Фред Андерсон

Суровое испытание

Семилетняя война и судьба империи в Британской Северной Америке, 1754–1766 гг.

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

В Виргинию, наконец-то.

ВВЕДЕНИЕ

СЕМИЛЕТНЯЯ ВОЙНА И РАСПАД СТАРОЙ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ

НЕСКОЛЬКО ПОВТОРЕНИЙ преследуют профессоров истории более настойчиво, чем мечта написать книгу, доступную для широкого круга читателей, которая одновременно удовлетворит научные ожидания их коллег-историков. По крайней мере, эта мечта преследовала меня, и я должен признать, что написал эту книгу именно из-за нее. Далее следует повествование, призванное синтезировать значительный круг научных работ, которое можно (я надеюсь) читать без специальных предварительных знаний. Однако, поскольку мое понимание периода, предшествовавшего Американской революции, отличается от общепринятого, представляется справедливым начать с общих очертаний контекста, замысла, дизайна и аргументации этой книги.

САМОЕ ВАЖНОЕ событие, произошедшее в Северной Америке XVIII века, Семилетняя война (или, как ее называли колонисты, Французская и Индейская война) фигурирует в сознании большинства американцев как некий туманный фон для Революции. Будучи гражданами государства, созданного в результате акта коллективного отделения от Британской империи, мы, американцы, всегда были склонны брать за точку отсчета тринадцать восставших колоний, а не империю в целом или североамериканский континент. Такая точка зрения в целом ограничивала нашу способность видеть преемственность между нашим дореволюционным прошлым и остальной частью нашей истории. Поэтому осознание Семилетней войны как события, которое в решающей степени определило американскую историю, а также историю Европы и атлантического мира в целом, может помочь нам начать понимать колониальный период как нечто большее, чем причудливую гравюрную прелюдию к нашей национальной истории. Ведь действительно, если смотреть не с точки зрения Бостона или Филадельфии, а с Монреаля или Винсена, Сент-Огастина или Гаваны, Парижа или Мадрида — или, если уж на то пошло, Калькутты или Берлина, — Семилетняя война была куда более значимой, чем Война за независимость Америки.

В отличие от всех предыдущих европейских конфликтов XVIII века, Семилетняя война закончилась решительным поражением одной из воюющих сторон и драматической перестройкой баланса сил как в Европе, так и в Северной Америке. Разрушив североамериканскую империю Франции, война породила жажду мести, которая на протяжении двух десятилетий определяла внешнюю политику Франции и тем самым формировала европейские дела. В то же время масштабы победы Британии расширили ее американские владения до размеров, которые было бы трудно контролировать любой европейской метрополии даже при самых благоприятных обстоятельствах, и война создала обстоятельства наименее благоприятные для Уайтхолла. Если бы не Семилетняя война, американская независимость наверняка была бы отложена надолго и достигнута (если бы вообще была достигнута) без национально-освободительной войны. Учитывая такой перерыв в цепи причинно-следственных связей, трудно представить, что Французская революция произошла так, как она произошла и когда она произошла, — или, если на то пошло, Наполеоновские войны, первые движения за независимость в Латинской Америке, трансконтинентальный джаггернаут, который американцы называют «экспансией на запад», и гегемония институтов английского происхождения и английского языка к северу от Рио-Гранде. Почему же тогда американцы рассматривают Семилетнюю войну не более чем как сноску?

Отчасти это связано с тем, что мы уделяем большое внимание Революции как эпохальному событию, которое, как полагают даже профессиональные историки, определило форму наших национальных институтов и все значимые результаты нашего национального развития до Гражданской войны. Поскольку от этого зависит так много, в научных дискуссиях по американской истории XVIII века неизбежно доминирует озабоченность фундаментальным характером Революции и, как следствие, ее происхождением. В середине 1970-х годов, когда я учился в аспирантуре, многое из того, что обсуждали ранние американисты, так или иначе касалось мотивов революционеров: Чем они руководствовались — материальными интересами или идеологическими соображениями? Это был Большой вопрос тогда, и он остается сильным даже сейчас, когда он достиг схоластической — чтобы не сказать стерильной — зрелости. К концу 1980-х годов, когда я взялся за этот проект, вопрос породил особые линии интерпретации, которые определяли способы объяснения историками Америки XVIII века почти так же решительно, как великолепные фортификационные сооружения Вобана определяли военные кампании XVIII века.

С одной стороны (слева) располагались работы тех ученых, потомков историков-прогрессистов, которые утверждали, что классовые интересы американцев стимулировали как движение за независимость, так и внутреннюю борьбу за формы правления, которые должны были быть установлены в новых Соединенных Штатах. Для неопрогрессистов революция была сугубо человеческим процессом, коренящимся в переживании социального неравенства и в демократическом стремлении к борьбе с привилегиями. Будучи озабоченными колониальными социальными отношениями и экономическими условиями, неопрогрессисты реже обращали внимание на великих людей Революции, чем на простых людей — фермеров, ремесленников, рабочих, женщин и такие лишенные собственности или маргинализированные группы, как чернокожие, индейцы и бедняки. На противоположной стороне поля можно увидеть интеллектуальные укрепления тех многочисленных историков, которых иногда называют неофитами, считающих, что республиканские политические идеи определяли верность и действия поколения революционеров. Их революция, хотя и не была бескровной, была, прежде всего, идеологической и иронической: идеологической, потому что она вытекала из общего убеждения, что влиятельные люди всегда стремились и всегда будут стремиться лишить своих сограждан свободы и собственности; иронической, потому что в консервативном акте защиты своих свобод и имений элитарные джентльмены, сформулировавшие идеалы революции, также высвободили эгалитарные импульсы, которые породили самое демократическое, индивидуалистическое, приобретательское общество в мире.

Конечно, даже в конце 1980-х годов эта военная метафора вряд ли могла с буквальной точностью отразить спектр мнений ученых о позднем колониальном периоде и его отношении к Революции. На самом деле позиции ученых варьировались от крайнего материализма, с одной стороны, до столь же крайнего идеализма — с другой. Лишь немногие придерживались какого-то одного типа объяснения, хотя большинство — если бы на них сильно надавили — предпочли бы один конец спектра другому. Однако независимо от их интерпретационных предпочтений, большинство историков без разногласий принимали общую отправную точку. Именно эту проблему я и имел в виду, приступая к исследованию.

Практически все современные рассказы о Революции начинаются с 1763 года, с Парижского мира, великого договора, завершившего Семилетнюю войну. Однако если начать рассказ с этого момента, то события и конфликты имперского масштаба, последовавшие за войной, — споры вокруг Сахарного акта и кризис, связанный с Гербовым актом, — превратятся в предвестников Революции. Какими бы острыми ни были их другие разногласия, большинство современных историков смотрят на годы после 1763 года не так, как их видели современные американцы и британцы — как на послевоенную эпоху, вызванную непредвиденными проблемами в отношениях между колониями и метрополией, — а как на то, чем, как мы знаем в ретроспективе, были эти годы — предреволюционным периодом. Украдкой заглядывая, по сути, в то, что будет дальше, историки лишили свои рассказы непредвиденности и предположили, не столько по замыслу, сколько непреднамеренно, что независимость и государственность Соединенных Штатов каким-то образом неизбежны. С предположением о неизбежности пришло желание зафиксировать изначальный характер революционных противоречий в радикальных или консервативных импульсах.

Чем больше я размышлял над этой проблемой, тем больше убеждался, что альтернативное понимание можно получить, просто начав историю на десятилетие раньше. Изучение периода с точки зрения, зафиксированной не в 1763, а в 1754 году, обязательно придаст событиям иной вид и, возможно, позволит нам понять их без постоянных ссылок на Революцию, о которой никто не знал и которой никто не хотел. Начать в 1754 году — значит начать в мире, где доминировали войны между северными британскими колониями и Новой Францией: конфликты, которые были частыми, дорогостоящими, нерешительными и настолько занимали центральное место в мышлении современников, что колонисты были практически неспособны представить себя отдельно от империй, к которым они принадлежали. Такая история начнется с того, что наибольшее единство британских колонистов будет проистекать не из отношений одной колонии с другой, а из их общей связи с тем, что они считали самой свободной, самой просвещенной империей в истории, а также с их общими врагами — папистскими французами и их индейскими союзниками.

Учитывая эти предположения и требования, которые они предъявляли к любому повествованию, вытекающему из них, другие исторические факторы и агенты приобретали большее значение. Если начать повествование с 1750-х годов, то потребуется включить в него гораздо больше действующих лиц, ведь индейцы будут не случайными игроками, какими они кажутся в рассказах о революции. Семилетняя война не могла бы начаться, если бы ни один отчаянный ирокезский вождь не попытался удержать французов от захвата контроля над долиной Огайо; война не могла бы завершиться так, как завершилась, и привести к таким последствиям, как это произошло, без участия коренных народов. Это, в свою очередь, представило последующие события в ином свете, подсказав, что не менее интересным способом понять последнюю половину XVIII века является имперский, а также революционный подход. Возможно, мы сможем по-другому понять основание Соединенных Штатов, подумал я, если объясним его не только с точки зрения политического конфликта внутри англо-американского сообщества или воплощения революционных идеалов, но и как следствие сорокалетних усилий по подчинению Страны Огайо, а вместе с ней и остальной части трансаппалачского запада, имперскому контролю.

Пока я писал последующие главы, в печати появилось много интересных научных работ, которые обогатили мое понимание событий того периода, а также (увы) помогли усложнить мой рассказ. Одна часть этих новых работ была основана на попытках английских историков описать становление Британской империи и национальной идентичности в XVIII веке; другая — на трудах американских колониалистов и этноисториков, занимавшихся историей коренных народов и их взаимодействием с европейскими поселенцами. Хотя они возникли из разных проблем и разных научных сообществ, я обнаружил, что эти две нити, словно косички, сплетаются вокруг концепции империи, которую лучше всего сформулировал историк Эрик Хиндеракер. Империи Северной Америки XVIII века, пишет он, лучше понимать как «процессы, чем структуры», поскольку они были не просто творениями метрополии, навязанными далекой периферии земель и народов, а «системами переговоров», созданными взаимодействием народов, которые «могли формировать, оспаривать или сопротивляться колониализму различными способами». Империи, отмечает он, — это «площадки для межкультурных отношений»[1].

Имея в виду это определение империи (или, по правде говоря, менее изящно сформулированное мое собственное понимание, напоминающее его), я написал то, что следует далее, — историю ожесточенной имперской борьбы, которая привела сначала к решающей победе, а затем к беспокойной попытке властей метрополии построить новую Британскую империю по линиям, которые позволили бы им осуществлять эффективный контроль как над колониями, так и над завоеваниями. Поэтому это не та история, в которой есть место рождению американской республики. В центре ее — война, которая началась, когда дипломатические просчеты шести наций ирокезов позволили французской и британской империям столкнуться друг с другом за контроль над долиной Огайо. Последовавший за этим конфликт распространился из Северной Америки в Европу, Карибский бассейн, Западную Африку, Индию и Филиппинский архипелаг: в реальном, хотя и более ограниченном смысле, чем мы подразумеваем, когда применяем эти слова к конфликтам двадцатого века, — мировая война. Хотя Семилетняя война не разрешила ни одного из междоусобных конфликтов Европы, в Северной Америке и Британской империи этот грандиозный конфликт изменил все, и отнюдь не только в лучшую сторону. Я утверждаю, что ход войны, от первых лет французского господства до кульминации в англо-американском завоевании Канады, и особенно ее затягивание после 1760 года, привел в движение силы, которые создали пустую Британскую империю. Такой исход не предвещал и не требовал Американской революции; как может подтвердить любой студент, изучающий историю Испании или Османской империи, империи могут существовать веками, оставаясь лишь оболочкой культурной принадлежности и институциональной формы. Только противоречивая попытка придать смысл и действенность имперской связи сделала революцию возможной.

В последующем повествовании Семилетняя война предстает прежде всего как театр межкультурного взаимодействия, событие, в ходе которого колонисты Новой Франции и британской Северной Америки вступили в тесный контакт как с властями метрополии — людьми, говорившими на их языках, но не разделявшими их взглядов на войну и характер имперских отношений, — так и с индейскими народами, участие которых в качестве союзников, врагов, участников переговоров и нейтральных сторон так сильно повлияло на исход войны. Логика повествования предполагает, что ранний опыт войны убедил британских чиновников (больше помнивших о непокорности колонистов в катастрофические 1754-57 годы, чем об их энтузиазме в годы победы, 1758-60) в том, что единственным рациональным способом борьбы с американскими колонистами является контроль из Уайтхолла. Таким образом, уроки войны побудили ряд министерств добиваться доходов от колоний, даже когда они пытались стабилизировать отношения с индейцами и остановить наплыв поселенцев в регионы, которые война сделала доступными. Ничего из этого не сработало.

Коренные жители внутренних районов страны первыми негативно отреагировали на изменения, навязанные сверху. Они начали нападения, которые переросли в самое успешное движение индейского сопротивления в истории Америки — войну, которую ошибочно назвали «Восстанием Понтиака». Почти в то же самое время попытки министерств реформировать администрацию колоний, собрать скромные средства на оборону и сделать колонистов более отзывчивыми к властям метрополии привели к жестокому гражданскому неповиновению в результате кризиса, вызванного Гербовым актом. И восстание Понтиака, и бунтарское сопротивление Гербовому акту ознаменовали собой усилия групп, удаленных от официального центра имперской власти, «формировать, бросать вызов [и] сопротивляться колониализму» — не с намерением разрушить империю, а скорее определить ее в приемлемых для себя терминах. Конечно, никто в британском правительстве не рассматривал восстание индейцев или бунт, вызванный принятием Акта о гербе, в таком ключе; не оценили они и значение того факта, что и индейцы, и колонисты — группы, всегда более склонные к внутренней конкуренции, чем к поиску общего языка между собой, — продемонстрировали внезапную, неожиданную способность к достижению консенсуса.

Таким образом, этот том начинается с хаотичного соперничества двух империй за контроль над долиной Огайо и заканчивается тем, что проигравшая империя лежит в руинах, а победитель пытается контролировать свои баснословные приобретения — и, похоже, отплачивает за свои страдания неблагодарностью и сопротивлением. Принятие 1766 года за точку отсчета позволяет нам понять войну как событие с прямыми последствиями, выходящими далеко за пределы завоевания Канады, отделить кризис, связанный с Гербовым актом, от его обычной повествовательной функции пролога к Революции и сделать очевидными параллели между бунтами в рамках Гербового акта и войной Понтиака как усилиями по защите местной автономии в рамках империи. Британия разрешила оба кризиса к 1766 году таким образом, что успокоила и индейцев, и колонистов, что новая империя будет терпимым местом для жизни. Однако британские власти не собирались позволять ни индейцам, ни колонистам определять характер империи. Будущее отношений с индейцами можно было отложить на время, а вопрос о подчинении колонистов — нет. Последующие усилия Британии по определению условий имперских отношений и реакция на них колониального населения начнут новую главу в истории атлантического мира, преобразованного войной.

Таким образом, в более широком повествовании об этом периоде, как я его понимаю, даже более поздние кризисы, спровоцированные законами Тауншенда и Чайным актом, отражали не столько движение к революции, сколько попытку определить характер имперских отношений. В этом смысле начало боевых действий в Лексингтоне и Конкорде, штат Массачусетс, 19 апреля 1775 года стало не столько моментом, в котором можно увидеть рождение нации, сколько травматическим разрывом некогда близких отношений между Великобританией и ее колониями. Между 1766 и 1775 годами лежала десятилетняя попытка справиться с наследием великой войны и блудной победы — попытка, которая вместо решений привела к конституционному тупику. До выстрелов, прозвучавших тем ярким весенним утром, Британская империя оставалась трансатлантическим политическим сообществом, состоящим из подданных, которые, несмотря на свои различия, не ставили под сомнение ни свою общую преданность короне, ни свою общую британскую идентичность. Однако с 19 апреля наступило то ужасное осознание, которое может прийти к супружеской паре, которая после долгих лет горьких споров и затянувшегося гневного молчания вдруг обнаружила, что бросает друг в друга посуду на поле кухонной битвы.

Между осознанием того, что империя разваливается на куски, и принятием Декларации независимости прошел целый год — год войны, в течение которого, наконец, можно сказать, что началась Американская революция. Если бы мне нужно было выбрать момент, с которого можно было бы датировать это превращение, я бы выбрал 3 июля 1775 года, день, когда виргинец Джордж Вашингтон принял командование местными силами провинциалов из Новой Англии, которые за три предыдущих месяца убили или ранили четырнадцать сотен солдат Его Величества. Приняв командование от имени всех тринадцати колоний, Вашингтон от имени Континентального конгресса превратил собрание полков Новой Англии в Континентальную армию — физическое воплощение политического союза. Этим актом Вашингтон и его люди наконец-то перешли от восстания к революции, и пути назад уже не было. Потребуется еще год, чтобы представители колоний в Филадельфии поняли, что единственной причиной борьбы было создание Соединенных Штатов как независимой нации. Война, и только война, сделала возможным единодушие, столь мучительно достигнутое в июле 1776 года.

В ЭТОЙ КНИГЕ предлагается пристальный рассказ о событиях, которые не предполагали и не предвещали революционных перемен: событиях, вызванных военной необходимостью, случайностью, просчетами, отчаянием, надеждой, страхом, патриотизмом, ненавистью и всеми другими хаотическими следствиями войны. В книге утверждается, что, как бы ни интерпретировать послевоенную эпоху, никогда нельзя забывать о том, что война способна определять отношения между империями и внутри них. В таком контексте интерпретации ученых-материалистов и идеалистов, пытавшихся объяснить приход Революции, на самом деле могут быть не непримиримыми, а скорее различными и частичными взглядами на попытки определить границы империи в мире, внезапно изменившемся в результате эпохальной победы.

На протяжении всего повествования я делаю все возможное, чтобы описать человеческие аспекты, а также системные последствия военной деятельности. На практике это привело к тому, что книга получилась большой, потому что, хотя я стремился уделить место традиционным проблемам военной истории — операциям, стратегии, логистике и так далее, — я также пытался обеспечить достаточное освещение культурных, социальных, политических и экономических вопросов, чтобы сражения и кампании не поглощали повествование полностью. Но есть еще две причины такого объема этой книги, и в заключение я мог бы признаться в них. Я попытался рассказать историю, которая, по сути, является эпической по масштабам и последствиям, и я полагал, что единственный способ отдать должное ее героям — это попытаться воссоздать условность их истории, не преуменьшая ни ограниченности их понимания, ни трансцендентности их стремлений. Колонисты, проливавшие свою кровь и отдававшие свои сокровища в 1750-х годах за Британскую империю, могли считать себя не иначе как британскими подданными в 1763 году, когда они справедливо упивались именем Британии. К 1766 году они столкнулись и, по их собственному мнению, преодолели вызов британским правам и свободам, которые они любили, за которые, как они считали, они сражались, платили и проливали кровь. Приверженность империи определяла их политические идеи, идентичность и надежды на будущее. Если, по их мнению, не существовало проблемы без имперского решения, то это объяснялось тем, что победа, которая осталась позади, создала их видение будущего не меньше, чем их понимание прошлого.

Нет ничего удивительного в том, что британцы Северной Америки не понимали, как эта война и ее окончание могли привить совершенно иное видение будущего и иное понимание прошлого тем, кто пытался управлять империей из Лондона. И если с высоты двух столетий неудивительно, что эти расхождения во взглядах могли привести к дальнейшему конфликту, мы сможем лучше всего сохранить наше понимание непредвиденности последующих событий, если сосредоточимся на том, насколько их действия были обусловлены войной и победой, возвышавшимися над их настоящим. Таким образом, истории о крови, пролитой за создание империи, и крови, пролитой за сопротивление ее владычеству, становятся одной и той же историей, которая может говорить с нами в полной мере, только если мы не поддадимся более тонкой тирании ретроспективного взгляда, предполагающего, что создание американской республики было каким-то образом предрешено.

Карты

ПРОЛОГ

Лощина Жюмонвилля

28 мая 1754 г.

Дождь лил всю ночь, не переставая, и когда наконец стало светать настолько, что он смог разглядеть своих солдат, Джордж Вашингтон понял, что семеро из них заблудились в лесу, Бог знает где. Несколько часов он плутал в непроглядной темноте, то и дело сбивая маленькую колонну с тропы, а иногда ему требовалось четверть часа, чтобы нащупать дорогу обратно. Растерянные, необученные и жалкие сорок солдат, каким-то образом продержавшиеся вместе всю ночь, вряд ли были готовы сражаться с любым врагом, тем более с опытным в лесных войнах. Тем не менее высокий виргинец повел их дальше, вслед за индейским воином, который пришел предупредить их об опасности.

Ближе к рассвету дождь прекратился, и остатки патруля Вашингтона достигли индейского лагеря. Там солдаты сушились и заряжали свои мушкеты, а Вашингтон беседовал с вызвавшим его старым вождем. Танагриссон, которого англичане называли «Полукоролем» и считали своим союзником, рассказал о следах, которые он видел неподалеку. Они вели к известному ему укромному месту, где, как он подозревал, французы расположились бивуаком еще накануне. Солдаты Вашингтона могли бы отправиться на место поблизости и подождать, пока его люди проведут разведку. Как только воины узнают о силах и диспозиции противника, они и виргинцы смогут вместе обрушиться на лагерь. Вашингтон согласился.

У него не было выбора. Как бы мало он ни заботился об индейцах, как бы мало им ни доверял, без них он никогда бы не нашел лагерь французов. Конечно, он не смог бы найти его вовремя, чтобы расставить своих людей на огневых позициях, пока французы, оцепеневшие от сна, только начинали готовить завтрак у подножия высокой скалы. Его люди и индейцы тихо расположились над узкой лощиной и вокруг нее, а на ее дне французы все еще выползали из своих берестяных шалашей и растягивались в лучах раннего света.

Как всегда в таких случаях, никто точно не знает, что произошло дальше. Возможно, как позже говорили французы, англичане открыли по ним огонь без предупреждения. А может быть, как утверждал Вашингтон, один из французов выкрикнул предупреждение, от которого его товарищи бросились к оружию и открыли огонь по лесу. Достоверно известно лишь то, что англичане сделали два залпа по ложбине, а французы в ответ сделали несколько беспорядочных выстрелов и попытались отступить в укрытие деревьев.

Но бежать было нельзя. Воины Полукороля преградили путь, заставив тридцать с лишним французов вернуться на поляну, где английский огонь прижал их к земле. Один из офицеров призвал к порядку, и Вашингтон приказал своим людям прекратить огонь. С момента первого выстрела прошло около десяти минут.

Стычка была неравной. По краям лощины трое солдат Вашингтона были ранены, а один лежал мертвым; на ее дне французы понесли четырнадцать потерь. Один из раненых, тридцатипятилетний прапорщик по имени Жозеф Кулон де Вилье де Жюмонвиль, назвался командиром отряда. Через переводчика он попытался объяснить, что прибыл с миром, как эмиссар с посланием, призывающим англичан покинуть владения Его Христианского Величества Людовика XV. Письмо, которое он вез, все прояснит. Его переводчик прочтет его.

Когда уровень адреналина в крови бойцов спал, а раненые застонали, перевод пошел наперекосяк. Письмо пришлось перечитывать второй раз, и Вашингтон повернулся, чтобы отнести его обратно своему переводчику. Когда он удалился, Танагриссон подошел к лежащему Жюмонвилю. «Tu n'es pas encore mort, mon père», — сказал он; «Ты еще не умер, мой отец». Он поднял топор и вонзил его в голову прапорщика, нанося удары до тех пор, пока не раздробил череп. Затем он залез в череп, вытащил горсть вязкой ткани и вымыл руки в мозгу Жюмонвиля.

Высокий виргинец, который до этого момента считал себя командиром, ничего не предпринимал, а воины Полукороля, словно по сигналу, принялись добивать раненых. Через несколько мгновений в живых остался лишь один из французов, раненных в перестрелке.

Восстановив самообладание, Вашингтон спас все, что мог, собрав своих людей вокруг двадцати одного выжившего пленника и уведя их в безопасное место. Позади них, в кровавой лощине, люди Полукороля сняли скальп с тринадцати трупов, обезглавили один и насадили его голову на кол. Затем они тоже покинули лощину, и вороны шумно слетелись с деревьев, чтобы начать пиршество. Вскоре прискакали волки, чтобы внести свою лепту; в конце концов, личинки, жуки и муравьи завершили работу в дотошной тишине.

К полудню Вашингтон вернулся в свой лагерь, подыскивая объяснения и пытаясь спланировать свои дальнейшие действия. С детства он мечтал о славе битвы. Теперь он видел бой, но никакого героизма: только хаос и резня беззащитных людей. Почему это произошло? Что он может сказать своему начальству? Что будет дальше?

У Джорджа Вашингтона не было ни одного ответа[2].

Едва ли можно найти более яркий пример исторического момента, когда в результате попыток человека справиться с вышедшей из-под контроля ситуацией начинают происходить события, совершенно несопоставимые с его намерениями, чем это обычное утро среды в мае 1754 года. Ничто не могло быть более далеким от мыслей Вашингтона или более чуждым замыслам людей, которые доверили ему войска и приказали отправиться в долину Огайо, чем начало войны. Ни он, ни его хозяева не представляли себе, что запускают события, которые разрушат американскую империю Франции. Тем более они не могли предвидеть, что ошеломляющая англо-американская победа приведет к еще одной войне, которая разрушит империю Британии и поднимет на ее руинах американскую республику, которую возглавит сам Вашингтон.

События, последовавшие за действиями и колебаниями этого безмозглого офицера, были столь необычны, что для начала нам следует избавиться от впечатления, что события в долине Огайо в 1750-х годах определялись какой-то удивительной судьбой. Ведь на самом деле присутствие французских войск и фортов в этом регионе, решимость колониального губернатора Виргинии удалить их, а также решения французского и британского правительств использовать военную силу для поддержки маневров колонистов в глубине Америки — все это стало результатом необычайно сильного совпадения некоторых самых обычных человеческих факторов: амбиций и алчности, страха и непонимания, просчетов и осечек. Как такое сочетание могло привести к резне в глубинке, представить, пожалуй, несложно. Однако как именно эта резня привела к величайшей войне восемнадцатого века, объяснить не так просто. Чтобы понять это, мы должны сначала наметить пути, по которым интересы ирокезской конфедерации, правительства Новой Франции, губернатора Виргинии и группы англо-американских земельных спекулянтов сошлись весной 1754 года в том месте, где Аллегейни соединяется с Мононгахелой, а воды Огайо начинают свой долгий спуск через сердце Америки к Миссисипи и морю.

ЧАСТЬ I

ИСТОКИ СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

1450–1754 гг.

Ирокезская лига, долина Огайо и стабильность баланса сил в Северной Америке XVIII века. Англо-французские войны, проникновение британских торговцев и спекулянтов в страну Огайо и зловещее сближение британской и французской империй. Джордж Вашингтон нежданно-негаданно выходит на сцену истории. Европейская политика и зарождение дипломатической революции.

ГЛАВА 1

Ирокезы и Империя

1450–1735 гг.

ВОЙНЫ МЕЖДУ Францией и Англией (или, после Акта об унии 1707 года, Великобританией) доминировали в европейской политике с 1689 по 1815 год. Первые три из них начались в Европе и были сосредоточены на династических вопросах: кто из членов королевской семьи станет курфюрстом Палатина, или королем Испании, или императором-королем (или императрицей-королевой) Австрии. Каждая из них имела свой североамериканский аналог, названный англо-американцами войнами короля Вильгельма, королевы Анны и короля Георга, соответственно, и все они были так или иначе важны для колонистов Англии и Франции. Однако для европейских государственных деятелей боевые действия в Новом Свете были так себе побочным явлением: Европа, ее баланс сил и ее монархии — вот что имело значение. Таким образом, первые три войны были типичными европейскими конфликтами XVIII века — ограниченными, кровавыми, дорогостоящими, нерешительными, которые закончились не великими завоеваниями, а взаимным истощением воюющих сторон и восстановлением баланса сил. Четвертая англо-французская война, однако, сломала эту форму. Семилетняя война велась за контроль над территорией, а не над тронами; она вызвала сейсмический сдвиг в системе европейских альянсов и балансе сил; а ее первые выстрелы прозвучали не на европейской, а на американской границе[3].

То, что величайшая из европейских войн XVIII века могла начаться в глубинке Пенсильвании, отражает растущее значение Америки в дипломатических, военных и экономических расчетах европейских правительств. То, что война распространилась из Нового Света в Старый, стало следствием маневров европейских дипломатов, которые в поисках выгоды разрушили хрупкий баланс сил, установленный Экс-ла-Шапельским договором (1748) по окончании предыдущей войны. Но то, что заставило боевые действия начаться именно там и тогда, где и когда они начались, было обусловлено специфическими для Америки обстоятельствами, которые европейские государственные деятели в лучшем случае не понимали. 1754 год ознаменовал конец затянувшегося краха полувекового стратегического баланса в восточной части Северной Америки — трехстороннего равновесия, в котором Ирокезская конфедерация занимала важнейшее положение, как географически, так и дипломатически, между французской и английской колониальными империями. На протяжении первой половины века соперничество между империями в Северной Америке оставалось безрезультатным, поскольку ирокезы сохраняли независимость действий и, следовательно, значительную степень влияния на дела в пограничных районах. Поэтому история последней англо-французской колониальной войны начинается не с Британии или Франции, и даже не с их американских колоний, а с Шести наций ирокезов, и даже с одного вождя: Танагриссона.

ПОЧЕМУ человек, родившийся катавбой, выросший сенека, выступавший в качестве представителя ирокезской конфедерации в стране Огайо, решил раскроить череп французу, который не был ни его врагом, ни врагом его народа? Чтобы разгадать эту загадку, мы должны начать далеко от места и времени поступка Танагриссона, в местности, которая однажды станет штатом Нью-Йорк, еще до появления первых европейцев на берегах Северной Америки. Ведь именно там нашли свой дом ирокезы, и именно там возникла их уникальная религиозная и культурная система, призванная положить конец междоусобным войнам, направив агрессию на другие народы во имя мира.

Великой лиге мира и власти, ритуальной и культурной ассоциации, слабо объединявшей пять первоначальных наций ирокезов — ирокезов, онейдагов, онондагов, каюгов и сенеков, — было, пожалуй, три столетия, когда Танагриссон умыл руки в мозгах мичмана Жюмонвиля. Культурные связи, возникшие в рамках Великой лиги, послужили основой для гораздо более нового политического союза, известного как Ирокезская конфедерация, который возник среди пяти народов в ответ на европейское вторжение в семнадцатом веке. Хотя ритуальные функции Великой лиги и дипломатические, политические и военные функции Конфедерации иногда пересекались, в целом они служили отдельным и взаимодополняющим целям: Великая лига — сохранению мира между странами-членами, а Конфедерация — борьбе с европейскими колонистами и индейскими обществами, не входящими в лигу[4].

Великая лига мира и власти возникла, согласно ирокезской традиции, в древний период, когда пять наций были заперты в вечной кровной вражде. Этнографы отождествляют эту мифологическую эпоху с более крупной моделью культуры аборигенов — «траурной войной», в которой семьи людей, убитых во время набегов, могут как следует оплакать своих близких, только заменив их — как духовно, так и физически — пленниками, взятыми из вражеской общины. Эти пленники могут быть либо навсегда приняты в семью убитого в качестве замены утраченного члена, либо ритуально закланы, чтобы компенсировать потерю семьи. Траурная война могла превратиться в замкнутую систему набегов, похищений, страданий, смерти и скорби. Ирокезы верили, что такие страдания были уделом пяти народов до того, как Благая Весть о мире и силе была явлена им сверхъестественным существом Деганавидой, который показал им ритуальные формы соболезнования и дарения подарков, с помощью которых они могли справиться с тяжелой утратой, не прибегая к войне. Чтобы увековечить Евангелие и ритуалы Деганавиды, а вместе с ними и мир между народами, главы всех кланов Пяти наций сформировали Большой совет под Деревом Великого мира в поселении Онондага, которое впоследствии стало символическим центром жизни ирокезов[5].

Поскольку все люди могут найти приют под Древом Великого Мира, Пять Народов считали своим долгом распространять Евангелие, объединяясь с другими индейскими группами и беря более слабые народы под свою защиту в качестве зависимых. С народами, которые отказывались внимать Благой Вести как союзники или зависимые, можно было иметь дело только как с врагами. Ирокезы считали, что война с такими непокорными народами не только справедлива, но и необходима, поскольку завоевание и насильственное подчинение Великой Лиге — единственный оставшийся путь к миру для них. На протяжении, возможно, двух столетий до того, как ирокезы вступили в устойчивый контакт с европейскими колонистами, их стремление распространять Благую весть о мире и силе помогало поддерживать почти непрерывные военные действия с народами за пределами Великой лиги и ее растущей полутени клиентов и союзников[6].

Появление европейских торговцев и поселенцев на окраинах Ирокезии в XVII веке поставило Пять Народов перед серьезной, беспрецедентной угрозой в виде желанных товаров, губительных болезней и все более разрушительных военных действий. Готовность голландских торговцев обменивать мушкеты на шкурки сделала ирокезских воинов самыми боязливыми в восточной части Северной Америки, а потери, которые несли ирокезские военные отряды, порождали растущий спрос на пленных. За полвека обострения траурной войны Пять Наций приобрели легендарную репутацию свирепых, завоевав и рассеяв такие индейские группы, как гуроны, эри и нейтралы по обе стороны Великих озер, и опустошив долину Огайо от жителей Мононгахела, Шоуни и других. Но сказочный военный успех ирокезов стоил им огромных усилий: к 1660-м годам они оказались настолько истощены, а их население настолько сильно разбавлено усыновленными, что они не могли продолжать борьбу. Когда в 1664 году английское завоевание Новых Нидерландов положило конец притоку голландского оружия и боеприпасов, ирокезы уже не могли продолжать. В 1665-67 годах каждый из пяти народов заключил мир с Новой Францией, главным поставщиком оружия и торговым партнером их врагов, и прилив конфликта ослаб.

За эти долгие, страшные годы кровопролития древний церемониальный институт Большого совета начал приобретать новые функции, поскольку военные вожди Пяти наций превратили его в форум для согласования политики, направленной на удовлетворение общих интересов своих народов. Никогда прежде военные вожди — группа энергичных молодых мужчин, отличных от пожилых гражданских вождей, или сакхемов, которые все еще выполняли необходимые ритуалы Великой лиги, — не достигали столь значительного сотрудничества. В советах военных вождей зародилась Конфедерация ирокезов как дипломатическая организация, способная координировать политику различных народов. Сосредоточение Конфедерации на внешних связях дополняло внутреннюю объединяющую, миротворческую роль Великой лиги. В конечном итоге Конфедерация создала сложную дипломатическую систему, основанную на практике даров и церемониях соболезнования, принятых в Лиге.

Мир позволил ирокезам восстановить определенную демографическую стабильность, но принес новые проблемы, поскольку французские миссионеры-иезуиты начали проводить среди них евангелизацию, разделив каждый из пяти народов по внутреннему признаку. Ирокезы, в частности, понесли потери, когда новообращенные переселились вдоль реки Святого Лаврентия. Отделение католиков-каунавагов (названных так по названию их крупнейшего поселения) было самым драматичным примером фракционирования, но все пять наций разделились внутри на франкофильское, нейтралистское и англофильское крылья. Внутри Совета Конфедерации англофилы одержали верх и в 1677 году создали торговый и стратегический союз, Цепь Завета, с правительством Нью-Йорка, а затем и с колониями от Виргинии до Новой Англии. Английская поддержка и оружие позволили Конфедерации в последней четверти века начать агрессивную политику, направленную на проникновение во «французские торговые и союзные системы, которые распространялись на регионы Великих озер и долины Миссисипи»[7]. Результатом, почти неизбежно, стало возобновление прежней модели военных действий, которая после 1689 года слилась в первый англо-французский колониальный конфликт, Войну короля Вильгельма.

Союз Онондаги с англичанами оказался губительным, поскольку за время мирной жизни французы создали весьма эффективную систему союзов с алгонкиноязычными группами беженцев, которых ирокезские воины в первой половине века вытеснили далеко на запад, за озеро Мичиган. Ключом к этой французской системе союзов была способность миссионеров, торговцев и чиновников взять на себя культурную роль отца, как это понималось среди индейцев бассейна верхних Великих озер, или pays d'en haut. Поскольку алгонкинские отцы не наказывали своих детей, а стремились создать гармонию, их реальная власть проистекала из способности дарить подарки и выступать посредниками в спорах; отцы могли убеждать, но не могли стремиться к прямому контролю, не теряя при этом своего морального авторитета. Французские посредники действовали именно таким образом среди разрозненных, часто взаимно враждебных народов-беженцев pays d'en haut, групп, которые мало что разделяли, кроме общей истории вражды с ирокезами. Под направляющим влиянием «Ононтио», как алгонкины называли французского генерал-губернатора (и, соответственно, короля, которого он представлял, а также священников, торговцев и военных, которые представляли его среди индейцев), деревни беженцев постепенно объединились в систему союзов, в центре которой была французская власть. Французские дипломатические подарки, торговые отношения с акцентом на взаимность, а не на конкуренцию, французское оружие и военная помощь стали валютой власти для вождей, возглавлявших группы беженцев. Таким образом, по мере того как ирокезы укрепляли свои связи с англичанами в рамках Ковенантской цепи, Ононтио создал весьма эффективный противовес их власти[8].

Если в начале века сравнительно сплоченные Пять Народов обычно имели преимущество над своими разобщенными врагами, то возобновление военных действий приносило поражение за поражением и перенесло войну в самое сердце Ирокезии. Осознав, что англичане — некомпетентные военные союзники, военачальники, представлявшие англофильскую, франкофильскую и нейтралистскую фракции, боролись за контроль над политикой, пока Конфедерация не развалилась на части. В конце концов главы различных фракций заключили внутреннее перемирие, которое позволило ирокезским дипломатам заключить мирный договор с французами в Монреале и одновременно возобновить Ковенантскую цепь с англичанами в Олбани. Эти соглашения, известные как Великое урегулирование 1701 года, сохранили независимость Пяти наций и открыли новую эру нейтралитета в ирокезской дипломатии[9].

По мере того как в Большом совете постепенно утихали фракции, хрупкое соглашение о том, чтобы оставаться в стороне от англо-французских споров, переросло в прочный консенсус о том, что можно извлечь выгоду, разыгрывая одну европейскую группу против другой и не позволяя ни одной из них занять господствующее положение. Таким образом, ирокезский нейтралитет стал одновременно и основой стабильности внутри лиги, и источником власти для влияния на отношения между враждующими империями. Нейтралитет означал для Пяти Народов не пассивность или пацифизм, а скорее проведение трех взаимодополняющих, активных политик: враждебность к индейским народам далеко на юге, особенно к чероки и катавбасам Южной Каролины; сотрудничество с правительством Пенсильвании для получения контроля над индейскими народами и землями на южном фланге Ирокезии; и мир с «дальними индейцами», или союзными Франции алгонкинами из pays d'en haut и верхней части долины Миссисипи[10].

Первая из этих трех политик позволяла молодым ирокезским мужчинам выполнять свою культурно санкционированную роль воинов и позволяла продолжать воспроизводство населения за счет ограниченной практики траурной войны. Например, именно в результате набега на катавбасов мальчик Танагриссон и его мать были взяты в плен, чтобы впоследствии быть принятыми в народ сенека. Вторая политика преследовала две практические цели. Сотрудничая с правительством Пенсильвании, а затем и Виргинии, ирокезы снижали риск нападения на южных индейцев; поселения двух клиентских народов в долине Саскуэханна в Пенсильвании, шауни и делаваров, служили барьером против набегов катавба и чероки с юга и перевалочными пунктами, на которых ирокезские воины, пересекавшие их территорию, могли пополнить запасы продовольствия. Кроме того, после того как Пенсильвания и Виргиния признали ирокезских дипломатов в качестве представителей делаваров и шони, ирокезы могли распоряжаться этими клиентами и землями, на которых они жили, по своему усмотрению. Третья политика — поддержание мирных отношений с дальними индейцами — также служила двойной цели, поскольку сохраняла ирокезский центр от нападений врагов, союзных французам, и одновременно повышала значимость ирокезов для англичан — как дипломатов и как торговых посредников. Только через посредников-ирокезов англичане могли общаться с народами, живущими в глубине материка; только через ирокезов дальние индейцы могли приобретать английские торговые товары. Таким образом, все три направления политики приносили очевидную и прямую выгоду ирокезам. Но центральным принципом, который лежал в основе всех этих мер, была способность Онондаги лавировать между французами и англичанами[11].

«Агрессивный нейтралитет» ирокезских вождей позволял им манипулировать как французскими, так и британскими имперскими властями. Представляя себя выразителями интересов дальних индейцев, действуя от имени ранее покоренных зависимых народов, таких как делавары и шони, и утверждая, что они являются законными владыками обширных западных территорий, ирокезы захватили и в течение полувека удерживали дипломатическую инициативу в Северной Америке, особенно в отношениях с британцами. Что особенно важно, они смогли использовать эту тактику, чтобы заявить о своем сюзеренитете над Страной Огайо — регионом, который долгое время оставался вне досягаемости ни французов, ни англичан, но который, тем не менее, был зоной большой стратегической важности для обоих[12].

Франции был необходим доступ к реке Огайо и ее северным притокам, поскольку этот речной комплекс был единственным эффективным внутренним путем между их поселениями в Канаде и поселениями в долине Миссисипи, в регионе, называемом Страной Иллинойс. Поселения иллинойцев возникли вдоль Миссисипи между слиянием рек Миссури и Каскаския в начале XVIII века, когда широкомасштабные торговцы пушниной, называемые курьерами де буа, основали деревни, не потрудившись предварительно получить разрешение от Новой Франции. Эти деревни процветали как центры земледелия, торговли пушниной и, в конце концов, добычи свинца; к 1710-м годам они снабжали продовольствием новую колонию Луизиана в устье Миссисипи. Французские колониальные администраторы вскоре осознали важность Страны Иллинойса как вершины дуги поселений и индейских союзов, протянувшейся от залива Святого Лаврентия до дельты Миссисипи. Поскольку эта стратегическая система ограничивала демографически обширную территорию британских колонистов областью к востоку от Аппалачей, лишая их доступа к рекам, которые позволяли торговать и путешествовать по внутренним районам континента, она сулила выгоды, выходящие за пределы одной Америки. Как только окружение будет завершено, рассуждали французские дипломаты, британцам придется направить столько военно-морских сил на защиту своих колоний, что они окажутся скованными в Европе. Поэтому для Франции было жизненно важно, чтобы англичане были исключены из страны Огайо. Пока их торговцы, священники и солдаты могли беспрепятственно путешествовать по ней, французам не нужно было напрямую контролировать долину Огайо; более того, поскольку расходы на физическую оккупацию могли оказаться непосильными, французские политики предпочитали, чтобы она оставалась под нейтральным контролем индейцев — при условии, что индейцы долины будут торговать с Францией[13].

Британцы боялись французского кордона на западе так же сильно, как и французы. Британские имперские чиновники с ужасом думали о том, что растущее колониальное население будет на неопределенное время ограничено землями между Аппалачами и Атлантикой, где демографический рост неизбежно приведет к снижению заработной платы до такой степени, что американцы будут конкурировать с британскими производителями, а не потреблять их товары; правительство Его Величества также не радовалось размещению в Америке дорогостоящих отрядов армии и флота в качестве оплота против французской агрессии. Сами британские колонисты рассматривали Страну Огайо в основном как обширное пространство для будущего заселения — тем более что две энергичные провинции, Виргиния и Пенсильвания, утверждали, что земли Огайо входят в их территориальные пределы. Однако до середины XVIII века невозможность прямого контроля над столь обширным и удаленным регионом ставила под сомнение перспективу англо-американской колонизации к западу от Аппалачей. Соответственно, Страна Огайо стала территорией, на которую англичане стремились оказывать косвенное влияние в ожидании того дня, когда они смогут окончательно ее колонизировать. До тех пор было крайне важно не допустить установления контроля французов над регионом и его водными путями.

Ирокезы были очень рады обратить геополитические тревоги Британии и Франции себе на пользу. Для этого они настаивали на том, что Страна Огайо принадлежит им по праву завоевания: претензии, для которых войны первой половины семнадцатого века послужили убедительным основанием. После обезлюдения Страны Огайо самый западный ирокезский народ, сенеки, использовал верховья Огайо в качестве обширных охотничьих угодий; в конце концов, западные сенеки, известные как минго, обосновались в районе между озером Эри и рекой Аллегейни. Кроме того, с конца 1720-х годов долину Огайо стали заселять зависимые от ирокезов племена шауни и делаваров, двигавшиеся на запад из Пенсильвании под растущим давлением европейской иммиграции в долину Сускуэханны. Онондага назначил старост ирокезских деревень своими представителями в Огайо и уполномочил их говорить от имени местных зависимых народов, а также от имени минго. Эти представители, известные как «полукороли», имели право вести переговоры и получать дипломатические подарки, но они не могли заключать обязывающие договоры без согласия Онондаги. Одним из таких полукоролей был Танагриссон, приемный сенека, который уже в 1747 году жил в качестве старосты деревни в Логстауне (на месте современного Амбриджа, штат Пенсильвания); другим был вождь онейда по имени Скаруади, исполнявший обязанности регента над шауни Огайо. В действительности контроль ирокезов над страной Огайо полностью зависел от того, насколько жители племен минго, шауни и делаваров были готовы сотрудничать с полукоролями, а значит, и от готовности Танагриссона и Скаруади, чей авторитет зависел от их способности сохранять местных последователей, следовать политике, определяемой в далеком Онондага. Несмотря на непрочность своего реального влияния, вожди Большого совета смогли воспользоваться тщательно созданной иллюзией контроля и использовать ее для того, чтобы разыграть англичан и французов в большой игре североамериканской имперской политики[14].

Контролируя или создавая видимость контроля над страной Огайо, Онондага стала опорой, на которой отношения между французами и англичанами достигли хрупкого равновесия, сохранявшегося на протяжении первой половины XVIII века. Меняя или угрожая изменить свою позицию в пользу одной стороны, Конфедерация вынуждала французов и англичан добиваться ее дружбы или, по крайней мере, дальнейшего неприсоединения. Британцы, не имевшие эффективных связей с какими-либо северными индейцами, кроме ирокезов, были особенно восприимчивы к претензиям Конфедерации на контроль над огромным количеством воинов через ее союзы с дальними индейцами. Например, в то время, когда все ирокезы насчитывали всего около 1100 воинов, а шауни и делавары в долине Огайо насчитывали, возможно, 350 воинов, наиболее осведомленные эксперты по индейцам Пенсильвании сообщали, что ирокезы могут обеспечить верность 9300 воинов среди дальних индейцев[15].

Картографический империализм. Карта Британской империи в Америке с прилегающими к ней французскими, испанскими и голландскими поселениями (1751) Генри Поппла, согласно пояснительной записке, была выполнена «с одобрения достопочтенных лордов-комиссаров торговли и плантаций» и отражает представления об имперском господстве, сложившиеся в Лондоне после войны короля Георга. Изображая границы британских колоний широкими — южная граница Виргинии простирается за Миссисипи, а северная граница Нью-Йорка достигает Святого Лаврентия — и низводя все остальные европейские колонии до уровня «поселений», Поппл предвидел экспансию в глубь континента. Несмотря на похвалу «большой точности» карты со стороны «доктора Э.Д.М. Халли, профессора астрономии в Оксфордском университете», Поппл смог изобразить внутренние районы лишь приблизительно, основываясь на французских отчетах. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Чтобы заручиться сотрудничеством Онондаги, и французы, и англичане старались поддерживать дружеские дипломатические отношения на условиях Конфедерации, даря подарки. Дары в виде ритуального преподнесения ниток или поясов с бусинами вампум были частью церемоний Великой Лиги с незапамятных времен; вампум, священный носитель информации, был необходим для подкрепления и ратификации слов, произнесенных на совете. Бисерные нити и пояса также составляли центральную часть ритуала межкультурных переговоров между ирокезами и европейцами, но со временем торговые товары значительно дополнили эти ритуальные дары. К середине XVIII века завершение переговоров по договору могло повлечь за собой доставку тонны или более европейских товаров, включая ткани, инструменты, огнестрельное оружие, железные изделия, боеприпасы и спиртные напитки. Такие подарки «скрашивали цепь» дружбы, обеспечивая мануфактурой и предметами потребления народы, которым без них было бы трудно выжить, и служили средством торговли, с помощью которого ирокезские посредники могли получать высококачественные бобровые шкурки от групп, проживающих к северу от Великих озер. Таким образом, Конфедерация использовала его стратегическую ценность, чтобы компенсировать отсутствие прямого доступа к товарным мехам, а также для сохранения контроля над своими делами и землями[16].

Для ирокезов XVIII века все зависело от умения лавировать между двумя европейскими колониальными державами и не попадать в зависимость ни от одной из них. Во время войны королевы Анны (1701-13) это означало частые переговоры с Монреалем и Олбани, заверения обеих сторон в своей доброй воле и готовности сотрудничать, но по возможности избегать втягивания в боевые действия. Когда стало невозможно, как это иногда случалось, отвергнуть требования англичан о военной помощи, ирокезы выбрали один из двух благоразумных путей. В 1709 году они пошли на минимальное сотрудничество и отложили запланированное вторжение в Канаду до тех пор, пока его не пришлось отменить. В 1711 году они проявили показной энтузиазм в отношении еще одной экспедиции, но при этом спокойно отправили французам известие о готовящемся вторжении; таким образом, они помешали второму вторжению так же эффективно, как и первому. В течение тридцати лет мира, последовавшего за окончанием войны королевы Анны, дипломаты Онондага регулярно встречались с французскими и британскими чиновниками, поддерживая торговые отношения с теми и другими и позволяя европейцам скрашивать цепь дружбы подарками[17].

В период с 1713 по 1744 год, пока между империями царил мир, ирокезы набрали силу, приняв тускароров в Великую лигу в качестве шестой нации, укрепили свои официальные притязания на страну Огайо, санкционировав поселение минго, шони и делаваров в верхней части долины, и расширили сферу своих прямых отношений с британскими колониями за пределы Нью-Йорка и Пенсильвании. По иронии судьбы, именно рост самоуверенности Онондаги стоил Конфедерации способности лавировать между соперничающими империями и положил конец эре ирокезского нейтралитета. Хотя в то время никто этого не видел, события, которые, казалось бы, ознаменовали зенит влияния Великой лиги, окажутся предвестниками ее долгого упадка — перемены в судьбе, которые были в равной степени связаны как с ирокезской гордыней и жадностью, так и с ростом европейского могущества.

ГЛАВА 2

Упадок ирокезов

Последствия

1736–1754

В 1742 ГОДУ ПРЕДСТАВИТЕЛИ Шести народов торжественно подтвердили предыдущую сделку по продаже земли семье Пенн, в результате которой индейцы делавары лишились двух третей миллиона акров земли в восточной части Пенсильвании. Делавары жили на этой территории, в долине, которая до сих пор носит их имя, с доколумбовых времен, за много веков до того, как стали клиентами ирокезов. Все участники знали, что первоначальная сделка — так называемая «Ходячая покупка» 1737 года — была впечатляющим мошенничеством. Тем не менее, представители Шести наций подтвердили ее в 1742 году на Истонском договоре, потому что это давало неоспоримые преимущества Великой лиге. Несмотря на трагические последствия для делаваров, передача их земель семье Пенн закрепила взаимопонимание между Пенсильванией и Онондага: отныне Шесть наций будут выступать в качестве единственных агентов по продаже прав на индейские земли в провинции.

Но «Ходячая покупка» станет поворотным пунктом и в другом смысле. С приходом белых фермеров в конце 1730-х годов восточные племена делаваров переместились к северному рукаву Саскуэханны, поселившись в отдаленном районе под названием Вайомингская долина вместе с шауни, которые жили там уже несколько десятилетий. В Вайоминге, не имея возможности отомстить своим предателям, они питали чувство обиды как на Шесть наций, так и на поселенцев, захвативших их родину. Тем временем продажа ирокезов подстегнула переселение других групп шауни и делаваров в страну Огайо. Несмотря на то, что они продолжали притворяться, что находятся в зависимости от ирокезов, как только они достигли долины, шауни и делавары оказались вне эффективного контроля Онондаги. Влияние ирокезов в Стране Огайо неизбежно уменьшалось по мере роста числа беженцев[18].

Но самым значительным событием, повлиявшим на подрыв нейтралитета Шести наций, стал большой договор, заключенный в Ланкастере (Пенсильвания) в 1744 году, когда ирокезские дипломаты встретились с представителями Пенсильвании, Мэриленда и Виргинии. На первый взгляд, Ланкастерский договор стал высшей точкой влияния ирокезов в отношениях с английскими колониями. В обмен на, как тогда казалось, незначительные уступки, лига получила подарки, включавшие восемьсот фунтов стерлингов в пенсильванской валюте и триста фунтов золота, а также признание всеми тремя правительствами сюзеренитета Онондаги над несколькими южными индейскими племенами, от имени которых она отныне могла выступать, как выступала от имени делаваров и шони. Возможно, самым важным для лиги было признание Виргинией права ирокезских воинов проходить через провинцию для нападения на чероки и катаваси, что, очевидно, включало в себя соглашение об обеспечении военных партий во время транзита[19].

Если все эти выгоды, казалось, расширяли власть ирокезов, то Ланкастерский договор фактически предвещал ее конец, поскольку Конфедерация уступала все свои оставшиеся претензии на земли в границах Мэриленда и Виргинии. Хотя совершенно очевидно, что Канасатего, староста племени онондага, который вел переговоры от имени лиги в Истоне и Ланкастере, думал, что отказывается лишь от фиктивных ирокезских притязаний на долину Шенандоа, на самом деле он выторговал себе всю страну Огайо. Не просто сдержанность заставила виргинских комиссаров воздержаться от упоминания о том, что по уставу их колонии Старый доминион имел западную границу по Тихому океану (включая ««остров Калифорния» и все другие острова» в пределах ста миль от побережья) и северную границу, которая проходила по линии, проходящей примерно от северного берега Потомака до западного берега Гудзонова залива[20].

Уступка Канасатего не была пустяковым недосмотром. К весне 1745 года палата бюргеров Виргинии выделила почти треть миллиона акров на реке Огайо синдикату из двадцати богатых земельных спекулянтов из Северной Шеи (район между реками Раппаханнок и Потомак). Хотя начавшаяся война короля Георга на время приостановила их деятельность, пройдет еще несколько лет, прежде чем спекулянты, теперь называвшие себя Компанией Огайо из Виргинии, начнут всерьез заявлять о своих претензиях на запад. Они намеревались продать земли в районе слияния Аллегени и Мононгахелы поселенцам, которые, по их мнению, вскоре пересекут Аппалачи.

Заселение Трансаппалачей белыми, ужасающее Онондагу, чья политика нейтралитета основывалась на иллюзии контроля над Страной Огайо, на самом деле было бы отложено. Но эта отсрочка будет связана не столько с маневрами ирокезов, сколько с развивающимся соперничеством виргинцев, пенсильванцев и канадских французов за контроль на западе. С ослаблением влияния Конфедерации на этот регион и его якобы зависимые народы, Страна Огайо станет ареной межколониальной и международной конкуренции. Великая лига, которая еще недавно выступала в качестве дипломатического равного британской и французской империям, в течение следующего десятилетия станет в значительной степени неактуальной для имперских антагонистов.

Боевые действия в войне короля Георга — в Европе, в войне за австрийское наследство — продолжались только до 1748 года, когда по договору Экс-ла-Шапель все завоевания были возвращены их довоенным владельцам. Но ирокезы уже никогда не смогут вернуть себе то влияние, которое они занимали в Ланкастере в 1744 году. Конфликт вскрыл трещину в солидарности Конфедерации, когда ирокезы, самые восточные и наиболее англофильные из Шести наций, отказались от нейтралитета в пользу прямого сотрудничества с Нью-Йорком. Они выбрали для этого самое неподходящее время.

В отличие от ярых антикатоликов из Новой Англии, которые быстро организовали экспедицию против Луисбурга — укрепленного города и военно-морской базы на острове Кейп-Бретон, являвшегося стратегическим ключом к заливу Святого Лаврентия, и фактически захватили его в 1745 году, жители Нью-Йорка не испытывали особого энтузиазма в борьбе с французами. Их губернатор Джордж Клинтон, в значительной степени слуга короны, обратился за помощью к ирокезам, и по его инициативе они предприняли набеги на Канаду в 1746, 1747 и 1748 годах; но купцы, доминировавшие в ассамблее, во главе с могущественной семьей Де Ланси из Олбани, не соглашались ни на какие военные меры, кроме строительства нескольких фортов. На протяжении всей войны пушные купцы Олбани с энтузиазмом торговали со своими коллегами из Монреаля через озеро Джордж, озеро Шамплейн и реку Ришелье, даже когда растущие потери ирокезов заставляли их все больше сомневаться в добросовестности Нью-Йорка. Таким образом, война короля Георга обернулась катастрофой для ирокезов и серьезно снизила согласованность политики Конфедерации. Это, в свою очередь, ослабило ирокезский нейтралитет и ускорило темпы англо-американской торговли и земельных спекуляций в долине Огайо[21].

Последствия войны для пенсильванцев и виргинцев, уже активно работавших на западе, были предсказуемы. Как всегда в военное время, отсутствие безопасности для людей и имущества заставило фермеров и индейских торговцев бежать из приграничья в сравнительную безопасность восточных поселений. Однако по мере того, как война заканчивалась, в Стране Огайо, как никогда ранее, разгорались спекуляции землей и торговые авантюры. В основном торговцами были пенсильванцы, которые долгое время жили среди шауни и делаваров на реке Саскуэханна и которые в 1730-х годах просто последовали за своими клиентами в страну Огайо. Для них падение Луисбурга и закрытие реки Святого Лаврентия для французского судоходства стало настоящей сенсацией, поскольку индейцы со всех внутренних районов стали обращаться к английским источникам за необходимыми им товарами. Предлагая английские товары по ценам, с которыми не мог сравниться ни один французский торговец, агрессивные пенсильванцы расширили свою торговлю, включив в нее торговлю с племенами, жившими далеко на западе, и в конце концов добрались даже до миами и виандотов, которые никогда не торговали ни с кем, кроме французских партнеров[22].

Уже в 1747 году одного особенно яркого торговца из Пенсильвании, ирландского иммигранта по имени Джордж Кроган, можно было встретить на месте современного Кливленда, торгующего с минго и заманивающего «северных индейцев» — французских союзников — через озеро Эри, предлагая «товары на гораздо лучших условиях, чем французы». К 1749 году Кроган и его помощники основали большой торговый пост в верховьях реки Грейт-Майами, на территории современного западного Огайо, в поселении индейцев майами под названием Пикавиллани. Это многообещающее поселение находилось рядом с несколькими важными порталами и тропами, а также — что для Крогана было самым важным — имело вождя Мемескиа, который был готов посылать пояса из вампума группам индейцев вплоть до Мичигана, приглашая их прийти в Пикавиллани. В течение года или двух приглашения Мемескиа и торговая лавка Крогана привлекли в поселение сотни семей, и предприимчивый ирландец увидел, что возможности расцветают во всех кварталах. Вскоре он уже торговал с племенами шауни на всем протяжении реки Огайо, вплоть до современного Луисвилля, и отправлял лодки вверх по реке Кентукки. Французы вряд ли могли позволить себе быть равнодушными к такому жадному набегу на то, что было их эксклюзивной торговлей; как они знали лучше, чем кто-либо другой, торговые товары и подарки скрепляли их союзную систему. Поэтому, не забывая о том, что он был занозой в их боку во время последней войны, французы назначили цену за голову Джорджа Крогана[23].

Кроган отнесся к новости о том, что его скальп приобрел рыночную стоимость, как к шутке, но на самом деле это был очень точный показатель растущего страха французов перед тем, что англичане вот-вот захватят контроль над долиной Огайо. С точки зрения все более нервничающих чиновников в Квебеке, пенсильванские торговцы, заполонившие страну Огайо, казались острием копья агрессии, которое необходимо отразить силой, если потребуется. Поэтому властный морской офицер, занимавший пост генерал-губернатора Новой Франции, граф де Ла Галиссоньер, в 1749 году направил военный отряд для обхода страны Огайо. Ла Галиссоньер поручил командование капитану Пьеру-Жозефу де Селорону де Бленвилю, офицеру, имевшему большой опыт общения с индейцами; он отправился из Монреаля в июне с отрядом из более чем двухсот канадцев и около тридцати индейцев. У Селорона было три поручения: возобновить древние французские притязания (по праву открытия Ла Салля) на страну Огайо, собрать сведения о степени английского влияния и вызвать у индейцев трепет, продемонстрировав способность Франции посылать солдат в сердце их страны.

Селорон вернулся в ноябре, пройдя на веслах и портвейне большой круг в три тысячи миль: вверх по реке Святого Лаврентия и через озера Онтарио и Эри; по рекам Аллегени, Огайо, Грейт-Майами и Мауми до Детройта; и, наконец, обратно по озерам Эри и Онтарио до реки Святого Лаврентия и Квебека. В знак почти трогательной бесполезности он и его партия закопали небольшие свинцовые пластины через определенные промежутки пути — «в качестве памятника», гласила их надпись, «возобновления владения, которое мы получили от упомянутой реки Огайо и всех тех, что впадают в нее, и всех земель по обе стороны, вплоть до истоков этих рек». Селорон общался с индейскими племенами, которых встречал, предлагал подарки, чтобы возобновить их преданность своему отцу Ононтио, и предупреждал их, что, как верные дети, они должны отныне отправлять домой всех англичан, которые появятся среди них. В целом, как он отметил, индейцы восприняли эту новость прохладно. По крайней мере в одном случае их реакция была настолько явно «неудовлетворительной», что он и его люди были вынуждены поспешно отступить[24].

Старого индейца, каким был Селорон, это вряд ли могло удивить. Больше всего его беспокоило то, сколько пенсильванских торговцев он встретил, включая тех, кто вел вьючные поезда из пятидесяти лошадей, нагруженных шкурами. Он предупредил их, что они вторгаются на земли, принадлежащие Людовику XV, написал им письма, чтобы они отнесли их губернатору, и объяснил, что их присутствие в стране Огайо нежелательно. Но даже послушный Селорон понимал, что подобные предупреждения не возымеют должного эффекта. Когда он докладывал новому генерал-губернатору, маркизу де Ла Жонкьеру, тот оценивал ситуацию пессимистично. Майами стали отчужденными и развращали другие группы, даже лояльных виандотов. Без постоянных французских торговых станций в Стране Огайо и без субсидированного потока торговых товаров, которые могли бы конкурировать с удивительно дешевой продукцией Великобритании, индейцы региона неизбежно будут тяготеть к британцам[25].

Как ни тяжела была ситуация в конце 1749 года, однако генерал-губернатор не предпринял никаких немедленных действий. Будучи менее решительной фигурой, чем его предшественник, Ла Жонкьер переборщил с реакцией, затем засомневался, обдумал полумеры и умер. Решение о противодействии растущему английскому влиянию на западе будет принято в 1752 году, когда из Франции прибудет другой генерал-губернатор, Анж Дюкен де Менневиль, маркиз де Дюкен. Тем временем английское влияние на Огайо продолжало расти и еще больше тревожить встревоженных канадцев, приобретая еще более зловещий характер. Между 1749 и 1752 годами виргинские спекулянты начали предпринимать попытки создать постоянное поселение в районе разветвлений рукавов реки Огайо.

Компания Огайо начала свое вторжение в западные страны в 1749 году, построив укрепленный склад в месте слияния Уиллс-Крика и северного рукава Потомака — там, где сейчас стоит Камберленд, штат Мэриленд, высоко в Аллегенах. Недалеко от склада находился водораздел, за которым река Йоугиогени начинает свое падение на северо-запад, впадая в Мононгахелу и Огайо. В конечном итоге компания намеревалась продавать земли Огайо фермерам, а затем снабжать их мануфактурой, а пока она планировала использовать свои преимущества в водных перевозках (через Потомак, Йоугиогени и Мононгахелу), чтобы обойти индейских торговцев из Пенсильвании, которые полагались на медленные и дорогие перевозки вьючными поездами. Поэтому виргинцы снабдили форт на Уиллс-Крик товарами на четыре тысячи фунтов стерлингов и построили второе укрепленное сооружение для размещения своих работников. В следующем году они наняли опытного мэрилендского землемера, торговца и проводника Кристофера Гиста, чтобы тот исследовал долину к западу от впадения реки Огайо[26].

