каким образом она оказалась совершенно невредимой под крышей мельницы? Где ее мать?.. Но он плотно сжал губы, зная, что прежде всего должен хоть немного залечить ее раны, если это вообще возможно.

Начался Большой лес, и их со всех сторон обступили еще более гнетущая тишина, более глубокий мрак, угрожающий и таинственный. Солнце скрылось. Под ногами лежала не гладкая тропа, а рыхлая, неровная почва; она как губка впитывала звуки шагов. Было уже совсем темно, и Джимс по-прежнему держал Туанетту за руку.

Во мраке прозвучал шепот девушки:

– У тебя болит рука, Джимс?

– Нет. Я совсем забыл о ней.

– А лицо – там, где я тебя ударила?

– Об этом я тоже забыл.

Что-то слегка коснулось плеча Джимса, но из-за темноты он не мог определить, что именно. Но что бы то ни было – упавший лист, покачнувшаяся ветка, даже сама тень, – едва ощутимое прикосновение наполнило юношу странным блаженством.

Если бы рядом шла мать – и для нее, как и для Туанетты, он был бы единственной защитой и опорой, – Джимс испытал бы то же чувство. Под обломками уничтоженного бичом ненависти мира уцелела только одна душа, чтобы он заботился о ней и сражался за нее.

В течение следующего часа Вояка дважды становился в стойку и рычал, предупреждая об опасности. Джимс напрягал зрение и слух и всякий раз, останавливаясь и вслушиваясь в молчание леса, чувствовал легкое прикосновение к своему плечу.

Случайно они наткнулись на оленью тропу и, следуя по ней, вышли на равнину между двумя грядами холмов. Два года назад здесь пронесся опустошительный пожар, и они шли через молодую поросль кустов и деревьев, едва достигавших головы. Яркие звезды светили им с неба. Слабым сиянием они отражались в гладких волосах Туанетты, освещали лицо Джимса и раны, нанесенные ее рукой. Взойдя на вершину северного холма, все трое остановились, чтобы немного передохнуть.

Хозяин и собака превратились в зрение и слух. Джимс напряженно вглядывался в объятую сном безбрежность лежащей внизу пустыни. Он ловил все движения, все звуки: направление ветра, изменчивую игру теней, бесшумные взмахи крыльев совы над головой. Только теперь он узнал, что прикасалось во тьме к его плечу: легко, как пушинка, его коснулась щека Туанетты. Джимс почувствовал, что девушка дрожит. Она подняла на него глаза, и они задержались на рубце, оставленном дулом мушкета, – красной полосе, пересекающей лоб.

Наконец молодые люди вышли на заброшенную дорогу длиной в полмили, которая заканчивалась у фермы Люссана. Казалось, звезды стали больше и ярче. Они освещали ту самую дорогу, где несколько лет назад Джимс наблюдал за прибытием на распродажу к Люссану Тонтера, Поля Таша и гордой маленькой принцессы. Теперь эта принцесса устало брела рядом с ним. В лунном свете она выглядела бледной и хрупкой; силы ее были на исходе. Платье изодралось о сучья валежника и кусты вереска, тонкие подошвы туфель стерлись. Подойдя к старому дереву, из кроны которого Джимс украдкой наблюдал за блестящей кавалькадой, он не удержался и рассказал об этом Туанетте, о чем сразу же пожалел: ему ответили рыдания. Туанетта справилась с волнением, но, когда они вышли на поляну и увидели развалины старого дома, ей стоило немалого труда снова не заплакать. Оба так измучились душой и телом, что мечтали только об одном: поскорее добраться до цели путешествия и дать наконец отдых обессилевшей плоти. Их приход на ферму напоминал возвращение к давно забытому родному очагу. Здесь все было полно воспоминаний о надежде, торжестве, горечи, и даже в теперешнем запустении места эти обретали для Джимса и Туанетты неотразимую притягательную силу. Губы Туанетты едва заметно улыбались, будто в дверях дома она видела мадам Люссан, чей громкий голос, перекрывая голоса мужчин и женщин, заглушал веселые приветствия ее отца друзьям и соседям, неумолчный цокот копыт лошади и возгласы аукциониста. Будто все это она видела и слышала только вчера; а сейчас здесь все погружено в сон: одиноко стоит темный, безжизненный призрак дома, в высокой траве стрекочут кузнечики да густая чащоба покрывает некогда ухоженные лужайки.

Джимс и Туанетта снова были детьми и видели призраков, как только дети видят их: широко раскрыв глаза и поначалу дрожа от страха, но постепенно успокаиваясь и обретая утешение в близости вчерашнего дня своей жизни. Казалось, и звезды, и сверчки, и трава, и ветер прислушиваются к их осторожным шагам и незримо следуют за ними. Впереди бежал кролик. С крыши дома взлетела сова. Летучая мышь выписывала у них перед глазами спирали и зигзаги; колючки цеплялись за обувь и платье. Но пришельцы чувствовали себя в безопасности. Приятное тепло проникло им в кровь, напряженные нервы расслабились, глаза и мозг ощутили покой. Они нашли приют… покой… мир. Подходя к дому, оба без слов понимали это. Дверь была распахнута. Лунный свет, подобно золотистому сиянию свечей, заливал пол. Джимс и Туанетта молча остановились, словно прислушиваясь, не разбудил ли их приход спящих в доме. Гостей весело приветствовал сверчок, поющий в звездном луче. Они вступили в пустоту, в призрачное пространство, но оно не таило в себе смерти, не внушало страха.

Молодые люди стояли немного поодаль друг от друга, и Туанетта была похожа на сломанный, готовый упасть цветок.

– Подожди меня здесь, – сказал Джимс. – Я схожу за травой.

Один из фермеров Тонтера скосил траву на заброшенном лугу Люссана. Накануне Джимс заметил стог и, сбегав к нему, вернулся с целой охапкой сена. В углу комнаты он устроил из сена постель, и Туанетта буквально упала на нее. Джимс укрыл девушку отцовской курткой, которую захватил в долине, и вышел во двор – нести ночной дозор вместе с Воякой.

Джимс слышал, как зарыдала Туанетта; слезы, неся с собой утешение, наконец пришли к ней. Он и сам проглотил подступивший к горлу комок, поборол жжение в глазах, когда проснувшийся в нем мальчик с тоской позвал мать. Как хотелось ему облегчить горе в слезах! Но мужчина одержал в нем верх. Не подавая вида, что он тоже устал, Вояка, не смыкая глаз, вместе с хозяином нес ночную вахту.

Через некоторое время в старом доме все стихло, и Джимс понял, что Туанетта заснула. Он осторожно вошел в комнату и поправил на спящей куртку. Прелестное лицо девушки было бледно, на ресницах и на щеках блестели слезы. Пальцы Джимса нежно коснулись шелковистых волос Туанетты и смахнули с ее лба приставшую травинку. Губы его бессознательно шевелились. Казалось, в комнате повеяло надеждой, верой, молитвой. Джимс поднес к губам мягкую косу девушки и вернулся во двор, унося в потаенных глубинах души рядом со скорбью чувство, близкое к блаженству.

Джимс сел на землю спиной к дому и положил рядом с собой лук, колчан со стрелами и томагавк. Тишина казалась живым существом, которое в торжественные часы созерцания глушило любой звук, и вскоре Джимс на себе ощутил ее воздействие. Медленно и неодолимо она пробуждала в нем желание закрыть глаза и уснуть. Чтобы прогнать сон, он поднялся на ноги. Вояка щелкнул зубами и его глаза зажглись огнем – в отличие от хозяина, он вовсе не хотел спать.

Час шел за часом, а человек и собака по-прежнему несли дозор, не оставляя без внимания малейшего движения теней. Они медленно обошли поляну, производя так же мало шума, как крылья совы, которая время от времени пролетала над ними; внимательно осмотрели луг Люссана. Несколько раз Джимс забирался на высокое дерево, проверить, не зажжен ли где-нибудь костер. В промежутках между обходами он возвращался в дом взглянуть на Туанетту. Уже после полуночи он снова уселся у порога, и вскоре ему почудилось, что звезды подсмеиваются над ним, становясь все больше и больше, словно вышли победительницами из игры, в которую вовлекли и его. Они закрыли ему глаза. Вояка положил тяжелую голову на вытянутые лапы и глубоко вздохнул. Минутное оцепенение – и сон. Даже летучая мышь и та устала и отправилась в свое убежище в хлеву. Звезды померкли, и мир погрузился в непроницаемый мрак. Порой в темноте раздавался писк – это припозднившаяся с охотой сова камнем падала на кролика. Вояка слышал их возню и поскуливал. Но Джимс не просыпался.

Он снова дома, в долине. Сияет солнце, вокруг гнутся под тяжестью плодов ветви яблони, и рядом сидит мать. Они отдыхают под деревом после сбора яблок для сидра, а тем временем отец спускается по склону с возом, доверху груженным фруктами. До Джимса доносится скрип колес. Около дома дядя Хепсиба мастерит пресс для сидра. Голова матери касается плеча Джимса, и он чувствует на лице ее мягкие волосы. Вот они весело смеются над бурундуком, который пришел посмотреть на них: щеки зверька раздулись от зерна и он очень похож на больного свинкой. Внезапно черная туча закрывает солнце, все погружается во тьму, и Джимсу кажется, что он защищает мать от неведомой силы, которая пытается вырвать ее у него из рук. Тьма рассеивается так же внезапно, как и наступила. Но странно – позы отца и дяди Хепсибы не изменились: один застыл на полпути к дому, другой замер над подъемным воротом пресса… Любопытный бурундук не сдвинулся с места, и рот его все так же набит зерном.

Джимс с усилием очнулся ото сна. У ног он увидел Вояку, за ним кусты вереска, высокую траву, заросшую поляну и на ней – ни яблонь, ни своего дома, ни Хепсибы, мастерившего пресс. Бывшая ферма Люссана. Уже наступил день. Вставало солнце. Все это промелькнуло перед Джимсом в первые же секунды после пробуждения, и только потом он почувствовал, что к нему кто-то прижался, и ощутил щекой мягкие волосы матери. Но это была не мать, а Туанетта. Наверное, она пришла еще до рассвета. Ее голова лежала на плече Джимса, и его руки обнимали девушку, как только что обнимали мать. Движение Джимса не разбудило Туанетту, но теперь от легкого напряжения рук юноши ее ресницы слегка дрогнули и с губ слетел глубокий вздох. Джимс поцеловал бледное лицо Туанетты, и она открыла глаза. Он поцеловал ее еще раз, и, казалось, этот поцелуй привел ее в такое же волнение, как и его самого.

Туанетта выпрямилась и, сев рядом с Джимсом, посмотрела на встающее над лесом солнце.

Она дрожала от холода. Каждый куст, каждая тропинка на поляне сверкали инеем. Куртка, которую Туанетта захватила с собой из дому, соскользнула с ее плеч, и Джимс снова накинул ее на девушку. Они встали, и силы вернулись в их одеревеневшие члены. Издалека доносилась трескотня хвастливой голубой сойки. На лугу собирались коровы. Дятел долбил трухлявый пень, извлекая из него звуки, похожие на стук молотка. Каждый звук разносился очень далеко в повисшем между небом и землей серебристом тумане, пронизанном лучами солнца.

Отныне Джимс и Туанетта принадлежали друг другу, и истину эту они приняли без усилия и смущения. Туанетта нисколько не стыдилась ни того, что вышла к Джимсу, ни того, что этим поступком обнаружила тайну, которую все эти годы гордыня и ложное предубеждение заставляли ее скрывать от него в своем сердце. Ее глаза излучали свет, и, казалось, он лился из бездонных глубин страдания и горя. Туанетта хотела, чтобы Джимс знал, что от ее нелепой гордости не осталось и следа и она безмерно рада, что именно он находится сейчас рядом с ней. Каждый из них с таким достоинством принял новую для себя роль: он – победителя, она – побежденной, – словно оба были гораздо старше своих лет. Туанетта ничуть не изменилась, разве что в глазах ее появилось то, чего раньше не было, – нежность. Иное дело Джимс. Рядом с Туанеттой он чувствовал себя выше ростом, и душу его переполняло неведомое прежде торжество – торжество победителя. Мир стал иным. Джимс стоял на пороге поразительных открытий. Ради них стоило жить, сражаться и побеждать. И пусть их скрывал покров тайны – от этого они не становились менее реальными. Сердце Джимса радостно билось, и в каждом его ударе звучали уверенность и несокрушимая сила. Вчерашний день, омраченный страданиями, мучениями и болью, отошел в далекое прошлое, и день сегодняшний – день, соединивший его с Туанеттой, – стал потрясающим живым настоящим. Пальцы Туанетты коснулись плеча Джимса, и оба посмотрели на восток – на Ришелье и земли на противоположном берегу реки.

С той минуты, как Джимс и Туанетта проснулись, Вояка, точно вырезанный из дерева, застыл в побелевшей от инея траве, повернув голову в сторону луга. Пес явно что-то учуял, и ему не было нужды принюхиваться к ветру. Вдруг, заглушая шорохи леса, в воздухе зазвенел дикий пронзительный крик голубой сойки, к нему присоединилось карканье встревоженных ворон. Над вершинами деревьев мелькнули черные крылья. Вояка следил, как они скрылись, и его поджарое тело дрожало от волнения. Первую сойку поддержала вторая, третья, и их трескотня не смолкала до тех пор, пока пронзительный клич одной из птиц резко не оборвался на зловещей ноте.

– Это стрела, – сказал Джимс, снимая с плеча лук. – Когда во время охоты я выслеживал дичь, мне не раз приходилось утихомиривать соек.

Джимс втащил Туанетту в дом и позвал Вояку. Через несколько минут они увидели, как со стороны луга на поляну вышли могауки – проворные, внушающие ужас тени в мире мерцающей белизны.

Глава XIII

Зрелище смерти, которая возвращается туда, где она уже сняла обильную жатву, не испугало Джимса. Все это время он высматривал ее, почти ждал, и в какой-то мере ее приход явился ответом на безгласную молитву, обращенную им к Богу, когда, проснувшись, он нашел Туанетту в своих объятиях. Сражаться за нее, с боевым кличем броситься из дома и, защищая ее, быть изрубленным на куски – такая перспектива не только не страшила Джимса, но, напротив, вселяла в него безумную отвагу и восторг. Но какие бы безумства ни зрели в его голове, когда, вставив в лук длинную охотничью стрелу, он стоял у порога дома, Туанетта, ради которой они замышлялись, удержала его от них. Тихо вскрикнув, она потянула Джимса от разбитой двери и, пользуясь кратким мигом безопасности, пока дикари выходили на поляну, обняла его за плечи. В эти страшные мгновения на лице Джимса появилось выражение, очень похожее на то, что так напугало Туанетту на мельнице, – выражение жестокое, мстительное. Выражение человека, одержимого манией убийства.

– Джимс, дорогой, нам надо спрятаться! – молила она. – Нам надо спрятаться!

Джимсу не сразу пришло на ум, что тщетно пытаться спрятаться, раз следы их отчетливо видны на покрытой инеем земле. Но голос Туанетты, имя, каким она назвала его, побудили отказаться от намерения, которое неминуемо погубило бы их.

– Я знаю одно место, – говорила Туанетта. – Надо спешить!

Туанетта побежала первой, и Джимс поспешил за ней в соседнюю комнату с разрушающейся лестницей. На полу комнаты играл солнечный зайчик, и через впустившее его окно с выбитыми стеклами они мельком увидели могауков. Краснокожие убийцы задержались на краю поляны. Внимательно прислушиваясь к тишине, они стояли неподвижно, точно каменные изваяния. В ожидании более холодных дней их тела были обнажены до пояса и блестели от жира и краски. Туанетта не дала Джимсу задержаться в комнате, и лестница жалобно заскрипела у них под ногами. С верхней ступени Джимс посмотрел вниз и увидел, что их следы четко выделяются на толстом слое пыли, покрывающем пол и лестницу. Если могауки придут в дом, подумал Джимс, то участь Туанетты и его самого можно считать решенной, но поскольку добраться до них индейцы смогут только по этой ветхой узкой лестнице, то все его двадцать стрел непременно попадут в цель.

Приведя Джимса в комнату наверху, Туанетта сразу подошла к похожей на стенную панель доске, и через секунду они заглядывали в пропахший плесенью мрак просторного помещения под самой крышей, которое мадам Люссан использовала вместо чердака. Стоило свету впервые за долгие годы прорезать тьму, как по чердаку забегали мыши.

– Мадам Люссан привела меня сюда после твоей драки с Полем Ташем, – прошептала Туанетта. – Свое перепачканное платье я забросила вон туда, в самый конец.

Даже несмотря на близость индейцев, при этом воспоминании голос Туанетты задрожал от волнения.

Джимс смотрел на узкую щель в стене, оставленную Люссаном в качестве окна и амбразуры для защиты от врагов. Вчера… Поль Таш… Туанетта – маленькая принцесса в платье для верховой езды, с блестящими локонами… И вот теперь они вдвоем в той самой комнате, где она так люто его ненавидела! Джимс подошел к окну, Туанетта встала рядом с ним. Никем не замеченные, они смотрели в прямоугольную щель, затененную навесом крыши. Солнце поднялось еще недостаточно высоко, чтобы согреть белую от инея землю. Духи вод и лесов превратили поляну в рай, который, как драгоценный камень, ограненный морозом, сверкал в окружении золотых и белых деревьев и густых зарослей орешника, объятых языками желтого пламени. В глубине этой чистой, прекрасной сцены неподвижно стояли могауки, и по их позам Джимс понял, что они случайно вышли на поляну. В дальнем ее конце на фоне зарослей стояла дюжина воинов, и двенадцать пар глаз с напряженным вниманием рассматривали заброшенный дом. Но ни один из безмолвных дикарей не протянул руку к томагавку, луку или ружью.

Заметив это, Джимс с надеждой прошептал:

– Они видят, что усадьба покинута людьми, и если не заметят наших следов, то не подойдут ближе. Туанетта, посмотри! С ними белый человек в ошейнике пленника!

Джимс замолчал. Среди наблюдавших за домом он заметил движение, словно чья-то команда вернула их к жизни. Предводитель, индеец с тремя орлиными перьями в волосах, шагнул на поляну – высокий мрачный великан, по-военному раскрашенный красной, черной и охристо-желтой красками; кроме полного вооружения, обремененный лишь скудной поклажей воина. У пояса дикаря висело несколько скальпов, в которых при каждом шаге играли лучи солнца. Среди них был женский скальп с такими длинными волосами, что беглецы не могли его не заметить. Туанетта вздрогнула, громко вскрикнула, но все же возблагодарила Бога за то, что волосы были светлы как день и совсем не походили на мерцающее черное облако волос Катерины. Туанетте стало дурно, и она закрыла глаза, чтобы не видеть страшных трофеев удачливого воина. Когда она снова открыла их, четыре десятка воинов гуськом шли за предводителем, бросая по сторонам вороватые взгляды. Они прошли в сотне футов от того, что некогда было домом Люссана. У многих за поясом блестели на солнце свежие скальпы. С индейцами шли двое белых мужчин и мальчик со связанными руками и удавкой на шее. Из своего окна Туанетта и Джимс ясно видели на белом инее предательские следы в опасной близости от вереницы врагов; возьми индейцы чуть правее, они обнаружили бы не только пустоту и бестелесных призраков. Лишь после того, как последний могаук скрылся за деревьями на противоположной стороне поляны, Туанетта устало взглянула на Джимса. Красная смерть прошествовала безмолвно: ни звука приглушенного голоса, ни стука дерева о сталь, ни хруста примятой травы или валежника под тяжестью восьми десятков обутых в мокасины ног. Индейцы ушли, но мир с их уходом не ожил. Вороны не вернулись на луг. Голубые сойки улетели на безопасное расстояние. Дятел перебрался на пень подальше от поляны. Даже в старом доме не слышалось мышиной возни и писка – ничего, кроме бешеного стука трех сердец: двух человеческих и одного собачьего.

И тогда Джимс заговорил.

– Готов поклясться, что с ними был белый человек. Свободный белый человек в этой раскрашенной толпе, и у его пояса висели длинные волосы, – сказал он.

– Я заметила светлые волосы и не такую темную, как у индейцев, кожу, но подумала, что меня обманывает зрение, – ответила Туанетта.

– Англичанин, – сказал Джимс, – убийца ради денег. Один из тех, о ком говорил мне дядя Хепсиба.

– Но… он может быть и французом.

Они стояли, глядя друг другу в глаза: она – дочь аристократов Старой Франции, он – сын свободных граждан Нового Мира; и, когда ее руки медленно поднялись к его лицу, лук и стрелы Джимса упали на пол. Впервые в жизни Туанетта приблизила свои губы к его губам.

– Поцелуй меня, Джимс, и помолись со мной. Возблагодарим Бога за милосердие, которое он явил нам!

Трепещущие губы Туанетты на мгновение слились с губами Джимса.

– Прости меня за все, – проговорила она.

Туанетта выскользнула из объятий Джимса, и лицо молодого человека осветил отблеск прежней мальчишеской мягкости и красоты. Джимс стал первым спускаться по лестнице.

Они не сразу вышли из дома, а остановились у низкой двери, прислушиваясь к наружным звукам и стараясь понять, нет ли на поляне какого-нибудь движения. Вояка не сводил глаз со стены леса. Солнце поднялось выше, под его разрушительными лучами исчезли хрупкие создания мороза, и сказочные города и королевства уступили место куда менее красочным покровам осени. Земля вновь ожила. Бойкие компании белок устроились в кустах, и беличьи лапки мягкой дробью застучали по крыше дома. Дятел вернулся на старый пень и забарабанил по нему клювом, отыскивая личинки. Вояка шевельнулся и глубоко вздохнул, словно теперь он снова мог дышать полной грудью. Когда у них над головами раздалась гортанная, похожая на приглушенный смех песня белки, Джимс повернулся к Туанетте.

– Они ушли, – сказал он. – Но кто-то мог и остаться. Поэтому не будем спешить.

Теперь им легче было говорить о смерти, разрушениях, как будто с течением времени все пережитое стало менее ужасно. События вторгались в их жизнь с поразительной быстротой, словно прошли дни и недели, а не часы, и Туанетта спокойно, как о далеком прошлом, рассказала Джимсу о трагедии в Тонтер-Мэнор. Ее мать за два дня до нападения индейцев уехала в Квебек. Туанетта благодарила за это Бога, но в ее голосе не слышалось особенной радости. Подробностей случившегося она не могла припомнить; все было внезапно и ужасно, как огненный поток в черноте ночи. Питер Любек был с армией Дискау, и Элоиза, его молодая жена, перебралась к ней. Когда рано утром напали индейцы, они спали. Послышалась пальба, и на весь дом прогремел голос отца. Они вскочили с кровати. Отец вошел в комнату, велел им одеться и никуда не выходить. Туанетта не знала, что случилось, пока не выглянула в окно и не увидела сотни голых дикарей. Она бросилась за бароном, но его уже не было. Когда она вернулась в комнату, Элоиза исчезла, и с тех пор она ее не видела. Со всех сторон неслись пронзительные вопли, дикие крики. Туанетта поспешно оделась и, несмотря на приказ отца, спустилась вниз, громко зовя его и Элоизу. Парадные комнаты дома были полны огня и дыма, и когда она прибежала на половину прислуги, путь назад ей отрезала огненная стена. На ее крики никто не ответил. Тогда-то она и вспомнила про мельницу – по словам отца, недоступную для огня и пуль. Она спустилась в погреб, через него пробралась в короткий подземный проход, а оттуда – в выложенный камнем и дерном наземный ледник, где зимой хранились фрукты и овощи. Она спряталась в нем и через некоторое время осмелилась приоткрыть дверь над головой. Везде бушевал огонь, и поблизости было видно всего несколько индейцев, – должно быть, худшее уже свершилось. Издалека, оттуда, где дикари нападали на дома фермеров, неслись душераздирающие крики. Она выбралась из погреба и споткнулась о тело мельника, старика Бабэна, который упал с мушкетом в руках. Туанетта подняла мушкет и пошла к мельнице. Индейцев она больше не видела. В башне она почувствовала головокружение и едва не потеряла сознание. Немного придя в себя, она выглянула в узкое окно и увидела, что с юга к мельнице приближаются четверо незнакомцев. Она не сомневалась, что это белые, но боялась обнаружить свое присутствие. Вид их был ужасен. Они походили на чудовищ, пришедших взглянуть на мертвецов. И теперь, увидев среди могауков белого человека, Туанетта окончательно уверовала, что те четверо принадлежали к той же кровожадной банде и она поступила благоразумно, не выйдя из укрытия[59]. Мушкет Бабэна оказался заряжен, и она очень пожалела, что не попыталась застрелить хоть одного убийцу. И в Джимса она стреляла, приняв его за бандита, который отстал от отряда.

Естественно было бы ожидать, что рассказ Туанетты прозвучит взволнованно и страстно, но она говорила спокойно, глядя не на Джимса, а вглубь поляны. Это был пересказ фактов, чуждый пафоса и драматической аффектации. Когда Туанетта закончила, Джимс некоторое время молчал. Затем он в свою очередь рассказал о путешествии на ферму Люссана, о возвращении домой и о том, что он увидел там. Потом он заговорил о Хепсибе:

– Скорее всего, он обнаружил могауков в глубине долины и зажег костер, как мы уговаривались. Потом он попытался добраться до нас, но его убили.

– Он вполне мог спастись, – с надеждой в голосе предположила Туанетта.

Джимс покачал головой:

– Тогда он пришел бы к нам. Он мертв.

Голос Джимса звучал так же бесстрастно, как голос Туанетты, когда она говорила о своем отце и Элоизе. Джимс повторил, что его дяди нет в живых, и добавил, что и сами-то они чудом спаслись. Теперь же, как он полагал, путь вниз по реке, к друзьям, открыт. Индейцы не могли далеко продвинуться в том направлении и сейчас, вероятнее всего, поспешно отступают под напором барона Дискау, который узнал об их вторжении и послал им навстречу свои войска. Джимсу не пришло в голову, что барон и его люди могли потерпеть поражение, а именно такова была горькая истина.

Джимс достал из висевшей у пояса сумки несколько яблок и пару золотистых реп. Пока фруктовый сок не смочил его губ, Джимс не отдавал себе отчета в том, как давно он ничего не ел. Он уговорил Туанетту последовать его примеру, и та нехотя съела яблоко.

Тем временем Джимс рассказал Туанетте, что́ они должны предпринять. Прежде всего нужно пройти через сад и мимо хлева. Затем смело повернуть на север, а потом снова на восток. Ночь они проведут в лесу, но Джимс не сомневался, что сумеет устроить Туанетте удобный ночлег. Его беспокоили легкие туфли Туанетты – они почти развалились, и рано или поздно на них придется натянуть его гетры. Туанетта не боялась физических неудобств. Она слушала Джимса, и ее глаза светились новым светом. Ей было приятно, что он взял на себя заботу о ней и с такой уверенностью и знанием дела планирует их действия.

Они вышли из дома. Джимс шел впереди. В конце извилистой тропы их окружили заросли вереска и шиповника, которые за шесть лет буйно разрослись вокруг хлева, и Джимс невольно подумал, вспоминает ли Туанетта тот далекий день, когда они в последний раз были здесь вместе. В опущенной руке Джимс нес лук, из предосторожности держа стрелу наготове. Неожиданно она зацепилась за сухую ветку и упала на землю. Джимс наклонился, чтобы поднять ее, но испуганный крик Туанетты заставил его резко выпрямиться.