В результате исследований, проведенных Гистом в течение следующих двух лет, инвесторы из Виргинии получили удивительное представление о потенциале долины Огайо. Он сообщал о широких равнинах, покрытых лесом из белых дубов, плодородном дне рек, широких травянистых лугах, не затронутых ни единым кустиком, поверхностных залежах угля и даже о соляных лизунах, в которых находились ископаемые останки мамонтов, чьи четырехфунтовые коренные зубы он отправил обратно своим изумленным работодателям. Однако не менее важными, чем исследования, были дипломатические функции, которые Гист также выполнял для компании. С помощью вездесущего Крогана весной 1752 года Гист созвал договорную конференцию в поселении делаваров, шауни и минго в Логстауне — штаб-квартире короля-полукровки Танагриссона. Эта конференция, на которой Кроган выдавал себя за представителя правительства Пенсильвании и выступал в качестве посредника, окажется крайне важной, поскольку на ней была достигнута важная уступка со стороны Танагриссона, которого Гист и Кроган признали выразителем интересов ирокезов в этом регионе[27].

Предполагаемая цель совета в Логстауне — значительной деревне в пятнадцати милях ниже по течению от Форкса — заключалась в том, чтобы заручиться согласием местных индейцев на строительство «крепкого дома» компании Огайо в месте слияния рек Аллегени и Мононгахела. Это сооружение, как и склад и казармы на Уиллс-Крик, должно было стать укрепленным торговым пунктом, в котором, как подчеркнул Гист, товары для торговли будут предоставляться по весьма выгодным ценам. Но он также должен был служить двум другим целям, о которых Гист говорил меньше. Во-первых, его расположение в Форксе станет стратегическим ключом к долине Огайо; во-вторых, он станет центром для поселения из двухсот семей первопроходцев, которое компания намеревалась вскоре основать в Форксе. Эти вопросы волновали всех индейских лидеров на конференции, поскольку они прекрасно понимали, что постоянное англо-американское поселение будет серьезно угрожать способности их народов контролировать свои земли, а значит, и свою судьбу. Но Танагриссон, как единственный представитель Ирокезской лиги, был единственной фигурой, с которой Гист и Кроган могли иметь дело, и его непреодолимым желанием после экспедиции Селорона было получить от британцев достаточную материальную поддержку, чтобы укрепить свои пошатнувшиеся позиции среди народов, которые он должен был возглавить.

Таким образом, Танагриссон, убежденный не столько подарками на тысячу фунтов, которые Гист высыпал перед ним на землю, сколько заверениями в доброй воле, которые они с Кроганом насыпали еще выше, согласился на строительство крепкого дома и умолчал о поселении, которое оно подразумевало. Но чтобы заручиться согласием делаваров (после минго, самых многочисленных индейцев Огайо), Полукороль был вынужден официально признать одного из их вождей, Шингаса, своим «королем», что давало ему право говорить от имени своего народа, а значит, и вести переговоры в своем собственном праве. Танагриссон пытался подстраховаться, утверждая, что все, что будет сделано в Логстауне, должно быть ратифицировано Большим советом Онондага, но его действия свидетельствовали о непрочности влияния ирокезов в Стране Огайо. С одобрения Онондаги или без него, но делавары все равно вскоре начали бы действовать самостоятельно под руководством Шингаса. Они стали слишком многочисленными и продвинулись слишком далеко на запад, чтобы оставаться под опекой Конфедерации на неопределенный срок. С этого момента делавары и другие индейские народы Огайо стали бы сами определять свой курс[28].

Более непосредственное влияние на правительства Пенсильвании и Виргинии оказало событие, произошедшее вскоре после окончания конференции, в двухстах милях к западу, в Пикавиллани — городе майами, где Джордж Кроган и его соратники держали свой торговый пост. Около девяти часов утра 21 июня 1752 года отряд из 180 воинов чиппева и 30 воинов оттава в сопровождении 30 французских солдат из Детройта под командованием франко-оттавского офицера по имени Шарль-Мишель Муэ де Лангладе напал на поселение. Большинство мужчин Пикавиллани находились на охоте, а большинство женщин, работавших на кукурузных полях, были взяты в плен. После шестичасовой атаки Лангладе объявил перемирие. По его словам, он вернет женщин и пощадит защитников (которых было всего около двадцати человек), если они согласятся сдать торговцев. Не имея альтернативы, защитники согласились, а затем наблюдали за тем, как налетчики демонстрировали, к каким последствиям может привести торговля с англичанами. Сначала они расправились с раненым торговцем «и вынули его сердце, и съели его»; затем они обратили свое внимание на старосту поселения, Мемескиа. Этот вождь, известный французам как Ла Демуазель, в последнее время получил от Крогана и его коллег новое прозвище — Старый Британец. Теперь, чтобы отплатить «за его привязанность к англичанам» и приобрести его власть для себя, налетчики «сварили [его] и съели целиком». Затем, с пятью глубоко напуганными торговцами и огромной добычей в руках, они вернулись в Детройт. За ними остались дымящиеся руины, которые двадцатью четырьмя часами ранее были одним из крупнейших поселений и самым богатым торговым пунктом к западу от Аппалачей[29].

В отличие от маленьких свинцовых табличек и писем-предупреждений Селорона, рейд Лангладе быстро обезлюдил запад Пенсильвании. Вожди майами направили срочные просьбы к правительствам Пенсильвании и Виргинии о предоставлении оружия и помощи, но квакеры, доминировавшие в Пенсильванской ассамблее, отказались ввязываться в развивающуюся войну, а виргинцы сочли, что у них нет веских причин поддерживать столь далекий народ. Когда помощь не пришла, майами спокойно вернулись под защиту своего отца-француза. Таким образом, смелый ход Лангладе вытеснил наиболее раздражающих английских торговцев из Страны Огайо, даже восстановив важный индейский союз. Однако вся английская деятельность в регионе не сразу прекратилась. Компания Огайо из Виргинии продолжила реализацию своих планов по основанию поселения в Форксе, приняв меры предосторожности и построив второй укрепленный склад в устье ручья Ред Стоун на реке Мононгахела — всего в тридцати семи милях вверх по течению от места впадения реки в Аллегейни[30]. Форт Ред Стоун дал компании первый постоянный плацдарм в водоразделе Огайо. Он также наглядно продемонстрировал французам, что переворот Лангладе был лишь половинчатой победой над английскими захватчиками.

Как оказалось, это было не совсем верное предположение. Французы всегда считали английскую деятельность в Огайо гораздо более совместной и высокоорганизованной, чем она была на самом деле. На самом деле торговцы из Пенсильвании и спекулянты из Виргинии никогда не представляли собой две стороны единого вторжения, а скорее были решительными соперниками. Интересы пенсильванцев, зарабатывавших на жизнь торговлей с индейцами оленьими, медвежьими и бобровыми шкурами, были в двух отношениях несовместимы с интересами виргинцев. В краткосрочной перспективе компания Огайо была опасным конкурентом в торговле с индейцами. Однако в конечном итоге, если планы компании по стимулированию миграции фермерских семей в Форкс увенчаются успехом, новые поселенцы и их домашний скот неизбежно вытеснят и индейцев, и диких животных. Таким образом, пенсильванцы сделали все возможное, чтобы настроить индейцев против виргинцев, а виргинцы сделали все возможное, чтобы вернуть комплимент. Даже тесное сотрудничество между человеком из Компании Огайо Кристофером Гистом и Джорджем Кроганом, «королем пенсильванских торговцев», на совете в Логстауне не имело ничего общего с солидарностью между группами. На самом деле филадельфийские активы торгового товарищества Крогана недавно были арестованы в рамках процедуры банкротства, и он бежал, чтобы избежать ареста. Действуя за свой счет, Кроган приобрел весьма сомнительные права на 200 000 акров земли, прилегающей к патенту Компании Огайо. Поскольку по законам Пенсильвании это требование было бы недействительным, Кроган продвигал интересы Виргинии на договорной конференции, чтобы обеспечить свои собственные[31].

Правительства Пенсильвании и Виргинии также включились в борьбу за запад, выдвигая претензии на основании своих соответствующих чартерных прав на земли вблизи форков Огайо. Агенты колоний в Лондоне боролись друг с другом в Торговом совете — британском правительственном органе, контролировавшем колониальные дела, — так же энергично, как их коллеги сговаривались друг с другом в глубине сельской местности. Более того, глубокие внутренние разногласия в самой Виргинии между джентльменами, принадлежавшими к разным спекулятивным компаниям, также тормозили вторжение на запад. Члены Лояльной компании — синдиката, заинтересованного в получении прав на территории к югу от реки Огайо, в том месте, которое впоследствии станет Кентукки, — делали все возможное, чтобы помешать планам Компании Огайо, и им это удавалось вплоть до 1749 года. Только когда глава «Компании Огайо» стал исполняющим обязанности губернатора Виргинии, компания начала продвигаться на запад. После его смерти акционеры предусмотрительно предложили долю вновь назначенному лейтенант-губернатору провинции Роберту Динвидди[32].

Французские политики в Париже и имперские чиновники в Новой Франции не видели ничего подобного. Они не признавали ни реальной природы британских вторжений, ни того факта, что после того, как Ланглайд разобрался с пенсильванцами, с виргинской угрозой можно было справиться более эффективно с помощью дипломатии, чем силы. Танагриссон, в конце концов, согласился дать виргинцам разрешение на строительство торгового поста в Форксе только потому, что понимал это как жест союзничества, а значит, как меру защиты от французского военного господства. Если бы французы предложили делаварам, шони и минго дешевые торговые товары и заверили их, а не стремились навязать новую гегемонию над Страной Огайо, результат мог бы быть иным. Однако и личность, и инструкции нового генерал-губернатора исключали умеренность.

Французская цепь фортов. На этой эскизной карте, составленной примерно в 1758 году по описанию «умного индейца, прожившего здесь значительное время», с помощью маленьких квадратиков изображены французские «бревенчатые форты», построенные по приказу маркиза Дюкейна в 1753-54 годах; прерывистые линии обозначают портовые дороги. В примечании, сопровождающем легенду, говорится о «хорошем водном транспорте от форта Дюкейн до озера Эри, за исключением места для переноса в 15 милях от Биф-Ривер до Преск-Айла». Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Маркиз де Дюкен, как и его предшественник и покровитель граф де Ла Галиссоньер, был прямолинейным морским офицером, предпочитавшим действия разговорам. Человек, совершенно не страдающий от неуверенности в себе, Дюкейн прибыл в Квебек в июле 1752 года с приказами, которые глубоко соответствовали его природной склонности. Его начальник, морской министр, подчеркнул исключительную важность сохранения связи между канадскими и иллинойскими поселениями через Огайо и приказал ему «приложить все возможные усилия, чтобы прогнать англичан с наших земель… и не допустить их прихода туда для торговли». Дюкейн должен был «дать понять нашим индейцам… что мы ничего не имеем против них, [и] что они будут вольны ходить и торговать с англичанами в стране последних, но мы не позволим им принимать англичан на наших землях». В соответствии с этим новый губернатор потребовал от канадского ополчения (165 рот, насчитывающих более 11 000 человек) начать еженедельные учения и приказал построить серию из четырех фортов, чтобы обеспечить постоянное военное присутствие в стране Огайо.

К весне 1753 года два форта уже были построены. Первый стоял на южном берегу озера Эри, в Преск-Айле. Его соединяла портовая дорога со вторым, расположенным на реке Ривьер-о-Бофс (Французский ручей), притоке реки Аллегени. К осени французы основали третий пост, форт Машо, в делавэрской деревне Венанго, недалеко от слияния Френч-Крик и Аллегени; он включал в себя удобный комплекс зданий, в том числе склад и кузницу, недавно покинутые торговцем из Пенсильвании Джоном Фрейзером. Последний форт цепи, который должен был стоять у развилки Огайо и служить стратегическим ключом к стране Огайо, планировалось построить в 1754 году[33].

Если считать в ливрах или жизнях, то эта система укреплений обошлась французам в огромную сумму. Погибло более четырехсот человек, а на лихорадочное строительство было потрачено не менее четырех миллионов ливров. Дюкейн считал, что английская угроза была настолько серьезной, что спешка, затраты и потерянные жизни были не более чем необходимой ценой за обеспечение французских интересов в стране Огайо. Но место, на котором должен был возвышаться важнейший четвертый форт цепи — пост, который будет носить имя самого Дюкейна, — оказалось тем самым местом, которое компания Огайо выбрала в качестве места для своего укрепленного торгового поста. Один этот факт мог бы сделать больше для налаживания сотрудничества между британскими колониями, чем любые меры, которые разрозненные, конкурирующие колонисты могли бы придумать по собственной инициативе.

ГЛАВА 3

Лондон принимает меры по противодействию угрозе

1753 г.

В ЛОНДОНЕ деятельность французов в Стране Огайо уже давно вызывала беспокойство членов Тайного совета — органа из тридцати с лишним придворных и министров, которые консультировали короля и выступали в качестве руководителей главных исполнительных, судебных и церковных ведомств. С 1748 года три члена Тайного совета, отвечавшие за ведение иностранных и колониальных дел, достаточно сильно ссорились между собой, но они всегда были согласны с тем, что самой большой угрозой для Британии была и всегда будет Франция. Первым среди них был Томас Пелхэм-Холлс, герцог Ньюкаслский, занимавший пост государственного секретаря Северного департамента, который давал ему ответственность за ведение внешних отношений с протестантской Европой и Россией. Он был одним из самых опытных людей в британском правительстве, и ничто в его прошлом не успокаивало его, когда речь заходила о французах. Ньюкасл — человек, не менее примечательный своими эксцентричными чертами, чем достижениями как политика и дипломата, — понимал политику Франции в Европе и Новом Свете как взаимодополняющую и направленную, несомненно, на усиление власти. Он верил, что Людовик XV и его министры без колебаний начнут новую войну с Великобританией, если сочтут, что смогут извлечь из нее выгоду. Однако он также надеялся, что Британия сможет предотвратить или хотя бы отсрочить эту войну, упорно сопротивляясь французскому влиянию по обе стороны Атлантики[34].

Аналогичным министром Ньюкасла, отвечавшим за внешние отношения с католической Европой и Османской империей, был государственный секретарь Южного департамента. Достопочтенный джентльмен, занимавший этот пост с 1748 года, — Джон Рассел, четвертый герцог Бедфордский — был мало полезен Ньюкаслу, но разделял его франкофобию. Наконец, первый комиссар лордов-комиссаров торговли и плантаций (чаще называемый президентом Торгового совета) возглавил коллегию из шестнадцати человек, которая контролировала управление американскими колониями, а также торговлю империи в целом. Хотя занимавший этот пост Джордж Монтагу Данк, второй граф Галифакс, был человеком не столь известным, как Ньюкасл или Бедфорд, он делал все возможное, чтобы проводить независимый курс и избегать доминирования одного из герцогов. Однако в своем недоверии к Франции он не уступил ни одному из них. С момента своего назначения Галифакс накапливал доказательства французских «посягательств» на границы американских колоний и разрабатывал способы повышения эффективности имперской администрации, чтобы лучше противостоять французской агрессии[35].

Томас Пелэм-Холлс, герцог Ньюкасл (1693–1768). На этой гравюре изображен молодой герцог, возможно, 1720-х годов, после посвящения его в рыцари Подвязки. Любезно предоставлена Библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

У Ньюкасла, Бедфорда и Галифакса были веские причины опасаться Франции, которая, казалось, вот-вот завоюет господство над всей Европой. Война за австрийское наследство прошла неудачно для Великобритании и ее союзников. Единственное важное завоевание Британии в этой войне, Луисбур, был возвращен Франции по договору Экс-ла-Шапель как плата за то, что она пощадила британскую армию в Европе. Чтобы добиться мира, в котором она отчаянно нуждалась, Англия заставила своего главного союзника, Австрию, признать прусский контроль над Силезией, австрийской провинцией, завоеванной Пруссией в ходе Первой Силезской войны (1740-42). Поскольку Австрия вступила в войну в 1744 году с намерением вернуть Силезию, эта уступка вызвала глубокое недовольство австрийцев. Таким образом, несмотря на формальные положения, которые восстанавливали отношения между Францией и Англией до status quo ante bellum, договор Экс-ла-Шапель оставил Францию сильнее, чем прежде, и ослабил полувековое партнерство, с помощью которого Британия и Австрия противостояли французскому могуществу. В Северной Америке было не меньше поводов для тревоги, и не только потому, что жители Новой Англии открыто осудили возвращение Луисбурга Франции как предательство. В первый год мира с тревогой отмечалась экспедиция Селорона по стране Огайо, а в Новой Шотландии появились сообщения о французских агентах, что особенно тревожно, поскольку подавляющее большинство жителей Новой Шотландии составляли франкоговорящие католики-акадийцы. Это население, входившее в состав Британской империи с 1713 года, официально считалось нейтральным во всех англо-французских спорах; однако их лояльность короне казалась в лучшем случае сомнительной.

Ньюкасл считал, что единственным разумным ответом на такое бесперспективное положение дел является рассмотрение действий Франции в Европе и Америке как двух аспектов единой политики. Поэтому на континенте он предложил укрепить то, что он называл своей «Системой», — набор союзов, призванных поддерживать баланс сил и тем самым препятствовать французским планам навязать Европе «универсальную монархию». Стремление Британии к сохранению многостороннего баланса возникло еще в начале века и всегда было направлено на то, чтобы не допустить Францию в Низкие страны, где она могла нарушить английскую торговлю и откуда она могла легко угрожать вторжением из превосходных гаваней Нидерландов. Чтобы свести к минимуму французское влияние в Низких странах, Британия субсидировала различные протестантские государства Северной Европы, особенно западной Германии, позволяя им содержать армии, которые можно было бы призвать в бой против Франции; она также полагалась на сохранение прочного союза с Австрией, католической державой со стратегически ценными территориями в Нидерландах и с династическими интересами, противостоящими Франции. Таким образом, Ньюкасл считал, что Британия должна предоставить новые субсидии для укрепления Низких стран, что позволит им провести переоборудование и перевооружиться против французского вторжения; восстановить дружеские связи с Австрией; и попытаться создать союзы с Испанией и Данией, странами, которые еще не прочно вошли в орбиту Франции. Эти европейские стратегии имели своим неотъемлемым аналогом решимость Ньюкасла противостоять всем усилиям Франции по расширению территориальных владений или влияния в Северной Америке[36].

Сделать Европу и Северную Америку двумя сторонами британской внешнеполитической медали помогло то, что Ньюкасл считал самым важным уроком Экс-ла-Шапельского договора, где желание Франции вернуть себе Луисбург побудило ее заключить мир статус-кво, несмотря на текущее превосходство французских армий в Европе. Кроме того, лорд Галифакс, правительственный чиновник, наиболее осведомленный в американских делах, был непреклонен в необходимости остановить французский экспансионизм в Новом Свете. Как человек, ответственный за надзор (и, следовательно, за переписку со всеми колониальными губернаторами), Галифакс также был первым, кто убедился, что французы осуществляют двойной план агрессии в Америке, стремясь к стене в британских провинциях как на северо-востоке, вдоль границы Новой Шотландии, так и на западе, распространяя прямой контроль над страной Огайо.

Ньюкасл поддерживал взгляды Галифакса на Америку отчасти потому, что Галифакс когда-то был политическим союзником Бедфорда, и Ньюкасл был намерен ослабить Бедфорда настолько, чтобы тот ушел в отставку: план, который оказался успешным в середине 1751 года. Однако не меньшее значение для Ньюкасла в его стремлении склонить на свою сторону Галифакса имела его озабоченность американскими делами. Герцог поддерживал попытки Галифакса превратить Новую Шотландию в оплот против Новой Франции и французских поселений на острове Кейп-Бретон. Поддержка Ньюкасла позволила преодолеть нежелание парламента принимать дорогостоящие меры, включавшие создание новой военно-морской базы (названной, что неудивительно, Галифаксом), усиление ее гарнизона и укрепление перешейка, соединявшего Новую Шотландию с материком, — курс, который обязывал Великобританию к все более решительным действиям в Америке. В 1750 году кабинет министров разрешил использовать силу для противодействия французским вторжениям в Новую Шотландию. Поэтому не было резкого отхода от политики военного реагирования на французские вызовы в Америке, когда летом 1753 года Галифакс попросил Ньюкасла санкционировать меры по противодействию строительству французских фортов в стране Огайо.

С конца 1750 года Галифакс получал тревожные сообщения от губернаторов Нью-Йорка, Пенсильвании, Виргинии и Южной Каролины о том, что Франция намерена захватить страну Огайо. Самые настойчивые предупреждения и самые убедительные аргументы в пользу вооруженного вмешательства поступили в серии писем от вице-губернатора Виргинии Роберта Динвидди — человека, который был не только главным управляющим колонии, но и акционером компании «Огайо». Мы, вероятно, никогда не узнаем, побудила ли Динвидди к вмешательству его личная заинтересованность в том, чтобы защищала притязания компании, или его чувство, что французский контроль над страной Огайо представлял угрозу для поселенцев в глубинке Виргинии (или, может быть, какая-то смесь этих двух причин). Однако очевидно, что предупреждения Динвидди попали в уши, уже настроенные на то, чтобы их услышать. 21 августа 1753 года кабинет министров согласился с тем, что условия в Америке достаточно серьезны, чтобы дать указания всем губернаторам колоний «предотвращать силой эти и любые подобные попытки [вторжения на границы британских колоний], которые могут быть предприняты французами или индейцами в интересах Франции». Неделю спустя Роберт Д'Арси, четвертый граф Холдернесс (преемник Бедфорда на посту секретаря Юга), разослал губернаторам циркулярное письмо, в котором предписывал им «отражать силу за силой [в] несомненных пределах доминионов Его Величества»[37]. В тот же день лорд Холдернесс направил губернатору Динвидди специальный набор инструкций.

Его Величество соизволил, писал секретарь южан, распорядиться отправить в Виргинию тридцать артиллерийских орудий для укрепления ее обороноспособности. Чтобы прояснить, при каких условиях они могут быть использованы, Холдернесс подробно остановился на «духе и смысле» «королевских приказов».

Вы гарантированы инструкциями короля, — писал он, — отразить любую враждебную попытку силой оружия; и вы легко поймете, что его величество решил, что вы должны защищать, насколько это в ваших силах, все его владения в пределах вашего правительства от любого захватчика. Но в то же время, поскольку король решил не быть агрессором, я, от имени его величества, самым строгим образом приказываю вам не использовать силу, находящуюся под вашим командованием, кроме как в несомненных пределах провинции его величества.

. У вас есть приказ его величества о возведении крепостей на собственной территории короля. — Если вам помешают в этом, те, кто осмелится помешать вам исполнить приказ, который его величество имеет несомненное (да и до сих пор не оспаривал) право отдавать, являются агрессорами и совершают враждебный акт. — И это один случай, в котором вы уполномочены отражать силу силой. Другой случай — если вы обнаружите лиц, не являющихся подданными его величества, не действующих по его королевскому поручению, намеревающихся возводить крепости на королевской земле, и если они, после того как вы потребуете от них отказаться от этих действий, немедленно не прекратят их, то продолжение таких незаконных действий, в нарушение требования, сделанного королевской властью, является враждебностью; и вы должны, согласно вашим инструкциям, принудить оружием (если необходимо) к выполнению вашего призыва[38].

Учитывая состояние знаний о внутренних районах Америки в британском правительстве, кажется маловероятным, что Холдернесс или Георг II могли знать, входит ли долина Огайо в несомненные пределы Виргинии. Однако у Динвидди было свое мнение, и оно оказалось наиболее важным.

Уже через год эти вопросы будут представлять не только картографический интерес. Однако, когда лето перешло в осень 1753 года, они были лишь одним из аспектов зрелой политики, с помощью которой Ньюкасл надеялся остановить французские авантюры, не дожидаясь войны. В тот момент другие колониальные вопросы тоже требовали внимания, и ни один из них не был более срочным, чем ухудшение отношений с индейцами на северной границе. Торговый совет недавно узнал, что 16 июня на встрече представителей ирокезов с провинциальным советом Нью-Йорка возникли разногласия, когда разгневанный Хендрик, главный представитель ирокезов, сообщил губернатору Клинтону, что «цепь завета между вами и нами разорвана». Недовольство условиями торговли, которые предлагали купцы в Олбани, и слишком очевидное отсутствие интереса со стороны провинции к поддержке ирокезов в набегах на Канаду в предыдущей войне уже до предела обострили отношения. Теперь же попытка спекулятивного синдиката, партнеров Каядероссераса, обманом отнять у ирокезов более трех четвертей миллиона акров их земли окончательно подорвала терпение Хендрика: «Так что, брат, не жди больше от меня вестей, а мы, брат, желаем больше не слышать о тебе»[39].

Галифаксу не нужно было напоминать, что ирокезы долгое время были самыми надежными англофилами среди Шести Народов и, по сути, единственными, кто предложил свою помощь в предыдущей войне. Поэтому Торговый совет приказал губернатору Нью-Йорка созвать индейскую конференцию для восстановления отношений с индейцами и одновременно разослал циркулярное письмо губернаторам провинций от Виргинии до Нью-Гэмпшира, приглашая их присутствовать и принять участие в переговорах. Пользуясь, как и всегда, возможностью способствовать единообразию в колониях, Галифакс потребовал, чтобы «все провинции были (если это возможно) объединены в один общий договор, который должен быть заключен от имени Его Величества, поскольку нам кажется, что практика, когда каждая провинция заключает отдельный договор от своего имени, очень неправильна и может быть сопряжена с большими неудобствами для службы Его Величества»[40].

Вождь Хендрик (Теаногуин, 1680?-1755). Эта гравюра, проданная в Лондоне в 1755 году, является последним из нескольких английских изображений Хендрика и изображает его в виде постаревшего, покрытого шрамами воина, держащего в правой руке томагавк, а в левой — пояс вампум. Шнурованный плащ и рубашка с рюшами точно отражают его одежду, по крайней мере, на таких официальных мероприятиях, как конгресс в Олбани. Любезно предоставлено библиотекой Джона Картера Брауна в Университете Брауна.

Когда инструкции Торгового совета прибыли в Нью-Йорк, исполняющий обязанности губернатора Джеймс де Ланси приступил к организации конференции, которая должна была состояться в июне следующего года в Олбани. Хотя Совет никогда прежде не брал на себя такую прямую роль и не приказывал вести переговоры об «одном общем договоре», подобные встречи были далеко не редкостью в колониях. За предыдущее столетие было проведено не менее дюжины межколониальных конгрессов, на которых провинции пытались (и, как правило, безуспешно) координировать индейскую политику и обеспечивать свою коллективную безопасность[41]. Поэтому может показаться любопытным, что Виргиния, как провинция, столкнувшаяся со все более зловещей франко-индейской угрозой на своих границах, отклонила приглашение направить делегатов на конгресс в Олбани. Но губернатор Старого Доминиона решил не просить бюргеров прислать делегатов по причинам, которые, по его мнению, были вполне обоснованными. Незадолго до того, как пришло циркулярное письмо совета, Динвидди получил распоряжение Холдернеса от конца августа, в котором тот заверял его, что достаточное количество пушек, дроби и пороха было доставлено для вооружения форта, который он и его партнеры по «Компании Огайо» планировали построить в Форкс-Огайо. Вооруженный инструкциями, которые он мог истолковать как разрешение на военные действия против французов, Динвидди был готов к формированию своей собственной пограничной политики. Обещание Холдернесса оказать поддержку избавило его от необходимости сотрудничать с Пенсильванией, а также от необходимости консультироваться с собственной палатой бюргеров, члены которой, вовлеченные в другие спекулятивные схемы на западе, холодно смотрели на любые действия, которые могли бы благоприятствовать интересам «Компании Огайо» в ущерб их собственным.

Тем не менее Динвидди не стал предпринимать поспешных действий против французов в стране Огайо по двум причинам. Во-первых, он был благоразумным шотландцем, неопытным в военных делах и скорее суетливым, чем агрессивным по темпераменту. Во-вторых, что более важно, его политическое положение в Виргинии было слишком шатким, чтобы рисковать, провоцируя кризис, в результате которого ему пришлось бы просить денег у палаты бюргеров. С лета 1752 года Динвидди был втянут в неприятный спор с бюргерами по поводу платы в один пистоль (испанская монета стоимостью около шестнадцати шиллингов, или пять восьмых фунта стерлингов), на которую он имел законное право в обмен на то, что ставил свою печать и подпись на патентах на земли, пожалованные из владений короля. Законодателей Виргинии возмутил не столько размер «фистульной пошлины», сколько ее принцип. Ни одному предыдущему губернатору не удавалось собрать такую пошлину, а Динвидди пытался сделать это на основании своих исполнительных полномочий, не посоветовавшись с бюргерами и тем более не попросив их принять закон, наделяющий его правом собирать деньги[42].

Как ни банально это звучит, но плата за фистулу вызвала в Виргинии политический пожар. Разрешить губернатору взимать его, утверждали бюргеры, означало бы уполномочить его собирать налог — сбор, на который они, как представители свободных держателей колонии, не давали согласия. Как только бюргеры сослались на право англичан на свободу от произвольного налогообложения, спор перерос в конституционное противостояние между прерогативными полномочиями и правами подданного. Спор о фистульном сборе затянется до середины 1754 года, когда он, наконец, будет решен в пользу губернатора специальным решением Тайного совета. А пока, в течение полугода или более после принятия решения, которое потребовалось, чтобы разобраться с политическими последствиями спора внутри Виргинии, губернатор и бюргеры оставались запертыми в горьких, неподвижных объятиях[43].

Таким образом, осенью 1753 года Динвидди не смог бы предпринять насильственных действий для устранения французских «посягательств» из Страны Огайо, даже если бы захотел. Вместо этого он решил отправить в регион эмиссара, чтобы ознакомить французов с пожеланием Георга II «воздержаться» от строительства новых фортов и вывести уже построенные объекты[44]. Человек, которого Динвидди выбрал для этой миссии, майор Джордж Вашингтон, был маловероятным кандидатом, поскольку у него было не больше опыта дипломата, чем знаний французского языка; к тому же ему был всего двадцать один год. Однако Вашингтон, каким бы молодым он ни был, обладал тремя важными качествами: тесной связью с Компанией Огайо, смелостью, чтобы предпринять путешествие, и очевидным желанием отправиться в путь. Его желание увидеть запад и доказать, что он достоин общественного доверия, было достаточным, чтобы преодолеть все сомнения, которые он, возможно, испытывал, когда Динвидди предложил ему миссию. Как и многие другие его лучшие качества, способность Вашингтона к заблуждениям была тем, что должно было развиться только со временем.

ГЛАВА 4

Вашингтон выходит на сцену…

1753–1754 гг.

ПОСЛЕ БЕЗВРЕМЕННОЙ СМЕРТИ отца и старшего сводного брата Джордж Вашингтон стал хозяином значительных плантаций на Северной шее и занял более прочную социальную позицию. Его отец, Августин, занимал достаточно прочное положение в рядах виргинского дворянства, но не претендовал на равенство с грандами провинции. Связи Вашингтона с крупнейшим семейством Нортен Нек, Фэрфаксами, были достаточно прочными, чтобы пять лет назад его пригласили помочь обследовать владения Фэрфаксов в долине Шенандоа и таким образом начать приобретать знания, которые положили начало его взаимодополняющим карьерам землемера и земельного спекулянта. Связи Фэрфакса также обеспечили ему две скромные государственные должности — генерал-адъютанта ополчения и землемера округа Калпепер, что давало скромный доход и, что еще важнее, определенный общественный статус. И все же, как бы высоко Томас, лорд Фэрфакс, ни ценил молодого соседа, с которым он ездил на гончих, Вашингтон никогда не был для него больше, чем протеже.

Его образование было бессистемным, и многое из того, что он знал сверх тех основ, которые могли дать его наставники, — например, знания по геодезии, военной тактике и стратегии, английской литературе, вежливым манерам — он приобрел сам, читая. Он всегда был и будет стремиться к самосовершенствованию, но ему не хватало лоска, и он терял чувство социальной неловкости с мучительной медлительностью. Конечно, он не утратил его в возрасте двадцати одного года, когда все еще был узнаваемо похож на подростка, который упражнялся в чистописании, переписывая десятки сентенций из руководства по воспитанию. «Когда находишься в компании, — говорилось в одном из них, — не прикладывай руки к какой-либо части тела, которую обычно не открывают»; «Не плюй в огонь, — предупреждал другой, — особенно если перед тобой мясо». К 1753 году мальчик, который когда-то считал необходимым напоминать себе «не убивать паразитов, таких как блохи, вши, клещи и т. д. на глазах у других, [и] если увидишь какую-нибудь грязь или густую слюну, то несильно на нее наступай», вырос до огромного роста (шесть футов, два дюйма) и стал превосходным наездником. Но ему еще предстояло развить уверенность в себе, соответствующую его росту. Возможно, в качестве компенсации за неловкость, которую он испытывал в обществе, а возможно, и в попытке обуздать опасный нрав, Вашингтон уже начал культивировать сдержанную, даже отстраненную манеру поведения. У него было мало близких друзей, и, очевидно, он не хотел их иметь. Вместо дружеского общения он жаждал общественного признания, «репутации», славы. Несомненно, именно это стремление пересилило все его сомнения, когда Динвидди попросил его отнести письмо французам, ведь отказ от такой миссии поставил бы под угрозу его репутацию общественно активного джентльмена. Кроме того, возможность увидеть своими глазами регион, к которому он недавно проявил спекулятивный интерес, была слишком хороша, чтобы упустить ее[45].

Таким образом, как только его инструкции и письмо, которое он должен был доставить французскому коменданту в форт ЛеБёф, были завершены, Вашингтон отправился из Уильямсбурга в страну Огайо. В Фридрихсбурге он забрал Якоба Ван Браама, друга семьи из Голландии, который когда-то учил его фехтованию и более-менее сносно говорил по-французски. В Уиллс-Крик он нанял агента Компании Огайо Кристофера Гиста, чтобы тот провел его в долину, и взял с собой еще четверых жителей глуши в качестве охотников, конокрадов и телохранителей[46]. Спустившись по реке Йогиогени к рекам Мононгахела и Огайо, Вашингтон осмотрел местность с точки зрения геодезиста. Он пришел к выводу, что развилки Огайо действительно представляют собой идеальное место для форта с «полным командованием Мононгахелой», который также будет «очень хорошо приспособлен для водных перевозок, так как [река там] имеет глубокую тихую природу». Собирая по пути сведения — от торговца-беженца Джона Фрейзера на его новом посту на Мононгахеле, от группы французских дезертиров в Логстауне, — они узнали, что французы всерьез намерены установить контроль над долиной. Возможно, даже более тревожно, но они также узнали, что индейцы Огайо не горели желанием помогать англичанам противостоять замыслам Франции. После долгих переговоров с вождями шауни, делаваров и минго в Логстауне Вашингтону и Гисту не удалось получить значительный эскорт, который сопровождал бы их на встречу с французами. Когда 30 ноября они отправились в форт ЛеБоф, с ними были только Танагриссон и еще трое минго: вряд ли это была достаточно большая и разнообразная группа, чтобы произвести на французов впечатление солидарности англо-индейских интересов на западе.

И действительно, французы в форте Ле-Бёф, хотя и были безукоризненно вежливы и гостеприимны по отношению к запыхавшемуся отряду, прибывшему в разгар снежной бури 11 декабря, не произвели на него никакого впечатления. Суровый пятидесятидвухлетний комендант, капитан Жак Легардер де Сен-Пьер («пожилой джентльмен с внешностью солдата», — подумал Вашингтон, не понимая, что это за человек, который служил своему королю на постах от Бобассена в Акадии до форта Успения на месте нынешнего Мемфиса, В то же время Вашингтон с интересом и беспокойством смотрел на письмо Динвидди и на торжественного молодого человека, который его вручил. «Земли на реке Огайо, — читал он в письме губернатора, -

как известно, являются собственностью британской короны, поэтому меня в равной степени беспокоит и удивляет известие о том, что французские войска возводят крепости и делают поселения на этой реке, в пределах владений Его Величества.

Многочисленные и неоднократные жалобы на эти враждебные действия вынуждают меня послать… жалобу на посягательства, совершенные таким образом, и на ущерб, нанесенный подданным Великобритании… Я должен пожелать, чтобы вы сообщили мне, по чьей власти и указанию вы недавно выступили из Канады с вооруженными силами и вторглись на территорию короля Великобритании таким образом, на который вы жалуетесь; чтобы в соответствии с целью и решением вашего ответа я мог действовать в соответствии с поручением, которым меня удостоил король, мой господин.

Однако, сэр, повинуясь моим инструкциям, я считаю своим долгом потребовать вашего мирного отъезда, и чтобы вы не преследовали цели, столь нарушающие гармонию и доброе взаимопонимание, которые Его Величество желает поддерживать и культивировать с христианнейшим королем».

Пока Легардер и его офицеры удалились для составления ответа, Вашингтон сделал заметки о размерах и обороне небольшого квадратного палисада и казарм, расположенных за его стенами, и отправил своих людей подсчитать большое количество каноэ (около 220, «помимо многих других, которые были заблокированы»), которые готовились «для доставки их сил вниз весной». Французы явно были настроены на дело; и ответ, который Легардер передал Вашингтону, чтобы тот отнес его Динвидди, ясно показал, что они не собираются отказываться от своего предприятия[47].

Права короля, моего господина, — писал Легардер, — на земли, расположенные вдоль Огайо, были «неоспоримы», но в его обязанности не входило спорить по этому поводу. Он перешлет письмо Динвидди маркизу Дюкейну, чтобы соответствующие власти решили, что делать с «притязаниями короля Великобритании». Между тем, «что касается присланной вами повестки удалиться, я не считаю себя обязанным ей подчиняться. Каковы бы ни были ваши инструкции, мои привели меня сюда по приказу моего генерала; и я прошу вас, сэр, быть уверенным, что я постараюсь следовать им со всей точностью и решительностью, которую можно ожидать от хорошего офицера». К досаде Вашингтона, Танагриссон и его минго решили остаться и продолжить переговоры с французами, но виргинцы уже достаточно увидели и услышали. Они ушли 16 декабря. Месяц спустя, рискуя жизнью и дважды едва не потеряв ее во время стремительного возвращения, Вашингтон въехал в Уильямсбург, доложил губернатору и передал ему французский ответ[48].

Убежденный докладом Вашингтона в том, что Виргиния сейчас находится перед лицом кризиса на западе, Динвидди попросил усталого майора подготовить отчет о своем путешествии для публикации и немедленно созвал совет провинции. Члены верхней палаты, более сговорчивые, чем бюргеры, выслушали рассказ Вашингтона, прочитали письмо Легардера де Сен-Пьера и согласились с Динвидди. Французы, отказавшись «прекратить» строительство фортов и не желая эвакуироваться из страны Огайо, совершили «враждебные действия» в соответствии с прямым смыслом инструкций Холдернесса; таким образом, обязанностью Динвидди стало изгнать их или, по крайней мере, не допустить их дальнейшего продвижения силой оружия. С согласия совета Динвидди приказал собрать двести человек, которые под командованием Вашингтона (теперь уже подполковника) должны были отправиться к форкам Огайо и защищать интересы Виргинии от дальнейших посягательств французов. В то же время губернатор направил военные поручения индейским торговцам и агентам Компании Огайо, уже находившимся в этом регионе, придав тем самым строительству крепости компании в Форксе окраску официального акта. Уильяму Тренту — шурину и бывшему деловому партнеру Джорджа Крогана, а ныне фактору Компании Огайо, отвечавшему за строительство фортов и складов, — Динвидди направил поручение на получение звания капитана виргинского ополчения с приказом собрать роту людей «для охраны земель Его Величества на реке Огайо и ее вод»[49].Джон Фрейзер, чей склад и кузницу французы захватили в качестве ядра своего форта в Венанго, стал его лейтенантом, а Эдвард Уорд, третий беженец из Пенсильвании и сводный брат Джорджа Крогана, был назначен прапорщиком роты. Строительство форта в Форксе, которое в противном случае должно было начаться весной, было перенесено на более поздний срок, чтобы начать его немедленно, в надежде помешать французам захватить это место, как только реки станут судоходными. Наконец, Динвидди уведомил губернаторов провинций от Массачусетского залива до Южной Каролины о надвигающемся кризисе в глубинке и попросил их быть готовыми прийти на помощь Виргинии.

Только потом, когда все эти приготовления уже шли полным ходом, губернатор созвал Палату бюргеров на специальное заседание и попросил денег, необходимых для оплаты всего. Собравшись 14 февраля с уже свершившимся фактом — военными мерами, — бюргеры выполнили свой патриотический долг и выделили десять тысяч фунтов, но только после того, как к ним были приложены положения, гарантирующие строгий надзор за всеми расходами. Возможно, война и назревала, но законодатели не были такими дураками, чтобы забыть, что угроза их собственной власти (и даже, возможно, их правам как англичан) исходила не от французов, а от тучного шотландца, требовавшего снарядить экспедицию в страну Огайо. Меньше всего они собирались давать непопулярному губернатору карт-бланш на развязывание войны, которая, насколько им было известно, станет не более чем предлогом для расширения прерогатив правительства Виргинии и обогащения себя и своих приближенных из Компании Огайо за государственный счет[50].

Пока Динвидди и настороженные бюргеры кружили друг вокруг друга в Уильямсбурге, в Форксе полным ходом шло строительство форта. Рота добровольцев капитана Трента прибыла для начала строительства 17 февраля — к большому облегчению Танагриссона, который наконец-то мог указать на доказательства того, что англичане намерены не просто говорить о противодействии французским вторжениям в долину. Индейцы с верховьев Аллегени уже сообщили, что весенние паводки приведут сильные французские войска, чтобы завладеть Форксами. Прибытие Трента, который привез большой подарок от губернатора Виргинии, а также людей, оружие и инструменты, означало, что у Полукороля появилась надежда восстановить свое подорванное влияние на индейцев Огайо. Танагриссон сам заложил первое бревно форта, заявив (через перевод Джорджа Крогана, недавно прибывшего для изучения коммерческих возможностей, которые могла предоставить ситуация), что форт будет принадлежать как индейцам, так и англичанам. Вместе они будут воевать с французами, сказал он, если те попытаются вмешаться. Эти смелые слова имели мало общего с текущим положением дел, при котором шони, делавары и большинство минго уже игнорировали его. В разгар суровой зимы, с неопределенными перспективами на будущее и не имея причин доверять англичанам, они не собирались делать ничего большего, чем выжидать время, а затем отстаивать свои собственные интересы в любых англо-французских столкновениях[51].

Глубина и последствия равнодушия индейцев Огайо стали очевидны в марте, когда у строителей форта начались перебои с припасами, поскольку делавары, жившие в окрестностях фортов, отказались охотиться, чтобы накормить виргинцев. Несмотря на готовность Трента хорошо заплатить («даже семь шиллингов и шесть пенсов за индейку»), строительная партия вскоре обнаружила, что живет на индейской кукурузе и муке. И хотя все знали, что скоро прибудут французы, нехватка провизии вынудила капитана Трента вернуться за провизией на восток от гор. Мичман Уорд остался руководить строительством, которое близилось к завершению 13 апреля, когда до Форкса дошла весть о том, что большие силы французов спускаются по Аллегени. Уорд поспешил сообщить эту новость лейтенанту Фрейзеру, который оставался на своем торговом посту примерно в восьми милях вверх по Мононгахеле. Не мог бы Фрейзер немедленно спуститься и принять командование, пока Трент не вернется и не организует оборону? Фрейзер ответил, что «он должен потерять шиллинг за пенни, которые он получит от своей комиссии в это время». И что у него есть дела, которые он не может уладить в течение шести дней», — был не совсем тем, что Уорд надеялся услышать. Тем не менее отважный прапорщик заявил, что «будет держаться до последней крайности, прежде чем скажут, что англичане отступили как трусы», и призвал своих людей достроить крепость. Они только что повесили ворота 17 апреля, когда на реке появилось не менее пятисот французских солдат на каноэ и пируэтах, с восемнадцатью пушками. Причалив к лодкам у форта, солдаты построились в шеренгу, подошли к стенам на расстояние мушкетного выстрела и потребовали встречи с английским командиром[52].

Командир французских войск, капитан Клод-Пьер Пекоди, сеньор де Контрекур, был преемником Легардера де Сен-Пьера на посту коменданта Страны Огайо. Как и Легардер, Контрекур был крепким старым ветераном пограничной службы. Генерал-губернатор Дюкейн приказал ему воспользоваться весенними приливами и перебросить свое командование из форта ЛеБёф в Форкс, где он должен был, не теряя времени, основать последний форт в цепи, которая обеспечит безопасность долины для Новой Франции. Когда шпионы Контрекура сообщили, что англичане начали строить форт на этом месте, он быстро ретировался, и теперь не был настроен на переговоры. Он прямо заявил мичману Уорду, что тот может выбирать между немедленной капитуляцией и захватом поста силой. Уорд взвесил все шансы — сорок английских добровольцев и плотников без еды в наспех сооруженном частоколе против профессиональных солдат численностью не менее тысячи человек, обладающих достаточной огневой мощью, чтобы разнести форт в пух и прах, — и сделал выбор в пользу доблести. Как только стало ясно, что Контрекур позволит ему и его людям покинуть пост с честью и имуществом, Уорд больше не протестовал. В тот вечер, как бы желая показать, что обид нет, Контрекур угостил Уорда и его людей роскошным и желанным ужином.

Этот план форта Ле-Кесне, первое точное изображение французского форта, опубликованное в Великобритании, был основан на схеме, нарисованной в 1754 году пленным виргинцем, капитаном Робертом Стобо, и тайно вывезенной из форта вождем племени делаваров Шингасом. В поперечном разрезе справа на схеме изображены юго-восточная и северо-восточная стены, которые имели толщину от десяти до двенадцати футов у основания и были сделаны из горизонтальных бревен, засыпанных землей и щебнем. Стены, обращенные к реке, менее подверженные пушечному обстрелу, состояли только из бревенчатого частокола. Два равелина — стреловидные сооружения перед стенами со стороны суши — были задуманы как оборонительные укрепления, но из-за небольшого размера форта в них разместились госпиталь, жилые помещения и складские помещения. Казармы (рогатки), в которых жило большинство солдат, здесь не показаны. Она находилась к северо-востоку от форта и представляла собой прямоугольник размером сто на четыреста футов, расположенный на одной линии с правым равелином. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

В полдень следующего дня виргинцы спокойно удалились, а Танагриссон «обрушился на французов… и сказал им, что он сам заказал этот форт и сам заложил первое бревно». Его гнев, подогреваемый осознанием того, что французский контроль над фортами означал конец его регентства над индейцами Огайо, был интересен главным образом ему самому. Контрекур проигнорировал его жалобы, осмотрел жалкий острог, который виргинцы только что закончили, и решил построить на его месте форт, достойный носить имя генерал-губернатора Новой Франции. Пост, который люди Контрекора возведут в месте слияния Мононгахелы и Аллегени, будет не простым частоколом, а компактным квадратом размером 160 футов между точками четырех бастионов. Окруженные двумя равелинами и окруженные сухим рвом, бревенчато-земляные стены форта Дюкейн со временем вместили в себя небольшую центральную парадную площадку, караульное помещение, офицерские квартиры, склады провианта и пороха, госпиталь, кузницу и пекарню. Сначала на бастионах установили восемь пушек, позже добавили еще. Чтобы форт мог выдержать осаду, его оснастили внутренним колодцем и парой акведуков для уборных, чтобы сточные воды защитников беспрепятственно уходили в обе реки. Хотя форт Дюкейн никогда не был достаточно большим для размещения всего гарнизона — для этого рядом пришлось построить казармы, или рогатки, — он мог вместить двести человек на случай нападения[53].

Помимо Детройта и Ниагары, это будет самый впечатляющий военный объект в глубине континента. Один взгляд на него говорил о том, что французы приехали погостить.

ГЛАВА 5

… и спотыкается

1754 г.

В ТОТ ДЕНЬ, когда прапорщик Уорд и его люди покинули форты в Контрекуре, подполковник Вашингтон все еще трудился на восточном склоне Аллегени, ведя свои войска к складу Уиллс-Крик. Он смог покинуть Александрию только 2 апреля, так и не сумев набрать 200 человек, которых ему поручили собрать и переправить в страну Огайо. Когда 20 апреля весть о капитуляции Уорда достигла Вашингтона, Виргинский полк состоял из менее чем 160 необученных, плохо экипированных, плохо снабженных и плохо одетых солдат. Единственной причиной, по которой большинство из них записались в полк, было обещание Вашингтона, что по окончании службы они получат земельные наделы вблизи форта, который им предстояло защищать. Обещанное им жалованье — восемь пенсов в день, или чуть больше трети зарплаты рабочего, — конечно, не было стимулом. Да и сами руководители экспедиции не были довольны своим жалованьем. Вашингтон сам жаловался Динвидди на мизерность жалованья и действительно удержал командиров своих рот от увольнения по этому поводу, взывая к их чувству чести. Динвидди, который не имел опыта военного руководителя, но знал, что такое контракт, когда видел его, остался равнодушным к этим «несвоевременным жалобам». «Джентльмены очень хорошо знали условия, на которых они должны были служить, и были удовлетворены, — напомнил он Вашингтону. Если бы они намеревались возражать, их возражения «следовало бы высказать до поступления на службу»[54].

Губернатор недооценил значение жалоб офицеров, ведь жалованье было лишь одним из аспектов большой, глубоко тревожной картины, которая вырисовывалась к тому времени, когда экспедиция достигла Уиллс-Крик. Динвидди начал операцию, не имея достаточных средств — десять тысяч фунтов, выделенные бюргерами, были вскоре исчерпаны — и не понимая, что значит начать даже небольшую кампанию в глуши. Учитывая опыт губернатора как торговца и государственного служащего, это, пожалуй, неудивительно; кроме того, поскольку Виргиния не собирала военных экспедиций самостоятельно с конца XVII века, не было никого, к кому он мог бы обратиться за советом. Таким образом, операция была начата, когда никто, и в первую очередь Вашингтон, не знал, во что она обойдется и что для этого потребуется; Динвидди и бюргеры, одержимые собственными разногласиями и решившие провести экспедицию по дешевке, также не заботились о том, чтобы выяснить это. Последствия невнимательности и самодеятельности стали очевидны только после того, как небольшой отряд Вашингтона покинул Уиллс-Крик и приступил к выполнению своей миссии. Приказ губернатора был достаточно ясен: «Вы должны действовать в наступлении, но в случае попыток помешать работам или прервать наше поселение со стороны любых лиц, вы должны сдерживать всех таких нарушителей, а в случае сопротивления брать их в плен или убивать и уничтожать». Однако, как узнает Вашингтон, одно дело — принимать приказы, а другое — выполнять их[55].

Еще до того, как виргинцы достигли Уиллс-Крик, Контрекур загромоздил все укрепления настолько основательно, насколько Вашингтон мог себе представить. Слишком малочисленный, чтобы запугать французов, слишком плохо снабженный повозками, лошадьми, одеждой, провизией и боеприпасами, чтобы выдержать кампанию, виргинский полк не имел надежды даже преследовать, а тем более убивать и уничтожать французов. Тем временем провинции, от Южной Каролины до Массачусетса, к которым Динвидди обратился за поддержкой, медленно и неохотно откликались. Несмотря на призывы Динвидди о помощи, ни один союзник чероки или катавба не явился, чтобы присоединиться к экспедиции. Ко всему прочему, империи Великобритании и Франции находились в состоянии мира, а приказы Динвидди, отданные им по собственной инициативе, без прямого указания Лондона, были равносильны приглашению к началу войны. Оценив эту бесперспективную ситуацию, зрелый и уверенный в себе командир вполне мог бы повременить, дождаться подкреплений, поискать более достоверные сведения, проинформировать губернатора о положении дел. Вашингтон решил наступать.

Он планировал продвигаться вперед к укрепленному складу Компании Огайо на ручье Ред-Стоун, расположенному менее чем в сорока милях от Форкса, но более чем в два раза дальше, по узкой лесной дороге, от базы снабжения в Уиллс-Крик. Расширяя дорогу по мере продвижения, чтобы пропустить свои повозки, люди Вашингтона продвигались всего на две-три мили в день, что, по крайней мере, позволяло надеяться, что подкрепление настигнет их до того, как они достигнут форта Ред-Стоун. Виргинцы, шумно рубившие и пилившие дорогу через лес, вряд ли могли не привлечь внимание индейских наблюдателей.

И действительно, капитан Контрекур в Форксе внимательно следил за сообщениями об их продвижении, размышляя о своих возможностях. Было явно неразумно позволить вооруженным и, вероятно, враждебным силам приблизиться к его недостроенному форту. Однако он не решался нанести упреждающий удар, поскольку приказ запрещал ему нападать без провокации. В конце концов он решил послать к английским войскам эмиссара и узнать об их намерениях. Выбрав своим представителем отпрыска знатного военного рода, прапорщика Жозефа Кулона де Вилье де Жюмонвиля, Контрекур поручил ему выяснить, достигла ли партия французской территории. Если да, то он должен был отправить весточку в форт Дюкейн, а затем встретиться с командиром и проинструктировать его о немедленном отступлении из владений Людовика XV. Жюмонвиль выехал 23 мая с эскортом из тридцати пяти человек. Поскольку индейские информаторы Контрекора описывали силы в несколько сотен человек, он явно рассчитывал на то, что небольшой отряд Жюмонвиля будет заниматься не более чем сбором достоверных сведений и доставкой сообщения[56].

Вашингтон, разумеется, ничего не знал ни о намерениях Контрекора, ни о приказах Жюмонвиля, когда четыре дня спустя узнал, что отряд французских солдат разведывает его позиции. С 24 мая его люди стояли лагерем на Грейт-Мидоуз — болотистой поляне длиной в милю и шириной в четверть мили, расположенной между холмами, которые окаймляли две внушительные горы, Лорел-Ридж и Каштановый хребет. Поскольку Грейт-Мидоус вдвое сокращал расстояние между Уиллс-Крик и фортом Ред-Стоун, через него протекал постоянный ручей, а травы могли служить кормом для тягловых животных экспедиции, Вашингтон планировал возвести там укрепленный пост. Утром 27 мая виргинцы занимались обустройством окопов, расчисткой кустарника и подготовкой к строительству крепости, когда в лагерь прискакал старый проводник Вашингтона Кристофер Гист. По словам Гиста, в полдень предыдущего дня мимо его торгового поста, расположенного в двенадцати милях к северу, прошел отряд французских войск. Он видел следы их похода, когда ехал в Грейт-Мидоуз. Следы были менее чем в пяти милях[57].

Вашингтон, опасаясь внезапного нападения, приказал капитану Питеру Хоггу взять семьдесят пять человек и перехватить французов между лугами и рекой Мононгахела, где они, предположительно, оставили свои каноэ. Однако после захода солнца его беспокойство сменилось тревогой, когда прибыл воин с сообщением от Танагриссона, разбившего лагерь с небольшой группой минго в нескольких милях от него: сам Король-полукровка обнаружил лагерь французов за Лореловым хребтом, примерно в семи милях к северо-западу от позиции Вашингтона. Вашингтон, осознав, что отправил половину своих войск в неверном направлении, решил, что нужно действовать. Отправившись в путь до десяти часов «под проливным дождем и в темную, как смола, ночь» с сорока семью людьми (половина от числа оставшихся в Грейт-Мидоуз), Вашингтон направился в лагерь Танагриссона. Когда виргинцы прибыли «около восхода солнца», Вашингтон и Танагриссон посовещались, а затем «пришли к выводу, что мы должны обрушиться на них вместе». Люди Вашингтона вместе с полукоролем и несколькими воинами направились к лощине, где французы разбили лагерь, затем остановились на небольшом расстоянии, пока два индейца шли впереди, «чтобы узнать, где они находятся, а также их позу, и что за местность там была». Затем, как описал Вашингтон в своем дневнике,

мы построились для боя, маршируя друг за другом на индейский манер: Мы продвинулись довольно близко к ним, как мы думали, когда они обнаружили нас; тогда я приказал своей роте открыть огонь; моя рота была поддержана ротой мистера Ваг[гонна], и моя рота и его рота приняли на себя весь огонь французов, в течение большей части боя, который длился всего четверть часа, прежде чем враг был разбит.

Мы убили г-на де Жюмонвиля, командира этой партии, а также девять других; мы ранили одного и взяли в плен двадцать одного человека, среди которых были месье ла Форс, месье Друйон и два кадета. Индейцы сняли скальп с мертвых и забрали большую часть их оружия…[58]

Вряд ли это был подробный отчет о действиях, но именно его Вашингтон был готов поддержать. Он так подробно повторил его 29 мая в своих официальных донесениях Динвидди и еще раз (с прикрасами, подобающими младшему брату) в письме Джеку Вашингтону 31 мая, что можно с полным основанием предположить, что он сделал свою запись в дневнике как меморандум для протокола. Однако его рассказ не был единственной версией этой стычки[59].

В суматохе стрельбы одному из солдат Жюмонвиля удалось спрятаться в лесу, где он наблюдал за боем и его последствиями, а затем ускользнул, чтобы сделать свой доклад. Контрекур описал это в письме к Дюкену 2 июня:

Один из них, канадец по имени Монсо, совершил побег и рассказал нам, что они построили себе хижины в низине, где укрылись, так как шел сильный дождь. Около семи часов следующего утра они увидели, что окружены англичанами с одной стороны и индейцами с другой. Англичане дали по ним два залпа, но индейцы не стреляли. Господин де Жюмонвиль через своего переводчика сказал им, чтобы они прекратили, что он хочет им что-то сказать. После этого они прекратили огонь. Тогда господин де Жюмонвиль приказал зачитать повестку, которую я послал им, чтобы они удалились… Вышеупомянутый Монсо видел, как все наши французы подошли вплотную к г-ну де Жюмонвилю, пока они читали повестку, так что все они оказались во взводах, между англичанами и индейцами, и в это время упомянутый Монсо проделал наилучший путь к нам, частично по суше через лес, а частично по реке Монаунгахела в небольшом каноэ. Вот и все, сэр, что я смог узнать от этого Монсо.

Однако у Контрекора было свое завершение этой истории, предоставленное другим свидетелем. Индеец из лагеря Танагриссона пришел в форт Дюкейн и сообщил ему, «что господин де Жюмонвиль был убит выстрелом из мушкета в голову, пока они читали повестку; и после этого англичане убили бы всех наших людей, если бы присутствовавшие индейцы, бросившись между ними и англичанами, не помешали их замыслу»[60].

Здесь, таким образом, происходит событие, отличное от того, что описано в дневнике Вашингтона. В рассказе Вашингтона действие происходит катастрофически: виргинцы, защищаясь, открывают смертоносный огонь, в результате которого десять человек погибают, а один получает ранение. Индейцы не принимают активного участия до окончания стычки, а затем снимают скальпы и уничтожают мертвых врагов. Версия Монсо совпадает с версией Вашингтона только в том, что индейцы присутствуют, но не принимают непосредственного участия в бою. Она отличается тем, что англичане стреляют первыми, двумя залпами, после чего бой прерывается: Жюмонвиль призывает к перемирию, чтобы дать возможность перевести «повестку», и французы собираются вокруг него, с одной стороны фланги индейцев, с другой — англичан. Монсо ускользает, когда Жюмонвиль еще жив, а повестка переведена, и больше ничего не видит и не слышит выстрелов. В развязке, рассказанной свидетелем из лагеря короля-полукровки, Жюмонвиль становится жертвой английского переворота, совершенного до того, как он успел объяснить свою миссию. Только своевременное вмешательство Танагриссона и его воинов спасает французов от расправы английских варваров. В понимании Контрекора, произошедшее было не сражением, а засадой, за которой последовала резня.

Несоответствие между этими отчетами, неудивительное, поскольку и французское, и английское правительства настаивали на том, что их войска были невиновны в агрессии, оставляет все существенное под вопросом. Был ли это честный бой или резня? Если бы существовали только рассказы Вашингтона и Контрекора, мы никогда не смогли бы этого узнать. Но сохранились и два других рассказа, и между ними появляется возможность не только понять, что произошло, но и почему.

Наиболее правдоподобную и относительно полную версию столкновения на английском языке изложил неграмотный двадцатилетний ирландец из полка Вашингтона, который на самом деле не был членом его отряда утром 28 мая. Однако рядовой Джон Шоу слышал подробные рассказы о столкновении от солдат, которые присутствовали при этом, и 21 августа он пересказал их в заявлении под присягой губернатору Южной Каролины:

Индеец и белый человек принесли полковнику Вашингтону сведения о том, что партия французов, состоящая из пяти и тридцати человек, вышла [на разведку] и находится примерно в шести милях от них, после чего полковник Вашингтон с сорока людьми и капитан Хогг с партией из сорока человек и полукороль со своими индейцами, состоящими из тринадцати человек, немедленно отправились на их поиски, но, двигаясь разными дорогами, полковник Вашингтон со своими людьми и индейцы сначала пришли к ним и нашли их, расположившихся лагерем между двумя холмами. Вашингтон со своими людьми и индейцами первым подошел к ним и обнаружил, что они расположились лагерем между двумя холмами. Рано утром некоторые из них спали, а некоторые ели, но, услышав шум, они сразу же пришли в большое замешательство и взялись за оружие, и, как слышал этот свидетель, один из [французов] выстрелил из ружья, на что полковник Вашингтон дал команду всем своим людям стрелять. Несколько из них были убиты, остальные обратились в бегство, но наши индейцы, обойдя французов, увидев их, тут же бежали обратно к англичанам и сдали оружие, желая получить четверть, которая, соответственно, была им обещана.

Через некоторое время после того, как индейцы подошли, Полукороль взял свой томагавк и отсек голову французскому капитану, спросив сначала, англичанин ли он, и получив ответ, что он француз. Затем он вынул его мозги и вымыл ими руки, а затем снял с него скальп. Все это он [Шоу] слышал и никогда не слышал опровержения, но ничего не знает об этом из собственных знаний, только видел кости французов, убитых в количестве около 13 или 14 человек, и голову одного из них, насаженную на палку, так как никто из них не был похоронен, и он также слышал, что один из наших людей был убит в то время[61].

Как и в рассказе Вашингтона, французы стреляют первыми, англичане отстреливаются, а индейцы не принимают никакого участия в сражении, кроме как блокировать отступление французов и загнать их обратно в лощину. Как и в рассказе Монсо, после стрельбы наступает пауза, и, как и в заключении индейского информатора Контрекора, происходит резня, в которой Жюмонвиль умирает от ранения в голову. Но на этот раз его убийца — не дикарь-виргинец, а сам Король-полукровка.

Несмотря на то, что Шоу не был очевидцем, эта версия имеет ряд особенностей. Многое из того, что можно проверить в рассказе Шоу, на самом деле более точно, чем эллиптическое, сжатое повествование Вашингтона. Он правильно указывает численность команды Жюмонвиля: В официальном отчете Контрекора отмечалось, что отряд состоял из Жюмонвиля, еще одного прапорщика, трех кадетов, волонтера, переводчика и двадцати восьми человек — всего тридцать пять. Шоу правильно описывает разделение английского командования на отряды под командованием Хогга и Вашингтона; он точно определяет численность отряда Вашингтона и его индейского эскорта, а также расстояние от Грейт-Мидоуз до лощины. Как и в версии Монсо, французы завтракают, когда обнаруживают, что их окружили; и как в рассказе анонимного свидетеля-индейца, Жюмонвиль хладнокровно убит. Шоу приводит более точный подсчет убитых французов, чем Вашингтон: «тринадцать или четырнадцать», по его словам, против десяти — особенно важная деталь, поскольку он заботится о том, чтобы отметить, что сам видел останки. Даже его комментарий о том, что Танагриссон «вынул мозги [Жюмонвиля] и вымыл ими руки», имеет хороший, хотя и жуткий, смысл. Как только прочная менингеальная мембрана, закрывавшая мозг, была прорвана, как это случилось бы от удара острием топора и множества острых осколков кости, загнанных в рану, Танагриссон мог легко выковырять обнажившийся мозг голыми руками. Поскольку серое вещество по консистенции напоминало густой мокрый гипс, Полукороль мог сжать его между пальцами, казалось, что, как сказал Шоу, он моет руки в ткани. Однако, прежде всего, версия Шоу наилучшим образом отражает роль Танагриссона в этой встрече[62].

У короля-полукровки были веские причины для публичного и эффектного убийства Жюмонвиля. После того как энсин Уорд сдал форт, Танагриссон «обрушил на французов мощный штурм», но делавары и шауни не обратили на него внимания. Вскоре после этого он покинул Форкс в качестве беженца. Его отряд, разбивший лагерь у Грейт-Мидоуз, состоял примерно из восьмидесяти человек, в основном женщин и детей, практически все они были минго. Лишь около дюжины воинов последовали за ним. Все в этой группе свидетельствовало о бегстве человека, его семьи и ближайших сторонников. Если он лелеял надежду восстановить свою (или Шести народов) власть на Огайо, Танагриссон должен был знать, что сможет сделать это только при поддержке Британии. Колонии, с которыми он ранее имел дело, Виргиния и Пенсильвания, оказались настолько непостоянными, что у него были все основания полагать, что только серьезная провокация французов — достаточная, чтобы вызвать их военное возмездие, — заставит их действовать[63].

Таким образом, у Танагриссона был достаточный мотив для убийства Жюмонвиля — и веские причины для того, чтобы впоследствии отправить французам весть о том, что англичане убили его, а затем попытались расправиться с его людьми. Но что мы можем сказать о недоуменном комментарии Шоу, согласно которому полукороль проломил череп Жюмонвилю только после того, как «спросил, англичанин ли он, и получил ответ, что он француз»? Окончательный отчет о сражении, полученный Контрекуром более чем через три недели после его первоначального доклада Дюкейну, содержит ключ к этой загадке.

Информатором Контрекора был некий Дени Канингуен, дезертир «из лагеря английской армии», чье имя позволяет предположить, что он был ирокезом-католиком, а значит, скорее всего, членом партии Танагриссона. Лейтенант Жозеф-Гаспар Шоссегрос де Лери, комендант форта Преск-Айл, переписал резюме Контрекора с показаниями Канингуена, прежде чем переслать его в Монреаль.

7 [июля], в воскресенье, в полдень прибыл курьер из Огайо [la Belle Rivière]. Месье де Контрекур… посылает прилагаемые показания английского дезертира.

Денис Канингуен, дезертировавший из лагеря английской армии вчера утром, прибыл в лагерь форта Дюкейн сегодня, 30 июня.

Он сообщает, что английская армия состоит из 430 человек, в дополнение к которым есть около 30 дикарей…

Что месье де Жюмонвиль был убит английским отрядом, который застал его врасплох, [ч]то этот офицер вышел, чтобы передать свои приказы английскому командиру [Невзирая на мушкетный огонь, который тот [Вашингтон] произвел по нему, он [Вашингтон] намеревался прочитать их [повестку, которую нес Жюмонвиль] и удалился к своим людям, который он [Вашингтон] приказал открыть огонь по французам [Месье де Жюмонвиль был ранен и упал, к нему подошел дикарь Танинхисон [Танагриссон], который сказал: «Ты еще не умер, отец мой, и нанес несколько ударов секирой, которыми убил его».

Месье Дрюйон, прапорщик и второй помощник месье де Жюмонвиля, был взят [в плен] вместе со всем отрядом, состоявшим из тридцати человек[.] Месье де Бушервиль и Дюсабле, кадеты, и Лафорс, комиссар, были в числе пленных, [Ч]то было убито от десяти до двенадцати канадцев, а пленных доставили в город Виргиния [Уильямсбург].

У англичан было мало еды.

Если французы не придут на территорию англичан, последние больше не захотят [приходить] на землю первых.

Что упомянутый Денис Канингуен был преследуем при выходе из английского лагеря всадником, которому он пробил бедро выстрелом из пистолета, [и что он] взял свою лошадь и поскакал на полной скорости во французский лагерь[64].

Снова перестрелка, затем перемирие, во время которого Жюмонвиль пытается передать свое сообщение в Вашингтон; и снова насилие прерывает попытку общения. Но в отличие от информатора Джона Шоу, который, очевидно, решил, что французские слова Танагриссона, обращенные к Жюмонвилю, были вопросом: «Вы англичанин?» — Дени Канингуэн точно понял, что сказал Танагриссон и почему он это сказал. Последние слова, которые Жюмонвиль услышал на земле, были произнесены на языке ритуалов и дипломатии, на котором отец-француз (Ононтио) выступал в роли посредника, дарителя и заключителя союзов между индейскими народами. Метафорические слова Танагриссона, за которыми последовало буквальное убийство отца, прямо отрицали власть французов и свидетельствовали о преднамеренности его поступка.

Все это позволяет нам, наконец, понять поведение Вашингтона и его попытку скрыть правду о том, что произошло в Жюмонвильском ущелье. Несмотря на свое звание офицера, Вашингтон никогда прежде не руководил войсками в бою. Командуя группой людей размером со взвод современной пехоты, он, похоже, вел себя как любой обычный второй лейтенант в своей первой перестрелке. Возбужденный и дезориентированный боем — позже он описывал шипение пролетающих пуль как «очаровательное» — и находясь среди путаницы, дыма и шума, с которыми он никогда раньше не сталкивался, он вряд ли мог полностью контролировать себя и своих людей, не говоря уже о Короле-полукровке и его воинах. Невозможно подсчитать, какой эффект произвело на Вашингтона видение раздробленной черепной коробки Жюмонвиля, но кажется вероятным, что это зрелище вывело бы его из себя достаточно надолго, чтобы позволить индейцам добить большинство раненых пленников[65].

Кроме того, то, что за убийством Жюмонвиля последовала резня, — единственное объяснение, согласующееся с данными о потерях, которые приводил сам Вашингтон. Выстрелы в бою почти всегда дают в два-четыре раза больше ран, чем смертей, о чем свидетельствует соотношение три к одному среди виргинских потерь. Скудная подготовка людей Вашингтона, а также неточность их мушкетов «Браун Бесс» и тот факт, что люди, стреляющие вниз, всегда будут промахиваться мимо цели, если их не научили целиться низко, не позволяют поверить, что виргинцы убили тринадцать человек (или даже, как утверждал Вашингтон, десять), а ранили только одного. То, что после капитуляции французов последовала резня, также объясняет сокращенный рассказ Вашингтона, в котором события свернуты так, что кажется, будто все французские солдаты были убиты в бою. Это также объясняет настойчивое утверждение Вашингтона, что французы были шпионами, и его неоднократные призывы к Динвидди не верить ничему из того, что говорили пленные[66].

Наконец, такое сокрытие правды соответствовало бы стремлению Вашингтона защитить хрупкую репутацию военного. Тревожные нотки в письмах, которые он писал после стычки, не соответствовали их браваде. С одной стороны, Вашингтон хвастался, что у него хватит физической выносливости и мужества, чтобы справиться с любыми трудностями: «У меня достаточно выносливая конституция, чтобы выдержать самые суровые испытания, — писал он Динвидди на следующий день после стычки, — и я льщу себя тем, что у меня есть решимость противостоять любому человеку, что будет доказано, когда дело дойдет до испытания, а мы, как я полагаю, находимся на границе». С другой стороны, будущее заставляло его беспокоиться о своих способностях командира. Через две недели после убийства Жюмонвиля и его людей Вашингтон напишет, что ему «очень хочется» быть «под командованием опытного офицера»[67].

Таким образом, в день резни Вашингтон вернулся в Грейт-Мидоуз и тщательно составил свой дневниковый отчет. На следующий день, 29 мая, он написал официальные письма, в которых описал инцидент так, что это лишь технически не соответствовало действительности, и отправил пленных (или, как он говорил, шпионов) под охраной к Динвидди вместе с настоятельной просьбой о поставках и подкреплениях. Опасаясь нападения французов и индейцев, он также начал подталкивать своих людей к завершению строительства укреплений. Ко 2 июня небольшой кольцевой частокол, метко названный Фортом Несессити, был завершен, и Вашингтон прочитал в его стенах молитву[68].

Молитва, безусловно, была к месту. Состоящий всего лишь из кругового острога высотой в семь футов из расщепленных бревен, окружавшего укрытие для хранения боеприпасов и провианта, форт Несессити был около пятидесяти футов в диаметре и, таким образом, был достаточно велик, чтобы вместить всего шестьдесят или семьдесят человек. По периметру форта необходимо было вырыть траншеи, чтобы укрыть остальных защитников в случае нападения. Кроме того, расположение форта и его окопов на дне долины, упирающейся в холмы, делало позицию опасно уязвимой для навесного огня. Форт был так неудачно расположен и так сомнительно построен, что только дилетант или дурак мог счесть его обороноспособным; Полукороль, который не был ни тем, ни другим, попытался объяснить, как «эта маленькая штучка на лугу» может оказаться смертельной ловушкой. Вашингтон, невозмутимый, отмахнулся от критики в полной уверенности, что форт может выдержать «атаку 500 человек». То, что он никогда прежде не строил фортов и не подвергался нападению какого-либо количества людей, не поколебало его мнения[69].

Поведение Вашингтона в течение следующего месяца наводит на мысль, что не просто глупая самоуверенность заставила его не желать тратить больше, чем минимальные усилия и время на строительство форта Несессити. Скорее, похоже, он пренебрег адекватными оборонительными мерами, потому что не собирался занимать позицию у Грейт-Мидоуз. Вместо этого он намеревался наступать и довести кампанию до ворот самого форта Дюкейн.

Учитывая то, что Вашингтон знал о силах французов у Форкса — почти ничего, — и то, что, по его мнению, происходило за горами — что межколониальные усилия по снабжению и подкреплению уже предпринимались, — его намерение перейти в наступление могло быть не таким уж безумным, как кажется в ретроспективе. На второй неделе июня из Виргинии прибыло еще двести солдат, которые привезли с собой девять вертлюжных пушек (небольшие пушки, способные стрелять двухфунтовыми снарядами). Три дня спустя прибыла одна из независимых компаний Южной Каролины, добавив к численности экспедиции около сотни британских регулярных войск и сорок голов мясного скота. Вашингтон также получал заверения от Джорджа Крогана, которого Динвидди назначил подрядчиком по снабжению и который находился с армией в форте Нужда, что большой вьючный обоз доставит пятьдесят тысяч фунтов муки к середине июня. Он надеялся использовать Танагриссона и Крогана в качестве посредников, чтобы привлечь делаваров, шауни и минго к делу изгнания французов. Как он мог знать в середине июня, когда у него было четыреста человек в запасе и когда казалось, что ситуация будет улучшаться и дальше, что он уже получил последние подкрепления, что больше никаких припасов не поступит и что индейцы Огайо не намерены действовать против французов?

Более осторожный командир мог бы ожидать худшего и планировать его, но Вашингтон был слишком неопытен, чтобы считать благоразумие добродетелью. 16 июня, оставив независимую роту для гарнизона форта Несессити (капитан Джеймс Маккей, назначенный королем, отказался перейти под командование подполковника, назначенного губернатором Виргинии), Вашингтон направил свои триста виргинцев по тропе к поселению Гиста, форту «Красный камень» и форту Дюкейн[70].

В течение следующих двух недель, пока его люди и лошади с трудом перемещали багаж, повозки с припасами и девять тяжелых вертлюжных орудий по невообразимо плохим тропам, Вашингтон начал понимать, что нужно планировать на худший случай. Повозки постоянно ломались, а лошади гибли с ужасающей скоростью. Каждая брошенная повозка и каждая уничтоженная лошадь означали, что все больше багажа и артиллерии армии придется тащить самим. Каждая миля, пройденная колонной, становилась медленнее и изнурительнее предыдущей. Когда экспедиция достигла поселения Гист, Вашингтон, Кроган и Танагриссон в течение трех дней встречались с представителями племен делаваров, шауни и минго и пытались убедить их присоединиться к экспедиции против французов. Они не захотели иметь ничего общего с этим планом[71].

Теперь Танагриссон понимал, что ситуация безнадежна, поскольку отказ индейцев, оставшихся на Огайо, последовать его примеру явно перерос в нечто большее, чем готовность взяться за топор на стороне французов. Он легко мог понять причину этого. Если бы индейцы Огайо присоединились к англичанам, им пришлось бы покинуть долину и ради безопасности перевезти свои семьи в поселения белых в Пенсильвании или Виргинии, где они жили бы как беженцы, пока длилась бы война. Тем временем их молодые люди будут рисковать жизнью в качестве воинов на службе у правительства, которое еще ни разу не показало себя надежным союзником, сотрудничая с войсками, которыми командует человек, еще не показавший себя компетентным; и ради чего? Чтобы дать англичанам возможность установить контроль над страной Огайо, куда их поселенцы и их животные устремятся, как саранча, как только французы будут изгнаны. Танагриссону было ясно, что его положение теперь безнадежно, и, оставаясь с войсками Вашингтона, он ничего не добьется. Когда конференция распалась, он спокойно вернулся в Грейт-Мидоуз, собрал свою семью и всех своих последователей, кроме нескольких человек, и отправился в Аугвик (ныне Ширлисбург, штат Пенсильвания), пограничный торговый пост Джорджа Крогана. Там он умрет 4 октября, став жертвой болезни, которая, как подозревали его последователи, была колдовством. Перед смертью ему сказали, что Вашингтон был «добродушным человеком, но не имел опыта», и что, несмотря на полное отсутствие знаний о войне в лесу и с индейцами, он «всегда подбивал их на бой своими указаниями»[72]. Кто в здравом уме станет сражаться за такого человека?

Вашингтон сожалел об отъезде Танагриссона и послал гонца, чтобы убедить его вернуться; но он никогда не был уверен в том, что индейцы могут оказать решающее влияние на военные операции европейского типа, и поэтому не стал отступать от своих прежних планов по наступлению на французов. Если он не мог рассчитывать на помощь индейцев в атаке на форт Дюкейн, он все равно мог продвинуться к ручью Ред-Стоун, построить укрепления вокруг блокгауза Компании Огайо и ждать подкреплений, которые, как он знал, были уже на подходе. Поэтому, несмотря на сокращение запасов продовольствия и постоянную потерю лошадей и повозок, он силой воли погнал своих людей улучшать дорогу от поселения Гиста до Красного Камня. Его решимость сохранялась до 28 июня, когда индейские информаторы сообщили, что из форта Дюкейн вышло мощное французское войско с намерением оттеснить виргинцев за горы. Выдержав однодневную паузу, чтобы обдумать возможность отстоять поселение Гиста, Вашингтон и его офицеры решили отступить[73].

Это было более мудрое решение, чем предполагал Вашингтон, поскольку он и его люди были не в состоянии встретить силы, наступавшие со стороны Форкса. Вскоре после того, как весть о поражении и смерти Жюмонвиля достигла Контрекора, его гарнизон получил большое подкрепление из Канады — более тысячи человек. Капитан Луи Кулон де Вильерс, старший брат энсина Жюмонвиля, командовал этим отрядом и умолял Контрекора разрешить ему возглавить экспедицию, чтобы наказать Вашингтона и его людей. Контрекур уже начал снаряжать отряд из шестисот французских регулярных войск и канадских ополченцев, а также около сотни индейцев-союзников, и он с готовностью согласился. Таким образом, когда в конце июня Кулон де Вильерс отправился из форта Дюкейн, он оказался во главе самой грозной военной силы на тысячу миль в любом направлении. Путешествуя налегке, они быстро поднялись по долине Мононгахела к виргинцам.

Тем временем отступление Вашингтона превратилось в кошмар. Погибло так много тяглового скота, что люди были вынуждены сами тащить или толкать повозки с припасами и пушками на расстояние около двадцати миль за два дня. Когда во вторник, 1 июля, отряд достиг форта Несессити, о дальнейшем отступлении не могло быть и речи, даже если бы кто-то и предложил его. Люди были слишком измотаны, чтобы продолжать движение, а донесения индейских разведчиков говорили о том, что французы не отстают от них. Поэтому виргинцы Вашингтона и независимая рота сделали все возможное, чтобы укрепить оборону, и стали ждать нападения[74].

В среду вечером начался дождь. Самые удачливые спали, если вообще спали, в дырявых палатках. Большинству не хватало какого-либо укрытия. Задолго до рассвета дно долины превратилось в болото, а в траншеях, окаймлявших форт, образовались глубокие лужи. На перекличке в четверг утром только триста из четырехсот человек в форте Несессити были пригодны к службе[75].

Атака французов произошла около одиннадцати часов. Вашингтон, по-видимому, сначала думал, что его противник будет сражаться на открытой местности, и вывел своих людей для боя на луг. Кулон де Вильерс, ветеран предыдущей войны, умевший определять местность, которая даст ему наибольшее тактическое преимущество, предпочел рассредоточить своих людей по лесистым склонам холмов, с которых открывался вид на форт. Осознав свою ошибку, когда французские войска начали осыпать его формирования мушкетным огнем, Вашингтон приказал своим людям вернуться в крепость и ее укрепления. Там они оставались в течение восьми адских часов, пока их враги вели огонь по неглубоким траншеям, в которых было мало укрытий от мушкетных пуль и совсем не было укрытий от дождя. Укрывшись под деревьями, на расстоянии до шестидесяти ярдов от британских линий, атакующие имели все преимущества, включая возможность держать свои мушкеты достаточно сухими для стрельбы. Поскольку их стреляющие механизмы не были герметичными, английские мушкеты, попавшие под дождь, быстро приходили в негодность; вернуть их в строй можно было только путем утомительного процесса извлечения шаров и пороховых зарядов, а затем чистки и сушки стволов и замков перед перезарядкой. Так как у виргинцев и независимых солдат была «только пара винтов» — инструменты, необходимые для извлечения бесполезных зарядов, — к полудню почти ни один из их мушкетов еще не работал. Зажатые в траншеях глубиной всего два-три фута и наполовину заполненных водой, подвергаясь непрерывному мушкетному огню и не имея возможности отстреливаться от врага, даже когда они могли ясно видеть его, защитники форта Несессити представляли собой компактную беспомощную мишень. К наступлению темноты треть из них была либо убита, либо ранена.

Когда свет померк, дисциплина развалилась — неудивительно, ведь солдаты, и без того пережившие огромный стресс, теперь имели все основания думать, что французы и индейцы скоро будут резать их, как свиней, — и люди проникли в запасы рома в форте. «Не успело стемнеть, — писал один из командиров роты Вашингтона, капитан Адам Стивен, — как половина наших людей напилась»[76]. Вашингтон наверняка знал, что даже если дождь прекратится, его люди будут не в состоянии защитить себя от нового нападения. Первая битва закончилась резней, когда он не смог защитить французов от Танагриссона и его воинов. Теперь, когда его собственные люди вышли из-под контроля, казалось, что второе сражение закончится еще одной резней.

Затем, в восемь часов, когда стрельба с французских позиций стихла во мраке сумерек и дождя, пришло облегчение из неожиданной стороны. Из-за деревьев раздался голос, приглашавший англичан к переговорам; капитан де Вильерс предлагал безопасный проход любому офицеру, желающему обсудить условия. Вашингтон заколебался — не уловка ли это? — а затем отправил своего старого компаньона и переводчика Джейкоба Ван Браама на встречу с французами. Капитан Ван Браам, командовавший виргинской ротой, понимал, насколько малы шансы на освобождение английских войск. Поэтому он, вероятно, был скорее удивлен, чем обрадован, узнав, что Кулон де Вильерс предлагает шанс с честью уйти с поля боя. Он пришел, объяснил французский полководец, чтобы отомстить за смерть своего брата и его людей. Что он и сделал. Если англичане готовы подписать капитуляционный акт, уйти из страны Огайо и обязаться не возвращаться в течение года, вернуть пленных, которых они взяли, и оставить двух офицеров в качестве заложников в форте Дюкейн, чтобы гарантировать выполнение условий капитуляции, он позволит им уйти на следующий день с личным имуществом, оружием и знаменами. Но если англичане не согласятся на эти условия, заверил Кулон голландца, он их уничтожит.

Ван Браам вернулся в крепость с отчетом о предложении французов и промокшей от дождя копией условий капитуляции, которую Вашингтон должен был подписать. Он, очевидно, не понял или, по крайней мере, не сказал, что почти неразборчивый документ возлагает на Вашингтона ответственность за «убийство» прапорщика Жюмонвиля. Никто в крепости не понимал, что Вашингтон признает, когда подписывает условия, и не понимал, насколько велико может быть значение этого признания для французов, если начнется война. Вашингтон или кто-либо из его командования также не имел представления о том, почему французы были готовы предложить те условия, которые они предложили. Никто не знал, что у нападавших было мало провизии и почти не осталось боеприпасов; никто не мог предположить, что Кулон де Вильерс одновременно опасался, что форт вскоре будет укреплен, и сомневался, что у него есть право брать военнопленных в мирное время.

Находясь в протекающем складе форта и размышляя над документом, который они не могли прочитать при свете свечи, Вашингтон и его офицеры знали только то, что им предложили выход, и они его приняли. Ван Браам и другой командир роты, Роберт Стобо, вызвались остаться с французами в качестве заложников, и за несколько минут до полуночи Вашингтон подписал документ о капитуляции. В десять часов утра следующего дня — 4 июля — деморализованные, измотанные, с похмелья выжившие в битве покинули Форт-Несессити и приготовились тащиться обратно к Уиллс-Крик. Только тогда они поняли, что индейцы, участвовавшие в нападении, не были оттавами или виандотами, традиционными союзниками французов. Как писал один из очевидцев, «то, что нас больше всего мучило», вдруг стало ясно: «Это были наши собственные индейцы, шонессы, делавары и минго»[77].

Англо-американские войска потеряли тридцать человек убитыми и семьдесят ранеными (многие тяжело) из примерно трехсот бойцов 3 июля. Члены партии французов и индейцев получили всего три смерти, а также неопределенное количество ранений, большинство из которых были незначительными[78].

Уже 9 июля войска Вашингтона проделали путь в пятьдесят миль до Уиллс-Крик, неся самых тяжелых раненых на самодельных повозках. Вашингтон впервые доложил Динвидди о поражении и попросил прислать еще одного хирурга, чтобы помочь полковому врачу провести ампутацию раненым, которых еще можно было спасти. Его солдаты начали немедленно дезертировать и продолжали это делать, группами до шестнадцати человек за раз, в течение следующих двух месяцев. Те, кто остался, будь то из-за верности или просто отсутствия физической возможности дезертировать, не переставали страдать. «Большая часть» его людей, писал Вашингтон 11 августа, «почти голые, и почти ни у кого нет ни ботинок, ни чулок, ни шляпы». Неудивительно, что «они дезертируют при каждом удобном случае. Нет ни одного человека, у которого было бы одеяло, чтобы защитить его от холода или сырости»[79].

Потерпев поражение не только духом, но и плотью, виргинцы Вашингтона оказались неспособны к дальнейшим действиям. Триумфальные французы, напротив, остановились лишь для того, чтобы разрушить форт Несессити, а затем двинулись к фортам. К 6 июля они сожгли последние остатки английской оккупации в Стране Огайо, торговый пост Кристофера Гиста и форт Красный Камень. Кулон де Вильерс и его люди вошли в форт Дюкейн под залпы мушкетов и пушечные салюты, приветствуемые как герои, завершившие дело, начатое Селороном пять лет назад.

Маркиз де Дюкейн, обрадованный сообщением Контрекора о том, что долина Огайо наконец-то в безопасности, приказал гарнизонам фортов в Огайо занять строго оборонительную позицию, сократив их численность до пятисот человек, и распорядился начать субсидированную торговлю, чтобы индейцы Огайо не были втянуты обратно в торговую орбиту Британии. Уверенный в том, что выполнил свою миссию, он написал морскому министру письмо, в котором отказался от должности генерал-губернатора и попросил вновь направить его на службу в военно-морской флот. В октябре, пока он ждал возможности вернуться во Францию, он выполнял одну из своих последних дипломатических обязанностей, и эта задача, вероятно, доставляла ему больше удовольствия, чем обычно. Делегация ирокезов прибыла из Онондаги, чтобы наладить отношения с французами. Ононтио не умер, как того желал Танагриссон, а стал владыкой Страны Огайо[80].

ГЛАВА 6

Эскалация

1754 г.

В УИЛЬЯМСБУРГЕ новость о поражении Вашингтона обрушилась на Роберта Динвидди как удар грома. В течение нескольких дней он доложил об этом секретарю Юга, военному секретарю, президенту Торгового совета и практически всем остальным авторитетным людям дома; срочно написал губернаторам соседних провинций с просьбой о помощи; приказал собрать дополнительные войска и отправиться к Уиллс-Крик; начал убеждать Вашингтона возобновить наступление до конца лета; начал строить планы собственной кампании, чтобы добиться от бюргеров военного гранта в двадцать тысяч фунтов на их августовской сессии. За единственным исключением, все эти усилия не принесли результатов. Бюргеры уперлись и отказались выделять средства, не получив предварительно от Динвидди признания поражения в споре о плате за пистоль. Вашингтон, разумеется, не мог сделать в Уиллс-Крик ничего, кроме как бороться за то, чтобы остатки его командования не распались полностью. Без дополнительных денег от бюргерства нельзя было собрать новые войска. Существенной помощи не было ни от одной из соседних провинций, кроме Северной Каролины, которая оговорила, что выделенные ею деньги могут быть потрачены только в пределах провинции (это условие говорит о том, что законодательное собрание было меньше заинтересовано в поддержке Виргинии, чем в увеличении скудного запаса бумажных денег Северной Каролины). К началу сентября Динвидди был настолько подавлен своей неспособностью вызвать какой-либо ответ на французскую угрозу, что подумывал об отставке. Он еще не знал, что отчеты, которые он отправлял своим хозяевам в Лондон, произвели тот эффект, который не смогли вызвать все остальные его усилия[81].

Герцог Ньюкасл впервые услышал тревожные новости о поражении Вашингтона за две недели до того, как 16 сентября появился официальный отчет Динвидди. Еще 5 сентября он писал, что британское правительство не смеет

приостановить или отложить принятие надлежащих мер, чтобы защитить себя или вернуть утраченные владения… Вся Северная Америка будет потеряна, если эти действия будут терпеть; и никакая война не может быть хуже для этой страны, чем страдание от таких оскорблений, как эти. Правда в том, что французы претендуют почти на всю Северную Америку, и оттуда они могут вытеснить нас, когда им заблагорассудится, или как только будет объявлена война. Но это то, чего мы не должны, мы не будем страдать: И я надеюсь, что мы немедленно примем такие меры… которые в будущем заставят их работать веслом и жаловаться[82].

Ньюкасл все еще надеялся, что решительные действия в Америке смогут восстановить там равновесие, не возобновляя всеобщую войну между Францией и Британией. Такие инициативы должны были быть более тщательно продуманы, чем когда-либо, чтобы не спровоцировать французов на дальнейшие военные действия, но он считал, что его континентальная «система» (помощь Низшим странам, соглашения о субсидиях со стратегическими западными германскими государствами, дружественные предложения Дании и Испании, оборонительный союз с Австрией) затруднила для Франции военный ответ в Европе. Таким образом, ключ к успеху без войны заключался в том, чтобы быстро и тайно нанести удар в Америке, прежде чем французы смогут его отразить. Застигнутые врасплох американской войной и находящиеся в дипломатической обороне в Европе, французы будут настолько ослаблены (или, как выразился Ньюкасл, будут так сильно тянуть за «трудовое весло»), что пойдут на мирное урегулирование американского спора. К тому времени, когда появились подробные отчеты Динвидди, Ньюкасл уже начал подумывать об отправке главнокомандующего и одного или нескольких полков пехоты в колонии, где они могли бы быть использованы для установления контроля над землями Огайо. Более того, он даже обратился за поддержкой к генерал-капитану армии, Его Королевскому Высочеству Уильяму Августу, герцогу Камберлендскому.

Ничто так не раскрывает глубину беспокойства Ньюкасла, как его готовность заручиться помощью Камберленда, ведь при обычном ходе событий он считал герцога опасным человеком. Помимо высокого положения в армии, Камберленд был любимым сыном Георга II и отличался тем, что предпочитал военные действия дипломатии. Он заслужил репутацию генерала, предпочитающего тактику кувалды сдержанности, когда командовал английской армией при подавлении восстания в Хайленде в 1745 году: не за изящество он получил прозвище «мясник из Куллодена». Ньюкасл понимал, что слишком большое влияние, которое он мог оказать на выработку ответа на французскую победу при Огайо, может стать самой большой угрозой миру. И все же, поскольку в отсутствие его сотрудничества не было никакой перспективы выдворить французов из страны Огайо, Ньюкасл предпринял необходимые шаги.

Уже через неделю после получения официальных депеш Динвидди Ньюкасл и Камберленд заручились согласием короля на план отправки в Америку двух полков ирландской пехоты под командованием генерал-майора Эдварда Брэддока. План операций, который первоначально согласовали герцоги, был сравнительно умеренным и предусматривал устранение французских «посягательств» в три этапа. Сначала, весной 1755 года, Брэддок должен был вытеснить французов из страны Огайо; затем он должен был продвинуться на север к границе Нью-Йорка и разрушить форт Сент-Фридрих, который французы удерживали в течение двух предыдущих десятилетий в Краун-Пойнте на озере Шамплейн; и, наконец, он должен был вытеснить французов из фортов, которые они недавно построили на перешейке, соединяющем полуостров Новая Шотландия с канадским материком. Провинциальные войска могли быть собраны в колониях, чтобы оказать Брэддоку любую поддержку. Его полномочия как главнокомандующего были бы расширены, чтобы дать ему власть над губернаторами колоний и позволить ему организовать оборону колоний в целом. Этот план был одобрен Ньюкаслом, поскольку он осуществлялся поэтапно, между которыми по мере необходимости можно было вести переговоры с Францией. Когда граф Галифакс узнал о нем, он был «чрезвычайно доволен», и не только потому, что в нем были приняты решительные меры против Новой Франции, которые он всегда считал необходимыми. Что понравилось Галифаксу в этом плане, так это то, что он создавал виртуального вице-короля в лице главнокомандующего: королевского чиновника, который мог рационализировать колониальную оборону и централизовать колониальную администрацию так, как Галифакс давно отстаивал[83].

К несчастью для Ньюкасла, Камберленд вскоре оказался неуправляемым. Он и его союзники — особенно Генри Фокс, военный секретарь и один из главных врагов Ньюкасла — вскоре начали вносить изменения в первоначальный план, делая его более откровенно агрессивным. Публичное объявление Фокса в начале октября о том, что «офицеры, назначенные командовать полками в Америке, должны немедленно отправиться на свои посты», разрушило секретность, необходимую для планов Ньюкасла, предупредило французов об английских намерениях и дало Камберленду практически полную свободу действий при разработке дальнейших мер.

Уильям Август, герцог Камберлендский (1721-65). Изображенный здесь в возрасте двадцати шести лет, вскоре после битвы при Каллодене и подавления шотландского сопротивления в ходе Восстания 45-го года, второй (и любимый) сын Георга II уже был генерал-капитаном британской армии и самой влиятельной военной фигурой в Великобритании. К 1754 году он вырос до поистине грозных размеров как в обхвате, так и в политическом влиянии. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

К концу октября план Ньюкасла и Камберленда по поэтапному удалению французских фортов из глубинки трансформировался в план Камберленда, призывающий к одновременному наступлению на четырех фронтах. Одна экспедиция должна была направиться против фортов Огайо, другая — уничтожить форт Ниагара на озере Онтарио, третья — разрушить форт Сен-Фридрих, а четвертая — уничтожить французские укрепления на перешейке Новой Шотландии. Когда в конце ноября инструкции Брэддока были официально завершены, его приказы включали в себя гораздо больше, чем использование двух полков, которые должны были его сопровождать. Брэддок должен был принять командование над всеми существующими регулярными силами в Америке (тремя полками гарнизона Новой Шотландии и семью независимыми ротами, расквартированными в Нью-Йорке и Южной Каролине); два полка, которые были выведены из строя в колониях в конце прошлой войны, должны были быть возрождены и набраны до штата. Из всех колоний должен был быть создан общий фонд обороны для поддержки операций этих войск, и Брэддок должен был стать его единственным распорядителем. Кроме того, он имел право обращаться к генеральному казначею в случае слишком больших расходов или чрезвычайных ситуаций, которые не могут быть покрыты из общего фонда. Губернаторы колоний должны были предоставить все необходимые помещения, припасы и транспорт, а также выделить до трех тысяч человек, которые должны были быть призваны из ополчения, если добровольцев набиралось слишком мало, для комплектования полков, которые должны были быть сформированы или пополнены под командованием Брэддока[84].

Когда дрейф политики стал очевиден, Галифакс бросил свой жребий вместе с Камберлендом, Фоксом и остальными воинственными членами кабинета. Галифакс не был дипломатом, но был человеком, чьи взгляды на внешнюю политику полностью сформировались под влиянием его интереса к колониям. Как только стало казаться, что Америка вот-вот займет центральное место, он с готовностью проигнорировал настояния Ньюкасла на том, что на самом деле речь идет о том, как наилучшим образом остановить французские авантюры, не жертвуя при этом миром в Европе. Меры, предложенные Галифаксом еще в 1749 году, такие как создание колониальными ассамблеями общего фонда обороны, уже реализовывались. Как он мог не прийти в восторг от директивы секретаря Юга, направленной губернаторам в конце октября и предписывающей им собрать деньги со своих ассамблей и передать их в распоряжение главнокомандующего[85].

Когда Галифакс полностью поддержал фракцию Камберленда и начал давать советы по военным мерам в Америке — хорошие советы, поскольку он знал об американских условиях и географии больше, чем кто-либо другой в правительстве, — его отказ от Ньюкасла означал конец способности герцога влиять на формулирование американской политики. Совершенно неожиданно, в период с середины сентября по конец октября 1754 года, Ньюкасл превратился из архитектора британской внешней политики в озабоченного наблюдателя. Он мог только разжимать руки и надеяться, что Брэддок будет действовать так быстро и так блестяще в Америке, что французы не смогут защитить свои позиции там; и он мог молиться, чтобы континентальная «Система», над поддержанием которой он так усердно работал, предотвратила действия Франции в Европе. К несчастью для Ньюкасла, события в Европе развивались в таком направлении, что почти наверняка, когда Брэддок отплывет, все надежды на мирное разрешение споров в Америке уплывут вместе с ним[86].

Как только французское министерство поняло агрессивный настрой британского кабинета осенью 1754 года, его руководители начали планировать укрепление обороны Канады с помощью массированного подкрепления войск из Франции. Время было крайне важно, ведь если британцы могли отправить свои войска в Виргинию в течение предстоящей зимы, то французы не надеялись организовать экспедицию, чтобы успеть добраться до Канады до того, как замерзнет река Святого Лаврентия. Поэтому было крайне важно, чтобы транспорты с войсками были готовы отплыть из Бреста в самое ближайшее время весной, чтобы прибыть, как только река Святого Лаврентия станет судоходной. В итоге французы решили отправить в Канаду семьдесят восемь рот регулярной пехоты (почти столько же, сколько в восьми британских полках), а командование возложить на опытного генерала Жана-Армана, барона де Дьескау. Тем временем французское правительство активизировало дипломатическую деятельность на двух фронтах. С одной стороны, пытаясь выиграть время и, возможно, даже предотвратить открытый конфликт в Америке, они начали прямые переговоры с британским кабинетом о создании нейтральной зоны в Америке между Аллегени и рекой Уабаш. С другой стороны, они продолжали вести секретные переговоры с Австрией, целью которых было разрушение британской «системы» союзов на континенте[87].

Императрица-королева Австрии Мария Терезия становилась все более недовольной своим союзом с Великобританией после окончания Войны за австрийское наследство, когда по договору Экс-ла-Шапель провинция Силезия перешла под контроль Пруссии. Примерно к 1751 году она начала поощрять своего величайшего дипломата, графа (впоследствии принца) Венцеля фон Кауница, предпринять усилия для достижения нового взаимопонимания с Францией. Хотя официальное соглашение не было подписано до мая 1756 года, когда Австрия и Франция заключили Версальский мирный договор, к концу 1754 года Кауниц и французский двор добились значительного прогресса в сближении. Цель Кауница заключалась не в чем ином, как в нарушении существующего баланса сил путем отмены полувекового союза Австрии с Великобританией против Франции и Пруссии и заменой его союзом с Францией и Россией против Пруссии. Таким образом Кауниц надеялся дать императрице-королеве возможность вернуть себе потерянную провинцию Силезию[88].

В конце 1754 года маневры Кауница и ответные действия французов все еще оставались в глубокой тайне, но Ньюкасл уже начал подозревать неладное. В середине декабря он писал, что «поведение Вены поразительно. Они ведут себя так, как будто у них нет повода для нас». Он опасался, что «великая система находится на грани распада»[89]. На самом деле тревоги Ньюкасла на сайте опережали его информацию, поскольку дипломатические депеши австрийского двора будут ясно указывать на изменение политики лишь в середине 1755 года. Тем не менее, учитывая, что его положение неуклонно ухудшалось, а агрессивный Камберленд занимал высокое положение в кабинете, Ньюкасл лучше других понимал, насколько мир между Англией и Францией зависит от действий Марии Терезии и ее дипломатов. И если в Европе начнется война, никто лучше Ньюкасла не знал, насколько слабыми окажутся позиции Великобритании.

Таким образом, отправление двух недоукомплектованных ирландских полков из Корка в Виргинию 16 января имело значение, которое трудно переоценить. Все будет зависеть, как прекрасно понимал Ньюкасл, от успеха Брэддока в вытеснении французов с их позиций на Огайо. Ньюкаслу оставалось только ждать и надеяться.

НА САМОМ ДЕЛЕ в начале 1755 года события достигли такой стадии, что война между Великобританией и Францией стала практически неизбежной. Истоки этой войны лежали в клубке событий, настолько запутанных, что ни Ньюкасл, ни любой другой дипломат в Европе не смог бы их полностью распутать, не говоря уже о том, чтобы контролировать. Упадок политики нейтралитета Конфедерации ирокезов и растущая независимость индейцев верхней части долины Огайо; наплыв англо-американских торговцев и земельных спекулянтов в этот регион; опасения французов по поводу потери связи по Огайо между Новой Францией и страной Иллинойс; беспокойство британских министров по поводу роста французского влияния как во внутренних районах Америки, так и на европейском континенте; личности Динвидди, Дюкейна, Ньюкасла, Камберленда и даже таких малоизвестных фигур, как Вашингтон, Кроган и Танагриссон: во взаимодействии всего этого лежали зачатки пожара, который на самом деле уже тлел на восточной окраине долины Огайо. Перестройка системы европейских союзов, отправка британских и французских войск в Америку и доминирование агрессивных британских политиков позволили бы взять такие сравнительно незначительные эпизоды, как смерть Жюмонвиля и битва при форте Несессити, и сделать из них нечто гораздо более масштабное, гораздо более опасное, чем мог предвидеть даже самый пессимистичный Ньюкасл. Как столкновение ничтожного количества людей в пограничном конфликте перерастет в мировую войну, как эта война перекроит карту европейских империй и изменит отношения между Англией и ее американскими колониями — такая цепь событий не поддавалась даже самому пылкому воображению. Но в самом деле, когда в первые дни 1755 года отряд Брэддока отплыл в Виргинию, все уже зависело от того, что он совершит или не совершит в глубинах американской пустыни.

ЧАСТЬ II

ПОБЕДА

1754–1755 гг.

Накануне войны британские колонии оказываются не столько заинтересованы в объединении, сколько в борьбе за преимущества. Британцы навязывают сотрудничество, назначая в колонии главнокомандующего. Эдвард Брэддок прибывает, принимает командование и слишком поздно осознает природу колониальной войны. Его сменяет Уильям Ширли, что приводит к неоднозначным результатам: депортации акадийцев, битве при озере Джордж и укреплению нью-йоркской границы. Политический паралич в Британии сопровождается дипломатической революцией в Европе. Уильям Ширли падает, став жертвой амбиций противника и слабости покровителя.

ГЛАВА 7

Конгресс в Олбани и колониальное воссоединение

1754 г.

КРОВАВАЯ БОЙНЯ в Жюумонвильской лощине и сражение за форт Несессити вызвали более бурную реакцию в Уайтхолле, чем в любом правительстве колоний, чьи законодательные органы проявили заметное безразличие к вопросам взаимной обороны. Несмотря на то, что в мае, июне и июле французские и английские солдаты проливали кровь друг друга, и даже несмотря на то, что французский гарнизон занял форты Огайо, колониальные политики не проявили особого желания выполнять приказ Торгового совета отправить представителей в Олбани на конференцию, призванную улучшить отношения с индейцами и способствовать обороне границ. Ограниченные и в конечном итоге неэффективные усилия конгресса в Олбани по восстановлению отношений с ирокезами и неспособность создать колониальный союз, казалось, доказывали правоту Галифакса и воинствующих членов кабинета: колонии можно заставить сотрудничать только путем назначения главнокомандующего, который будет действовать как прямой представитель короны. Но реакция колоний на усилия Эдварда Брэддока по координации колониальной обороны и еще более запутанные отношения законодательных органов колоний с его преемником, графом Лаудуном, скорее парализовали, чем способствовали колониальной обороне. Таким образом, первая фаза конфликта, ставшего Семилетней войной, станет периодом такого последовательного поражения британского оружия и такой напряженности в отношениях между колониями и материнской страной, что британцы по обе стороны Атлантики будут иметь основания трепетать за будущее империи.

ДЕЛЕГАТЫ, собравшиеся на конгресс в Олбани между 19 июня и 11 июля 1754 года, знали о столкновении Вашингтона с Жюмонвилем; до того как они удалились, им даже было известно о его поражении при форте Несессити. Такие новости, очевидно, имели огромное значение для их обсуждений, поскольку именно беспокойство по поводу перспективы войны заставило Торговый совет в первую очередь отдать приказ о проведении конференции. Но, судя по действиям колониальных комиссаров и их приверженцев в Олбани, озабоченность, которая двигала событиями там, имела больше отношения к обычному делу колониального самовозвеличивания, чем к созданию плана союза, которым обычно поминают конгресс[90].

Несмотря на внешнюю благопристойность заседаний, конгресс кипел интригами, а самые важные события происходили вообще за пределами официальных сессий. В «кустах» (как говорится) шла ожесточенная борьба между представителями коннектикутского земельного синдиката и агентом пенсильванской семьи собственников, которые претендовали на огромную ирокезскую уступку земли в Пенсильвании. Конгрегационалистский миссионер-индеец, преподобный Тимоти Вудбридж, работал рука об руку с теневым одноглазым жителем Нью-Йорка по имени Джон Генри Лидиус — индейским торговцем, не отличавшимся щепетильностью и имевшим большой опыт контрабанды между Олбани и Монреалем, — в рамках плана по покупке пяти миллионов акров в долине Вайоминга в верховьях реки Саскуэханна. Вудбридж обеспечивал респектабельность, а Лидиус выполнял грязную работу, подкарауливая вождей на каждом шагу и угощая их спиртным до тех пор, пока они не продавали все права на владение долиной. Помимо значительной суммы за ром, компания Саскуэханны выложила две тысячи фунтов в нью-йоркской валюте за свои подписи. Поскольку все трое комиссаров из Коннектикута были акционерами компании, вполне вероятно, что они были не против методов Лидиуса; более того, они, очевидно, рассматривали сделку по продаже земель Вайоминга как свое единственное реальное достижение в Олбани[91].

Тем временем власти Пенсильвании не собирались позволять спекулянтам из Коннектикута получить право собственности на миллионы акров собственных земель и отправили своего собственного индейского дипломата Конрада Вайзера для переговоров об уступке всех оставшихся ирокезских претензий в пределах Пенсильвании. Подобно Лидиусу и Вудбриджу, Вайзеру также удалось получить документы на до сих пор не уступленные ирокезские земли — в данном случае все к западу от Саскуэханны между 41°31′ северной широты и границей Мэриленда — в обмен на номинальную сумму (четыреста фунтов нью-йоркской валюты) и обещание последующих выплат. В отличие от неразборчивого Лидиуса, Вайзер позаботился о том, чтобы иметь дело только с официальным представителем Онондаги на конгрессе, вождем Хендриком, и таким образом получил документ, который несколько менее сильно попахивал мошенничеством. Однако на самом деле эти две земельные сделки различались лишь степенью нечестности, и конфликт между этими запятнанными претензиями на долгие годы отравит отношения между Коннектикутом, Пенсильванией, Конфедерацией ирокезов и индейцами племени делаваров, населявшими долину Вайоминга. Гораздо более значимым наследием конгресса в Олбани, чем его дальновидный, но так и не реализованный план объединения, станет смертельная борьба между янки, пенсильванцами и индейцами за земли долины Вайоминга[92].

Борьба за политическую власть и экономические рычаги была более сдержанной, но не менее острой среди самих делегатов. Делегация Нью-Йорка, например, хотела, чтобы делегаты других колоний обязали свои правительства помочь Нью-Йорку построить форты вдоль его открытой северной границы. Делегаты Новой Англии, опасаясь подвергать свои провинции расходам на строительство фортов, которые ничего не дадут для защиты их собственного населения, заблокировали это предложение. Тем временем жители Нью-Йорка и Пенсильвании боролись за торговые преимущества с ирокезами, стремясь воспользоваться ослаблением влияния Онондаги на ирокезов и племена Огайо.

Однако не только и даже не столько экономические и провинциальные интересы были поставлены на карту в той качке, которая происходила в Олбани: частные амбиции и фракционные заговоры были повсеместно распространены. Например, ведущие члены нью-йоркской делегации использовали любую возможность, чтобы обойти тех ньюйоркцев, которые оказались их политическими противниками. Председательствующий на конгрессе, исполняющий обязанности губернатора Джеймс де Ланси, был не только выдающимся политиком Нью-Йорка, но и одним из ведущих нью-йоркских коммерсантов. Благодаря союзу с другим делегатом от колонии, влиятельным торговцем индейцами из долины реки Мохок Уильямом Джонсоном, де Ланси надеялся расширить свои деловые отношения с ирокезами и тем самым ослабить власть над индейской торговлей, которой купцы из Олбани пользовались уже более века. В соответствии с общим стремлением к расширению своих политических и экономических интересов, де Ланси и Джонсон старались поддерживать дружеские отношения с Томасом Поуналлом, амбициозным и исключительно богатым связями молодым англичанином, который недавно приехал в Нью-Йорк в поисках своего состояния. Поуналл был не делегатом, а неофициальным наблюдателем, которого де Ланси пригласил с собой в качестве члена своей свиты; он заслуживал большего, чем обычно, внимания, поскольку был младшим братом секретаря Торгового совета, а это давало ему доступ к очень важному уху графа Галифакса. Неудивительно, что, отправляя свой отчет о конгрессе в Галифакс, Пауналл подчеркнул вклад де Ланси и Джонсона и предположил, что Совету будет полезно передать ведение индейских дел в руки одного опытного человека — возможно, Уильяма Джонсона[93].

Де Ланси и Джонсон были не единственными делегатами конгресса, признавшими Пауналла человеком, которого стоит развивать: Бенджамин Франклин тоже. Франклин, возможно, самый умный человек в колониальной Америке и, вне всякого сомнения, самый амбициозный, представлял Пенсильванию и выступал за межколониальное сотрудничество — его «Краткие намеки на схему объединения северных колоний» легли в основу плана союза, который конгресс в итоге одобрил. Но Франклин-представитель Пенсильвании в Олбани занимал положение, уступающее Франклину-представителю интересов Бенджамина Франклина. Беглый подмастерье, ставший ведущим печатником и одним из богатейших людей Филадельфии, в 1748 году отошел от дел, намереваясь посвятить свои силы государственной службе и джентльменским занятиям наукой. Через шесть лет он стал заместителем генерального почтмейстера колоний, изобретателем и ученым с мировым именем, а также одним из самых влиятельных частных лиц в Америке. К 1754 году он предвидел создание огромной империи Великобритании в Америке и, не случайно, предвидел видную роль в ней для себя. Его особенно интересовал стратегический (и спекулятивный) потенциал долины Огайо, где, по его мнению, короне следовало создать две новые колонии в качестве оплота против французского господства во внутренних районах страны. По этим причинам Франклин добился места в делегации Пенсильвании и, оказавшись в Олбани, неустанно продвигал свой план колониального союза как среди других делегатов, так и среди Томаса Поуналла, которому энергичный филадельфиец и его взгляды пришлись по душе[94].

Из всех присутствовавших на конгрессе делегатов, пожалуй, наименее корыстным был ведущий уполномоченный от Массачусетса Томас Хатчинсон. Хатчинсон был, в своем роде, не менее примечателен, чем Франклин: одаренный историк, Хатчинсон был также богат, талантлив и настолько явно предназначен для продвижения в управлении империей, насколько это возможно для любого американского провинциала. В политике он был лишь немногим менее развит, чем в торговле — ремесле, на котором он сколотил небольшое состояние еще до окончания Гарварда в шестнадцать лет. Он впервые был избран одним из представителей Бостона в общем суде в 1737 году, когда ему было всего двадцать шесть лет; организовал финансирование экспедиции в Луисбург в 1745 году; организовал переход своей провинции от обесценившейся фиатной валюты к твердым деньгам в 1749 году; и стал самым надежным дипломатом Массачусетса на межколониальных встречах, таких как конгресс в Олбани. Эти качества отчасти объясняли его присутствие, но больше всего в Олбани Хатчинсона привели его близкие отношения в качестве советника с губернатором его провинции Уильямом Ширли. Ширли, самый успешный королевский губернатор в Америке, глубоко верил в более тесное подчинение колоний Лондону и с этой целью поддерживал идею колониального союза. Более того, он, как и Франклин, был неравнодушен к перспективе самому сыграть ведущую роль в таком союзе. Таким образом, Хатчинсон тесно сотрудничал с Франклином при создании плана Олбани, но не столько для продвижения своих собственных сиюминутных интересов, сколько для продвижения интересов своего губернатора и своей провинции. Хатчинсон также знал, что колония Бэй приняла на себя основную тяжесть боевых действий и расходов во время войны короля Георга, и он хотел, чтобы обязательства любого будущего конфликта были более справедливо распределены между провинциями.

Уильям Джонсон (1715-74). Изображенный здесь таким, каким он выглядел бы в 1754 году, Джонсон уже был на пути к тому, чтобы превратить отличные английские политические связи и влиятельные позиции на нью-йоркской границе (торговец из долины Мохок, полковник ополчения, армейский подрядчик, крупный земельный спекулянт и дипломат, представляющий интересы Нью-Йорка перед шестью нациями) в одно из крупнейших состояний в колониальной Америке. С 1755 года и до конца жизни он представлял интересы Великобритании в качестве суперинтенданта по делам северных индейцев — самого влиятельного человека в дипломатии североамериканских индейцев. Предоставлено Институтом истории и искусства Олбани.

Бенджамин Франклин (1706-90). Эта гравюра с изображением Франклина в возрасте около пятидесяти лет — пожалуй, лучшее из имеющихся у нас изображений того человека, каким он выглядел во время конгресса в Олбани: зрелым, уверенным в себе и энергичным. Здесь он предстает в своем публичном образе знаменитого экспериментатора в области электричества, получившего звание члена Королевского общества в 1756 году и доктора права в университете Сент-Эндрюс в 1759 году. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Из всех главных действующих лиц конгресса только Хатчинсон не предпринял никаких усилий, чтобы завязать отношения с Томасом Пауналлом. Его безразличие к связям Паунла объясняется темпераментными факторами: Хатчинсон ненавидел играть в придворного и был очень холоден в личных отношениях. Хотя они с Паунлом уважали способности друг друга, они просто никогда друг другу не нравились. В основном, однако, именно острое чувство политики Хатчинсона держало его на расстоянии вытянутой руки. Хатчинсон прекрасно понимал, что его покровитель губернатор Ширли и друг Пауналла лейтенант-губернатор де Лэнси были связаны с враждующими группировками в британском правительстве: Ширли был обязан своей работой герцогу Ньюкаслу, а де Лэнси был политически зависим от герцога Бедфорда. Он также знал, как и большинство людей в Олбани, что Ширли и де Лэнси прониклись глубокой взаимной антипатией во время предыдущей войны[95].

Томас Хатчинсон (1711-80). Изображенный здесь на американской копии портрета, написанного в Англии в 1741 году, Хатчинсон появился на конгрессе в Олбани постаревшим и опечаленным человеком, который уже около года был вдовцом. Однако он по-прежнему был одним из самых успешных купцов Бостона и правой рукой губернатора Уильяма Ширли в Массачусетском совете: незаменимый член делегации Массачусетса и самый способный представитель своей провинции в межколониальных отношениях. Любезно предоставлено Массачусетским историческим обществом, Бостон.

Как следует из всего вышесказанного, работа конгресса не была простой. Колеса в Олбани крутились за колесами: колонии, деловые круги, политические группировки и отдельные люди стремились получить то или иное преимущество в торговле, земле, влиянии или власти. На одном уровне такая деятельность была настолько обыденной, что ее можно было бы счесть фоновым шумом колониальной политики. Но столкновение Британии и Франции в Америке и кризисы, которые произойдут после окончания войны, во многом будут определяться враждой и амбициями Де Ланси, Джонсона, Франклина, Хатчинсона, Ширли и других подобных им людей. В обычной ситуации все эти люди были бы слишком малы и слишком далеки от центра власти, чтобы принимать участие в определении политики и грандиозной стратегии; но теперь их положение на периферии империи, втянутой в большую войну, придавало их действиям необычайную весомость и значимость. Принятие конгрессом беспрецедентного по своему потенциалу плана союза для налаживания колониального сотрудничества позволяет предположить, что при всей своей рефлексивной корысти делегаты могли ощущать уникальность своего положения или, по крайней мере, понимать, насколько возрос риск войны. Однако независимо от того, что они думали или видели, прием, который ожидал этот план в колониальных ассамблеях, должен был устранить любые сомнения в способности американцев к общему делу, будь то ради империи, взаимной обороны или любой другой цели.

Большинство законодательных органов, на рассмотрение которых был представлен этот план, отвергли его практически без обсуждения. В Пенсильвании и Виргинии, двух колониях, наиболее подверженных риску в случае войны и, следовательно, наиболее выигрывающих от предлагаемой конфедерации, ничего не произошло. Пенсильванская ассамблея, в которой преобладали квакеры, была не заинтересована в союзе, главной целью которого была военная оборона; друзья в законодательном органе позаботились о том, чтобы назначить дебаты по плану, когда Франклин не сможет присутствовать, и в итоге похоронили его.

Палата бургов Виргинии даже не рассматривала этот план. Особенностью, которая обрекла его на гибель в Старом Доминионе, было положение об ограничении претензий на западные земли провинций с грантами от моря до моря; губернатор Динвидди, который как никто другой был заинтересован в защите прав Виргинии на западные земли, не потрудился вынести его на обсуждение бюргеров. Законодательные собрания Северной и Южной Каролины, Мэриленда, Нью-Джерси и Нью-Йорка отнеслись к плану с недоверием, а Коннектикут категорически отверг его как противоречащий как его привилегиям как колонии, имеющей устав, так и его способности воспользоваться недавно приобретенными притязаниями Компании Саскуэханны на долину Вайоминга. Законодательное собрание Род-Айленда было настроено враждебно по отношению к плану, но с типичной неорганизованностью не предприняло окончательного шага — голосования по его отклонению. Нью-Гэмпшир проигнорировал его; Делавэр и Джорджия, вероятно, никогда о нем не слышали.

Только в Массачусетсе, где Уильям Ширли призвал к серьезному рассмотрению вопроса и где еще сильны были воспоминания о почти одиночном выступлении провинции в предыдущей войне, идея объединения получила большую поддержку. Однако даже там Палата представителей отвергла план Олбани как меру, слишком разрушающую местную автономию. Вместо него законодательный комитет предложил более слабую конфедерацию, срок действия которой ограничивался бы шестью годами. Однако на городском собрании в Бостоне возникла столь яростная оппозиция этому ослабленному плану, что законодательный орган отказался даже рассматривать его на официальной сессии. Таким образом, к началу 1755 года не только план Олбани, но и сама идея союза была мертвой буквой везде — даже в колонии, наиболее расположенной к межколониальному сотрудничеству и имперским замыслам. Франклин, потеряв надежду на то, что колонии когда-нибудь объединятся добровольно, написал английскому корреспонденту, что конфедерация никогда не возникнет, если только парламент не навяжет ее, а он надеялся, что так и будет[96].

Даже если бы План Союза получил более теплый прием в провинциальных законодательных органах, в Англии он, конечно, был бы обречен, поскольку к моменту его появления Ньюкасл уже принял решение о назначении главнокомандующего как наиболее прямого средства обеспечения единства колоний в вопросах обороны. С точки зрения империи, единственным значимым результатом обсуждений на конгрессе в Олбани стало то, что доклады Поуналла Галифаксу послужили толчком к созданию двух новых должностей — индейских суперинтендантов для северных и южных колоний — в качестве компонента более масштабного плана по унификации и рационализации военных операций в Северной Америке. Так, когда генерал Брэддок получил свои инструкции в качестве главнокомандующего, они включали приказ о назначении полковника Уильяма Джонсона прямым представителем короны в отношениях с ирокезами и другими северными индейцами — должность, которая давала исключительное право вести переговоры о военных союзах и, если на то пошло, о земельных уступках — везде к северу от Виргинии.

Как обычно, колонии показали себя неспособными к совместным действиям по собственной инициативе и не желающими делать какие-либо шаги к сотрудничеству без указаний из Лондона. Какое бы объединение они ни знали и какой бы слаженностью ни обладали их усилия по обороне, они должны были находиться в руках блефующего генерал-майора, чей корабль вошел в Хэмптон-Роудс, штат Виргиния, 19 февраля 1755 года.

ГЛАВА 8

Генерал Брэддок принимает командование

1755 г.

ДВА ПОЛКА Эдуарда Брэддока, 44-й и 48-й пешие, прибудут только 10 марта, через три недели после его высадки в Виргинии, но Брэддок был не из тех, кто любит ждать. К 23 февраля он уже находился в Уильямсбурге и обсуждал с губернатором Динвидди предстоящую кампанию. Брэддок был выбран герцогом Камберлендским для принятия верховного командования в Северной Америке не потому, что он был способным тактиком или даже особенно опытным руководителем на поле боя, а потому, что он был известным администратором и дисциплинированным человеком, который также был политически надежным. По мере того как Динвидди вводил его в курс событий в Виргинии и соседних колониях, Брэддок начал демонстрировать те качества, которые так ценил в нем Камберленд, в грубой, властной манере, которая понравилась бы немногим колонистам. Квакеры в Ассамблее Пенсильвании отказались выделить деньги на поддержку операций армии, не так ли? Брэддок направил письмо губернатору Роберту Хантеру Моррису, в котором выразил сожаление по поводу «столь пассивного и неподобающего поведения вашей ассамблеи» и пригрозил направить свои войска в провинцию, если пенсильванцы не окажут ему требуемую поддержку без промедления. Купцы Олбани, Бостона, Нью-Йорка и Филадельфии все еще торговали с французами в Монреале и Луисбурге, не так ли? Он отправил депеши с приказом губернаторам Нью-Йорка, Массачусетса и Пенсильвании присутствовать на конференции, которую он созовет с губернаторами Виргинии и Мэриленда в Аннаполисе в начале апреля: тогда он проинструктирует их, как правильно вести войну. И так продолжалось весь март, пока Брэддок отдавал приказы и распоряжения по размещению, снабжению, призыву и десяткам других организационных вопросов, придавая направление и энергию военным действиям, подобных которым еще не было в Северной Америке[97].

Когда Брэддок наконец собрал конференцию с колониальными губернаторами, это произошло не в Аннаполисе, а в Александрии, Виргиния, и в середине апреля, а не в начале, но его энергия была столь же неугасимой, как и его представление о том, как вести войну, было неосведомленным. Брэддок так и не понял, что фактически вице-королевские полномочия, предоставленные ему комиссией и инструкциями, дают ему большой формальный авторитет, но мало реального влияния; он так и не осознал, насколько необходимо убеждать, а не командовать, чтобы сформировать колониальную военную коалицию. В Александрии он обращался с губернаторами так, словно они были его батальонными командирами, а не людьми, которые должны были уговаривать упрямых, подозрительных, настроенных на местный лад собраний поддержать общее дело. Не обращаясь к ним за советом, он просто зачитал свое поручение, а затем изложил столько плана кампаний на год, сколько, по его мнению, им было необходимо знать. Прежде всего, сообщил он им, речь шла о деньгах: колонии должны были внести свой вклад в общий фонд, из которого оплачивались военные операции, и каждый губернатор должен был отвечать за выполнение обязательств своей провинции.

Что касается самих военных операций, то Брэддок сообщил, что адмирал Эдвард Боскауэн отправляется с флотом в залив Святого Лаврентия с приказом не допустить подкреплений в Канаду и тем самым ограничить возможности французов противостоять сухопутным кампаниям, которые будут проводиться под его руководством. Два полка Брэддока, 44-й и 48-й, уже находились на пути к Уиллс-Крик, откуда они должны были как можно скорее отправиться в экспедицию против форта Дюкейн. 50-й и 51-й полки, выведенные из строя в конце войны короля Георга и недавно возрожденные, должны были под командованием Уильяма Ширли отправиться из Олбани для захвата французского форта Ниагара в верховьях озера Онтарио. После изгнания французов из фортов Огайо войска Брэддока должны были двинуться на север вдоль Аллегени, смяв оставшиеся западные форты; затем осенью они с Ширли должны были объединить силы у Ниагары. Брэддок удивил Ширли новостью о том, что его назначили генерал-майором и вторым главнокомандующим всех британских войск в Америке — должность, для которой у губернатора было более чем достаточно таланта, но не было никакой подготовки. Уильям Джонсон, вызванный на конференцию из своего дома и торгового поста в долине реки Мохок, был не менее удивлен, получив не одну, а две комиссии. Брэддок сообщил ему, что он назначен одновременно суперинтендантом ирокезов и других северных индейцев и командиром экспедиции, состоящей из воинов-мохауков и провинциальных солдат из Новой Англии и Нью-Йорка, которая должна будет отправиться к озеру Шамплейн и захватить форт Сент-Фридрих в Краун-Пойнте. Наконец, Брэддок подтвердил, что четвертая экспедиция, которую он уже приказал снарядить в Бостоне, уничтожит два французских форта на перешейке Чигнекто в Новой Шотландии[98].

Это был безумно амбициозный план, одобренный людьми, изучавшими карты в Лондоне и не подозревавшими, что их незнание американской географии, политики и военного потенциала обрекало его на провал. На самом деле это был не один план, а два, каждый из которых противоречил другому. Предусмотренные в нем экспедиции против Краун-Пойнта и фортов Новой Шотландии были просто взяты из плана, придуманного Ширли предыдущей осенью. Он задумывал их как совместные межколониальные кампании, которые, подобно Луисбургу в 1745 году, принесут и военную победу, и богатый урожай политического покровительства. Когда он предлагал эти авантюры министрам, он не знал, какие планы они строят в отношении Брэддока; когда министры одобрили его планы в декабре, они еще не до конца осознали последствия того, что они затеяли.

Учитывая, что в экспедициях в Краун-Пойнт и Новую Шотландию в основном будут использоваться провинциальные солдаты — войска, оплачиваемые их собственными колониями, которые набираются для участия в конкретных кампаниях и сроком службы не более одного года, — министры, очевидно, понимали планы Ширли как дополнение к экспедициям, в которых для захвата фортов Дюкейн и Ниагара будут задействованы регулярные полки. Но две провинциальные экспедиции потребуют большого количества людей и материальных средств, что значительно усложнит набор колонистов для пополнения рядов как недоукомплектованных 44-го и 48-го, так и восстановленных 50-го и 51-го полков; количество одновременных кампаний приведет к тому, что провинции не смогут обеспечить их всем необходимым. Было неизбежно, что вербовщики, квартирмейстеры и комиссары различных армий будут конкурировать за людей, оружие, кров, одежду и припасы; поэтому расходы будут расти, подготовка будет замедляться, а перспективы успеха любой экспедиции будут пропорционально уменьшаться[99].