Шагах в десяти от них стоял полуголый раскрашенный дикарь, который, по всей видимости, пробирался к заброшенному дому. За несколько секунд, что они смотрели друг на друга, Джимс узнал в нем того самого белокожего охотника за скальпами, которого он и Туанетта заметили среди могауков. Джимс было почувствовал облегчение, но тут же сообразил, что такой противник гораздо опаснее индейца: перед ними стоял один из безжалостных живодеров, которые охотились за скальпами ради платы, назначенной его соплеменниками. Голубоглазый индеец! Как часто слышал Джимс проклятия дяди по адресу этой породы! Звери более коварные, чем тигры, которых англичане выпустили на свободу и платят им деньги. Вся жизнь их стала непрерывной оргией засад, выслеживания жертв, убийств, насилия, поджогов! Сейчас Джимс видел перед собой одного из них! Его покрывал слой жира и краски, но это был белый человек, светловолосый, с маленькими голубыми глазами, вооруженный ружьем, ножом и томагавком; у его пояса висели женские волосы, а рядом с ними скальп, скорее всего снятый с ребенка.

Джимс сразу увидел все эти подробности и, не успело эхо от крика Туанетты замереть вдали, понял, что они значат. Он не успел вытащить стрелу из колчана: «дикарь», имея на своей стороне преимущество в несколько секунд, вскинул ружье. Джимс метнулся вперед и, бросив во врага бесполезный лук, налетел на дикаря в то самое мгновение, когда тот спустил затвор кремневого ружья и оно с грохотом выстрелило свинцовой пулей. Охотник за скальпами видел перед собой всего лишь мальчика и девочку – легкую добычу, однако неожиданно столкнулся с на редкость сильным и яростным противником. В первые секунды борьбы ни один из них не мог выхватить нож или томагавк. Словно обуянный долго сдерживаемым безумием души и тела, Джимс напал на врага и, вцепившись в скользкое от жира горло мнимого индейца, вместе с ним рухнул на землю. Кусты ломались под их телами; стремясь не дать противнику возможности пустить в ход смертоносное оружие, задыхаясь, они обвивали друг друга руками и ногами и катались по траве так, что округлившиеся от ужаса глаза Туанетты почти не различали их, а Вояка, который, оскалив белоснежные клыки, кружил вокруг, не мог принять участия в сражении. Наконец охотник за скальпами огромным усилием освободился от противника и вскочил на ноги, вытаскивая из-за пояса томагавк. Вояка прыгнул, нацелясь зубами ему в горло. Но тупой конец томагавка настиг пса в воздухе и с такой силой ударил по голове, что тот обмякшей, неподвижной массой свалился под ноги «индейца».

С окровавленных губ чудовища сорвался крик: он уже предвкушал близкую победу, видя в юноше с томагавком в руке ничтожное препятствие, отделяющее его от прелестной бледной девушки, которую случай поставил на его пути. В этом крике слышалась давняя привычка подражать индейцам, и все же издать его мог только белый человек. Это был гортанный торжествующий вопль существа, утратившего всякие обязательства, налагаемые рождением и расой: крик, исторгнутый не столько горячностью и страстью, сколько предвкушением того, что глаза этого существа видели в Туанетте.

С разряженным ружьем в руках Туанетта встала рядом с Джимсом, готовая принять участие в схватке. Джимс был так близко, что его рука касалась ее руки, и, когда он сделал резкое движение, Туанетта упала в кусты. Тем же движением Джимс запустил томагавк в медленно приближающегося охотника за скальпами. Пока тот увертывался от летящего в него оружия, Джимс поднял одну из разбросанных по земле стрел и подбежал к луку. Туанетта видела, что произошло потом. Она видела, как красивая худощавая фигура вытянулась в струну. Видела, как раскрашенное чудовище наступает на него. Слышала мелодичный звук натянутой тетивы. Видела серебристую вспышку – вспышку, которая влетела в грудь и вышла из спины голубоглазого «индейца» окровавленной сломанной стрелой, свершившей свое правое дело.

Глава XIV

Пока Джимс успокаивал потрясенную спутницу, его ни на секунду не оставляла мысль, что могауки услышали выстрел. Туанетта не сразу поверила, что битва закончена и негодяй, который, как огромный паук, лежал на спине, уже не представляет опасности. Ее вера в Джимса еще больше окрепла, и к чувству облегчения и гордости прибавилась искренняя радость, когда она увидела, что Вояка жив. Пес, шатаясь, поднялся и злобно смотрел на убитого.

Джимс поднял несколько уцелевших в схватке стрел и с сомнением посмотрел на валявшееся на земле ружье.

– Лук надежней, – ответил он на вопрошающий взгляд Туанетты. – Стрела не делает шума, и я ей больше доверяю.

Они прошли мимо убитого, и тот проводил их невидящим взглядом открытых глаз. Туанетта не сдержала подступившего к горлу истерического рыдания и тут же с такой любовью и благоговением взглянула на Джимса, что бешеное биение сердца и стук крови в висках заглушили для него все прочие звуки. Он сражался за нее и победил! И сражался на той самой земле, где шесть лет назад ему не удалось проучить Поля Таша!

– Индейцы слышали выстрел и обязательно вернутся, – сказал молодой человек. – Этот белый наверняка как-то догадался о нашем присутствии в заброшенном доме и пришел, чтобы прикончить нас в одиночку и ни с кем не делиться добычей. Боже мой, стоит подумать…

Джимс посмотрел на волосы Туанетты, рассыпавшиеся по плечам.

– Надо бежать отсюда, – сказал он.

Они уже миновали хлев и шли через запущенное поле.

– Меньше чем в миле отсюда есть каменистый кряж, – подбадривал Джимс Туанетту. – Если нам удастся добраться до него, я знаю десятка два мест, где голые камни помогут сбить их со следа.

– Мы обязательно доберемся туда, – проговорила запыхавшаяся Туанетта.

Джимс показал рукой направление, пропустил Туанетту вперед, а сам пошел за ней, оглядываясь через каждые двенадцать шагов.

Как грациозная нимфа, спешила Туанетта через лес, в котором Люссаны когда-то собирали топливо, и ее длинные волосы струились, сверкая на солнце. Порой их красота заслоняла от Джимса все остальное, и, предаваясь созерцанию этой красоты, он чувствовал на спине холодок страха. Однажды, работая с Хепсибой в поле, он услышал от него о том, какое применение нашли женским волосам и англичане, и французы и что многие дворяне и светские львы носят блестящие локоны вместе с кожей, срезанные убийцей в девственных лесах Америки.

Вскоре усталость Туанетты вынудила их сбавить шаг. Когда они добрались до скалистого подъема к вершине горного кряжа, девушка едва дышала и в течение нескольких минут не могла продолжать путь. Но слабость тела не означала слабости духа. Щеки Туанетты пылали, глаза горели, стройная фигура, казалось, бросала вызов своей хрупкости. Она без страха смотрела туда, откуда они пришли, ее грудь взволнованно вздымалась, руки тянулись к Джимсу.

Прошло несколько минут, и каждая из них казалась Джимсу часом.

Затем они поднялись по гребню кряжа, точнее, плоской горной вершины, ощетинившейся скалами и кое-где поросшей кустарником и карликовыми деревцами. Каждый шаг здесь требовал предельной осторожности и внимания. Теперь Джимс прокладывал путь, стараясь не задевать россыпи камней, траву и землю. Когда от того места, где молодые люди вышли из долины, их отделяло полчаса утомительного пути, кряж сделался шире и с одной стороны перешел в скалистое плато, которому, казалось, не было конца. Идти стало легче: каждый шаг уже не требовал огромных усилий. Но вот к югу от плато, словно длинный узкий сосок материнской груди, отделился другой кряж, ýже первого, еще более неровный и неприступный на вид. Джимс предпочел этот, наименее привлекательный путь.

– Если они доберутся сюда, то решат, что мы выбрали более широкую и удобную дорогу, – объяснил он Туанетте. – Ты можешь продержаться еще немного?

– Мы все время бежали, и я совсем выбилась из сил, – сказала Туанетта. – Но сейчас я такая же сильная, как ты, Джимс. Можно мне остановиться и поправить волосы? Я хочу, чтобы ты мне их обрезал, – с ними слишком много хлопот.

– Лучше я отрежу себе руку, – заявил Джимс. – Потерпи. Скоро мы будем в безопасности, переберемся за эти скалы…

Джимс не закончил. С той стороны, откуда они пришли, послышался крик. Он был негромок и летел издалека, но неподвижный воздух донес его так четко, словно кричавший находился на расстоянии ружейного выстрела. В этом крике не было ни жестокости, ни угрозы, напротив, в нем звучала странная, почти музыкальная нежность. Джимс слышал, как точно так же кричали во время охоты Большой Кот и Белые Глаза: они сперва раскатывали звук, поднеся ладони ко рту, а потом посылали его на расстояние полумили. Джимс понял, что значит этот крик. На кряже были могауки, и один из них извещал своих рассеявшихся по склону спутников, что обнаружил беглецов.

Джимс объяснил Туанетте, что надо спешить.

– Они напали на наш след, – сказал он. – Может быть, заметили камень с отметинами от когтей Вояки или поцарапанный гвоздями твоих туфель. Как бы то ни было, они знают наш путь. И решат, что мы спустились на равнину.

Туанетта заметила отчаянные усилия Джимса скрыть от нее истинную близость опасности.

– Я видела, как индейцы лазают по скалам. Не хуже кошек. А я такая неуклюжая… – сказала она. – Ты ходишь быстрее любого индейца, Джимс. Спрячь меня где-нибудь здесь, в скалах, и дальше иди один. Они не тронут меня, я уверена, даже если случайно найдут.

Джимс не ответил. Они подошли к скале, которую он заметил несколько мгновений назад. Она напоминала играючи сложенную великанами неолита надгробную пирамиду, выветренную и источенную бесконечной чередой веков, отчего в ее стенах образовалось множество трещин, запутанных лазов и ниш, а вокруг беспорядочно валялись обломки – следы распада и уничтожения, начавшихся в незапамятные времена. Если где и можно было спрятаться, то именно здесь. Внутри пирамиды имелась масса темных и глубоких тайников, и на стыках отдельных валунов образовались карманы, в которых беглецы могли найти надежное укрытие. Туанетта оценила достоинства этого места; у нее отлегло от сердца; страх отступил, проснулась надежда. Она взглянула на Джимса, который задержался, чтобы как следует осмотреться.

В нескольких шагах от места, где остановились молодые люди, в стороне от других лежали три валуна. Они были не очень большими и казались изгоями, съежившимися под сердитыми взглядами могучих соседей. Один из них раскололся, и половина уцелевшей части выдавалась вперед, образуя крышу над широкой щелью между двумя другими валунами. Животное не стало бы искать там убежища. Инстинкт направил бы его к большой пирамиде.

Джимс показал Туанетте на валуны, и глаза его заблестели.

– Вот где мы спрячемся! – воскликнул он. – Быстрее, Туанетта! Камень гладкий, и мы не оставим никаких следов. Спрячься и возьми с собой Вояку!

Джимс принялся разбрасывать камни вокруг валунов, несколько камней перекинул через них и, наконец, три или четыре метнул в долину так, чтобы каждый следующий камень падал дальше предыдущего. Напоследок он выпустил из лука стрелу, и та упала на поляне у подошвы кряжа.

Изумленная Туанетта с тревогой наблюдала за Джимсом, пока тот твердым голосом не велел ей быстрее заползти под камни. Туанетта не стала дожидаться повторения приказа и, подтягиваясь на руках, в три или четыре приема пролезла под валуны. Джимс протолкнул за ней Вояку и с несколько бо́льшим трудом сам проделал ту же операцию. Они ерзали и извивались по земле, пока не нашли темную нишу, где могли не только поместиться все вместе, но даже сесть, разогнув спину. Джимс не ожидал такой удачи и с ликованием объяснил Туанетте причину своего загадочного поведения.

– Сперва они найдут раскиданные камни и знаки, которые я оставил, и примутся искать нас в каждой дыре и щели большой скалы, – сказал он. – Обнаружив стрелу, они решат, что мы убежали в лес. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Но даже если они доберутся сюда, то вряд ли станут заглядывать под эти камни; а заглянут – все равно ничего не увидят, разве что кому-нибудь из них придет в голову заползти внутрь.

Они ждали молча, и биение их сердец, как дробь крошечных барабанов, звучало во мраке каменного убежища. Через узкую щель между валунами пробивался слабый свет, но он не доходил до их закутка. Вояка глубоко вздохнул: он лежал неподвижно, как мертвый, не сводя глаз с луча света.

Туанетту слегка знобило, но она прошептала:

– Я не боюсь.

Она услышала, как Джимс, нащупав томагавк, осторожно положил его рядом с собой.

Вдруг камень издал слабый звук, как если бы кто-то осторожно постучал по нему палкой. Звук нарастал и рассыпался на множество других – легких, дробных. Джимс понял, что их тайник со всех сторон окружили люди, обутые в мокасины. Мягкий топот шагов сливался с низкими голосами. Затем раздался более громкий голос, и все кругом разом наполнилось шумом движения и глухими гортанными выкриками. Очевидно, что-то сильно взволновало индейцев. Туанетта догадалась, что они нашли знаки, оставленные Джимсом, и рыскали среди беспорядочного нагромождения скал. Девушка не сводила глаз с полоски света, которую время от времени заслоняли проходившие мимо индейцы. Шаги то приближались, то удалялись; изредка слышался грохот осыпающихся камней. Но вот голоса смолкли, и наступившая тишина показалась Туанетте еще более страшной, почти невыносимой. Крики и гам говорят о близости людей, а люди подвластны земным законам, тогда как бесшумное движение снаружи пробуждало в воображении видения потустороннего мира. Туанетте мерещились бессловесные существа, которые, как голодные волки, принюхиваются к их следу. Ее охватило ощущение невидимой, неотвратимой опасности, и каждое мгновение она ожидала увидеть, как в их убежище крадется страшный призрак с пылающими глазами. На смену страху пришел ужас, а с ним безумное желание закричать и хоть немного снять мучительное напряжение. Джимс что-то шептал ей на ухо, но Туанетта не разбирала слов и изо всех сил старалась побороть то, что искренне считала трусостью.

Джимс и сам едва не оказался во власти неведомых сил, с которыми не мог совладать. В страшном, томительном ожидании прошло не более получаса, но и Туанетте, и Джимсу они показались вечностью. Наконец снова послышались голоса. Теперь их было больше, и звучали они более взволнованно. Но вот, заглушая все прочие звуки, снизу донесся вопль – один из следопытов нашел стрелу Джимса.

Когда Туанетта подняла голову, она не услышала ни единого звука, свидетельствующего о присутствии на вершине холма живых существ, кроме них самих. Вояка глубоко дышал, словно его легкие вот-вот лопнут.

– Слава богу, они решили, что мы спустились в долину, – сказал Джимс.

Туанетта дотронулась до его руки, давая понять, чтобы он замолчал, и в то же мгновение Джимс уловил звук, который девушка расслышала раньше его. Кто-то находился около их убежища! И не один, а двое! Их голоса звучали глухо, но достаточно громко. Индейцы стояли так близко, что заслоняли свет. Джимс с удивлением услышал язык, которому обучил его Хепсиба Адамс, а вовсе не язык могауков. Он ни минуты не сомневался, что именно могауки – не считая белых пленников и убитого им охотника за скальпами – оставили следы на вырубке Люссана; но сейчас возле их тайника стояли сенеки. Это открытие неприятно поразило Джимса. Он ненавидел могауков, чьи томагавки держали в страхе жителей южной границы, но сенеков, тоже входивших в состав шести союзных племен, он опасался вдвойне: ведь если убийцы-могауки считались волками лесных просторов, то сенеки были помесью лисы и пантеры. Одни подкрадывались к жертве под покровом тьмы и тайны; другие с быстротой молнии наносили смертельный удар и мгновенно исчезали. Он мог провести могаука, но сенеку – никогда.

Джимс слушал разговор двух индейцев, и кровь стыла у него в жилах. Один настаивал на том, что стрела – всего-навсего военная хитрость и беглецы где-то поблизости, другой упорно говорил об огромной каменной пирамиде – он был уверен, что ее осмотрели недостаточно внимательно. Наконец один из них отправился проверить справедливость своих подозрений. Второй остался на прежнем месте, и ни Джимс, ни Туанетта не слышали, чтобы он шевельнулся. Туанеттой ненадолго овладела мысль, что дикарь приложил ухо к камню и прислушивается к биению их сердец или смотрит в узкую щель, сверля глазами мрак каменного укрытия. Время, казалось, остановилось. Но вот снаружи раздался слабый звук. Металл царапнул о камень – сенека прислонил к валуну ружье; послышались шаги… отдалились, вновь вернулись и замерли около узкой щели, через которую Джимс и Туанетта протиснулись под камни. Джимс затаил дыхание, чтобы в мертвой тишине не пропустить ни одного звука.

Дикарь разглядывал вход в убежище! Джимс отчетливо представил себе индейского воина, его сомнения, колебания; он был уверен в малейших деталях этой картины, словно между ним и индейцем не было никакой преграды. Джимс услышал тихое бормотание. Сенека лежал на животе и, заглядывая в лаз, ворчал на собственную глупость, которая заставила его принять столь неподобающую позу. Секунда, другая – он поднимется и уйдет. Но секунда прошла. Две… три… четыре… двенадцать. Туанетта замерла, боясь дышать. Учуяв приближение грозной опасности, Вояка, как сфинкс, припал к земле. Тишина сгустилась, обрела почти физическую плотность, тяжестью смерти давила на тело.

Наконец тишину нарушил едва слышный звук – прядь волос, упав с плеч Туанетты на руку Джимса, произвела бы не больше шума. Индеец просунул голову в лаз, прислушался, втянул ноздрями воздух и пополз – проворно и вместе с тем осторожно, как хорек, унюхавший добычу. Сомнения рассеялись: теперь он твердо знал, что под камнями кто-то скрывается, и с мужеством истинного сенеки устремился вперед, не желая упустить возможность стяжать славу, пусть даже ценой жизни. Кроме того, индеец не без основания рассудил, что если он унюхал всего-навсего лису, медвежонка или жирного барсука, то посмеяться над его неудавшейся затеей все равно будет некому.

Очевидно, сенека был крупнее Джимса, поскольку начало пути далось ему с трудом. Он терся о стенки узкого лаза, и всякий раз, когда выбрасывал руку вперед, томагавк с легким звоном ударялся о камни. Дыхание индейца участилось. Видимо, трудности продвижения убеждали сенеку, что если впереди его и ждет опасность, то исходит она от существа, покрытого шерстью и вооруженного когтями.

Напряжение Джимса достигло предела. Опасность приближалась, и через несколько секунд она будет на расстоянии вытянутой руки. Он снял с плеча руки Туанетты и приготовился встретить врага. Их глаза привыкли к полумраку, и Туанетта видела, как Джимс подался вперед и, припав к земле, собрался в комок перед битвой не на жизнь, а на смерть. И вдруг она поняла, что это будет вовсе не битва. Когда покажется голова сенеки, томагавк Джимса просто-напросто размозжит ее. Туанетта видела этот занесенный для удара томагавк. Не раздастся ни крика, ни стона – только страшный глухой звук. Она прислушивалась к малейшему шороху, а обреченный на смерть человек медленно приближался.

Теперь индеец полз с меньшим трудом. Лаз расширился, и сенека с удовлетворением крякнул. В гортанном клекоте, с которым он продолжал свое вторжение, слышалась ирония по собственному адресу. Собака и барсук пахнут одинаково. Раскрашенный воин с тремя перьями в волосах ползет за барсуком! Должно быть, именно эта мысль пришла ему в голову.

Сперва показались перья, затем длинный клок черных волос, бритая голова, плечи. Джимс сосредоточил всю свою силу в руках. Он знал, что в его распоряжении всего один удар – меткий удар в середину черепа. Этот удар все решит. Джимс зажмурился, томагавк пошел вниз, но остановился: беспредельный ужас перед задуманным охватил юношу и его руки застыли в воздухе. Он понял, что замышляет обыкновенное убийство. Сенека повернул голову и взглянул наверх. Его глаза были приучены к ночному освещению, и в темноте он видел лучше Джимса. Увидев белое лицо и смертоносный томагавк, он окаменел от неожиданности. Индеец не мог не сознавать, что все его лесные божества бессильны помочь ему, но даже в минуту потрясения с его уст не сорвалось ни звука и стиснутое в каменном мешке тело не шелохнулось. Зрачки сенеки светились мрачным блеском. Он не дышал, но, даже понимая, что конец близок, чувствовал скорее изумление, чем испуг. В прекрасном лице индейца не дрогнул ни один мускул.

Прошла еще секунда, а томагавк так и не опустился. Джимс и дикарь пожирали друг друга глазами. Наконец Джимс бросил томагавк и, охваченный отвращением к едва не содеянному, схватил сенеку за горло. Напрягая мощное тело, индеец пытался освободиться от железной хватки, но положение его было абсолютно безнадежным, и вскоре обмякшей, бесчувственной массой он лежал на камнях.

Для беглецов эскапада сенеки и поединок – если случившееся заслуживает такого названия – длились гораздо дольше, чем это было в действительности. Тем временем следопыты убедились, что стрелу пустили в долину с целью задержать отряд, и толпой возвращались на вершину холма. Полдюжины воинов, о чем-то оживленно споря, собралось около убежища Джимса и Туанетты.

Сидя в своем углу, Вояка мучительно старался понять причину строгих приказов хозяина и необходимости подчиняться им. Давняя дружба с Джимсом и годы тренировки приучили пса ценить молчание, и как ни рвался Вояка сперва напасть на дикаря-захватчика, а потом пособить Джимсу в схватке с ним, он все же не шелохнулся и не покинул свой наблюдательный пункт. И если после возвращения индейцев нервы Туанетты могли в любую минуту не выдержать, то и нервы пса были отнюдь не в лучшем состоянии. В нем громко заявляла о себе кровь сотни поколений плотоядных воителей. В его глазах зажглись зеленые и красные искры; их свет разгорался, и скоро они пылали ярким пламенем. Зубы Вояки обнажились, челюсти время от времени щелкали, как кастаньеты, сердце разрывалось от необходимости соблюдать тишину и от вынужденного бездействия. Он стал свидетелем славной победы. В то самое время, когда индейцы снова столпились около их тайника, его хозяин переживал триумф победителя. В душе Вояки поднялась волна протеста. Он ненавидел запах, льющийся снаружи, ненавидел существ, от которых он исходил. И его ненависть неожиданно излилась в яростном вое обезумевшего зверя. Напрасно Туанетта прижимала голову пса к груди, напрасно Джимс сжимал ему челюсти.

Распростертый на камнях сенека слегка пошевелился.

Снаружи наступила зловещая тишина.

Наконец Вояка понял, что натворил, и замолк. Все трое скорее почувствовали, чем услышали мягкие бархатные шаги безмолвной цепи, которая медленно окружала их смертельным кольцом.

Воин-индеец открыл глаза. Ухом он почти касался стены и расслышал шаги, едва ли более громкие, чем шорох листьев, падающих с засохшего дерева. Индеец увидел женщину с длинными волосами и душившего его мужчину – белолицых, обнимающих друг друга; они были так близко, что он мог бы дотянуться до них рукой. Он снова закрыл глаза, притворяясь, будто теряет сознание. Но его пальцы с проворством змеи незаметно скользнули по каменному полу и нащупали томагавк, брошенный белым человеком.

Глава XV

Минут через двадцать после того, как Вояка выдал их убежище, Джимс и Туанетта стояли на солнце. Много загадочного случилось за это время. Невидимые руки вытащили индейского воина из каменного мешка, после чего наступила пауза, возбуждение индейцев несколько улеглось, и они не спеша принялись вполголоса обсуждать положение. Затем кто-то на корявом французском окликнул беглецов и приказал им выйти из укрытия. Те повиновались; первым выполз Джимс, за ним Туанетта и, наконец, Вояка – с понурым видом зверя, который знает, что впал в немилость.

Удивительный и неожиданный прием оказали пленникам их увешанные скальпами враги. На кряже собралось около тридцати сенеков – в основном люди молодые, прекрасного телосложения, с живыми глазами и тонкими чеканными лицами. Туанетта рассматривала их с испугом, смешанным с восхищением. Они напоминали бегунов, готовых сорваться с места. Их тела были менее обнажены и не так раскрашены, как у могауков. Во все глаза глядя на юношу с луком за плечами и девушку со спутанными блестящими волосами, индейцы, как и их пленники, не скрывали изумления и даже одобрения. Казалось, они не могли поверить, что эти двое так ловко провели их и в придачу захватили их товарища. Однако им пришлось признать этот факт – что они и сделали, стараясь не выдать своих противоречивых чувств. Причина подобного отношения заключалась прежде всего в стоящем перед ними молодом дикаре. На его шее рдели багровые полосы, как будто его только что вынули из петли, два орлиных пера были сломаны, ободранное о камни плечо кровоточило, глаза были такими же пронзительными, как глаза птицы, чьи перья украшали его прическу. Очевидно, он пользовался большим влиянием в отряде. Рядом с ним стоял индеец гораздо старше его, еще более мощного телосложения и с лицом, покрытым таким количеством шрамов, что с него не сходило свирепое и жестокое выражение.

Старик обращался к молодому человеку на языке сенеков:

– Итак, это и есть мальчик, захвативший моего храброго племянника в плен, из которого его спас вой собаки!

Услышав насмешливые слова старика, молодой сенека нахмурился:

– Он мог бы убить меня! Он сохранил мне жизнь!

– Этому молодому оленю ты должен отдать одно из своих перьев!

– Я должен отдать ему два пера – одно для него, второе для девушки, чье присутствие, скорее всего, и остановило его руку.

Старший индеец что-то проворчал.

– Он силен на вид и может отправиться с нами. Но девушка похожа на сломанный цветок – вот-вот упадет. С такой обузой наш путь станет намного труднее. А нам надо спешить. Выбора нет – пусть один из них достанется твоему томагавку, а второго мы заберем с собой.

Услышав приказ старика, Джимс неожиданно вскрикнул и, к немалому удивлению дикарей, заговорил на их языке. Лица индейцев вновь смягчились. Благодаря урокам Хепсибы Адамса и дружбе с Большим Котом и Белыми Глазами Джимс встретил этот час во всеоружии. Язык у него заплетался, слова путались, в речи случались пробелы, восполнить которые помогало воображение, но он рассказал свою историю. Интерес, с каким индейцы слушали его рассказ, окончательно убедил Джимса, что они непричастны к гибели его родителей и близких Туанетты. Он показал рукой на девушку и подробно описал, как могауки убили его отца и мать и всех, кто жил во владениях отца Туанетты; как они вместе бежали; как прятались в старом доме и как он убил из лука белого человека, который стрелял в него из ружья. Он молил за Туанетту, как когда-то Большой Кот при нем молил своего отца сохранить жизнь сломавшей лапу собаке. Он обнажил грудь, совсем как индейский мальчик в тот далекий день, когда он потребовал от отца лучше отнять у него жизнь, чем любовь его четвероногого друга. Бронзовый от загара, растрепанный, с длинным луком в руке, Джимс являл собой живую картину мужества и красноречия, которая до последнего дня жизни не изгладилась из памяти Туанетты. Понимая, что Джимс сражается за нее, девушка гордо выпрямилась и стояла с высоко поднятой головой, бесстрашно глядя на предводителя индейского военного отряда.