Кроме того, люди, изучавшие карты в Лондоне, видели реки, озера и дороги как открытые коридоры для продвижения экспедиций. Согласно их планам, Брэддок должен был следовать по дороге Вашингтона к Форксу, затем подняться по Аллегени до Френч-Крика и озера Эри, чтобы встретиться с Ширли у Ниагары. Ширли мог бы проделать путь от Олбани до озера Онтарио по рекам Мохок и Онондага, а затем на веслах добраться до Ниагары. За исключением пары коротких переходов, провинциалы и индейцы Джонсона должны были пройти по Гудзону, Вуд-Крику, Лак-Сент-Сакремент (озеро Джордж) и озеру Шамплейн весь путь от Олбани до Краун-Пойнта. Но ни одна карта в Лондоне не показывала, что дорога Вашингтона — это жалкая колея через густой лес, каждую милю которой придется расширять и грейдировать, чтобы пропустить повозки с припасами и артиллерийские кареты Брэддока; или что на ее маршруте мало корма для лошадей и скота, на которых будут полагаться его войска в качестве транспорта и продовольствия. Никто в чистом, хорошо освещенном офисе в Уайтхолле не мог представить себе, насколько реки могут быть запружены паводками или подвержены большим сезонным колебаниям течения, или как очевидно короткие переходы могут превратиться в убийственно трудные участки пересеченной и болотистой местности. Никто из планировщиков не предвидел трудностей с наймом или строительством тысяч лодок и повозок, которые потребуются для перевозки людей и припасов; они также не предполагали, что военная неопытность таких командиров, как Ширли и Джонсон, окажется препятствием. Наконец, никто не думал о том, что будет трудно убедить индейцев провести войска через леса, которые так мало знали английские колонисты. Если такие вещи и беспокоили штабных офицеров в Уайтхолле, то они держали свои переживания при себе, поскольку планировали кампании так, словно их проводили в Гайд-парке.

Брэддок совершает поход к Огайо, 1755 год. Эта подробная карта кампании была частью набора из шести планов и карт, опубликованных в 1768 году вместе с памфлетом капитана Роберта Орме, одного из помощников генерала Эдварда Брэддока. На ней показан маршрут похода из форта Камберленд на северном рукаве Потомака, через Аллегенский водораздел в водосборный бассейн Йогиогени («Йоксиогени»), долину Мононгахела — и катастрофу. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Брэддок явно не понимал, что планы, которые он излагал в Александрии, невозможно осуществить. Ширли, Джонсон и губернаторы говорили и пытались сказать ему об этом — без особой цели. Когда губернаторы единодушно заявили, что «фонд общей обороны никогда не будет создан в колониях без помощи парламента», Брэддок отмахнулся от них. Они просто должны были это сделать, и очень скоро; он будет использовать свободные средства до тех пор, пока провинции не раскошелятся. Когда Ширли и Джонсон предложили отложить экспедицию Брэддока до захвата Ниагары — стратегического узла на линии снабжения форта Дюкейн и всех его опорных пунктов, — Брэддок отказался рассматривать этот вариант. Он признал, что их аргументы имеют силу, но считал себя обязанным действовать в соответствии с инструкциями, полученными из рук Камберленда. Он также не стал менять свой маршрут к Огайо, несмотря на то, что путь через Пенсильванию был бы на сто миль короче, чем путь через Виргинию. Инструкции предписывали ему двигаться «вверх по реке Потомач, до ручья Уилла», что он и сделал. Брэддок отнюдь не был глупым человеком, но и не отличался особой гибкостью, а главное — был предан. Он высоко поднялся на службе у своего короля не благодаря своим творческим способностям, а благодаря умению выполнять приказы. Ничто из того, что он услышал в Александрии, не склоняло его к отказу от привычки повиноваться на протяжении всей жизни[100].

Но ничто из того, что другие участники конференции услышали в Александрии, не заставило их отказаться от своих прежних убеждений и поведения, не говоря уже о старых союзах и привязанностях. Ширли и губернатор Пенсильвании Моррис вместе покинули Александрию и отправились в Нью-Йорк, чтобы начать подготовку к походу Ширли на Ниагару, заключив контракт на снабжение экспедиции. Их договоренности были вполне логичны. У Морриса были прекрасные деловые контакты в Филадельфии, столице провизии Северной Америки; у Ширли были столь же хорошие отношения с бостонскими купцами, такими как Томас Хатчинсон; у обоих были связи с влиятельными английскими торговыми домами. Теперь, в Нью-Йорке, они объединили усилия с фирмой, возглавляемой племянником Морриса, Льюисом Моррисом III, и Питером Ван Бергом Ливингстоном. Налаженные таким образом связи дали губернатору (а теперь и генералу) Ширли возможность заключать контракты на поставку необходимых ему товаров на всех основных рынках Северной Америки, а также в Лондоне. Что еще более важно, способность Ширли заключать контракты на поставку давала ему патронаж для укрепления политических союзников во всех трех основных северных провинциях.

Это было великолепное соглашение, которое не могло не разозлить лейтенант-губернатора Нью-Йорка Джеймса де Ланси — ведь как ни плохо было то, что фирма семьи де Ланси лишалась выгодных контрактов, которые могла принести Ниагарская экспедиция, но еще хуже было то, что все контракты, которые должны были быть заключены в Нью-Йорке, пошли бы на пользу смертельным врагам де Ланси, фракции Ливингстона-Морриса. Ширли, как правило, использовал военную экспедицию, чтобы создать коммерческие преимущества для своих друзей и покровительство для себя, одновременно нанося удар по политическому сопернику. На данный момент де Ланси и его родственник Уильям Джонсон были бессильны что-либо ответить. Однако оба они были людьми, знающими, как затаить обиду, и сделают все возможное, чтобы показать Уильяму Ширли, что он был слишком умен наполовину[101].

У Джонсона, в свою очередь, были неотложные дела в долине Мохок, и после беседы с лейтенант-губернатором де Ланси он поспешил вернуться в свое поместье, Маунт Джонсон. Оттуда он руководил подготовкой к экспедиции в Краун-Пойнт и начал переговоры с ирокезами, от сотрудничества с которыми многое зависело в летних кампаниях. Как обычно, прибытие представителей Онондаги сопровождалось большими задержками; только 21 июня Джонсон разжег огонь для большой конференции, на которой присутствовало более тысячи ирокезских вождей, воинов и иждивенцев. Суперинтендант преследовал три цели. Во-первых, он надеялся получить от Онондаги согласие послать воинов на помощь Брэддоку в его экспедиции против форта Дюкейн. Во-вторых, ему нужно было заручиться поддержкой могавков для своей собственной экспедиции против форта Сент-Фридрих. И наконец, он намеревался сделать все возможное, чтобы экспедиция Ширли против Ниагары не получила никакой ирокезской помощи.

Благодаря блестящей дипломатии Джонсон добился на конференции всех своих целей. Ирокезы, со своей стороны, хотели получить от нового суперинтенданта две уступки — отказ Лондона от мошеннической земельной уступки, которую Лидиус и Вудбридж выторговали для Компании Саскуэханны на конгрессе в Олбани, и уменьшение размера гранта, который Конрад Вайзер одновременно получил от вождя Хендрика. Джонсон с готовностью согласился, и 4 июля конференция завершилась. Как обычно в дипломатических встречах между ирокезами и англичанами, было больше сказано, чем сделано. Ирокезы пообещали отправиться на помощь Брэддоку и приняли оружие и подарки, которые позволили бы им это сделать, если бы позднее время года и большое расстояние, которое нужно было преодолеть, не помешали их воинам отправиться в путь. У самого Джонсона, благодаря его давним личным связям с ирокезами, дела обстояли лучше: двести воинов должны были сопровождать его провинциальную армию против Краун-Пойнта[102].

После окончания конференции Брэддок ненадолго задержался в Александрии, чтобы уладить несколько организационных вопросов, а затем поскакал догонять свою армию. Он нашел ее 22 апреля возле города Фридрих, штат Мэриленд, посреди «прекрасной деревни, где много кукурузы и молока», в основном «населенной немцами». Там же он встретил двух амбициозных колонистов, Джорджа Вашингтона и Бенджамина Франклина. Вашингтон отказался от возможности служить командиром виргинских провинциалов, чтобы присоединиться к экспедиции Брэддока в качестве «волонтера» — джентльмена, служащего без жалованья в качестве младшего офицера в надежде либо получить назначение на службу, либо заручиться покровительством командира. Поскольку Вашингтон прибыл с одобрения Динвидди и потому что он знал страну Огайо лучше, чем любой другой джентльмен в Виргинии, Брэддок пригласил его присоединиться к своей официальной семье и служить в качестве помощника де Кампа[103].

Бенджамин Франклин был совсем другим. Он якобы приехал в Фридрих-Таун в качестве заместителя генерального почтмейстера колоний, чтобы наладить эффективный обмен депешами между армией и прибрежными городами. На самом деле, истинная цель его поездки заключалась в том, что Ассамблея Пенсильвании, обеспокоенная тем, что Брэддок «затаил против них жестокие предрассудки», выбрала его как человека, способного сгладить отношения между их провинцией и генералом. К счастью, заместитель генерал-квартирмейстера Брэддока, сэр Джон Сент-Клер, безуспешно пытался нанять повозки и лошадей в сельской местности Виргинии и Мэриленда. Франклин воспользовался возможностью задобрить себя и свою провинцию, предложив закупить 150 повозок с упряжками из южной Пенсильвании.

Брэддок, чья экспедиция не могла двигаться без тягловых животных, упряжек и повозок, с облегчением встретил хотя бы одного сговорчивого американца и передал филадельфийцу несколько сотен фунтов. Франклин быстро написал две широкие полосы и обратился к своим знакомым по всей Пенсильванской глубинке с призывом собрать собрание и прочитать объявления. В одном из них были указаны щедрые условия оплаты за животных, повозки и службу в качестве упряжки; в другом объявлялось, что «сэр Джон Сент-Клер, гусар, с отрядом солдат немедленно войдет в провинцию», чтобы захватить всех лошадей и повозки, необходимые армии, если они не будут немедленно подписаны. Последняя фраза не была даже полуправдой, но она сотворила евангельское чудо: в течение трех недель 150 повозок и упряжек, а также, возможно, 500 вьючных лошадей прибыли в лагерь Брэддока на Уиллс-Крик. В то же время из Филадельфии прибыл обоз из 20 вьючных лошадей, каждая из которых пошатывалась под грузом, включавшим полдюжины вяленых языков, два копченых окорока, два галлона ямайского рома, две дюжины бутылок хорошей мадеры, сахар, масло, рис, изюм, чай, кофе и другие товары. Это были подарки младшим офицерам 44-го и 48-го полков, переданные по предложению Франклина благодарной Пенсильванской ассамблеей. Брэддок продолжал сомневаться в американских законодательных органах в целом. Бенджамин Франклин, однако, выкинул из головы все сомнения по поводу пенсильванских[104].

ГЛАВА 9

Катастрофа на Мононгахеле

1755 г.

КОМАНДЫ И ОБОЗЫ, сходившиеся в мае к Уиллс-Крик и форту Камберленд — новому комплексу фортов и казарм, возвышавшемуся на мэрилендском берегу Потомака напротив старого склада компании Огайо, — дали Брэддоку все необходимое для начала его экспедиции против форта Дюкейн. В течение трех недель после прибытия Брэддока в форте кипела активная жизнь. Роты провинциальных войск из Виргинии, Мэриленда и Северной Каролины маршировали, чтобы присоединиться к войскам, прибывали артиллерия и магазины, новобранцы тренировались, а Брэддок уделял внимание каждой детали подготовки, вплоть до приказа о медицинских осмотрах лагерных женщин (шестьдесят на полк), «чтобы увидеть, кто чист и пригоден» для сопровождения экспедиции. На самом деле единственной деталью, которой Брэддок пренебрег в течение этих недель подготовки, была та, которая имела наибольшее значение: дела индейцев[105].

Вскоре после своего назначения на пост суперинтенданта Уильям Джонсон назначил Джорджа Крогана своим заместителем и приказал ему оказать Брэддоку посильную помощь. В соответствии с этим Кроган организовал сорок или пятьдесят беженцев-минго, оставшихся от группы Танагриссона, которые жили неподалеку от его торгового поста в Аугвике, и привел их на Уиллс-Крик. Он также отправил гонца в страну Огайо с поясами вампума, чтобы пригласить делаваров, шони и минго на встречу с главнокомандующим в форте Камберленд. В итоге явились шесть вождей: Скаруади, онейда, сменивший Танагриссона на посту полукороля, и Шингас, главный военный вождь делаваров Огайо. Это была очень весомая делегация, но Брэддок не смог осознать ее важность. За несколько дней ему удалось окончательно отторгнуть их от себя, а также большую часть минго, которых Кроган привел из Аугвика.

Брэддок понимал индейцев только как экзотов, да и то доставляющих хлопоты. Его пренебрежительное замечание Франклину — «невозможно, чтобы [дикари] произвели какое-либо впечатление [на дисциплинированные войска]» — ясно показало, что он не боялся индейцев как врагов; его действия теперь продемонстрировали, как мало он ценил их как союзников. Во-первых, посчитав, что женщины, которые сопровождали миноносцев Крогана, будут оказывать разрушительное влияние на его войска, Брэддок приказал им вернуться в Аугвик. Когда они уходили, большинство их мужей, сыновей и братьев уходили вместе с ними и больше никогда не возвращались. Однако в отношениях с вождями Огайо Брэддок допустил еще более серьезную ошибку. Несмотря на отсутствие энтузиазма по отношению к англичанам, индейцы Огайо все еще не решались заключить полный и окончательный союз с французами. На самом деле они хотели бы только одного — чтобы французы покинули долину. Если бы британцы были готовы сотрудничать в их удалении, индейцы Огайо приветствовали бы их помощь и торговлю — при условии, что британцы воздержались бы от попыток установить прямой контроль над регионом. Шингас продемонстрировал свою готовность помочь англичанам самым непосредственным образом, представив Брэддоку подробный план форта Дюкейн. Капитан Роберт Стобо, находившийся там в заложниках с июля предыдущего года, нарисовал схему в тайне; Шингас сам, рискуя жизнью, тайно вывез ее из форта.

Брэддок либо не понял, что означал этот жест доброй воли, либо ему было все равно. Когда перед ним предстал вождь племени делаваров и задал единственный вопрос, имевший значение для индейцев Огайо, — «что он намерен делать с землей, если сможет прогнать французов и их индейцев», — Брэддок собрал все свои немалые запасы высокомерия и ответил, что «англичане должны населять и наследовать эту землю[. На что Шингас спросил генерала Брэддока, нельзя ли разрешить индейцам, которые были друзьями англичан, жить и торговать среди англичан и иметь охотничьи угодья, достаточные для обеспечения себя и семей, поскольку им некуда было бежать, кроме как в руки французов и их индейцев, которые были их врагами (то есть врагами Шингаса). На что генерал Брэддок заявил, что ни один дикарь не должен наследовать землю».

На следующий день, надеясь, что их мнение изменится, вожди снова обратились к Брэддоку и попросили его пересмотреть свое решение. «Генерал Брэддок дал тот же ответ, что и раньше, на что Шингас и другие вожди ответили, что если бы у них не было свободы жить на этой земле, они не стали бы за нее сражаться, на что генерал Брэддок ответил, что не нуждается в их помощи и не сомневается, что прогонит французов и их индейцев». На этом конференция закончилась. Шингас и другие вожди Огайо вернулись в долину с новостями, которые так «сильно разгневали» тамошние племена, что «часть из них, услышав это, сразу же ушла и присоединилась к французам». Почти никто из индейцев не остался с Брэддоком. Когда 29 мая первые части его армии выступили из форта Камберленд, их численность превышала 2200 человек, но в их состав входили только полукороль Скаруади и еще 7 воинов племени минго[106].

Генерал, разумеется, не знал, что Джонсон даже не начал договариваться с ирокезами о поддержке и все еще ожидал получить подкрепление в виде примерно четырехсот воинов чероки и катавба, которых обещал достать губернатор Динвидди. Почему Динвидди решил, что сможет их достать, остается загадкой, ведь он прекрасно знал, что катавбы и чероки были заядлыми врагами ирокезов, которых Джонсон должен был завербовать. Брэддок, в своей прямолинейной, самоуверенной манере, был слишком наивен, чтобы понять напряженность отношений между индейцами и белыми в Северной Америке, не говоря уже о характере отношений между различными индейскими народами. Его наивность дорого ему обойдется. Но когда его армия вышла из форта Камберленд — «рыцарь [сэр Джон Сент-Клер] ругался в фургоне, генерал ругался и издевался в центре, а их шлюхи шли сзади», — Брэддок не сомневался, что подготовился к этой экспедиции настолько полно, насколько это вообще возможно[107].

Больше всего он не мог контролировать гористую и лесистую местность, по которой его армии предстояло пройти, прокладывая по пути дорогу, чтобы пропустить колонну с багажом и артиллерию. Только человек, в высшей степени уверенный в своих силах и выносливости своих людей, мог мечтать о том, чтобы попытаться протащить осадные орудия, включая чудовищно тяжелые восьмидюймовые гаубицы и двенадцатифунтовые пушки, через «сто десять миль [от]… необитаемой Дикой местности[,] через крутые скалистые горы и почти непроходимые болота», но Брэддок никогда не сомневался, что сможет это сделать. Местность, конечно, требовала своего: в конце первой недели, находясь всего в тридцати пяти милях от форта Камберленд, Брэддок решил разделить свою армию на «летучую колонну» из отборных людей, которая должна была продвигаться вперед как можно быстрее, и колонну поддержки, которая должна была следовать с основной частью багажа, улучшая дорогу по мере продвижения. После этого передовой отряд продвигался сравнительно быстро — не менее трех, а иногда и до восьми миль в день, — в то время как вторая дивизия, тащившая на себе большую часть продовольствия, боеприпасов и около половины артиллерии, все больше и больше отставала. Люди болели дизентерией, повозки раскачивались до хвороста, лошади падали замертво с ужасающей скоростью: в конце концов две дивизии разделяло шестьдесят миль. И все же Брэддок продолжал наступать, ободренный отсутствием сопротивления, с которым столкнулась летучая колонна, и легкостью, с которой его люди разогнали тех немногих индейцев, которые появились, чтобы разведать его силы[108].

К утру 9 июля войска Брэддока продвинулись на расстояние до десяти миль от форта Дюкейн. Когда армия перешла вброд реку Мононгахела у развалин торгового поста Джона Фрейзера, войска испытывали недостаток продовольствия, но были полны боевого духа. Они ожидали, что на следующий день им удастся захватить форт или даже услышать грохот взорванных и покинутых французами сооружений. К этому времени марш шел уже в привычном порядке: 7 проводников-минго и Джордж Кроган шли впереди передового отряда из 300 легких пехотинцев и гренадеров под командованием энергичного молодого подполковника по имени Томас Гейдж. Следом шла нью-йоркская независимая рота под командованием капитана Горацио Гейтса, охранявшая 250 или около того пионеров, которые расширяли дорогу под руководством сэра Джона Сент-Клера и двух инженеров. Полдюжины повозок с инструментами и припасами сопровождали отряд усталости. За ними в сотне ярдов следовала основная часть, в которой было больше стражников, больше топоров и рабочих, Брэддок и его штаб (включая Вашингтона, «очень слабого и низкого» от дизентерии и страдавшего от геморроя так сильно, что он мог сидеть на лошади, только привязав подушки к седлу), и 500 пехотинцев в параллельных колоннах, которые фланкировали длинную линию повозок, артиллерийских орудий, лагерных женщин и скота. В конце шел тыловой караул из 100 или около того человек, в основном виргинских провинциалов под командованием капитана Адама Стивена, ветерана форта Несессити. По обе стороны от этой многомильной колонны через лес шли небольшие отряды фланкировщиков, бдительно следящих за вражескими разведчиками. Тремя днями ранее фланговые отряды отразили набег индейцев, и теперь они были особенно бдительны. Все знали, что форт Дюкейн находится прямо впереди, и войска шли с большой осторожностью, обходя места вероятных засад[109].

Контрекур, противоположный Брэддоку в форте Дюкейн, с нарастающим беспокойством следил за сообщениями своих разведчиков о приближении армии. Форт Дюкейн был уже достроен и исправен, но слишком мал, чтобы вместить более 200 человек из 1600 французских регулярных войск, канадских ополченцев и индейских воинов, находившихся в настоящее время под его командованием. Кроме того, Контрекур был достаточно опытен, чтобы понять, что его индейцы будут сражаться не для защиты территории, а только для уничтожения врагов или захвата пленных и трофеев. Он знал, что они разбегутся, если англичане успешно захватят форт Дюкейн. Лучшей надеждой было сорвать продвижение англичан, поэтому утром 9 июля он отдал капитану Даниэлю Льенару де Божье командование половиной людей в форте — 36 офицеров, 72 колониальных регулярных войска (troupes de la marine), 146 канадских ополченцев и 637 индейцев — и приказал сделать вылазку против колонны Брэддока. Среди индейцев было несколько минго и делаваров и несколько больший контингент шауни, но в основном это были французские союзники с севера и запада — оттавы, миссиссауги, уайандоты, потаватоми, привлеченные перспективой пленников и добычи. Среди предводителей дальних индейцев был Шарль Лангладе, тот самый крепкий и опытный офицер, который в 1752 году разрушил Пикавиллани. Отряд, хорошо вооруженный, но в остальном не обремененный припасами и снаряжением, отправился из форта около девяти утра, намереваясь устроить засаду на колонну Брэддока[110].

Передовой отряд Брэддока. Еще один план из набора Орме, этот план показывает расположение войск и пионеров во главе колонны, более или менее так, как они были бы расположены на сайте утром 9 июля 1755 года. Передовой отряд Брэддока не был колонной, вслепую бредущей через лес, а обеспечивал свои фланги эквивалентом роты как слева, так и справа. Основная часть, включающая Брэддока и его штаб, багажный поезд, большую часть артиллерии и пятьсот солдат, следовала за передовым отрядом в сотне или около того ярдов сзади. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Было около часа дня, когда Скаруади и Кроган заметили французов и индейцев в открытом лесу, не более чем в двухстах ярдах перед собой. Французская сторона, удивленная, остановилась, чтобы собраться. Люди Гейджа поспешили вперед и дали три быстрых залпа; несмотря на большое расстояние, один из шаров убил капитана Божье, когда он стоял перед своими людьми, размахивая шляпой, чтобы направить их. Внезапная потеря командира привела регулярные войска и ополченцев в замешательство, но индейцам не нужно было указывать, что им делать. Ворвавшись в лес по обоим флангам британских войск, они заняли позиции везде, где находили укрытие: за деревьями, в дефиле, на холме справа от колонны. Затем они начали поливать огнем британское передовое охранение, которое ответило несколькими неэффективными залпами и начало отступать[111].

По словам Сент-Клера, на протяжении большей части марша леса были настолько густыми и захламленными, что «можно было пройти двадцать миль, не видя перед собой и десяти ярдов». Однако после переправы через Мононгахелу лес расступился и стал настолько чистым от зарослей, «что по любой его части можно было проехать на карете». Открытость леса означала, что колонна Брэддока вошла в охотничьи угодья индейцев, где подлесок ежегодно выжигался, чтобы улучшить кормовые качества растительности, уменьшить укрытие для диких животных и обеспечить беспрепятственное передвижение охотников. Условия, обычно благоприятствовавшие индейским охотникам, теперь благоприятствовали индейским стрелкам, которые рассредоточились, укрылись и открыли по британской колонне огонь на поражение[112].

Индейцы сражались известными им способами, и красные мундиры старались делать то же самое, неоднократно пытаясь объединиться в роты и открыть ответный огонь, что еще больше сковывало их на дороге. Когда под натиском индейского огня люди Гейджа отступили, а безоружные рабочие бежали в тыл, Брэддок приказал войскам из основного корпуса двигаться вперед. Когда отступающие и наступающие части столкнулись, отряды смешались в беспорядке. Офицеры пытались управлять своими людьми и реорганизовать их; но сами офицеры, верхом на лошадях, размахивая мечами и надевая на горло сверкающие серебряные горжетки, были лучшей мишенью для нападения. В течение первых десяти минут сражения пятнадцать из восемнадцати офицеров передового отряда Гейджа были убиты или ранены. Дисциплина и управление распадались по мере того, как падали все новые и новые офицеры.

Брэддок, выехавший на передовую при первых же выстрелах, попытался восстановить порядок, приказав «выдвинуть» цвета двух полков или вывесить их в качестве пунктов сбора своих подразделений, но ему так и не удалось реорганизовать своих людей. В течение нескольких минут ни одно подразделение крупнее взвода не сохранило свою целостность. Регулярные войска, «не имея почти никакого порядка, но стараясь идти фронтом на вражеский огонь», сгрудились в беспорядочную и безнадежную массу, теснясь на территории менее 250 ярдов из конца в конец и, возможно, не более 100 футов в ширину. Тыловое охранение было оставлено защищать себя и двенадцатифунтовый полевой снаряд, который оно тащило, а гражданские отцепили своих лошадей от повозок и ускакали. Женщинам, которые ехали с обозом и вели скот, пришлось несладко. Из пятидесяти с лишним человек, сопровождавших колонну утром, почти все были потеряны — меньше половины из них, очевидно, попали в плен[113].

Нам нелегко представить, как выглядело поле боя в тот день; труднее всего вообразить, как оно выглядело для британских солдат, застрявших на дороге. Обстоятельства благоприятствовали французам и индейцам в почти невероятной степени. Они были хорошо накормлены и отдохнувшие, привыкли к лесу и могли легко видеть своих врагов, которые «всегда были в колонне, к несчастью для них, потому что так их было легче убить». С другой стороны, англичане пережили дни тяжелого марша, голод, жажду и жару; недели тревоги, усугубленной рассказами о варварстве индейцев; и вот теперь они оказались в центре сражения, к которому их не готовило ничто из их подготовки[114].

Сам лес был совершенно не знаком большинству из них, ведь основную часть войска, которое Брэддок выбрал для летучей колонны, составляли выносливые, тщательно дисциплинированные «олд-стендеры», прибывшие с 44-м и 48-м отрядами из Ирландии. Леса почти полностью скрывали их врагов. «Французы и индейцы передвигались небольшими группами, так что огонь был совсем рядом с нами, и за все время я ни разу не видел ни одного, и не смог найти никого, кто бы видел десять человек вместе», — вспоминал один из выживших. «Если мы видели их по пять-шесть за раз, это было великолепное зрелище, — вспоминал другой, — и они лежали на животе, или за деревьями, или перебегали от одного дерева к другому почти по земле». Тренировки красных мундиров подготовили их к противостоянию с противниками, которых они могли видеть, к стрельбе из мушкетов по приказу и залпами, к тому, чтобы стоять плечом к плечу в стройных рядах и точно выполнять команды своих офицеров и сержантов, независимо от того, насколько велика была неразбериха и резня вокруг них. Но когда они оказались в ловушке на дороге, практически все сенсорные сигналы, на которые их учили обращать внимание, отсутствовали. В поле зрения не было скопления врагов, барабаны не били в такт, в толпе людей было мало офицеров, и никто не отдавал связных приказов. Вместо этого вокруг были деревья, дым, крики раненых людей и лошадей, непрекращающаяся стрельба. Со всех сторон доносились боевые кличи индейцев — «хищные адские псы… вопят и визжат, как множество дьяволов», — наводя ужас на людей, чье воображение питали рассказы о том, как индейцы пытают и калечат своих пленников. Спустя несколько недель после битвы один из очевидцев напишет, что «крики индейцев еще свежи в моем ухе, и этот ужасающий звук будет преследовать меня до самого утра»[115].

Диспозиция колонны Брэддока в битве при Мононгахеле, 9 июля 1755 года. Хотя на этой карте радикально преуменьшено расстояние от поля битвы до форта Дюкейн, она дает хорошее представление об организации британской колонны в момент столкновения с франко-индейскими силами Божо. Основная часть колонны, выдвинутая вперед под обстрелом, столкнулась с передовым отрядом, отступавшим назад; сражение происходило между холмом, расположенным справа в центре карты, и оврагом, или «Сухой лощиной», ведущей вниз к Мононгахеле, слева. Из набора планов и карт капитана Роберта Орме, 1768 год. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Среди хаоса и дезориентации регулярные войска цеплялись за осколки дисциплины. Даже в отсутствие своих офицеров они сохраняли взводные формации и, более того, продолжали вести совместный огонь, как их учили. В сложившихся обстоятельствах это было более чем бесполезно, так как «если кто-то из них попадал в одного [из противников], огонь сразу же пробегал по всей линии, хотя они не видели ничего, кроме деревьев». Настолько сильным был инстинкт выполнения того, чему их учили, что, к ужасу своих офицеров, взводы давали залпы прямо друг в друга. «Капитан Мерсер, шедший со своей ротой, чтобы занять выгодный пост, был обстрелян нашими людьми сзади, и десять его людей сразу же пали. Капитан Полсон потерял много своих людей из-за неравномерного взвода позади него, на что он обернулся и попросил солдат не стрелять и не уничтожать его людей. Они ответили, что ничего не могут с этим поделать…» Единственным признаком порядка в рядах британцев был сам Брэддок, который с поразительным самообладанием проскакал через всю эту неразбериху, когда из-под него падали лошадь за лошадью. Безумно цепляясь за узоры, которые предписывали им жизнь, солдаты начали ломаться и отступать только после того, как мушкетный шар врезался в спину Брэддока и выбил его из седла. К тому времени его люди стояли на ногах уже более трех часов[116].

Не все в командовании Брэддока вели себя так же, как его краснокожие. Американцы из армии, не имевшие многолетней подготовки, бежали или укрывались, как только начиналась атака; многие из тех, кто прятался за деревьями, были приняты за врага и убиты британскими залпами. В тыловом охранении виргинские провинциалы капитана Адама Стивена даже смогли эффективно сражаться из-за деревьев, потому что после того, как он в прошлом году был командиром роты под командованием Вашингтона, Стивен научил своих людей заряжать оружие и стрелять из укрытия. После сражения, оправившись от ран, Стивен обрушился с презрением на Брэддока, который, по его мнению, позволил врагу «выступить против нас, подкрасться и охотиться на нас, как они охотились бы на стадо буйволов или оленей; в то время как вы с таким же успехом можете послать корову в погоню за зайцем, как и английского солдата, нагруженного… с плащом, курткой и т. д. и т. п. за ханадейцами в рубашках, которые умеют хорошо стрелять и бегать, или за голыми индейцами, привыкшими к лесу»[117].

Однако не абсурдная приверженность Брэддока европейской тактике «формальных атак и взводной стрельбы», как утверждал Стивен, погубила его войска, а выучка красных мундиров и храбрость самого Брэддока. Какими бы ужасающими ни были их потери и каким бы страшным ни было их положение, регулярные войска были приучены стоять на своем и сражаться; и они сражались, даже если делали это самоубийственно неблагополучными способами. Брэддок, храбрый и упрямый, спокойно сидел на своем коне и ждал, пока враг уступит, как он полагал, все нерегулярные войска должны уступить перед превосходящей дисциплиной регулярных войск.

Вместо этого его собственные люди сдались, не получив никакого официального приказа, как только распространилась информация о том, что он был застрелен. Но даже тогда красные мундиры сохраняли видимость порядка, пока не достигли реки, где индейцы набросились на них с топорами и ножами для снятия скальпов, и их отступление превратилось в разгром. Люди бежали, крича от ужаса, и иногда пробегали несколько миль, прежде чем падали в изнеможении. Только когда паника окончательно улеглась, оставшиеся в живых сержанты и офицеры смогли восстановить контроль и вновь организовать людей в подразделения.

Британцы, конечно же, сломались и побежали, потому что считали, что их ждет массовая резня. На самом деле в тот момент им угрожала меньшая опасность, чем в любой другой момент с начала нападения — не потому, что у индейцев не было возможности преследовать и уничтожить их, а потому, что у них больше не было причин пытаться это сделать. В отличие от европейских солдат, индейцы сражались не столько для того, чтобы уничтожить врага, сколько для того, чтобы захватить пленных, грабежи и трофеи, с помощью которых они могли обрести духовную силу и доказать свои воинские заслуги. Поэтому то, что они ценили больше всего, оставалось позади: пленники, которых они оставляли привязанными к деревьям, раненые и мертвые, лежавшие на поле боя, и брошенное снаряжение, разбросанное повсюду.

Убийство раненых и снятие скальпов с трупов продолжалось еще некоторое время после битвы; также расходовались запасы рома, двести галлонов которого вскоре были обнаружены в обозе с припасами. Рядовому Дункану Камерону из 44-го фута (который был ранен в начале боя и отстал при отступлении, но ему удалось спрятаться на дереве, откуда он наблюдал за ходом сражения) индейцы показались «хищными адскими гончими», а их поведение — просто дикостью. Как и большинство европейцев, он не понимал, что на самом деле воины не убивали и не калечили без разбора. Пленники имели символическую ценность, потому что воины демонстрировали большую доблесть, беря людей живыми, чем убивая их. Среди групп, не принявших католицизм, пленники имели большую культурную ценность как замена умерших родственников, будь то усыновленные или объекты ритуальных жертвоприношений. Обращенные в католичество индейцы Канады видели в них и другую ценность — как в рабах, которых можно было продать или выкупить. Поэтому невредимые или легкораненые пленники имели все шансы на спасение, как почти всегда спасались дети и женщины, при условии, что они были достаточно здоровы, чтобы совершить вынужденный марш-бросок обратно в деревни своих похитителей. Смерть, которая быстро наступала для тяжелораненых, по крайней мере, избавляла их от дальнейших страданий, не мешала отступлению военного отряда и давала победителю скальп, который, хотя и был менее желанным, чем пленный, все же служил доказательством доблести в бою[118].

Ничего из этого не было понятно перепуганным беженцам; впрочем, и молодой адъютант Брэддока, Вашингтон, понимал не только ужас происходящего. Раненый, хотя он ехал рядом с генералом всю вторую половину дня и у него подстрелили двух лошадей, он ехал всю ночь, чтобы привести помощь из тыловых частей армии. Спустя годы он будет живо вспоминать «шокирующие сцены, которые предстали перед ним во время этого ночного марша»: «Мертвые, умирающие, стоны, причитания и крики раненых о помощи… было достаточно, чтобы пронзить адамантовое сердце. Мрачность и ужас… не в малой степени усиливались непроницаемой темнотой, вызванной густой тенью леса…»[119]

Два дня бегства привели к тому, что оставшиеся в живых члены отряда Брэддока наконец соприкоснулись со второй дивизией армии, где они немного отдохнули и впервые за несколько дней поели полноценной пищи. С ними остались только те раненые, которые могли идти, или те немногие, кого (как Брэддока) несли их товарищи; остальные были брошены умирать в лесу. Теперь войска уничтожали мортиры, боеприпасы, багаж и припасы, а оставшихся раненых грузили в пустые повозки. Преодоление оставшихся семидесяти пяти миль до форта Камберленд заняло еще пять мучительных дней. Брэддок, в груди которого застрял мушкетный шар, не дожил до форта. 14 июля его люди без церемоний похоронили его посреди дороги, а затем вся армия прошла над его безымянной могилой, чтобы ее не обнаружили вражеские войска, которые, как все считали, все еще преследовали его. Это место находилось в пяти милях от Жюмонвильской лощины и, возможно, в миле от места расположения форта Несессити[120].

Британцы понесли катастрофические потери: две трети солдат и офицеров летучей колонны были убиты или ранены. Французы и их индейские союзники потеряли всего двадцать три человека убитыми и шестнадцать тяжелоранеными, то есть примерно каждого двадцать пятого из тех, кто участвовал в сражении[121]. Однако победа, как ни странно, сделала форт Дюкейн более уязвимым, чем когда-либо. В течение двух дней большинство индейцев собрали награбленное, трофеи и пленных и разошлись по домам, оставив Контрекуру всего несколько сотен человек для защиты фортов. Английские войска, несмотря на масштабы поражения, все еще около двух тысяч человек, когда 25 июля в форте Камберленд был проведен сбор. Более 1350 из них были пригодны к службе. Если бы офицеры тылового охранения не приказали уничтожить во время отступления обоз с припасами и мортиры, то, по крайней мере, теоретически, можно было бы вернуться в форт Дюкейн и уничтожить его.

Но что бы ни говорили о количестве людей, оружия и бочек говядины в форте Камберленд, психологически Томас Данбар, единственный оставшийся в живых полковник из команды Брэддока, был не в состоянии сделать больше, чем отдать приказ продолжать отступление. Реорганизовав тех, кто остался невредим, и дав хирургам возможность позаботиться о тех раненых, которым еще можно было помочь («мокрая погода была очень жаркой, [из-за чего] в ранах мужчин образовалось множество ранок», — заметил один из очевидцев), Данбар направился в Филадельфию. Там он усугубил поражение унижением, потребовав для своих войск зимние помещения в июле[122].

То, в какой степени в поражении при Мононгахеле можно обвинить самого Брэддока, сильно волновало современных американцев, которые искали в этом событии смысл и пришли к выводу, что причиной его гибели стало бездумное следование европейской тактике. В их выводах лежат истоки мифа об уникальной приспособленности американцев к сражениям в дикой местности и, как следствие, веры в превосходство американских иррегулярных войск (независимо от того, насколько плохо они обучены) над европейскими регулярными. Однако установление степени ответственности Брэддока за катастрофу сегодня представляет не столь значительный интерес, как характер современной критики. Конечно, его гражданские хулители были в основном генеральскими креслами, но реакция двух участников событий заслуживает внимания[123].

Человек, который был ближе всех к Брэддоку на протяжении всего сражения и имел возможность наблюдать за ним лучше, чем кто-либо другой, вообще не критиковал его. Скорее, он винил «подлое поведение регулярных войск». «Как мало мир учитывает обстоятельства, — восклицал Джордж Вашингтон, — и как склонно человечество обрушивать свои мстительные порицания на несчастного вождя, который, возможно, меньше всего заслуживал вины[!]» Действительно, даже после того, как прошло более четверти века и Брэддок стал одной из самых очерненных фигур в американской народной памяти, Вашингтон почти не критиковал поведение генерала. Отнюдь не придя к выводу, что в поражении Брэддока виноват его профессионализм, виргинец вышел из битвы полным решимости навязать своим людям более строгую дисциплину, когда он вновь станет командовать Виргинским полком. У Скаруади были более строгие для человека, которого он считал гордым и глупым. Брэддок, рассказывал он губернатору и совету Пенсильвании, «был плохим человеком, когда был жив; он смотрел на нас как на собак и никогда не слушал ничего из того, что ему говорили. Мы часто пытались подсказать ему, какой опасности он подвергается со своими солдатами, но он никогда не казался довольным нами…»[124]

Взятые вместе, мнения Вашингтона и Скаруади многое говорят о характере войны, которая развивалась в Америке. У Брэддока, уверенного в себе и высокопрофессионального европейского солдата, было мало времени для тех, кто не видел кампанию так же, как он: то есть как состязание между французскими и британскими войсками, отличающееся от любого подобного столкновения в Европе только малочисленностью участвующих сил, удаленностью местности и необычайной сложностью операций. Для Брэддока война была войной, и она должна была вестись в соответствии с нормами цивилизованных европейских держав, а они предписывали в первую очередь сражаться за контроль над территорией. Джордж Вашингтон, молодой и охотно англофильствующий провинциальный джентльмен, без вопросов подтвердил систему ценностей Брэддока и его подход к ведению войны. Именно поэтому он считал, что вина лежит не на Брэддоке, а на его людях, и пришел к выводу, что сочетание лучшей дисциплины и обучения, адаптированного к американским условиям, спасло бы положение. Учитывая такие взгляды, неудивительно, что Вашингтон разделял презрение Брэддока к индейцам, но он также избегал их как союзников по своим собственным веским причинам. Прежде всего, он был спекулянтом, который знал, что постоянное присутствие индейцев в долине Огайо лишь отсрочит тот день, когда поселенцы начнут скупать земли Компании Огайо. Более того, поскольку все его военные неудачи так или иначе были вызваны действиями индейцев, у него были сильные эмоциональные причины желать, чтобы они, не меньше, чем французы, были изгнаны из долины Огайо.

У Скаруади, верного старой и уже почти угасшей идее о том, что долина принадлежит ирокезам, не было иного выбора, кроме как объединиться с Брэддоком, если он надеялся увидеть изгнание французов. Но его надежда на то, что война будет борьбой индейцев в союзе с англичанами за восстановление индейской автономии на западе, почти никем не разделялась. Для Брэддока он был не союзником, а партизанским помощником. Для Вашингтона он был скорее помехой, чем помощью, вероятным препятствием на пути к цивилизованному поселению. Для его собственного народа, живущего с фактом французского господства в долине, он не имел никакого значения. И хотя Скаруади продолжал добиваться английской помощи для индейцев Огайо до самой своей смерти в 1757 году, потенциал англо-индейского союза, который он представлял, уменьшился почти до нуля после поражения Брэддока. Только ирокезы на севере, опирающиеся на англофильские традиции, преданность вождя Хендрика и уговоры Уильяма Джонсона, будут активно сотрудничать с англичанами — и лишь на некоторое время.

При Мононгахеле Брэддок получил ценный урок о войне в дикой местности, но он не прожил достаточно долго, чтобы понять его: без сотрудничества или, по крайней мере, без согласия индейцев успех невозможен. Этот урок был упущен Вашингтоном и другими подобными ему провинциалами, чьи культурные предпочтения были полностью английскими, а практическая забота о реализации спекулятивного потенциала западных земель еще больше отталкивала их от сотрудничества с индейцами. Напротив, французы прекрасно понимали важность индейских союзов и использовали их для того, чтобы сорвать практически все англо-американские военные инициативы в течение следующих трех лет. Таким образом, на стратегическом уровне крах британских сил при Мононгахеле во многом предрешил ход предстоящей войны. Но противоречивые взгляды и глубинные установки Брэддока, Вашингтона и Скаруади также намекали на то, чего ни они, ни кто-либо из современников не понимал в полной мере, — на культурные аспекты конфликта. Прежде чем закончиться, Семилетняя война в Америке станет сценой, на которой представители самых разных культур — французской, канадской, британской, англо-американской и индейской — будут встречаться и взаимодействовать, попеременно проявляя жестокость и уступчивость, проницательность и чреватость непониманием: встречи и действия, которые определят характер американской истории на десятилетия вперед.

ГЛАВА 10

После Брэддока:

Уильям Ширли и северные кампании

1755 г.

ПОРАЖЕНИЕ БРЭДДОКА потрясло всю Британскую Америку, но захолустные поселения Пенсильвании, Мэриленда и Виргинии ощутили его как удар в солнечное сплетение. Бегство Данбара в Филадельфию оставило дорогу Брэддока беззащитной перед налетчиками из форта Дюкейн. В форте Камберленд оставался лишь небольшой гарнизон из провинциалов Виргинии и независимая рота из Южной Каролины — сил едва хватало на оборону самого форта, не говоря уже о 250 милях прерывистой долины поселений, протянувшейся от Саскуэханны до долины Шенандоа. У Пенсильвании не было ополчения, которое можно было бы мобилизовать; квакеры, доминировавшие в ассамблее, согласились выделить тысячу фунтов, которые поселенцы на границе могли использовать для покупки оружия, но в остальном оставили западных жителей самих себя. В Мэриленде была одна рота солдат под оружием. Виргиния собрала около восьмисот человек для сопровождения Брэддока; примерно четверть из них, три роты пехоты и одна легкая конная, были с ним на Мононгахеле. Из этих войск, насчитывавших двенадцать офицеров и более двухсот человек, в битве уцелело около тридцати. Среди тех, кто не участвовал в боях, резко возросло число дезертиров[125].

С таким малым количеством солдат для защиты граница просто рухнула. Еще до конца июля в Уильямсбург дошли сообщения о том, что индейские отряды убили тридцать пять поселенцев из глубинки Виргинии. В августе жители приграничья, которые могли позволить себе бросить свои усадьбы, устремились обратно в более заселенные регионы на востоке. К осени было известно о более чем ста убитых или потерянных в плену виргинцах, а поток беженцев стал настолько сильным в Винчестере, что едва можно было пересечь Голубой хребет на запад «из-за толп людей, которые летели, словно каждый миг был смертью»[126].

Губернатор Динвидди отправил мушкеты на границу, призвал ополченцев трех северо-западных графств и созвал Палату бургов на экстренное заседание. До конца августа бюргеры проголосовали за создание провинциального полка численностью в тысячу человек и выделили сорок тысяч фунтов на его оснащение и оплату. Динвидди предложил Вашингтону командовать полком, и после переговоров, в ходе которых он убедился, что будет иметь больше контроля и лучшей поддержки, чем в 1754 году, Вашингтон согласился. К концу своей сессии бюргеры ужесточили наказания, которые поддерживали законы об ополчении, разрешили выплату вознаграждения за скальпы индейцев и предусмотрели строительство фортов в качестве убежищ для поселенцев и баз, с которых войска Вашингтона могли патрулировать границу. Это соглашение обеспечивало, по сути, всю безопасность, которую виргинцы из глубинки могли знать в течение следующих трех лет. Во время войны «красные коты» никогда не вернутся в Старый Доминион[127].

Для индейцев Огайо, как и для белых жителей виргинско-пенсильванской глубинки, поражение Брэддока стало точкой невозврата. Шоуни в долине уже приняли французский контроль, но делавары и минго сдерживались. Однако к середине июля у них осталось мало возможностей для маневра. Французы продемонстрировали свою способность призвать в долину большое количество уайандотов, оттавов и других союзников, и постоянно возрастал риск того, что они накажут делаваров и минго за любое дальнейшее нежелание взять в руки топор войны против англичан. Тем не менее, вожди делаваров решили предпринять последнюю попытку получить английскую помощь и отправили эмиссаров (включая капитана Джейкобса, своего величайшего воина) в Филадельфию. С 16 по 22 августа делегация встречалась с губернатором Моррисом и Советом Пенсильвании, чтобы попросить оружие. В соответствии с протоколами ирокезской дипломатии, от их имени выступил полукороль Скаруади: «Одно ваше слово заставит делаваров присоединиться к вам;…любое послание, которое вы должны передать, или ответ, который вы должны дать им, я передам им». Но Моррис и совет не имели никакого послания и ответили лишь, что индейцы Огайо должны ждать дальнейших указаний от Совета Лиги в Онондаге. Из Онондаги так и не пришло никаких вестей, послы которой вскоре должны были отправиться в миссию Ла-Пресенталь, чтобы заверить нового французского генерал-губернатора Пьера де Риго де Водрёйя де Каваньяля, маркиза де Водрёйя, в том, что ирокезы намерены сохранять нейтралитет в борьбе между французами и англичанами. Покинув Филадельфию, «не встретив необходимого ободрения», капитан Джекобс и его товарищи вернулись в форт Дюкейн и «согласились выступить вместе с французами и их индейцами, чтобы уничтожить английские поселения». Той осенью Шингас и капитан Джейкобс помогали возглавлять объединенные французские и индейские военные отряды, которые брали пленных, грабили и снимали скальпы в глубинке Виргинии и Пенсильвании[128].

Весть о поражении Брэддока дошла до Уильяма Ширли в начале августа из его штаб-квартиры в Нью-Йорке. Там, на переправе между верховьями реки Мохок и Вуд-Крик, он руководил переброской войск и провианта в форт Освего, торговый пост на озере Онтарио, который должен был стать отправной точкой для запланированной атаки на форт Ниагара. Ширли был разочарован, его кампания отставала от графика на несколько недель. И Ниагарская, и Краун-Пойнтская экспедиции были организованы из Олбани, который, что вполне предсказуемо, стал ареной бесплодной, отнимающей много времени борьбы между офицерами снабжения двух армий. Ожесточенный спор разгорелся между Ширли и де Лансеями, которые «ставили на его пути все мыслимые препятствия», даже отказывая ему под самыми ничтожными предлогами в использовании нью-йоркских пушек, которые лежали без дела в Олбани. Его отношения с Уильямом Джонсоном и индейцами ухудшились до открытой вражды. Ширли разозлил Джонсона, перебросив людей из экспедиции в Краун-Пойнт в свои войска, и в отместку Джонсон отказался предоставить ему разведчиков-мохауков. Ширли попытался получить их самостоятельно, наняв в качестве вербовщика одиозного Джона Генри Лидиуса — серьезная ошибка, которая лишь оскорбила ирокезов и тем самым еще больше осложнила его положение. Напряжение уже начало сказываться на шестидесятиоднолетнем губернаторе: теперь известие о катастрофе в Пенсильвании стало двойным ошеломляющим ударом. Сын Ширли Уильям-младший, личный секретарь Брэддока, был ранен в голову и убит во время сражения. Это потрясение, сопровождавшееся осознанием того, что теперь он является главнокомандующим войсками Его Величества в Северной Америке, оказалось едва ли не сильнее, чем Ширли мог вынести. Обязанности, которые он теперь принял на себя, были такими, к которым его образование юриста и политика мало его подготовило[129].

Оценивая ситуацию в течение следующих недель, Ширли не видел ничего обнадеживающего. Пришли сообщения, что адмирал Эдвард Боскауэн, отправленный в апреле патрулировать залив Святого Лаврентия и не допустить французские подкрепления в Канаду, не справился со своей миссией. Из большого конвоя, перевозившего шесть батальонов регулярных войск, Боскауэн перехватил только два корабля и десять рот, то есть менее четырехсот из трех тысяч регулярных подкреплений; остальные добрались до безопасных гаваней в Луисбурге и Квебеке. Их командир, барон Жан-Арман де Дьескау, маршал де Камп, посланный взять на себя общее руководство обороной Канады, к уже имел более чем достаточно времени, чтобы развернуть их против британцев. Полковник Данбар тем временем корчился в Филадельфии, ожидая приказов и удерживая в неподвижном состоянии остатки сил Брэддока. Кампания Джонсона против Краун-Пойнта продвигалась медленными темпами[130].

Уильям Ширли (1694–1771). На этой литографии XIX века Ширли изображен таким, каким его запечатлел модный лондонский портретист Томас Хадсон, около 1750 года. Он предстает в образе самоуверенного королевского губернатора Массачусетса, пост которого он занимал с 1741 по 1756 год. Архитектор экспедиции в Луисбург в 1745 году и успешных операций в Новой Шотландии в 1755 году, Ширли обладал широким стратегическим видением, которое пригодилось ему до того, как он стал главнокомандующим; впоследствии недостаток административных и организационных навыков оказался его падением. Любезно предоставлено Массачусетским историческим обществом, Бостон.

С каждым днем силы Ширли, испытывавшие нехватку провизии, становились все менее способными к штурму Ниагары. Отсутствие денег мешало всему, так как в неразберихе, последовавшей за поражением Брэддока, заместитель генерального директора отказывался оплачивать тратты, которые предъявляли к оплате различные военные подрядчики. Ширли все еще продвигался со своими людьми к озеру Онтарио, но как только он прибыл на берег, стало ясно, что он не может продолжать кампанию. Старый торговый пост, форт Освего, был практически непригоден для обороны, а значит, не мог служить базой снабжения для продвижения армии на лодках к Ниагаре. Поэтому Ширли приказал отремонтировать и укрепить ветхое строение, организовать подвоз припасов и отправить туда два своих регулярных полка на зимний отдых. Следующей весной, думал он, они смогут атаковать Ниагару. Пока же им придется сделать Освего подходящей базой для операций, а он вернется в Нью-Йорк, чтобы разобраться с неразберихой, в которую все погрузилось, и разработать планы по возвращению инициативы в следующем году[131].

Единственным светлым пятном в кампаниях 1755 года, с точки зрения Ширли, была экспедиция Новой Англии против французских военных постов в Новой Шотландии. Он продвигал эту кампанию как средство разрешения давних трудностей с британским контролем над регионом, который оставался нестабильным с момента окончания войны короля Георга. Одним из любимых проектов графа Галифакса была англизация Новой Шотландии и превращение ее в бастион обороны против Новой Франции. Для этого в 1749 году он приказал построить Галифакс в качестве противовеса Луисбургу и способствовал иммиграции жителей Новой Англии и других протестантов. Это беспокоило французов — отчасти потому, что франкоязычное акадийское большинство в регионе будет поглощено приливом англоязычных новоприбывших, а отчасти потому, что акадийцы не смогут продолжать, как они делали это на протяжении многих лет, тайно продавать провизию в крепость Луисбург. Англичане, в свою очередь, опасались, что французы интригуют среди акадийцев и местных индейцев абенаки и микмак, стремясь поднять восстание. Так оно и было: французский священник-миссионер среди микмаков, аббат Жан Луи де Ле Лутр, открыто агитировал за восстание, чтобы вернуть Акадию под контроль Франции, и в конце концов предложил купить скальпы английских поселенцев за сто ливров каждый. В начале 1750 года ситуация достигла кризиса, когда французы возвели значительный пятиугольный форт Босежур на узком перешейке Чигнекто, соединявшем полуостров Новая Шотландия с канадским материком. Это заставило англичан построить на противоположном берегу реки Миссагуаш противодействующий пост — форт Лоренс. Между этими двумя фортами, ощетинившимися пушками, до начала 1755 года сохранялось непростое равновесие сил. Тогда министерство приняло план Ширли отправить против Босежура два батальона из Новой Англии и отряд регулярных войск из гарнизона Галифакса[132].

У Ширли, как обычно, были практические соображения для продвижения этой экспедиции — она сулила урожай покровительства, что увеличило бы его влияние на политику Массачусетса, но он также понимал, что она будет популярна среди колонистов Новой Англии, заинтересованных в поиске земель для колонизации за пределами их собственного, все более перенаселенного региона. Вербовка прошла успешно. Поскольку корона согласилась платить жалованье войскам, в ассамблеях Новой Англии не возникло никаких политических возражений, и, как догадался Ширли, народный энтузиазм по поводу экспедиции быстро заполнил ряды. И, по крайней мере, в первый раз все прошло по плану. В то время как Брэддок все еще размышлял в форте Камберленд и ждал прибытия своих лошадей, полк из Новой Англии отплыл к заливу Фанди. 2 июня, когда саперы Брэддока взрывали камни на дороге менее чем в двадцати пяти милях от Уиллс-Крик, жители Новой Англии разгружали пушки и провиант в форте Лоренс, в полудневном марше от форта Босежур. Через десять дней они уже рыли окопы перед французским фортом, а еще через два — обстреливали его. 16 июня, после того как «один из наших больших снарядов упал и разорвался в одной из казарм, где расположились несколько офицеров, и 6 из них погибли», французский гарнизон капитулировал. Пока жители Новой Англии любовались пушками в форте, который их командир только что переименовал в форт Камберленд, Брэддок продвинулся менее чем на пятьдесят миль и в расстройстве готовился отрядить летучую колонну, чтобы ускорить продвижение к цели[133].

Так легко завершив завоевание, полку Новой Англии оставалось лишь одно задание: разоружить, задержать и депортировать коренных акадийцев в материковые колонии. Этот необычный шаг — возможно, первый случай в современной истории, когда гражданское население было насильственно удалено как угроза безопасности, — вероятно, стал следствием нежелания акадийцев объявить о безоговорочной верности Георгу II. В течение предыдущих сорока лет акадийцы, согласно условиям Утрехтского договора, исповедовали католическую веру и сохраняли свои земли в обмен на клятву верности, которая обещала нейтралитет во всех спорах между коронами Англии и Франции. Теперь, обеспокоенные возможностью восстания, губернатор Новой Шотландии и провинциальный совет попытались заставить акадийцев принести клятву подчинения, которая отменила бы их религиозные привилегии и сделала бы их обычными подданными британской короны. Полагая, что это еще одна попытка лишить их договорных прав обманом — тактика, которую англичане уже пробовали, — акадийцы отказались.

Они не могли знать, что губернатор и совет намерены использовать любое сопротивление как повод избавиться от них, и были ошеломлены, когда губернатор и совет ответили на их непокорность тюремным заключением, объявили все их земли и скот конфискованными и приказали депортировать их и их семьи из провинции. В октябре началось «Великое переселение». Большинство акадийцев из поселений вдоль залива Фанди попали в британскую ловушку и были отправлены в Англию и материковые колонии, где их семьи были рассеяны среди колониального населения. Около 5400 человек были погружены на корабли и отправлены с тем немногим имуществом, которое они могли унести. Те, кому удалось спастись — возможно, от семи до десяти тысяч человек, — бежали на материк или на остров Сен-Жан (ныне остров Принца Эдуарда), заключили союз с абенаки и микмаками и сопротивлялись, как могли, в надежде вернуть себе родину[134].

К концу кампании сочетание депортаций и бегства привело к фактической депопуляции акадской Новой Шотландии. Весь план, до леденящего душу ужаса напоминающий современные операции по «этнической чистке», был выполнен с холодностью и расчетливостью, а также с эффективностью, редко встречающейся в других операциях военного времени. Есть серьезные основания полагать, что архитектором депортации был сам Уильям Ширли, и что его истинным намерением было не столько захватить Босежур и нейтрализовать любую акадийскую военную угрозу, сколько сделать фермы акадийцев доступными для реколонизации жителями Новой Англии и другими протестантскими иммигрантами. Во всяком случае, нет никаких сомнений в том, что жители Новой Англии были главными бенефициарами депортации. Еще до того, как новоанглийские войска вернулись домой, некоторые из них начали подумывать о возвращении на родину; начиная с 1760 года они так и делали. До конца 1763 года не менее пяти тысяч фермеров и рыбаков-янки перебрались в Новую Шотландию, заняв акадские фермы и переименовав акадские города в английские названия[135].

Если к середине августа 1755 года кампания в Новой Шотландии, как казалось новому главнокомандующему, была на пути к безоговорочному успеху, то экспедиция Джонсона против Краун-Пойнта вряд ли вообще могла начаться. К тому времени Ширли уже знал, что бумаги Брэддока, в которых содержался полный план кампании, были брошены на поле боя при Мононгахеле. Таким образом, существовала, по крайней мере, большая вероятность того, что французы знали о намерении Джонсона атаковать форт Сен-Фридрих и что Дьескау пришлет подкрепление для его обороны. Ширли предупредил Джонсона, что в случае появления сильного французского сопротивления он должен быть готов перейти к обороне и защитить Олбани от возможного нападения. Быстрый удар в направлении Краун-Пойнта мог бы предотвратить французские контрмеры, но только в начале сентября войска Джонсона расположатся лагерем на южной оконечности Лак-Сент-Сакремент, откуда они должны были отправиться на лодках в Краун-Пойнт[136].

Причин для задержки было много, начиная с конкуренции за припасы, которая помешала Ширли отправиться из Олбани. Необходимо было построить сотни мелкосидящих лодок, или бато, для перевозки людей и припасов из Олбани на север, к Большому перевозочному пункту за Саратогой (место старого контрабандного поста Лидиуса); построить там новый форт, названный Форт-Эдуард в честь герцога Йоркского, как базу для снабжения; проложить портовую дорогу от Форт-Эдуарда до Лак-Сент-Сакремент, расстояние около шестнадцати миль; лодки, пушки и снаряжение экспедиции должны были быть перетащены из форта Эдвард на озеро; а сами войска — около 3 500 человек из провинций Новой Англии и Нью-Йорка — должны были пройти хотя бы некоторую подготовку. Наконец, хотя Ширли еще не знал об этом, Джонсона также отвлекали от подготовки армии к походу его требовательные обязанности заговорщика, поскольку он был занят интригами с де Ланси и Поуналлом, чтобы отстранить Ширли от командования. Например, 3 сентября, вскоре после того, как он собрал свои силы на озере, Джонсон провел большую часть своего дня, написав одно письмо графу Галифаксу, в котором осуждал Ширли как дурное влияние на индейские дела, а другое — Пауналлу, в котором осуждал его как «плохого человека, преданного страсти и порабощенного негодованием» — высказывания, которые, как он знал, Пауналл незаметно передаст своим английским знакомым[137].

С началом сентября провинциалы Джонсона все еще переправляли к озеру бато, припасы и боеприпасы. Союзники Джонсона — ирокезы во главе с вождем Хендриком — только прибывали в лагерь. Сам Джонсон решил, что необходимо построить вооруженную галеру и возвести еще один или, возможно, два форта, прежде чем он сможет безопасно выступить против Краун-Пойнта. Погода уже становилась холодной, и сезон кампаний стремительно ускользал, а единственным его достижением на сегодняшний день был жест — не похожий на то, как Селорон захоронил свинцовые пластины — дать озеру Сент-Сакремент новое название — озеро Джордж, чтобы предъявить права на него английскому королю. Никогда не стремившийся к сражениям и сомневавшийся в своих генеральских способностях, Джонсон рассчитывал уйти в зимние покои, не столкнувшись с неприятной перспективой битвы[138].

Однако у барона де Дьескау были другие планы. Он прибыл в Квебек 23 июня вместе со своими войсками и маркизом де Водрёй, новым генерал-губернатором Новой Франции. Дизкау и Водрёй оценили ситуацию, сложившуюся в начале июля — Брэддок шел на форт Дюкен, жители Новой Англии вытеснили защитников из форта Босежур, Ширли продвигался к Ниагаре, а Джонсон готовился к нападению на форт Сен-Фридрих — и поняли, что наибольшую угрозу представляет Ниагарская кампания, которая в случае успеха уничтожит способность Канады поддерживать связь с западными крепостями. Поэтому Дизкау собрал в Монреале около четырех тысяч французских регулярных войск, канадцев и индейцев, проживавших в Канаде, и к началу августа был готов подняться по реке Святого Лаврентия и укрепить форт Ниагара[139]. Однако в этот момент Водрёй начал получать срочные, преувеличенные сообщения о силах и передвижениях Джонсона и решил, что ему придется отвлечь Дьескау и около трех тысяч его людей на защиту форта Сен-Фридрих, стены которого были в таком плохом состоянии, что не выдержали бы даже короткой канонады. Таким образом, как только в Монреаль пришло радостное известие о поражении Брэддока, Дизкау со своими людьми отправился к озеру Шамплейн и Краун-Пойнту, чтобы провести аналогичную кампанию по уничтожению экспедиции Джонсона.

Форт Эдвард, Нью-Йорк. Форт Эдвард, изображенный на сборнике планов североамериканских фортов, опубликованном в Лондоне после окончания войны, превратился из торгового поста на верхнем Гудзоне в значительный (хотя и неудобно расположенный) форт, обороняемый почти тридцатью пушками. Здесь он предстает тем, кем стал, — главной базой снабжения для проведения операций в коридоре между озерами Джордж и Шамплейн. Из книги Мэри Энн Рокк «Набор планов и фортов в Америке, уменьшенных с реальных съемок» (Лондон, 1765). Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Форт Сент-Фридрих, 1737-59 гг. Грозный форт, использовавшийся в качестве базы для набегов французов и их индейских союзников на границы Нью-Йорка и Новой Англии, этот пост в Краун-Пойнте был одним из самых внушительных элементов оборонительной сети Новой Франции. Бомбоупорная башня, или редут, показанная здесь как изнутри форта, так и со стороны озера, доминировала над узорами озера Шамплейн, а весь форт был оснащен сорока пушками. Однако к 1755 году сооружение пришло в негодность, и французы понимали, что в случае осады его придется покинуть; поэтому на полуострове Тикондерога, в верховьях озера, срочно построили форт Карильон. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Прибыв в форт Сен-Фридрих, Дизкау отправил разведчиков, чтобы оценить положение ничего не подозревающих провинциалов Джонсона. По их донесениям он решил совершить набег на частично достроенный и слабо защищенный форт Эдвард, уничтожив хранившиеся там лодки, пушки и припасы до того, как они смогут быть использованы для наступления вниз по озеру. Такой удар был бы еще более разрушительным, чем тот, который Контрекур недавно нанес Брэддоку, поскольку он не только предотвратил бы дальнейшую угрозу Краун-Пойнту, но и отбросил бы оборону Нью-Йорка и Новой Англии к самому Олбани. Посоветовавшись с командиром смешанного контингента из абенаки и каунавага — капитаном Жаком Легардером де Сен-Пьером, тем самым суровым офицером, который отбросил Вашингтона в форте Ле-Бёф зимой 1753 года, — Дизкау решил оставить большую часть своих регулярных войск для защиты форта Сен-Фридрих и совершить рейд с силами, состоящими в основном из канадцев и индейцев. Для европейского регулярного офицера такой шаг был, мягко говоря, нетрадиционным; он никогда бы не пришел в голову, например, Брэддоку. Но Дизкау, который когда-то был адъютантом великого маршала Арминия Мориса, графа де Сакса, приобрел у него уважение к использованию иррегулярных войск в Европе, и, похоже, он принял сходство индейцев и канадцев с партизанами, которых Сакс использовал против британской армии во Фландрии во время Войны за австрийское наследство[140]. К 4 сентября он и пятнадцать сотен отборных людей — около двухсот регулярных гренадеров, шестьсот канадских ополченцев и семьсот абенакисов и ирокезов Каунавага — продвинулись к месту слияния озера Джордж и озера Шамплейн, стратегическому пункту, который французы называли Карильон, а англичане — Тикондерога. Оттуда они спокойно проплыли на юг до конца Южной бухты, разложили свои каноэ и двинулись через лес к форту Эдвард.