К тому времени в пограничной истории за Тайогой уже утвердилась репутация человека вежливого и обходительного. Он слушал с вниманием; там, где у Джимса иссякал словарный запас, про себя восполнял пропуски, соединяя и логически выстраивая разрозненные фрагменты рассказа. Когда юноша закончил, Тайога произнес несколько слов, и двое его людей бегом бросились вниз по направлению к ферме Люссана. Затем он задал Джимсу несколько вопросов, из которых тот заключил, что сенеки, не дойдя до земель Люссана, услышали выстрел и в поисках стрелявшего напали на их след на лесистом склоне примерно в полумиле от заброшенного дома. Когда юноша говорил о могауках, уродливое лицо Тайоги потемнело, в чем Джимс увидел отражение извечной ненависти и зависти сенеков к могаукам, хотя и те и другие входили в состав единого мощного союза. То, что Джимс и Туанетта пострадали от руки восточных соперников сенеков, было пусть небольшим, но весомым доводом в их пользу.

Закончив краткий допрос пленника, Тайога снова обратился к молодому индейцу.

– Я думаю, этот мальчик – великий лжец, и я послал за подтверждением своей догадки, – сказал он. – Если он не пронзил стрелой друга могауков, как похваляется, – он умрет. Если же он сказал правду, она послужит доказательством его правдивости и в остальном. Тогда ему будет позволено отправиться с нами. Его спутнице тоже, но до тех пор, пока ноги ее не устанут настолько, что только смерть сможет дать им отдых.

Затем он обратился к Туанетте и на ломаном французском, каким он приказал им выйти из убежища, сказал:

– Если ты не сможешь поспеть за нами, мы убьем тебя.

Готовясь к предстоящему испытанию, Туанетта поспешно заплела волосы в косу. К ней подошел Джимс, и она прочла в его глазах мучительное сомнение.

– Я выдержу, Джимс, – ласково сказала она. – Я знаю, чтó ты говорил им, знаю, чтó они думают. Но я выдержу. Выдержу! Я буду жить – мы будем жить. Я так люблю тебя, что меня ничто не в силах убить – даже томагавк.

К ним подошел высокий молодой воин. В толпе индейцев он был их единственным другом.

– Я Шиндас, – сказал он. – Мы идем в далекий город – до него очень долгий путь. Это Ченуфсио. Между ним и нами много лиг по лесам, холмам и болотам. Я твой друг, потому что ты был мне братом и позволил жить. Я должен тебе два пера со своей головы. Я забрал твой томагавк из-под камней – я не хотел, чтобы ты употребил его и тебя убили. Ты любишь эту белую девушку. Я тоже люблю одну девушку.

Слова сенеки не только вселили в Джимса надежду, но и потрясли его. Значит, эти дикари из Ченуфсио, Скрытого Города, который даже предприимчивый Хепсиба Адамс считал особым миром: попасть туда было его самой заветной мечтой. Скрытый Город! Душа и сердце племени сенеков, их таинственное Уединенное Место! Город лежал на огромном расстоянии от Ришелье, за землями онейдов, онандагов, каюгов, в стране, омываемой водами Онтарио с одной стороны и Эри – с другой, между которыми, как слышал Джимс, ревут Великие Водопады. Однажды дядя сказал ему: «Ты должен стать очень сильным, прежде чем отправиться туда. Потому-то сенеки, способные совершать такие переходы, и есть самые прекрасные из всех двуногих существ».

Шиндас снова заговорил:

– Тайога, мой дядя, – великий предводитель. Он не такой плохой, каким кажется. Когда он был мальчиком, один могаук изрезал ему лицо. Они поссорились во время игры в мяч. Но он сдержит слово. Он убьет маленькую лань, которая идет с тобой, если ноги изменят ей.

Джимс перевел взгляд со своего нового друга на Туанетту. Подойдя к свирепому старому воину, она, улыбаясь, показывала ему свои разбитые туфли.

Несколько мгновений Тайога выдерживал взгляд Туанетты со стоическим безразличием. Затем он опустил глаза на ее туфли и, не выказав намерения хоть чем-нибудь помочь девушке, повернулся к ней спиной и приказал надеть на Джимса ошейник и отобрать у него лук.

Индейцы и их пленники спустились в долину, и начался долгий, угрюмый переход через лес.

Однако, перед тем как отправиться в путь, Шиндас получил какое-то указание. Когда два гонца, посланные на ферму Люссана, присоединились к отряду и Тайога дал знак остановиться, чтобы выслушать их рассказ, молодой сенека вынул из висевшего у его пояса мешка пару мокасин и протянул их Джимсу. Джимс наклонился и надел на ноги Туанетты эту неуклюжую, но необходимую в путешествии обувь.

Два храбреца вернулись со скальпом белого человека и со сломанной стрелой, которая поразила его. Они взволнованно перебивали друг друга, и по их жестикуляции Туанетта догадалась, о чем именно они рассказывают. Индейцы в лицах изображали отчаянную схватку их пленника с белолицым могауком. Они измерили разницу в их весе и сложении. Один из них схватил туфлю Туанетты и показал каблук – еще одно доказательство правдивости Джимса. В качестве последнего аргумента сломанную стрелу сравнили с другими стрелами в его колчане. Каменное лицо Тайоги немного смягчилось, и он с новым интересом взглянул на лук Джимса. Не обнаружив в нем ничего необычного, индеец снова засомневался, что белый юноша мог выпустить из него стрелу, пронзившую человеческую плоть. Он проверил тетиву лука и повернулся к Шиндасу.

– Пусть он покажет нам, на что способен, Сломанное Перо, – сказал старик, все еще подтрунивая над племянником из-за того, что тот опозорил свой военный убор. – Ты тоже стреляй вместе с ним: ведь ты так гордишься своей меткостью!

Натянув огромные мокасины на маленькие ножки Туанетты, Джимс поднялся с колен и взял протянутый Шиндасом лук. Затем он повесил на плечо колчан, чтобы иметь стрелы под рукой, и огляделся в поисках мишени. Туанетта видела, как краска проступает на щеках Джимса, и окликнула его, чтобы поддержать и ободрить. Испытания Джимс не боялся – ведь даже Капитанская Трубка не мог с такой скоростью выхватывать стрелы из колчана и одну за другой, словно стаю молниеносных птиц, посылать их в цель. Джимс показал на обугленный пень футов шести в высоту примерно в полутораста ярдах от них и пустил стрелу. Она упала в двадцати шагах от него. Отмерив таким способом расстояние и обозначив цель, он одну за другой послал еще четыре стрелы с такой быстротой, что едва первая серебристая вспышка подняла над пнем облачко черного угля, как последняя стрела уже сорвалась с тетивы. Две стрелы ударились о пень, третья расщепилась о камень у его основания, четвертая со свистом пролетела немного выше, отклонившись на фут вправо, то есть в том направлении, в каком дул ветер.

Туанетта радостно вскрикнула и посмотрела на невозмутимое лицо предводителя сенеков. Тайога обернулся, и взгляд его проницательных глаз остановился на девушке, а не на том, кого он подверг испытанию. Увидев, что она снова приветливо улыбается ему, словно уже считает его своим другом, старый индеец обратился к Шиндасу с таким выражением лица, которое при других обстоятельствах не предвещало бы ничего хорошего.

– Тебе нет необходимости стрелять, Сломанное Перо! – воскликнул он. – Ты побежден до того, как вступил в единоборство, и я не хочу, чтобы ты покрыл себя еще бо́льшим бесчестьем. Из этого юноши выйдет сенека, который превзойдет тебя. Он пойдет с нами. Он станет нам братом, а мы отблагодарим его, взяв с собой эту девушку. Она займет в моем вигваме место Серебряной Тучки. Пусть ему отдадут добытый им скальп. Позаботься об этом, чтобы, когда мы вернемся к себе, он мог бы получить перо в волосы.

Затем он обратился к Джимсу:

– Слушай меня! Собери свои стрелы и побереги их для врага сенеков!

И наконец – к Туанетте:

– С этого часа ты – Серебряная Тучка. Она была моей дочерью. Она умерла.

В лице предводителя не было заметно ни волнения, ни нежности, ни дружеского расположения. Тайога отошел от пленников и встал во главе отряда – гигант среди своих воинов, чудовище – свирепостью изуродованного лица, король – величественностью осанки и благородством движений. Индейцы без единого звука бросились по местам. Двое, как собаки, побежали впереди проверять безопасность тропы. Двое отстали, чтобы следить за тылом. С каждого фланга в деревьях скрылось по скороходу. Шиндас побежал подобрать стрелы Джимса, а тем временем один из воинов, ходивших на ферму Люссана, несмотря на отвращение и протесты юноши, прикрепил к его поясу скальп белого человека.

И вновь продолжил прерванный путь на запад индейский отряд. В середине длинной вереницы неслышно ступающих по тропе мужчин шла девушка. Ее длинная темная коса блестела в лучах солнца, щеки разрумянились от ходьбы, в глазах отражались не только безысходное горе и мука. Погрузившись в мысли о предстоящих испытаниях, она слышала за спиной трусцу собаки и шаги человека, которого любила.

Глава XVI

Туанетту нисколько не удивляло, что ее испуг прошел, а боль, вызванная гибелью отца, утихла. В бедах, выпавших ей и Джимсу, девушка видела перст судьбы. Предстоящие лишения и борьба притупили горе, и она не боялась их. Дикари больше не внушали ей ужаса, хотя по крайней мере половину из них опоясывали пекановые или ольховые обручи с еще не высохшими трофеями, добытыми на тропе войны. Что-то неуловимое в облике индейцев пробудило в Туанетте надежду и даже уверенность… Гибкая грация тела, сила мускулистых плеч, гордая посадка головы, звериная плавность движений, с какой они скользили по земле… И Джимс был похож на гордых жителей лесов! Эту дикую красоту и внутреннюю свободу она и полюбила в нем с самого начала и их же старалась возненавидеть: с одной стороны, из духа противоречия, с другой – боясь поддаться их обаянию. Теперь ей казалось невероятным, что она приложила к этому немалые усилия. Туанетта поняла, что любит Джимса с того самого дня, когда на ферме Люссана увидела, как он побледнел от оскорбления Поля Таша.

Слишком большие мокасины не мешали Туанетте идти легко и быстро. Девушка вовсе не была такой хрупкой, как думал Джимс, когда она старалась не отстать от него в своих туфлях на высоких каблуках. Ее стройное тело отличалось силой и гибкостью, глаза – зоркостью, ноги – выносливостью. Пропустив нескольких воинов перед собой, чтобы проверить, все ли в порядке, Шиндас увидел, с какой легкостью Туанетта поспевает за идущими впереди, и его глаза загорелись от удовольствия. Он пристроился к Джимсу, и они стали вполголоса разговаривать. Даже Вояка, казалось, сменил гнев на милость, став в одну колонну с теми, кому он всю жизнь не доверял и кого боялся. Шиндасу нравился хромой пес, и он дважды клал свою бронзовую руку ему на голову. Из разговора с Шиндасом Джимс узнал немало интересного, и ему не терпелось поделиться новостями с Туанеттой.

Даже самый внимательный наблюдатель не обнаружил бы в отряде сенеков признаков дружелюбия и милосердия. Неброская одежда индейцев еще более усиливала это впечатление. Их лица не покрывала синяя, красная и черная краска, как у большинства дикарей, ступивших на тропу войны; кожа испытала только воздействие солнца и ветра. Они не были обнажены, и в ушах у них не висели кольца из медной проволоки. Каждый воин имел при себе два мешка: в меньшем он нес съестные припасы, в большем – одеяло из оленьей шкуры. У некоторых за спиной висел пекановый лук, и все были вооружены ружьями и томагавками. Не вызывало сомнений, что это военный отряд, тщательно сформированный для долгой и опасной миссии, и с той же долей уверенности можно было заключить, что его миссия увенчалась полным успехом. Воины добыли двадцать шесть скальпов, и это по самым строгим меркам являлось внушительным достижением. Восемнадцать скальпов они сняли с мужчин, пять – с женщин и три – с детей.

Во главе зловещей вереницы, словно пантера, выступал Тайога. Всякий раз, когда тропа резко сворачивала, Туанетта мельком видела его лицо, в чертах которого навсегда запечатлелись горе и жестокость. Но вид этого лица не вызывал у нее леденящего страха. За первые мили похода взгляд Тайоги дважды останавливался на девушке, и дважды она отвечала на него улыбкой, а один раз весело помахала рукой. Сама не зная почему, Туанетта не боялась Тайоги; по-своему он даже нравился ей. Она была уверена, что он не убьет ее, и когда рядом с ней оказался Джимс, поделилась с ним своей уверенностью. Но Шиндас успел предупредить своего нового друга: «Теперь у меня больше надежды, потому что девушка идет легко и быстро. Ей надо поспевать за отрядом. Если она выбьется из сил, Тайога убьет ее, хоть он и выбрал ее на место Серебряной Тучки».

Индейцы шли с самого рассвета и в полдень остановились, чтобы впервые за день поесть. Это была скромная трапеза людей сильной породы, которые, за исключением редких праздников, никогда не ели много и приписывали свою выносливость именно воздержанности в еде. «Те из моих храбрецов, что много едят, мало сражаются», – предупреждал свой народ Корнплантер. Многие века природа приучала индейцев к удовлетворению лишь самых насущных потребностей, к образу жизни, при котором умеренность в пище является первейшим законом выживания[60]. Из мешка с провизией каждый воин высыпал в ладонь зёрна маиса, смешанные с горохом и сушеными ягодами, и не спеша съел все до последней крошки. Сколько помнила себя Туанетта, их приграничный дом был всегда полон дарами цивилизации, поэтому ее тронула скудная пища воинов, и она предложила Шиндасу одно из двух яблок, которые Джимс сунул ей в руку. Молодой индеец что-то сказал Джимсу, и тот перевел его слова:

– Шиндас благодарит тебя, Туанетта, но говорит, что, если съест больше положенного, ему будет трудно продолжать путь.

Туанетта скрыла от Джимса, что начала уставать и что боль острыми иглами пронзала ее натруженные ноги. Она съела яблоки и половинку репы. Из ручья, возле которого остановился отряд, Джимс принес ей воды в берестяной кружке.

Когда Шиндас отошел, Джимс рассказал Туанетте об удивительном приключении, ожидающем их впереди: они идут в Ченуфсио и, по словам Шиндаса, до него триста миль, если идти напрямик. В разговоре с Туанеттой Джимс не упомянул о своих опасениях. Он объяснил девушке, что Ченуфсио – таинственное место девственных лесов, Скрытый Город, куда сенеки на памяти вот уже нескольких поколений приводят белых пленников. У его дяди была давняя мечта попасть туда, но он дважды терпел неудачу. Хепсиба Адамс знал много интересного о жизни этого города, и они часами говорили о нем. Многие белые дети вырастали там вместе с дикарями. Когда-нибудь губернаторы колоний пошлют туда солдат, чтобы освободить их: Джимс и сам очень хотел побывать в этом городе, но сейчас с трудом верил, что его мечта близка к осуществлению. Он заговорил о счастливом стечении обстоятельств, благодаря которому они остались в живых. Когда Шиндас был мальчиком, в Ченуфсио привели белую пленницу. Всю долгую дорогу через леса она несла на руках маленького ребенка; ребенок вырос и превратился в прекрасную девушку – ту самую, которую любит Шиндас. Воодушевленный своей любовью, молодой индеец, как только товарищи вытащили его из-под камней, стал горячо защищать Джимса и Туанетту и уговаривать дядю сохранить им жизнь. Дочь Тайоги – девушка одних лет с Туанеттой – шесть месяцев назад утонула, купаясь в глубоком пруду. Его жена давно умерла. Старый воин боготворил Серебряную Тучку и пощадил Туанетту, с тем чтобы она заняла в его вигваме место умершей дочери.

Джимс уверил девушку, что такое решение означает безопасность для них обоих.

Он не рассказал ей страшную новость, которую ему также удалось узнать: французы под командованием барона Дискау наголову разбиты и почти все до единого вырезаны, а южная граница находится во власти сэра Уильяма Джонсона и орд его союзников-дикарей.

Не сказал Джимс и о том, что из-за неприятностей с отрядом могауков, трое из которых пали в схватке, вспыхнувшей в результате личной ссоры, Тайога намерен добраться до цитадели сенеков за шесть дней и ночей.

Отряд возобновил путь, но Джимса по-прежнему одолевали мучительные сомнения: он знал, какая мысль гложет индейских воинов. Хепсиба Адамс открыл племяннику глаза на истинное положение вещей, и тот знал, что эти люди ничем не обязаны народам его расы, кроме утрат и позора. Джимсу не раз приходило на ум, что, если бы судьба отдала его будущность в их руки, он на себе испытал бы всю силу ненависти индейцев. Свободолюбие и гордость – некогда врожденные свойства каждого обитателя бескрайних лесных просторов – уже не были основой их существования. Их войны перестали быть войнами, которые дают жизнь лесным божествам и порождают легенды о беспримерном героизме. Их звезда закатывалась, белый человек превратил их в обыкновенных убийц. В этом новом призвании им было безразлично, кого убивать: врагов или тех, кто рядится в одежды друзей, – благо кожа у тех и других белого цвета. Таким образом, благородство, увиденное в индейцах, для Джимса было отравлено знанием того, что таилось в их сердцах. Самая сильная и страшная ненависть – это не ненависть человека к человеку, но ненависть расы к расе; и Джимс не сомневался, что по одному слову Тайоги окружающие его люди превратятся в дьяволов. А Тайоги он боялся больше других, зная от Шиндаса, что отца старого воина убил белый человек, а сына – могаук из дружественного англичанам племени.

Какая бы участь ни ждала их, она должна была свершиться в тот день. Силы Туанетты скоро иссякнут, и, зная это, Джимс готовился к минуте, когда предводитель сенеков будет вынужден объявить свое решение. Намерение старого индейца сделать Туанетту приемной дочерью позволяло надеяться на лучшее, но если слабость девушки обречет ее на смерть, то умрет она не одна – это Джимс знал твердо.

Место Шиндаса в строю было первым после его родственника, и он имел достаточно оснований полагать, что Тайога серьезно размышляет над дилеммой, перед которой его поставило присутствие в отряде белолицей девушки. Но как ни старался молодой сенека разгадать замыслы старика, он преуспел в этом не больше Джимса. Когда выпадал случай незаметно для других обратиться к Тайоге, Шиндас осторожно и будто невзначай заговаривал о нежности и красоте пленницы, о ее сходстве с Серебряной Тучкой. Однажды с изощренной хитростью, рисуя картину одинокого вигвама дяди, где вновь царит счастье и звучит смех, он так увлекся, что Тайога велел ему придержать язык. Вскоре воины заметили, что предводитель слегка прихрамывает. Его хромота становилась все заметнее, и наконец в ярости на собственную слабость Тайога вонзил томагавк в дерево и остановился, чтобы жгутом из оленьей кожи перевязать вывихнутое колено. Видя гнев человека, который всегда молча переносил любую боль, любое страдание, Шиндас заподозрил что-то неладное, что не помешало ему помочь дяде перевязать злополучное колено.

Индейцы шли все медленнее; казалось, само Провидение заботится о Туанетте. Теперь уже никакие ухищрения скрыть ее состояние ни к чему бы не привели. Силы девушки иссякли. Еще миля пути – и она упадет на землю, готовая принять любой конец, лишь бы прекратить эту пытку. Но судьба и нездоровье Тайоги спасли ее. Отряд вышел на лесную поляну, куда на закате слетались на ночлег тысячи голубей. Здесь старый сенека вновь остановился. Воины не сомневались, что он страдает от боли, но то, что он не скрывает своих страданий, немало озадачило их.

Предводитель обратился к Шиндасу:

– Мы долго шли без пищи, Сломанное Перо. Через несколько часов ее будет здесь с избытком. Мы устроим пир, после чего ляжем спать и не двинемся дальше до самого утра.

Шиндас все понял, но не подал вида. Вскоре он нашел возможность поговорить с Джимсом.

– Я впервые обнаружил, что мой дядя – великий лжец, – сказал он. – Его колено так же невредимо, как и мое. Он придумал свою болезнь и остановился здесь ради маленькой лани. Она в безопасности. Он не убьет ее.

Когда Джимс перевел слова индейца, Туанетта наклонила голову и тихо заплакала. Тайога это заметил. Сидя на земле рядом с Джимсом, который обнимал ее одной рукой, измученная трудной дорогой девушка была очень похожа на Серебряную Тучку, когда ту несли с пруда и ее длинная черная коса спадала почти до земли. Старый воин медленно подходил к Туанетте, но никто не догадывался, как сжималось в эту минуту его сердце. Широко раскрыв глаза от изумления, индейцы наблюдали за своим предводителем: он совсем не хромал и его гордая осанка выражала полнейшее безразличие и даже презрение к тому, что они могут подумать. Тайога остановился около девушки и набросил ей на ноги одеяло из бобровых шкур. Туанетта подняла голову, сквозь слезы взглянула на дикаря и, заметив в его лице необычную нежность, улыбнулась. Она протянула руку, словно перед ней стоял Джимс или отец, но Тайога не заметил ее движения. Он пристально смотрел на девушку, как будто увидел призрак.

– Шиндас прав. Душа Сои Ян Маквун вселилась в тебя!

Сои Ян Маквун – таково было имя Серебряной Тучки.

Тайога пошел прочь. Теперь его воины знали: предводитель принял решение и с этого часа они уже не будут спешить в Скрытый Город.

Пока индейцы готовились к вечерней трапезе, Туанетта отдыхала на ложе из бобрового одеяла и охапки веток канадского бальзамина, которые Джимс наломал на берегу ручья. Расчесывая и заплетая волосы в косы, она наблюдала за воинами, и, хотя ей казалось, что каждая часть ее тела болит по-особенному, не так, как другие, она чувствовала, как впервые со времени трагедии в Тонтер-Мэнор физическое напряжение оставляет ее. Спать ей не хотелось, и единственным ее желанием было лежать не шевелясь и всем существом наслаждаться покоем, сменившим нечеловеческую усталость. Что-то неуловимое в движениях молодых воинов успокаивало ее и настраивало на безмятежный лад. Они напоминали Туанетте хозяек за работой. Одни готовились разжечь несколько небольших костров из сухих бездымных дров; другие счищали кору со множества палочек размером со стрелу, чтобы, как на вертел, нанизывать на них голубей. Кто-то мастерил коробочки из коры; кто-то приносил камни, чтобы, раскалив их на огне, печь на них дикие артишоки и корни желтых кувшинок. Все смеялись, негромко переговаривались, и постепенно Туанетта забыла, что это убийцы, чьи руки еще красны от недавно пролитой крови. Благостный, умиротворяющий душу покой, который отдаляет воспоминания, притупляет слух, гасит зрение, принял ее в свои объятия, и она не заметила, как глаза ее закрылись, не в силах бороться с усталостью, уже давно предъявлявшей на нее свои права.

Над местом ночевки голубей поднимался неприятный запах, поэтому индейцы расположились на некотором расстоянии от него. Однако оно находилось недалеко от их лагеря, и Джимс увидел, как еще до заката туда начали слетаться птицы. Сперва голуби прибывали небольшими стаями; с приближением ночи стаи увеличивались, и наконец сплошная туча трепещущих крыльев протянулась по небу на целых полмили. Лишь с наступлением полной темноты дюжина индейцев отправилась на охоту. Некоторые шли, неся в руках незажженные факелы, другие – длинные шесты, чтобы сбивать ими птиц, уснувших на нижних ветвях деревьев. Джимс не получил приказа сопровождать охотников и с облегчением смотрел, как последний из них покинул лагерь. Через некоторое время он увидел сполохи движущихся по лесу языков пламени, и не прошло и получаса, как дикари возвратились с пернатой добычей. Тушки голубей, сбитых с ночных насестов, свалили в центре круга из шести небольших костров.

С той минуты, как их захватили индейцы, Вояка безоговорочно признал своей хозяйкой Туанетту; его преданность Джимсу отныне не только разделилась пополам, но явно склонялась в пользу девушки. Было бы неправильно заключить, что подобная метаморфоза объяснялась слабостью Туанетты и ее большей зависимостью от врагов, но как бы то ни было, поразительная преданность собаки новой хозяйке сразу бросалась в глаза. Пока Туанетта спала, Вояка лежал рядом, внимательно наблюдая за действиями дикарей у костров. Он не шелохнулся, даже учуяв аромат жареного мяса, хотя от долгого поста у него подвело живот. И только когда Джимс вернулся от костра с дюжиной жареных голубей, собаку удалось заставить немного сдвинуться с места и поесть.

Джимс не стал будить Туанетту; поев сам, он зажарил еще дюжину голубей, так что они стали коричневыми, как каштаны, и отложил их про запас вместе с жареными корнями кувшинок и несколькими артишоками.

На приготовление пищи ушло два часа. Зажарив всю ночную добычу, воины Тайоги завернулись в одеяла и улеглись спать. Джимса поразило, что люди, подвергающиеся огромным физическим нагрузкам, проявляют такую умеренность в еде. Ему казалось, что Тайога едва прикоснулся к пище, тогда как он сам, обладая желудком, тренированным гурманскими привычками иной культуры, легко разделался с шестью аппетитными птичками из своего запаса.

Лагерь затих, а Джимс еще долго сидел, размышляя над переменами, которые произошли в его жизни за два дня и две ночи. Осторожные индейцы погасили все огни, но Джимс различал во тьме лицо своей спутницы. Он был рад, что Туанетта спит, потому что настали часы, когда время уплотняется и оживляет близкое и далекое прошлое. Мучительное сознание невосполнимой утраты с новой силой охватило Джимса. Прошлое погибло, и прах его развеян ветром; он и Туанетта – единственные оставшиеся в живых из тех, кто совсем недавно составлял их мир. Эта горькая истина не укладывалась в голове, казалась чудовищной нелепостью, порождением больного воображения. Но Туанетта, мирно спящая рядом, подтверждала ее; и, отогнав мучительные видения, Джимс повернулся к девушке со страстным желанием крепко прижать ее к груди. В призрачном мерцании звезд лицо Туанетты было по-детски прелестно. Волосы гагатовой змейкой обрамляли бледный лоб и шею, оттеняя безукоризненную белизну кожи. Туанетта так утомилась, что тревожные сны не омрачали ее забытья. Снизошедший на нее дух умиротворения прокрался в душу Джимса, и юноша почувствовал себя обладателем ни с чем не сравнимого, бесценного сокровища. Когда ночь перевалила за половину, он положил под голову охапку веток бальзамина и, прежде чем уснуть, нежно подтянул к себе руку Туанетты и прижался к ней губами.

Остаток ночи Вояка один смотрел, как в лесу колеблются тени и на небе одна за другой гаснут звезды.