Поздно вечером 7 сентября Дьескау и его люди вышли из леса на портовую дорогу в трех милях к северу от форта Эдвард. Там индейцы сообщили ему, что не будут нападать на форт, как бы плохо он ни был защищен, но готовы выступить против людей Джонсона у озера Джордж, которые еще не начали укреплять свой лагерь. Дизкау, гибкий офицер, у которого в любом случае было мало выбора, изменил свои планы. На следующее утро, когда с двумя ротами гренадеров маршировали по дороге, а канадцы и индейцы обходили их с флангов в лесу, Дизкау повернул на север, к лагерю Джонсона.

Вечером того же дня разведчики ирокезов принесли Джонсону известие о том, что возле форта Эдвард затаилась значительная часть врага. Мужчины занялись укреплением обороны лагеря — укреплением стены с помощью деревьев, которые были срублены, чтобы расчистить поле для огня вокруг линии, — и на следующее утро Джонсон по рекомендации командиров полков отправил тысячу провинциалов под командованием полковника Эфраима Уильямса из Массачусетса вместе с прикрытием из примерно двухсот воинов-мохауков на подкрепление форта Эдвард. Около девяти часов колонна с вождем Хендриком во главе на коне вышла из лагеря навстречу Дьескау и его пятнадцати сотням налетчиков[141].

Дизкау знал об их приближении, поскольку дезертир, которого его люди захватили на дороге ранее тем утром, сообщил им о продвижении колонны. Теперь он перекрыл дорогу своими гренадерскими ротами и расположил своих канадцев и индейцев в засаде впереди них, выбрав место примерно в четырех милях к югу от озера, где дорога отклонялась, чтобы пройти по дну оврага. Двигаясь поспешно, без фланговых отрядов, поскольку они не ожидали встретить врагов до подхода к форту Эдвард, ирокезы Хендрика и провинциалы Уильямса попали в ловушку через несколько минут после десяти. Старый Хендрик, в свои семьдесят пять лет ветеран более чем полувековой войны и дипломатии, остановился, когда кто-то окликнул его из-за деревьев. Поскольку канадские ирокезы и их нью-йоркские сородичи обычно отказывались проливать кровь друг друга, вполне вероятно, что воин из племени каунавага пытался предупредить его о грозящей опасности. Но ответ Хендрика был прерван, когда с другой стороны раздался выстрел, вызвавший общую перестрелку, в которой он и еще около тридцати ирокезов были убиты. Находясь в засаде и подвергаясь мушкетерскому обстрелу с обоих флангов, полковник Уильямс попытался возглавить атаку на берегу оврага; он тоже был убит вместе с примерно пятьюдесятью своими людьми. Так началась первая стычка в битве при озере Джордж, эпизод, который жители Новой Англии стали называть «Кровавое утренняя разведчика»[142].

По численности и положению сражающиеся были похожи на тех, кто участвовал в битве при Мононгахеле, но результат оказался совершенно иным. Уцелевшие после первой перестрелки ирокезы начали размеренное отступление, отбиваясь в тыл вместе с сотней провинциалов Уильямса. Остальная часть колонны, провинциалы, не обремененные дисциплиной, из-за которой регулярные войска Брэддока не могли устоять на ногах, бежали, спасая свои жизни. Хотя в этом не было ничего героического, это была вполне рациональная реакция, которая и спасла положение. Звуки выстрелов оповестили лагерь, и к тому времени, когда выжившие вернулись из засады, их соотечественники поспешно укрепили крепостную стену батогами и перевернутыми повозками с припасами. Единственный регулярный офицер экспедиции, инженер-капитан Уильям Эйр, которому Брэддок поручил руководить осадными операциями, быстро расставил четыре полевых орудия для прикрытия дороги. Люди Дьескау пустились в погоню, а затем остановились на краю поляны. Одному из наблюдателей в лагере Джонсона показалось, что «враг был вынужден остановиться из-за каких-то разногласий между своими индейцами»[143].

Это было более или менее точно. Каунаваги потеряли своего лидера, поскольку Легардер де Сен-Пьер был убит во время засады; теперь они не хотели нападать на укрепленный лагерь, защитниками которого были сотни их сородичей — ирокезов. Абенаки не пошли бы вперед без каунавагов, как и канадцы, которые «в целом руководствовались поведением индейцев, когда находились с ними на войне». Дизкау взял под контроль эту шаткую ситуацию, приказав двум своим гренадерским ротам сформировать колонну ближнего боя и атаковать пушки у входа в лагерь. Он намеревался пристыдить колеблющихся индейцев и канадцев к атаке; приказав им рассредоточиться по периметру лагеря и вести огонь из укрытий из бревен и пней, он отдал приказ перебрасываться через леера при каждом удобном случае[144].

Битва при озере Джордж, 1755 год. На трех панелях этой гравюры, опубликованной в Бостоне Сэмюэлем Блоджетом в 1756 году, изображены (слева направо) местоположение битвы на карте долины Гудзона и верховья озера Джордж; подковообразная засада «Кровавого утра разведчика»; атака Дьескау на укрепленный лагерь. Несмотря на очевидную схематичность, картина Блоджета основана на рассказах очевидцев и показывает битву и даже поведение отдельных людей с удивительной точностью. На центральной панели вождь Хендрик сидит на лошади, остальные ирокезы стоят на коленях и стреляют по одиночке, из укрытия; провинциалы стоят в строю или стреляют взводами. Справа провинциальные войска, подвергающиеся нападению, ведут наклонную стрельбу из-за лесов или стоят прямо в лагере; индейцы приседают в позах, которые становятся тем ниже к земле, чем ближе они приближаются к линии огня. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

От края поляны до устья батареи капитана Эйра было около 150 ярдов. Гренадеры Дьескау — самые крупные и внушительные люди из полков Лангедок и Ла Рейн, одни из лучших солдат французской армии — шли по дороге через поляну с примкнутыми штыками, по шесть в ряд, в колонне длиной 100 ярдов. Великолепные в белых мундирах и дисциплинированные, какими могут быть только сливки самой гордой армии Европы, они не прошли и половины пути к своей цели, когда гранатометы английских орудий прорезали их «переулки, улицы и аллеи», уничтожив их строй и заставив их отступить. Из укрытия на опушке леса индейцы и канадцы вели непрерывный огонь по защитникам на протяжении большей части дня, но без особого эффекта. Дизкау, получивший тяжелую рану, остался на поле боя, но провал атаки и потеря Легардера обрекли ее на провал. После четырех или пяти часов все более нескоординированной стрельбы его люди начали отступать без приказа[145].

Провинциалы из лагеря не предпринимали особых усилий, чтобы преследовать их за пределами поляны. Как объяснил один из очевидцев, «день шел на убыль, продвижение противника не было определенным, вся страна — лес, наши люди сильно устали, не имели ни штыков, ни сабель, были недисциплинированы и не отличались высоким духом». Вылазка на поле боя, однако, обнаружила удрученного Дизкау, «раненного в мочевой пузырь», вместе с еще примерно двадцатью ранеными. Остальные нападавшие скрылись в тени леса, уходя в форт Сен-Фридрих или возвращаясь к месту засады, чтобы забрать пленников, которых они оставили привязанными к деревьям[146].

Именно там, в овраге, около четырехсот индейцев, канадцев и французов отдыхали и пытались перегруппироваться под командованием оставшихся в живых офицеров, когда их застала врасплох колонна провинциалов из Нью-Гэмпшира. Около двухсот человек под командованием капитана Уильяма Макгинниса начали движение на помощь лагерю Джонсона из форта Эдвард, когда до них впервые донеслись звуки битвы. Теперь, в глубоких сумерках, они атаковали дезорганизованного врага «и устроили среди них большую резню». Большинство потерь среди французов и индейцев за день пришлось на этот заключительный этап разрозненного сражения, который также привел к большим потерям среди англичан: были убиты не только капитан Макгиннис и двое его людей, но и все пленные, за которыми вернулись Каунавагас и Абенакис. Несколько из них позже будут найдены мертвыми и оскальпированными, все еще связанными по рукам и ногам. Не имея возможности отступить с пленными и не желая их бросать, индейцы взяли трофеи, которые, хотя и были менее ценными, чем пленные, все же служили доказательством их участия в битве[147].

С наступлением ночи закончились и битва при озере Джордж, и экспедиция в Краун-Пойнт в 1755 году. Джонсон получил мушкетную пулю в ягодицу и был не в состоянии продолжать сражение; не в состоянии были и его люди, которые провели следующие три дня, разыскивая и хороня мертвых, — жуткое и «самое дынное занятие», поскольку погода стала ясной и жаркой. Несмотря на то что сражение можно было считать победой провинциалов — французы были вытеснены с поля боя, а потери с обеих сторон были равны — деморализация охватила лагерь, и люди начали массово болеть. Хотя вскоре из форта Эдвард прибыло подкрепление, провизии оставалось недостаточно, чтобы предотвратить новое наступление; кроме того, как только грабеж был закончен, ирокезы отправились домой, чтобы провести ритуал соболезнования, прихватив с собой пленных, чтобы принять их взамен погибших или пытать и убивать [148].

Форт Уильям Генри, Нью-Йорк. На этом снимке из книги Рокка «Набор планов и фортов» (1765) изображен проект капитана Эйра — мощный форт с четырьмя бастионами, расположенный на возвышенности, которая круто обрывается к берегу озера в нижней (северной) части снимка. С трех других сторон форт окружает ров, или сухой ров. На поперечном разрезе слева изображены двухэтажные казармы с подземными «бомбоубежищами», или казематами; «куртина», или стена, толщиной тридцать футов и пятнадцать футов высотой, из горизонтально уложенных бревен, засыпанных землей и щебнем; «терре-плен», или пушечная платформа, защищенная парапетом в верхней части стены; «Фрейзинг» — линия заостренных бревен, идущая горизонтально от парапета, чтобы препятствовать взлому; ров глубиной десять футов, по дну которого проходит частокол из заостренных бревен высотой восемь или более футов; и за рвом — пологий «гласис» длиной пятьдесят ярдов, открытое поле для огня, которое атакующие должны были преодолеть, прежде чем добраться до внутренних препятствий в виде рва, острога и стены с фрейзинг. Пушки, установленные вдоль стены в амбразурах, предназначались как для обстрела дальних осаждающих, так и для «анфилады», то есть обстрела вдоль лицевой стороны завесы. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

К концу сентября разведчики, отправленные на разведку вниз по озеру Джордж, вернулись с сообщениями о том, что французы начали укреплять Тикондерогу. В этот момент, даже если бы Джонсон и его офицеры горели желанием возобновить экспедицию против Краун-Пойнта, они не смогли бы благоразумно сделать это. Так и случилось, они не горели желанием. На военном совете 29 сентября главные офицеры Джонсона решили построить форт, рассчитанный на пятьсот человек, чтобы защитить свою позицию на озере и предотвратить доступ будущих нападающих к дороге, которая теперь, как ствол пушки, указывала на форт Эдвард, Саратогу и Олбани. Незаменимый капитан Эйр приступил к строительству основательного земляного форта с четырьмя бастионами, а гарнизон взял на себя огромные работы по выемке грунта, заготовке дров и внутреннему строительству, необходимые для его завершения. Форт Уильям Генри, который Джонсон назвал в честь герцога Камберлендского (Уильяма) и герцога Глостерского (Генри), чтобы до конца кампании почтить память как можно большего числа принцев королевской крови, должен был обозначить предел англо-американского продвижения на более долгий срок, чем могли ожидать в Англии и ее колониях[149].

Всю ту осень французы и англичане наносили удар за ударом, лопату за лопатой, торопя зиму и друг друга в строительстве своих фортов. К следующей весне французская оборонительная позиция была закреплена фортом Карильон на северном конце озера Джордж, а английская — фортом Уильям Генри на юге. Красивое, усеянное островами озеро и крутые, поросшие лесом холмы вдоль его берегов станут артериями для налетчиков и армий вторжения, поскольку обе стороны будут бороться за преимущество, которое еще долгое время не сможет удержать ни одна из них.

ГЛАВА 11

Британская политика и революция в европейской дипломатии

1755 г.

ЗА ТРИ ТЫСЯЧИ МИЛЬ герцог Ньюкасл содрогнулся от новостей из Америки. В середине июля в Лондон пришло известие о том, что Боскавену не удалось перехватить все французское подкрепление, а действия, которые ему удалось осуществить, — захват нескольких сотен солдат и двух кораблей, принадлежащих короне, с которой Англия до сих пор формально находилась в мире, — несомненно, спровоцируют военные действия с Францией. 18 июля Шарль де Левис, герцог де Мирепуа, французский посол при дворе Сент-Джеймса, в ярости покинул Лондон. Вскоре после этого, в августе, пришло известие о поражении Брэддока. Не получив никакой существенной выгоды, англичане погрязли в международном агрессоре, в то время как французы высадили достаточно людей и оружия для защиты Канады и позволили союзникам Ононтио угрожать границам всех американских колоний от Нью-Гэмпшира до Северной Каролины. Короче говоря, британская политика передала Франции и casus belli, и стратегическое преимущество, дав французскому двору повод и мотив объявить войну. Отношения Ньюкасла с человеком, которого он винил в этих бедствиях, — герцогом Камберлендом — испортились настолько, что стали предметом общих сплетен. Внутри страны британское правительство было парализовано, за границей дипломатическая позиция Британии была в полном беспорядке[150].

Ньюкасл столкнулся с двумя трудностями, причем обе они были неразрешимыми: конституционно-политическая проблема, которая обездвиживала правительство и угрожала его положению премьер-министра, и дипломатическая проблема, которая не позволяла ему укрепить свои позиции в политике. Ньюкасл оказался в затруднительном положении как премьер-министр, поскольку, будучи пэром королевства, он не мог заседать в Палате общин. Герцог отчаянно нуждался в человеке, которому он мог бы доверить создание надежного большинства среди членов парламента, но было только два возможных кандидата на эту должность, и оба они по-разному предвещали беду. Одним из них был Генри Фокс, военный секретарь и протеже ненавистного герцога Камберленда. Фокс был превосходным парламентским манипулятором, но также распутником и оппортунистом — человек, чьи недостатки характера и чрезмерные амбиции, не менее чем его связи с Камберлендом, делали его непривлекательным партнером. Кроме того, Фокс не был оратором, что было огромным препятствием для военного лидера, которому нужно было не только уметь управлять голосами местной публики в общинах, но и внушать лояльность правительственной политике независимым заднескамеечникам — деревенским сквайрам, без поддержки которых никакие военные действия не могли бы долго продолжаться.

Другим возможным лидером в общинах был Уильям Питт, человек удивительной ораторской силы и столь же удивительных, почти мегаломанических, амбиций. Ньюкасл лично ненавидел Питта, поскольку Питт не любил ничего, кроме как высмеивать политику Ньюкасла в общинах; но еще менее привлекательным его делала тесная связь Питта с законным наследником, мальчиком-подростком, который в один прекрасный день станет Георгом III. Ненависть к принцам, которые должны были стать их преемниками, была почти такой же генетически закрепленной чертой ганноверских королей, как их огромные глаза, выдающиеся носы и надутые лица. Питт был тесно связан с фракцией Лестер-Хаус (так называли политиков, связанных со вдовствующей принцессой Уэльской и ее домочадцами, по имени ее резиденции) и поэтому был оскорбителен для короля, который никогда не допускал в свой ближний круг тех, кого считал врагами. И, наконец, знаменитое презрение Питта к повседневному управлению политическими делами в общинах. Блестящий оратор, каким он был, он не испытывал терпения к мирским заботам о патронаже и дисциплине голосования, которые обеспечивали стабильность всех британских правительств XVIII века. Ни Фокс, ни Питт не предлагали Ньюкаслу легкой альтернативы, и его элементарная робость не позволяла ему принять твердое решение в пользу кого-либо из них. Однако пока он не мог заключить прочный союз с тем или другим, он не мог контролировать общины, а значит, не мог управлять страной. Эта проблема будет оставаться нерешенной в течение опасно долгого времени[151].

Поскольку Ньюкасл не мог повлиять на американские военные инициативы, которые исходили от Камберленда, он надеялся предотвратить войну в Европе с помощью единственного средства, которое все еще находилось под его контролем, — дипломатии. Проблемы и сложности, с которыми он столкнулся, были ошеломляющими, но в конце концов их можно было свести к одной причине: избирателям Ганновера. С 1714 года, когда британский трон перешел в надежные протестантские руки ганноверских королей, судьба Великобритании была связана с судьбой маленького северогерманского государства, которое было их домом. Первые два Георга были непреклонны в том, чтобы Британия защищала Ганновер в военном отношении во время войны. Эта настойчивость привела к созданию прочной системы союзов на континенте, в рамках которой Великобритания объединилась с Голландией и Австрией, чтобы уберечь Ганновер от захвата Францией и союзницей Франции Пруссией[152].

Великий простолюдин. Уильям Питт (1708-78); гравюра с портрета, написанного в мастерской Уильяма Хоара, опубликована в Лондоне около 1757 года. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Система Ньюкасла пережила Войны за испанское и австрийское наследство, и ее сохранение было практически его идеей; однако после мира в Экс-ла-Шапеле она медленно, неумолимо распадалась. Голландцы были слишком подавлены несчастьями и военными потерями, чтобы приветствовать возобновление военных действий между Францией и Великобританией, и в 1755 году не могли признать какой-либо убедительной заинтересованности в участии в споре о том, кто должен контролировать дикие земли и дикарей Северной Америки. Австрийцы, как мы уже видели, рассматривали возвращение Силезии из-под контроля Пруссии как объект такой важности, что уже начали изучать возможность сближения с Францией.

Отчаявшись сохранить австрийский союз и отвлечь внимание Пруссии от Ганновера, Ньюкасл в начале 1755 года предложил заключить договор с союзником Австрии, Россией. В обмен на большую субсидию (100 000 фунтов стерлингов в год в мирное время, 500 000 фунтов стерлингов в год в случае войны) Россия должна была содержать армию, готовую к вторжению в Восточную Пруссию. Ньюкасл надеялся, что угроза войны на его восточных границах удержит Фридриха II, короля Пруссии, от нападения на Ганновер. Ньюкасл, конечно, знал, что ни Россия, ни Австрия не смогут удержать Францию от захвата курфюршества, если она решит это сделать. Поэтому он взялся укреплять оборону Ганновера, заключая договоры о субсидиях с правителями различных немецких государств, по сути, договариваясь о сохранении их армий в качестве наемных войск в случае войны. Сам Ганновер получил субсидию в размере 50 000 фунтов стерлингов в год на увеличение своей армии на 8 000 человек; ландграф Гессен-Кассельский — 60 000 фунтов стерлингов на обеспечение 8 000 человек в случае начала войны; маркграф Ансбахский и епископ Вюрцбургский — еще больше денег на увеличение числа наемников.

Вся эта дипломатическая деятельность, возможно, и помогла укрепить безопасность Ганновера, но никак не успокоила французов, которые в этот момент воздерживались от официального объявления войны исключительно для того, чтобы нарастить свой флот до такой степени, чтобы он мог противостоять британскому в открытом море. Наконец, поскольку в Палате общин Питт и его сторонники осуждали договоры о субсидиях как проституирование английских интересов и сокровищ ради поддержания мелкого немецкого государства, единственной целью дипломатии Ньюкасла в парламентской политике было сделать его вечно уязвимым перед потерей большинства[153].

В течение лета 1755 года, когда катастрофа следовала за катастрофой, а Питт презирал министерство и его меры, субсидии становились настолько непопулярными в общинах, что в конце концов сам канцлер казначейства Ньюкасла отказался выделять деньги Гессу без специального акта парламента. Столь жестокая оппозиция в конце концов заставила Ньюкасла вступить в союз с Генри Фоксом, который в ноябре вошел в правительство в качестве государственного секретаря Южного департамента и управляющего интересами министерства в общинах. Сформировавшись, партнерство Фокса и Ньюкасла, казалось, творило чудеса. Во время яростных дебатов о политике субсидий, начавшихся 13 ноября, Питт безжалостно обрушился на министерство, высмеяв партнерство Ньюкасла и Фокса как «слияние Роны и Соны; один — нежный, слабый, вялый поток, и хотя вялый, не имеет глубины, другой — стремительный поток». Такая блестящая язвительность заслужила бы ему одобрение палаты на предыдущей сессии, но теперь, когда Фокс защищал интересы герцога в общинах, речь Питта была лишь шумной прелюдией к голосованию, на котором депутаты подтвердили свою поддержку субсидий с перевесом два к одному. Едва успев насладиться этим сокрушительным поражением ненавистного ему человека, Ньюкасл бесцеремонно выставил его и его сторонников из своих кабинетов. Если новый союз с Фоксом и не смог окончательно заставить Питта замолчать, то ловкое парламентское управление Фокса, по крайней мере, показало, что разрушительный потенциал Питта можно сдержать[154].

И все же политика Ньюкасла, наконец-то ставшая безопасной, уже в то время была готова разрушить всю систему союзов, которой герцог уделял столько внимания и энергии. В Берлине король Фридрих размышлял о вероятных последствиях англо-русского договора и о возможных последствиях антанты, которая, по слухам, должна была возникнуть между его старым врагом, Австрией, и его старым союзником, Францией. Фридерих, который, как поговаривали, боялся России больше, чем Бога, соответственно, поручил своим дипломатам найти способ договориться с Великобританией. К началу нового года быстро свершилось то, что шестью месяцами ранее казалось непостижимым: был заключен договор о дружбе между Пруссией и Великобританией. Согласно Вестминстерской конвенции, подписанной 16 января 1756 года, короны Великобритании и Пруссии взаимно обязались, что ни одна из них не будет вторгаться в чужие пределы или причинять беспокойство другой. Если какой-либо агрессор нарушит спокойствие «Германии» — термин достаточно расплывчатый, чтобы охватить и Ганновер, и Пруссию, — они объединятся, чтобы противостоять захватчику. Вестминстерская конвенция не была формальным оборонительным союзом, и ее цель заключалась не только в том, чтобы обезопасить Ганновер от нападения. Пруссия должна была сохранять нейтралитет в нынешних спорах между Францией и Великобританией. В отличие от всех предыдущих договоров министерства, этот не требовал субсидий в мирное время: здесь, наконец, было средство защиты Ганновера, которое не стоило казне ни фартинга[155].

Конечно, конвенция стоила Англии союза с Австрией. Или, правильнее сказать, она устранила все препятствия на пути к окончательному расторжению союза и позволила произвести формальный разворот союзных отношений, известный как дипломатическая революция. Теперь переговоры между дворами Марии Терезии и Людовика XV, которые до этого велись с такой осторожностью и секретностью, быстро и открыто продвигались к завершению. Когда в начале февраля в Версаль пришло известие о заключении конвенции, Государственный совет Франции отказался от союза с Пруссией, расчистив путь для официального сближения с Австрией. 1 мая 1756 года австрийские и французские дипломаты подписали Версальскую конвенцию, пакт о взаимной обороне, который повторял Вестминстерскую конвенцию. По этому соглашению французы обязывались прийти на помощь Австрии, если та подвергнется нападению, а австрийцы, согласно специальной статье, освобождались от взаимных обязательств по поддержке французов в их нынешнем споре с Великобританией.

Сочетание этих двух конвенций должно было, по здравому размышлению, обезопасить Европу от войны, распространяющейся из Северной Америки. Ганновер был настолько безопасен, насколько может быть безопасна любая плоская и практически беззащитная страна; тревоги Австрии по поводу перспективы нападения Пруссии были сняты настолько полно, насколько их мог снять оборонительный союз с величайшей сухопутной державой Европы. Теперь Франция и Британия могли по своему усмотрению нападать на колонии и морские суда друг друга, но нарушить мир в Европе мог только поистине странный — почти немыслимый — акт. Единственное, что могло нарушить новое равновесие, — это нападение короля Пруссии на Австрию, и это был бы поступок безумца. У Фридриха была большая и боеспособная армия, это правда, но она не могла сравниться с армией Франции, не говоря уже об армии Франции и Австрии вместе взятых. Кроме того, страна Фридриха была бедной, ее население составляло менее четырех миллионов человек, в то время как население Франции и Австрии вместе взятых было в десять раз больше[156]. Никто не сомневался в смелости Фридриха, но все понимали, что он не настолько глуп, чтобы начать нападение, которое даст Марии Терезии все основания для того, чтобы вернуть, наконец, свою любимую Силезию.

Таким образом, в первые месяц-два 1756 года герцог Ньюкасл мог смотреть вокруг себя на дела, которые, казалось, стабилизировались; более того, будущее выглядело почти радужным. Хотя это был не тот результат, на который он рассчитывал, предпринимая свое дипломатическое наступление, и хотя Георг II был недоволен тем, что австрийский союз, которому была предана его семья, распался, новое объединение Британии с Пруссией, казалось, обещало безопасность Ганноверу и ограничение военных действий с Францией. Питт, нейтрализованный в парламенте, вместе со своими оставшимися немногочисленными сторонниками был оттеснен в шумную, неэффективную оппозицию. Оставалось разобраться с беспорядком в Америке, а союз, который он был вынужден заключить с Фоксом и Камберлендом, обещал сделать решение этих проблем лично для него неприятным. Тем не менее, у Ньюкасла было больше оснований чувствовать себя уверенно и даже оптимистично, чем когда-либо в предыдущем году[157].

Расплата за Америку наступила в январе. Седьмого числа кабинет министров рассмотрел мольбы колоний о дальнейшей военной помощи и изучил разработанный Галифаксом план централизации, координации и расширения военных усилий. Получив отчеты от Уильяма Джонсона и Томаса Поуналла, в которых Ширли осуждался как человек, вмешивающийся в дела индейцев, и как плохой командир, Галифакс рекомендовал прислать из Англии нового главнокомандующего с расширенными полномочиями, а Джонсону — получить новое поручение непосредственно от короля, назначив его полковником Шести Народов. Министры в целом согласились с этими предложениями, хотя и отвергли как чрезмерно дорогостоящую остальную часть программы Галифакса, которая предусматривала создание финансируемого королем центрального склада провизии, усиление регулярных войск в колониях и привлечение большого количества провинциальных войск[158].

Две недели спустя, собрав министров в Ньюкасл-Хаусе, Камберленд и Фокс предложили свою собственную программу, приняв предложения Галифакса о замене Ширли и новом поручении для Джонсона, но в остальном подтвердив план, по которому Брэддок был отправлен в предыдущем году. Камберленду не понравилась идея Галифакса использовать провинциальные войска — он считал их слишком дорогими, неэффективными и недисциплинированными — и поэтому призвал отправить два новых полка рыцарей из Британии и создать четыре новых батальона регулярных войск численностью в тысячу человек в колониях. Помимо Джонсона, Камберленд и Фокс предложили назначить индейского суперинтенданта и для южных колоний — торговца из Южной Каролины Эдмунда Аткина. Наконец, в качестве замены Ширли они предложили отправить Джона Кэмпбелла, четвертого графа Лаудуна, опытного военного администратора. Остальные присутствующие министры, включая Ньюкасла, согласились со всем этим.

Хотя Ньюкасл на протяжении многих лет был покровителем Ширли, решение отказаться от него, вероятно, далось ему нелегко. За эти годы они отдалились друг от друга, а Фокс и Камберленд, от которых Ньюкасл теперь зависел в своей политической жизни, объединились против него. Более того, Томас Поунэлл, организовав большую кампанию по написанию писем против Ширли, вернулся в Лондон, чтобы лично руководить последними фазами наступления. Ему повезло: примерно во время его прибытия были перехвачены четыре вызывающих глубокую тревогу письма, написанные в Америке и адресованные герцогу де Мирепуа: письма, которые, казалось, обещали измену в обмен на французские деньги. Письма, написанные анонимным автором, называвшим себя Filius Gallicae (Сын Галлии), содержали достаточно точную информацию о военных делах Северной Америки, чтобы заставить Галифакса, Камберленда, Фокса и других опасаться, что высокопоставленный армейский офицер вот-вот свернет свой плащ. Пауналл предположил, что, поскольку Ширли провел несколько лет в Париже и имел жену-француженку, Filius Gallicae вполне может быть самим главнокомандующим. На самом деле письма, скорее всего, были мистификацией, призванной дискредитировать Джорджа Крогана или даже Джона Генри Лидиуса, но это вряд ли имело значение. В руках оппортуниста Поуналла они должны были дискредитировать Ширли и обеспечить его немедленный отзыв. Если раньше предполагалось освободить его от командования войсками, а в качестве компенсации за долгую и верную службу дать ему губернаторство на Ямайке, то теперь Камберленд требовал отправить его домой в кандалах. Более холодные головы возобладали, но карьера Ширли была фактически завершена. 31 марта Фокс написал ему грубое письмо, в котором подтвердил, что он смещен с поста командующего войсками Его Величества, и что по получении письма он должен «отправиться в Англию со всей возможной поспешностью»[159].

Позаботившись о Ширли, Пауналл сметал все на своем пути. Прежде всего он позаботился о том, чтобы ведущий политический союзник Ширли, Роберт Хантер Моррис, был отстранен от должности губернатора Пенсильвании. Контракты на снабжение армии в Нью-Йорке, которые Ширли предоставил партнерству Ливингстона и Морриса, были переданы влиятельной, политически подкованной лондонской фирме «Бейкер и Килби», нью-йоркским корреспондентом которой оказался Оливер де Лэнси, младший брат вице-губернатора Джеймса де Лэнси. Документы Ливингстона и Морриса по их сделкам с Ширли были изъяты и переданы на проверку в Казначейство, на что ушли годы.

Уильям Джонсон, известный теперь как сэр Уильям, поскольку в ноябре король пожаловал ему баронетство, вряд ли нуждался в помощи Поуннала; он был политически обеспечен, а его должности суперинтенданта северных индейцев и полковника Шести наций приносили ему ежегодное жалованье в шестьсот фунтов стерлингов. Тем не менее Пауналл продолжал энергично рекламировать его как человека, который (в отличие от Ширли) пожертвовал собственным имуществом ради защиты колоний и проявил себя героем в битве при озере Джордж. В феврале парламент выразил свою признательность, назначив сэру Уильяму награду в пять тысяч фунтов стерлингов за его заслуги перед нацией.

Оставалось только одно дело. После отстранения Ширли от должности губернатора короне требовался человек, обладающий рассудительностью и политической хваткой, чтобы возглавить важнейшую провинцию Массачусетский залив. Скромно и только после приличного перерыва Томас Пауналл согласился принять это бремя на себя[160].

Карьера Уильяма Ширли пошла прахом задолго до того, как он об этом узнал. Само по себе это вряд ли удивило бы его, ведь тактика, которую использовал Пауналл, чтобы уничтожить его, была классической, которую применяют люди, желающие стать королевскими губернаторами. К тому же они не отличались от тех, которые использовал сам Ширли, чтобы свалить своего предшественника на посту губернатора Массачусетса четырнадцатью годами ранее[161]. Важнее всего в коротком и сорванном пребывании Ширли на посту главнокомандующего было не его почти предсказуемое уничтожение, а то, что с момента, когда министры решили заменить его, до приезда преемника прошло шесть месяцев. За это время, пока правительственные чиновники бездействовали, а громоздкий механизм армейской бюрократии медленно продвигался вперед, готовясь к смене командования, Ширли уже привел в движение кампанию 1756 года.

Что еще более зловеще для Британии, в то же самое время французское министерство более эффективно планировало свои собственные военные операции на 1756 год. Еще до того, как лорду Лаудуну было дано поручение стать генерал-лейтенантом и главнокомандующим в Америке, новый французский командующий, заменивший Дизкау, уже отплыл в Канаду с подкреплением[162]. В течение шести недель после того, как Лаудун принял командование своей армией, две великие французские победы — одна в Америке, другая в Средиземноморье — поставят под вопрос все военные усилия Великобритании и повергнут британское правительство в хаос.

И это будет только начало.

ЧАСТЬ III

НАДИР

1756–1757 гг.

Ширли начинает операции в 1756 году, затем передает командование лорду Лаудуну и подвергается публичному позору. Сорванная кампания и победа французов свидетельствуют о важности межкультурных отношений для определения исхода войны. Колониальная политика и военные действия; сопротивление главнокомандующему. Война разгорается в Европе. Британии не удается достичь политической стабильности, и она терпит два заметных военных поражения. С началом 1757 года лорд Лаудун оказывается более искусным в борьбе с колонистами, чем с французами. Англо-американцы теряют важный форт в Нью-Йорке и видят слабый проблеск надежды в Пенсильвании. Когда противостояние колонистов с лордом Лаудуном заходит в тупик, а Британия сталкивается с европейской катастрофой, Уильям Питт берет руководство войной на себя.

ГЛАВА 12

Лорд Лаудун принимает командование

1756 г.

ШЕСТЬ ФРАНЦУЗСКИХ военных кораблей, отплывших по реке Святого Лаврентия в мае 1756 года, везли несколько сотен солдат и человека, которому предстояло возглавить оборону Канады в течение следующих трех лет, — Луи-Жозефа, маркиза де Монкальма-Гозона де Сен-Веран. В возрасте сорока четырех лет Монкальм был не одним из ведущих генералов Франции, а опытным профессиональным офицером — невысоким, ясноглазым, быстро соображающим человеком, чья храбрость и присутствие духа в бою принесли ему звание маршала лагеря, или бригадного генерала, во время предыдущей войны. Рефлексивный склад ума сделал Монкальма привлекательной фигурой для многих американских историков, которые склонны изображать его как блестящую противоположность колючему и напыщенному британскому главнокомандующему лорду Лаудуну. Его презрение к канадцам, нежелание использовать индейцев-союзников в своих интересах и пессимизм в отношении достижения победы над огромным числом врагов сделали его гораздо более проблематичной фигурой для канадских ученых[163].

На самом деле Монкальм действительно растрачивал преимущества, особенно в использовании индейцев, которые долгое время сохраняли Новую Францию от завоевания; и делал он это вполне осознанно — более того, почти осознанно, поскольку считал свои действия принципиальными, предпринятыми в защиту самой цивилизации. Однако отчуждение Монкальма от своих союзников, а в конечном итоге и от самих канадцев, было постепенным процессом, который не сразу привел к англо-американским победам; более того, в течение более чем двух лет редкаты и их провинциальные вспомогательные войска терпели практически непрерывную серию поражений от его рук. Падение англо-американских военных удач в 1756 и 1757 годах невозможно понять в отрыве от все более ожесточенных споров между колониальными ассамблеями и лордом Лаудуном, которые в конце концов привели к тому, что военные усилия Британии в Америке пошли на спад. Понять, как и почему англо-американцы не смогли воспользоваться преимуществами своего огромного превосходства в численности и ресурсах, и увидеть причины отказа Монкальма от проверенных стратегий, значит начать осознавать решающее влияние культурных факторов на формирование последней и величайшей из колониальных войн Америки.

Маркиз де Монкальм (1712-59). Солдат европейского образца, Монкальм был в ужасе от стиля ведения войны, с которым он столкнулся в Америке, и сделал все возможное, чтобы привести свои операции в соответствие с цивилизованными стандартами, как он их понимал. Возможно, он прожил достаточно долго, чтобы пожалеть об этом. Предоставлено Музеем истории Канады Маккорда, Монреаль / Musée McCord d'histoire canadienne, Montréal.

В то время как корабли с Монкальмом и его людьми пробивались на запад сквозь мартовские шторма Атлантики, люди Уильяма Ширли, оставленные в Освего, сражались с более смертельными врагами — цингой и голодом. 50-й и 51-й полки находились на коротком пайке с тех пор, как замерзла длинная речная и озерная линия снабжения из Олбани. Когда его люди настолько ослабли, что едва могли нести караул, подполковнику Джеймсу Мерсеру в конце зимы не оставалось ничего другого, как эвакуировать форт. Он уже назначил 25 марта днем, когда прикажет своим людям отправиться в Шенектади, но 24 марта прибыли четырнадцать бато с припасами и предотвратили катастрофу.

Но немедленного облегчения не последовало. В течение следующего месяца и более провизия поступала с такой скоростью, которой хватало только на поддержание гарнизона, поскольку с наступлением весны передвижение между передовыми базами снабжения в Скенектади и Освего стало смертельно опасным. 27 марта французские и индейские налетчики, словно из ниоткуда, появились за палисадом форта Булл на западном конце Большого перевозочного пункта — портовой дороги через разрыв между рекой Мохок, текущей на восток, и Вуд-Криком, текущим на запад. Налетчики уничтожили небольшой гарнизон форта Булл, разрушили его здания и частокол, уничтожили припасы и лодки и скрылись в лесах. После этого от верховьев Мохаука до стен Освего не было никакой безопасности для батоуменов, которые обеспечивали пост жизненной силой. Слабые и больные, умирающие с ужасающей скоростью, люди из гарнизона Мерсера держались, но лишь с трудом. Их страдания и потеря форта Булл казались мрачными предзнаменованиями для едва начавшегося года[164].

Возможно, дым еще стелился от обломков форта, когда за тысячи миль от него Генри Фокс начал составлять письмо, предписывающее генерал-майору Ширли передать командование своему преемнику и «отправиться в Англию со всей возможной экспедицией». Пройдут недели, прежде чем Ширли поймет, насколько плохи обстоятельства в Освего или Уайтхолле; в данный момент он вернулся в Бостон, выполняя свои обязанности губернатора и заручаясь политической поддержкой для кампаний, которые он планировал на предстоящее лето. Он надеялся убедить законодателей Колонии залива присоединиться к другим провинциям Новой Англии и Нью-Йорку, чтобы собрать тысячи провинциалов для нападения на Краун-Пойнт, и у него были основания рассчитывать на успех. Массачусетс всегда ревностно относился к ведению войн против французов и индейцев; хотя его население составляло менее четверти миллиона, например, почти восемь тысяч его мужчин (каждый пятый из тех, кто находился в расцвете сил) в течение предыдущего года записались в провинциальные и регулярные части[165].

Как хорошо знал Ширли, проблема заключалась не столько в энтузиазме, сколько в деньгах, поскольку Генеральный суд ввел большие налоги для поддержки предыдущих кампаний, и законодатели хотели получить гарантии, что из Англии поступит достаточно субсидий или компенсаций, чтобы они могли удовлетворить требования империи, не разоряя свою провинцию. Ширли сделал все возможное, чтобы успокоить их, пообещав добиваться их требований от властей на родине, а пока одолжил провинции тридцать тысяч фунтов из своего военного сундука, чтобы помочь покрыть текущие расходы. Понимая, что многие из них недовольны тем, как Уильям Джонсон руководил экспедицией предыдущего года, он также пообещал назначить популярного и опытного массачусетского офицера Джона Уинслоу генерал-майором, командующим объединенными силами провинций в экспедиции в Краун-Пойнт. Удовлетворенные его вниманием к их проблемам, законодатели согласились собрать 3000 человек на следующий год в качестве вклада Массачусетса в общую сумму 7500 провинциалов, которые должны были быть набраны из северных колоний[166].

План форта Булл… на границе Новой Англии и Новой Франции, взятого штурмом французами в середине дня 27 марта 1756 года. Жозеф-Гаспар Шоссегрос де Лери, лейтенант troupes de la marine и командир франко-индейского рейда, запечатлел очертания форта Булл, прежде чем приказал взорвать его и предать огню. Как следует из этой гравюры, сделанной по его эскизу, форт был не столько фортом, сколько перевалочной базой: собрание складов и казарм, заключенных в единый частокол. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Энтузиазм Массачусетса и Коннектикута гарантировал, что в 1756 году на Краун-Пойнт отправится крупная провинциальная экспедиция. Остальные планы Ширли на этот год предусматривали, что регулярные войска под его командованием в Нью-Йорке — теперь они включали четыре батальона пехоты и значительную часть артиллерии — должны были атаковать французские форты в верхнем бассейне Святого Лаврентия. Поскольку все западные посты Новой Франции снабжались из Монреаля, захват форта Ла-Галетт (Освегатчи) в верховьях Святого Лаврентия и форта Фронтенак (Катараки) у подножия озера Онтарио сделает непригодными остальные западные форты — от Ниагары и Детройта на Великих озерах до Дюкейна в стране Огайо. Ширли также призывал колонии Пенсильвания, Мэриленд и Виргиния отправить провинциальную армию по дороге Брэддока для атаки форта Дюкейн, но это не было обязательным условием победы. Даже если эти провинции не будут или не смогут сотрудничать, а учитывая хаос на их границах, он не мог надеяться на многое от них — одно только уничтожение форта Фронтенак разрушило бы способность Франции контролировать запад[167].

Эти экспедиции ни в коем случае не были похожи на завоевательную войну, но в случае успеха они нанесут военное поражение Новой Франции, причем сделают это более экономичным и стратегически элегантным способом, чем план Брэддока. Однако, прежде всего, предложения Ширли на 1756 год использовали взаимодополняющие силы провинций и регулярной армии, не требуя от них нереальных усилий.

Уильям Ширли не мог не знать, чего можно и чего нельзя ожидать от колониальных обществ во время войны. Он знал, что может рассчитывать только на воинственные провинции Новой Англии (на практике — Массачусетс и Коннектикут), которые предоставят ему большое количество людей и денег. Он также понимал, в каких рамках ему придется действовать в отношениях с ними. Таким образом, его распределение провинциальных и регулярных войск по отдельным экспедициям, которое любому профессиональному военному или министру британского правительства показалось бы странным, на самом деле отражало проницательную оценку этих ограничений.

Ширли хотел держать провинциалов отдельно от регулярных войск, потому что четырнадцатилетний опыт губернатора Массачусетса подсказывал ему, что две британские военные политики разрушат любую кампанию, в которой эти два вида войск должны будут действовать вместе. Во-первых, 12 ноября 1754 года был издан королевский указ, согласно которому все провинциальные офицеры (то есть все офицеры, назначенные губернаторами колоний) должны были считаться младшими по званию по отношению ко всем регулярным офицерам (тем, кто имел комиссию, выданную королем или его главнокомандующим). Этот приказ низводил самых опытных колониальных военачальников, не исключая полковников и генералов, до уровня ниже самого молодого прыщавого прапорщика регулярной армии. Ни один уважающий себя колониальный офицер не согласился бы служить в таких условиях; Ширли это прекрасно понимал. Он также понимал, что вторая британская политика может оказаться еще более разрушительной для участия колоний в военных действиях[168].

В декабре 1754 года генеральный прокурор постановил, что «все офицеры и солдаты… собранные в любой из британских провинций в Америке по распоряжению соответствующих губернаторов или правительств, должны… когда им случится присоединиться или действовать совместно с британскими войсками Его Величества, подчиняться [тому же] военному закону и дисциплине… что и британские войска; и должны быть подвергнуты тому же суду, штрафам и наказаниям». Распространение регулярной дисциплины на провинциальные армии могло бы сдержать, а то и вовсе остановить призыв в армию, поскольку, какими бы патриотами или жаждущими жалованья ни были потенциальные новобранцы, они прекрасно знали, что регулярные военные трибуналы регулярно приговаривают солдат к жестоким поркам, а нередко и к смерти за нарушение дисциплины[169].

Понимая все это, Ширли спланировал на 1756 год операции, которые не потребуют никаких контактов между кампанией всех провинциалов против Краун-Пойнта и экспедицией всех регулярных войск против форта Фронтенак. Хотя он понимал, что провинциальные войска были дилетантами, с трудом поддавались дисциплине и не обладали техническими знаниями, необходимыми для ведения осадной войны, Ширли был уверен, что риск их использования против ближайшей цели, Краун-Пойнта, стоит того, чтобы пойти на это. Чтобы развеять все сомнения в колониальных ассамблеях, он дал четкие гарантии, что все провинциалы, собранные для экспедиции, будут служить только под началом своих офицеров, что они будут подчиняться провинциальной, а не регулярной дисциплине, и что они будут задействованы только в районе к востоку от Скенектади и к северу от Олбани[170].

Собрания Новой Англии горячо откликнулись на планы и обещания Ширли, и тысячи мужчин из Новой Англии в конечном итоге добровольно отправились в экспедицию в Краун-Пойнт. Тем временем Ширли пытался решить проблему снабжения Освего столь же изобретательным и столь же нерегулярным способом. Офицер 51-го полка, уроженец Америки, капитан Джон Брэдстрит, проявил исключительный талант во время предыдущей войны, когда Ширли предпринял необычный шаг — назначил его подполковником полка провинции Массачусетс, и он с отличием служил при осаде Луисбурга. В 1755 году Ширли снова попытался использовать свой гений, поставив его во главе лодочников, снабжавших форт Освего. В январе Ширли присвоил Брэдстриту звание подполковника регулярной армии — несанкционированное, совершенно незаконное повышение, за которое Ширли позже поплатится, — и приказал ему организовать корпус из двух тысяч лодочников и судостроителей, которые должны были заниматься всеми перевозками между Скенектади и озером Онтарио.

Брэдстрит, неординарный регулярный офицер, обладавший редким талантом общения с провинциалами, быстро набрал сотни речников, затем вооружил и обучил их сражаться в лесу. В мае, несмотря на нападения индейцев по всему маршруту, люди Брэдстрита доставили в Освего большое количество грузов. К июню гарнизон достаточно оправился от зимних испытаний, чтобы приступить к улучшению укреплений поста. Постоянная нехватка квалифицированных рабочих и денег резко ограничивала попытки укрепить оборону Освего, а солдаты и плотники по-прежнему подвергались набегам индейцев из окрестных лесов, но лодочник Брэдстрита спас форт[171].

К началу лета, несмотря на опасения подполковника Мерсера и его сослуживцев по поводу безопасности их позиций, ситуация, казалось, наконец-то изменилась к лучшему. Хотя было ясно, что истощенные полки (численность которых к маю сократилась вдвое по сравнению с тем, что было восемь месяцев назад) не будут достаточно сильны для атаки форта Фронтенак без подкреплений, кризис со снабжением был преодолен, и три недавно сформированные роты егерей патрулировали маршрут снабжения, чтобы уберечься от индейских налетчиков. С прибытием новобранцев, пополнивших ряды 50-го и 51-го полков, и с добавлением батальона провинциалов из Нью-Джерси, гарнизон казался, по крайней мере, достаточно сильным, чтобы удержать форт и, таким образом, сохранить стратегический плацдарм Британии на Великих озерах. Самой неотложной задачей было укрепление фортификационных сооружений, которые по-прежнему находились в плохом состоянии, но наконец-то начали ремонтироваться[172].

25 июня генерал-майор Джеймс Аберкромби, второй командующий лорда Лаудуна, прибыл в Олбани и освободил Ширли от всей дальнейшей ответственности за войска Его Величества в Северной Америке. Ширли, узнавший по неофициальным каналам более чем за два месяца до этого, что его сместят, принял это спокойно и отправился в Нью-Йорк, чтобы дождаться нового главнокомандующего. Аберкромби, со своей стороны, был намерен делать как можно меньше. Будучи полноватым человеком и равнодушным офицером, он не хотел предпринимать ничего, за что его могли бы впоследствии упрекнуть; поэтому он довольствовался тем, что оценивал ситуацию. То, что он увидел, заставило его задуматься[173].

К этому моменту кампании шли полным ходом. Провинциальные силы, состоящие из почти семи тысяч человек из Новой Англии и Нью-Йорка, собирались в фортах Эдвард и Уильям Генри, готовясь к движению против форта Карильон (в Тикондероге) и форта Сент-Фридрих (в Краун-Пойнте). Как и практически все другие регулярные офицеры, Аберкромби не одобрял использование плохо обученных и несовершенно дисциплинированных провинциалов в качестве боевых войск, но, похоже, это была единственная кампания, которая действительно состоится до окончания сезона кампаний — если, конечно, Лаудун не решит отправить новые войска, которые он вез из Англии, для усиления истощенных полков Освего и нападения на форт Фронтенак. Не зная предпочтений его светлости, Аберкромби не мог решить, что делать с регулярными войсками, которыми он теперь командовал в районе Олбани. Всего их было около трех тысяч, включая четыре недоукомплектованных полка, несколько отдельных пехотных рот, артиллеристов и несколько инженеров. Не придумав ничего лучше, он расставил их в качестве охранников вдоль линии снабжения между Олбани и фортом Эдвард и стал ждать, когда прибудет Лаудун и решит за него его проблемы. Но Лаудун не торопился с прибытием[174].

В конце концов, терзаемый сомнениями, стоит ли позволять стае полудисциплинированных провинциалов предпринимать то, что, скорее всего, станет единственной экспедицией года, пока войска Его Величества стоят на страже свиных бочек и бэто Олбани, Аберкромби обратился за советом к генерал-майору Уинслоу. Что произойдет, если Аберкромби прикажет регулярным войскам отправиться к озеру Джордж, чтобы присоединиться к кампании против Краун-Пойнта? Поскольку Уинслоу служил в регулярном полку во время войны короля Георга и все еще числился капитаном в британской армии, его личные альтернативы сводились к двум: он мог подчиниться приказам Аберкромби или подвергнуть себя аресту и суду за неповиновение. Поэтому он заверил Аберкромби, что лично с радостью выполнит любой полученный приказ, но предупредил его, что большинство провинциальных полевых офицеров скорее сложат свои полномочия, чем будут выполнять приказы регулярных офицеров, намного младших их по званию. Еще более зловещим было предсказание Уинслоу о том, что простые солдаты экспедиции массово дезертируют, прежде чем подчинятся плетям и петлям регулярной дисциплины[175].

Аберкромби счел такой ответ весьма тревожным и созвал своих старших офицеров на военный совет, чтобы посоветоваться, как поступить, — они настоятельно рекомендовали ему не настаивать на этом, — а Уинслоу пообещал обсудить этот вопрос со своими офицерами на озере Джордж. Там вопрос и завис, провинциалы начали «грандиозные дебаты» на трехдневном военном совете, а Аберкромби корчился в нерешительности, когда 22 июля H.M.S. Nightingale бросил якорь у Сэнди-Хук. Рано утром следующего дня генерал-лейтенант Джон Кэмпбелл, граф Лаудун — пятидесятилетний, «невысокий, крепкий и… пригодный для действий» — сошел с лоцманского судна на причал в Нью-Йорке. Проблемы Аберкромби были решены, проблемы Уинслоу и его офицеров только начинались; но первым, кто почувствовал на себе силу воли лорда Лаудуна, был Уильям Ширли[176].

Лаудун привез с собой все атрибуты своего звания и должности. Для его поддержки было выделено еще шесть тысяч солдат, включая два полка (35-й футовый и 42-й футовый, «Черный дозор»), присланные из Британии. Новый, уникальный полк из четырех батальонов, 62-й футовый (или Королевский американский, вскоре переименованный в 60-й), должен был быть сформирован в колониях, в основном из немцев Пенсильвании. Поручения и инструкции Лаудуна предоставляли ему самые широкие гражданские и военные полномочия за всю историю британского имперского правления — полномочия почти вице-королевские, насколько это было возможно по конституции, — и он также имел поручение губернатора Виргинии. Его свита насчитывала не менее двадцати четырех человек, включая любовницу и ее горничную, семнадцать личных слуг и одного «чрезвычайного секретаря» — Томаса Поуналла[177].

В течение всего двухмесячного перехода Лаудун и Пауналл обсуждали, как лучше вести американские дела, и Лаудун прибыл с убеждением, что первым делом необходимо уладить отношения со своим предшественником. Так он и поступил, вызвав Ширли 24 июля для консультаций о ходе кампаний. Их первая встреча была сдержанной и корректной, но в дальнейшем отношения между двумя мужчинами резко ухудшились. Практически с момента своего прибытия Лаудун услышал обвинения в неподобающем поведении от толпы врагов Ширли, которые собрались, чтобы приветствовать его в Нью-Йорке. В первые дни пребывания в Америке Лаудун услышал, в частности, обвинения в том, что Освего находится в опасном положении; что Ширли нарушил все мыслимые армейские процедуры при наборе, продвижении по службе и распределении контрактов на поставки; что он опустошил военный фонд путем несанкционированных и неучтенных трат; что его подрядчики были нерадивы в закупке припасов и расточительны в расходовании денег на них; что он позволил провинциальным офицерам экспедиции в Краун-Пойнт действовать так, как будто они были автономными силами, разрешив им набирать войска на условиях, которые фактически изолировали их от контроля главнокомандующего[178].

Когда Лаудун предъявил Ширли эти обвинения, Ширли впервые понял, что в будущем его вполне может ожидать судебное преследование, и начал забрасывать главнокомандующего письмами с самооправданиями (девять только за первую неделю). Его светлость принимал каждое из них с еще большим неудовольствием, чем предыдущее, аннотировал их критическими замечаниями и отправлял в Англию, где они становились частью досье, которое Камберленд и Фокс составляли для использования против несчастного губернатора. Вскоре Лаудун и Ширли перестали разговаривать.

Джон Кэмпбелл, четвертый граф Лаудун (1705-82). Лорд Лаудун был энергичным человеком, профессиональным военным администратором и острым критиком американских слабостей, изображенным на картине Аллана Рамсея за пятнадцать лет до своего назначения главнокомандующим. Несмотря на формальные полномочия, которые делали его чуть ли не вице-королем Америки, его неумение работать с провинциальными войсками и колониальными законодательными лидерами не позволило ему реализовать преимущества в живой силе и материальной части, которые он создал, будучи верховным главнокомандующим. Любезно предоставлено Национальными галереями Шотландии.

Больше всего Лаудуна беспокоило то, в каком положении Ширли оставил провинциалов во время экспедиции в Краун-Пойнт. Лаудун, в высшей степени аккуратный человек, который в своем поместье в Айршире развлекался тем, что высаживал вдоль аллеи к дому лес «в виде полка [пехоты], выстроенного в шеренгу, по дереву на человека», не мог терпеть столь карнавальную кампанию. Для такого генерала, как он, преданного администратора и приверженца дисциплины, было почти непереносимо, что необмундированные, необученные, толпы провинциалов из армии Уинслоу должны слоняться по самому прямому пути в Канаду, отделяя королевские регулярные войска от врага. Хуже всего были результаты военного совета провинциальных офицеров на озере Джордж, на котором обсуждались последствия совместных операций с регулярными войсками, когда Лаудун прибыл в Нью-Йорк. Как сообщал Уинслоу о ходе совета, большинство его полковников согласились с тем, что любая попытка поставить их и их людей под совместное командование с редкатами закончится «распадом армии». Причиной такого замечательного вывода они назвали то, что условия, на которых они принимали свои комиссии, и договоренности с войсками во время их зачисления на службу носили договорной характер, и эти договоры будут нарушены, если провинциалы перейдут под прямое регулярное командование. Как только соглашение, на основании которого она была создана, будет нарушено, армия перестанет существовать[179].

Подобные рассуждения показались Лаудуну бессмыслицей, и он сразу же назвал Ширли «первым зачинщиком и разжигателем всех противодействий, которые оказывают люди Новой Англии, чтобы их присоединили к королевским войскам». На самом деле Лаудун, которого подчиненные Уинслоу не оценили по достоинству, сделал все возможное для улучшения статуса провинциальных офицеров, служивших совместно с регулярными войсками; перед отъездом из Британии он позаботился о том, чтобы положение о старшинстве было изменено таким образом, чтобы провинциальные полевые офицеры и генералы приравнивались к «старшим капитанам» при совместной службе с регулярными войсками. Это так называемое Правило 1755 года означало, что двадцатилетние субалтерны больше не могли отдавать приказы старшим колониальным офицерам, хотя самые младшие майоры в красных мундирах по-прежнему могли это делать[180].

По мнению Лаудуна, это была большая уступка. Провинциалы считали иначе. Их неуступчивость настолько раздражала главнокомандующего, что, отправившись в Олбани в конце июля, он поставил перед собой первоочередную задачу — прояснить ситуацию с Уинслоу. Когда житель Новой Англии (приняв приказ за приглашение) не спешил отвечать на вызов Лаудуна, Лаудун в императивных выражениях приказал ему в Олбани 5 августа. Уинслоу не стал повторять ошибку во второй раз. Через два дня после получения письма Лаудуна он со всеми своими главными подчиненными ожидал его светлость в Олбани.

И все же, обеспокоенные видом и звуком приземистого, раздраженного шотландца, который требовал от них письменного объяснения, почему они не желают отдавать себя под его командование, Уинслоу и его офицеры стояли на своем. Что касается его самого, Уинслоу ответил: «Ваша светлость может быть уверена, что я всегда буду готов подчиняться вашим приказам». Его сослуживцы, продолжал он, «готовы и желают действовать совместно с войсками его величества и передать себя под командование вашего сиятельства, который является главнокомандующим; так что условия, согласованные и установленные несколькими правительствами, к которым они принадлежат и на которых они были подняты, не будут изменены.» Чтобы не было ошибки, на следующий день один из подчиненных Уинслоу предоставил Лаудуну список «условий, на которых были подняты провинциальные войска, находящиеся сейчас на марше к Краун-Пойнту»[181].

Поскольку провинциалы ясно дали понять, что прежде чем покориться, они подадут в отставку, а у Лаудуна не было возможности защищать границу озера Джордж без них, главнокомандующему оставалось только искать компромисс, чтобы сохранить лицо. И это не радовало его. В конце концов, он согласился на то, чтобы каждый из офицеров подписал официальное письменное обращение к королю, в обмен на которое тот пообещал, что разрешит им продолжить экспедицию без введения регулярных войск или непосредственного регулярного командования. К 19 августа провинциалы вернулись в форт Уильям Генри и снова готовились к отплытию в Тикондерогу и Краун-Пойнт[182].

Теперь Лаудун писал яростные отчеты в Уайтхолл и герцогу Камберлендскому, подробно описывая бесчинства, которые творили Ширли и его приспешники, массачусетские офицеры. И все же, даже когда он писал, главнокомандующий начал понимать, что не только Ширли был причиной этих проблем. После месячного знакомства с американцами Лаудуну уже стало ясно, что у них нет должного чувства подчинения официальной власти. Жители Новой Англии, болтающие о контрактах, были хуже всех; даже их законодательные органы настолько не доверяли его авторитету, когда он пытался рационализировать систему снабжения провинций, что отказывались сотрудничать, пока не убедятся, что он не пытается использовать снабжение в качестве предлога для получения прямого контроля над провинциальными войсками. В Америке действительно происходило нечто большее, но он не знал, как это назвать[183].

Лаудун не понимал — потому что человек его происхождения, класса и положения не мог понять, — что жители Новой Англии так упорно придерживаются договорных принципов и, похоже, так мало заботятся об эффективности и профессионализме, потому что они понимали военные обязательства и идеалы иначе, чем он. Если они воспринимали кампанию против французов и индейцев как функцию соглашений, открыто заключенных между солдатами и провинцией, которая их наняла, то это было потому, что многое в культуре жителей Новой Англии, потомков пуритан XVII века, было основано на заветных отношениях, а значит, на строгом соблюдении договорных обязательств. Более того, если жители Новой Англии не хотели, чтобы их солдаты подвергались строгой дисциплине войск Его Величества, то это объяснялось тем, что сравнительно нестратифицированное общество Новой Англии, когда от него требовалось создать такие большие армии, как в 1755 и 1756 годах, не могло создать такие армии, какие были у современных европейских государств.

Учитывая социальную конфигурацию своих провинций, правительства Новой Англии просто не могли формировать войска по образцу британской армии из экономически маргинальных людей под руководством своих социальных начальников. Вместо этого провинциям приходилось назначать офицерами тех простых фермеров и торговцев, которые могли наиболее эффективно убедить молодых людей из своих городов отправиться за ними в годичную кампанию. Чаще всего это означало, что новобранцы служили в ротах, которыми командовали старшие соседи или родственники; в большинстве случаев между офицерами и теми, кого они зачисляли в армию, существовали какие-то личные узы или, по крайней мере, предварительное знакомство. Таким образом, среди провинциалов отношения гражданского общества напрямую переносились в военную жизнь, сокращая ту огромную социальную пропасть между офицерами и рядовыми, которая в профессиональных европейских войсках была едва заметной. Ожидать, что офицеры такой армии будут подчинять своих людей строгой дисциплине, требуемой регламентом Его Величества, означало ожидать невозможного. Ни контрактное понимание военной службы, ни тесные социальные связи между офицерами и солдатами не позволяли этого.

Поскольку подобные обстоятельства совершенно не соответствовали опыту Лаудуна как аристократа и профессионального офицера, а армия, которую они породили, была настолько аномальной, если судить по стандартам профессионализма, установленным британской армией, что вряд ли стоит удивляться тому, что главнокомандующий обрушился на жителей Новой Англии. Однако прошло не так много времени, прежде чем Лаудун осознал, что жители Новой Англии были лишь худшими из худших. Летом 1756 года по всей колонии местные власти и провинциальные ассамблеи отказывались предоставлять надлежащее жилье для войск Его Величества. Ширли избежал проблемы с жильем, заплатив за комнату и пансион сумму, равную рыночной арендной плате: его ордера на «шлеп-гелт» (так называлось пособие на питание и расквартирование) помогли опустошить военный сундук до того состояния, в котором он находился к концу его пребывания на посту верховного главнокомандующего. Лаудун не хотел идти на такие возмутительные меры и настаивал на том, чтобы колонисты предоставляли четверти на его условиях или столкнулись с последствиями. К его изумлению и досаде, сопротивление было таким сильным, что даже в Олбани, его штаб-квартире, ему пришлось применить вооруженную силу, чтобы обеспечить жильем своих людей и офицеров[184].

Лаудун не мог понять нежелания колониальных граждан предоставить жилье солдатам, которых за огромные деньги отправили так далеко, чтобы защитить их. Все, что он слышал от людей, выступавших против него, таких как мэр Олбани и шериф округа Олбани, были проповеди о том, что английский Билль о правах гарантирует свободу от произвольного размещения войск как одно из самых заветных прав англичан. Ни один из встреченных им американцев, казалось, не понимал концепции самопожертвования, служения общему делу; напротив, не было недостатка в американцах, готовых разграбить королевский кошелек. Результатом для лорда Лаудуна стало постоянное разочарование и нарастающий гнев. «Задержки, с которыми мы сталкиваемся, — писал он в отчаянии Камберленду, — при несении службы во всех частях этой страны, огромны; они присвоили себе то, что они называют правами и привилегиями, совершенно неизвестными в родной стране, и [они] используются ни для чего, кроме как для того, чтобы оградить их от предоставления какой бы то ни было помощи для несения службы, и отказывают нам в квартирах»[185].

Америка была местом, где «оппозиция [королевской власти] исходит не от низших слоев населения, а от ведущих людей, которые поднимают спор, чтобы иметь заслуги перед другими, защищая свои свободы, как они их называют». Магистраты не могли применять закон против народной воли; «отсюда и не существует никакого закона, господствующего в настоящее время здесь, с которым я встречался, кроме правила, которое каждый человек желает установить для себя». Сами губернаторы были просто «ничтожествами», потому что провинциальные собрания были их хозяевами;

они продали всю прерогативу короля, чтобы получить свое жалование; и пока вы не найдете фонд, независимый от провинций, для оплаты губернаторов и новой модели правительства, вы ничего не сможете сделать с провинциями. Я знаю, что в Лондоне говорили, что сейчас не время; если вы отложите это до мира, у вас не будет силы, чтобы провести здесь какие-либо Британские Акты Парламента, ибо, хотя они не осмелятся зайти так далеко со мной, меня уверяют офицеры, что нередко жители этой страны говорят, что они были бы рады видеть любого человека, который осмелится провести здесь Британский Акт Парламента[186].

Хотя анализ Лаудуна вряд ли можно назвать беспристрастным, он был проницательным и даже прозорливым. Он основывался на почти неизбежном для него предположении, что отступления от британских стандартов и практики свидетельствуют об отставании в развитии, если не об откровенном вырождении, и, следовательно, означают проблемы, требующие исправления. Камберленд, Фокс, Галифакс и остальные люди, поддерживавшие его в Англии, вряд ли могли с ним согласиться; нельзя было ожидать, что кто-то из них оценит возражения американцев против власти короны более высоко, чем сам Лаудун.

То, что министры не последовали совету Лаудуна и не создали «новую модель» колониальных правительств, когда войска были готовы исполнить волю парламента, объяснялось не столько сомнениями в правильности или необходимости таких реформ, сколько невозможностью их проведения. Ведь ссоры Лаудуна с американцами, которые отказывались сотрудничать в размещении его войск, и его неспособность заставить провинциалов Новой Англии согласиться на совместные операции с регулярными войсками были лишь тихими предвестниками вихря поражений и политических беспорядков, которые вот-вот должны были охватить британские военные действия. На западе Нью-Йорка маркиз де Монкальм готовился развязать бурю, пока Уинслоу подыскивал слова, которые могли бы заставить Лаудуна понять, почему его провинциальная армия самоуничтожится, если главнокомандующий попытается отдать ей прямой приказ.

ГЛАВА 13

Освего

1756 г.

ДНЕМ 10 АВГУСТА, более чем в двухстах милях к западу от штаб-квартиры Лаудуна в Олбани, солдаты форта Онтарио (одного из оборонительных укреплений форта Освего) заметили неподалеку от частокола недавно скальпированный труп своего товарища. Это был необычайно дерзкий переворот, ведь налетчики убили свою жертву средь бела дня. В последнее время из гарнизона не пропадало ни одного солдата, а поскольку местные онейда отказывались выступать в роли разведчиков и сообщать гарнизону какие-либо полезные сведения, это было первое за более чем месяц веское доказательство того, что поблизости находятся вражеские индейцы. На следующее утро подполковник Мерсер приказал одному из кораблей своего поста, небольшой вооруженной шхуне, обследовать берег озера в поисках признаков присутствия врага. Не успела она проплыть и полутора миль, как ее команда заметила на берегу большой лагерь. Капитан развернулся и поплыл обратно в форт. Его сообщение стало первым донесением, дошедшим до Освего, о трехтысячном экспедиционном отряде, с которым маркиз де Монкальм готовился осадить британский форпост. К концу того же дня индейские снайперы взобрались на деревья на опушке леса и начали обстреливать внутренние помещения форта Онтарио[187].

Монкальм покинул Монреаль 21 июля, после того как довольно неохотно согласился с генерал-губернатором Водрёйем, что его первым делом будет уничтожение военного и торгового форпоста Британии на Великих озерах. С момента прибытия в Новую Францию Монкальм обнаружил, что они с Водрёйем мало в чем согласны, и он был далеко не в восторге от ситуации, в которой оказался. И губернатор канадского происхождения, и его брат Франсуа-Пьер де Риго де Водрёй (известный как Риго) — жесткий и опытный офицер колониальных регулярных войск, les troupes de la marine, — твердо верили, что войну нужно вести, максимально используя союзников и набеги индейцев. Индейцы и канадские войска сыграли решающую роль в обороне Новой Франции в предыдущих колониальных войнах, поскольку их способность опустошать границу всегда заставляла северные провинции концентрироваться на обороне и снижала их способность к вторжению. «Ничто, — говорил Водрёй, — не способно так отвратить жителей этих колоний и заставить их желать возвращения мира», как пограничные набеги. Точно так же ничто так не способно завоевать и удержать расположение индейских народов, жаждущих войны с англичанами, как позволить им делать это своими собственными способами и на своих собственных условиях. Однако привязанность Водрёйя, Риго и других канадских ветеранов к индейской войне и их стремление поддерживать дружеские отношения с индейскими племенами не снискали ни расположения, ни уважения нового главнокомандующего[188].

Как и почти любой европейский регулярный офицер, придерживающийся конвенциональных взглядов, Монкальм не любил отступать от цивилизованных стандартов военного поведения. Он не доверял индейцам, которые действовали в соответствии со своими собственными представлениями о ведении войны и не могли быть подвергнуты военной дисциплине. Поскольку индейцы сражались за пленных, трофеи и добычу, они могли быть неуправляемыми после битвы и были особенно склонны к актам дикости, которые Монкальм мог понимать только как скальпирование, пытки, даже каннибализм. Но самое главное, использование индейцев казалось Монкальму бесполезным, потому что, сколько бы мелких побед они ни одержали, они не могли нанести англичанам прочного поражения: после выигранного сражения они просто забирали пленных и награбленное и возвращались домой. Насколько мог судить Монкальм, канадское ополчение и даже морские отряды были лишь в малой степени предпочтительнее индейцев, поскольку, какими бы ни были их навыки работы с деревом, ни те, ни другие не могли сравниться с хорошо дисциплинированными европейскими войсками в надежности под огнем или стойкости.

По этим причинам Монкальм не желал отводить канадцам, индейцам, troupes de la marine и их стилю ведения боя главенствующую роль, за которую выступали Водрёй и Риго. Однако острая нехватка людей не оставляла Монкальму выбора; если он собирался защищать Новую Францию, то вряд ли мог обойтись без помощи индейцев и канадцев. Таким образом, в состав сил, которые он направил против Освего, вошли не только 1300 высококвалифицированных французских пехотинцев и артиллеристов из полков Беарна, Ла-Сарра и Гиенны, но и около 1500 troupes de la marine и ополченцев под командованием Риго, а также не менее 250 индейцев из полудюжины народов, от абенакисов из верхней части Новой Англии до меноминов с западного побережья озера Мичиган. Монкальм намеревался использовать канадцев и индейцев, чтобы выбить защитников Освего из леса, но его регулярные войска и артиллеристы должны были вести осаду в европейском стиле. Только такое решительное сражение, по его мнению, могло ликвидировать стратегическое присутствие Британии на Великих озерах[189].

Днем 11 августа защитники форта Онтарио услышали, как канадские топоры рубят деревья в лесу, открывая пушечную дорогу от их лагеря к окопам, которые ополченцы уже начали рыть к востоку от форта. К несчастью для гарнизона, укрепления Освего еще не были завершены. Даже после того, как ослабленные 50-й и 51-й полки восстановили свои силы, укреплению их обороны мешала неопределенность, связанная с передачей командования от Ширли к Аберкромби и Лаудуну. Более того, благодаря отчасти дилетантству Ширли, а отчасти сложной географии местности, оборона Освего была плохо продумана. Первоначальный торговый пост — каменный сруб, построенный в 1727 году, — стоял на невысоком возвышении у залива, где река Освего впадала в озеро Онтарио. В четверти мили к востоку, за рекой, возвышался холм на пятьдесят футов выше озера, а в четверти мили к западу от блокгауза — еще более высокий холм. Атакующие с любого из холмов с помощью даже легких пушек могли так легко разрушить старый торговый пост и его хозяйственные постройки, что благоразумный командир мог бы решить отказаться от комплекса и построить обороноспособный форт на более прочной земле. Но Ширли решил вместо этого возвести горн, или крепостной вал, с сухопутной стороны старого Освего и разместить небольшие выносные форты на двух вершинах холмов, с которых открывался вид на него[190].

Таким образом, в день, когда Монкальм начал осаду, Освего состоял из трех отдельных постов: в центре находился собственно Освего — ветхий сруб, защищенный со стороны суши рогатиной, но открытый для реки и озера; к востоку от реки стоял форт Онтарио — квадратный частокол с четырьмя бастионами; а на западе высился новый форт Освего, настолько «бедный и жалкий», что солдаты гарнизона прозвали его фортом Плута. Даже если бы все его части были завершены и правильно расположены, Освего было бы трудно оборонять. Как оказалось, ни один из фортов не был правильно спланирован или хорошо построен, и подполковник Мерсер располагал всего 1135 солдатами, чтобы сдержать 3 000 человек Монкальма и восемьдесят пушек[191].

Оборона Освего не будет долгой. Осмотрев место, Монкальм решил сначала вложить средства в форт Онтарио. Под прикрытием небольшой гряды, расположенной менее чем в ста ярдах от форта, днем одиннадцатого числа люди Монкальма начали рыть траншею параллельно восточной стене форта. Всю ночь и весь следующий день они копали, возводя бруствер и сооружая платформы, с которых их пушки могли стрелять практически в упор по деревянному частоколу. Не видя смысла подвергать гарнизон убийственной канонаде, Мерсер отдал приказ покинуть форт Онтарио тринадцатого числа. На рассвете следующего утра он посмотрел через реку и увидел, что французы не только заняли форт Онтарио, но и установили дюжину пушек рядом с ним, на возвышенности. Это было ужасающее зрелище, поскольку все пушки на собственных батареях форта Освего были установлены на рогатинах, а значит, направлены в сторону от противника.

Мерсер, мужественный офицер, приказал перевернуть орудия на платформах. В результате артиллеристы оказались без парапета, прикрывающего их, и целились из пушек над головами гарнизона, но Мерсер все равно отдал приказ открыть огонь. По словам Стивена Кросса, гражданского плотника, приехавшего в Освего строить корабли, последовавшая за этим «пушечная канонада с обеих сторон была столь же ожесточенной, как, возможно, когда-либо была, примерно до 10 часов». Затем, продолжал Кросс, «примерно в это время мы обнаружили, что враги в большом количестве переходят реку [вверх по течению от Освего, вне пределов досягаемости]; а у нас не было достаточных сил, чтобы подойти и противостоять им, и мы сочли небезопасным держать людей в форте Раскель, который был эвакуирован; и [пока] мы все были сгрудились вместе, в главном форте и около него, комендант…был убит пушечным ядром…»[192]

На самом деле выстрел обезглавил его. Командование перешло к подполковнику Джону Литтлхейлсу, человеку, настолько потрясенному ужасной смертью Мерсера и настолько удрученному своим безнадежным положением, что уже через час он приказал прекратить огонь и отправил под перемирием представителя с просьбой об условиях. Монкальм, как профессиональный офицер, тонко чувствующий этикет капитуляции, решил, что краткая оборона британцев была недостаточной, чтобы заслужить великодушие. Поэтому он отказался предложить Литтлхейлсу военные почести — они позволили бы британцам уйти со своими знаменами, личным имуществом и символической пушкой в обмен на обещание не возвращаться на службу в течение определенного срока — и вместо этого настоял на том, чтобы взять в плен весь гарнизон. Благоразумно и бесславно Литтлхейлс согласился.

Таким образом, это место попало в руки французов; с большим количеством запасов [, которые], как мы полагаем, составляют около 9000 бочек с провизией, значительным количеством медных и железных пушек и мортир; одно судно, только что спущенное на воду, два шлюпа на 10 пушек каждый, одна шхуна на 10 пушек, одна гребная галера с вертлюгами и одно небольшое судно на складе, построенное наполовину, большое количество шлюпок и, насколько я могу судить, 14–16 сотен пленных, включая солдат, матросов, плотников и других ремесленников, поселенцев, индейцев, торговцев, женщин и детей[193].

Единственное обещание, которое дал Монкальм, заключалось в том, что он защитит англичан от нападений своих индейских союзников и гарантирует их безопасный путь в Монреаль. Но вскоре стало ясно, что он пообещал слишком много.

Индейские воины, сопровождавшие экспедицию, находились под французским руководством только в том смысле, что к каждой группе был приставлен канадский офицер, говоривший на ее языке. Воины не получали никакой платы, кроме провизии и подарков. В отличие от французских и канадских войск, которые (по крайней мере, в теории) служили во славу церкви и короля, индейцы сражались, чтобы продемонстрировать личную храбрость и получить грабеж, трофеи и пленных. Теперь же, после капитуляции, они накинулись на то, что считали — и что предыдущие французские командиры всегда считали должным вознаграждением за свои заслуги[194]. В долгий беспорядочный день индейцы убивали и снимали скальпы с больных и раненых в британском госпитале, присваивали припасы из запасов торгового поста и фортов, захватывали личное имущество и брали пленных из семей солдат и торговцев. Колонистам и беззащитным британцам это казалось оргией насилия. Как рассказывал Стивен Кросс, как только индейцы проникли в наш форт [старый Освего], они отправились на поиски рома; который нашли и начали пить, и вскоре стали похожи на множество гончих псов; и, убив и ободрав всех, кого смогли найти на той стороне, перебрались через реку [в форт Онтарио, где содержались Кросс и большинство побежденных солдат] с намерением сделать то же самое со всеми остальными; И когда они приблизились к форту, где мы находились, и услышали сбивчивые крики тех, кто находился внутри [стен, они] подняли ужасные крики и бросились на [французских] гвардейцев с большим усердием, чтобы пробраться к нам со своими ястребами; и с большим трудом французы смогли помешать им[195].

В общей сложности индейцы убили от тридцати до ста англо-американских солдат и гражданских лиц и взяли в плен неопределенное количество людей, прежде чем Монкальм смог восстановить порядок. Он был крайне смущен этой «резней», которая, по его мнению, опозорила его как офицера, обязанного защищать военнопленных. Этот инцидент настолько обескуражил его, что он исключил все упоминания о нем из своего доклада военному министру, за исключением единственной загадочной пометки: «Это будет стоить королю от восьми до десяти тысяч ливров, что сохранит нам привязанность индейцев». Это было его единственное упоминание о средствах, которые он выделил на выкуп пленных, которых индейцы готовы были отдать[196].

Луи-Антуан де Бугенвиль (1729–1811). Назначенный в 1756 году капитаном армии и помощником маркиза де Монкальма, Бугенвиль уже был автором знаменитого трактата по интегральному исчислению, когда отправился в Америку. Хотя он не был особенно одарен как пехотный командир, его великолепные дневники до сих пор представляют собой лучший отчет об американской войне с точки зрения французского регулярного офицера. После войны Бугенвиль начал вторую карьеру в качестве морского офицера, в форме которого он изображен на этой гравюре конца XVIII века. С 1766 по 1769 год он стал первым французом, обогнувшим земной шар, исследовав Таити и другие острова южной части Тихого океана. Во время Американской революционной войны он служил капитаном фрегата и в итоге получил звание контр-адмирала. Предоставлено Музеем истории Канады Маккорда, Монреаль / Musée McCord d'histoire canadienne, Montréal.

Освего стал первой победой Монкальма, и Водрёй, Риго и другие канадцы могли испытывать определенное удовлетворение, ведь они сыграли решающую роль в ее достижении. Однако победа досталась маркизу де Монкальму слишком дорогой ценой. Подобно Лаудуну, столкнувшемуся с провинциалами британских колоний, Монкальм тоже получал первые нежелательные уроки культурной динамики войны в дикой местности, и начинал делать точно такие же выводы. Монкальму, как и Лаудуну, казалось, что странное вырождение поразило все и всех, кто жил в Северной Америке; что войну там лучше вести людям, которые знают, как правильно и благородно себя вести, — регулярным войскам; что чем меньше нужно полагаться на колонистов или индейцев, тем лучше. В конце концов адъютант Монкальма, Луи-Антуан де Бугенвиль, выкристаллизовал отношение, которое инстинктивно разделяло большинство европейских офицеров, служивших в Америке: «Воздух, которым здесь дышат, заразителен, и я боюсь, как бы долгое пребывание здесь не привело к тому, что мы приобретем пороки народа, которому мы не передаем никаких добродетелей»[197].

Вуд-Крик и озеро Онейда. На этой эскизной карте с перевернутыми надписями показано течение Вуд-Крика от форта Булл до озера Онейда, большую часть которого генерал Дэниел Уэбб приказал завалить срубленными деревьями в ожидании французского вторжения, существовавшего только в его паническом воображении. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

К тому времени, когда весть о нападении Монкальма дошла до ближайших значительных британских сил, было уже 17 августа и слишком поздно, чтобы освободить гарнизон, который уже находился под охраной и направлялся в Монреаль. Генерал-майор Дэниел Уэбб, третий в командной иерархии после Лаудуна и Аберкромби, ранее был отправлен с 44-м полком на подкрепление Освего. Он узнал новости в Герман-Флэтс, небольшом поселении в долине Мохоук в семидесяти милях к западу от Олбани. Уэбб осторожно продвигался к Большому Перевозу, где 20 августа слухи, циркулировавшие в нервном гарнизоне, убедили его, что Монкальм готовится к походу за Мохок. Не останавливаясь, чтобы послать разведчиков на запад и убедиться, что французы действительно движутся в его сторону, Уэбб приказал сжечь недавно отстроенный форт Булл, велел топорам валить деревья, чтобы преградить Вуд-Крик, а затем, не теряя ни минуты, поспешно отступил к Герман-Флэтс, которая теперь стала самым западным форпостом Британии в Нью-Йорке[198].

Лорд Лаудун редко критиковал других регулярных офицеров, и особенно других протеже герцога Камберлендского, но даже он считал, что Уэбб зашел слишком далеко. Тем не менее Уэбб настолько эффективно уничтожил передовые посты на Мохоке, что Лаудун мало что мог сделать, чтобы переломить ситуацию. Опасаясь, что за ударом по Освего последует другой удар по провинциалам в форте Уильям Генри, Лаудун уже 20 августа приказал Уинслоу отказаться от дальнейшей подготовки к экспедиции против Краун-Пойнта и сосредоточиться на улучшении укреплений своего поста. К концу августа крах британского наступательного потенциала на северной границе был завершен. Лаудун пробыл в Нью-Йорке меньше месяца. Пока провинциалы жаждали расформирования, а регулярные войска ждали приказа об отправке в зимние кварталы, главнокомандующий занимался организационными вопросами, в которых он преуспел, спорил с гражданскими властями о квартирах для своих войск и изучал состояние британских военных усилий в Америке. Он мало что мог сделать, чтобы отплатить французам, и мало что мог сделать, чтобы исправить американцев, но, по крайней мере, он начал понимать, с чем столкнулся[199].

ГЛАВА 14

Состояние центральных колоний

1756 г.

КАК БЫ ПЛОХО НИ ОБСТОЯЛИ дела в Нью-Йорке, когда лорд Лаудун остановился, чтобы рассмотреть донесения из остальных колоний, он нашел больше причин для беспокойства на западных границах Пенсильвании, Мэриленда и Виргинии. Все эти провинции зимой и весной 1755-56 годов начали строить форты в глубинке, укомплектовав каждый небольшим гарнизоном из провинциалов или местных ополченцев. Некоторые из них — форт Августа у развилок Саскуэханны в Пенсильвании, форты Камберленд и Фридрих в Мэриленде, форт Лаудун в Винчестере, штат Виргиния — были настоящими крепостями, занимавшими стратегически важные проходы, спроектированными и построенными в соответствии с принятыми принципами фортификации и способными хранить провизию, необходимую для проведения наступательных операций против врага. Но большинство из них были простыми блокгаузами, а некоторые — просто острогами, огораживающими хижины поселенцев. К концу 1756 года в Пенсильвании было построено более десятка, а в Виргинии — семнадцать. В принципе, они представляли собой «цепь фортов», соединенных частыми патрулями солдат, высматривающих врагов. В реальности же большинство из них были настолько недоукомплектованы, что патрули редко отступали далеко от своих стен. Даже когда вся «цепь» была завершена, форты оставались на расстоянии восемнадцати-двадцати миль друг от друга, что делало их скорее мишенями для французских и индейских военных партий, чем барьерами против налетчиков. В лучшем случае они служили убежищами, куда в случае нападения могли бежать оставшиеся поселенцы из глубинки. Монкальм точно назвал их «притворными крепостями», и большинство из них быстро доказали, что, по мнению Джорджа Вашингтона, они «не представляют особой пользы для нашей страны»[200].

Ни одна из трех колоний, подверженных набегам из Страны Огайо, не добилась значительных военных успехов в борьбе с французами и индейцами в течение 1756 года. Мэриленд, имевший самую короткую границу и самое малочисленное население в глубинке, проявил наименьшую готовность к действиям. Весной его собрание собрало всего 250 провинциалов, а к осени пришло к выводу, что даже форт Камберленд не стоит защищать. Узурпировав полномочия губернатора контролировать дислокацию войск провинции, законодательное собрание приказало войскам Мэриленда отойти на семьдесят с лишним миль на восток, к форту Фридрих, который официально был назначен самой западной позицией, которую провинция будет защищать. Единственным наступательным действием, предпринятым солдатами Мэриленда за весь год, была упорная кампания капитана Джона Дагворти, который отстаивал свое право, как офицер, имевший в предыдущей войне королевскую комиссию, отдавать приказы полковнику Джорджу Вашингтону из Виргинии, чья провинциальная комиссия имела только подпись Роберта Динвидди[201].

Старый Доминион проявил гораздо больший официальный интерес и несколько больший успех в защите своих западных поселений. Весной Палата бюргеров выделила 55 000 фунтов стерлингов на оборону, уполномочила полковника Вашингтона зачислить пятнадцать сотен человек в Виргинский полк, приняла закон о призыве в армию, чтобы пополнить ряды в случае недостаточного количества добровольцев, и ужесточила дисциплинарный режим в ополчении. Однако, несмотря на все усилия Вашингтона и его второго командира, подполковника Адама Стивена, провинциальный полк Виргинии так и не достиг даже половины утвержденной численности. В отличие от провинций Новой Англии, которые собирали значительные армии, выплачивая жалованье и щедроты, сравнимые с тем, что могли заработать чернорабочие и ремесленники, ассамблея Виргинии предлагала столь жалкое вознаграждение, что мало кто добровольно шел в армию, а закон о призыве распространялся в основном на бродяг и людей слишком бедных (или слишком безынициативных), чтобы бежать из колонии. Бюргеры также не проявляли особой заботы о здоровье и благополучии офицеров и мужчин, уже вступивших в полк, что было настолько болезненно для Вашингтона, что он неоднократно грозился уйти в отставку. В течение всего 1756 года Виргиния не предпринимала никаких усилий по снабжению одеждой или обувью взамен износившейся, и платила своим провинциалам так нерегулярно, что, как жаловался их полковник, «солдаты… подозревают в изяществе»[202].

Однако основная причина такого пренебрежения заключалась не в том, что, как считал Вашингтон, в Уильямсбурге царили «неразумная экономика» и отсутствие чести среди «политиков из угла трубы». Дело было в том, что крупные плантаторы, входившие в ассамблею, боялись французов и индейцев на границе меньше, чем возможности того, что война подтолкнет восстание рабов в прибрежных районах. Их приоритеты вряд ли могли быть ошибочными в решении бюргеров выделить 55 % военных ассигнований 1756 года на ополчение, которое несло ответственность за внутреннюю безопасность и контроль над рабами, и 45 % на Виргинский полк, которому было поручено защищать границу. Как и во всех колониях от Пенсильвании до Джорджии, представители прибрежных районов, доминировавшие в законодательных органах, уделяли больше внимания своим собственным интересам, чем более отдаленным заботам нескольких тысяч семей из глубинки[203].

Несмотря на уныние и почти постоянные жалобы Вашингтона, он и его люди выполнили работу настолько достойно, насколько можно было ожидать в сложившихся обстоятельствах. В 1756 году потрепанные и нередко обутые провинциалы Виргинии сражались с французскими и индейскими налетчиками, по меньшей мере, в нескольких мелких стычках, и при этом понесли около сотни потерь. Постепенно, несмотря на низкий моральный дух, высокий уровень дезертирства и трудности с привлечением новых солдат, Вашингтону и его офицерам удалось привить Виргинскому полку дисциплину и чувство общей цели; но к концу 1756 года этот долгий процесс только начинался. Хотя он мог с гордостью отметить, что «несмотря на то, что мы находимся в более тесном соседстве с французами и их союзниками-индейцами и подвергаемся их частым набегам, чем любая из соседних колоний, мы не потеряли и половины жителей, которых они потеряли», благодаря усилиям Виргинского полка, Вашингтон лучше, чем кто-либо другой, знал, насколько непрочным было положение его подразделения на границе. Особенно в отсутствие эффективного союза с какими-либо южными индейскими народами — несмотря на частые предложения дипломатических подарков со стороны губернатора Динвидди, ни катавбы, ни чероки не проявили никакого устойчивого желания сражаться вместе с Виргинией — Вашингтон понимал, что его войска никогда не смогут сделать больше, чем просто парировать, с большими неудобствами и большими затратами, набеги, которые французы и индейцы могли направлять куда им вздумается[204].

Из всех колоний, которые страдали от набегов с запада, Пенсильвания к концу 1756 года продвинулась дальше всех в повышении своей способности к самообороне. Однако это было верно только потому, что колония начинала с позиции практически полной беззащитности. В Пенсильвании никогда не было официально сформированного ополчения, и на протяжении почти всего 1755 года ее собрание не предпринимало никаких усилий для защиты от нападения открытых поселений в глубинке. Именно поселенцы и поплатились за это: уничтожение моравской пацифистской общины Гнаденхуттен в конце ноября стало лишь самым ярким эпизодом в повальном разрушении границ провинции. Это произошло не потому, как утверждали многие современники, что квакерские олигархи в ассамблее предпочитали наблюдать за гибелью беззащитных жителей глубинки, а не мучить свою совесть военными ассигнованиями. Хотя пацифизм Друзей и их история дружеских отношений с индейцами не могут быть преуменьшены как влияние на замедление движения ассамблеи к военным мерам, эта связь не была прямой. Самая значительная причина бездействия Пенсильвании заключалась в характере провинциальной политики, которая с 1740 года зашла в тупик по вопросу о налогообложении земель, находящихся в собственности[205].

Как владельцы провинции, семья Пеннов владела всеми нераспределенными землями Пенсильвании и имела исключительное право приобретать права собственности на участки, принадлежащие индейским народам. Вместе с рентой с помещичьих владений Пеннов продажа земель из этих резерваций приносила большую часть огромного годового дохода семьи. Губернаторы Пенсильвании, представлявшие интересы как семьи, так и короны, упорно сопротивлялись попыткам ассамблеи обложить собственнические земли налогом. Ассамблея же не соглашалась взимать с населения какие-либо налоги, даже для непосредственной обороны колонии, если не было возможности обложить налогом и владельческие земли. Каждая из сторон так твердо придерживалась своей привычной позиции, что ни одна из них не сдвинулась с места, пока немцы из глубинки не понесли по Хай-стрит растерзанные трупы своих родственников, а шотландско-ирландские жители глубинки не пригрозили взять в руки оружие против самого собрания. Только тогда, в разгар величайшего кризиса в истории провинции, два креативных политических аутсайдера — Бенджамин Франклин и бывший квакерский союзник в ассамблее Джозеф Галлоуэй — сумели выйти из тупика, выработав компромисс между губернатором и антипротестантским квакерским законодательным большинством. В обмен на подарок в размере 5 000 фунтов стерлингов, предложенный владельцами провинции вместо налогов, собрание согласилось выделить 55 000 фунтов стерлингов «для использования королем» — иносказание, позволившее законодателям-квакерам избежать упоминания о военных целях, на которые слуги короля, несомненно, пустят эти деньги. Ни одна из сторон не уступила в своих конституционных претензиях относительно налогообложения, но губернатор Моррис наконец-то смог приступить к организации обороны колонии, собрав тысячу провинциальных добровольцев и начав строительство фортов вдоль границы[206].

Как только начался процесс милитаризации, губернатор начал принимать более агрессивные меры, и старые политические связи в провинции распались. Официальное объявление губернатором Моррисом войны в апреле 1756 года, а также действия семи комиссаров, которых он назначил для управления обороной провинции, привели в ужас квакерских грандов, которые так долго доминировали в ассамблее. Хотя большинство комиссаров, как Бенджамин Франклин и Джон Хьюз, не были квакерами, двое из них, Джон Миффлин и Джозеф Фокс, были членами Филадельфийского собрания с хорошей репутацией. Их согласие с решением комиссаров предложить вознаграждение за пленных индейцев и за скальпы индейцев старше десяти лет ударило по квакерскому сообществу как бомба. Филадельфийское собрание упрекнуло Миффлина и Фокса, а когда они не отказались от своих действий, отреклось от них — отлучило от церкви. Этот глубоко тревожный инцидент усилил среди квакеров движение за отказ от участия в политической жизни. К октябрьским выборам олигархия законодателей-квакеров, еще недавно выступавших против собственности, просто исчезла из собрания.

Начало войны заставило пенсильванских Друзей решить, останутся ли они верны своей политической позиции или своему мирному свидетельству, и практически единодушно они выбрали пацифизм. Этот акт коллективной совести ускорил отказ квакеров от общественной жизни, возобновил их приверженность благотворительной деятельности и в корне перекроил политическую карту Пенсильвании. Отныне Друзья провинции сосредоточили свое внимание на неформальной дипломатии, начав собственные переговоры с индейцами восточного Делавэра в надежде выяснить причину отчуждения индейцев и способствовать мирному разрешению конфликта. И отныне Бенджамин Франклин и его союзники в ассамблее — Джозеф Галлоуэй, Джон Хьюз, Айзек Норрис — станут арбитрами в политике Пенсильвании, заполнив вакуум, образовавшийся после ухода квакеров, и взяв на себя руководство антипроприетарной фракцией провинции[207].

Эти ошеломляющие, непредвиденные события наконец-то разрушили затор, который так долго не позволял правительству Пенсильвании принять меры по обороне. Однако поселенцы, живущие в глубинке, не сразу почувствовали облегчение от нападений французских и индейских военных отрядов. В течение всего 1756 года налетчики совершали набеги в радиусе семидесяти миль от Филадельфии, убивая, грабя, сжигая и уводя в плен; большинство из пятисот скальпов, которые насчитал комендант форта Дюкейн, и большинство из двухсот пленных, которые все еще находились на его посту в конце года, были родом из Пенсильвании. Несмотря на все усилия губернатора Морриса и его уполномоченных наладить дисциплину в недавно сформированных провинциальных войсках и поощрить вольную охоту на индейцев, предлагая вознаграждение за скальпы (включая специальную награду в семьсот долларов за головы вождей западных делаваров Шингаса и капитана Джейкобса), безопасность границ провинции ничуть не возросла за лето кровопролития. 30 июля отряд французов и делаваров под предводительством капитана Джейкобса атаковал и сжег форт Грэнвилл на реке Джуниата — пост, который, как знал потрясенный Лаудун, был «одним из наших лучших фортов на границе». После разрушения форта Грэнвилл самый западный пост провинции, форт Ширли (расположенный на месте старого торгового дома Крогана в Аугвике), больше не мог обороняться и был оставлен. Таким образом, граница Пенсильвании фактически отодвинулась до Карлайла — поселения, расположенного не более чем в ста милях от Филадельфии. Когда сменивший губернатора Морриса подполковник Уильям Денни прибыл для укрепления обороны Пенсильвании, он «обнаружил, что граница находится в плачевном состоянии». Словно в подтверждение его суждений, через несколько дней рейдеры напали на поселение в Ливане, расположенное к востоку от Саскуэханны и всего в семидесяти пяти милях от столицы, убили поселенцев и сожгли все до стен местного форта[208].

Следует отметить, что единственное успешное англо-американское наступление в Америке в 1756 году произошло в Пенсильвании, но даже эта победа стоила пенсильванцам больше жизней, чем отняла у их врагов, и, вероятно, усугубила ситуацию на границе провинции. Рейд представлял собой дерзкую попытку нападения на базу Шингаса и капитана Джейкобса — поселение делаваров Верхний Киттаннинг, городок из тридцати домов на реке Аллегени, расположенный в двадцати пяти милях выше форта Дюкейн. Полковник Джон Армстронг, землемер из Карлайла, во главе отряда из трехсот провинциалов отправился по суше из Аугвика и сумел захватить город на рассвете 8 августа. Однако сопротивление оказалось упорным, и люди Армстронга понесли не менее сорока потерь, прежде чем подожгли город и отступили, вернув одиннадцать английских пленников и захватив, возможно, дюжину скальпов. Среди погибших индейцев был капитан Джейкобс, вождь, который почти ровно год назад предстал перед Советом Пенсильвании и попросил помощи против французов, но был отослан прочь, «не встретив необходимого одобрения». На протяжении всего боя Джейкобс продолжал стрелять из окна своего дома, пока его жена перезаряжала мушкеты; и, как отметил Армстронг, он «редко ошибался, ранив или убив кого-нибудь из наших людей». Когда в конце битвы нападавшие призвали его сдаться или предать дом огню, раненый вождь «ответил, что «они могут, если захотят; он может есть огонь». «Когда пенсильванцам наконец удалось поджечь дом, порох, хранившийся в нем, взорвался с такой силой, что «нога и бедро индейца с ребенком трех-четырех лет» были подброшены на «такую высоту, что казались ничем, и [затем] упали на соседнее кукурузное поле»[209].

Если бы французы и индейцы нанесли такой же удар по поселению в Пенсильвании, это неизбежно назвали бы резней, но Армстронга и его людей встречали как героев по возвращении в Филадельфию, где они получили награду, назначенную комиссарами за голову капитана Джейкобса. Конечно, в представлении индейцев Огайо победа Армстронга была резней, и, чтобы отомстить за нее, они удвоили свои усилия на границе Пенсильвании. Поскольку набег на Киттаннинг произошел после падения Освего, западные делавары, возобновившие свои набеги в глубинку, были обильно снабжены захваченным оружием, дробью и порохом. Их набеги той осенью были самыми ожесточенными в году, и с каждым успехом росла их надежда, что они смогут не только победить англичан, но и в конце концов вытеснить французов из страны Огайо. На границах Пенсильвании царил такой хаос, что только своевременное завершение строительства форта Августа — в месте слияния западного и северного рукавов Саскуэханны, недалеко от поселения восточных делаваров Шамокин — удержало восточных делаваров от того, чтобы присоединиться к своим западным сородичам на тропе войны. Однако, как лучше понимали власти Пенсильвании, чем делавары, форт Огаста был слишком изолирован и слаб, чтобы выдержать решительную атаку. Поэтому летом 1756 года губернатор и совет провинции с некоторым облегчением получили первый предварительный ответ на призывы к миру, которые они посылали через квакерских эмиссаров Тидиускунгу, вождю восточной ветви племени делаваров[210].

На переговоры с англичанами Тедюскунга подвигла не англофилия — ни его, ни одну из трех фракций его племени нельзя было с полным основанием назвать проанглийской, — а растущее чувство отчаяния. Война нарушала жизнь его народа не меньше, чем жизнь англичан. Поскольку сельское хозяйство индейцев не давало больших излишков, даже один пропущенный урожай мог привести к серьезным лишениям, а летом 1756 года восточные делавары были на грани того, чтобы потерять второй урожай подряд. Более того, прерывание привычной охоты, когда молодые мужчины отправлялись в набеги, означало потерю как основного источника животного белка, так и шкур и мехов, которые служили единственным предметом торговли. В этом отношении война особенно сильно ударила по восточным делаварам, поскольку, хотя они зависели от европейских товаров так же сильно, как и любой другой индейский народ на востоке Северной Америки, постоянные торговцы, на которых они полагались, все эвакуировались из долины Сускуэханны в 1755 году. Единственные возможные поставщики — французские торговцы из страны Огайо — находились слишком далеко, чтобы обеспечить восточных делаваров товарами в том объеме, в котором они нуждались. Тедюскунг согласился встретиться с представителями правительства Пенсильвании в Истоне, городе в долине Делавэра, расположенном в пятидесяти милях к северу от Филадельфии, поскольку надеялся получить от пенсильванцев уступки в качестве платы за мир со своим народом и в качестве награды за добрые услуги по организации переговоров с западными делаварами[211].

Несмотря на призрак голода, побуждавший его к переговорам, цена, которую намеревался запросить Тидиускунг, была очень велика: официальное признание Пеннами того, что «Ходячая покупка» 1737 года была обманом, и компенсация его народу в виде гранта на 2 500 000 акров долины Вайоминга и прилегающих земель в качестве вечной резервации для восточных делаваров. Это были дерзкие требования, ведь Тидиускунг не только просил Пеннов отдать огромную часть лучших земель провинции, но и рисковал навлечь на себя гнев ирокезов, которых официально признали бы соучастниками мошенничества с «Ходячей покупкой». И хотя первая встреча по существу между Тидиускунгом и губернатором Денни в ноябре 1756 года, должно быть, была напряженной — четыре ирокезских вождя прибыли из Онондаги, чтобы наблюдать за действиями Тидиускунга и доложить о них Большому совету, — она также была многообещающей. При поддержке квакерских советников, которые с самого начала способствовали и финансировали переговоры, Тидюскунгу удалось вырвать у Пенсильвании три важные уступки. Денни передал в дар торговые товары на четыреста фунтов, пообещал открыть торговлю в форте Огаста и предоставить «большую необитаемую страну для охоты», а также согласился беспристрастно рассмотреть обвинения в мошенничестве на собрании, которое должно состояться в следующем году. Взамен Тедюскунг обещал только привести на следующую конференцию всех белых пленников, которых он сможет получить[212].

Хотя результаты Истонской конференции оказались безрезультатными, взаимное отчаяние делаваров и правительства Пенсильвании привело к началу настоящего диалога. Квакеры, отстранившись от политики, смогли выступить в роли честных посредников и начать надеяться на мирное разрешение конфликта, если губернатор и Тидиускунг будут вести себя добросовестно. Впервые с начала войны в Пенсильвании во мраке забрезжила надежда. Но это был лишь проблеск, а набеги и убийства на границе тем временем не прекращались.

ГЛАВА 15

Напряжение империи

Причины англо-американских трений

1756 г.

ЛОРД ЛОУДОН, оценив события года, не возлагал особых надежд на переговоры в Истоне, которые, в конце концов, зависели от доброй воли дикаря. Убежденный в неспособности пенсильванцев защитить себя, он видел убийства на границе яснее, чем надежду на мир, и просто отправил батальон Королевского американского полка для укрепления обороны Пенсильвании. Однако войска прибыли в Филадельфию в декабре и столкнулись с чем-то вроде повторения кризиса с размещением, который Лаудун пережил в Олбани в августе: в тавернах и других общественных домах было слишком мало комнат, чтобы разместить пятьсот человек, и собрание отказалось разместить их в частных домах. Законодатели руководствовались не только конституцией, но и соображениями благоразумия, ведь в полку только что вспыхнула оспа. Однако Лаудун счел глубоко оскорбительным любое сопротивление размещению войск, которые он отправил на защиту провинции. Как и в случае с Олбани, он пригрозил применить силу, чтобы получить жилье, на этот раз с согласия губернатора Денни, который, будучи обычным полевым офицером, вряд ли мог быть более согласен с суждениями Лаудуна.

Столкнувшись с перспективой навязать филадельфийцам на острие штыка не только солдат, но и эпидемию, ассамблея последовала предложению Бенджамина Франклина и передала новый провинциальный госпиталь в качестве временной казармы для войск. Как и в Олбани, только сила или угроза силы заставили ассамблею выполнить распоряжение Лаудуна; как и в Олбани, пройдет еще почти год, прежде чем в провинции наконец построят надлежащие казармы для регулярных войск. Лорд Лаудун вполне мог задаться вопросом, что за безумие охватило американцев, которые, казалось, относились к королевским войскам так, будто врагом были они, а не французы и индейцы. Денни просто заключил, что такое «открытое пренебрежение к человечности было наивысшим примером испорченности человеческой природы, с которым я когда-либо сталкивался»[213].

Крах военных усилий Британии в колониях в 1756 году был вызван целым рядом факторов, включая неразбериху, возникшую в результате смены командования Ширли на Лаудуна, общую слабость позиций, в которых Ширли оставил кампании, ошеломляющую потерю Освего и ловкость французов в использовании индейских союзников против британских поселений. Все эти причины Лаудун и его хозяева в Уайтхолле признавали, и каждая из них была по-своему весома в качестве объяснения. Однако существовали еще два фактора, ни один из которых они не могли в полной мере осознать, которые внесли еще более значительный вклад в неудачи британского оружия в Америке.

Первым из них был сам лорд Лаудун. Как показали его неоднократные споры с колониальными законодательными органами по поводу расквартирования — а до окончания его пребывания на посту главнокомандующего такие споры могли возникнуть в пяти колониях или практически везде, где он размещал крупные части армии, — и его личность, и его понимание американцев препятствовали сотрудничеству между провинциями и короной[214]. Будучи профессиональным офицером, наделенным чрезвычайными полномочиями, и аристократом, не испытывавшим симпатии к культурным нормам провинций, Лаудун воспринимал любое сопротивление своей власти как свидетельство колониальной неполноценности, коррупции и бунтарства. Его практически автоматической реакцией на сопротивление была угроза применить силу, чтобы заставить подчиниться. Эта тактика, хотя и была эффективной в краткосрочной перспективе, со временем убедила колонистов в том, что сам Лаудун представляет собой по меньшей мере такую же серьезную угрозу их свободам, как французы и индейцы, причем гораздо более близкую. Таким образом, действия самого главнокомандующего Его Величества, пользовавшегося поддержкой самых влиятельных людей в английском правительстве и повиновением тысяч регулярных войск, стали для многих американцев самыми убедительными аргументами в пользу отсутствия тождества между их собственными интересами и интересами империи. Сопротивление эдиктам Лаудуна, поначалу бессистемное и спорадическое, становилось все более массовым и неизменно угрюмым по мере удлинения срока его пребывания в должности.

Вторым фактором, способствовавшим провалу военных действий, было отсутствие желания как со стороны короны, так и со стороны колоний тратить огромные суммы денег, необходимые для успешного ведения войны. Хотя полномочия Лаудуна носили практически вице-королевский характер, его кошелек был заметно скуден, поскольку министерство отправило его в Америку в расчете на то, что провинции удастся заставить создать общий фонд для оплаты войны. Когда различные провинциальные ассамблеи отказались выполнять его требования, не осуществляя надзора, который, как они считали по предыдущему опыту, является их прерогативой, Лаудун увидел еще одно доказательство непокорности и вырождения колоний. Но особенно в колониях от Пенсильвании до Северной Каролины, которые годами не знали серьезной внешней угрозы, ассамблеи рассматривали военные расходы в лучшем случае как нежелательные, а в случае диктата лорда Лаудуна — как абсолютную угрозу их правам. Скупость Палаты бургов в финансировании собственного провинциального полка — лучший тому пример. Отказываясь предлагать жалованье и вознаграждение, чтобы конкурировать с тем, что могли заработать гражданские рабочие и ремесленники, и полагаясь вместо этого на призыв социально маргинальных мужчин, правительство Виргинии практически гарантировало, что его провинциальные войска будут хронически недоукомплектованы и практически не поддаваться дисциплине. В итоге Виргиния получила ровно столько защиты для своих границ, сколько были готовы заплатить бюргеры, и, несмотря на все усилия Вашингтона, к концу 1756 года кровавые результаты были слишком очевидны.

Трения между колонистами и их главнокомандующим по вопросам финансирования и местного контроля вывели из строя британские вооруженные силы в Северной Америке в 1756 году. Хотя в следующем году британские и колониальные войска добились значительных успехов в организационной стабильности и повышении эффективности снабжения и транспортных услуг, эти глубинные проблемы оставались нерешенными еще очень долгое время. Прежде чем будет найдено решение, наступят самые мрачные часы войны для Великобритании и ее колоний.

ГЛАВА 16

Британия втягивается европейскую войну

1756 г.

ИЗВЕСТИЕ О ПОТЕРЕ Освего прибыло в Лондон 30 сентября, чтобы внести свой вклад в правительственный кризис, назревавший с мая. С переориентацией европейских союзов Ганновер перестал быть целью, которой Франция могла угрожать в качестве средства воздействия на британскую политику. Первым непредвиденным результатом дипломатической революции стало убеждение французского министерства иностранных дел в том, что наиболее эффективно побудить Британию приостановить военные действия на море и в Новом Свете можно, пригрозив вторжением в саму Англию. Франция, соответственно, увеличила численность своей армии в портах Ла-Манша до ста тысяч человек, заставив британское министерство оценить свои возможности по защите родных островов. Ньюкасл, придя к выводу, что армия и флот слишком истощены, чтобы помешать французам опустошать побережье набегами или даже начать вторжение, решил, что у него нет другого выбора, кроме как призвать гессенские и ганноверские войска для усиления обороны Англии, и тем самым дал Питту повод усомниться как в своей компетентности, так и в своем патриотизме. Хотя Фокс продолжал достаточно ловко вести дела министерства в Палате общин, он все больше и больше отдалялся от Ньюкасла, которого считал человеком, не обладающим реальными способностями; в то же время Ньюкасл не скрывал своего отвращения к амбициозному и хваткому Фоксу. По мере того как разлад между этими двумя людьми расширялся и становился общеизвестным, кабинет начал раскалываться изнутри. Тем временем Питта невозможно было заставить замолчать, и чем больше он говорил, тем больше министры обвиняли друг друга в беспорядке в обороне Британии. Как эта пародия, — кричал Питт, — может называться «администрацией? Они перекладывают вину с одного на другого: один говорит, я не генерал; казначейство говорит, я не адмирал; адмиралтейство говорит, я не министр. Из такого несогласованного скопления отдельных и разных полномочий, не имеющих системы, проистекает ничтожество»[215].

Точность уколов Питта была тем сильнее, что военная ситуация с каждым днем становилась все более критической. В дополнение к силам, собирающимся через Ла-Манш, французы собирали флот в Тулоне, откуда они могли угрожать стратегической военно-морской базе Британии на средиземноморском острове Менорка. Никто не знал, пытаются ли французы отвлечь внимание британцев от Минорки, наращивая свои силы в портах Ла-Манша, или готовятся отправить массивное подкрепление своей армии в Канаде. Ньюкасл, чей темперамент практически не допускал решительных действий, смог заставить себя оторвать от обороны внутренних вод лишь небольшую эскадру. В конце марта он приказал десяти военным кораблям отправиться в Гибралтар, где их командир, адмирал Джон Банг, должен был ответить на любую попытку французов. Если французские корабли уже прошли проливы, он должен был преследовать их до Америки; в противном случае он должен был направиться к Минорке и помочь гарнизону противостоять нападению.

Байнг, увы, не был боевым адмиралом, а скорее старшим офицером, отличавшимся административными навыками и сильным политическим влиянием на семью. Кроме того, корабли его оперативной группы только недавно вернулись с рейда на французскую торговлю в Атлантике. Поэтому 7 апреля корабли Байнга отплыли из Портсмута с истощенными экипажами, не прошедшими ремонт (два судна быстро набирали воду и нуждались в частой откачке) и с загрязненными корпусами. Когда почти месяц спустя он добрался до Гибралтара, его ждали новости о том, что французы высадились на Менорке и осадили крепость острова, замок Святого Филиппа. Не дожидаясь дозаправки, Бинг отплыл навстречу врагу[216].

К тому времени, когда 20 мая Бинг обнаружил французский флот у берегов Менорки, британское правительство уже два дня находилось в состоянии войны с Францией. Ньюкасл долго не решался объявить войну, руководствуясь не только дипломатическими, но и внутренними соображениями. Однако, учитывая серьезность новостей с Менорки, где небольшой гарнизон под командованием восьмидесятилетнего полковника подвергся нападению гораздо более мощных сил, у министерства не было выбора. Таким образом, миссия Байнга приобрела огромное значение для правительства, поскольку, как прекрасно понимал Ньюкасл, неудача в освобождении замка Святого Филиппа приведет к краху министерства. Герцог стремился избежать вины, и задолго до того, как появились первые новости из Средиземноморья, по крайней мере один старый политик советовал Генри Фоксу подумать, не найдется ли «кто-нибудь, кого можно сделать козлом отпущения» в случае потери Менорки[217].

Когда наконец пришли новости из Средиземноморья, все они были плохими. Прохудившаяся, покрытая бараньим налетом, недоукомплектованная эскадра Байнга столкнулась с лучше оснащенными силами маркиза де Ла Галиссоньера — того самого человека, который, будучи губернатором Канады в 1749 году, приказал Селорону де Бленвилю провести свою знаменитую рекогносцировку долины Огайо. В ходе четырехчасового боя на сайте половина кораблей Байнга получила серьезные повреждения, не нанеся ощутимых потерь силам Ла Галиссоньера. Это было достаточно унизительно, но не катастрофично, поскольку после перестрелки Ла Галиссоньер отказался от использования своего преимущества и отплыл для поддержки войск на Минорку. Катастрофой это нерешительное сражение стало из-за решения Байнга через четыре дня после его окончания вернуться в Гибралтар для ремонта, а не стоять у Минорки и ждать подкреплений, которые направлялись со Скалы. Отступление Байнга к Гибралтару обрекало гарнизон Минорки на гибель. Тем не менее, защитники продержались до 28 июня, после чего капитулировали с полными военными почестями перед французами.

По мере того как сообщения об этих катастрофах доходили до Англии, разделенное министерство Ньюкасла начало распадаться на части. Фокс, опасаясь, что «козлом отпущения» станет он сам, обвинил Ньюкасла в том, что тот дал Бингу слишком мало кораблей, придя к выводу, что «те, кто управлял страной, могли вести эту войну не больше, чем его трое детей», и решил уйти в отставку, когда наступит подходящий момент. Ньюкасл, отчаянно пытаясь избежать ответственности за катастрофу, решил свалить вину на Байнга и инициировал военный трибунал, который закончился казнью Байнга через расстрел 14 марта 1757 года[218].

Позже Вольтер объяснит, что в Англии считалось хорошим тоном время от времени стрелять в адмирала, чтобы подбадривать остальных, но после фиаско на Минорке многие английские политики считали, что навязчивая погоня Ньюкасла за Бингом свидетельствует лишь о его непригодности к руководству правительством. Таким образом, оппозиционные депутаты уже вовсю орали против разваливающегося министерства, когда пришло известие о том, что король Пруссии спровоцировал кризис, который наверняка приведет к континентальной войне. 30 августа 1756 года Фридрих, не посоветовавшись с англичанами и даже не потрудившись поставить их в известность, вторгся в Саксонию и начал военные действия против Австрийской империи. Версальская конвенция теперь неумолимо приводила Францию на защиту Марии Терезии, австрийской императрицы-королевы. Русские, не готовые к войне и знавшие, что от англичан им поддержки не дождаться, расторгли договор о субсидиях и попытались договориться с Францией и Австрией. Ганновер снова оказался под угрозой вторжения, и, несмотря на надежды Ньюкасла и дипломатические усилия, Великобритания оказалась на грани общеевропейской войны[219].

Рассказы о падении Освего, распространявшиеся из газеты в газету по всей Англии в начале октября, казались последним бедствием в череде несчастий, из-за которых трудно было представить, как Ньюкасл сможет встретить новую сессию парламента. Выбрав момент, чтобы нанести герцогу самую серьезную рану, Фокс подал в отставку 13 октября. Не имея никого, кто мог бы управлять общинами, и в условиях, когда Питт, единственный член парламента, обладавший достаточным авторитетом для руководства, трубил о своем отказе работать в любой администрации, включающей Ньюкасла, у герцога не оставалось иного выбора, кроме как уйти в отставку. К 20 октября он уже знал, что конец наступил, и готовился к нему, откупаясь от своих сторонников почестями и пенсиями. 11 ноября Ньюкасл официально сдал печати должности первого лорда Казначейства и впервые за почти четыре десятилетия ушел из общественной жизни[220].

И хотя в конце 1756 года Ньюкасл формально отошел от власти, он еще не лишился политического влияния. Сформированное под руководством Уильяма Питта в качестве секретаря Юга (Питт пренебрегал Казначейством и всеми вопросами государственных финансов, поэтому новым первым лордом стал фигурант, герцог Девонширский), новое министерство было обречено быть слабым по причинам, которые современные наблюдатели считали очевидными. Во-первых, база поддержки Питта в Палате общин была отнюдь не надежной. После нескольких лет, проведенных в оппозиции, его основной электорат был внешним — лондонские купцы и финансисты, а также то, что он называл «народом» или «нацией», под которой он подразумевал городской средний класс и мелкое дворянство. Среди активных политиков в парламенте Питт мог рассчитывать на голоса только трех групп: «фракции кузенов», как называли его родственников Гренвиллов и их сторонников; фракции Лестер-Хаус, или тех политиков, которые были связаны с интересами подростка принца Уэльского, его воспитателя графа Бьюта и его матери — вдовствующей принцессы; и так называемых независимых, в основном сторонников Тори, которых могли поколебать ораторское искусство Питта и его репутация неподкупного государственного деятеля.

Однако еще больше ослабляло Питта то, что Георг II ненавидел его и его родственников Гренвиллов за теплые связи с законным наследником и фракцией Лестер-хауса в целом. Ничто не могло заставить старого короля отказаться от веры в своего любимого сына, герцога Камберленда, и протеже Камберленда, Генри Фокса. Вражда короля не была простым неудобством, поскольку в середине восемнадцатого века британские монархи оставались достаточно могущественными, чтобы ни одно министерство не могло долго продержаться без королевского сотрудничества. Наконец, перспективы Питта были резко ограничены тем фактом, что многие члены Палаты общин оставались под влиянием герцога Ньюкасла, чьи десятилетия усердного внимания к покровительству сделали его человеком, при власти или вне ее, чье мнение мало кто из членов парламента мог позволить себе игнорировать. Поэтому с самого начала Питт был министром на коротком поводке, способным управлять страной только по воле короля и Ньюкасла — и он это знал[221].

Таким образом, политика Питта не сильно отличалась от той, которую проводили Ньюкасл и Фокс, хотя Великому Простолюдину удалось наложить на нее свой особый риторический отпечаток, объявив американскую войну своим главным приоритетом. Он обещал, что и армия, и флот будут доведены до нового уровня силы и мастерства и в основном будут задействованы в операциях в Америке и Вест-Индии. К началу кампании лорд Лаудун должен был получить в свое распоряжение не менее 17 000 регулярных войск и использовать их сначала для захвата Луисбурга, а затем Квебека. Поскольку гессенцы и ганноверцы, призванные для защиты от французского вторжения, вернулись домой с началом военных действий в Германии, Питт также предложил дополнить регулярную армию созданием ополчения для обороны дома — территориальных сил численностью 32 000 человек, сформированных в графствах под руководством местных оруженосцев (в их число в конечном итоге вошел пузатый, книжный Эдвард Гиббон, чья служба в качестве капитана в южном батальоне хэмпширского ополчения окажется бесценной для истории, если не обязательно необходимой для защиты королевства)[222]. Что касается континента, то Питт вообще не собирался отправлять туда британских солдат, предпочитая, чтобы немцы проливали немецкую кровь. Человек, который так поносил Ньюкасла за его политику иностранных субсидий, соответственно, выступал за то, чтобы вливать огромные суммы в казну Ганновера, Гессена и Пруссии. Эти трое вместе, утверждал он, могут собрать 50 000 или 60 000 человек для защиты Ганновера, и Британия должна заплатить им за это. Поскольку Пруссия была достаточно сильна, чтобы нести основное бремя сухопутной войны против Франции и Австрии, она заслуживала субсидии в размере 200 000 фунтов стерлингов в год.

Питт намеревался этой энергичной подрезкой парусов и особенно вниманием к защите Ганновера завоевать доверие короля и обеспечить Ньюкаслу нейтралитет, если не обязательно его поддержку. Он добился только последнего. Георг II с трудом переносил присутствие Питта и совершенно не любил его шурина Ричарда Гренвилла, лорда Темпла, который занимал пост первого лорда Адмиралтейства. Поэтому при первом же проблеске независимости со стороны Питта — а это произошло, когда он обратился с просьбой о помиловании к адмиралу Бингу, в то время приговоренному к смертной казни за пренебрежение долгом, — Георг уволил лот. В начале апреля 1757 года, после чуть более четырех месяцев пребывания в должности, Питт снова оказался без работы, а страна, в разгар войны, которая с каждым днем становилась все хуже, — без правительства[223].

Фокс и Камберленд стали причиной такого поворота событий. Фокс надеялся сменить Питта на посту первого министра, и Камберленд оказал ему необходимую поддержку, прямо отказавшись ехать в Ганновер и принять командование армией, пока Питт остается на своем посту. Учитывая неприкрытое отвращение короля к Питту, этот гамбит имел все шансы на успех и, несомненно, сработал бы блестяще, если бы Ньюкасл согласился сотрудничать. Однако герцог никогда не питал симпатий к Камберленду и не хотел прощать Фоксу его недавнее предательство. Без поддержки Ньюкасла нельзя было добиться прогресса ни в одном направлении. Таким образом, после отставки Питта в апреле последовал странный трехмесячный период маневров и интриг, в течение которого, казалось, никто не контролировал правительство. Гораций Уолпол, наполовину удивленный, наполовину пораженный, назвал это «межминистерством»[224].

Все, что происходило в этот период, пока герцог Девонширский продолжал возглавлять призрачный кабинет министров, не имело никакого отношения к политике, поскольку никто не предлагал внести какие-либо изменения в способ ведения войны. Единственный реальный вопрос, который стоял на кону, касался личностей. Король хотел возродить коалицию Фокса и Ньюкасла, но Ньюкасл отказался иметь что-либо общее с Фоксом. Герцог не хотел принимать никакого министерства, не убедившись предварительно, что король и фракция Лестер-Хауса могут примириться, поскольку не желал оказаться между враждующими половинами королевской семьи. Однако Питт, пользовавшийся большим влиянием в Лестер-хаусе, согласился бы на сотрудничество только в том случае, если бы мог выдвинуть свои условия, а они были слишком крутыми, чтобы король или Ньюкасл могли с ними смириться. Фокс хотел вернуться к власти или, если это не удастся, получить выгодную должность; ничего не получится, если не найти способ удовлетворить его амбиции. Чтобы примирить эти конкурирующие желания и противоречивые требования в жестких рамках парламентской политики, требовалось решить уравнения эйнштейновской сложности. Но пока все необходимые расчеты не были произведены, ничто — даже война — не могло взять верх[225].

Межминистерский период не прекращался до самого июня, когда Ньюкасл и Питт наконец-то решили, к своему и к неохотному удовлетворению короля, важнейший вопрос о том, кто какие должности должен занимать. В итоге было решено, что Ньюкасл вернется на пост в качестве первого лорда Казначейства и будет контролировать все патронажные и финансовые дела; формулирование политики останется за Питтом, который вновь займет пост секретаря Юга. Таким образом, Питт становился «министром мер», а герцог — «министром денег». Старый друг Ньюкасла Роберт Д'Арси, граф Холдернесс, вернулся бы на пост северного секретаря, уравновешивая Питта на другом из двух главных административных постов в Тайном совете. Фокс, чей покровитель Камберленд отправился защищать Ганновер, оказался отрезан от власти, но вознагражден генерал-майором войск — должностью, которая хорошо оплачивалась (более 4 000 фунтов стерлингов в год) и предоставляла занимающему ее лицу самые широкие возможности для наживы, которые только могло предоставить английское правительство восемнадцатого столетия. Фокс прекрасно понимал, когда соглашался на этот пост, что пока он его занимает, он будет класть себя на полку в политическом плане, поскольку жалованье не давало никакого влияния; но в конце концов он был достаточно счастлив, чтобы обменять власть на прибыль. До окончания своего пребывания в должности в 1774 году Фокс собрал более 400 000 фунтов стерлингов. Что касается остальных заинтересованных сторон, то король позаботился о том, чтобы ни один интерес не восторжествовал. Презираемые Гренвиллы получали должности, которые обеспечивали престиж, но не власть, и не позволяли им выходить за пределы его шкафа. Братья Тауншенд, важные союзники Питта среди независимых, не получили вообще ничего. Даже Ньюкасл, который пытался добиться создания министерского поста для лорда Галифакса — государственного секретаря по делам Америки и Вест-Индии, — оказался в проигрыше[226].

То, что стало известно как министерство Питта-Ньюкасла, было коалицией, созданной в результате напряженных переговоров, и, очевидно, она могла функционировать только до тех пор, пока ее основные участники были готовы идти на компромисс. Обнадеженные тем, что долгие недели дрейфа подошли к концу, политики и другие люди, не входящие в состав нового министерства, приветствовали его формирование с выражением надежды на будущее. Однако, учитывая отсутствие доброй воли и доверия между министрами с самого начала, оптимизм вряд ли был уместен и в самом правительстве. Во время межминистерства король был глубоко оскорблен нежеланием Ньюкасла выполнять его приказы; Ньюкасл по-прежнему говорил о Питте как о «моем враге»; Питт называл свою роль в новом министерстве «горькой, но необходимой чашей», к которой он подходил с «предчувствием»[227]. Как будто всего этого было недостаточно, в тот самый день, когда Ньюкасл и Питт целовали руку короля, чтобы скрепить свои полномочия печатью, с континента пришли новости самого запретного рода.

ГЛАВА 17

Военные судьбы в Европе

1757 г.

ВЫЙДЯ ИЗ САКСОНИИ на юг, в австрийскую провинцию Богемия, Фридрих Прусский одержал сокрушительную победу над австрийской армией под Прагой, затем загнал в ловушку более сорока тысяч австрийских солдат и взял город в осаду в начале мая 1757 года. Однако, ожидая, пока они покорятся или умрут от голода, он обнаружил, что его собственные линии снабжения перерезаны вторым австрийским отрядом под командованием фельдмаршала Леопольда, графа фон Дауна. Когда выбор внезапно ограничился атакой или отступлением, Фридрих снова перешел в наступление и двинул армию из более чем тридцати тысяч пруссаков против укрепленного лагеря Дауна под Колином. Он потерял почти половину из них в великом сражении, в ходе которого две трети пехотинцев его армии были убиты, ранены или взяты в плен: как Фридрих объяснит Георгу II, он был вынужден прервать свои атаки «из-за недостатка бойцов». Поражение не оставило ему иного выбора, кроме как снять осаду Праги и вывести свою армию из Богемии. Этот кризис в континентальной войне создал «ужасные условия… [для] начала», но вскоре Питт и Ньюкасл услышат и худшее. Даже когда Фридрих отступал из Богемии, французы двигались против его территорий в Восточной Фрисландии, их союзники шведы направляли тысячи войск против Померании, а русские были готовы вторгнуться в Восточную Пруссию[228].

К середине июля прусский король засыпал Питта мольбами сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить его страдания: по крайней мере, он мог бы направить британские войска в Ганновер, чтобы заменить прусские контингенты в ганноверской армии и освободить их для защиты собственной страны. Однако по причинам, которые вскоре станут очевидны, это было наименее возможным из всех решений проблем Фридриха[229].

Хотя Британия не посылала войска для защиты Ганновера, король отправил своего сына, Вильгельма Августа, герцога Камберленда, возглавить армию курфюрста. Камберленд был неплохим выбором. В свои тридцать шесть лет он уже приобрел значительный опыт управления армией, видел сражения во время предыдущей войны и обладал физической храбростью, чтобы вести в бой людей. Но условия его назначения были неоднозначными, и он прибыл на континент с «приказами, которые больше походили на протокол заседания кабинета министров, чем на оперативный документ». В середине июля, когда Фридрих засыпал Питта просьбами о помощи, крупные французские силы переправились через Везер. Фридрих предложил Камберленду немедленно атаковать, несмотря на то, что французы превосходили его армию по численности примерно два к одному. Камберленд, отклонив совет короля, занял оборонительные позиции у деревни Хастен-бек, недалеко от Везера, и стал ждать. Французы атаковали 25 июля, выбили армию Камберленда и заставили ее отступить на север, к устью Эльбы. Камберленд надеялся, что британский флот сможет доставить ему подкрепления и припасы, необходимые для контратаки; но французы обошли его с фланга и отрезали от реки, а затем затаились и стали ждать, когда он сделает следующий ход[230].

Загнанный в угол и бессильный, герцог теперь находился под сильным давлением государственных министров Ганновера, требовавших заключения мира, который спас бы их страну от захвата. В начале августа оставалось неясным, когда, а не вообще, Камберленд вступит в переговоры. Его отец в частном порядке поручил ему в случае необходимости заключить отдельный мир для Ганновера, и не было сомнений, что его поручение, каким бы запутанным оно ни было, давало ему право вести переговоры о любом урегулировании, которое он считал благоразумным. Однако чем дольше он медлил с переговорами, тем менее убедительной становилась угроза, исходящая от его разбитой армии, и тем меньше шансов было получить выгодные условия от французов. По мере того как длился август, надежды министерства на улучшение военной ситуации на континенте ослабевали, беспокойство короля за сохранение суверенитета Ганновера усиливалось, а опасения Фридриха за оборону Пруссии становились все более отчаянными. Теперь все внимание было сосредоточено на способности Камберленда выпутаться из ситуации, которая с каждым днем становилась все более мрачной[231].