Рассвет, новый день и снова ночь. Отряд Тайоги все шел через девственный лес на запад. Теперь индейцы не спешили. Проснувшись в первое утро в лагере сенеков, Туанетта увидела перед собой высокую темную фигуру. Это был Тайога. Он увидел ее руку рядом с губами спящего юноши. Туанетта ласково посмотрела на старого воина. Тайога что-то проворчал и отвернулся. С той минуты он стал опекать ее, как ястреб опекает своего птенца. Однако он никогда не выставлял эту заботливость напоказ и обычно выражал свои желания и мысли в нескольких словах, обращенных к Шиндасу. Путешествие стало вполне сносным для Туанетты. Когда она уставала, разбивали лагерь; когда просыпалась, продолжали путь. Тайога называл ее Сои Ян Маквун. По мере того как дни шли за днями и индейцы убеждались в мужестве и терпеливости Туанетты, их сердца теплели, а в глазах время от времени загоралось восхищение, чего, однако, никогда не случалось с Тайогой. Дни эти были к тому же мостом, по которому Джимс и Туанетта входили в будущее – их общее будущее. Это новое и чрезвычайно важное для них обстоятельство смягчало боль перенесенных утрат. Их мир рухнул и лежал в развалинах, а на образовавшейся вокруг них пустыне зарождалась новая жизнь, новое существование. Чем дальше уходили они в безлюдные дебри девственного леса, тем крепче становились связывающие их узы. Отныне, где бы они ни оказались, что бы ни случилось, они всегда будут принадлежать друг другу – ибо смерть может их уничтожить, но не разлучить.

На четырнадцатый день пути Тайога выслал вперед гонца. В тот вечер он сидел на земле около Туанетты, и Джимс служил ему переводчиком. Старый индеец курил длинную трубку, набитую высушенным сумахом. Между затяжками он обращался к Туанетте, и голос его временами напоминал рычание дикого зверя. Завтра они придут в Скрытый Город и его народ выйдет им навстречу. В городе будет большая радость, потому что они добыли много скальпов и не потеряли ни одного человека. Люди воздадут ей почести. Джимсу – тоже, приняв его как плоть от своей плоти и кость от своей кости. Туанетта станет его дочерью. Сердце Серебряной Тучки будет жить в ее песне. Она навсегда останется в лесу. Вот какую весть послал он в Ченуфсио. Тайога возвращается с дочерью.

Старый сенека бесшумно скрылся в темноте. Некоторое время Джимс и Туанетта боялись вслух высказать мысль, от которой у обоих сердце замирало в груди.

«Дети ваши и дети ваших детей…»

В ту ночь Туанетта лежала без сна, глядя в небо широко раскрытыми глазами.

Глава XVII

Ченуфсио, Скрытый Город сенеков, находился на реке Литтл-Сенека, в семидесяти милях от озера Онтарио. По реке жители города могли спуститься на каноэ к берегам Великого озера или подняться вверх по течению на юг, почти до самой реки Огайо, которую выше форта Питт называли Аллигейни. От города в густые заросли девственного леса уходили четыре тропы с человеческую ступню шириной; ими пользовались многие поколения индейцев, и местами они были так утоптаны, что отпечатки следов сохранились через столетие после того, как люди, чьи обутые в мокасины ноги их проложили, отошли в мир иной. Одна тропа вела к реке великих водопадов Ниагаре, вторая – в земли Огайо и к свинцовым копям Пенсильвании, третья – на север, к озеру Онтарио, четвертая уходила на многие сотни миль к востоку, через земли каюгов, онандагов и онейдов, туда, где лежали владения белых людей – богатые угодья, влекущие охотников за скальпами, откуда и возвращался теперь Тайога со своим отрядом. Как ни странно, ни одна тропа не вела к озеру Эри, хотя его восточный берег лежал едва ли дальше от города, чем песчаные отмели Онтарио, охотники и воины отваживались добираться до Большого моря, как называли озеро индейцы, добираться через леса и болота, но по какой-то неведомой причине не проложили к нему общего пути.

Бдительно охраняемый со всех сторон – потаенный город по сути своей, а не только по назначению, – Ченуфсио был одним из крупнейших центров своеобразного общественного устройства индейцев, куда они приводили белых пленников, принятых ими в свою семью. Как в английских, так и во французских колониях совсем недавно поверили в существование таких мест. Только в 1764 году полковник Буке отправился освобождать «белых» в первом из этих таинственных поселений. Как известно, избавление, которое он принес на штыках своих солдат, повлекло за собой куда больше трагедий, чем радости, поскольку жизненный уклад и связи, разрушенные им по требованию колоний, уходили корнями в прошлое до третьего и четвертого поколений. Разбитыми оказались не только оковы, но сердца и семьи.

В тот период своей истории, когда Тайога привел туда Джимса и Туанетту, Ченуфсио был настоящим Римом обширной территории. В нем жило триста человек и в общей сложности насчитывалось шестьдесят боеспособных мужчин. Город удобно примостился на краю большого луга в излучине реки. В его центре находилась окруженная частоколом цитадель с длинными общими вигвамами, хижинами и семейными вигвамами. В случае опасности там могло укрыться все население города.

На расстоянии полета стрелы от ворот цитадели тянулась граница величественного зеленого леса. Весну, лето и осень люди предпочитали проводить не за частоколом, а прямо под вековыми деревьями леса, чьи суковатые ветви огромным куполом нависали над их жилищем. В основании подковы, образуемой рекой, высился холм, и все пространство между ним и водой занимали сады и поля, возделываемые дикарями. У сенеков были виноградники, прекрасные яблоневые, вишневые и сливовые сады. Обширные участки земли занимали табак и картофель. С трех сторон от Ченуфсио раскинулись поля общей площадью около двухсот акров. Половина этой земли была отведена под несколько разновидностей зерновых, сахарную кукурузу. На полях и по склонам холма росли тыквы, горох, патиссоны, кабачки, повсюду к небу тянулись карликовые подсолнухи, которые выращивались для получения масла из их семян.

Когда выдавался удачный сезон, все долгие зимние месяцы Ченуфсио не знал забот. Амбары были полны, кладовые доверху забиты сушеными фруктами, погреба ломились от яблок, тыкв, картофеля.

Когда сезон был плохим, жители Ченуфсио на пять месяцев туго затягивали пояса; из них три месяца – голодали.

Тот сезон был плохим. Весенние заморозки убили ранние овощи и сбили цвет яблонь и слив. Зерновые дали настолько скудный урожай, что его едва хватило для весеннего сева. Пришлось перейти на бобы и картофель, но и от этих запасов уже оставалась только треть. Для лесов, болот и равнин год был таким же черным, как и для полей. Орешник почти не плодоносил, дикий рис едва поднялся над землей; с сезона земляники до созревания мелких красноватых слив удалось собрать совсем немного фруктов. Из-за грядущей бескормицы обитатели Ченуфсио готовились к «разделу», который начнется с первыми осенними заморозками.

«Раздел» – трагическое событие в жизни индейского селения. Он означал сокращение ежедневного рациона, а то и – как в случае с Ченуфсио – необходимость трем сотням мужчин, женщин и детей разбрестись по бескрайним просторам девственных лесов группами, как правило состоящими из членов одной семьи. Такие группы, стараясь дотянуть до весны, в борьбе за выживание целиком зависели от самих себя. Каждая семья искала отдельную территорию для охоты, но это отнюдь не значило, что все ее члены собирались вместе. Если в какой-нибудь семье было двое или больше охотников, то глава селения выделял одного из мужчин сопровождать менее удачливую группу, состоящую из стариков или вдовы с детьми, и тот должен был отвечать за их благополучие, как если бы был одной с ними крови. То было сражение с голодом. Когда приходила весна, битва оставалась позади, все жители селения возвращались к родным очагам и жизнь продолжалась своим чередом.

Обычно «разделу» предшествовали дни тягостного и мрачного ожидания. С его приходом родственники и друзья прощались на долгие месяцы. Не все доживали до дня встречи. Разлучались влюбленные. Отец расставался с сыном. Мать видела, как ее дочь становилась членом семьи, способной лучше позаботиться о ней, чем ее родные. Слабых и больных оставляли в селении, снабдив достаточным запасом пищи, чтобы они могли продержаться до весны.

Но в день, когда Тайога и его доблестные воины должны были вернуться с востока, на лицах жителей Ченуфсио не было ни тени уныния. Они проснулись на рассвете, на время забыв о несчастье и горе. Возвращалась половина мужчин города, возвращалась с победой. Гонец Тайоги сообщил, что в набеге на земли врагов отряд не потерял ни одного воина. Такое случалось не часто, и радостная весть вселила мужество в сердца людей, которых весь год преследовали неудачи. В том, что Тайога возвращается с богатыми военными трофеями, они видели доброе предзнаменование, и его удача в некоторой степени служила компенсацией за пустые погреба и амбары.

Все знали, что в качестве одного из трофеев Тайога ведет с собой дочь, которая займет место Серебряной Тучки; люди воспрянули духом и поверили, что удача обязательно улыбнется им снова. Все обитатели города любили Сои Ян Маквун. С ее смертью пришли плохие времена. Но теперь духи непременно дадут им легкую зиму, и следующий год увидит землю, расцветшую добрыми всходами.

Ченуфсио готовился к празднику. Запас земных плодов еще не подошел к концу, и специально для этого случая было припрятано несколько корзин поздней зеленой кукурузы в початках. Утром в день прибытия Тайоги проверили все барабаны в городе, и жители как один человек занимались подготовкой к торжественной встрече. Под огромными дубами разложили костры, и ребятишкам доставляло огромное удовольствие собирать для них топливо. Дети без устали били в игрушечные тамтамы; повсюду заводились разные игры, звучали добродушные шутки, веселый смех, громкие крики – взрослые тоже превращались в детей. Гораздо сдержаннее вели себя белокожие жители города – как дети, так и взрослые. В Ченуфсио их было двадцать человек. Они почти не отличались от индейцев, кроме цвета кожи и едва уловимых особенностей в одежде. Они совсем не походили на пленников, и если в поведении их чувствовалось нетерпение, то проявлялось оно не так бурно, как у их смуглолицых соседей. Среди них были женщины с детьми, рожденными от мужей-индейцев, и девушки, с детства живущие в Ченуфсио, чьи глаза загорались при виде покоривших их сердца молодых воинов. К этой группе принадлежало несколько человек с более темной кожей, что говорило о крови белого человека, унаследованной во втором или третьем поколении, и двое или трое – с глазами, все еще затуманенными тоской и горем, – то есть тех, кого до смерти будут преследовать образы любимых и память о далеком доме.

Таковы были город индейцев и люди, которые солнечным осенним днем ожидали прибытия Тайоги и его пленников.

Последний день пути казался Туанетте особенно долгим. Начался он на рассвете и, хотя Тайога несколько раз останавливал своих воинов и давал девушке отдохнуть, не закончился с наступлением сумерек. Темнота опустилась прежде, чем отряд подошел к равнине, за которой высился холм. За холмом лежал Ченуфсио. Зарево от огромного костра освещало небо.

При виде этой приметы конца путешествия Туанетта забыла об усталости. Она заметила, что у Джимса отобрали скальп белого могаука, который он прикрывал от нее куском оленьей шкуры. Затем она увидела, что все добытые сенеками скальпы прикрепили к длинному тонкому шесту. Его несли на плечах двое индейцев: скальпы раскачивались, и волосы одного из них свисали почти до самой земли.

Отряд во главе с воинами, несущими скальпы, поднялся на холм, и все посмотрели вниз, на долину, где лежал Ченуфсио.

В миле от города, в большой дубовой роще около реки, горело несколько десятков костров. Вокруг них царила глубокая тишина. Туанетта стояла, прижавшись к Джимсу; сердце ее сильно билось, но не от утомительного подъема на холм. Казалось, из долины, погруженной в таинственное, благоговейное безмолвие, веяло едва уловимое дыхание. Дыхание жизни… и смерти. За этим безмолвием скрывались бьющиеся сердца, испытующие взгляды притихших живых существ, невидимых на таком расстоянии. Только костры говорили о бьющей ключом жизни. Невидимые руки подбрасывали в них топливо – оно служило нотами огненной симфонии: смолистые хвойные ветки взвивали крещендо искр, а бревна лиственных деревьев, выловленные из реки, держали ферматы относительно устойчивых островков света. Туанетте не были видны собравшиеся вокруг костров люди. Вместе с Джимсом она стояла у черты, за которой кончался их мир. Она готовилась к этому часу и ждала всего, но только не угрожающей тишины, походившей на смерть, которая высовывает голову из преисподней.

Внезапно тишина была нарушена. Высокий человек взгромоздился на скалу и закричал. Голос его постепенно разрастался и заполнял всю долину. Туанетта никогда не слышала, чтобы человеческое горло издавало такой крик. Он обладал редкой полетностью, чистотой, глубиной и силой звучания и, казалось, мог преодолеть любое расстояние. В голосе, прорезавшем тишину, обитала душа Бога. Туанетта пыталась сквозь тьму определить, кому принадлежит этот голос. Вдруг у нее занялся дух: на скале стоял Тайога.

Но вот крик смолк, и внизу поднялся невообразимый шум. Все те, кто, сковав уста молчанием, ждали, когда с вершины холма прозвучит голос Тайоги, внезапно пробудились к жизни; и это пробуждение очень напоминало безумие. Мужчины издавали воинственные кличи, дети визжали, женщины кричали от радости. Зажгли смоляные факелы, и все жители города огненным потоком устремились в ночь.

Бой тамтамов и барабанов, удары деревянных гонгов смешивались с человеческими голосами и собачьим лаем. При первых звуках клича Тайоги индейцы, несшие шест со скальпами, начали спускаться с холма. Предводитель и остальные воины последовали за ними. Шли гуськом. Туанетта и Джимс занимали место в середине цепи. На обоих надели широкие ошейники из оленьей кожи, а у Джимса к тому же отобрали оружие. Воины шли не спеша, чеканя шаг, и никто из них не нарушал молчания ни словом, ни шепотом. Море факелов приближалось. Его волны заливали ложбины, выплескивались из них и, докатившись до ровной поверхности, образовали два бурных огненных потока. Воины, несшие факелы, приблизились к ним, опередив Тайогу и остальной отряд ярдов на сто. Туанетта видела, как они вошли в полосу света, и в то же мгновение голоса дикарей взмыли к небу. Тайога остановился и возобновил путь лишь после того, как воины первого отряда со своей ужасной ношей дошли до конца огненного строя.

Туанетту охватила странная слабость; казалось, еще немного – и она лишится чувств. Давно забытые рассказы про индейцев – рассказы, которые она слушала с самого детства и которые заставляли содрогаться сердца тысяч жителей пограничной полосы, – вдруг разом ожили в ее памяти. Леденящие кровь истории о жестоких пытках и мщении, о сожжении заживо и человеческих страданиях. Она слышала их от отца, захожих вояжеров, соседних фермеров. Она помнила название ожидающего ее и Джимса испытания: им предстояло пройти по Le Chemin de Feu – Огненной Дороге. Многие не выдержали ее и умерли. Изжарились в огне смоляных факелов. Ослепли. Были убиты дюйм за дюймом. Так ей рассказывали.

Когда их осветил первый всполох факелов, Туанетта взглянула на Джимса. Она боялась только за него. Ее Тайога не убьет, не позволит, чтобы пламя коснулось ее. Она знала это так же твердо, как и то, что Огненная Дорога ожидает их. Джимс повернулся к девушке и ободряюще улыбнулся.

Воины двигались по-прежнему медленно. Они были похожи не на людей из плоти и крови, а на бесчувственных призраков. Высоко подняв голову, расправив плечи, плотно сжав челюсти, выступали они между двумя рядами соплеменников, словно отправляя погребальный обряд. Незаметно для себя Джимс подхватил ритм их шагов, и вскоре разверстая пасть огненного чудовища поглотила отряд.

И вновь все погрузилось в тишину, прерываемую только мерным топотом ног, треском и шипением горящей смолы, дыханием множества людей. Ни слово, ни крик, ни протянутые в нетерпении руки матери, ни взмах руки возлюбленной, ни имя, сорвавшееся с уст жены, не нарушали суровости триумфального шествия воинов Тайоги. Эта живая картина деталь за деталью выжигалась в мозгу Туанетты. Девушка видела пристальные взгляды мужчин, женщин, мальчиков, девочек, младенцев – в их глазах светились не злоба, не желание причинить боль, но нескрываемое любопытство, почти дружелюбие. Вдруг у Туанетты защемило сердце: она увидела обращенное к ней с улыбкой грустного привета на губах белое лицо в обрамлении массы волос, отливающих золотом в факельном свете. В обеих шеренгах стояли белые женщины, и одна из них, такая же молодая девушка, как сама Туанетта, радостно махала ей рукой. Молодой индеец украдкой взглянул на нее, и глаза их на мгновение встретились.

– Опичи! – тихо позвала Туанетта, и девушка чуть не бросилась к ней. – Опичи Малиновка!

Туанетта произнесла полное имя белокожей возлюбленной Шиндаса, и в этих двух словах излилась ее надежда, почти уверенность в том, что любовь и счастье живут даже там, где она ожидала встретить только мрак и трагедию.

Смоляные факелы громко трещали, языки пламени плясали на ветру, но ни одна искра не упала на пленников. Никто не метнул в них злобного взгляда, никто не сжал кулаков, не поднял руки. Все, что слышала Туанетта на земле своих близких, было ложью. Индейцы убивали врагов на войне, но ни над кем не издевались, никого не подвергали пыткам. Они не вырывали глаза, не протыкали живых людей острыми прутьями. Они были такими же мужчинами, женщинами и детьми, как все другие мужчины, женщины и дети. Туанетта понимала, что открытие это она сделала с некоторым опозданием.

Но если бы она расслышала приглушенный шепот по обеим сторонам прохода, то могла бы сделать еще одно важное открытие. «Это – дочь Тайоги. Это – дух Сои Ян Маквун, возвращенный нам во плоти. Вместе с ней к нам вернется удача, засияет солнце, придут радость и свет – ведь Сои Ян Маквун вернулась из пруда, из смерти, чтобы снова жить среди нас».

Однако ни дикий рев голосов после шествия воинов, ни оглушительный бой барабанов, ни подбрасывание в воздух горящих факелов, ни благодарные возгласы индейцев ничего не сказали Туанетте о том, как любил народ Ченуфсио Серебряную Тучку.

Обширное поле вновь погрузилось во тьму. Отряд уже шел между кострами. Рядом с Туанеттой шагал Тайога. Джимс исчез. Девушка не заметила ни как он ушел, ни как на его месте оказался старый сенека и обнаружила, что Джимса нет среди воинов, только когда увидела, что вместе с предводителем стоит в центре плотного кольца индейцев. Круг со всех сторон освещало пламя костров, и Туанетта наконец догадалась, что должно произойти нечто такое, в чем ей будет отведена куда более важная роль, чем скальпам, прибытие которых предшествовало торжественному появлению Тайоги. Но где же Джимс? Почему его нет среди тех, кого она обводит внимательным взглядом? Страх просочился в кровь Туанетты и смертельным холодом сковал ее существо. В красноватом свете костров ее глаза казались еще более темными, лицо более бледным, и вся она походила на привидение.

Тайога начал говорить. Звук его голоса ободрил Туанетту, но она продолжала искать глазами Джимса. Поначалу речь старого сенеки лилась спокойно, в ней звучали те же богатые низкие ноты, которые низвергались в долину со скалы. Но вот голос старика дрогнул от волнения. Тайога описывал пруд, где умерла Сои Ян Маквун, коварство злых духов и торжество индейских богов, вернувших Серебряную Тучку ее народу. Рассказ Тайоги был коротким. Старый воин заговорил громче. На его жестоком, покрытом шрамами лице появилось выражение необычайной нежности, и Туанетта поняла, что Джимс вне опасности, хотя по-прежнему не видела его. Наконец Тайога закончил и несколько мгновений стоял, воздев руки к небу. Вокруг все шумело. Затем он произнес одно-единственное имя – Опичи. Малиновка сорвалась с места и подбежала к ним. Тайога снял с Туанетты ошейник, бросил на землю и наступил на него ногой. По кругу прошел шепот. Тайога застыл, скрестив руки на груди, и Туанетта почувствовала, как Малиновка тянет ее за собой.

У края круга девушки задержались. В течение некоторого времени никто не проронил ни слова, не сдвинулся с места. Кольцо за спиной вождя сенеков разомкнулось, и на площадку вступил Джимс, по бокам которого шли Шиндас и еще один воин. От изумления Туанетта приоткрыла рот и едва не вскрикнула. Джимс изменился до неузнаваемости. Он был обнажен до пояса и раскрашен красными, желтыми и черными полосами. Казалось, его лицо покрывают глубокие красные надрезы. Густые светлые волосы молодого человека по индейскому военному обычаю были связаны пучком, и из них торчало перо в знак того, что он убил человека. По приказу Тайоги из кольца индейцев вышли седой старик со сморщенным лицом и человек помоложе, согнувшийся почти пополам. За ними шла маленькая девочка. Старика звали Вуско – Облако. Человек помоложе был его сын Токана – Серая Лиса. Когда-то он очень гордился этим именем; до того как упавшее на его вигвам дерево изуродовало ему спину, он был самым быстрым бегуном племени.

Тайога снова заговорил. Он рассказывал о том времени, когда старый Вуско был славным воином и убил множество врагов; описал, как с годами у него появились соперники; вспомнил о доблести его сына, которого злая судьба превратила в то, чем он стал, и возблагодарил счастливый случай, пославший Вуско второго сына – сына с белой кожей, который будет заботиться о нем и станет братом Серой Лисе. Худыми дрожащими руками Вуско снял с Джимса ошейник и с радостью втоптал его в землю, а изувеченный Токана поднял руку в знак братской любви и дружбы. Большие темные глаза маленькой индейской девочки светились нежной грустью; Джимс привлек ее к себе и ласково обнял за плечи. Оставив Малиновку, Туанетта подбежала к Джимсу, и все увидели, что его раскрашенные руки обнимают ее вместе с Ванонат, Лесной Голубкой. Так Туанетта гордо и не без вызова дала понять Ченуфсио – а значит, и всем сенекам, – что она принадлежит этому человеку.

Как бурный поток прорывает дамбу, так началась та ночь пира и веселья. Ей предшествовало собачье ристалище, в котором Вояка утвердил свое право на место среди четвероногих обитателей Ченуфсио. Вскоре после этого на утоптанной земле он унюхал след, и знакомый запах привел его к вигваму, приготовленному для Туанетты рядом с жилищем Тайоги. Вигвам был невелик и убран свежими кедровыми ветками, гирляндами паслена и мягкими шкурами. Там же находились очаровательные одежды, когда-то принадлежавшие Серебряной Тучке. В вигваме Вояка нашел Туанетту и Малиновку, которую когда-то звали Мэри Даглен.

Джимсу казалось, что с первых минут пребывания в индейском городе он пользуется полной свободой, словно был одной с ними крови. Серая Лиса отвел его в вигвам отца, который должен был стать домом Джимса. Молодому человеку принесли еду и питье, после чего оставили одного, так как даже обрадованный старик, которому Тайога оказал честь, подарив сына, не мог отказать себе в удовольствии присутствовать на празднике. Джимс подумал, что, приди ему в голову скрыться в ночи и исчезнуть, ничто не помешало бы осуществить это намерение. Но сама простота, с какой он мог бы пуститься в такую авантюру, служила доказательством ее полной безнадежности. Как и других белых, его ожидал пожизненный плен. Бежать из Ченуфсио было невозможно: избавление от неволи могла принести только смерть. Один неверный шаг, минута отчаяния, попытка бежать – и следопыты сенеков, как свора охотничьих собак, пустятся по его следу. Джимс не позволянул себе думать о свободе именно потому, что всем сердцем рвался к ней. И он присматривался к новому для себя миру, чтобы приспособиться к налагаемым им ограничениям, с чувствами, отнюдь не безотрадными. С Туанеттой он мог найти среди индейцев все, чего ждал от жизни. Тайога и Шиндас давно знали, что он любит Туанетту. Теперь об этом узнали и жители Ченуфсио. До вигвама долетало пение дикарей. Джимс окончательно воспрянул духом. Какое имеет значение то, что они навеки погребены в глуши непроходимых лесов? У него есть Туанетта. Она любит его. Ченуфсио не станет их склепом. Их любовь превратит его в рай!

Молодому человеку не терпелось снова увидеть Туанетту, и он подумал, где бы смыть цветную глину, которой были вымазаны его лицо и тело. Захватив одежду, Джимс отправился к реке. Тщательно вымывшись, он оделся и возвратился в вигвам. Орлиное перо по-прежнему красовалось в его волосах. Оружие Джимсу уже вернули, и, взяв лук и томагавк, он присоединился к индейцам. Ярко пылал триумфальный костер; как только изголодавшийся город насытится, начнется танец скальпов. Военные трофей уже подвесили к победному шесту, освещенному пламенем костра, и вокруг него играли дети. Им ничего не стоило дотянуться до прекрасных темных волос одного из скальпов, и всякий раз, прикасаясь к ним, малыши вскрикивали от восторга. Вместе с индейскими детьми кричал и смеялся белокожий мальчик лет семи или восьми.

Улучив минуту, Джимс обменялся парой слов с Шиндасом и узнал, что Туанетта ушла с Опичи. Обычай требовал от Шиндаса соблюдать военную дисциплину до тех пор, пока воины не расскажут о своих подвигах языком танца скальпов. Поэтому Джимс один отправился на поиски вигвама Тайоги. Он быстро нашел его, а рядом с ним другой, поменьше, где скрылись Туанетта и Малиновка. Вигвам освещался светом факела; Джимс отошел на несколько шагов, остановился под темными сводами деревьев и стал ждать.

Ночь была ясной, всходила полная луна, и ее нежное серебристое сияние рассеивало мрак, повисший за пределами огненного круга. Примерно через полчаса Туанетта и Опичи вышли в освещенный луною лес. Некоторое время они стояли в густой тени деревьев. Джимс не покинул своего укрытия, пока Опичи не пошла к кострам и очертания ее фигуры не растворились в перемежающихся островках тьмы и рассвета. Тогда он сделал несколько шагов вперед и окликнул Туанетту по имени.

Облик девушки поразил Джимса. Он даже подумал, что ошибся и перед ним вовсе не Туанетта, а какая-нибудь принцесса индейского племени. Она уже не была той оборванной, растрепанной молодой женщиной, которая пришла в Ченуфсио с воинами Тайоги. Мэри-Малиновка нарядила ее в лучшие одежды Серебряной Тучки. В лунном сиянии туника из оленьей шкуры и короткая юбка из шкуры лани переливались, словно золотистый бархат. Разделенные на пробор и гладко, как птичье крыло, расчесанные волосы двумя тускло мерцающими косами падали на плечи. Узкая алая лента обхватывала лоб, и за нее было заткнуто ярко-желтое перо. При виде этого длинного желтого пера, этой алой ленты, этой одежды, по-мальчишески плотно облегающей тело Туанетты, Джимс не смог сдержать возгласа удивления. Казалось, они вернулись к Туанетте из далекого прекрасного прошлого. Как мечтал он об этой сказочной лесной принцессе! В ребяческих мечтах и грезах он строил вокруг нее и для нее целые миры – там он сражался за нее, вместе с ней устремлялся на поиски приключений и подвигов, был ее защитником и ее героем. Он принес ей в дар перья, оленью шкуру и ткань, похожую на ту, из которой сделана алая лента, повязанная у нее на голове!

И в свете луны перед глазами Джимса вспыхнуло пламя драгоценного красного бархата.

Джимс протянул руки, и Туанетта бросилась в его объятия.

Глава XVIII

Около получаса молодые люди оставались наедине друг с другом. Затем вернулась Мэри Даглен[61]. С ней пришел гонец, который отвел Джимса к костру, где начинался танец скальпов. Молодого человека не смущали придирчивые взгляды индейцев. Дикое безумие ночи, ни с чем не сравнимая радость обладания бесценным сокровищем горячили его кровь. Джимс подхватил победную песнь сенеков, но сердце его было полно одной Туанеттой. Слова, сказанные ею в тени дубовой рощи, неумолчно звучали в его душе, приглушили все остальные чувства: кроме них, он ничего не сознавал и не слышал. Как только Спаситель поможет им все уладить, она станет его женой! Джимс кружился в ритуальном танце, и голос его сливался с голосами воинов. В доброжелателях молодого человека проснулось любопытство. Глаза, которые совсем недавно хмуро следили за ним, потеплели. Джимс доказал, что Тайога не зря сохранил ему жизнь, и Вуско, надувшись от гордости, объявлял всем и каждому, что теперь у него есть еще один сын, такой же сильный и ловкий, как когда-то Серая Лиса. Увидев неистовство Джимса, Туанетта пришла в ужас. Постепенно до нее начал доходить смысл происходящего. Но лишь когда вслед за другими воинами пришел черед Джимса исполнить танец, нараспев рассказывая свою историю, Туанетта поняла, сколь беспримерна отвага и самоотверженность ее возлюбленного. Джимс начал с ранних воспоминаний о Туанетте. Он рассказал об их домах на земле, через которую текут воды реки Ришелье, о своих мечтах и надеждах, о чаяниях и молитвах, о Поле Таше. Описал битву с ним и свое поражение; рассказал, как шло время, как росла его любовь и как с юга вместе с могауками пришла смерть. Затем он рассказал, как нашел Туанетту, про их побег, про триумф своей любви, про схватку с охотником за скальпами и, наконец, про то, как отряд Тайоги захватил их в плен. Он воздал самую высокую хвалу воинам-сенекам. Они не похожи на могауков – грязных ночных воров и убийц. Сенеки благородны, проворны и храбры. Он горд быть их братом и сыном. Его собака ненавидит могауков, но сенеков она признала друзьями. Он хочет, чтобы эти люди уважали его, хочет, чтобы они любили Туанетту, которой Тайога оказал великую честь, назвав своей дочерью. Потому что Туанетта принадлежит ему. Она хочет быть его женой и родить ему детей здесь, среди сенеков.

Наконец Джимс остановился и возблагодарил Бога за то, что стараниями Хепсибы Адамса смог достойно предстать в свете костра перед жителями Ченуфсио и поведать им историю своей жизни. По толпе индейцев пробежал одобрительный шепот. Всколыхнулся и замер, как только следующий воин занял место в круге.

Во время танца Джимс видел бледное лицо Туанетты, видел ее лучистые глаза, но когда стал искать ее, она уже ушла, и вскоре в ее вигваме снова горел факел. Вуско, Серая Лиса и Лесная Голубка не отходили от Джимса. Они гордились им, а в том, как девочка сунула свою смуглую ручку в его ладонь, чувствовалось нечто большее. Вблизи Джимс лучше разглядел худобу и хрупкость этого прелестного создания. Она напоминала цветок, вянущий без тепла и света. На вопрос своего названого брата Токана ответил, что девочке восемь лет и с каждым годом она становится все слабее. Изуродовавшее его дерево убило мать Лесной Голубки. Все были добры к девочке, но что-то по капле высасывало из нее жизнь. Серая Лиса думал, что дух матери зовет ее к себе и Лесная Голубка старается освободиться от своей земной оболочки. Ребенок, конечно, этого не знает, но все происходит именно так. Индейская девочка глубоко тронула Джимса. Она смотрела на него с застенчивым обожанием, и, когда, не в силах бороться с усталостью, она наконец легла в свою сиротскую постель, молодой человек опустился рядом с ней на колени. Перед сном он немного поговорил с девочкой и на прощание поцеловал ее. Лесная Голубка не привыкла к такому обращению. Неведомая сила подняла ее руки и обвила их вокруг шеи Джимса. И вновь он ощутил незнакомое чувство. Тонкие, почти младенческие руки робко заявляли свои права на его любовь и внимание.

Далеко за полночь празднество закончилось и Ченуфсио погрузился в тишину. Некоторое время через откинутый полог вигвама Вуско Джимс смотрел на звезды, на игру теней в лунном свете. Он погрузился в сон, словно вступил в длинную, мерцающую золотой листвой аллею. Только счастье, дивным цветком расцветшее из пепла недавних страданий, могло навеять такие сны: Джимсу явился образ матери, и с высоты лазурного небосвода голос ее звучал прекрасной радостной мелодией. В той же золотой аллее он увидел Лесную Голубку, которая, улыбаясь, стояла между его матерью и Туанеттой. Вскоре он забылся более глубоким сном.

Так началась странная жизнь Джимса и Туанетты в Ченуфсио, которую полковник Буке, впоследствии генерал-майор и главнокомандующий военными силами его величества на юге американских владений французской короны, охарактеризовал как «достоподлинный эпизод, каковой, при всей своей невероятности, чрезвычайно важен, ибо, наряду с несколькими ему подобными, заставляет нас совсем по-иному взглянуть на жизнь дикарей».

Для Джимса и Туанетты не было ничего захватывающего ни в их первом дне в Ченуфсио, ни в длинной череде последующих. После ночи триумфа индейский город вернулся к своей обычной размеренной жизни. Мужчины охотились, женщины занимались хозяйством, дети играли. Воины чинно сидели на советах и безостановочно курили, обсуждая дела союза и строя планы на будущее. «Темный» год уже заявил о себе. Зима не сулила ничего хорошего. Требовали решения и другие вопросы. Тайога принес необычные вести. Англичане под командованием генерала Брэддока потерпели поражение и были перерезаны. Французов разбили на озере Лейк-Джордж. Сэр Уильям Джордж – Белый Отец шести союзных племен – одерживал победу за победой, и могауки извлекали из них великую пользу. От таких новостей лица сенеков мрачнели. Восточным землям было суждено покраснеть от крови. Со дня на день между англичанами и французами разразится давно назревающая схватка, и томагавкам не будет покоя, пока страна не избавится от тех или других. Тайога в этом не сомневался. Его воины тоже. За конец октября в Ченуфсио побывало много гонцов из дальних деревень и селений, раскинутых от подножия Аллеганских гор до верховий реки Литтл-Сенека и от Пенсильвании до западных ворот страны каюгов, – иными словами, со всех концов обширных владений сенеков приходили вести о близости жестокой и кровопролитной войны. Грядущие события поставили новую проблему перед Тайогой и его советниками. Они стояли на пороге войны и – голода. Если все воины отправятся на восток, то кто спасет людей от голодной смерти? Было решено, что Тайога ступит на тропу войны с отрядом в тридцать человек, избранных по жребию, и столько же храбрецов останутся сражаться с голодом и смертью в зимние месяцы. Бросили жребий, и Джимс не попал в число уходящих. Шиндасу выпало снова покинуть свою возлюбленную.

В те дни Джимса и Туанетту стали посещать дурные предчувствия, но они ненадолго затягивали темными тучами счастливую картину их будущего. Молодые люди всем сердцем молили Бога направить в Ченуфсио стопы какого-нибудь странствующего священника, чтобы тот, свершив обряд венчания, объявил их мужем и женой. В городе было несколько белых женщин, которые сочетались браком с индейцами по туземному обряду, но Туанетта восстала против этого. Она молилась, и вместе с нею молилась Малиновка, которая за годы, прошедшие после смерти матери, не изменила своему Богу. И обожавший девушку Шиндас с почтением относился к ее вере.

С тех пор как два года назад Ченуфсио один за другим посетили три иезуита, туда не наведался ни один священник.

Джимс твердо верил, что, когда начнется «раздел», Тайога позволит Туанетте уйти с ним. Лесная Голубка обрела в приемной дочери предводителя одновременно сестру и мать и поровну делила свою любовь между нею и Джимсом. В присутствии Туанетты Тайога уже не напускал на себя равнодушный вид и из привязанности к ней сперва терпел Лесную Голубку, а со временем стал уделять и ей чуточку тепла и внимания. Именно на это обстоятельство больше всего рассчитывал Джимс, заведя с Тайогой разговор о том, чтобы на время «раздела» сделать Туанетту пятым членом семьи Вуско. Ни Туанетта, ни сам Джимс никак не ожидали отказа, и решительное осуждение их плана старым сенекой обоих привело в отчаяние. Однако Шиндас нисколько не удивился и объяснил своим друзьям поведение Тайоги. Туанетта была ему не просто приемной дочерью: он принял ее целиком – телом и духом, а согласно морали и общественной этике сенеков, было немыслимо, чтобы девушка – тем более дочь вождя – поселилась в семье человека, с которым она обручена. Единственным утешением в постигшем молодых людей разочаровании было признание Тайогой их помолвки. Туанетта решительно отвергла предложение Шиндаса сломить сопротивление старика, вступив в брак по индейскому обычаю. В глубине души молодой сенека надеялся, что Туанетта примет этот простой способ получить мужа и убедит Малиновку поступить так же. Но Туанетта и Мэри, обретя поддержку друг в друге, еще больше укрепились в намерении дождаться того, кто скрепит их союз святыми узами Церкви.

В начале ноября группы людей стали расходиться из города. Из сохранившихся запасов съестного каждая получала свою мизерную долю. Мэри уходила с двумя семьями из восьми человек под защитой индейца по имени Громовой Щит, храброго воина и отличного охотника. Они направлялись к озеру Онтарио. Туанетту отдали А Де Ба – Высокому Человеку, родственнику Тайоги, тощему индейцу с мрачным взглядом. Он был прекрасным охотником, лучшим в Ченуфсио, что и побудило Тайогу доверить ему свое самое дорогое сокровище. Семья А Де Ба состояла из одиннадцати человек, включая стариков-родителей и двоих мальчиков, уже достаточно взрослых, чтобы помогать ему. В Ченуфсио знали, что, какой бы долгой ни выдалась зима, голоду придется изрядно потрудиться, прежде чем заползти в лагерь Высокого Человека. Он отправлялся к озеру Эри.

С трудом скрывая разочарование, Джимс и Туанетта подбадривали друг друга. Несколько месяцев пройдут быстро, и с первыми весенними днями они вернутся в Ченуфсио. Каждую минуту они будут помнить друг друга, жить в мыслях друг друга, а по ночам их молитвы встретятся над бескрайними лесами. В будущем году они обязательно что-нибудь придумают. Судьба больше не разлучит их. В последние мгновения, которые они провели вместе, в глазах Туанетты светились такая вера и любовь, что даже Джимс был не в силах измерить их глубину.

Так они расстались.

Джимс отправился с Вуско на север, затем повернул на запад, к Тианагуранте-Ривер, несущей свои воды в озеро Онтарио. Вояка разрывался между преданностью Джимсу и привязанностью к Туанетте. Какое-то время он трусил за хозяином, но после некоторого колебания повернул назад.

К горлу Джимса подступил комок, и он точно сквозь туман смотрел, как его старый товарищ спустился обратно по тропе и вскоре исчез из виду.

Это было пятого ноября. К двенадцатому они добрались до истоков реки Литтл-Селус в восьмидесяти милях от Ченуфсио. За это время Джимс успел осознать серьезность задачи, возложенной на него Тайогой. Как бы ни был Вуско дряхл и немощен, он передвигался быстрее и мог пройти за день большее расстояние, чем его искалеченный сын. Токана выдерживал пять-шесть миль в день, но и они подчас давались ему ценой огромного напряжения. Мужество, с каким он влачил бремя своей несчастной жизни, покорило Джимса. Токана глубоко переживал, что не может нести никакой поклажи, и испытывал подлинные душевные страдания, когда – а это случалось довольно часто – названому брату приходилось помогать ему преодолевать каменистые и неровные места. Иногда он пробовал подшучивать над собой, но Джимс видел, что сердце его изнывает от боли, а душу переполняет мучительный стыд. Несмотря на то что при ходьбе голова Токаны находилась почти на одном уровне с поясницей, нетрудно было догадаться, какой совершенный образчик индейской породы он некогда являл собой. Джимса поражала преданность Серой Лисы старику-отцу и маленькой дочери, заставившая его вместе с ними покинуть Ченуфсио, хотя он мог остаться и с относительными удобствами пережить зиму в городе. От Вуско Джимс узнал, что все трое провели бы зиму в Ченуфсио, если бы Тайога не сделал его их сыном и братом. «Теперь в Ченуфсио тремя ртами меньше», – посмеивался старик.

Вера Вуско и твердость духа Серой Лисы воодушевляли Джимса, но подлинным источником его силы стала Лесная Голубка. Девочка боготворила своего нового друга, и ее близость помогала ему легче переносить разлуку с Туанеттой. Джимс начал учить ее французскому языку, и они обменивались признаниями, понятными только им двоим. Он сказал Лесной Голубке, что Туанетта – Сои Ян Маквун – и он любят друг друга, и постарался объяснить ей, почему Туанетты нет с ними. В будущем году они обязательно будут вместе. Однажды девочка спросила: не могла бы она пойти с ним и Туанеттой, куда бы они ни отправились? С того дня она еще сильнее привязалась к Джимсу.

Вуско привел их в лесной край, где, как он уверял, всю зиму должна быть хорошая охота. Там водилось множество енотов, а как только озера и устья рек покроются льдом, на незамерзающих протоках соберутся утки-нырки. Из стволов молодых деревьев они построили хижину. Лесная Голубка никогда не жила в таком доме. Джимс сложил в нем очаг, сделал трубу и отдельную комнатку для девочки. При виде такого подарка глаза малышки сияли от восторга. Каждый день Джимс рассказывал ей что-нибудь новое про Туанетту: как Сои Ян Маквун заботится о своих прекрасных волосах, как неукоснительно, словно религиозные заповеди, соблюдает чистоту, как делает то, другое… В конце концов рассказы Джимса запали в головку Лесной Голубки: она стала усердно пользоваться гребнем и расческой, отчего ее гладкие черные волосы всегда блестели чистотой.

В тот год рано наступили холода и выпал глубокий снег. Уже к концу декабря Джимсу пришлось охотиться на снегоступах. По ночам бывали лютые морозы, и даже незамерзающие протоки покрылись льдом. Нырки улетели.

Стояла памятная зима 1755/56 года, рассказы о которой многие поколения сенеков передавали от отца к сыну, – зима, когда все живое, казалось, исчезло с поверхности земли, когда лишения и голод убили каждого десятого сенеку, каюгу и онондагу в трех из шести союзных племен, живших на Крайнем Западе. Олени перекочевали на восток и юг. Медведи еще в ноябре залегли на зимнюю спячку. Еноты, основная пища индейцев в неурожайные годы, спрятались в своих норках и заснули беспробудным сном. Нырки улетели в поисках чистой воды. Для кроликов шел «седьмой год», когда их поголовье резко сокращается. Лоси и бизоны остались в низовьях Аллегейни. Мясо бобра и выдры стало дороже их меха. Недостаток мелкого зверя вынудил диких кошек, лис и прочих плотоядных созданий перебраться в дальние охотничьи угодья. Голод – костлявый, безжалостный голод – шагал по землям трех племен.

Первое время Джимсу удавалось кое-как держаться: он убил оленя и с помощью опытного в таких делах Вуско отметил несколько деревьев, в которых зимовали еноты. Но к концу января голод вплотную подступил к хижине на реке Литтл-Селус. Во время охоты Джимс уходил все глубже в лес и порой не возвращался в течение двух дней. В феврале он совершил четыре таких похода и каждый раз возвращался ни с чем. Стоял страшный мороз. Деревья в лесу трещали, как ружейные выстрелы. Ни днем ни ночью не унимались ледяные ветры. С каждой неделей глаза Лесной Голубки становились все больше, кожа – прозрачней, тело – слабее. Когда Джимс возвращался с охоты, девочка вся светилась счастьем, но он замечал, что силы ее тают на глазах. Он охотился с исступленной, нечеловеческой энергией. Когда голод особенно плотно сжимал свои смертельные объятия, все отдавалось ребенку: пара дроздов, сраженных стрелой, мясо рыжей белки, желуди, найденные в трещинах старого пня, сочные корни кувшинок, сохранившиеся под двухфутовой толщей льда. Затем – дупло дерева, спящий енот, и на несколько часов все сыты. Так одна томительная неделя сменяла другую, и по пятам за ними на расстоянии вытянутой руки неотступно брела смерть.

Мучительный страх начал преследовать Джимса. Туанетта не выходила у него из головы днем и являлась во сне ночью. Она тоже участвовала в этой яростной схватке за жизнь. А ведь на руках А Де Ба было одиннадцать ртов, а не четыре.

Ночью, когда в лесу завывал ветер и деревья стонали под его порывами, страх бросал Джимса в холодный пот, и ему не раз приходила мысль бросить свою семью и отправиться разыскивать Туанетту. Воображение рисовало ему мрачные картины постигшей ее судьбы, и постепенно они превратились в навязчивый кошмар. Вуско подливал масла в огонь: медленное умирание от голода сломило мужественного старика, и его зловещие пророчества доводили Джимса до исступления. Серая Лиса не падал духом, хотя так похудел, что казалось, скулы вот-вот прорвут кожу. Но больнее всего ранили Джимса глаза Лесной Голубки. Они уже занимали почти половину ее осунувшегося личика; их темные глубины были полны мукой голода, и Джимс боялся, что нежная душа девочки может в любую минуту покинуть свою земную оболочку. Однако Лесная Голубка ни разу не пожаловалась и неизменно встречала его радостной улыбкой. Силы Джимса начали убывать; его охоты стали недолгими, и редко он уходил дальше чем за три или четыре мили от хижины. Убить какую-нибудь случайную птицу – вот все, на что он мог надеяться. И в самый тяжелый час той страшной зимы молитва его была услышана. Однажды в сильную метель, когда, почти ослепнув, Джимс с трудом пробирался к дому, он встретил ослабевшую лань и убил ее. Если бы не этот подарок судьбы, Вуско и Лесная Голубка непременно умерли бы. Все вместе они встретили первую весеннюю оттепель. Из зимних убежищ начали показываться еноты; в ручьях, вскрывшихся ото льда, виднелись мясистые корни водяных растений. В самом начале марта погода повернула на тепло, и Джимс со своими спутниками пустился в обратный путь в Ченуфсио. Пища теперь была в изобилии, и по вечерам все четверо собирали живительный кленовый сок.

Наконец Джимс и его подопечные добрались до Ченуфсио. Оставшиеся в городе пережили зиму, экономя каждую горсть припасов, и едва клены начали давать первый весенний сок, все принялись варить из него сахар. Только четыре семьи вернулись в город раньше Джимса. Осенью в этих семьях насчитывалось двадцать восемь человек – пятеро из них умерло. От Тайоги не было никаких вестей.

А кленовый сок все тек и тек. В нескольких железных и во множестве берестяных котлов дымился кленовый сахар. Такого количества сахара здесь не видели уже много лет. Но несмотря на редкую щедрость первых весенних дней, над Ченуфсио вырос зловещий призрак, и с каждым днем его оскал делался все страшнее.

Призраком этим была смерть. Едва ли в город вернулась хоть одна семья, которая не принесла бы горестных вестей. Но А Де Ба, самый умелый охотник в Ченуфсио, все не возвращался. Никто ничего не слышал о нем. Никто не знал, где он. Пятьдесят… семьдесят… сто… И наконец к исходу марта сто пятьдесят человек возвратились в город. Среди них Мэри Даглен. Умерло за зиму тридцать человек. Но А Де Ба, Высокий Человек, все не приходил.

Но вот появился и он. Тайога не узнал бы своего родственника в этом нелепом, обтянутом кожей скелете. За ним устало плелись члены его семьи. Джимс сосчитал их, прежде чем вглядеться в лица, которые голод и усталость сделали похожими одно на другое. Одиннадцать! Молодой человек бросился к ним, и из вереницы индейцев, во главе которой плелся Высокий Человек, покачиваясь, вышла Туанетта. Если бы она не сделала навстречу Джимсу несколько шагов, он далеко не сразу узнал бы ее; люди, следовавшие за А Де Ба, брели, опустив голову и с трудом передвигая ноги, словно мертвецы на параде смерти. От прежней Туанетты остались только глаза: они смотрели на Джимса с почти чужого, страшно исхудавшего лица. Радость Джимса невольно угасла. Он подхватил Туанетту на руки: весила она не больше ребенка. Девушка спрятала лицо у него на груди и беззвучно заплакала.

Джимс отнес Туанетту в вигвам. Ее одежда превратилась в лохмотья, мокасины изодрались. Легкость, почти невесомость ее тела ужаснула молодого человека, и, когда она поднесла руку к его лицу, горячая влага обожгла ему глаза. Он положил ее на подушки и только после этого увидел рядом с собой Лесную Голубку. Вскоре в вигвам вошла Мэри Даглен. Джимс уступил ей место возле Туанетты и, выйдя наружу, чуть не наступил на какое-то существо, которое вяло бросилось к нему. Это был Вояка, точнее, его скелет с красными водянистыми глазами и отвалившейся челюстью. Вскоре из вигвама вышла Малиновка и сказала, что идет за теплой водой, а Лесная Голубка помогает Туанетте переодеться. Джимс отправился отыскивать спутников Туанетты. Все, кроме А Де Ба, разошлись по своим вигвамам, и близкие помогали им прийти в себя. С трудом держась на ногах, Высокий Человек рассказал Джимсу о своих странствиях. Он живыми привел домой всех одиннадцать членов своей семьи – он и собака. Как истинно благородный и великодушный человек, А Де Ба воздал должное своему меньшому брату. Без собаки он не вышел бы победителем в борьбе за жизнь одиннадцати душ – и Джимс понял, почему Вояку не съели.

Немного спустя Мэри Даглен позвала Джимса в вигвам. Туанетта лежала на постели из шкур. Напугавшее Джимса выражение исчезло из ее глаз, и теперь они светились радостью. Волосы Туанетты были тщательно расчесаны и заплетены в две блестящие косы. Девушка протянула Джимсу обе руки, он опустился перед ней на колени. Лесная Голубка не сводила с них сияющих глаз. На ресницы Мэри Даглен навернулись слезы. После этого Джимс не видел Туанетту целый день и целую ночь. Она спала беспробудно, и Малиновка с Лесной Голубкой не отходили от ее ложа. На следующий день Туанетта и Джимс обошли город.

Мэри Даглен волновали те же чувства, что и Туанетту. Хотя ее мать до конца жизни сохранила верность Богу предков, Малиновка не знала иной жизни, кроме жизни принявших ее в свою семью людей, и с растущей тревогой ждала возвращения Шиндаса. Мэри призналась подруге, что готова уступить обстоятельствам и, если весной или летом в Ченуфсио не появится какой-нибудь священник, стать женой Шиндаса по индейскому обряду. Туанетте эта мысль уже не казалась столь ужасной. Она воочию убедилась в благородстве и мужестве индейской семьи в борьбе со смертью. Она видела, как Высокий Человек грыз горькую кору, чтобы женщинам и детям остались обрезки кожи и мяса; видела, как мать день за днем припрятывала для детей свою порцию пищи; постоянно наблюдала верность и преданность, пробудить которые в душах индейцев мог только Бог. Предубеждения, несмотря на то что за ними стояла ее собственная трагедия, рассеялись, и в душе Туанетты начали просыпаться неведомые прежде чувства. Она полюбила Лесную Голубку любовью матери, и даже родная сестра не могла бы занять в ее сердце место, которое заняла в нем Мэри Даглен. Число ее доброжелателей быстро росло: встречая ее, дети не скрывали радости, взрослые – нежности и симпатии.

Туанетта пока ничего не говорила Джимсу, но в ней крепло убеждение, что, даже если священник не придет в Ченуфсио, она не позволит следующей зиме разлучить их.

Но священник пришел – пришел, как только минули голодные месяцы. Это был изможденный человек с бледным как смерть лицом. Он направлялся занять место умершего брата миссионера среди индейцев на берегах Огайо. Так объяснил он свое появление на земле сенеков. История говорит иначе: через год его видели с индейцами племени абекани во время резни, учиненной ими в форте Уильям Генри. Отец Пьер Рубо – так звали священника – был хладнокровным, фанатичным служителем Бога. За все время пребывания в Ченуфсио он ни разу не улыбнулся, ни к кому не обратился со словами утешения; он бродил один по городу, словно зловещая туча, скорее готовая пролиться Божьим гневом, нежели Божественной благодатью и радостью. И все же он олицетворял собой святую церковь и принял бы тысячу смертей во имя движения, духовным представителем которого он был. Отстаивая свое дело, он мог бы есть человеческое мясо. И действительно, на глазах отца Рубо его дикая паства ела человечину в форте Уильям Генри. В Ченуфсио он провел два дня и на второй день обвенчал Джимса и Туанетту по католическому обряду[62].

Это событие рассеяло уныние, вызванное появлением священника, и несколько часов в Ченуфсио царило веселье в честь дочери Тайоги и сына Вуско.

Но духи радости вскоре покинули город, и смерть занесла над ними свою косу. От Тайоги по-прежнему не было никаких вестей. Там и здесь стали шептаться, что он и его люди пали в битве и никогда не вернутся. Беспокойство переросло в опасение, опасение – в уверенность. Тучи куда более мрачные, чем собольи одежды миссионера, надвигались на Ченуфсио.

В упоении своим счастьем Джимс и Туанетта не замечали вокруг себя едва уловимых изменений. Лесное убежище стало для них домом, и корни, которые удерживали в нем молодых людей, были так прочны, что вырвать их не могла бы и сама смерть. Беспокойство, вызванное сомнениями и неизвестностью, сменила душевная полнота двух слившихся воедино жизней. Трагедия осталась позади; боль утихла; острота скорби притупилась. Они думали о ней, говорили о ней, ее страшный призрак порой будил Туанетту по ночам, и, просыпаясь, она находила ласку и утешение в объятиях Джимса. Но воспоминания о прошлом уже не ранили глубоко. Тени Тонтера и Катерины с каждым днем становились ближе, укрепляя незримые цепи любви, которые привязывали молодых людей друг к другу. Как всякая чистая юношеская любовь, их любовь не знала границ. Она обнимала весь мир и превращала в настоящий рай тот дикий уголок, в котором они обитали. Малиновка первая заставила Джимса и Туанетту спуститься на землю и увидеть, что происходит вокруг. В глубине души Мэри была индейской женщиной – недаром ее младенчество, детство, пора расцвета ее девической красоты прошли среди сенеков. Вспыхнувшая любовь окончательно утвердила в ее сердце приверженность индейским нравам и обычаям. Проходили дни, недели. От Тайоги все не было вестей, и страх за Шиндаса ледяным холодом сковал сердце Мэри. Она ушла в себя, сделалась замкнутой, нелюдимой. Туанетта никогда не видела, как плачет индейская женщина. Однажды ей пришлось утешать мать, на руках которой лежал мертвый ребенок, но даже это древнее как мир горе не вызвало слезы на глаза несчастной. Не плакала и Малиновка. Ее лицо стало таким же суровым, как у всех жителей индейского селения. Это была уже не Мэри Даглен. Это была Опичи – женщина из племени сенеков.