Лишь несколько обнадеживающих событий разбавили мрачную картину первых дней министерства Питта-Ньюкасла. 8 июля из Индии пришли новости о том, что военные дела в этой далекой стране, по крайней мере, улучшаются. С Рождества поступали отрывочные сообщения о том, что армия наваба Бенгалии в июне предыдущего года атаковала пост Британской Ост-Индской компании Форт-Уильям в Калькутте, что привело к катастрофическим последствиям для гарнизона. Теперь пришло известие, что на Новый год подполковник Роберт Клайв — заместитель губернатора форта Сент-Дэвид, завода Ост-Индской компании в Мадрасе, — отбил Калькутту у армии наваба. Получив депеши с сообщением об объявлении войны между Великобританией и Францией, Клайв атаковал форт д'Орлеан, завод французской компании в Чандернагоре, и 23 марта вынудил его капитулировать[232].

Поскольку для передачи информации из Индии требовались месяцы пути, никто в Англии еще не знал, что 23 июня неутомимый Клайв одержал решающую победу над навабом в битве при Плесси и захватил контроль над всей Бенгалией. Это знание, несомненно, обрадовало бы Питта, но в начале июля он по-прежнему был настороже. «Это сердечное приветствие, — писал он своему политическому союзнику в связи с известием о возвращении Калькутты и взятии Чандернагора, — каким бы оно ни было, не способно успокоить мой разум ни на минуту, пока мы не услышим, что лорд Лаудун в безопасности в Галифаксе» и готов начать штурм Луисбурга. К его огромному облегчению, депеши, прибывшие из Америки 6 августа, принесли новости, которых он так ждал. Лаудун прибыл в Новую Шотландию в начале июля, и его подготовка к десантной атаке на великую крепость Кейп-Бретон шла полным ходом. «Мне бесконечно приятно думать о том, какую радость вызовет эта новость [в семье принца Уэльского]», — писал Питт воспитателю принца, графу Бьюту. К несчастью для душевного спокойствия Питта, это окажется последней обнадеживающей новостью из Америки на долгое-долгое время[233].

ГЛАВА 18

Наступление Ладуна

1757 г.

ЛОРД ЛАУДУН был рад узнать, что Питт поддерживает тотальную войну в колониях, хотя его, несомненно, обеспокоило то, что министр с такой готовностью вмешался в планирование его кампании на 1757 год. Изначально Лаудун намеревался направить регулярные войска в Пенсильванию и Южную Каролину для укрепления их обороны, а в остальном защищать колониальную границу с помощью провинциалов. Своих красных мундиров он собирался использовать в одном дерзком наступлении на Квебек. Однако когда в штаб-квартиру Лаудуна пришло известие о планах Питта на кампанию 1757 года, он обнаружил, что министр хочет, чтобы он сначала атаковал Луисбург и только потом двинулся на канадское сердце по реке Святого Лаврентия — план, имеющий стратегические достоинства, но неизбежно оставляющий границу между Нью-Йорком и Новой Англией беззащитной перед набегами или даже вторжением из Канады. Хороший солдат, каким он был, Лаудун действовал согласно приказу, проглотив свои сомнения и обиду на вмешательство Питта в его оперативное планирование. Поскольку Питт пообещал подкрепление в восемь тысяч регулярных войск для предстоящей кампании, а Лаудуну он поставил задачу «ни в чем не отказывать», главнокомандующий, возможно, не считал эту сделку особенно плохой. Более того, он верил, что его усилия по реформированию колониальных дел будут способствовать успеху кампании 1757 года, независимо от того, будет ли ее непосредственной целью Луисбург или Квебек[234].

Лаудун провел всю осень 1756 года и большую часть последующей зимы, пытаясь навести порядок в американских военных действиях. В сентябре и октябре он сосредоточился на рационализации системы снабжения, внедряя эффективность и экономию в то, что было печально известной сложной и (как он считал) коррумпированной операцией. Благодаря централизованным складам в Нью-Йорке, Олбани и Галифаксе, а также бдительному комиссару по снабжению, проверявшему продукты на предмет их оптовости, новая система Лаудуна гарантировала, что впервые за всю войну регулярным войскам и провинциалам будут доступны достаточные запасы снаряжения, одежды и провизии[235].

Однако, как бы ни были они значительны, Лаудун понимал, что улучшения в области закупок, хранения и контроля запасов будут бессмысленны без надежных средств доставки припасов в форты и войска, которые в них нуждались. Поэтому он решил прибегнуть к услугам Джона Брэдстрита и его корпуса вооруженных людей, несмотря на тесные связи Брэдстрита с ненавистным Ширли. Посоветовавшись с Брэдстритом, Лаудун предпринял меры, без которых невозможно было провести успешную кампанию против французов: расширил дороги и улучшил переправы, создал армейский обоз в дополнение к услугам дорогих и зачастую ненадежных гражданских обозников, построил стандартные бато и лодки, а также путевые станции для укрытия грузов и людей при переезде со станции на станцию. Снижение стоимости перевозки грузов — лучший показатель успеха Лаудуна в повышении эффективности транспортной системы. В 1756 году перевозка двухсотграммовой бочки говядины из Олбани до озера Джордж обходилась почти в шесть пенсов за милю, то есть армия тратила более половины стоимости самой говядины, чтобы провезти ее на шестьдесят миль. К концу 1757 года ту же бочку можно было перевезти по тому же маршруту менее чем за два пенса за милю[236].

Лаудун провел эти реформы, чтобы меньше полагаться на американцев, которых он считал не только неблагонадежными, но и неблагодарными. Того же курса он придерживался и в отношении провинциальных войск, запросив для кампаний 1757 года менее половины того количества, которое служило в 1756 году. Лаудун также надеялся установить контроль над солдатами-контрактниками из Новой Англии и их офицерами, заботящимися о чинах, изменив метод набора. Если раньше каждая провинция предоставляла небольшую полноценную армию, то теперь Лаудун попросил колонии предоставлять войска в стандартных ротах численностью в сто человек, причем над командирами рот должен был стоять только один полевой офицер на провинцию. Эти провинциальные роты должны были быть объединены в походные отряды и гарнизоны под командованием красных мундиров.

Таким образом Лаудун рассчитывал решить две самые неразрешимые проблемы 1756 года. Теперь ни один человек не мог утверждать, что его контракт на службу освобождает его от совместной службы с красными мундирами, а значит, и от дисциплины; а назначение одного полковника от каждой провинции сведет к минимуму споры между провинциальными и регулярными полевыми офицерами по поводу званий и старшинства. Хотя полностью избежать использования американцев не удалось, Лаудун явно предпочитал использовать их на своих условиях. Даже колониальные жители глубинки, составлявшие роты рейнджеров армии, были, по мнению Лаудуна, временной заменой регулярных войск. Хотя нежелание большинства индейцев служить разведчиками у британцев не оставляло ему иного выбора, кроме как использовать американцев, Лаудун поощрял младших офицеров сопровождать рейнджеров в их патрулировании, чтобы они учились ремеслам и приемам борьбы с кустарником. В течение года или около того он надеялся, что сможет сформировать роты под командованием этих офицеров в составе регулярных полков. Тогда он сможет распустить хлопотные, дорогие, недисциплинированные подразделения американских рейнджеров[237].

Реформы Лаудуна и его план на 1757 год отражали его разочарования 1756 года и, казалось, могли решить проблемы, которые мешали неудачным кампаниям того года. Вопрос размещения оставался сложным — юридическая позиция Лаудуна была настолько же слабой, насколько отчаянной была потребность его людей в жилье, — но прогресс казался вероятным благодаря готовности Питта представить законопроект, разрешающий размещение войск в американских частных домах. Пока такая мера не была принята, Лаудун довольствовался своей обычной тактикой угрозы захвата жилья силой — системой, которая эффективно обеспечивала если не добрую волю, то сотрудничество колонистов. В конце 1756 года, после пробы сил между главнокомандующим и мэром и городским советом Нью-Йорка, провинциальное собрание согласилось построить на Манхэттене казармы для размещения первого батальона Королевского американского полка. Примерно в то же время городские власти Филадельфии и военные комиссары Пенсильвании уступили угрозам Лаудуна и предоставили новый провинциальный госпиталь в качестве казармы для второго батальона полка; в 1758 году ассамблея Пенсильвании последует примеру Нью-Йорка и построит постоянное жилье[238].

Так сложилось то, что Лаудун стал считать обычной схемой: требование, отказ, угроза и (наконец) подчинение. Возможно, это были неформальные и не совсем законные способы обращения с колонистами, но, тем не менее, они привели к желаемому результату. «Я принял эти меры, — объяснял он Фоксу, — потому что они кажутся мне правильными, и… Я надеюсь, что они покажутся вам в том же свете [.] Если нет, я изменю их, когда получу соответствующие указания; но я рассчитываю добиться своего, поскольку люди в этой стране, хотя они и очень упрямы, обычно покоряются, когда видят, что вы настроены решительно»[239]. Если Лаудун и понимал, что его силовая тактика и легкомысленное отношение к закону отталкивают колонистов, он этого не показывал. Его заботила победа в войне, а не потворство американцам. Кроме того, он не питал особой вражды к колонистам как таковым: он принуждал любого, кто расходился с ним во мнениях, совершенно беспристрастно. Губернаторы, которые, надеясь сохранить дружеские отношения со своими ассамблеями, не решались выполнить его требования, первыми ощущали на себе удар плетью.

Убежденность Лаудуна в том, что колонисты не способны к самопожертвованию, и его решимость заставить колонии подчиниться любыми средствами проявились в другой инициативе, которая, как и четвертование, дала краткосрочные результаты ценой подрыва привязанности колонистов. В начале марта 1757 года Лаудун отдал губернаторам распоряжение наложить эмбарго на всю торговлю из их провинций, фактически запретив всем кораблям, кроме тех, что занимаются официальными военными делами, покидать порт. Еще в октябре предыдущего года Лаудун получил достоверные сведения о том, что по крайней мере один известный бостонский купец «ведет переписку с людьми в Канаде и снабжает их». Еще раньше он подозревал, что «в подобной ситуации находятся многие другие, особенно среди голландцев в Олбани», и вряд ли он мог не слышать постоянных сообщений о незаконной торговле между северными провиантскими купцами и сахарными плантаторами французской Вест-Индии[240].

Поначалу Лаудун не знал, что делать. Губернаторы, находящиеся под влиянием своих ассамблей, вряд ли стали бы арестовывать виновных в торговле с врагом, когда среди нарушителей были одни из самых известных купцов и членов ассамблей в колониях. Он сам не мог предотвратить вопиющую контрабанду в Нью-Йорке, буквально на заднем дворе своей штаб-квартиры, и был слишком удален от других портовых городов, чтобы сделать что-то большее своими силами; правительство страны было слишком отдалено и озабочено, чтобы сделать больше, чем поднять бессмысленный шум и крик против этой практики. Ответом Лаудуна стало эмбарго. Запретив все растаможки судов, кроме тех, которые он или его подчиненные заказывали для военных целей, он фактически пресек бы незаконную торговлю вместе с остальной. В то же время он не допустил бы утечки информации о планируемой экспедиции против Луисбурга, обеспечил бы достаточное количество судов для ее проведения, когда придет время, и гарантировал бы наличие в портах достаточных запасов продовольствия, чтобы обеспечить ее по разумным ценам[241].

Отдать приказ о такой мере было вполне в полномочиях Лаудуна как главнокомандующего, и губернаторы всех колоний от Виргинии до севера без колебаний подчинились. Временные эмбарго во время войны не были чем-то новым — несколько провинций, действуя по указанию Торгового совета, ввели их в 1755 и 1756 годах, и купцы в различных портах не протестовали. Более того, сама универсальность этой меры, возможно, помешала им, поскольку гарантировала, что ни один порт не выиграет за счет другого. Купцы не сразу поняли, что Лаудун намерен оставить эмбарго в силе на неопределенный срок. Но проходили недели, и цены на муку и кукурузу в Филадельфии резко упали на рынках, перенасыщенных неподъемными запасами провизии; урожай табака в Виргинии и Мэриленде оставался запертым на складах или в трюмах стоящих на якоре судов; в Бостоне резко выросли цены на хлеб, а выход рыбаков на весенний промысел трески был отложен на неопределенное время.

Везде, кроме Нью-Йорка, изолированного от несчастий других колоний присутствием армии с ее большими потребностями в снабжении, эмбарго Лаудуна вызвало болезненные экономические потрясения. Он то ли не понимал, то ли ему было все равно, что это убеждает колониальных купцов и табачных плантаторов в его безразличии к их благополучию. Несмотря на их все более настоятельные просьбы, Лаудун отказался отменить запрет. Да и зачем, ведь протесты различных ассамблей были продиктованы (как он считал) подлыми корыстными интересами и стремлением контрабандистов возобновить свою торговлю? В конце концов, именно бюргеры Виргинии в начале мая заставили его решить этот вопрос, отказавшись предоставить армии денежные средства, если эмбарго не будет отменено. Лейтенант-губернатор Динвидди согласился, тем самым убедив Лаудуна, что тот пытается обогатиться за счет военных действий, а вскоре после этого губернатор Мэриленда согласился снять эмбарго с торговли своей колонии, чтобы не потерять долю Мэриленда на лондонском табачном рынке из-за более раннего прибытия виргинского листа. Лаудуну, взбешенному, но бессильному арестовать губернаторов и законодателей двух колоний, ничего не оставалось, как разрешить возобновить торговлю, которая началась 27 июня, через семь дней после отплытия его флота в Луисбург. Он не пытался скрыть своего отвращения к пагубному, по его мнению, поведению губернаторов и фактической измене колониальных ассамблей[242].

Как видно из всех этих мер, Лаудун неуклонно шел к созданию фактического военного союза колоний, по своим последствиям не сильно отличавшегося от плана, предложенного конгрессом в Олбани и единодушно отвергнутого колониальными ассамблеями. То, что колонисты будут сопротивляться и возмущаться его мерам, похоже, не волновало человека, чьи представления об ответственности вытекали из его опыта придворного и военного офицера, и который так же мало заботился о тонкостях права или целесообразности политики, как и о технических аспектах торговли. Когда он отплыл из нью-йоркской гавани с флотом Луисбурга, лорд Лаудун был разочарован поздним отплытием — он винил отсталость колоний в подготовке, медлительность Королевского флота в обеспечении эскорта и неблагоприятные ветры, — но у него не было причин сомневаться в том, что он увеличил вероятность успеха экспедиции. Он систематизировал военные действия в Америке, исправил злоупотребления, которым способствовал Ширли, и нанес удар по торговле с врагом. Впервые американская кампания будет проходить эффективно, экономно и с реальными перспективами на успех.

Большой флот вторжения Лаудуна, насчитывавший более сотни парусов и перевозивший шесть тысяч солдат, вышел из Сэнди-Хука 20 июня, и это было очень нервно, поскольку обещанный эскорт из военных кораблей Королевского флота не прибыл, и транспорты были практически беззащитны; но главнокомандующий был уверен, что ждать больше нельзя. Он сделал все, что было в его силах, чтобы подготовиться к кампании. В феврале он встретился с комиссарами, представлявшими провинции Новой Англии, в Бостоне, чтобы организовать военные действия северян на этот год. В марте он созвал в Филадельфии совещание губернаторов от Пенсильвании до Северной Каролины и передал им свои инструкции по обороне их границ. Из Филадельфии он отправился на встречу с ассамблеями Пенсильвании и Нью-Джерси, чтобы уладить разногласия между ними и их губернаторами и заверить (насколько это было возможно), что внутриправительственные конфликты не помешают военным действиям. Он обеспечил оборону озерной границы в Нью-Йорке двумя регулярными полками и 5500 провинциалами и совершил беспрецедентный подвиг — вывел провинциалов в поле в срок. Не в последнюю очередь он организовал крупнейшую морскую экспедицию, когда-либо отплывавшую из американского порта, в условиях более жесткой безопасности, чем когда-либо до этого. Все эти достижения — дань уважения энергичности, административным навыкам и вниманию к деталям Лаудуна. Все они предвещали успех этой, самой хорошо спланированной, укомплектованной, оснащенной и скоординированной кампании в истории британской Северной Америки. Но когда флот Лаудуна снялся с якоря, уже надвигались другие события, против которых не могло устоять никакое планирование[243].

ГЛАВА 19

Форт Уильям

1757 г.

САМЫЕ СЕРЬЕЗНЫЕ проблемы назревали в Нью-Йорке, где Лаудун оставил оборону озерной границы в слабых руках генерала Дэниела Уэбба, человека, который в 1756 году в ответ на слухи о продвижении французов по долине Мохок разрушил форт Булл, завалил Вуд-Крик деревьями и приказал отступить к Герман-Флэтс. То, что Уэбб оставался третьим по рангу офицером Лаудуна, объяснялось главным образом неугасающим доверием покровителя Уэбба, герцога Камберлендского, который не оставил Лаудуну иного выбора, кроме как доверить командование ему. Хотя в одном из последних писем, которые он написал из Нью-Йорка перед отъездом в Луисбур, Лаудун призывал Уэбба создать передовой пост на северной оконечности озера Джордж и, по возможности, осадить форт Карильон, Лаудун, вероятно, понимал, что от него можно ожидать не более чем защиты Нью-Йорка от вторжения. Это произошло лишь отчасти потому, что главнокомандующий не доверял «робкому, меланхоличному и «рассеянному»» Уэббу с его прискорбной склонностью к панике и чрезмерным реакциям. Желание Лаудуна сделать экспедицию к Луисбургу шоу всех красных мундиров заставило его выделить Уэббу только два регулярных полка, чтобы усилить сомнительные боевые возможности 5500 необученных провинциалов. Однако, прежде всего, о наступательных действиях не могло быть и речи, поскольку форт Уильям Генри, британский пост, охранявший основные подступы к верхней части долины Гудзона на южном конце (или в верховьях) озера Джордж, уже был поврежден внезапным нападением[244].

В середине марта пятнадцать сотен канадцев, французов и индейцев под командованием жилистого, стриженого младшего брата генерал-губернатора, Франсуа-Пьера Риго, подошли к форту по замерзшему озеру и четыре дня изводили его небольшой зимний гарнизон. Налетчики были вооружены только лестницами, а не пушками, и поэтому у них было мало шансов захватить форт, если только они не смогли бы застать врасплох его коменданта. Так случилось, что форт Уильям Генри в ту зиму находился под весьма компетентным командованием человека, который его спроектировал, майора Уильяма Эйра; и Эйр не допустил ни одной ошибки при руководстве его обороной. Однако перед тем как рейдеры ушли в Тикондерогу, они сожгли все хозяйственные постройки форта, включая казармы, несколько складов, лесопилку и госпиталь, открытые бато и полуразрушенный шлюп, стоявший на причале у озера[245].

Хотя его защитники понесли лишь незначительные потери, а деревянно-земляные стены не были тронуты ничем тяжелее мушкетных шаров, ущерб, нанесенный форту Уильям Генри как стратегическому форпосту, был серьезным. Ценные припасы, которые пришлось бы везти из Олбани, и внешние здания, на восстановление которых ушли бы недели, были наименее значительными потерями. Более серьезной была потеря бато, без которых нельзя было перебросить войска вниз по озеру против форта Карильон; но самой пагубной была потеря шлюпа, в результате чего у форта оставалась только одна пригодная к эксплуатации канонерская лодка, которую можно было спустить на воду весной. Как показал опыт зимы, форт Уильям Генри был в безопасности от нападающих, у которых не было артиллерии. Однако если англичане не смогут овладеть озером Джордж с помощью вооруженных судов, они не смогут помешать вторгшейся французской армии привезти осадные пушки из форта Карильон. Чтобы построить замену потерянному шлюпу, потребовались бы недели труда, после того как из Новой Англии были доставлены корабельные мастера. Тем временем форт Уильям Генри будет уязвим для любой осады, которую решит устроить маркиз де Монкальм.

Рейд Риго поставил британцев в Нью-Йорке в невыгодное положение еще по одной причине: из-за потери разведданных. В начале зимы гарнизон Эйра в форте Уильям Генри насчитывал около сотни рейнджеров под командованием капитана Роберта Роджерса. Но Роджерс возглавил их в январе во время неудачной разведки против форта Карильон, в результате которой погибло почти четверть этого числа, а сам он получил ранение, которое потребовало лечения в Олбани. Он поправится и вернется в форт только в середине апреля. Учитывая эти обстоятельства, рейнджеры не смогли бы уйти далеко от форта, даже если бы условия им благоприятствовали. Но после набега Риго в лесах вокруг озера Джордж появилось множество индейцев — союзников французов. Слухи о поражении Роджерса и авантюре Риго привели сотни воинов из племен оттава, потаватоми, абенаки и каунавага в форт Сен-Фридрих и форт Карильон весной 1757 года. С апреля по июнь под руководством своих вождей и канадских офицеров, таких как Чарльз Ланглайд (который руководил разрушением Пикавиллани в 1752 году и помог победить Брэддока в 1755 году), они совершали набеги на английские аванпосты и устраивали засады на поезда снабжения в лесах между фортами Эдвард и Уильям Генри. Индейцы и канадские иррегуляры настолько эффективно удерживали рейнджеров в окрестностях британских фортов, что генерал Уэбб и его старшие офицеры были лишены практически всех сведений о подготовке французов к предстоящим кампаниям. Если бы они знали, что их ждет, Уэбб и его подчиненные могли бы более активно подготовиться к лету, но к началу июня гарнизон форта Уильям Генри так и не приступил к ремонту[246].

Уэбб и его офицеры не знали, что с конца лета 1756 года среди индейцев pays d'en haut — верхнего бассейна Великих озер — развернулась самая успешная кампания по набору войск в истории Новой Франции. Энтузиазм генерал-губернатора Водрёйя по поводу использования индейских союзников и широко распространенные сообщения о победах французов при Мононгахеле и Освего привлекли воинов с огромной территории для участия в главной кампании, запланированной на 1757 год: наступлении на форт Уильям Генри. Монкальм, все еще недовольный неконтролируемым поведением своих воинов из племен абенаки, каунавага, ниписсинг, меномини и оджибва после капитуляции при Освего, больше, чем когда-либо, сомневался, стоит ли полагаться на индейцев, но их пересилило огромное количество воинов, появившихся в Монреале и фортах озера Шамплейн с осени 1756 года до начала лета 1757 года. Рассказы, которые оджибва и меноминцы несли домой на Великие озера после падения Освего, «произвели большое впечатление», — отметил помощник Монкальма; «особенно то, что они слышали, как все там купались в бренди». Не меньшее значение, возможно, имела новость о том, что Монкальм готов был выкупить английских пленников у их индейских поработителей после битвы. Как бы то ни было, индейцы пришли в количестве, которое превзошло даже самые смелые надежды Водрёйя, и среди них были воины, проделавшие путь в пятнадцать сотен миль, чтобы присоединиться к экспедиции[247].

К концу июля около 2000 индейцев собрались в форте Карильон, чтобы помочь армии из 6000 французских регулярных войск, морских отрядов и канадских ополченцев, которую Монкальм готовился вести против форта Уильям Генри. Более 300 оттавов прибыли из верховьев озера Мичиган; почти столько же оджибва (чиппева и миссиссауги) с берегов озера Верхнее; более 100 меноминов и почти столько же потаватами из низовьев Мичигана; около 50 виннебаго из Висконсина; воины саук и фокс с еще более далекого запада; несколько миами и делаваров из страны Огайо; и даже 10 воинов из Айовы, представлявших народ, который никогда прежде не появлялся в Канаде. В общей сложности 979 индейцев из pays d'en haut и среднего запада присоединились к 820 католическим индейцам, набранным в миссиях, которые простирались от Атлантики до Великих озер — ниписсингам, оттавам, абенакисам, каунавагам, гуронам-петунам, малекитам и микмакам. При наличии не менее тридцати трех наций, стольких же языков и разного уровня знакомства с европейской культурой проблемы контроля над ситуацией возрастали еще больше, чем обычно. Поскольку Монкальм понимал, что «в лесах Америки без них не обойтись, как без кавалерии на открытой местности», он делал все возможное, чтобы приспособиться, умиротворить и польстить своим союзникам. Но, как он знал лучше, чем кто-либо другой, он не мог командовать ими. Монкальм мог полагаться только на убедительные способности отцов-миссионеров, торговцев-переводчиков и офицеров-воинов вроде Лангладе, которых он «прикреплял» к каждой группе в надежде добиться ее сотрудничества[248].

Роберт Роджерс, рейнджер (1731-95). Изображенный на гравюре эпохи Революции в качестве лоялистского «главнокомандующего индейцами в задних поселениях Америки», Роджерс провел большую часть Семилетней войны, возглавляя отряды рейнджеров, которые должны были заменить индейских союзников, которых не хватало британцам. Он неустанно пытался отточить навыки рейнджеров в ведении войны в лесистой местности, но так до конца и не преуспел в этом; дважды он и его люди ужасно пострадали (а сам он чуть не погиб) от рук французских пехотинцев и индейцев, чей опыт был заметно выше. Однако то, чего Роджерсу не хватало в качестве иррегуляра, он восполнил в качестве саморекламщика. Его «Дневники», опубликованные в Лондоне в 1765 году, закрепили за ним репутацию образцового партизанского лидера приграничья. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Весной подполковник Джордж Монро привел пять рот своего полка, 35-го фута, в форт Уильям Генри, чтобы освободить зимний гарнизон майора Эйра. Вместе с двумя нью-йоркскими независимыми ротами и почти восемью сотнями провинциалов из Нью-Джерси и Нью-Гэмпшира, команда Монро насчитывала более пятнадцатисот человек в конце июня, когда двое беглых английских пленных принесли первые достоверные сведения о восьмитысячном войске, которое Монкальм собирал в форте Карильон. Монро — «старый офицер, но никогда не служивший в поле» — в течение следующих нескольких недель отправил несколько патрулей рейнджеров, чтобы наблюдать за скоплением французов и индейцев у подножия озера. Ни один из них не увенчался успехом, а отсутствие исправных лодок не позволило Монро провести рекогносцировку до конца июля. Только двадцать третьего числа он наконец рискнул отправить пять рот провинциалов из Нью-Джерси под командованием полковника Джона Паркера в рейд, целью которого было сжечь французские лесопилки у подножия озера и взять как можно больше пленных. На двух лодках под парусом и двадцати китовых шлюпках — практически на всех судах, имевшихся в форте Уильям Генри, — команда Паркера двинулась на север по озеру к Саббат-Дэй-Пойнт. Только на следующее утро они узнали, что их ждут более пятисот оттавов, оджибва, потаватоми, меноминов и канадцев. По словам Луи Антуана де Бугенвиля, адъютанта Монкальма,

На рассвете три английские баржи попали в нашу засаду без единого выстрела. Три другие, следовавшие на небольшом расстоянии, постигла та же участь. Шестнадцать оставшихся барж двинулись вперед в порядке очереди. Индейцы, находившиеся на берегу, открыли по ним огонь и заставили их отступить. Увидев это, они вскочили в свои каноэ, погнались за врагом, сбили его и потопили или взяли в плен всех, кроме двух, которые сбежали. Они привели около двухсот пленных. Остальные были утоплены. Индейцы прыгали в воду и разделывали их, как рыбу… У нас только один человек был легко ранен. Англичане, напуганные стрельбой, видом, криками и ловкостью этих чудовищ, сдались почти без выстрела. Ром, который был в баржах и который индейцы немедленно выпили, заставил их совершить великую жестокость. Они положили в котел и съели трех пленников, и, возможно, так же поступили и с другими. Все они стали рабами, если их не выкупить. Ужасное зрелище для европейских глаз[249].

На самом деле четыре лодки избежали ловушки, но три четверти джерсийских блюзменов, участвовавших в экспедиции, были убиты или взяты в плен. Прибытие охваченных паникой выживших стало первым ощутимым доказательством присутствия большого количества врага в форте Карильон, и это основательно обеспокоило генерала Уэбба, который совершал свой первый визит в форт Уильям Генри, когда появились остатки команды Паркера. Уэбб приказал Монро разместить регулярные части гарнизона в форте и велел провинциалам построить укрепленный лагерь на горе Титкомб, скалистом возвышении в 750 ярдах к юго-востоку от форта, чтобы помешать врагу установить пушки на его вершине. Затем, пообещав прислать подкрепление, он поспешно отступил к форту Эдвард.

Монро очень нуждался в обещанных людях. Когда 29 июля Уэбб уехал, гарнизон форта Уильям Генри насчитывал всего около одиннадцати сотен солдат, годных к службе, а также шестьдесят плотников и матросов, около восьмидесяти женщин и детей и горстка маркитантов. Поскольку общее количество судов на озере теперь состояло из пяти китобойцев и двух вооруженных шлюпов (один из них нуждался в ремонте), Монро знал, что не сможет помешать французам снабдить это место артиллерией. Поэтому чем больше людей будет находиться в форте в день начала осады, тем больше шансов, что они смогут противостоять нападающим[250].

И все же Уэбб, опасаясь ослабить оборону своего собственного поста, форта Эдвард, уговорил себя отправить туда лишь около двухсот регулярных солдат Королевского американского (60-го) полка и восемьсот массачусетских провинциалов под командованием подполковника Джозефа Фрая. Они прибыли вечером 2 августа — в ту же ночь, когда наблюдатели заметили три больших костра на западном берегу озера на расстоянии около семи миль. Две разведывательные лодки были отправлены на разведку. Ни одна из них не вернулась.

На рассвете следующего утра наблюдатели на валах Уильяма Генри начали различать очертания на темной поверхности озера: там, за пределами пушечной дистанции, покачивались около 250 французских бато и не менее 150 индейских каноэ. Офицеры, наблюдавшие за происходящим в полевые телескопы, увидели, что более шестидесяти бато были соединены платформами из досок по типу катамарана; они низко опускались в воду, удерживаемые весом осадных орудий, которые они несли. «Мы знаем, что у них есть Кэннон», — написал Монро Уэббу в одном из трех обращений за помощью, которые он отправил в тот день. Если у кого-то и оставались какие-то сомнения, то теперь стало ясно, что вторая осада форта Уильям Генри будет вестись в европейском стиле[251].

Три костра, которые дозорные в форте видели накануне вечером, были разожжены передовым отрядом из шестисот регулярных войск, ста морских пехотинцев, тринадцати сотен канадцев и пятисот индейцев под командованием бригадира Франсуа-Гастона, шевалье де Левиса, второго командира Монкальма. Они пробирались на юг через леса «по жаре… такой же, как в Италии», с 29 июля. Главной армии Монкальма, насчитывавшей более четырех тысяч человек, понадобился всего один день, чтобы преодолеть то же расстояние на лодке. В отличие от перегруженного передового отряда, они отправились в путь в праздничном настроении. Возможно, красота озера — утонувшей долины между горными хребтами, воды которой усеяны «очень большим количеством островов», — воодушевила тех, кто греб и ехал в темных, неподвижных рядах бато; а может быть, их настроение поднял вид десятков берестяных каноэ в авангарде, скользивших, как облако, по голубой глади озера, — ведь, как задавался вопросом Бугенвиль, «кто может представить себе зрелище пятнадцати сотен голых индейцев в своих каноэ?» Какова бы ни была причина, даже строгий приказ Монкальма соблюдать тишину не смог сдержать ликования его солдат, и они салютовали из мушкетов, били в барабан и трубили в охотничьи рожки, пока их флотилия пробиралась вверх по озеру. Бугенвиль, не одобряя нарушения дисциплины и в то же время взволнованный фанфарами, которые эхом отдавались между гор, считал, что это, должно быть, «первые рожки, которые еще звучали в лесах Америки»[252].

Передовой отряд Левиса сделал первые выстрелы по защитникам форта 3 августа. Еще до того, как основная часть высадила артиллерию и припасы, Монкальм приказал Левису обойти лес за фортом и перерезать дорогу, ведущую на юг к форту Эдвард. Эту задачу индейцы и канадцы быстро выполнили, загнав гвардию массачусетских провинциалов обратно в их лагерь на горе Титкомб и захватив практически весь их скот — около 50 лошадей и 150 быков, большинство из которых индейцы зарезали, чтобы дополнить скудный паек, который они получали от армии. Тем временем, когда индейские снайперы начали обстреливать защитников Уильяма Генри из главного гарнизонного сада — участка площадью семь акров, расположенного всего в пятидесяти или шестидесяти ярдах от западной стены форта, — Монкальм вывел основной корпус с места высадки и осмотрел береговую линию в поисках позиции, с которой можно было бы начать укрепление.

В три часа дня Монкальм официально открыл осаду, отправив гонца под флагом перемирия, в соответствии с европейскими обычаями, с требованием капитуляции гарнизона. «Гуманность, — писал он, — обязывала его предупредить Монро, что, как только [французские] батареи будут установлены и пушки выстрелят, возможно, не будет времени, да и не в его силах сдержать жестокость толпы индейцев столь разных наций». Монро с таким же серьезным видом ответил, что он и его войска будут сопротивляться «до последней крайности». Пока командиры обменивались церемониальными любезностями, индейцы стояли «большой толпой на пространстве вокруг форта», подчиняясь нормам своей культуры и бросая насмешки в адрес защитников. «Позаботьтесь о защите, — кричал один из воинов абенаки на чистом (хотя и «очень плохом») французском языке солдатам на валах, — ибо если я захвачу вас, вы не получите ни одного шанса»[253].

Хотя 3 августа форт Уильям Генри явно испытывал проблемы, его положение было далеко не отчаянным. На складах форта хранились достаточные, если не сказать огромные запасы боеприпасов и провизии; на его батареях стояли восемнадцать тяжелых пушек (включая пару тридцатидвухфунтовых), тринадцать легких вертлюгов, способных обстреливать стены и ледники гранатами, две мортиры и гаубица. Крепкая каменно-бревенчатая стена ограждала провинциальный лагерь на вершине горы Титкомб, для защиты которого имелось шесть латунных полевых орудий и четыре вертлюга, а также стрелковое оружие его жителей. Самой непосредственной угрозой для гарнизона форта был пожар, и Монро вскоре свел эту опасность к минимуму, приказав снять с внутренних зданий легковоспламеняющуюся черепицу и сбросить все запасы дров в озеро. Более серьезной была долгосрочная опасность: часть стены форта может разрушиться под продолжительным пушечным обстрелом, что позволит нападающим прорваться через брешь и перебить защитников, или (если стены выдержат) гарнизон будет изможден голодом[254].

Поскольку время неизбежно благоприятствовало осаждающим, предотвратить такое развитие событий можно было только в том случае, если Уэбб отправит экспедицию с подкреплением, чтобы атаковать Монкальма до того, как тот успеет организовать оборону своего лагеря. Отсюда и срочность трех попыток Монро уведомить Уэбба о том, что Монкальм собирается осадить (или, как он говорил, используя технический термин, «инвестировать») форт; ведь без подкрепления снизу форт Уильям Генри был бы не более защищен от длительной пушечной осады, чем Освего или замок Святого Филиппа. Таким образом, 4 августа, когда инженеры Монкальма заложили первую линию укреплений менее чем в полумиле от северного бастиона Уильяма Генри, а его канадские ополченцы начали строить артиллерийские позиции напротив западной стены форта, Монро как никто другой понимал, что, если не произойдет большой ошибки со стороны его противника, прибытия колонны помощи из форта Эдуард или чуда, дни его гарнизона сочтены.

Осада форта Уильям Генри, 3–9 августа 1757 года. Слева, на вершине горы Титкомб, находится «отступной лагерь» новоанглийских провинциалов; в центре, через болотистый ручей, форт и его сады стоят на плато над озером. За большим садом справа находятся французские осадные сооружения. Крайняя справа — начальная параллельная траншея с первыми двумя батареями Монкальма (обозначены E и F), с которых 6 августа французские артиллеристы начали обстрел форта. Подъездная траншея, или «сап» (обозначена G), соединяет первую параллель со второй параллелью, на краю сада. Проломные батареи этого укрепления (обозначены H) так и не были использованы: англичане сдались 9 августа, прежде чем Монкальм успел отдать приказ открыть огонь. Из книги Rocque, A Set of Plans and Forts. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Однако Уэбб, о чем Монро узнает только 7 августа, отреагировал на затруднительное положение форта Уильям Генри, решив не посылать подкрепления, пока сам не получит подкрепление в лице ополченцев из Новой Англии и Нью-Йорка. По мнению Уэбба, ослабление гарнизона форта Эдвард привело бы к тому, что Олбани и остальные районы верхнего Нью-Йорка подверглись бы вторжению. Если Монкальму удастся захватить Уильяма Генри, у него будет не только форт, из которого он сможет начать дальнейшие операции, но и великолепная дорога, которую можно использовать для транспортировки осадных орудий к форту Эдуард. Поэтому в письме от полудня 4 августа адъютант Уэбба сообщил Монро, что генерал «не считает благоразумным (поскольку вы знаете его силы в этом месте) предпринимать попытку перехода или оказывать вам помощь» в настоящее время. Действительно, учитывая численность французских сил в одиннадцать тысяч человек, о которой сообщал Монро, и возможность того, что Уэбб «из-за задержки ополчения не сможет оказать вам своевременную помощь», Монро вполне может подумать о том, как (в худшем случае) он «мог бы выдвинуть наилучшие условия» капитуляции. Монро получит это послание только 7 августа, потому что один из разведчиков Монкальма из Каунаваги преследовал курьера в лесу после того, как тот покинул форт Эдвард, и убил его задолго до того, как тот смог добраться до форта Уильям Генри. Окровавленное письмо, вырезанное из подкладки куртки убитого, пришло к Монро под флагом перемирия вместе с вежливой запиской Монкальма, в которой ему предлагалось последовать совету Уэбба и сдаться[255].

Полковник Монро отклонил приглашение Монкальма седьмого числа, но он знал, насколько ухудшилось его положение по сравнению с относительной безопасностью третьего числа. За прошедшие дни шевалье де Левис разместил свои силы напротив горы Титкомб, а его канадские и индейские разведчики сделали практически невозможным для провинциалов покинуть укрепившийся лагерь. Военные отряды индейцев, действовавшие в лесах, прервали всякое сообщение с фортом Эдвард. Несмотря на изнурительный огонь артиллерии форта Уильям Генри, саперы Монкальма быстро достроили первую осадную параллель и установили батарею, с которой 6 августа открыли огонь его артиллеристы. Утром седьмого числа французы привели в боевую готовность вторую батарею и пробили подходную траншею в трехстах ярдах от западной стены форта. С этой точки, знал Монро, они выкопают еще одну параллельную траншею, вдоль которой установят одну или несколько «проломных батарей»; эти орудия, стреляя в упор, проломят проходы в стене[256].

Когда утром 7 августа Монро получил сообщение Монкальма, стены и бастионы форта Уильям Генри были еще целы, что, согласно тщательно разработанному этикету осадной войны, означало, что Монро не мог — пока еще с честью — рассматривать вопрос о капитуляции. Но он также не мог игнорировать эффект непрямого, или высокотраекторного, огня французских мортир и гаубиц, которые уже два дня осыпали шрапнелью его людей и тех, кто находился в окопанном лагере. Монро был встревожен, узнав, что на некоторых из найденных в форте цельных снарядов есть маркировка королевских орудий: доказательство того, что они, как и стрелявшие ими пушки, были захвачены на Мононгахеле или Освего. Тем временем орудия его собственных батарей разрывались с ужасающей скоростью. С момента первых выстрелов по французам 4 августа более половины тяжелых пушек Уильяма Генри раскололись от продолжительной стрельбы, часто раня экипажи при взрыве[257].

К закату 8 августа неустанная французская бомбардировка подорвала боевой дух гарнизона Монро, большинство из которых не спали уже пять ночей подряд. Уже седьмого числа Монро был вынужден пригрозить повесить на стенах форта трусов или вообще всех, кто выступает за сдачу; теперь его люди казались «почти оцепеневшими» от напряжения и усталости, и было неизвестно, как они отреагируют на штурм, если западная стена, слабая от продолжительных обстрелов, рухнет[258].

Зная, что Уэбб не пришлет подкрепления, Монро приказал одному из своих инженеров осмотреть повреждения и доложить о состоянии обороны форта. Он услышал, что верхние три фута бастионов, наиболее подверженных французскому огню, были полностью снесены; что створки, или бункеры, внутри них были сильно повреждены; что все пушки форта, кроме пяти, были неработоспособны; и что запасы боеприпасов были почти исчерпаны. Не более обнадеживающими были и донесения, полученные им из укрепленного лагеря. Находящиеся там войска Массачусетса понесли еще более тяжелые потери от неприцельного огня, чем форт. Как докладывал их командир, полковник Фрай, они «совсем измотаны и не хотят больше оставаться, и [говорят], что скорее получат по голове от врага, чем останутся погибать за крепостной стеной». Той же ночью французы завершили строительство прорывной батареи из восемнадцатифунтовых орудий в трехстах ярдах от западной стены форта. Получив столь неутешительную информацию, Монро созвал на следующее утро военный совет из числа своих офицеров. Они единодушно посоветовали ему послать Монкальму флаг перемирия и договориться о капитуляции на самых выгодных условиях[259].

К часу дня 9 августа статьи капитуляции были выработаны. Монкальм предложил условия, идентичные тем, что были предоставлены британскому гарнизону на Менорке в 1756 году, — намеренный комплимент Монро, признающий, что он вел свою оборону в соответствии с высочайшими профессиональными стандартами. В обмен на обещание в течение восемнадцати месяцев оставаться некомбатантами «по условно-досрочному освобождению» всему гарнизону форта Уильям Генри предоставлялся безопасный проход в форт Эдуард под французским конвоем, и в знак признания их доблести им разрешалось оставить свои личные вещи, стрелковое оружие, цвета подразделения и символический латунный полевой мундштук. Все английские и провинциальные солдаты, которые были слишком больны или тяжело ранены, чтобы добраться до форта Эдуард, должны были обслуживаться французами и репатриироваться после выздоровления. Взамен Монкальм потребовал лишь, чтобы все французские военные и гражданские пленные, находящиеся под стражей англо-американцев, были возвращены в форт Карильон к ноябрю; чтобы пушки, боеприпасы, военные склады и провизия в форте были сданы французам; и чтобы один британский офицер оставался заложником до безопасного возвращения эскорта войск, сопровождавших гарнизон в форт Эдуард[260].

Эти условия, столь почетные по европейским представлениям о войне и военном профессионализме, не только были чужды культуре индейских союзников Монкальма, но и были согласованы без консультаций с ними, с заметным пренебрежением к тому, что они считали своими законными ожиданиями. Только после заключения капитуляции, непосредственно перед ее подписанием, Монкальм вызвал военных вождей, чтобы объяснить условия капитуляции. По его словам, они не могут причинять вреда побежденным солдатам, забирать у них личные вещи и оружие, а все оставленные запасы продовольствия, оружия и материальных средств должны считаться собственностью Его Христианского Величества. Хотя вожди вежливо выслушали объяснения Монкальма, они не могли сомневаться, что их воины никогда не подчинятся столь возмутительным запретам. Воины сражались храбро и даже более самоотверженно, чем французы, служившие за жалованье; они просили только паек, боеприпасы и те немногие подарки, которые даровал Монкальм. Единственной наградой, на которую рассчитывали индейцы — будь то христиане или язычники, — были грабежи, трофеи, доказывающие их доблесть в бою, и пленники, которых можно было усыновить или принести в жертву вместо погибших воинов, а возможно, и получить за них выкуп. Когда стало ясно, что человек, которого они называли «отцом», намерен поступить так, как не поступил бы ни один настоящий отец, и лишить их заслуженной награды, большинство воинов решили просто взять то, за чем пришли, а потом уйти. Именно так они и поступили[261].

Эпизод, который колонисты и англичане стали называть «резней в форте Уильям Генри», начался днем 9 августа, сразу после того, как последний британский отряд передал форт французам и направился в укрепленный лагерь, где солдаты и гражданские лица гарнизона должны были оставаться до тех пор, пока на следующий день они не отправятся в форт Эдуард. Когда они уходили, индейцы вошли в форт в поисках добычи и, не найдя ничего, набросились на семьдесят с лишним больных и тяжелораненых мужчин, оставленных на попечение французов. Благодаря оперативному вмешательству французских солдат и миссионеров удалось спасти хотя бы некоторых из них, но многие погибли, когда индейцы сделали трофеями их скальпы. Весь остаток дня и всю последующую ужасающую ночь индейцы бродили по укрепленному лагерю и грабили его обитателей. Когда французские гвардейцы наконец вывели их из лагеря около девяти часов, они слонялись по его периметру, угрожая янки с «более чем обычной злобой в их взглядах, что заставляло нас подозревать, что они замышляют против нас беду»[262].

Рассвет принес все те беды, которых опасались англо-американцы. Когда регулярные войска приготовились вести колонну по дороге к форту Эдвард, сотни воинов, вооруженных ножами, томагавками и другим оружием, набросились на них, требуя сдать оружие, снаряжение и одежду. Другие индейцы ворвались в окопанный лагерь, где провинциальные войска и последователи лагеря с тревогой ожидали приказа о выступлении, и начали уносить не только имущество, но и всех негров, женщин и детей, которых они могли найти среди последователей лагеря. Когда, наконец, колонна начала выдвигаться, около 5:00 утра, регулярные войска, шедшие впереди, шли рядом с французским эскортом колонны и, таким образом, были избавлены от худших последствий последовавшего насилия. Однако провинциалы, находившиеся в тылу колонны, лишились всякой защиты и оказались окруженными со всех сторон. В течение нескольких минут индейцы захватили, убили и оскальпировали раненых из провинциальных рот, а у других отобрали одежду, деньги и имущество. По мере того как нарастали шум и неразбериха, дисциплина распадалась. Испуганные мужчины и женщины сбились в кучу, пытаясь, как могли, защитить себя. Затем, с криком, который очевидцы приняли за сигнал, десятки воинов начали бить томагавками наиболее уязвимые группы в хвосте колонны.

Убийство длилось всего несколько минут, но в последовавшей за ним панике погибло еще больше людей. Полк Фрая растворился в хаосе, люди с криками разбегались во все стороны: одни — в лес, другие — в сторону французского лагеря, третьи — обратно в форт, а индейцы пустились в погоню. Поскольку пленные были ценнее трофеев, большинство из тех, кого поймали индейцы, оказались в меньшей опасности, чем они думали. Однако когда Монкальм и другие старшие французские офицеры прибежали, чтобы остановить беспорядки, они сначала попытались вмешаться и освободить пленников, но обнаружили, что результат часто был фатальным: многие воины предпочитали убить своих пленников и забрать трофеи, чем лишиться их совсем.

К тому времени, когда удалось восстановить порядок, 185 солдат и солдат, находившихся в лагере, были убиты, а еще большее число — от 300 до 500 — взято в плен. Еще от 300 до 500 провинциалов и регулярных войск нашли убежище у французов. Остальные либо бежали по дороге, либо скрылись в лесу и в конце концов добрались до форта Эдвард. Что касается индейцев, то практически все они ушли без промедления, как только получили пленных, скальпы и грабежи, добытые в бою. К закату 10 августа в армии Монкальма оставалось лишь около 300 одомашненных абенаки и ниписсингов. Остальные 1300 воинов и их пленники уже плыли на север, совершая первый этап долгого пути домой[263].

Также к закату 10 августа значительное количество людей добралось до форта Эдвард, где они принесли первые, преувеличенные сообщения о резне генералу Уэббу и гарнизону, который уже начал разрастаться за счет прибытия тысяч ополченцев из Новой Англии и Нью-Йорка. Беженцы продолжали пробираться из лесов — испуганные, голодные, а иногда и совсем голые — в течение более чем недели. 15 августа прибыла самая большая группа — около пятисот выживших, включая полковника Монро, которые тащили с собой латунный шестифунтовый пистолет, который должен был символизировать их честь в поражении. Они были доставлены под французским конвоем в Халфвэй-Брук и переданы британской охране вместе с заверениями Монкальма, что остатки гарнизона будут возвращены, как только его членов удастся отвоевать у индейцев.

Действительно, Монкальм, его офицеры и отцы-миссионеры, сопровождавшие индейцев экспедиции, приложили немало усилий, чтобы вернуть пленников, начиная с десятого числа, а генерал-губернатор Водрёй делал все возможное, чтобы перехватить воинов, возвращавшихся в Монреаль, чтобы выкупить пленников. Благодаря всем этим напряженным усилиям к концу августа было выкуплено не менее двухсот пленников, обошедшихся короне в среднем в 130 ливров и тридцать бутылок бренди на каждого. Затем последовали другие выкупы, по частям, а также несколько побегов. С учетом тех, кто умер, не дождавшись возвращения, и сорока человек, которые были усыновлены в индейские семьи и отказались возвращаться, к 1763 году в британские колонии не вернулись около двухсот пленников[264].

Гуманитарные и практические соображения заставляли Монкальма и Водрёйя стремиться вернуть пленных. Монкальм отчаянно хотел сохранить целостность процедуры капитуляции, поскольку как офицер, гарантировавший безопасность сдавшегося гарнизона, он был бы лично опозорен любым нарушением условий капитуляции. Кроме того, как он отчетливо понимал, англичане не будут склонны проявлять великодушие по отношению к французскому гарнизону в будущем, если когда-нибудь одержат верх; и он не мог позволить себе раззадорить столь потенциально могущественного врага, показавшись ему санкционировавшим нецивилизованные военные действия. Что касается генерал-губернатора, то Водрёй надеялся свести к минимуму ущерб, нанесенный франко-индейским отношениям эпизодом, который индейцы расценили как предательство доверия, а Монкальм (с таким же убеждением) — как свидетельство неистребимой дикости. Водрёй, убежденный в том, что индейские союзы являются ключом к успешной обороне Канады, понимал, что ужасающие последствия победы при форте Уильям Генри грозят двумя одинаково страшными последствиями: индейцы больше не станут добровольно предлагать свои услуги, а если и станут, то Монкальм откажется их использовать. Поэтому он сделал все возможное, чтобы умиротворить и главнокомандующего, выкупив как можно больше пленных, и индейцев, предложив самые щедрые условия, какие только мог себе позволить. Он также делал все возможное, чтобы не замечать таких неприятных инцидентов, как ритуальное поедание пленника возле Монреаля 15 августа[265].

В итоге жестокое продолжение победы Монкальма обернется поражением всех усилий Водрёйя по спасению отношений с индейцами и воплощением худших опасений Монкальма относительно мести Британии. Никогда больше индейские союзники не перейдут под знамена Франции, как это случилось в 1757 году. Западные индейцы слишком поздно узнают, что англичане и провинциалы при Уильяме Генри болели оспой, а значит, пленники, скальпы и одежда, которые они привезли, несли в себе семена великой эпидемии, которая опустошит их родные земли. Ни один воин из pays d'en haut больше не помогал Монкальму, и даже новообращенные из миссий Святого Лаврентия неохотно брались за топор. В следующих кампаниях Монкальм будет опираться на регулярные войска и канадцев, чтобы противостоять регулярным войскам и провинциалам британцев, все больше сражаясь в европейском стиле, который он предпочитал. Но хотя после 1757 года конфликт в этом смысле станет европеизированным, британские офицеры никогда не будут склонны оказывать воинские почести французским войскам. В то же время возмущение провинциалов по поводу «резни в форте Уильям Генри» подпитывало и без того яростную антикатолическую традицию в Новой Англии и усиливало неизбирательную англо-американскую ненависть к индейцам[266].

Но хотя падение форта Уильям Генри стало переломным моментом в войне, его долгосрочное значение в 1757 году оставалось скрытым. И американские колонисты, и британские министры рассматривали его как еще одно унижение, еще один пример военной несостоятельности в длинной, удручающей череде поражений, в которую превратилась война. Однако два события, последовавшие за капитуляцией, всех последствий которых никто в британской Северной Америке не понимал, предвещали важные аспекты того, что должно было произойти. Первым было решение Монкальма не атаковать форт Эдуард.

После победы Монкальма, казалось бы, ничто не мешало ему следовать по дороге, указывающей на следующую логическую цель, но он предпочел разрушить форт Уильям Генри и вернуться в форт Карильон. Уэбб испытал огромное облегчение, не понимая почему. У Монкальма фактически не было другого выбора, кроме как отступить, поскольку он был ослаблен как потерей своих индейских сторонников — то есть своего главного источника разведданных, — так и острой нехваткой провизии. В 1756 году в Новой Франции случился катастрофический неурожай; Монкальму пришлось отложить отплытие из форта Карильон до тех пор, пока из Франции не прибудет необходимое продовольствие. Не имея возможности начать кампанию до самого конца июля, он не мог медлить с освобождением канадских ополченцев, составлявших более половины неиндейских войск на осаде, поскольку им срочно требовалось вернуться домой к сбору урожая. Однако даже их скорейшее увольнение не предотвратило дальнейших бедствий, ведь урожай 1757 года станет одним из самых худших в истории Канады. Особенно плохие условия были в окрестностях Монреаля, который обычно называли «житницей Канады», а также домом для многих ополченцев, служивших в экспедиции. К концу сентября жители Монреаля жили на полфунта хлеба в день, а жители Квебека — на половину этого. Никто, размышляя о военных перспективах Новой Франции, не мог отделаться от вывода, что без провизии из Европы колония вскоре станет непригодной для обороны[267].

Вторым событием, сопровождавшим падение форта Уильям Генри, стала столь же значительная, но столь же незаметная мобилизация тысяч ополченцев из провинций Новой Англии. В ответ на неистовый призыв Уэбба о помощи, с 7 по 10 августа Коннектикут призвал пять тысяч человек из своих полков ополчения — примерно четверть всех ополченцев колонии — сформировал их во временные роты и отправил на защиту форта Эдвард. Ответ Массачусетса был не менее впечатляющим. Получив первые призывы о помощи, губернатор Пауналл приказал четырем самым западным полкам ополчения отправиться в Нью-Йорк и предупредил все двадцать шесть батальонов провинции «держать себя в готовности к походу по минутному предупреждению». 8 августа он «приказал подняться всем конным войскам и четвертой части ополченцев провинции» и начал собирать артиллерийский обоз, а также склады с провизией для их поддержки. С 9 по 12 августа более семи тысяч массачусетских ополченцев покинули свои дома и начали поход к форту Эдвард. Из-за большого расстояния, которое нужно было преодолеть, ни один из них не прибыл до сдачи форта Уильям Генри, но вскоре после этого они стали прибывать в таком количестве, что Уэбб был не в состоянии их прокормить и контролировать. Как только стало ясно, что французы не наступают на его пост, Уэбб распустил ополченцев в форте и отправил курьеров, чтобы те повернули назад. Тем не менее, к 12 августа за стенами форта Эдвард находилось не менее 4239 жителей Новой Англии[268].

Такая реакция стоила северным провинциям огромных денег, ведь рядовые ополченцы на действительной службе зарабатывали в день в два раза больше, чем провинциальные солдаты того же звания. Общая сумма расходов на содержание коннектикутского ополчения в полевых условиях в течение восемнадцати дней тревоги равнялась одной трети расходов на все его операции в 1757 году. И все же, несмотря на расходы и логистические трудности, связанные с мобилизацией значительной части мужского населения в кратчайшие сроки, северные провинции продемонстрировали способность реагировать на чрезвычайные военные ситуации, не имеющую аналогов в англоязычном мире[269].

Несмотря на то, что после этой великой мобилизации колониальные правительства продолжали осознавать ее бесполезность и дороговизну, а регулярные офицеры склонны были игнорировать или отмахиваться от нее, считая, что она не повлияла на исход кампании, реакция провинций Новой Англии стала неопровержимым доказательством готовности колонистов к борьбе. Тревога доказывала, что недостаток народной мотивации или военных ресурсов не мог объяснить растущую несговорчивость ассамблей Новой Англии. Если бы только удалось найти средства для их использования и найти способ эффективно направлять их, то энергия и рабочая сила северных колоний в одиночку могли бы изменить стратегический баланс в Северной Америке. Но как их задействовать и как их направить, оставалось проблемой, которая была еще очень далека от решения.

ГЛАВА 20

Другие катастрофы и луч надежды

1757 г.

В РЕГИОНЕ, который лорд Лаудун определил в качестве Южного департамента операций — колонии от Пенсильвании до Джорджии, — картина на момент падения форта Уильям Генри вряд ли была обнадеживающей. Только на нижнем юге, в регионе, где до сих пор не велась активная военная деятельность, дела, казалось, продвигались удовлетворительно. Строительство форта Лаудун на территории, которая позже станет юго-восточным штатом Теннесси, создало стратегический плацдарм для короны и колонии Южная Каролина в стране чероки, расположенной над горами. Французские агенты, направлявшиеся на север из форта Тулуза (пост у развилки реки Алабама на месте современного Монтгомери), и шауни, действовавшие на юге из долины Огайо, находились в этом районе с 1754 года, стремясь заключить союз с чероки. Форт Лаудун и поддерживающий его форт Принс-Джордж, расположенные примерно в ста милях к юго-востоку от Нижних городов чероки, казалось, были готовы способствовать стабильным отношениям с чероки, предоставляя центры для торговли и укрепленные базы для операций провинциальных и регулярных войск. Однако к северу от Каролинских островов, в глубинке средних и южных колоний, отношения с индейцами были далеко не стабильными. Там война в 1757 году протекала так же, как и в предыдущем году, поскольку налетчики из форта Дюкейн удлинили до кажущейся бесконечности печальный список похищений, скальпирования и сожжения поселений[270].

В Чесапикских колониях Мэриленд продолжал тратить как можно меньше средств на оборону. Поселения к востоку от форта Камберленд в долине Конокочиг в 1756 году практически опустели после того, как Ассамблея объявила, что не будет защищать ничего к западу от форта Фридрих. Хотя Лаудун на мартовской конференции с губернаторами приказал губернатору Горацио Шарпу взять в гарнизон форта Камберленд 150 человек, ассамблея Мэриленда категорически отказалась поддерживать их до тех пор, пока они там останутся. Они остались на месте, но в конечном итоге их пришлось снабжать за счет регулярной армии. Хотя в 1757 году Мэриленд все же набрал 500 человек, отношения между верхней палатой ассамблеи, контролируемой фракцией, дружественной интересам собственнической семьи Калвертов, и нижней палатой, где доминировала антисобственническая (или народная) партия, были настолько напряженными, что эти две половины законодательного органа так и не смогли согласовать законопроект о снабжении, и солдаты так и не получили жалования[271].

Виргиния, где все более дисциплинированный полк пытался защитить свою границу, казалась лучшим примером координации между колонией и империей. Однако при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что ситуация улучшилась лишь незначительно, если вообще улучшилась за предыдущий год. К началу 1757 года виргинские провинциальные офицеры были настолько обескуражены нежеланием Палаты бюргеров снабжать и оплачивать их полк, что Вашингтон сам обратился к лорду Лаудуну на конференции в Филадельфии и умолял принять Виргинский полк в регулярный состав. Виргинские офицеры, утверждал он, «не хотят ничего, кроме комиссий от Его Величества, чтобы сделать нас таким же регулярным корпусом, как любой другой на континенте». Его люди «были регулярно сформированы и обучены, и в течение трех лет несли службу так же регулярно, как любой полк на службе Его Величества», и, с надеждой заключал он, «мы совершенно уверены, что ни один корпус регулярных войск никогда прежде не служил три кровавые кампании, не получив королевского уведомления». На Лаудуна аргументы молодого полковника не произвели достаточного впечатления, чтобы он согласился включить свой полк в состав регулярной армии, но он, очевидно, был достаточно высокого мнения о его мастерстве, чтобы оставить оборону виргинской глубинки полностью в его руках. Вместо того чтобы выдать Вашингтону желанную регулярную комиссию, Лаудун решил разместить в Пенсильвании на 1757 год батальон Королевского американского (60-го) полка и предоставить его командиру, полковнику Джону Стэнвиксу, власть над Вашингтоном и виргинскими провинциалами. Поскольку первым сообщением Стэнвикса Вашингтону был приказ доставить сто бочек пороха, двенадцать тысяч кремней и три тонны свинца из полковых запасов на подводы, которые Стэнвикс отправлял из Пенсильвании, у Вашингтона были основания думать, что его новая, более тесная связь с регулярной армией только усугубит тяжелую работу[272].

И это действительно так. Хотя Вашингтон в конце концов установит теплые отношения с компетентным и многоопытным Стэнвиксом, в 1757 году ничего в обороне виргинской глубинки не давалось легко. Страдая от дезертирства и расстраиваясь из-за того, что провинция присылала ему замену, Вашингтон оказался не более способным, чем раньше, защищать 350 миль границы от налетчиков из страны Огайо. Как будто этого было недостаточно, Лаудун отрядил двести человек Вашингтона и отправил их в Южную Каролину под командованием второго командира полка, подполковника Адама Стивена. Там они помогали гарнизону Чарльстона — по сути, сдерживали восстание рабов, — в то время как регулярные войска из независимых компаний провинции, Королевских американцев и Хайлендского (63-го) полка защищали границу от вторжения, которое так и не состоялось. Имея всего четыреста (и никогда не более семисот) человек для удержания цепи из восемнадцати фортов Виргинии, Вашингтон отказался от всех фортов, кроме семи, что позволило французским и индейским рейдам проникать в провинцию практически по своему желанию. Хотя лейтенант-губернатор Динвидди пытался пополнить силы Вашингтона воинами из племен катавба и чероки, привезенными из Каролины, Вашингтон никогда не считал их более чем обременительными: они потребляли непомерное количество припасов, приходили и уходили по своему усмотрению и вообще «вели себя очень нагло», когда он пытался использовать их в качестве разведчиков[273].

В октябре, осажденный не только врагами, от которых он не мог уберечься, но и растратами припасов и дезертирством его собственного квартирмейстера, Вашингтон был близок к отчаянию. «Еще одна кампания, подобная последней, — писал он Динвидди, — приведет к обезлюдению страны». Чисто оборонительные стратегии провалились, и если не отправить экспедицию для разрушения форта Дюкейн, то «по эту сторону Голубого хребта [к] следующей осени не останется ни одной живой души». Он не преувеличивал. Когда генерал-губернатор Водрёй докладывал своему начальнику, морскому министру, о рейдах, совершенных из форта Дюкейн в 1757 году, он мог описать «ничего особо важного» — только двадцать семь скальпов и двадцать семь пленных, взятых с момента его предыдущего отчета. Это произошло не из-за недостаточной активности, а скорее потому, что на границе осталось так мало английских поселенцев; одна группа находилась в полевых условиях два месяца и взяла всего два скальпа. Действительно, — писал Водрёй, — все наши партии наводили ужас на наших врагов до такой степени, что поселения англичан в Пинсильвании, Мариленде и Виргинии были покинуты. Все поселенцы отступили в город или в лес»[274].

Только в Пенсильвании в 1757 году появилась хоть какая-то причина для надежды, и улучшения в этом квартале были вызваны не военными факторами — королевские американцы Стэнвикса, базирующиеся в Карлайле, и провинциальные роты, размещенные в фортах вдоль границы, мало что могли сделать для сдерживания вражеских налетчиков, — а дипломатическими переговорами между частными посредниками и вождем восточных делаваров Тидиускунгом, которые начались в Истоне в 1756 году. Эти переговоры продолжались, несмотря на то, что сэр Уильям Джонсон настаивал на том, что только он уполномочен вести дипломатию с северными индейцами, из-за двух непреодолимых, взаимодополняющих потребностей. С одной стороны, губернатор Денни понимал, что, учитывая неспособность провинциалов и красных мундиров защитить границу, дипломатия — лучшая (и, возможно, единственная) надежда на прекращение опустошения его провинции. С другой стороны, бегство торговцев из Шамокина и Саскуэханны в целом привело к тому, что люди Тедюскунга отчаянно нуждались в изделиях — одеялах, железных изделиях, оружии, боеприпасах, — которые были им необходимы для выживания.

Неофициальными представителями Пенсильвании были квакеры, которые теперь формально не занимались политикой. Сначала они предпринимали индивидуальные попытки договориться о прекращении военных действий; затем, в декабре 1756 года, несколько «весомых» Друзей основали организацию под названием «Дружеская ассоциация по восстановлению и сохранению мира с индейцами с помощью тихоокеанских мер» (Friendly Association for Regaining and Preserving Peace with the Indians by Pacific Measures). Эта организация и возглавлявший ее замечательный человек, купец Израэль Пембертон, поддерживали контакты с Тедюскунгом, собирали крупные суммы денег для поддержки переговоров и покупали дипломатические подарки, необходимые для поддержания переговоров. Помимо тяжелого положения восточных делаваров, добрая воля и беспристрастность Пембертона и Дружественной ассоциации были, вероятно, самыми важными факторами, побудившими Тедюскунга к переговорам. Присутствие квакеров на возобновленных переговорах в Истоне в июле и августе 1757 года в качестве финансовых сторонников и неофициальных наблюдателей за ходом переговоров добавило элемент честности, который был редкостью в заключении договоров в Пенсильвании после смерти Уильяма Пенна[275].