Резкая перемена в той, к кому она привыкла относиться как к сестре, открыла Туанетте глаза на опасность, грозящую ей и Джимсу, и обнаружила во всей ее дикой жестокости одну из основных черт характера индейцев. Когда их врагом был белый человек, их злоба и мстительность не знали предела. Заметил это и Джимс. Его больше не встречали с прежним радушием. Мужчины стали отчужденными, женщины занимались работой без обычной болтовни. Охотники уходили в леса без энтузиазма и возвращались угрюмыми. Старики собирались на бесконечные советы, юноши затачивали томагавки и с возрастающим беспокойством ждали новостей. Несчастья измучили людей, их нервы были напряжены до предела. Ченуфсио походил на бочонок пороха – не хватало только искры.

И вот блеснула молния.

В последних числах мая, когда день клонился к вечеру, в Ченуфсио появился Шиндас, и Мэри Даглен с несдержанностью белой женщины бросилась в его объятия. Несколько мгновений он прижимал ее к груди, затем отстранил от себя, следуя нормам поведения индейского воина. Шиндас пришел один. Его руки и плечи были в ранах, некоторые из них едва затянулись. Щеку молодого человека пересекал широкий шрам, в глазах горел свирепый огонь, словно у преследуемого волка. Шиндас даже не пытался смягчить принесенные им новости. Он пришел с границы земли каюгов как посланец Тайоги и на много часов опередил товарищей. Тайога возвращался с девятью из тридцати воинов. Все остальные мертвы.

Даже для самого воинственного из шести союзных племен эта трагедия граничила с катастрофой. История сенеков не знала ничего подобного. Погибло двадцать из тридцати воинов – цвет Ченуфсио, костяк отряда Тайоги!

Шиндас ждал, пока его слова железными шипами вонзятся в сердца стоящих вокруг мужчин и женщин. Ждал, пока из их душ улетучится последняя надежда и на смену ей придет безысходное отчаяние. Затем он медленно перечислил по имени всех, павших от руки врагов. Словно инквизитор, он упивался страданием людей, им же подвергнутых жестокой пытке, и голос его, взмывая к небу, гулким эхом отдавался в лесу. Троих воинов из двадцати убил белый человек. Теперь он пленник и идет с Тайогой. Ему вырвали глаза, и он не видит. Они разожгли костер и собирались предать его смерти, но в последнюю минуту, когда пламя уже опалило пленника, Тайога собственными руками раскидал горящий хворост, чтобы народ Ченуфсио тоже мог видеть, как белый человек корчится в огне.

После рассказа Шиндаса могло показаться, что Ченуфсио полон не убитыми горем мужчинами и женщинами, а толпами лишившихся рассудка людей. Долго не смолкали стенания женщин, но слез Туанетта так и не увидела. Ужас ее усилился, когда все стали готовиться к акту мщения. Она видела, как женщины роют яму и укрепляют в ней высокий столб, как маленькие дети вместе с матерями собирают хворост; как друзья превращаются в кровожадных дьяволов, в чьих глазах при одном взгляде на нее зажигается жгучая ненависть. От этого кошмара она попробовала спрятаться в своей хижине и не отпускать от себя Джимса. Но к ним пришел Шиндас. Он принес Джимсу приказ Тайоги немедленно идти за семьдесят миль – в деревню Канестио – и сообщить ее жителям об участи военного отряда Ченуфсио. Джимс тут же отправился выполнять приказ. Молодой сенека уже не был братом Джимса и Туанетты. Узнав, что они стали мужем и женой, он не выразил радости. Разительная перемена в Шиндасе испугала даже Мэри Даглен.

Туанетта осталась одна. Кроме Лесной Голубки, никто не заходил к ней. На следующий день в полдень девочка с широко раскрытыми глазами вбежала в ее вигвам – сказать, что Тайога уже близко. Туанетта знала, что ей необходимо увидеть белого пленника и одной из первых встретить Тайогу. Она надела любимые одежды Серебряной Тучки, повязала на голову красную ленту и продела в нее длинное перо.

Все жители Ченуфсио собрались на краю равнины. Когда Туанетта присоединилась к ним, толпа загудела от негодования. Шумели только женщины; мужчины угрюмо потупились. Люди отшатывались от нее словно от чумной. Простодушная Лесная Голубка перевела Туанетте разговоры индейцев, и та все поняла. В селении больше не верили ей. В ней не жил дух Серебряной Тучки. Тайога сделал ошибку, и вместо удачи пришла беда – голод, смерть, поражение в битвах с врагами. Лесная Голубка слышала, как одна женщина прошептала, едва шевеля тонкими губами, что самозванка, занявшая место Серебряной Тучки, должна умереть на одном костре с белым человеком. Этого девочка не стала повторять, но рука ее дрожала в руке Туанетты.

Когда Тайога с остатками отряда перевалил через гребень холма и вступил на поле, Туанетта и Лесная Голубка стояли во главе длинного ряда индейцев. Шиндас велел товарищам не трогать пленника: его надо было поберечь для пытки на костре. Как отличалось это возвращение Тайоги и его воинов от предыдущего! На сей раз индейцы напоминали тигров, которые с трудом сдерживали ярость, и даже в глазах тех, кто не потерял близких, горела ненависть. Тайога поравнялся с Туанеттой, но лицо его было непроницаемо как камень; он прошел так близко от нее, что она могла дотронуться до него рукой. За предводителем индейцев шел обнаженный до пояса пленник. Это был человек мощного телосложения, широкоплечий, с огромными руками. С обеих сторон от него шло по воину – пленник был слеп и не мог двигаться без посторонней помощи. Пустые глазницы под полуопущенными веками делали его похожим на человека, бредущего во сне. Однако испытания не сломили его: ничто в нем не выдавало страха. Почувствовав близость людей, он высоко поднял голову, словно стараясь увидеть их. На голове пленника не было ни единого волоска.

У Туанетты потемнело в глазах; она пошатнулась и не упала только благодаря огромному усилию воли.

Пленником был Хепсиба Адамс.

Глава XIX

Кроме Лесной Голубки, никто не заметил слабости Туанетты. Туанетте казалось, будто ее окутала удушающая пелена: она мешала видеть, не давала дышать. Очнувшись, она увидела рядом с собой только Лесную Голубку: индейцы обступили Тайогу и его единственного пленника. Долго сдерживаемые чувства дикими криками вырывались наружу, и под этот адский вопль Туанетта вернулась в хижину, выстроенную Джимсом рядом с вигвамом Тайоги.

Она послала Лесную Голубку разыскать Шиндаса и, когда молодой сенека перешагнул порог, стала умолять его спасти пленника от смерти. Уговаривая Шиндаса забыть горечь поражения и помочь ей в этот страшный час. Туанетта рассказала, что белый человек – дядя Джимса и старый друг ее отца, он всегда был для индейцев братом, пока могауки не убили его сестру, которую он любил еще сильнее, чем Шиндас любит Мэри Даглен. Мольбы Туанетты не тронули молодого индейца. Он слушал, но сердце его не дрогнуло, и в лице не отразилось ни тени сочувствия. Шиндас вышел, ни словом, ни жестом не подав жене своего друга ни малейшей надежды.

Неудачная попытка заручиться поддержкой племянника Тайоги только усложнила положение Туанетты. Но если раньше она жалела, что Джимса нет рядом, то теперь его вынужденное отсутствие скорее радовало ее. Все нарастающий шум, пение песен смерти, крики детей, вой дикарей, которые, собравшись вокруг жертвенного столба, распаляли в себе исступленную ярость, увеличивали ужас Туанетты. Она не сомневалась, что спасти Хепсибу невозможно. Если бы Джимс был в селении, он, конечно, не дал бы убить Хепсибу без борьбы, которая неминуемо закончилась бы его собственной гибелью. Эта мысль, равно как и вера в то, что сама судьба удалила Джимса из города, утвердила Туанетту в намерении во что бы то ни стало помочь Хепсибе. Вместе с Лесной Голубкой она не сводила глаз с вигвама Тайоги и наконец, увидев, как старый сенека вошел к себе, поспешила к нему. Лесная Голубка и Вояка последовали за ней.

Прием, оказанный Тайогой названой дочери, не сулил ничего хорошего. На миг Туанетте показалось, будто он смягчился и даже протянул к ней руки. Но это впечатление быстро рассеялось: сенека скрестил руки на груди и, поблагодарив за посещение, устремил на Туанетту неласковый, холодный взгляд. Трагедия, обрушившаяся на его народ, придала еще большее благородство осанке Тайоги. Побежденный вождь, вернувшийся в родной дом, опустошенный Смертью, он не утратил истинно королевского величия, но казалось – этим, присущим только человеку свойством наделен каменный истукан. Известие, что пленник связан с Джимсом тем же родством, что и он с Шиндасом, что обреченный на смерть человек очень дорог Серебряной Тучке, не произвело на старика никакого впечатления. Терпеливо выслушав молодую женщину, он покачал головой и показал на вечерние тени на траве за пологом вигвама. Пленник должен умереть. От слов Тайоги веяло могильным холодом. Его люди требуют, чтобы душа белого человека, убившего трех индейских воинов, погибла в пламени костра. Они дождутся темноты – таков обычай. Затем пленника выведут из вигвама, где он лежит, связанный по рукам и ногам, и разожгут костер.

Вглядываясь в сгущающиеся сумерки, Тайога сказал, что она может поговорить с дядей Джимса. Чем темнее становилось вокруг, тем громче пели мрачную песнь смерти женщины в дальнем конце селения.

Тайога снова заговорил.

Надо спешить. Уже поздно. Пленник – в вигваме А Де Ба около реки; его охраняют Высокий Человек и Шиндас.

Туанетта ушла вместе с Лесной Голубкой и Воякой. Тайога провожал ее взглядом. Если бы она обернулась, то заметила бы в нем разительную перемену, которая произошла с ним, как только он остался один.

За спиной Туанетты не смолкали стенания женщин и детей: женщин, потерявших мужей или сыновей; детей, оставшихся без отцов. Ярко пылали факелы вокруг сложенного костра. Когда все будет готово для жертвоприношения, перед мрачной сценой разольется амфитеатр огня.

Туанетта заметила шумные приготовления, и ее бил озноб. Она задыхалась, подходя к жилищу А Де Ба, которое охотник поставил в стороне от других. Высокий Человек с ружьем в руке неподвижно стоял у входа. Шиндас сидел на земле рядом с ним. Оба увидели Туанетту еще издали. Объятая сомнениями и страхом, она остановилась в нескольких шагах от них. Что скажет она Хепсибе Адамсу? Как спасет его, если и Тайога, и Шиндас, и А Де Ба жаждут его смерти? Туанетту охватила минутная слабость, она вдруг подумала, что вернуться было бы гораздо проще, чем назвать свое имя Хепсибе. Посмотрев в сторону поблескивающей в лунном свете реки, она увидела тени нескольких каноэ, вытащенных на берег. В одном из них вместе с Лесной Голубкой можно было бы уплыть туда, куда не долетают звуки приготовлений к страшной казни.

К тому времени, когда мужество вернулось к Туанетте, Шиндас поднялся с земли. Он что-то коротко сказал А Де Ба и пошел ей навстречу. Казалось, молодой сенека ждал ее и сразу показал рукой на вигвам. Когда Туанетта входила внутрь, А Де Ба даже не взглянул на нее. Лесную Голубку и Вояку оба стража словно и вовсе не заметили.

Туанетта увидела, что Хепсиба, растянувшись во весь рост, как мертвый, лежит на полу, и опустилась около него на колени. Он не заметил ее присутствия, пока она не дотронулась до него рукой. Туанетта нащупала кожаные жгуты на запястьях пленника, затем коснулась пальцами его горячего лица.

Низко склонившись над обреченным, она прошептала:

– Хепсиба… Хепсиба Адамс… Я Туанетта Тонтер.

Шиндас и А Де Ба терпеливо ждали, а тем временем мрак становился все гуще и плотней. Через некоторое время они увидели Лесную Голубку: девочка направлялась к кольцу огней. Шиндас остановил ее и спросил о Туанетте. Девочка ответила, что она плачет около белого человека, а собака сидит рядом.

Костры за могучими дубами горели все ярче; на небе зажглись звезды. Тайога обращался к людям, собравшимся в залитом ослепительным светом полукруге. Шиндас и А Де Ба знали, что это значит. Скоро им велят привести пленника. А Де Ба смотрел на костры, Шиндас ходил взад и вперед перед вигвамом. Но вот Высокий Человек нарушил молчание: он недоумевал, отчего Тайога так долго не посылает за пленником.

Новый взрыв криков возвестил им, что время наконец настало. А Де Ба подошел к вигваму, откинул полог и позвал Сои Ян Маквун. Никто не ответил. Он снова окликнул ее и вошел внутрь. Через несколько мгновений он позвал Шиндаса, и молодой человек поспешил в вигвам. А Де Ба, как раненый зверь, метался в темноте. Вигвам был пуст. Туанетта и Хепсиба Адамс исчезли.

Шиндас не вымолвил ни слова. В ночной тьме было невозможно разглядеть, какие чувства отразились на его лице, когда, подойдя к самой воде, он увидел, что недостает одного каноэ. А Де Ба застал племянника Тайоги онемевшим от изумления. Каноэ опустили на воду всего в пятидесяти шагах, а они не услышали всплеска. А Де Ба разразился горькими упреками по собственному адресу. Они с Шиндасом не лучше маленьких детей; каждый мужчина и каждая женщина в Ченуфсио будут насмехаться над ними за то, с какой легкостью беглецам удалось провести их. Но украденное каноэ не могло уплыть далеко. Они быстро перехватят его. И, не теряя времени, Высокий Человек принялся стаскивать в воду второе каноэ. Но Шиндас напомнил А Де Ба, что Сои Ян Маквун – дочь Тайоги, и коль она навлекла на себя смертельную кару за измену племени, то Тайога и должен решать, как им действовать. Беглецы, один из которых слеп, не уйдут от погони. Этой же ночью белый человек будет предан огню, и раз Серебряная Тучка оказалась змеей, обманувшей Тайогу и племя, то и она, скорее всего, умрет вместе с ним.

Пока обманутые стражи бежали к месту, где их ждал Тайога в окружении жителей Ченуфсио, из груди А Де Ба вырывались какие-то странные звуки, но, когда они остановились у костра, Высокий Человек был так же спокоен, как Шиндас, который и объявил о предательстве той, кого они приняли за истинный дух Сои Ян Маквун. Он говорил отчетливо и громко, чтобы все его слышали. Сенеки сдерживали обуявшую их ярость; они понимали, что бегство белой девушки – самый страшный удар, какой только мог обрушиться на Тайогу, отдавшего ей свое священное достояние – душу погибшей дочери. Спокойствие Тайоги было ужасно. Его лицо менялось на глазах: морщины сделались глубже, черты заострились и окаменели. Все ждали, когда вождь справится со своими чувствами и заговорит. И вот раздался голос, в котором звучала смерть. Голос вождя набирал силу, разрастался, и наконец в нем заклокотала страсть, подобно огню, все пожирающему на своем пути. Тайога объявил, что вернет свою честь и честь своего народа. Он призвал Шиндаса и А Де Ба отправиться вместе с ним в погоню за беглецами. Луна не пройдет и половину пути по небу, а пламя костра уже получит добычу. Тайога забыл про слепого пленника – человек без глаз все равно что мертвый. Он отдаст огню белую девушку, которая предала их.

Когда три воина скрылись в лесу, новое волнение овладело жителями Ченуфсио. Белая девушка будет сожжена! Эта весть шепотом перелетала из уст в уста; но изменнице отомстят не живые люди. Нет, то дух Сои Ян Маквун взывает к справедливости, и Тайога не осмелится противиться желанию мертвых. На них смотрит сама Серебряная Тучка, чье тело умерло в пруду. Она бродит среди них, прислушивается к их словам, живет в их душах, притупляя горе, смиряя безумие вражды и ненависти. Даже Лесная Голубка, любившая Туанетту, не могла плакать. Белые жители индейского селения в ужасе попрятались по своим углам. Костры догорели и синими глазами последних огоньков всматривались во тьму ночи. Час проходил за часом, и сенеки с замиранием сердца прислушивались к тишине.

Наконец они услышали пение. Оно приближалось со скоростью движения лодки. То была песнь смерти, в которой Тайога оплакивал дочь. Она всколыхнула души дикарей, как легкий порыв ветра колышет листья деревьев. Индейцы очнулись от тягостного оцепенения – в песне смерти звучало торжество, и все догадались, что погоня закончилась удачей. В догорающие угли подбросили дров, и вскоре пламя заиграло с прежним весельем. Тайога и его спутники поднялись от реки, но пленников с ними не было. Огонь костров осветил пылающие яростью лица воинов. Тайога схватил горящую головню и швырнул ее в груду смолистых дров и веток, сложенную вокруг жертвенного столба. Через мгновение взвихрившееся пламя уже лизало столб, и Тайога закружил в танце, под треск смолы заканчивая свою песнь. Все сильнее распаляясь, он поведал людям Ченуфсио о том, как они настигли беглецов у самых Великих Скал, за которыми ревут водовороты. Слепой человек сражался томагавком, украденным в вигваме А Де Ба, пока острие другого томагавка не вонзилось ему в мозг и не усмирило его. В своей слепоте он был сущим дьяволом – и Тайога протянул руку к Шиндасу: молодой воин держал рубашку из оленьей кожи, показывая длинный разрез со следами еще не запекшейся крови. Белый человек мертв, и тело его, отягченное тьмой его души, навсегда сгинуло в глубоких водах за скалами.

Но нечистую, которая обманула их, чей злой дух принес им бесчестье и осквернил душу Сои Ян Маквун, они взяли живой. Лицо Тайоги посинело. Он выкрикивал проклятья, в глазах его горело безумие. Разве не привлек он ее к своей груди? Разве не отдал ей сокровища Сои Ян Маквун? Разве сенеки не дали ей место в своих сердцах? А она оказалась змеей! Когда ее схватили, его собственная душа стала такой черной, что он мог видеть только смерть – ибо слышал, как голос его дочери молит о мщении. И он убил предавшую их. Он убил ее по велению Серебряной Тучки, чей дух пел ему свою песнь. Шиндас слышал эту песнь. А Де Ба слышал. Она была подобна сладкой музыке воды, что по весне журчит, перебегая через камни. Он своей рукой убил белую девушку и бросил тело ее туда, где исчезло тело слепого человека.

Неожиданно он вынул из-за пазухи предмет, при виде которого у толпы вырвался громкий вздох. Люди узнали волосы Туанетты. Они струились с кровоточащего скальпа, поднятого дикарем над головой. Лесная Голубка пронзительно вскрикнула. Десятки раз ее маленькие смуглые пальцы сплетали эти сверкающие пряди для той единственной, в ком она не чаяла души.

Кружась вокруг костра, Тайога все больше походил на дьявола во плоти. Брызги крови с красного скальпа испещрили его лицо. В приступе безумия он швырнул скальп в самую середину костра. Сои Ян Маквун была отомщена, требование народа исполнено.

Глава XX

В полдень второго дня пути Джимс пришел в деревню Канестио, где вождем был Матози, Желтый Медведь. Семьдесят миль молодой человек преодолел за тридцать часов и надеялся так же быстро проделать обратный путь. Он не хотел надолго оставлять Туанетту одну, когда индейцы настроены к ним не слишком доброжелательно. Джимса не на шутку тревожило, что к Желтому Медведю вместо гонца племени послали именно его; незначительность сообщения усиливала его беспокойство. Да и то обстоятельство, что Тайога, которому изменила удача, озаботился выслать вперед Шиндаса с единственной целью передать этот приказ, заронило сомнение в душу Джимса. И сомнения одолели бы его гораздо сильнее, знай он, что гонец из Ченуфсио действительно опередил его. Гонца этого звали На Сва Га, Оперенная Стрела, и он принес Желтому Медведю куда более важное послание от Тайоги.

Не успел Джимс добраться до Канестио, как его отвели к Матози, предварительно отобрав оружие – лук и томагавк. Вождь, которому через год суждено было пасть в сражении при озере Лейк-Джордж и который походил на мальчика, хотя французы и числили его среди храбрейших воинов шести союзных племен, объявил Джимсу, что он его пленник. Матози сказал, что Тайога недоплатил ему за зерно и Джимс покроет собой недостающую часть. Он кратко разъяснил суть договора между вождями. Если Джимс попытается бежать и будет схвачен его воинами, то его убьют; если же он сумеет вернуться в Ченуфсио, то заплатит за побег ту же цену, но уже Тайоге. Вокруг отведенного ему вигвама провели запретную черту. Так Джимс оказался под надзором не менее строгим, чем пленник, ожидающий пыток или казни. В полном смятении Джимс не находил объяснений предательству Тайоги, хотя был уверен, что оно связано с Туанеттой. Он принял объяснения Матози как заведомую ложь и заключил, что у истоков заговора стоял не Тайога, а Шиндас, которого он считал своим лучшим другом среди сенеков. Тревога Джимса росла, на второй день он решил бежать и вернуться в Ченуфсио, пусть даже ценой жизни. Должно быть, излишнее волнение выдало его намерения, поскольку на третий день за ним стали следить пуще прежнего и по ночам вокруг его вигвама спало полдюжины молодых воинов. Они располагались в таких местах, что Джимс не мог покинуть своего убежища, не разбудив одного из них.

На четвертый день невдалеке от своего вигвама Джимс заметил группы взволнованных женщин и детей, но не обратил на них внимания. Угнетаемый страхами, терзаемый опасениями, он твердо решил вырваться на свободу еще до рассвета. Весь день на небе собирались тучи, к вечеру запахло близкой грозой, отчего надежды на успешный побег стали не такими уж несбыточными. Вскоре небо потемнело, и вслед за раскатами грома хлынул дождь. Джимс притворился, будто рано лег спать. Около полуночи он сел и прислушался к шуму ливня. Будучи уверен, что сенеки спрятались от потопа, он уже собирался встать, но услышал легкий шорох намокшего кожаного полога. Кто-то вошел внутрь.

Тонкий голос прошептал его имя. Джимс вытянул руки и наткнулся на холодные ладони.

Еще через мгновение прозвучали сбивчивые, торопливые слова, едва слышные в реве грозы: «Я Лесная Голубка. Три дня назад я убежала из Ченуфсио. Я пришла сказать тебе, что Серебряная Тучка умерла»[63].

В ту ночь вспышки молний, резвящихся с бурей и громом, освещали одинокого путника, который спешил через бескрайние лесные просторы к Ченуфсио. Сперва он почти бежал, но, выбившись из сил и запыхавшись, сбавил шаг. Ни дождь, хлеставший в лицо, ни ветер, бьющий в грудь, не могли смирить его упорство.

Этим путником был Джимс. Если бы весть о смерти Туанетты ему принесла не Лесная Голубка, а кто-нибудь другой, он не поверил бы. Но уста ребенка не могли солгать. С детской откровенностью Ванонат рассказала некоторые подробности, о которых взрослый, скорее всего, умолчал бы; теперь каждая вспышка молнии казалась Джимсу столбом пламени, и в его ослепительном свете он видел Тайогу с шелковыми волосами Туанетты в руках.

Лесная Голубка повторила все, что Туанетта поручила ей передать Джимсу за несколько минут перед побегом, и никакая тьма не могла сравниться с той, которая скрыла от него искаженные мукой лица его жены и слепого дяди, взывающих к отмщению.

По необъяснимой случайности, какие всегда берегут лунатиков, Джимс не сбился в спешке с узкой тропы. Его шаги направлял инстинкт, а не знакомые приметы, едва различимые во тьме. Когда плотный мрак, напоенный дождем ночи, сменился хмурым рассветом, Джимс понял, какие препятствия он преодолел.

Свет, хотя его приглушали темные тучи и беспрерывный дождь, помог душе Джимса выбраться из поглотившего ее хаоса. Туанетта мертва, и унылый горизонт превратился в стены тюрьмы, о которые стучалась только одна мысль. Ее убили. Так же, как убили его мать. Она ушла вслед за своим отцом, оставив его совсем одного в этом мире.

Даже мщение казалось бесполезным, неравноценным утрате. В груди Джимса не было надежды. Он надеялся, зная, что его мать мертва; надеялся, отыскивая следы жизни в развалинах Тонтер-Мэнор; надеялся, что Хепсиба жив. Но теперь… теперь он не находил в себе спасительной благодати, даруемой надеждой. Он шел и шел вперед, чувствуя, что постепенно утрачивает способность ненавидеть, хотя все его тело напрягалось в твердой решимости выполнить миссию мщения. Он убьет Тайогу. Убьет Шиндаса. И в этом будет высшая справедливость, а не удовлетворение плоти или духа. Нечто гораздо более значительное и сложное, чем порыв, благодаря которому он освободился из деревни Матози, с болезненной силой захлестнуло Джимса. То было острое, невыносимое сознание одиночества, бескрайности мира, внезапности ухода той единственной и последней, кто оживлял и освещал для него этот мир. Без Туанетты существование мира не имело смысла, как и Джимсу не было смысла и дальше согреваться его теплом, питаться его соками. Туанетта мертва. Он всегда смутно опасался, что именно такая судьба изначально уготована им. Теперь уже ничто не имело значения: убив Тайогу и Шиндаса, он не соединит края разверзшейся бездны отчаяния и безнадежности.

Джимс все шел и шел. В любое другое время силы его давно бы иссякли. Чем дальше он шел, тем яснее понимал, отчего так спешит. Он шел домой. Больше всего его влекла к себе хижина, в которой жили Туанетта и он. Их дом. То, что не ушло, не исчезло с ее телом, хотя и было ее частицей, которую в конце пути он найдет такой, какой оставил, если только Тайога не уничтожил и ее.

Весь день лил дождь. Не перестал он и к вечеру. Земля пропиталась влагой, и следы Джимса мгновенно исчезали. К полуночи небо очистилось. Вышла полная луна. Вскоре Джимс добрался до Ченуфсио. Везде поблескивали лужи. Чуткие собаки признали его, но люди уже спали.

Дверь их дома была закрыта, словно Туанетта находилась внутри и спала. Переступив порог, Джимс всем существом ощутил ее присутствие. Но дом был пуст. Молодой человек осторожно развел огонь и заслонил его, чтобы снаружи никто ничего не заметил. Слабый свет озарил комнату – пол, потолок, стены… Джимс принялся перебирать вещи и раскладывать их на столе – ее вещи. Сложив их в узел, он взял оружие – нож, томагавк, лук, – погасил огонь и вышел, затворив за собой дверь.

Сперва Джимс отправился к Шиндасу, так как решил первым убить его. Тайога будет вторым. Но Шиндаса он не нашел. Вигвам молодого воина был пуст; отсутствие оружия означало, что хозяин покинул селение. Джимс немного постоял в тени дуба, глядя на жилище Тайоги. Он не испытывал жажды уничтожения. Нежное перешептывание деревьев, плеск воды, капающей с листьев, сливались в мелодию мира и покоя и гнали прочь мысли о смерти. Возможно, они и одержали бы победу, если бы из вигвама, за которым наблюдал Джимс, не вышел высокий человек. Джимс узнал Тайогу. Словно влекомый неумолимым роком, вождь приближался. Вот он остановился. Яркая луна осветила его лицо. Стоя ярдах в тридцати от Джимса, он внимательно вглядывался в таинственную даль. Что привело его сюда? О чем он задумался? Что таит для него ночь? Не задав себе ни одного из этих вопросов, Джимс поднял лук. Затем он позвал Тайогу по имени, дабы тот знал, что пришел час возмездия. Запела тетива, и в лунном свете с легким жужжанием сверкнула тонкая стрела. Джимс слышал, что она попала в цель. Тайога даже не вскрикнул. Схватившись руками за грудь, он упал на землю и остался лежать на ней темным неподвижным пятном.

Джимс спустился к реке. Много дней он прятался на ее берегах, разыскивая тело Туанетты. Он часто видел сенеков, но, передвигаясь только по воде, ни разу не попался им на глаза.

Добравшись до озера Онтарио, Джимс повернул на запад. Он ни на минуту не выпускал из рук свой узелок. По ночам он спал, придвинув его к лицу и вдыхая драгоценный запах вещей Туанетты. Время от времени он подносил к губам кусок красной ткани, которым она повязывала волосы. Со дня побега прошло несколько недель, и чем дальше, тем больше вялость охватывала его. Он утратил способность желать, все делал по инерции, иногда подолгу не выходил из очередного убежища. Тяга к уединению стала скорее привычкой, нежели осознанной нормой поведения, диктуемой необходимостью. Ничто не побуждало его вернуться в Заповедную долину или на берега Ришелье, и чистая случайность привела его к тому месту на озере Шамплен, которое индейцы называли Тикондерога. Это произошло в конце лета 1756 года. Французы возводили форт Водрёй и форт Карийон. Джимс не задумываясь присоединился к ним с горячностью человека, нашедшего наконец способ утолить жажду убивать. Он вступил в войско Монкальма[64] и сменил лук и стрелы на мушкет и лопату.

Строительство фортов шло полным ходом, и Джимсу предстояло овладеть искусством рыть землю и возводить земляные валы. Работа, заботы военного времени, все более частые вести о победах французов приносили облегчение больной душе Джимса, но не пробуждали в нем радостного волнения. Он боролся с апатией, старался вновь разжечь в себе ненависть, настойчиво повторял, что англичане и дружественные им индейцы повинны в трагической гибели тех, кого он любил и любит. Но он не мог подвигнуть себя на мщение. Он хотел сражаться, хотел увидеть англичан и их союзников поверженными, но чувства его были столь же вялыми, сколь безжалостными. Как у всякого фаталиста, они горели ровным огнем, и ни триумф, ни поражение не заставили бы их воспарить к высотам радости или низвергнуться в глубины отчаяния. После того, что он перенес, смерть не трогала его, зрелище людской бойни не вызывало тошноты и отвращения, победа не приносила и тени той радости, которую он излил в песне, спетой при свете костров в Ченуфсио. Когда Освего, цитадель англичан, была превращена в груду угля и пепла и в каждой церкви Новой Франции в знак благодарения и радости пели «Те Deum»[65], Джимс не испытал особого волнения. Но когда в тот же день прибывший из Квебека ополченец произнес знакомое имя, сердце молодого человека забилось, словно его неожиданно пробудили ото сна. С тех пор дружба жителя Нижнего города, чью сестру звали Туанеттой, значила для него гораздо больше, чем победа при Освего и последовавшая за ней концентрация французских войск в Тикондероге.

Близких друзей у Джимса не было; никто не слышал его историю. Один из офицеров обнаружил, что он знает местность, и его назначили в разведку на озеро Лейк-Джордж. В канун рокового 1757 года рейнджеры Роджерса захватили Джимса в плен. В январе он бежал и в первых числах февраля возвратился в форт Карийон. Здесь он узнал, что Поль Таш был среди французских офицеров, павших при штурме Освего. Джимс ощутил острую жалость. Совсем недавно он вспоминал о Поле, о матери Туанетты и пытался представить себе, как будет рассказывать им о том, что произошло после резни в Тонтер-Мэнор.

Мы не располагаем сведениями о военной жизни Джимса с февраля по август 1757 года, когда он участвовал в захвате форта Уильям Генри и форта Джордж и был свидетелем резни, учиненной над английским гарнизоном неуправляемыми индейцами – союзниками французов. Должно быть, он пережил тогда своего рода шок: вскоре после кровавой бойни, когда опьяненные резней индейцы жарили на вертелах и варили в котелках мясо погибших англичан, он набрел на священника в черной сутане и узнал в нем отца Пьера Рубо, того самого иезуита, который в Ченуфсио обвенчал его и Туанетту. Отец Рубо даже в те страшные минуты делал записи, которым было суждено стать бесценной частью истории иезуитов, а также истории англо-французских отношений в Америке. Пожелтевшие от времени страницы, написанные главным образом при свете факелов, среди насилия и зверств, желающие могут прочесть в архивах иезуитов в Квебеке. Священник видел Джимса, но был так поглощен трудом, что не узнал его. Да и Джимс сильно изменился за минувшие шестнадцать месяцев. Он ушел, так и не назвав себя[66].

После событий в форте Уильям Генри, несмотря на предшествовавшие им блистательные успехи французского оружия, Джимс стал ощущать признаки близкой катастрофы. Английские колонии положили конец взаимным обидам и ссорам, и полтора миллиона поднялись против восьмидесятитысячного населения Новой Франции. Эти несметные силы поддерживали мощная английская армия и еще более мощный флот, направленные в Америку по настоянию Питта и Вольфа. В церквах служили торжественные молебны во славу побед Монкальма, но сам полководец знал, что Новая Франция стоит на пороге гибели. Однако никогда исход героической борьбы не представлялся ему более очевидным и неотвратимым, чем Джимсу. Один из них, воодушевляемый верой в Бога и образами матери и жены, продолжал борьбу, стремясь защитить нацию от смертельного удара. Другой упорно сражался плечом к плечу с рядовыми бойцами, но видел конец так же ясно, как его командир. В отличие от Монкальма, никакая вера в Бога не могла пробудить в сердце Джимса надежду, если вокруг него был беспросветный мрак. На примере судеб жены, матери, отца, дяди Джимс видел и чувствовал надвигающуюся катастрофу более ясно и остро, чем тот, кто судил о ней по числу кораблей, пушек и солдат.

Когда захваченные в форте Уильям Генри орудия срочно переправили в Тикондерогу, для Джимса, как и для Монкальма, – хоть и по-разному – открылась последняя глава в книге испытаний. Джимсу нечего было желать, не о чем молиться. Победа Канады – если бы произошло чудо и французы окончательно разгромили противника – утешила бы его не больше, чем огорчило бы ее поражение. Бывало, француз брал в Джимсе верх над англичанином. И тогда мать, Хепсиба Адамс и все, что они олицетворяли собой, обращали на него вопрошающие взгляды, словно подозревая в предательстве, но не осуждая за измену. В такие часы Джимсу являлась тень Туанетты; она протягивала ему руку, и он знал, что сражается за нее, за дом, который был бы их домом, за страну, которую она превратила бы для него в рай. Чем больше крепла уверенность Джимса в неизбежности конца, тем ближе к нему становилась Туанетта, и неведомый прежде покой постепенно нисходил на него. Он черпал утешение в сознании неотвратимости события, которое непосредственно касалось его и Туанетты, и терпеливо ждал его. Так прошел еще год.

И вот грянули события в Тикондероге. Наступило восьмое июля 1758 года – день, когда нельзя было пройти и ста акров, не запачкав сапоги кровью французов или англичан: «красный» день в истории и летописях героизма, когда три тысячи измученных усталостью и тревогой солдат Новой Франции сошлись с шеститысячным регулярным войском Британии и девятью тысячами американских ополченцев; день, когда Джимс и его товарищи отбросили волны красно-золотых мундиров и тысячу одетых в килты горцев Черной Стражи под командованием Дункана Кемпбелла из Инверави и гнали их перед собой до тех пор, пока – как писал Монкальм жене – даже израненные пулями деревья и те, казалось, не стали сочиться кровью. Час за часом среди хаоса и смерти Джимс заряжал и разряжал ружье, разил противников штыком, но та, кого он так ждал, не приходила. Солнце уже клонилось к западу, вокруг Джимса падали раненые и убитые – десятки, сотни убитых. На его глазах шквал огня косил целые шеренги людей. Но когда сражение закончилось и англичане отступили, потерпев последнее сокрушительное поражение в этой войне, Джимс был цел и невредим, если не считать нескольких синяков и ожогов.

Англичане и колонисты Аберкромби беспорядочно отступали. На следующий день после сражения Монкальм приказал воздвигнуть на поле битвы крест со следующей надписью:

Бессильны командир, и воин, и клинок.

Взгляни на этот Крест! Победу даровал нам Бог[67].

Джимс помогал воздвигать крест. Его ноги трамбовали землю, и слова, вырезанные на дереве, огненными буквами запечатлелись в его мозгу. Бог! Да, именно Бог помог им отбросить врага, который в пять раз превосходил их численностью. Но за что же Бог преследует его? И почему он позволил убить Туанетту? Джимс слышал, как молится Монкальм. Потом он слушал, как тот говорил истекающим кровью остаткам войска, что, несмотря на трагическое падение Луизбурга, Новая Франция спасена. И все же Монкальм объявил отступление, чем немало озадачил Джимса. Только когда измученные, со стертыми в кровь ногами солдаты повернули к Квебеку, им приоткрылась правда. Алчность, глупость, интриги, ложь высасывали из Новой Франции все соки и наконец подточили ее основание. Монкальм был ее единственной надеждой. Но вот пришла осень, за ней зима, и Джимсу стало казаться, что Бог Монкальма отступился от него. Река Святого Лаврентия кишела английскими судами. Урожай минувшей осенью собрали скудный. Даже Монкальм ел конину. Но он не терял веру в Бога. Множество негодяев во главе с Водрёем наживались на крушении нации, а он молился за них. «Что за страна! – восклицал он. – Здесь все проходимцы богатеют, а порядочные люди разоряются или гибнут!» Доблестный воин, человек чести, не раз смотревший смерти в лицо, он до конца не изменил своей вере. «Если нас оттеснят с берегов Святого Лаврентия, – писал он жене, – мы спустимся по Миссисипи и дадим последний бой за Францию в болотах Луизианы».

Так молился и строил планы на будущее тот человек, чей побелевший череп показывают теперь посетителям монастыря урсулинок в Квебеке. Весну и лето Джимс наблюдал, как все плотнее плетется паутина вокруг Квебека – последней французской цитадели в Америке. В мае 1756 года убили Туанетту; в мае 1759 года Джимс с берега Монморанси впервые увидел величавую каменную твердыню, которая многие десятилетия была жемчужиной Нового Света.

Через четыре месяца, в самый богатый событиями из отмеченных в мировой истории тринадцатый день сентября – в то незабвенное «завтра утром», – Джимс стоял на Равнинах Авраама.

Бог Монкальма собирался завершить безупречную по благородству и стройности звучания скорбную песнь, которая замерла в воздухе, и ее исполнители, подобно мощному хору, ожидали едва заметного знака, чтобы взять финальный аккорд. Джимс Булэн стоял, обратив лицо к солнцу и тонкой красной полоске англичан, выстроившихся на противоположном конце луга, где когда-то паслись стада Авраама Мартэна. В то утро судьба сулила ему избавление от неопределенности и душевного разлада. Она обошла его в форте Уильям Генри, в Тикондероге, на Монморанси, но здесь он чувствовал ее близость. Избавление… освобождение от бремени… нечто более грозное, чем железо или человеческие мускулы… Шеренги красных мундиров приближались. В душе Джимса звучали слова, сказанные на рассвете Монкальмом обреченным на гибель героям: «Я уверен, что взоры Господа нашего обращены сегодня на Равнины Авраама».

Глава XXI

В десять часов утра наступил перелом. На рассвете пал туман, в шесть часов хлынул ливень, его сменила жара – словно стоял июль, а не сентябрь. Под прикрытием ночной темноты двадцать четыре английских волонтера вскарабкались по крутому склону над берегом реки, цепляясь за кусты, впиваясь пальцами в трещины между камнями, уткнув лицо в землю, фут за футом пробираясь вперед. «Боюсь, вам не одолеть подъем», – глядя в кромешную тьму над головой, усомнился Вольф. Но они одолели его. Не оставив своих имен истории, они уничтожили старую карту мира и заменили ее другой. В тот час двадцать четыре человека нанесли сокрушительный удар Франции, приумножили славу Англии, создали новую нацию.

Наверху французский офицер Верго и его караул крепко спали. Именно этому офицеру могла выпасть честь сохранить в неприкосновенности старую карту Америки. Но его убили, прежде чем он успел протереть глаза ото сна. Англичане, как тонкая вереница красных муравьев, поднимались по пути, проложенному отважным авангардом. Губернатор Водрёй, первостатейный негодяй, потерявший для Франции полконтинента, лежал совсем рядом в своих апартаментах – прибежище всех пороков, мечтательно вспоминая блаженные дни, проведенные в объятиях неверной мадам де Пеан, и строя планы на близость с любовницей самого короля, маркизой Помпадур. А на противоположном берегу реки Карла Святого, ожидая англичан совсем с другой стороны, стояло измученное бессонницей войско Монкальма, из-за слабости и тупости фаворита королевской любовницы лишенное малейшего шанса на победу.

Джимс находился в батальоне Гиення, который в шесть часов утра снялся с лагеря на берегу реки Карла Святого. Солдаты в белых мундирах столпились на гребне Батт-а-Неве, наблюдая, как английская муха превращается в слона.

Перед Джимсом раскинулись Равнины Авраама. Он смотрел на них, и сердце его щемило при мысли, что земля предков Туанетты, носящая имя ее прапрадеда, вскоре покраснеет от крови. На широких, гладких Равнинах здесь и там зеленели островки кустарника, купы деревьев, желтели поля. Являя глазу панораму мира и благоденствия, они служили своеобразным палисадником Квебека, раскинувшимся между крутым берегом реки Святого Лаврентия и лениво извивающейся рекой Карла Святого.

Лежа с солдатами Гиення и наблюдая за англичанами, Джимс вряд ли догадывался, что эта дивная пастораль скоро превратится в сцену, на которой разыграется одна из величайших эпических трагедий всех времен. Его охватил глубокий покой, словно миновали душевное смятение и горе, преследовавшие его три года, и он ощутил близость невидимых таинственных сил. Джимс принадлежал той эпохе, когда люди свято верили во вмешательство потусторонних сил в земные дела, и он твердо знал, что Туанетта совсем рядом и ее уста шепчут слова, внятные только его душе. Он пришел домой.

Шесть часов… семь… восемь… наконец – девять. Перед Джимсом – выстроенная в боевом порядке армия Англии. Позади Монкальм, обманутый и посрамленный англичанами, превзошедшими его в военном искусстве, миновав мост через реку Карла Святого, мчится к северному валу Квебека, чтобы через дворцовые ворота попасть в город. На краю Равнин Авраама по-юношески восторженный Вольф, поэт и философ, готовится принять венец славы или погибнуть. В узких улочках города собираются орды раскрашенных индейцев с длинной прядью волос на бритой голове; регулярные части голодных, обманутых канадцев, готовых дать последний бой за родные дома; батальоны Старой Франции в белых мундирах и с блестящими штыками – покрытые шрамами ветераны Сарре и Лангедока, Русильона и Беарна. Уже не одну неделю они перебиваются с хлеба на воду и тем не менее рвутся в бой за Монкальма. Впереди, там, куда смотрит Джимс, – невозмутимое спокойствие, порядок и стоическая твердость боевого духа Британии. У него за спиной – мужество, благородство, стальные мускулы и боевой азарт героев, объятых мучительным нетерпением броситься на врага.

Ничего этого Джимс не видел. Его внимание было приковано к далеким красным шеренгам англичан. Яркое солнце заливало Равнины. В воздухе поблескивали крылья птиц, вороны клевали зерно в полях. Земля лежала словно окрашенный теплыми красками осени громадный восточный ковер, обрамленный золотисто-желтым лесом. Из Самоса и Силлери с судов, стоящих на реке, доносились глухие, навевающие сон удары орудий, и Джимс, казалось, задремал, убаюканный их монотонным гулом, теплом солнца, синевой неба, покоем Равнин. Он закрыл глаза и окунулся в золотисто-серебряную дымку, которая на закате окутывала Равнины в те дни, куда перенесло его воображение. Равнины вновь ожили: сперва появился Авраам Мартэн со своими коровами, которые паслись здесь сто тридцать лет назад, затем Туанетта, мать, отец, Хепсиба Адамс… и, наконец, он сам. Его окружали знакомые места, хранившие следы его ног, места, где обитала его душа. Обо всем этом шептала Джимсу земля – земля, которую он сжимал в ладонях, словно руки Туанетты.

В городе молились священники и монахини; непрерывно звонили колокола, и их мелодия летела вдаль и ввысь, неся утешение и надежду людям и мольбу о заступничестве Небесам. Новая Франция стояла на коленях. Монкальм был на Равнинах, и его солдаты, задыхаясь, горя нетерпением, через ворота Святого Иоанна и Людовика Святого собирались там, где полоскались на ветру знамена Гиення.

Пока Монкальм напрасно ждал подкрепления, в рядах англичан мелькали в воздухе клетчатые пледы, завывали волынки. Им отвечали залпы полутора тысяч ружей канадцев и канадских индейцев, которые рассыпались по зарослям кустарника, буграм и маисовым полям. Куда ни глянь – всюду кипели приготовления к битве, но боевой дух Франции дрогнул.

Пробило десять часов.

Что-то оборвалось в сердце Монкальма. Здравый смысл изменил ему, и он отдал приказ, последствия которого вознесли Англию над всем миром.

Французы – с примкнутыми штыками – встали плотным развернутым строем, разделенным на пять частей – четыре белых и одну голубую. Англичане – вооруженные двухствольными ружьями – выстроились длинной, тонкой шестичастной шеренгой. Между ними лежала плоская как ладонь земля. Если бы Англия выступила первой, история Америки могла бы сложиться иначе. Но Англия ждала. Первой выступила Франция.

И Джимс шел с Францией. Его уже ранило. Пуля попала в плечо, и кровь, стекая по руке, капала с пальцев. Не замечая боли, Джимс продолжал, шатаясь, идти вперед. Всем его существом овладела дремота. Он видел, как Монкальм верхом объезжал передовые линии, призывая солдат не жалеть сил во имя победы; заметил шитый золотом зеленый мундир полководца, блестящую кирасу, белые полотняные манжеты; слышал его вопрос: «Может быть, вы хотите немного отдохнуть перед боем?» – «Перед боем мы никогда не чувствуем усталости!» – грянуло в ответ. Едва шевеля губами, Джимс произносил слова, гулко прокатившиеся по Равнинам. Но солнце стало меркнуть перед его глазами.

Продвижение на сорок-пятьдесят шагов, затем остановка; снова продвижение, и опять остановка – так всегда сражались в те времена регулярные войска на слабопересеченной местности. При каждой остановке Джимс и его товарищи давали залп, перезаряжали ружья и снова шли вперед. В шеренге красных мундиров появились бреши, но она не шелохнулась и продолжала стоять плотной стеной. Там, где красные пятна оседали на землю, в шеренге образовывались просветы, но остальные не дрогнули и, с ружьями наперевес, ждали приказа. По рядам французов прошел трепет; нервы людей были на пределе, дыхание участилось, сердце гулко стучало в груди – а над Равнинами Авраама медленно, торжественно плыл колокольный звон.

Французы снова остановились – шагах в ста от противника; но из редеющей на глазах шеренги англичан по-прежнему не раздалось ни единого выстрела. Солдат рядом с Джимсом не выдержал напряжения и нервно рассмеялся. Другой шумно глотнул воздух, словно его ударили. Джимс старался держаться прямо. В его голове мелькнула невероятная мысль, что армии вовсе не собираются вступать в бой.

Вдруг он услышал свое имя. Его звал голос матери. Джимс вскрикнул и бросился бы к ней, если бы чьи-то руки не втянули его обратно в строй. «Сумасшедший!» – послышалось рядом. Выронив ружье, он протер глаза. Окружающие предметы прояснились. Вдали стояла шеренга красных мундиров, солнечные лучи заливали поле, и по нему… что-то двигалось. Оставшиеся в живых до конца дней не забыли этого зрелища. Рассказ о нем англичане увезли на родину, французы уделили ему скромное место в своей истории. На несколько мгновений люди забыли о смерти, и все не сводили глаз с собаки – старой собаки, которая, хромая, трусила через поле, собаки без одной лапы.

Джимс сделал огромное усилие, чтобы позвать:

«Вояка… Вояка…»

И тут прозвучала команда Монкальма:

– Вперед!

Ничего не видя перед собой, с трудом передвигая ноги, Джимс вместе со всеми устремился в пасть смерти, напрягая остатки сил, чтобы пес услышал имя, так и не слетевшее с его уст. Глаза Джимса уже не различали света дня, солнца, красной стены впереди. Но в ушах его еще звучал топот ног, колокольный звон. Вскоре все звуки потонули в грохоте английских ружей. Подпустив противника на расстояние сорока шагов, Англия дала залп, и Франция усеяла землю бесформенными грудами мертвецов.

В первом ряду павших был Джимс.

Глава XXII

Прошло немало времени, прежде чем Джимс вновь услышал колокольный звон. Когда он вырвался из тьмы, поглотившей его на Равнинах Авраама, то обнаружил, что находится в городском госпитале на попечении монахинь. Ему казалось, что после первого залпа английских ружей прошло всего несколько минут. Но стояла уже середина октября. Монкальм и Вольф были мертвы, Квебек лежал в развалинах, и, хотя битва при Сен-Фуа еще была впереди, Англия владычествовала в Новом Свете. Со дня возвращения к жизни и до конца ноября, когда он смог воспользоваться свободой передвижения, предоставленной англичанами раненым французским солдатам, Джимс часто думал о трехногой собаке, которая прошла между боевыми рядами англичан и французов. Он не заговаривал об этом случае ни с настоятельницей монастыря Святого Клода, проявлявшей к нему особое внимание, ни с монахинями, которые заботливо ухаживали за ним. Постепенно здоровье возвращалось к Джимсу, и он с каждым днем утверждался в мысли, что увиденное и услышанное им на поле боя – всего лишь игра воображения, обман чувств, вызванный болью и потрясением. Если в глубине души он и верил в реальность увиденного, то веру эту держал про себя.

Когда наконец молодой человек смог выйти за больничные ворота и смешаться с разоруженными горожанами и толпами солдат, бродивших по улицам, он ничем не напоминал прежнего Джимса. Его ранило тяжело, и он понимал, что только благодаря чуду, которое монахини приписывали Божественному вмешательству, ему удалось избежать когтей смерти. Джимс был ранен четырьмя пулями, одна из них навылет прошила плечо. В том, что он остался в живых, Джимс видел отнюдь не руку благого Провидения. Он все больше верил, что был очень близок к матери и Туанетте и только злой рок, не довольствуясь перенесенными им страданиями, не дал ему соединиться с ними. Эта мысль убедила его, что появление Вояки, голос матери и ощущение близости Туанетты имели потусторонний характер.

Но всякий раз, видя на улицах Квебека собаку, Джимс приглядывался: все ли у нее лапы?

Прогулки Джимса были недолгими. Он всегда предпочитал бродить в одиночестве; иногда встречал армейских товарищей, но они не узнавали его, а сам он не имел никакого желания признаваться. Он худел на глазах и наконец стал больше похож на человека, близкого к смерти, чем избежавшего ее. Ходил он опустив плечи и ссутулясь. Его глаза ввалились, а руки – в одной он всегда держал палку – усохли, как у старика. Слабый интерес к жизни, тлеющий в нем, угасал вместе с ним. Англичане, соотечественники матери, вновь зажгли в душе Джимса искру – ту половинку его существа, которую он старался навсегда возненавидеть. Они держали себя отнюдь не как захватчики. Они были – хоть это и казалось невероятным – друзьями. Все они – от доблестного бригадира до простого солдата – были обходительны, гуманны, щедро делились своим пайком с голодающими горожанами, снабжали их табаком, бесплатно помогали отстраивать разрушенные дома и с каждым днем завоевывали расположение и благодарность людей, обманутых и разоренных слабостью французского короля и губернатором Водрёем с толпой прихлебателей. Даже монахини и священники, люди Божьи, на протяжении двух столетий неустанно сражавшиеся за Новую Францию, приветствовали приход англичан. Честь и рыцарское благородство покорили Квебек и явили его населению доказательства подлинной дружбы: на городской площади был повешен британский солдат, обокравший местного жителя.

Джимс на себе ощутил дружелюбие врагов. Первое время после выздоровления он держался замкнуто, отчужденно и принимал участие в разговоре, лишь когда не мог избежать этого, не нарушая правил вежливости. Он заметил, что многие смотрят на него с жалостью, отчего к его душевным страданиям прибавлялось чувство стыда. Когда он с трудом пытался расправить плечи, к нему протягивались услужливые руки. Здоровье Джимса восстанавливалось медленно, но на исходе второй недели его свободы произошел случай, который заставил кровь молодого человека быстрее побежать по жилам. Он услышал на улице разговор двух солдат. Они говорили о собаке – трехногой собаке, которая прошла перед их рядами, когда они собирались дать первый залп по французам.

Джимс вернулся в свою тесную комнатку в городском госпитале, и мать настоятельница решила, что у него снова разыгралась лихорадка. На следующий день Джимс отправился в надежде отыскать собаку и встретил еще нескольких человек, видевших ее на поле боя. Но он никого не расспрашивал, а если и проявлял любопытство, то с самым безразличным видом, не желая выдавать причину своего интереса. Он знал, что это не мог быть Вояка, – и тем не менее искал именно Вояку. Душевное беспокойство тяготило Джимса, и он стал думать – не повлияла ли болезнь на его рассудок? Вера в то, что Вояка избежал мести Тайоги и, пройдя сотни миль, добрался до Квебека, подтверждала подобные опасения. Джимс продолжал поиски, убеждая себя, что ему полезно отвлечься и что отыскать трехногую собаку его побуждает любопытство, а вовсе не надежда или вера в невозможное. Большинство местных собак обитало в развалинах Нижнего города; именно там Джимс проводил целые дни. Но безуспешно.

Поиски его совершенно неожиданно закончились на улице Людовика Святого, где жили многие аристократические семьи города. Нэнси Ганьон, знаменитая красавица, до замужества за Пьером Ганьоном носившая имя Нэнси Лобиньер, по свежим следам описала это событие в письме к Анне Сен-Дени (в замужестве Рок). Ее письмо, которое местами уже невозможно разобрать из-за ветхости, бережно хранится в этой семье.

Я вышла из дому, – писала Нэнси, – и сразу увидела, что какой-то незнакомый человек остановился у железных ворот невдалеке от того места, откуда собака наблюдала, как маленький Джимс играет в кубики и палочки. Это был солдат в вылинявшей французской форме с госпитальным значком на рукаве. Скорее всего, он недавно поднялся после тяжелой болезни. Вдруг он пошатнулся и, как-то странно вскрикнув, припал к решетке. Я подумала, что у него обморок, и поспешила на помощь. Но случилось нечто поразительное. Собака бросилась на незнакомца, а я, до смерти перепуганная этим неожиданным нападением, закричала изо всех сил и схватила одну из палочек, с которыми играл Джимс, чтобы отогнать пса от его жертвы, но, к моему несказанному удивлению, увидела, что и человек, и животное просто вне себя от радости, словно они узнали друг друга. Увидев непонятное поведение собаки и услышав мой крик, маленький Джимс громко расплакался. На пороге дома показались испуганные Туанетта и мой отец. Разве смогу я забыть когда-нибудь то, что произошло потом? Туанетта было бросилась к малышу, но увидела мужчину у ворот. Сорвавшийся с ее уст крик я буду помнить до конца дней своих. Через мгновение бедняга-солдат держал ее в объятиях… Она целовала его, рыдала, что-то говорила сквозь слезы; собака, выделывая уморительные прыжки, крутилась вокруг них; малыш кричал пуще прежнего; и если ко всему этому прибавить меня с палкой в руке, то нет ничего удивительного, что скоро мы стали привлекать внимание всей улицы…[68]

Так Джимс нашел жену и сына. Драматической истории их жизни было суждено сохраниться в памяти поколений, поскольку она являла собой весьма примечательный эпизод переломного для судеб страны, народа и традиций времени и большая история не могла обойти ее своим вниманием. Она продолжала жить в рукописях и письмах, пока, полузабытая, не стала одним из тысяч преданий о далеких днях и годах, чье эхо с течением времени звучит все глуше и наконец превращается в едва уловимый шепот. Стены старого дома Лобиньеров на улице Людовика Святого, невдалеке от жилища прекрасной, но печально знаменитой мадам де Пеан, были свидетелями того, как эта история складывалась из разрозненных фрагментов, и могли бы еще и сегодня повторить ее, обладай они способностью говорить.

Нэнси и ее отец проводили Джимса с Туанеттой в дом; прислуга-негритянка с малышом на руках замыкала шествие. Первые минуты в доме Лобиньеров показались Джимсу не более реальными, чем последние мгновения перед тем, как он потерял сознание на Равнинах Авраама. Он все еще сжимал в объятиях Туанетту, когда Нэнси протянула ему ребенка, и он неожиданно обнаружил, что у него есть сын. Джимс был настолько ошеломлен этим открытием, что не заметил Хепсибу Адамса, который на ощупь вышел в просторный холл справиться о причине шума и волнения, наполнивших весь дом. Не помня себя от радости, Хепсиба снова и снова ощупывал Джимса огромными неуклюжими руками, постепенно убеждаясь, что его племянник действительно жив; именно он, со своим круглым лицом, пустыми глазницами и прерывающимся голосом, послужил – как заметила Нэнси в письме к Анне Сен-Дени – «окончательным доказательством того, что Господь всегда отвечает на обращенные к нему молитвы».

Когда Туанетта рассказала Джимсу о пережитом ею после бегства из Ченуфсио, он всем сердцем поверил, что их судьбы направляла милосердная длань того же Бога, который спокойно взирал на крушение Новой Франции.

Молодые люди сидели вдвоем в комнате Туанетты. Было одиннадцатое декабря, и полуденное солнце сияло на небе, дышащем скорее ласковым осенним теплом, чем зимней стужей. В нескольких сотнях ярдов от них генерал Мюррей проводил смотр полкам, которые вскоре должны были сразиться с Леви, предпринявшим попытку отбить город. В комнату доносились приглушенные звуки военной музыки и звон колокола, призывающего к молитве. Повинуясь его призыву, Туанетта склонила голову и шепотом обратила к Богу слова молитвы, которой ее научили Христовы невесты в белых одеяниях. За три года Туанетта сильно изменилась. Не только время, но и материнство, горе, безнадежное ожидание превратили девушку в женщину. После долгих сомнений она поверила в гибель Джимса, и теперь, когда вновь обрела его, ее лицо сияло дивной красотой, а глаза лучились любовью и счастьем.

Туанетта рассказала Джимсу, как в Заповедной долине Хепсибу захватили могауки, как он бежал от них, как вскоре был схвачен сенеками и приведен в Ченуфсио, как она молила за него Шиндаса и Тайогу, но не смогла склонить их к милосердию.

– После этого только Господь направлял меня, – продолжила свой рассказ Туанетта. – Я была в таком отчаянии, что просто не знаю, как все вышло. Я боялась, что, вернувшись в Ченуфсио и узнав, что твоего дядю ослепили, а затем сожгли на костре, ты совершишь какой-нибудь безрассудный поступок. Лишь когда я вошла в вигвам А Де Ба, у меня мелькнула мысль – верно, мои молитвы были услышаны, – что при входе на веревке должен висеть охотничий нож. Этим ножом я освободила Хепсибу и прорезала дыру. Мы выбрались наружу и доползли до каноэ. Но перед этим я сказала Лесной Голубке все, что она должна передать тебе. Когда после недолгого преследования нас настигли, я потеряла всякую надежду. Но мое отчаяние не идет ни в какое сравнение с радостью, которую я испытала, услышав голос Тайоги. Он говорил, чтобы мы не боялись и спокойно вышли на берег: нам не причинят зла. Как только мы ступили на берег, Тайога скрылся в темноте, и Шиндас объяснил их планы. Он рассказал нам, что еще за три дня до возвращения в Ченуфсио они узнали от Хепсибы, что их пленник – уже лишенный глаз – твой дядя и мой близкий друг. Спасти его они не могли: воины были раздражены и требовали принести в жертву на костре человека, убившего нескольких их товарищей. Шиндас отправился в Ченуфсио впереди отряда, собираясь устроить так, чтобы, когда приведут пленника, тебя не было в селении. Слушая Шиндаса, я поняла, что в груди дикарей бьется такое же великодушное сердце, как у белых: ведь ради нашего спасения эти трое сенеков предали сенеков, предали свое племя. При свете факела Шиндас вынул длинные волосы, очень похожие на мои, и пропитал скальп свежей кровью из своей груди. Этот скальп Тайога снял с убитого им индейца из племени союзников французов, и, когда я увидела его в ярком свете смоляного факела, мне чуть не стало дурно. Вскоре Хепсиба и я снова плыли по реке. Через несколько часов к нам присоединился Шиндас. Он сказал, что Тайога плясал перед своими людьми со скальпом в руках и они поверили, что мы убиты. Шиндас был с нами, пока недалеко от форта Фронттенак мы не встретили французских солдат. Каждый день я перевязывала ему рану на груди.

Туанетта помолчала, словно вновь увидела все пережитое, затем продолжила:

– Наедине с Тайогой я провела всего несколько секунд – тогда… ночью… на берегу, пока Шиндас собирал кровь из своей раны. Видимо, сам Бог заставил Тайогу полюбить меня почти так же сильно, как ту, чье место я заняла. Я разыскала его в тени деревьев. Он стоял холодный, неподвижный словно камень. Но он обещал послать тебя ко мне, как только сможет сделать это, не вызывая подозрений соплеменников. На прощание он прикоснулся ко мне с такой нежностью, с какой, наверное, ласкал Серебряную Тучку. Он взял в руки мои волосы и произнес ее имя. Раньше он никогда не произносил его при мне с таким чувством. Я поцеловала его. Обняла за шею и поцеловала. Мне показалось, что мои губы коснулись камня. И все же он любил меня. Поэтому все эти годы я часто думаю, почему он не послал тебя ко мне.

У Джимса не хватило духу ответить: «Потому что я убил его».

Колокольный звон, неся благую весть страждущей земле, плыл над Равнинами Авраама; завоеватели Новой Франции несли стране мир и счастье. Одним росчерком пера половина континента переменила хозяев, и со всех амвонов обеих Канад и английских колоний к небу вознеслись благодарственные молебны по случаю окончания войны. Радовались даже побежденные. За несколько месяцев предсмертной агонии взяточничество и обман иссушили сердце нации, и в приходе англичан люди видели уже не катастрофу, а гарантию свободы. «Наконец-то на этом континенте наступил мир», – заявил в своей проповеди Томас Фокскрофт, пастор старой церкви в Бостоне. Как и миллионы его соотечественников, он не предвидел Войны за независимость Америки, еще более кровопролитной, до которой оставалось меньше пятнадцати лет. Эхо подхватило слова пастора: «Наконец-то наступил мир». Золотые лучи солнца вновь сулили покой и благоденствие. Люди радовались каждому дню. Границы затихли в дремотном покое: даже самые мстительные и кровожадные дикари скрылись в своих лесах. Женщины пели, дети играли, и в глазах их светились надежда и вера в будущее. То были дни рождения нации. Британцы смешались с побежденными и преобразовали Новую Францию в Канаду.

Весной 1761 года Джимс возвратился на берега Ришелье. Мадам Тонтер, чей нрав смягчился, а злоба остыла, передала в руки дочери и ее мужа обширные владения Тонтеров, изъявив желание никогда больше в них не появляться. Возможность строить свое будущее в местах, где они будут постоянно ощущать близость дорогих им людей, обретших там счастье и встретивших смерть, доставляла Туанетте и Джимсу радость, понятную только им. Но Заповедная долина и обугленные развалины Тонтер-Мэнор были дороги еще одному человеку – Хепсибе Адамсу.

Когда Джимс добрался до разоренной земли, покинутой им пять лет назад, он написал Туанетте в Квебек, как радуются его возвращению холмы, как зелены заброшенные луга, как пышно разрослись цветы, благословляя уединение дорогих могил. Не теряя времени, Джимс с несколькими молодыми людьми, приехавшими вместе с ним, принялся за работу, а когда сентябрь обрызгал леса веселым золотом осени, отправился в Квебек за Туанеттой и мальчиком.

Над трубами домов в долине вновь заструился прозрачный дым, а с наступлением лета завертелось мельничное колесо, и тишина огласилась мычанием коров и блеяньем овец. Вместе с Джимсом Туанетта часто ездила верхом к Заповедной долине; иногда в ее тщательно убранных локонах вилась длинная лента.

Однажды вечером, через два года после возвращения Джимса и Туанетты в родные места, когда каштаны на вершинах холмов покрылись зелеными плодами, с Тонтер-Хилл спустилось четверо незнакомцев – двое мужчин, женщина и девочка. Мужчины были сенеками, и мельник, который первым из местных жителей встретил пришельцев, рассматривал их с нескрываемым любопытством и подозрительностью. Женщина была белой, девочка – на редкость хорошенькой индианкой; мужчины – высоки ростом и очень свирепы на вид: их лица и тела покрывали следы многочисленных сражений. Индейцы держали себя крайне надменно и, не обратив никакого внимания на требование мельника назвать себя, в сопровождении женщины и девочки прошествовали к двери большого дома. Увидев их, Туанетта громко вскрикнула, и мельник побежал за ружьем.

Так Тайога пришел в Тонтер-Мэнор, чтобы показать Джимсу шрам, оставленный его стрелой. С Тайогой были Лесная Голубка, Шиндас и Мэри Даглен. С тех пор в течение многих лет Тайога часто приходил в долину на берегу Ришелье, пока его не убили в пограничной стычке накануне Войны за независимость. С каждым годом он приносил все больше мягких шкур и ярких перьев – ведь Туанетта подарила Джимсу еще одного мальчика, потом девочку, – и старый воин, помня о трех малышах, с нетерпением ждущих его, постоянно собирал разные лесные сокровища.

Раз в год Мэри и Шиндас обязательно наведывались в Тонтер-Мэнор. Вскоре с ними стали приходить их дети – как только подросли немного и могли выдержать долгое путешествие через леса и горы…

Лесная Голубка больше не вернулась в Ченуфсио. Токана, ее калека-отец, отказался от своей героической борьбы и умер минувшей зимой. Она осталась жить у Туанетты и Джимса, а когда ей исполнилось девятнадцать лет, вышла замуж за молодого землевладельца-француза по имени де Понси. Их потомков еще и теперь можно встретить в долине реки Ришелье.

В письме Марии-Антуанетты Тонтер к Нэнси Лобиньер, датированном семнадцатым июня 1767 года, можно прочесть следующие строки:

Моя милая Нэнси!

Глубокая печаль пришла в Тонтер-Мэнор. Умер Вояка. Теперь я нисколько не сомневаюсь, что Господь наделил животных душой: куда мы ни посмотрим, все напоминает о нем. Нам его ужасно не хватает, хоть и прошло уже две недели, как мы похоронили его возле церковной ограды. У нас такое чувство, словно мы потеряли ребенка, который не только любил нас, но был нашим ангелом-хранителем. Вчера вечером маленькая Мария-Антуанетта уснула в слезах, не дозвавшись Вояки. Я не могу без слез думать о нем. Даже Джимс отворачивается от меня, когда мы вместе проходим мимо часовни; ему неловко за те чувства, которые я могу прочесть в его глазах. А ведь он такой сильный. Вояка был всем, что нам осталось от прошлого, – он да Хепсиба. На Хепсибу просто больно смотреть, сердце кровью обливается. Все эти годы Вояка был его поводырем, и я почти уверена, что они разговаривали друг с другом.

Хепсиба сторонится людей, подолгу сидит один и каждый вечер ощупью добирается до ограды часовни, словно надеется кого-то найти там. О, как ужасна смерть, как страшно терять близких; и никому из нас не избежать этого горя! Впрочем, не стоит докучать тебе моей печалью, а то ты захочешь, чтобы я не писала еще месяц-другой.

Июнь у нас выдался на диво хорош. Розы…

На пожелтевшей странице видны выцветшие белесые пятна. Что это? Следы слез?

Notes

1

Траппер – североамериканский охотник, как правило промышляющий пушниной.

2

Перевод Н. Бухтояровой.

3

Фрэнсис Паркман (1823–1893) – один из наиболее знаменитых историков США. Известен своими трудами по истории Северной Америки в период колониализма.

4

Урсулинки – католический женский монашеский орден, основанный в 1535 году Анджелой Меричи в Италии. Рассказывая историю Черного Охотника, Кервуд активно пользовался архивом монастыря Святой Урсулы в Квебеке, где училась главная героиня романа Анна Сен-Дени. В особенности письмами тогдашней настоятельницы, Мэри Буше, которую Анна называет «матушка Мэри».

5

Форт Уильям Генри – британский форт на южном берегу озера Лейк-Джордж в провинции Нью-Йорк. Получил особую известность после резни, устроенной индейцами против английских солдат и колонистов, сдавшихся французам во время осады 1757 года.

6

Роман «Черный Охотник» был написан в 1926 году.

7

Пороховой рог – емкость для хранения и переноски пороха.

8

Река Ришелье, «кровавый водораздел» между британскими и французскими колониями в Канаде, имела много имен: река Святого Иоанна, Шамбли, река Святого Людовика, Сорель. – Примеч. автора.

9

Пожелтевшее от времени письмо, отправленное матушкой Мэри Буше к мадам де Лонгёй более века назад, было найдено в вещах одного из потомков последней. В нем говорилось следующее: «Среди молоденьких нимф в моем классе Анна Сен-Дени – королева. Глядя на нее, я не могу не думать о красоте и очаровании ангелов, хотя ее разум и сердце полны истинно земного огня, свойственного юности. Если бы мне пришлось, исполняя свой долг, обрезать великолепные волосы Анны, которые являются ее и моей гордостью, мои глаза наполнились бы слезами, ибо мне порой кажется, что прелесть этой девушки такова, что любые перемены в ее облике равносильны осквернению» (1753). – Примеч. автора.

10

Клянусь богом! (фр.)

11

Бушель – мера емкости сыпучих тел, в США равная примерно 35 литрам.

12

Жанна-Антуанетта Пуассон, известная как маркиза де Помпадур (1721–1764), была фавориткой французского короля Людовика XV (1710–1774).

13

Уильям Джонсон (ок. 1715–1774) – представитель колониальной администрации Британской империи в Северной Америке.

14

В 1754 году двадцатидвухлетний Вашингтон, вспыльчивый и неспособный на здравое суждение, сдал французам форт Несессити. Последствия этого поражения для англичан оказались весьма серьезны – в следующем году почти все западные племена обнажили свои скальпирующие ножи в пользу Франции. – Примеч. автора.

15

В течение пятнадцати лет Питер Джоэль, загадочный незнакомец из приграничных лесов, гроза индейцев, был известен только под этими именами. – Примеч. автора.

16

Папаша (фр.).

17

Моя дорогая (фр.).

18

В это время Франсуа Виго уже давно строил коварные планы, вследствие которых в 1759 году Франция навсегда потеряла свою прекрасную империю в Новом Свете. – Примеч. автора.

19

Луи Кулон де Вилье (1710–1757) – канадский военный деятель, уроженец французских колоний, воевавший против англичан.

20

Пьер-Жозеф Селорон де Бленвиль (1693–1759) – офицер французской морской пехоты, военный деятель Новой Франции.

21

Роберт Динвидди (1692–1770) – британский колониальный администратор, вице-губернатор колонии Виргиния во время войны с французами.

22

Близкая подруга (фр.).

23

Парень (фр.).

24

Героя этой истории маркиза де Водрёя нельзя путать с его достопочтенным отцом, который также был губернатором Новой Франции – в 1705 году. – Примеч. автора.

25

Сегодня в этих древних подземельях, окутанных романтикой тайн и преступлений, а также сыгравших столь важную роль в падении Французской империи, находятся складские помещения фирмы по производству пива «Boswell Brewing Company». – Примеч. автора.

26

Семилетняя война (1756–1763), в которой столкнулись интересы крупнейших колониальных империй, охватила не только Северную Америку, но также Европу, Индию, Филиппины и другие страны.

27

Экзекуция супруги Ратье происходила в точности так, как здесь описано, на улицах Сен-Жак, Святой Анны и Святого Людовика, завершившись на рыночной площади Верхнего города. – Примеч. автора.

28

Эта примечательная «дуэль» состоялась вечером 1 декабря 1754 года неподалеку от того места, где сейчас через реку Сен-Шарль перекинут мост Дорчестер. – Примеч. автора.

29

Честные люди (фр.).

30

Жан Талон, граф Д’Орсенвиль (1626–1694) – первый интендант Новой Франции.

31

Упоминаются два королевских дворца во Франции.

32

Во времена режима Биго его клика часто собиралась по ночам, чтобы замышлять и приводить в исполнение свои тайные аморальные планы, приведшие к уничтожению целой нации. – Примеч. автора.

33

В конце июня 1755 года перед генералом Брэддоком предстала «нескладная фигура», известная под именем Черного Охотника, чтобы предупредить о ловушке, грозившей его армии в диких лесах у форта Дюкен. Очевидно, приблизительно в это время Дэвид Рок вернулся в Гронден-Мэнор. – Примеч. автора.

34

На его месте сейчас находится город Питсбург. – Примеч. автора.

35

«Крики несчастных были ужаснее, чем, полагаю, вопли грешников в аду», – писал очевидец событий у форта Дюкен, английский пленный Джеймс Смит. – Примеч. автора.

36

В каждой истории бывают моменты, когда мрачные факты не оставляют места романтическим представлениям и догадкам. Покинув Гронден-Мэнор, Черный Охотник покинул мир. Дэвид никогда больше его не видел. В 1772 году один странный отшельник, проживающий в глухих местах Джуниаты, перед смертью объявил, что был знаменитым Черным Охотником; его похоронили у подножия одинокой горы, носящей теперь его имя. – Примеч. автора.

37

Даньел Джеймс Адамс, отец Катерины, был убит летом 1736 года в Пенсильвании во время стычки между жителями деревень тускароров и делаваров. – Примеч. автора.

38

В 1749 году население Квебека, столицы Новой Франции, богатство, культура и светская жизнь которого делали его в то время Версалем Нового Света, составляло менее семи тысяч человек. – Примеч. автора.

39

Мой ангел (фр.).

40

Моя дорогая (иск. фр. ma chérie).

41

Вечеринка (иск. фр. soirée).

42

В середине XVIII века молодые люди обоих полов рано становились взрослыми. По достижении восемнадцати лет мальчик становился мужчиной со всеми вытекающими отсюда юридическими последствиями. У девушки лучшим возрастом для замужества считались пятнадцать-шестнадцать лет, а на десятилетнюю барышню уже не смотрели как на ребенка. Воспитание и быстро приобретаемый жизненный опыт способствовали раннему возмужанию. Так, сын губернатора Уинтропа стал душеприказчиком отца, когда ему было только четырнадцать лет. – Примеч. автора.

43

Имеются в виду территории Французской Канады и Британской Канады.

44

Пророчество Хепсибы Адамса полностью подтвердилось. Англия и Франция не объявляли войны друг другу до мая – июня 1756 года, хотя к тому времени уже в течение нескольких лет в колониях имели место многочисленные случаи резни и кровопролитных битв, в том числе поражение Брэддока в битве при озере Лейк-Джордж.

45

Индейцы всегда бережно относились к природе, но именно в этот период истории Америки началось ужасающее истребление диких зверей белыми. Целая тысяча оленей была убита только за одну кампанию при введении безжалостной системы охоты с обложным огнем. Все туши остались гнить, поскольку животных убили из-за шкур, ценившихся до сорока центов каждая. – Примеч. автора.

46

Флип – британский коктейль на основе пива, крепкого алкоголя и взбитого яйца.

47

Щеголь, франт (фр.).

48

Маленький племянник (фр.).

49

Из строя (фр.).

50

Старый режим (фр.).

51

Так начиная с XVII века называли сатану, чтобы не упоминать его имя всуе.

52

Букв. «удар милосердия» (фр.) – последний удар, которым добивали смертельно раненных гладиаторов.

53

Прапрадед Туанетты Авраам Мартэн выпускал свой скот свободно пастись на полях, граничивших с его фермой. Сейчас эти земли входят в территорию Квебека. Позднее участок получил название Равнины Авраама; именно на этом участке состоялось сражение, изменившее ход мировой истории. – Примеч. автора.

54

Самюэль де Шамплен (1567–1635) – французский путешественник и государственный деятель. Основал старейший город Канады Квебек (1608), первым из европейцев прошел вверх по реке Святого Лаврентия в Великие озера.

55

Встреча (фр.).

56

Нетерпимость британцев к жителям колоний уже тогда начала сеять семена американской независимости, и через пять лет после слов Хепсибы она была исчерпывающе выражена генералом Вольфом, писавшим из Луизбурга: «…американцы – самые грязные, презренные и трусливые псы, каких можно себе представить. Они падают мертвыми в собственные нечистоты и дезертируют целыми батальонами вместе с офицерами и прочим начальством. Этот сброд – балласт, а не сила армии». – Примеч. автора.

57

В Новой Англии скальпирование было неизвестно до 1637 года. Благочестивые пуритане начали с того, что стали предлагать звонкую монету за головы своих врагов. Несколько позднее эти богобоязненные люди стали принимать скальпы при условии наличия обоих ушей. За сто пятьдесят лет размер вознаграждения менялся и был неодинаковым в различных частях страны. Французы первыми предложили награду за скальпы белых людей; англичане не замедлили последовать их примеру. Во время описываемых событий англичане платили до пятисот фунтов за скальп воина и от пятидесяти до ста пятидесяти фунтов за скальп женщины или ребенка, в том числе и за скальпы еще не родившихся младенцев, извлеченных из чрева матери. У французов цены были несколько ниже. На протяжении многих лет торговля скальпами приносила больше прибыли, чем торговля мехами. Однажды сенеки выгодно продали партию из тысячи пятидесяти скальпов, снятых на границе с белых мужчин, женщин и детей. Христианские народы, а отнюдь не дикари были вдохновителями этих злодеяний на кровавой заре нашей истории. – Примеч. автора.

58

Джеймс Вольф (1727–1759) – командующий экспедиционным корпусом британских войск, захвативших в 1759 году город Квебек. Погиб при его штурме.

59

Скорее всего, Туанетта ошибалась. Это, несомненно, были Черный Охотник, Дэвид Рок, Пьер Ганьон и Карбанак, которые совершали героический переход в Гронден-Мэнор, где находились их близкие. – См.: «Черный охотник». – Примеч. автора.

60

Индейцы вовсе не были гурманами, как убеждают нас многие романисты и безответственные историки. Внимательное исследование подтверждает, что они были – прежде чем выродились стараниями белого человека – расой, в чьей неприхотливости современная цивилизация могла бы почерпнуть немало полезных уроков. Заслуживает внимания тот факт, что большинство из них были вегетарианцы и в течение длительного времени поддерживали существование исключительно фруктами, орехами, кореньями и плодами своих полей. – Примеч. автора.

61

Родные Мэри Даглен в 1738 году покинули долину реки Джуниата и направились на запад. Через год Уильям Даглен был убит сенеками, а его жена и маленькая дочь взяты в плен. Мать Мэри умерла в Ченуфсио, едва девочке исполнилось десять лет.

Когда сенекам приказали выдать их белых пленников, Мэри Даглен отказалась покинуть своего мужа-индейца и его народ. – Примеч. автора.

62

Даньел Джеймс Булэн и Мария-Антуанетта Тонтер были обвенчаны отцом Пьером Рубо в двадцать седьмой день апреля 1756 года, как позднее, после резни в форте Уильям Генри, записал сам отец Рубо. – Примеч. автора.

63

Ванонат, которой шел тогда девятый год, проделала это семидесятимильное путешествие из Ченуфсио в Канестио в конце мая 1756 года. Десятью годами позже маленькая индейская героиня вышла замуж за француза по имени де Понси и поселилась в долине Ришелье. – Примеч. автора.

64

Луи-Жозеф де Монкальм (1712–1759) – с 1758 года генерал-лейтенант, главнокомандующий французскими войсками в Канаде.

65

Начало христианского гимна (лат. «Te Deum laudamus» – «Тебя, Бога, хвалим»).

66

По имеющимся сведениям, Джимс был одним из нескольких солдат французской армии, выкопавших два рва, в которых были похоронены павшие в бою англичане. Следы этих рвов и даже отпечатки лопаты Джимса еще видны в низине под развалинами старого форта.

67

Перевод Е. Фрадкиной.

68

Письмо, из которого заимствованы приведенные выше строки, датировано 12 декабря 1759 года и адресовано Анне Сен-Дени-Рок в Труа-Ривьер. Судя по отметке на письме, адресат получил его только в марте 1760 года. – Примеч. автора.

Content

Джеймс Оливер Кервуд
Охотники на волков
Романы

Охотники на волков Повесть о приключениях в лесной глуши

Глава I Битва в лесу

Глава II Как Вабигун приобщился к цивилизации

Глава III Как Родерик убил своего первого медведя

Глава IV Нападение на Миннетаки

Глава V Как Родерик познал вкус охотничьей жизни

Глава VI Загадочные выстрелы в глуши

Глава VII Танец оленей

Глава VIII Как Мукоки потревожил древние скелеты

Глава IX Как Родерик нашел мешочек из оленьей кожи

Глава X Как Волк стал спутником людей

Глава XI Как Волк мстил своим сородичам

Глава XII Как Родерик спустился в ущелье

Глава XIII Сон Родерика

Глава XIV Тайна руки скелета

Глава XV В снежном плену

Глава XVI Катастрофа

Глава XVII Погоня

Глава XVIII Нежданные события в фактории

Охотники за золотом История жизни и приключений на диких берегах гудзонова залива

Глава I Погоня за почтой Гудзонова залива

Глава II Миннетаки в лапах разбойников

Глава III По следу вунгов

Глава IV Род преследует человека-медведя

Глава V Род сражается за свою жизнь

Глава VI Тень смерти

Глава VII На пути к золоту

Глава VIII Желтая пуля

Глава IX Вверх по Омбабике

Глава X Загадочный выстрел

Глава XI Крик в пропасти

Глава XII Ваби делает странное открытие

Глава XIII Третий водопад

Глава XIV Записка из старой жестяной коробки

Глава XV Сокровище в котле

Глава XVI Джон Болл и тайна золота

Глава XVII Во тьме подземелья

Глава XVIII Тайна Джона Болла

Черный охотник

От автора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

На равнинах Авраама

От автора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Notes