И, надо сказать, присутствие Пембертона и квакеров также добавляло элемент сложности, необычный даже в обычной сложной обстановке межкультурной дипломатии. Как мы уже видели, намерения Тедюскунга, открывшего переговоры в Истоне в предыдущем году, включали две цели: во-первых, аннулировать Уокингскую покупку 1737 года, по которой ирокезские вожди в сговоре с представителями семьи Пенн лишили делаваров их земель в восточной Пенсильвании; во-вторых, получить вечный грант в размере примерно 2 500 000 акров в районе долины Вайоминга в качестве территориального резерва, в пределах которого восточные делавары могли бы навсегда оградить себя от посягательств белых. В результате Истонские переговоры 1757 года носили ярко выраженный многосторонний характер.

Губернатор Денни представлял провинцию Пенсильвания и, конечно, интересы семьи Пенн. Но Уильям Денни был также своим человеком и умел проницательно казаться «утром [чтобы быть] за собственников, в полдень — ни за какую партию, а вечером, пухлый, за Ассамблею». В Истоне он действовал, прежде всего, как непосредственный подчиненный графа Лаудуна и как кадровый офицер британской армии. Поэтому он стремился заключить стратегический мир с восточными делаварами. Если при этом ему пришлось разоблачить и отказаться от двадцатилетнего мошенничества с землей, это было лишь досадно для владельцев. Он присягал королю, а не Пеннам, и интересы короля в восстановлении мира с индейцами и получении их в союзники против французов намного превосходили любые его обязательства по защите денежных интересов собственников. Денни, однако, был не единственным делегатом от Пенсильвании на конференции. На конференции присутствовали четыре комиссара от ассамблеи, бдительно защищавшие интересы своих избирателей от власти собственников; были там и представители семьи Пенн, намеревавшиеся сохранить Уокингскую покупку, помешать массовой уступке земель Вайоминга делаварам и убедиться, что Денни не слишком охотно прислушивается к советам комиссаров ассамблеи. Наблюдатели из Конфедерации ирокезов тоже были на подхвате, они так же, как и пенны, не хотели отказываться от «Ходячей покупки» и отнюдь не были рады видеть, как Тедюскунг, который должен был исполнять их приказы, ведет переговоры с правительством Пенсильвании о поселении своего народа. Чтобы еще больше усложнить ситуацию, Джордж Кроган находился в Истоне в качестве заместителя сэра Уильяма Джонсона, которому было поручено сохранить статус Джонсона как единственного представителя короны, уполномоченного вести переговоры с северными индейцами; при этом Кроган, как всегда, искал возможности для продвижения своих собственных интересов как частного торговца и земельного спекулянта. Разумеется, Пембертон и его коллеги из Дружественной ассоциации также присутствовали на собрании, выступая в качестве якобы нейтральных наблюдателей, но в той мере, в какой они консультировали индейцев и вели независимый протокол заседаний, они были фактическими союзниками Тидиускунга и делаваров. Однако даже присутствие квакеров было осложнено и, возможно, скомпрометировано тем, что Пембертон поддерживал тесные отношения с полковником Стэнвиксом, который выступал за мирное урегулирование, чтобы получить союзников восточных делаваров для кампании в долине Огайо, а не для того, чтобы оправдать надежды квакеров на быстрое дипломатическое прекращение кровопролития[276].

В конечном итоге эти сложные взаимоотношения между участниками и наблюдателями в Истоне вылились в прагматичное согласование интересов, которое и определило исход конференции. Денни, уполномоченные от ассамблеи, квакеры и Тедюскунг — все они хотели мира и не возражали против того, чтобы «Ходячая покупка» был рассмотрена вышестоящими инстанциями для определения ее легитимности. Агенты Пеннов, представители ирокезов и Джордж Кроган стремились защитить «Ходячую покупку», но были согласны на ее рассмотрение — если высшей инстанцией, которая ее рассмотрит, будет сэр Уильям Джонсон. Денни и Кроган хотели, чтобы мир сопровождался союзом между восточными делаварами и англичанами; Кроган и ирокезы хотели, чтобы этот союз заключался под санкцией Конфедерации. Тидюскунг был готов отложить предоставление земли своему народу в обмен на немедленную помощь в виде постоянного поселения, которое должно было быть построено за счет Пенсильвании в долине Вайоминга — с домами, торговым пунктом и учителями, чтобы обучать его народ чтению и письму. В обмен на это он был готов предложить военный союз между своим народом и англичанами под официальной эгидой ирокезов. Уполномоченные из Ассамблеи Пенсильвании были готовы (после того как представители Дружественной ассоциации заверили их в финансовой поддержке) субсидировать строительство города вайомингов Тидюскунга в обмен на союз[277].

Таким образом, с 21 июля по 8 августа в Истоне представители нескольких культурных сообществ и широкого спектра конкурирующих интересов смогли договориться о том, что еще шестью неделями ранее казалось невозможным: о начале мира. Конечно, это было далеко не всеобъемлющее урегулирование, и, учитывая его неопределенный характер, оно было в лучшем случае хрупким. В стратегическом плане Истонский договор всего лишь нейтрализовал восточных делаваров в качестве первого шага к установлению контактов с западными делаварами — группой, все еще состоявшей в союзе с французами. Ничто не могло вытеснить французов из Страны Огайо и ничто не могло заставить прекратить набеги на границу, если не был разорван союз между французами и делаварами, а также другими индейцами Огайо. В августе 1757 года, когда французские и индейские налетчики продолжали грабить поселения в глубинке от Нью-Йорка до Северной Каролины, а разрушенная каменная кладка и осколки форта Уильям Генри устилали мыс над озером Джордж, любой осведомленный наблюдатель войны наверняка счел бы маловероятным, что Истонская конференция станет поворотным моментом. Меньше всего она показалась бы вероятным поворотным моментом самому осведомленному из всех наблюдателей, графу Лаудуну, который в это время сидел в Галифаксе и наблюдал, как его перспективы захватить Луисбург исчезают в туманах Новой Шотландии.

ГЛАВА 21

Питт меняет курс

Декабрь 1757 г.

ЛАУДУН И ЕГО транспорты прибыли в Галифакс 30 июня. Эскадра Королевского флота адмирала Фрэнсиса Холбурна бросила там якорь 9 июля. К тому времени не менее трех французских эскадр, включая восемнадцать тяжеловооруженных линейных кораблей и пять фрегатов, благополучно добрались до гавани Луисбурга — силы, явно превосходящие силы Холбурна. Лаудун не мог начать свою экспедицию до прибытия Холбурна, а Холбурн собирался действовать только после того, как определит численность вражеского флота в Луисбурге; но недели тумана и плохой погоды не позволяли его разведывательным судам вернуться с докладом. Когда 4 августа туман рассеялся и ветер стал попутным, поступили первые достоверные сведения с фрегата «Госпорт», который взял французский приз с полным списком кораблей в Луисбурге[278].

Теперь Лаудун задал Холбурну критический вопрос. Могут ли они «попытаться уменьшить Луисбург с какой-либо вероятностью успеха?». «Учитывая силу противника и другие обстоятельства, — ответил адмирал, — я считаю, что вероятность успеха любой попытки взять Луисбург в это время года невелика». В тот же день, когда Монро наблюдал за тем, как люди Монкальма открывают свои осадные укрепления у форта Уильям Генри, Лаудун приказал начать подготовку к возвращению в Нью-Йорк[279].

Это было благоразумное решение; более того, учитывая недавнюю казнь адмирала Бинга в расстрельной команде за неспособность сделать все возможное против врага, даже мужественное. Рисковать почти всей регулярной армией в Северной Америке, высаживая ее на мысе Бретон — в конце года, в неопределенную погоду, под угрозой превосходящих военно-морских сил, — отважился бы любой, кроме безрассудного офицера, а безрассудство никогда не входило в число недостатков Лаудуна. Более того, последующий опыт адмирала Холбурна доказал, что он принял мудрое решение. Сопроводив транспорты Лаудуна в Нью-Йорк, Холбурн вернулся в залив Святого Лаврентия, где, усиленный четырьмя новыми кораблями, прибывшими из дома, он ждал, чтобы перебить вражеский флот, когда тот выйдет из Луисбурга. Однако вместо того, чтобы устроить засаду на французов, Холбурн обнаружил, что его эскадра прижата к берегу Кейп-Бретона ураганом, внезапно налетевшим с юго-востока 24 сентября. Через час или два флоту грозило разбиться вдребезги о скалы, когда на следующий день ветер наконец-то стих и стал дуть с юго-запада; но даже в этом случае шесть линейных кораблей были снесены, а один полностью уничтожен. Только три корабля смогли вернуться в Англию. Остальные, поврежденные и непригодные для плавания, отправились в Галифакс для ремонта. Французы, переждав шторм в укрытии гавани Луисбурга, в октябре отплыли в Брест[280].

К тому времени лорд Лаудун вернулся в Нью-Йорк и с присущей ему энергией и прилежанием пытался возобновить застопорившиеся военные действия в условиях вновь возросшего недовольства колонистов. Его первой задачей было отнять военную инициативу у французов, которые провели единственную успешную наступательную операцию в Америке с 1755 года. Лаудун сразу же приступил к выполнению этой задачи и 17 октября смог сообщить герцогу Камберлендскому о своих планах зимней кампании против Тикондероги. Как он объяснил, после его возвращения не было времени на восстановление форта Уильям Генри, а на это и строительство флота лодок ушла бы большая часть предстоящего лета. Поэтому он намеревался лишь дождаться первых устойчивых морозов, прежде чем отправиться с четырьмя тысячами регулярных войск и егерей из форта Эдвард к озеру Джордж, а затем по льду с легкими пушками и мортирами атаковать небольшой зимний гарнизон форта Карильон[281].

Этот план, вдохновленный попыткой Риго захватить форт Уильям Генри, мог бы действительно удаться, если бы морозы не пришли поздно (в феврале) и с таким количеством снега (три фута), что экспедиция не смогла бы продолжить работу. Тем временем у Лаудуна было более чем достаточно дел. Ему приходилось вести переписку с правительствами северных колоний, приказывая им набрать егерей для зимней кампании (те отнеслись к этому без энтузиазма); с новым губернатором Массачусетса Томасом Поуналлом, который недавно рассорился с ним из-за вопроса о расквартировании и, похоже, стремился превзойти даже Уильяма Ширли в качестве подрывника власти Лаудуна; и с губернатором Мэриленда Шарпом, который не смог навести порядок в своем собрании после его возмутительного неповиновения приказу Лаудуна о гарнизоне форта Камберленд. Более того, проблемы с набором в регулярные полки требовали его постоянного внимания, поскольку колонисты во всех провинциях от Мэриленда до Нью-Гэмпшира не только отказывались записываться в добровольцы, но и досаждали вербовщикам. Возможно, военные унижения в Освего и форте Уильяма Генри сфокусировали народное негодование на красных мундиров, а может быть, сработали силовые и оскорбительные методы самих вербовщиков. Во всяком случае, сопротивление проявилось повсеместно, и осенью и ранней зимой 1757 года в Делавэре, Коннектикуте, Массачусетсе и Нью-Гэмпшире вспыхнули бунты против рекрутов. (В Нью-Гемпшире, где толпа, размахивая топорами, преследовала одного офицера и его отряд на протяжении четырех миль, насилие было настолько сильным, что Лаудун навсегда прекратил вербовку в этой провинции)[282].

Вдобавок ко всему, необходимо было спланировать четыре новые экспедиции на следующий год — процесс, требующий сотен часов сбора информации, анализа, написания текстов — практически все это Лаудун делал сам — и препирательств с провинциалами. По мере того как длилась зима 1758 года, Лаудуну становилось все труднее заручаться согласием губернаторов и ассамблей различных колоний. В феврале комиссары, представляющие собрания колоний Новой Англии, собрались в Бостоне, в отсутствие Лаудуна и без его разрешения, чтобы определить количество людей, которых они будут поставлять в следующем году. В ответ он был вынужден созвать всех губернаторов Новой Англии на встречу в Хартфорде и установить закон: их ассамблеи будут поставлять людей в соответствии с квотами, которые он продиктует, а не количество, определяемое по прихоти законодателей. К его изумлению, губернаторы оказались непокорными и в итоге сотрудничали лишь на минимальном уровне[283].

При всей своей энергии Лаудун находил свою работу все более и более утомительной, все более и более обременительной. «Моя ситуация», — писал он своему родственнику герцогу Аргайллу в феврале, -

Вот что, я раб бизнеса больше, чем кто-либо из живущих, поскольку мне приходится управлять не только делами армии как солдату, но и тем, что они разделены на три или четыре места и каждое нужно обеспечивать, не имея ни одного человека, который мог бы мне помочь, кроме генерал-майора Аберкромби, или посоветоваться с ним, а он очень часто находится на расстоянии от меня в то время, когда мне больше всего нужен его совет.

Кроме того, мне приходится вести вечные переговоры с правительствами, расположенными на расстоянии 1500 миль, где каждый день рождаются не только новые планы, которые влияют на несение службы, но и встречаются всевозможные противодействия в ней. Так что мои дела начинаются каждый день, как только я встаю с постели, и длятся с этого времени до обеда, а потом до девяти вечера, и так изо дня в день, без перерывов и даже не позволяя себе никаких развлечений, и это из-за нехватки помощи для меня.

Только в одном отношении эти жалобы были преувеличены, поскольку неутомимому шотландцу действительно удавалось иногда выкроить час для развлечений: его личные счета показывают, что за только что прошедшую рождественскую неделю он и его гости каким-то образом нашли время употребить «девятнадцать дюжин бутылок кларета, тридцать одну дюжину мадеры, дюжину бургундского, четыре бутылки портвейна и восемь — рейнского»[284].

То, чего Лаудун не знал, когда пил за здоровье короля и смятение французов, должно было побудить его пить еще глубже, чем он пил. За десять дней до Рождества Уильям Питт решил освободить Лаудуна от его обязанностей и, более того, изменить политику, с помощью которой он делал все возможное для ведения войны. Содержание новых мер Питта и степень их отличия от прежних останутся неясными еще несколько месяцев, поскольку официальное уведомление о них поступит в колонии только в марте. На самом деле Питт уже больше года обдумывал новый подход к войне. Однако только с осени 1757 года, когда новости о бедствиях в Северной Америке обрушились на Уайтхолл вместе с сообщениями о еще более худших событиях в Европе, его позиции достаточно укрепились, чтобы воплотить их в жизнь[285].

Питт смог изменить курс в последние дни 1757 года, потому что последние события изменили баланс сил в британском правительстве, укрепив его позиции за счет уничтожения влияния его противника, герцога Камберленда. Решающим событием в этой, по общему мнению, худшей череде катастроф войны стала капитуляция Камберленда 8 сентября перед французами, которые загнали его и ганноверскую армию, которой он командовал, в ловушку между реками Аллер и Эльба. Будучи почти окруженным и не имея никаких перспектив выйти к морю, где британский флот мог бы пополнить его запасы, Камберленд попытался извлечь выгоду из безнадежного положения, договорившись о капитуляции на условиях, которые спасли бы его армию. Французский командующий — Луи-Франсуа-Арман де Плесси, герцог де Ришелье, победитель Минорки — согласился провести переговоры в деревне Клостер-Зевен.

Ришелье назвал только два условия: Камберленд должен отправить домой войска, прибывшие из Гессена, Брауншвейга и Готы, и вывести половину своих ганноверских батальонов за Эльбу, оставив остальных в лагерях для интернированных вблизи порта Штаде. Эти условия казались Камберленду почетными — его войскам даже не пришлось сдавать оружие, — но в Британии Клостер-Зевенская конвенция казалась лишь дипломатическим унижением военного поражения. Французам оставалось оккупировать весь Ганновер, за исключением нейтрализованной зоны вдоль Эльбы. Ришелье мог свободно обратить внимание на свою настоящую цель, Пруссию, где единственный важный союзник Англии, Фридрих Великий, находился в тяжелейшем положении, сталкиваясь с русским вторжением в Восточную Пруссию, шведским вторжением в Померанию и австрийским вторжением в Силезию, которое грозило прорваться в Бранденбург, а значит, и в сам Берлин[286].

В Англии старый король плакал от стыда. Георг уполномочил своего сына заключить договор с французами и даже, если потребуется, заключить отдельный мир для Ганновера; но это была «конвенция, позорная и пагубная». Ньюкаслу он жаловался, что «его честь и интересы были принесены в жертву, что он был отдан, связанный по рукам и ногам, французам. Что он не умеет смотреть никому в лицо, что он потерял свою честь и был совершенно уничтожен». Он приказал своему сыну немедленно вернуться в Англию. Когда Камберленд вернулся в октябре, чтобы отстоять свое поведение, король обошелся с ним с жестокостью, заметной даже по щедрым меркам ганноверских королей. «Вот, — заметил он своим гостям в тот вечер, когда Камберленд вновь появился при дворе, — мой сын, который погубил меня и опозорил себя»; затем он вообще отказался с ним разговаривать. В ту же ночь герцог отправил сообщение, что намерен сложить с себя все военные полномочия. Король принял его предложение без выражения сожаления 15 октября[287].

Отставка Камберленда, предыдущее низложение Генри Фокса до выгодного забвения генерал-майора войск и готовность короля после Клостер-Зевена с новым уважением прислушиваться к советам Питта оставили Питту больше возможностей, чем когда-либо прежде, для формирования и реализации политики. Опала Камберленда настолько лишила его сторонников влияния, что вся ответственность за финансирование и снабжение военных действий перешла в руки герцога Ньюкасла, а контроль над флотом, армией и дипломатическим корпусом достался более или менее исключительно Питту. Не имея реальных ограничений со стороны парламента или двора, Питт мог вести войну в соответствии со своей «системой», как он стал называть прагматичную, изменчивую смесь стратегий, которые он теперь мог свободно применять. Несмотря на менее радикальный отход, чем он был склонен утверждать в последующие годы, система Питта должна была окончательно переломить баланс, который так сильно висел против Британии[288].

Суть системы Питта заключалась в его намерении держать оборону против Франции там, где она была сильнее всего — в Европе, нанося при этом удары по ее слабым местам — Северной Америке. Для этого Питт планировал использовать самую сильную сторону Британии — ее флот — чтобы добиться военно-морского превосходства в Атлантике и тем самым помешать Франции пополнять свои войска за границей; это, в свою очередь, позволило бы относительно небольшой армии Британии совместно с гораздо более многочисленными американскими колонистами одержать верх над защитниками Канады. Конечная цель Питта — ликвидация имперского присутствия Франции в Северной Америке — была, безусловно, самым оригинальным и своеобразным аспектом его плана, поскольку никто до него не рассматривал англо-французскую войну как возможность нанести удар по источникам французского богатства. Действительно, Питт намеревался атаковать французские колонии не только в Северной Америке, но и везде — в Вест-Индии, Западной Африке, Индии, — где могли представиться возможности извлечь выгоду из слабостей Франции.

Чтобы иметь возможность сконцентрировать британские силы на империи Франции, Питт должен был гарантировать, что британская армия не будет втянута в боевые действия на континенте, где неизбежно будет преимущество французской и австрийской армий. Чтобы поддержать свою решимость не посылать «ни капли нашей крови… чтобы она пропала в этом море крови», которым была Германия, система Питта требовала, чтобы Британия субсидировала своих немецких союзников — прежде всего Пруссию — практически без ограничений, чтобы держать Францию занятой, пока британские войска завоевывают ее империю. Разумеется, в британских субсидиях европейским союзникам не было ничего нового. Необычным в подходе Питта был масштаб, в котором он предлагал субсидировать, ведь вскоре он попросит парламент одобрить выплаты Фридриху и другим немецким князьям, которые значительно превысят все, что когда-либо делала Великобритания[289].

Питт также предложил, как он утверждал с 1755 года, защищать родные острова не с помощью армии, а опираясь на реформированное ополчение или территориальные силы, базирующиеся в графствах. Эта мера вполне соответствовала предпочтениям многих заднескамеечников, деревенских сквайров, которым не нравилась постоянная армия как из-за ее дороговизны, так и из-за того, что ее можно было использовать для прямого контроля над их местностью. Таким образом, их поддержка защиты ополчения была крайне важна для поддержания программы Питта в общинах. Ополчение было важно и по другой причине: оно высвободило бы армейские части, расквартированные в Англии, для сотрудничества с домашним флотом при совершении «спусков», или рейдов, на французское побережье. Если французы захотят защитить свои атлантические порты, рассуждал он, им придется отвлечь войска от операций против Германии. Эту идею Питт почерпнул у Фридриха, который еще в 1756 году отмечал, что «если Франция удалит свои берега Ла-Манша для формирования армии [для Германии], английский флот сможет извлечь из этого выгоду и… распространить тревогу по всей длине Бретани и Нормандии». По мнению Питта, для спуска потребуется всего несколько тысяч человек и моряков, и, ослабив давление Франции на пруссаков, можно на неопределенное время избежать необходимости посылать войска на помощь Фридриху[290].

Подход Питта к войне в колониях, по сути, перевернул всю политику, которую проводили Брэддок и Лаудун. Поскольку все в его планах зависело от завоевания Новой Франции, Питту как никогда нужно было использовать сильные стороны Америки, и особенно ее людские ресурсы. Он знал, что Галифакс уже давно выступал за создание большого количества провинциалов для использования против Канады, но Камберленд, предпочитавший использовать регулярные войска, отказался от этой идеи. Кроме того, он беседовал с экспертами по колониям — в частности, с губернатором Нью-Йорка сэром Чарльзом Харди, чье мнение о Лаудуне ухудшилось после Луисбургской экспедиции, и Томасом Поуналлом, который не стеснялся служить своим интересам за счет бывших покровителей, — и на основании этих бесед пришел к выводу, что усилия Лаудуна по объединению колоний лишь раззадорили колонистов и помешали военным действиям[291].

К середине декабря 1757 года Питт понял, что для того, чтобы превратить американские ассамблеи из центров сопротивления в источники людей и денег, ему придется полностью изменить курс колониальной политики. Вместо того чтобы относиться к колониям как к подчиненным юрисдикциям и требовать от них финансирования военных действий за счет принудительных взносов в общий фонд, Питт решил относиться к ним как к союзникам, предлагая субсидии для поощрения их ассамблей к помощи в завоевании Новой Франции. Вместо того чтобы продолжать требовать, чтобы гражданская власть в лице колониальных губернаторов и законодательных собраний подчинялась военной власти в лице главнокомандующего Его Величества, Питт решил лишить преемника Лаудуна прямой власти над провинциями. В будущем, как и всегда в прошлом, губернаторы будут получать свои указания непосредственно от государственного секретаря Южного департамента. Предоставив провинциям автономию (или, правильнее сказать, восстановив ее), предложив им стимулы к сотрудничеству, а не стремясь принудить их к союзу, Питт надеялся вызвать патриотический энтузиазм, которого не наблюдалось с 1756 года[292].

Наконец, поскольку демонстрировать энтузиазм должны были не только провинциалы, но и провинциалки, Питт решил отменить политику, согласно которой все провинциальные полевые офицеры, находясь на совместной службе с регулярными частями, получали звание только старших капитанов. Согласно его указу, в кампаниях 1758 года провинциальные майоры, полковники и генералы будут иметь статус, эквивалентный их аналогичным званиям в регулярной армии, становясь младшими по званию только по отношению к регулярным офицерам сопоставимых классов.

Для реализации этой политики Питту нужны были сторонники не только в общинах и при дворе, но и в вооруженных силах, и их он также нашел осенью и зимой 1757 года. Он уже выдвинул Джорджа, лорда Энсона, на пост первого лорда Адмиралтейства. Это был политический выбор, поскольку Энсон был важным союзником Ньюкасла; но это был и благоразумный выбор, поскольку Энсон был способным администратором, который полностью поддерживал навигационный подход Питта к войне. В качестве замены Камберленда во главе армии Питт добился назначения другого сторонника Ньюкасла, генерала сэра Джона Лигоньера — в удивительно бодрые семьдесят семь лет не только чрезвычайно опытного офицера, но и, вероятно, самого способного генерала, носившего красный мундир со времен Мальборо до Веллингтона. Вместе Энсон и Лигонье будут служить начальниками штабов Питта и, являя собой беспрецедентный пример сотрудничества армии и флота, воплотят в жизнь стратегическую систему, с помощью которой Питт предлагал одержать величайшую победу в истории Англии[293].

Когда в конце 1757 года Уильям Питт получил контроль над стратегией и политикой, война вступила в новую фазу. После этого армия и флот будут проводить десанты на французское побережье — серию нерешительных с военной точки зрения операций, которые действительно уменьшат ту часть армии, которую Франция сможет направить в Германию. По настоянию Питта король откажется (возможно, незаконно, по формальным причинам) от Клостер-Зевенской конвенции. После этого Георг II, действуя как курфюрст Ганновера, назначит одного из самых способных военных протеже Фридриха, принца Фердинанда Брауншвейг-Вольфенбюттельского, командующим ганноверской армией; а парламент, по настоянию Питта, переведет ганноверскую армию на британское жалование в качестве континентального доверенного лица британских войск. Великобритания начнет вливать в казну Ганновера и Пруссии огромные суммы субсидий. Несмотря на прогнозы об обратном, парламент безропотно подчинялся каждому требованию о выделении средств — отчасти потому, что Ньюкасл контролировал распределение патронажа и мог обеспечить поддержку денежных законопроектов министерства в общинах, а отчасти потому, что финансисты лондонского Сити обычно с радостью предоставляли займы, которые требовал Ньюкасл. Члены министерства начали хорошо сотрудничать, в основном потому, что энергия Питта и его готовность взять на себя ответственность за войну заслужили восхищенную поддержку Ньюкасла. Хотя отношения между ними никогда не были свободными от напряжения, их взаимодополняющая деятельность придаст военным усилиям такой импульс, какого они никогда не видели[294].

На континенте военная удача вновь благоволила Фридриху. В битве при Россбахе 5 ноября Фридрих разгромил французскую армию под командованием принца де Субиза, нанеся ей неслыханные потери в соотношении десять к одному. Россбах буквально переломил ход сражения с Францией, которая теперь эвакуировалась из Саксонии. Не давая себе передышки, Фридрих провел свою армию почти на двести миль на восток, в Силезию, где 5 декабря вступил в бой с войсками графа фон Дауна при Лютене. Это сражение, ставшее тактическим шедевром в карьере Фридриха, оставило треть армии Дауна убитыми, ранеными или пленными и заставило австрийцев отступить из Силезии. Тем временем в Ганновере принц Фердинанд направил Ришелье официальное уведомление об отказе от Клостер-Цевена и двинул свою армию в бой. До конца года французы отступили к реке Аллер и окопались в городе Целле, оставив половину территории, завоеванной летом[295].

Так обстояли дела с политикой в Британии и войной в Европе в конце 1757 года, когда Уильям Питт сообщил колониальным губернаторам Северной Америки о новом курсе, который он намеревался проводить в Северной Америке. Он поручил Лигоньеру опросить армию в поисках наиболее способных молодых офицеров, которые должны были быть отправлены в Америку весной; он утвердил тщательно проработанные планы кампаний на следующий год. Теперь все должно было зависеть от войны в Америке. Безусловно, Питт острее, чем кто-либо другой, осознавал, что вся его система покоится на предположении, что британское оружие сможет добиться успеха там, где оно до сих пор ничего не добилось. Но смогут ли новые меры и новые люди мобилизовать скрытую силу колоний и искупить потери Брэддока, Ширли и Лаудуна? Для человека, который в нескромный момент сказал, что знает, что только он может спасти свою страну, ни один вопрос не мог быть более важным; ни один ответ не ожидался с более страшным предвкушением.

ЧАСТЬ IV

ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ

1758 г.

Новое направление Питта выводит из тупика, в который зашли колониальные власти и лорд Лаудун. Новые командиры и подходы оживляют британские военные усилия. Кризис в Канаде и изменения во французской стратегии. Монкальм наносит очередное поражение англичанам при Тикондероге, но на этот раз они отвечают победами при Луисбурге и форте Фронтенак. Индейская дипломатия и успех экспедиции Форбса против форта Дюкейн. Война как формирующий опыт.

ГЛАВА 22

Тупик и новое начало

Январь-май 1758 г.

Для солдат из провинции Массачусетс, ютящихся от холода в хижинах близ Стиллуотера, штат Нью-Йорк, 1758 год представлялся мрачным, и не только потому, что они помнили о поражениях предыдущего лета. Восемьдесят человек из роты капитана Эбенезера Лернед стали считать своими врагами не столько индейцев и французов, сколько холодную погоду, короткий паек и своих собственных британских начальников. Провинциалы Лернеда — фермеры, рабочие и ремесленники из центральных и западных районов Массачусетса — записались на службу весной 1757 года для участия в кампании, которая, как они понимали, продлится только до 30 ноября. Поскольку их представления о воинской обязанности были не менее договорными, чем у жителей Новой Англии в целом, они были «очень и очень разочарованы», когда узнали, что лорд Лаудун приказал им оставаться на службе до Кандлема (2 февраля 1758 г.)[296], когда срок их службы подходил к концу.

Лаудун продлил призыв в роту Лернеда и три другие роты Массачусетса, потому что ему нужны были люди для гарнизона блокгаузов и фортов к северу от Олбани. Падение форта Уильям Генри сделало этот регион открытым для вражеских набегов, и в сентябре он обратился к ассамблеям Нью-Йорка, Нью-Джерси и колоний Новой Англии с просьбой набрать егерей для защиты в течение зимы. Никто не сомневался в необходимости этого — если бы кто-либо сделал это, то уничтожение французами и индейцами немецких квартир в начале ноября, налет, в результате которого погибло 50 поселенцев и было захвачено еще 150, сделал бы это неоспоримым, — и, несмотря на отсутствие энтузиазма по поводу дополнительных расходов, большинство ассамблей согласились с требованием Лаудуна. Но Массачусетс, в отличие от других колоний, держал гарнизонную сеть фортов и блокгаузов вдоль собственной границы, и его генеральный суд отказался набрать людей, которых просил Лаудун, потому что провинция и так несла больше, чем свою долю бремени. Учитывая инцидент с немецкими квартирами, лорд Лаудун счел это еще более раздражающим, чем обычное колониальное упрямство, и решил разобраться с этим напрямую. 18 ноября, когда провинциалы распускались, он задержал 360 массачусетских солдат, выдал им двухмесячное жалованье из своих собственных средств и приказал оставаться на службе или страдать от последствий[297].

Люди капитана Лернеда согласились, но между собой договорились не служить дольше того времени, за которое им заплатили. Лернед вернулся в Массачусетс в отпуск по болезни, и когда он вернулся в начале января, его люди сообщили ему, что планируют отправиться домой 3 февраля. Вместо того чтобы отчитать их за отсутствие верности или предупредить о последствиях дезертирства, Лернед предложил представить их интересы капитану Филипу Скене, командовавшему в Стилвотере. Если Скин откажется пойти на разумные уступки, сказал Лернед, он сам возглавит «отступление». Тем временем его люди продолжали экономить продукты из своих пайков, чтобы обеспечить себе дорогу домой, и коротали свободное время, изготавливая снегоступы. По словам девятнадцатилетнего рядового роты Руфуса Путнама, когда наступил Кандлмас («день… которого мы желали»),

нам всем было приказано отправиться в форт, где капитан Скиан зачитал нам часть письма, которое прислал ему генерал-майор Аберкромби, содержание которого было следующим. Настоящим вы должны убедить массачусетцев, которые находятся под вашей опекой, задержаться еще на несколько дней, пока я не получу известия от их правительства, чтобы узнать, что правительство намерено с ними делать. На эти приказы некоторые из нашей роты ответили, что считают его хорошим солдатом, который терпит, пока не выйдет его время; и что провинции нет дела до того, чтобы задерживать нас дольше; и мы не будем задерживаться дольше никакой силой, которую они могут собрать. Он сказал нам, что если кто-либо, будучи должным образом зачисленным на службу Его Величества, покинет ее, не получив обычного увольнения, то он должен пострадать от смерти. Мы сказали ему, что не придаем этому значения, поскольку, согласно нашему призыву, ни они, ни провинция не могут нас больше удерживать, и что мы не нарушили судебный акт, уйдя[298].

В три часа следующего утра, оставив лишь второго лейтенанта для ухода за десятью людьми, которые были слишком больны, чтобы идти, рота Эбенезера Лернеда — с капитаном и первым лейтенантом во главе — отправилась домой. Семь дней спустя, полуголодные, обмороженные и без своего талисмана («большой собаки», которую они съели двумя днями ранее), они, пошатываясь, добрались до форта Хокс в Чарлмонте, штат Массачусетс. Гарнизон принял их «очень любезно», предложив дезертирам еду и место для отдыха, а затем отправил их в путь. Похоже, никто в форте не считал, что люди Лернеда сделали что-то плохое. Более того, оказанное им гостеприимство дает нам все основания полагать, что провинциалы в Чарлмонте восхищались готовностью дезертиров отважиться на зимние леса, а не оставаться в Стиллуотере без контрактов, защищающих их от порабощения[299].

«Хорош тот солдат, который отслужил свой срок» — эта сентенция была столь же очевидна для солдат колонии Бэй, сколь бессмысленна и пагубна для капитана Филипа Скейна и его товарищей, офицеров регулярной армии в Америке, приверженцев военной системы, основанной на евангелии подчинения и дисциплины, людей, не имевших ни времени, ни сочувствия к софистике контрактников. То, что целые роты солдат вместе со своими офицерами бросали вызов офицерам короля во имя мнимого принципа, было фактом, значимость которого лорд Лаудун так и не смог осознать. Вскоре, однако, он обнаружит, что солдаты, бросившие вызов его власти ради сохранения того, что они называли своими правами, были наименьшей из его проблем[300].

НЕБОЛЬШАЯ ИСТОРИЯ о компании Эбенезера Лернеда заслуживает пересказа, потому что она освещает более масштабную картину сопротивления имперской власти, которая зарождалась в Новой Англии в начале 1758 года. Даже в то время, когда люди Лернеда барахтались в сугробах Зеленых гор, политики в Ассамблее Массачусетса собирались с силами, чтобы бросить вызов лорду Лаудуну в вопросах, которые затрагивали самое сердце его власти как главнокомандующего. Они уже отказались набирать егерей для зимней службы в Нью-Йорке. Теперь они фактически пытались возродить форму межколониального военного союза, которая преобладала в предыдущих войнах, — систему, при которой каждая ассамблея назначала военных комиссаров для встреч с комиссарами других колоний, чтобы путем переговоров определить уровень поддержки, которую их соответствующие провинции будут оказывать в каждой кампании.

Лорд Лаудун смотрел на такое развитие событий с ужасом. Если ассамблеи смогут сами решать, что им вносить в общее дело, даже если количество людей и фунтов стерлингов будет точно соответствовать тому, что он все равно от них потребует, законодатели фактически сведут на нет его власть как представителя короля в парламенте. Лаудун понимал, что если он уступит подобным притязаниям, то позволит колонистам самим определять характер империи, а это будет для короны потерей куда более серьезной, чем любое военное поражение. Таким образом, когда наступил 1758 год, вопрос заключался не в том, будет ли, а в том, когда наступит противостояние между человеком, не склонным по темпераменту к компромиссам, и колониальной ассамблеей, не желающей и дальше выполнять требования, не учитывающие местные условия и законы.

До потери форта Уильям Генри и отказа от Луисбурской экспедиции было бы немыслимо, чтобы ассамблеи Новой Англии бросили прямой вызов, но 24 декабря палата представителей Массачусетса предложила своим коллегам из Род-Айленда, Коннектикута и Нью-Гэмпшира назначить комиссаров для встречи и «согласования мер для нашей взаимной обороны в это время войны и большой опасности». Такое неповиновение, конечно, привело лорда Лаудуна в ярость, но его гнев накалился до бела, когда он узнал, что законодатели Массачусетса осмелились действовать столь вопиющим образом, потому что новый губернатор провинции поощрял их к этому. И этим губернатором был не кто иной, как его собственный бывший секретарь и протеже Томас Поуналл[301].

Политика и взгляды Лаудуна всегда отражали как его профессиональное солдатское понимание того, что его власть проистекает из королевской прерогативы, так и королевскую комиссию, которая делала его власть над колониальными губернаторами практически неотличимой от его власти над полковниками. Он достаточно хорошо знал, что губернаторы нуждаются в сотрудничестве со своими законодательными собраниями, чтобы выполнять его приказы, но он либо не понимал, с какими трудностями они сталкиваются, когда их собрания оказываются непокорными, либо просто отказывался рассматривать такие проблемы как нечто большее, чем свидетельство робости губернаторов. Весь опыт Лаудуна в Америке привел его к мысли, что единственный эффективный способ добиться сотрудничества колонистов, будь то члены ассамблеи или обычные мирные жители, — это угрожать им силой, когда они не подчиняются его требованиям. Но Пауналл, вступивший в должность только в августе, сразу после падения форта Уильям Генри, не мог командовать. Чего бы ни ожидал от него лорд Лаудун, Пауналл знал, что ничего не сможет сделать, если большинство представителей в Генеральном суде не примут решения о сотрудничестве; и он решил заручиться их поддержкой, взяв на вооружение методы, которые всегда использовали успешные губернаторы[302].

Одним из самых быстрых способов для нового губернатора заручиться поддержкой в колониальном собрании было объединиться с врагами своего предшественника. Эта тактика особенно понравилась Пауналлу, поскольку он сыграл важную роль в организации падения Уильяма Ширли. Однако в законодательном собрании Массачусетса не только бывшие противники Ширли присвоили себе республиканскую позицию партии страны: практически все законодатели, которые не одобряли Лаудуна и его политику, одновременно взяли на вооружение знамя прав, свободы и собственности. То, что Пауналл рано взял на вооружение деревенскую риторику — в своей первой речи он пообещал защищать гражданскую свободу и пропагандировать гражданскую добродетель, а также с благодарностью отметил большой вклад провинции в военные действия, — несомненно, понравилось этим политикам. Однако Пауналл разглагольствовал о республиканских принципах не только ради популярности, поскольку искренне верил, что колонисты обладают конституционными правами, равными правам англичан у себя дома, что колониальные гражданские правительства должны подчиняться военной власти не больше, чем английские графства, и что лучший способ добиться сотрудничества колонистов в военных действиях — это приглашать, а не принуждать их. В ноябре он продемонстрировал, что не уступает своим принципам, встав на сторону Генерального суда в споре с Лаудуном по поводу размещения войск в Бостоне: этот шаг принес ему авторитет среди законодателей, но ценой создания постоянного разрыва с главнокомандующим[303].

Пауналл понимал, что, как бы ни важно было продемонстрировать свою симпатию к народным принципам, его долгосрочный успех зависит от создания сети покровителей, с помощью которой он сможет оказывать эффективное влияние на Ассамблею. Эта практическая цель, а также его убежденность в том, что «в народе Новой Англии есть дух, на котором можно построить такую схему», лежали в основе планов, которые он представил на рассмотрение Генерального суда зимой 1757-58 годов. Пауналл предложил меры по реформированию ополчения Массачусетса, организацию общепровинциальной экспедиции для защиты области Пенобскот в устье залива Фанди и нападения на французские поселения вдоль реки Сент-Джон, и, что особенно важно, мобилизацию скрытой силы колоний Новой Англии путем возрождения независимого военного союза времен предыдущих войн[304].

Отличительной чертой каждого из этих предложений, помимо их почти сверхъестественного сходства с программами Уильяма Ширли, было то, что каждое из них давало губернатору исключительный контроль над военными комиссиями и контрактами на поставки, а значит, и валюту, с помощью которой можно было вознаграждать политических союзников. Все, что Лаудун мог увидеть в мерах Пауналла, — это попытку амбициозного человека подорвать законную власть главнокомандующего, предав не только бывшего покровителя, но и доверие самого короля. На самом деле Пауналл больше всего хотел эффективно управлять своей провинцией, а сделать это он мог, лишь объединившись с законодателями, которые выступали против вице-королевских притязаний лорда Лаудуна и ненавидели его властное поведение. Политические потребности Пауналла стали катализатором взрывной реакции между решимостью главнокомандующего защитить свою власть и намерением большинства членов ассамблеи Колонии залива защитить права своих избирателей и восстановить контроль над рабочей силой и деньгами Массачусетса.

Поэтому именно с благословения Поуналла Палата представителей предложила другим законодательным органам Новой Англии направить в Бостон уполномоченных для обсуждения вопросов общей обороны независимо от лорда Лаудуна. Сдержанность, которую проявили эти комиссары, собравшись в феврале, была во многом обусловлена осторожностью ведущего делегата от Массачусетса Томаса Хатчинсона, чьи сомнения относительно Поунволла усилили его нежелание бросать вызов главнокомандующему. Пауналл сожалел, что комиссары оказались готовы обсуждать только общие вопросы, и не только потому, что им не удалось распределить военные ресурсы колоний по собственному усмотрению. Он понимал, что их нерешительность ослабила его позиции в отношении Лаудуна, который, узнав о встрече комиссаров, должен был быть недоволен.

Недовольство, однако, вряд ли можно назвать реакцией его светлости. Лаудун был в апоплексическом состоянии и все еще практически бессвязен от гнева, когда 14 февраля он сообщил Питту, что эта попытка отменить его полномочия

Мне представляется, что это дело имеет большие последствия, которое, если его не предотвратить, может вызвать споры и вражду между провинциями, и, вероятно, в значительной степени помешает гармонии, которую следовало бы культивировать среди них в это время, и лишит общественность в значительной степени той помощи, которую они вправе ожидать от них в это время; Что же касается применения ими объединенных сил, то я полагаю, что это полностью зависит от короля, который посылает свои приказы по этому поводу тому, кого он сочтет нужным назначить командующим своими войсками, которым те люди, которых поднимают провинции, предназначены в качестве помощи, а вовсе не под командованием губернатора, после того как они подняты, в отношении службы, на которую они должны быть направлены.

Чтобы, насколько это возможно, предотвратить плохие последствия, которых я ожидаю от этой меры, я пригласил [читай: вызвал] губернаторов четырех колоний Новой Англии, Нью-Йорка и Джерси встретиться со мной в Хартфорде… 20 числа этого месяца, чтобы предотвратить, если смогу, принятие какой-либо меры частью, которая может повлиять на все, или… чтобы, по крайней мере, так уладить дела, чтобы мы могли продолжать государственную службу: Я потеряю тем меньше времени, что Бостонская ассамблея была перенесена на 2 марта, прежде чем мне сообщили об этом[305].

Лаудун решил напрямую повлиять на губернаторов в Хартфорде, и 23 и 24 февраля он именно так и поступил. Объясняя свои планы на ближайший год — новая экспедиция против Луисбурга, наступление на форт Карильон на озере Шамплейн, попытка захватить на батоботах форт Фронтенак в устье озера Онтарио и сухопутная экспедиция против форта Дюкейн, — он сообщил, что ему потребуются услуги 6992 провинциальных солдат. Губернаторы Род-Айленда и Нью-Гэмпшира должны были проследить, чтобы их ассамблеи проголосовали за привлечение 608 человек каждый; Нью-Джерси должен был обеспечить 912 человек; Нью-Йорк должен был предоставить 1216 человек; Коннектикут — 1520 человек; Массачусетс — 2128 человек. Пауналл, как и предполагал Лаудун, возразил против квот: по его словам, палата представителей Массачусетса не захочет больше подчиняться диктату и будет сопротивляться, а возможно, и вовсе откажется. Лаудун ответил, что если Поуналл не сможет объяснить членам Массачусетской ассамблеи их обязанности, то это сделает он. Затем, проследив за взволнованным Пауналлом, он отправился в Бостон, где Генеральная палата должна была возобновить свою сессию[306].

Лорд Лаудун знал, что у него есть сторонники, в том числе Томас Хатчинсон, в законодательном собрании Массачусетса, но после нескольких дней пребывания в Бостоне он, должно быть, задумался, не переоценил ли он их влияние. Больше недели Палата представителей обсуждала его предложения по предстоящей кампании, отказываясь принимать меры, пока главнокомандующий не ответит на их запросы. «Дело сильно затянулось», — докладывал Поуналл Питту, в то время как «палата, казалось, не продвинулась ни в чем, кроме трудностей и возражений, неуверенности в плане, возражений против количества [провинциалов, которых нужно набрать] в качестве квоты». Тем временем «недовольство против соединения [провинциалов] с регулярными войсками по вопросу о рангах…» воздвигло еще один барьер на пути к согласию. Утром 10 марта вопрос зашел в тупик: Палата упрямо отказывалась голосовать за людей, которых требовал Лаудун, а Лаудун упорно настаивал на том, что законодатели не имеют права отказываться от требований, которые он предъявляет им от имени и по поручению своего короля. Впервые появилась вероятность того, что Массачусетс, который до сих пор был главным поставщиком людей и денег среди североамериканских колоний, не будет голосовать за увеличение численности войск и финансовую поддержку войны[307].

Но утром десятого числа курьер доставил Пауналлу пару писем, которые изменили все. «Сэр, — писал Уильям Питт в первом, — король счел нужным, чтобы граф Лаудун вернулся в Англию; и Его Величество соизволил назначить генерал-майора Аберкромби преемником его светлости… Мне приказано уведомить вас о благоволении Его Величества, чтобы вы обращались к генерал-майору Аберкромби и переписывались с ним по всем вопросам, касающимся службы короля…»[308] Поуналл, несомненно, улыбнулся при этом. Если так, то он, должно быть, сиял от восторга, когда перешел ко второму письму и прочитал:

Его Величество не имел ничего более на сердце, чем исправить потери и разочарования последней бездейственной и несчастливой кампании;… И Его Величество не считает целесообразным ограничивать рвение и пыл какой-либо из своих провинций, делая перераспределение сил, которые должны быть собраны каждой из них соответственно для этой важнейшей службы; Повелеваю вам уведомить Короля, чтобы вы немедленно употребили все ваши старания и влияние на Совет и Собрание вашей провинции, чтобы побудить их собрать, со всевозможной быстротой, столько людей в вашем правительстве, сколько может позволить число его жителей; и, сформировав их в полки…. Вы предписываете им держать себя в готовности…..к вторжению в Канаду…[309]

Но то, что последовало за этим, должно быть, стало ответом на молитвы Пауналла.

Все офицеры провинциальных войск, до полковников включительно, должны иметь звания, согласно их соответствующим комиссиям, подобно тому, как это уже сделано, согласно Регламенту Его Величества, для капитанов провинциальных войск в Америке.

Королю также угодно снабдить всех людей, поднятых выше, оружием, боеприпасами и палатками, а также приказать выдать им провизию… в той же пропорции и тем же способом, как это делается для остальных войск короля…

Итак, все, что Его Величество ожидает и требует от нескольких провинций, — это левитация, одежда и жалованье для мужчин; И, в связи с этим, чтобы не было никакого поощрения этой великой и полезной попытке, Король далее весьма милостиво соизволил разрешить мне сообщить Вам, что на сессии Парламента в следующем году будут даны настоятельные рекомендации предоставить надлежащую компенсацию за такие расходы, как указано выше, в соответствии с активной деятельностью и напряженными усилиями соответствующих провинций, которые, как справедливо окажется, заслуживают этого[310].

Поуналл отправил гонца, чтобы сообщить собранию, что у него есть важная информация, которую он хочет донести до собравшихся, и попросить их присутствовать на специальном заседании.

Вечером губернатор положил письма Питта на рассмотрение собрания и сказал, что не сомневается в том, что Массачусетс выполнит свой долг. Последовали лишь краткие дебаты. На следующее утро те же законодатели, которые отказались собрать 2 128 человек, единогласно проголосовали за сбор 7 000 и торжественно приветствовали Томаса Поуналла. Реакцию лорда Лаудуна, хотя она нигде не описана, можно легко представить. Он немедленно выехал в Нью-Йорк, передал свои официальные бумаги Аберкромби и при первой же возможности отплыл домой[311].

Энтузиазм, подобный тому, что проявили законодатели колонии Бэй, расцвел по всем колониям, когда их собрания узнали о новой политике Питта. Коннектикут проголосовал за привлечение 5 000 человек, Род-Айленд — 1 000, а Нью-Гэмпшир — 800. Нью-Йорк увеличил свой сбор до 2 680 человек, Пенсильвания — до 2 700; даже Делавэр проголосовал за сбор 300 провинциалов для предстоящей кампании. Виргиния удвоила свое военное формирование, призвав ополченцев для гарнизонирования пограничных фортов и выделив два полка для экспедиционной службы в форте Дюкейн. В общей сложности, в течение месяца после получения известий о предложениях Питта о помощи и поддержке, континентальные колонии решили поставить под ружье более 23 000 провинциалов, в дополнение к тысячам других, которые должны были быть наняты в качестве батраков, возчиков, ремесленников, каперов и моряков. Из всех североамериканских провинций только Мэриленд, завязший во внутренних разногласиях, в которых нижняя палата парламента противостояла верхней, не смог повысить уровень своего участия в военных действиях[312].

Этот ошеломляющий разворот нельзя объяснить только неприязнью колонистов к Лаудуну, хотя их ликование при известии о его смещении нельзя отрицать. Скорее отказ от политики, которую представлял Лаудун, сыграл решающую роль, причем по причинам, которые сам Питт мог понимать лишь отчасти. Колонисты приняли его новые планы с такой горячностью, потому что они, казалось, могли решить проблемы, которые создал старый подход. Но даже среди американцев мало кто мог оценить, насколько сильно политика Питта перекликалась с обстоятельствами колониальной жизни.

Желание Лаудуна набрать тысячи колонистов в регулярные полки и наполнить большой общий фонд за счет взносов колониальных ассамблей противоречило социальным и экономическим условиям Америки. В колониальных обществах, особенно в Новой Англии, откуда должна была поступать основная поддержка, просто не было достаточного количества бедных белых мужчин, чтобы удовлетворить аппетит регулярной армии на войне. Кроме того, большинство мужчин трудоспособного возраста, которых могли предоставить северные колонии, не желали подчиняться длительному призыву и строгой дисциплине в регулярной армии. В отличие от рекрутов из низших слоев британского общества, большинство потенциальных солдат в северных колониях не были постоянно бедными людьми, маргинализированными до такой степени, что призыв в армию представлял собой привлекательную альтернативу кабале, эмиграции или нищете. В большинстве своем это были обычные молодые люди, которые еще не стали независимыми от своих отцов или хозяев, но рассчитывали в один прекрасный день стать владельцами ферм или магазинов и вести собственное хозяйство. Инстинктивно или сознательно эти люди понимали то, чего никогда не понимал Лаудун: что в колониях мало рабочих рук по отношению к запасам свободной земли, и по этой причине (а не из-за грубого оппортунизма, в котором обвинял Лаудуна) зарплата солдат должна быть такой же высокой, как и зарплата гражданских рабочих[313].

Лаудун также не понимал, насколько колониальная экономика испытывала денежный голод и, следовательно, не могла генерировать доходы, необходимые для того, чтобы война в Америке стала самофинансируемой. Привыкший к виду обнищания сельских жителей в Англии и Шотландии, он смотрел на явно процветающую сельскую местность Новой Англии и считал, что представители этих йоменов, избранные в ассамблеи, не желали облагать налогом своих избирателей, потому что им не хватало патриотического духа самопожертвования. Он не понимал — или, по крайней мере, не видел так ясно, как законодатели колоний, — что в сельской местности обращалось так мало денег и среди фермеров было так много долгов, что тяжелые налоги могли довести до нищеты даже зажиточных йоменов.

В такой обстановке утонченная чувствительность законодателей к интересам населенных пунктов, которые они представляли, была не более чем верностью доверию, оказанному им избирателями. Для такого аристократа, как Лаудун, подобное поведение казалось лишь свидетельством корыстной готовности пожертвовать благом целого ради приходских нужд того города или графства, которое в первую очередь требовало верности членов собрания. Лорд Лаудун пользовался доверием короля, считал сына короля своим другом, разбирался в сложностях британской политики, знал пути мира, имел французскую любовницу; как мог такой человек не проявить снисхождения к деревенским жителям Северной Америки? И как они могли не обидеться на его снисходительность?

В поистине удивительной степени новая политика Питта использовала сильные стороны колонистов и компенсировала их недостатки, терпимо относилась к их пристрастию и извлекала выгоду из их ненависти к Лаудуну. В колониях были люди, готовые служить, но не в качестве долго служащих, высоко дисциплинированных регулярных войск, а в качестве краткосрочных провинциалов; Питт брал их столько, сколько колонии могли собрать. Если провинциалы были дорогими, необученными и труднодисциплинированными, они все равно могли строить дороги, служить в гарнизонах фортов, перевозить припасы и тем самым освобождать эффективных солдат — красных мундиров, обладавших дисциплиной и подготовкой, которые, казалось, было практически невозможно привить американцам, — для победы в сражениях. Если колониальной экономике не хватало капитала, кредитов и наличности, Питт компенсировал это субсидиями и компенсациями, предоставляемыми в той же пропорции, что и субсидии, поддерживавшие усилия Ганновера и Пруссии.

И так по кругу, по всему спектру проблем, которые до сих пор мешали военным действиям в Северной Америке. Колониальные майоры и полковники были обижены своим званием и статусом, обижены тем, что их низвели до статуса старших капитанов, когда они служили совместно с регулярными войсками? Питт сделал бы их младшими по званию только по отношению к рыцарям, имевшим тот же ранг, что и они, чтобы ни один провинциальный офицер не страдал от унижения, принимая приказы от английского офицера более низкого ранга. Собрания защищали какое-то предполагаемое право инициировать налогообложение? Тогда пусть они соглашаются на реквизиции, если предпочитают слышать о нуждах короны в такой форме. Боялись ли колониальные ассамблеи навязывания военного контроля над своими правительствами? Согласно инструкциям Питта, преемник Лаудуна становился простым военным командиром, не претендующим на контроль над гражданской администрацией колоний, поскольку Питт намеревался использовать всю полноту власти над губернаторами, которая принадлежала ему как государственному секретарю Южного департамента. Не мешало ли колониальным губернаторам управлять политикой в провинциальных ассамблеях отсутствие покровительства? Новый подход Питта обещал контракты на поставку по счету и военные комиссии по сотне, и все это можно было раздавать в обмен на политическую поддержку.

Во всех этих мерах Питт без колебаний ниспровергал реформы Галифакса и его коллег из Торгового совета, которые так усердно работали до войны, чтобы установить в Америке определенную меру административного контроля. Питт мог делать то, что делал, не проявляя видимой заботы об их усилиях, потому что ему не было дела ни до администрации, ни до реформ, ни до удручающей истории колониальных посягательств на прерогативы. Он хотел только выиграть войну, и никакие централизованные реформы не помогли бы ему в этом. Действия Питта, изменившего направление десятилетней политики в отношении колоний, можно правильно понять, только если рассматривать его как человека, для которого осторожность больше не была сдерживающим фактором, как азартного игрока, либо настолько отчаявшегося, либо настолько уверенного в своей удаче, что он мог поставить все на кон в следующем броске костей.

Эффект от новой политики сразу же проявился в реакции ассамблей, но прошло еще три месяца, прежде чем стало ясно, что энтузиазм законодателей может вылиться в достаточное количество призывников для пополнения вновь созданных провинциальных полков. В Новой Англии, пожалуй, неудивительно, что набор в полки проходил активно, и Питт не мог не порадоваться, узнав, что к концу апреля Массачусетс набрал почти пять тысяч добровольцев и готов был призвать еще две тысячи из своего ополчения, если остальные не успеют записаться в добровольцы к началу летней кампании. Но самым ярким свидетельством влияния новой политики стала Виргиния, где энтузиазм в отношении провинциальной службы никогда не был высок. С 1754 по 1757 год Старый Доминион плохо платил своим солдатам и привлекал мало добровольцев. Хотя бюргеры и пытались восполнить хронический дефицит призывников, разрешив набирать в армию мужчин, у которых «не было видимых способов заработать на жизнь честным путем», они также позволили призывникам избежать службы, заплатив штраф в десять фунтов, даже не потребовав от них нанять вместо себя запасных. В результате ряды Виргинского полка редко были заполнены более чем наполовину, и Вашингтону так и не удалось склонить многих ветеранов к повторному призыву. Однако, получив известие о том, что парламент готов возместить расходы, бюргеры решили собрать второй полк и — «думая таким образом укомплектовать его более оперативно и лучшими людьми» — предложить каждому добровольцу вознаграждение в десять фунтов[314].

Набор прошел настолько успешно, что к концу мая в 1-й Виргинский полк было зачислено 950 человек из 1000, положенных ему по штату, а во 2-й полк — 900. Каждый из них был добровольцем. Даже сэр Джон Сент-Клэр, захудалый штабс-ротмистр, не упускавший возможности принизить виргинских провинциалов после поражения Брэддока, признал, что они выглядят «прекрасными людьми». Однако еще большее удивление, чем калибр людей и их энтузиазм, вызванный призывом в армию, вызвали социальные качества их офицеров. Вашингтон был одним из немногих известных плантаторов, готовых возглавить провинциалов до 1758 года, к тому же он был молод и происходил из семьи второго ранга. Как и многие другие командиры его роты, второй командир Вашингтона, подполковник Адам Стивен, был шотландцем, а значит, по мнению англофильского дворянства Виргинии, едва ли джентльменом. Но изменение политики, давшее провинциальным полевым офицерам звание, эквивалентное их коллегам в регулярной армии, уничтожило самый большой сдерживающий фактор для службы членов первых семей колонии. В 1758 году во главе нового 2-го Виргинского полка добровольцем стал не кто иной, как Уильям Берд III, член губернаторского совета и хозяин Уэстовера — поместья в Чесапике. Второй командир Берда, подполковник Джордж Мерсер, происходил из семьи, отнюдь не уступавшей Вашингтонам; его ротные командиры были гораздо более социально приемлемы, чем командиры 1-го полка[315].

Так, Лаудун считал колонистов плохим сырьем, приложил все усилия, чтобы улучшить их, и потерпел неудачу — не из-за недостатка усилий, а потому что сырье не желало улучшаться. Питт взял тех же людей и условия, которые помешали властному лэрду, и адаптировал свою политику под них, требуя не совершенства или покорности, а лишь помощи, давая понять, что готов принять ее на собственных условиях колонистов. Неудивительно, что новые генералы, которых Питт назначал командовать в Америке, испытывали разочарование, настолько похожее на разочарование Лаудуна, что их жалобы на несолидных провинциалов и корыстные ассамблеи выглядели как плагиат из его книг писем. Но жалобы и презрение преемников Лаудуна не будут беспокоить англо-американские отношения после 1758 года, потому что Питт лишил их власти действовать в соответствии с их мнением. Питт сам будет определять политику и, по мере возможности, планировать кампании. Результатом станет ряд побед, не имеющих аналогов в британской истории. Политика Питта принесет ему не только помощь колонистов, но и их обожание. Никогда еще энергия стольких колонистов не была задействована в интересах империи, как в течение трех замечательных лет, начавшихся в 1758 году; никогда еще их привязанность к Великобритании не была столь искренней, а страсть к империи не горела столь ярким пламенем.

ГЛАВА 23

Старые стратегии, новые люди и изменение баланса

начало 1758 г.

Планы Питта на 1758 год, по сути, не сильно отличались от планов Лаудуна. В каком-то смысле они и не могли отличаться, поскольку география восточной части Северной Америки давала лишь несколько вариантов для тех, кто задумывал «вторжение в Канаду» или удаление французских фортов из страны Огайо. Существовало только два перспективных маршрута вторжения в Новую Францию. Один из них пролегал вверх по реке Святого Лаврентия, что предполагало сначала взятие или нейтрализацию Луисбурга. Другой — по коридору озера Шамплейн, что означало прохождение с боями мимо фортов Карильон, Сен-Фридрих и фортов, охранявших реку Ришелье. Третий путь — вверх по долине реки Мохок к озеру Онтарио и затем вниз по реке Святого Лаврентия к Монреалю — оставался неосуществимым до тех пор, пока французы сохраняли военно-морское командование на озере Онтарио и продолжали занимать форты, расположенные на обоих его концах: Фронтенак на выходе из озера и Ниагара в его верховьях. Форт Фронтенак был ключом к сообщениям между Квебеком и внутренними районами континента. Уничтожение форта означало бы лишение безопасности всех постов, расположенных дальше на запад — Ниагары, Детройта, Мичилимакинака и фортов в стране Огайо, — а также лишение французов возможности торговать со странами, расположенными в верхней части континента. Поскольку стратегическое значение форта Дюкейн зависело от его способности служить базой для индейских набегов, он нуждался в постоянных поставках оружия, боеприпасов и других торговых товаров. Дюкейн станет уязвимым, если форт Фронтенак будет разрушен, а прекращение торговли, несомненно, уменьшит любовь местных индейцев к французам; однако, поскольку большая часть продовольствия поступала из Страны Иллинойса, гарнизон мог выжить даже в отсутствие поддержки из Канады. Поэтому единственным способом установить контроль над Страной Огайо и ее индейцами было уничтожение форта Дюкейн, а это означало строительство дороги через Аллегени — либо с верховьев Потомака, как пытался сделать Брэддок, либо через Пенсильванию.

Как он и сообщил губернаторам в Хартфорде, Лаудун намеревался предпринять кампании на всех этих фронтах в 1758 году. К моменту отзыва Лаудун спланировал и начал подготовку к походу двенадцати полков против форта Карильон; к экспедиции провинциалов на батоне под командованием подполковника Джона Брэдстрита против форта Фронтенак; к сухопутному походу через Пенсильванию двух батальонов под командованием полковника Джона Стэнвикса; и к десантному нападению на Луисбург шести полков, зимовавших в Новой Шотландии, вместе с провинциалами, которые должны были быть посланы из Новой Англии. Питт тоже планировал экспедиции против фортов Карильон, Дюкейн и Луисбург, а позже одобрил экспедицию Брэдстрита против форта Фронтенак; однако его планы отличались распределением сил, поскольку он намеревался отправить в Америку гораздо больше регулярных войск, чем уже имелось, и (как мы уже видели) дополнить их огромным количеством провинциалов. Но самое существенное различие между планами Питта и Лаудуна заключалось в людях, которые должны были командовать экспедициями[316].

Хотя Питт назначил толстого, суетливого и ленивого подчиненного Лаудуна, генерал-майора Джеймса Аберкромби, главнокомандующим в Северной Америке, он уполномочил лорда Лигоньера назначить четырех новых людей для руководства экспедициями 1758 года. Это были во всех отношениях неожиданные кандидатуры, поскольку они не имели ничего общего со стажем службы и очень мало — с опытом командования. Для руководства важнейшей Луисбургской экспедицией Лигонье назначил Джеффри Амхерста, сорокалетнего полковника, который никогда не командовал ничем большим, чем полк, во временное звание «генерал-майора в Америке». В качестве исполняющего обязанности бригадира при Амхерсте Лигонье предложил еще более молодого человека, подполковника, известного в основном эмоциональной неустойчивостью и готовностью критиковать своих начальников, Джеймса Вулфа. Лигоньер и Питт решили поручить кампанию против форта Дюкейн исполняющему обязанности бригадира Джону Форбсу, ранее служившему полковником при лорде Лаудуне: пятидесятилетнему шотландцу, получившему образование врача, который отличился как офицер с большим опытом и способностями, но теперь его так мучила воспалительная болезнь кожи, что временами он едва мог двигаться. Чтобы помочь Аберкромби возглавить экспедицию против форта Карильон, они договорились о повышении в звании исполняющего обязанности бригадира Джорджа Огастуса, виконта Хоу. В свои тридцать три года Хоу был одним из самых перспективных полевых офицеров британской армии и уже успел познакомиться с американскими условиями, командуя 55-м полком в Нью-Йорке[317].

Джеффри Амхерст (1717-97). Изображенный здесь на послевоенной гравюре по портрету Джошуа Рейнольдса в доспехах победителя при Монреале, Амхерст кажется очень формальной и отстраненной фигурой. Так оно и было; даже в 1758 году, будучи недавно назначенным командующим Луисбургской экспедицией, он вызывал уважение, но не привязанность у своих подчиненных. Самый важный бригадир, Джеймс Вулф, считал его безумно необщительным и «медлительным». Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

За исключением Аберкромби, все эти офицеры занимали лишь временные должности, поскольку все они получили повышение, опередив более старших и опытных коллег. Отчасти это объяснялось тем, что Питт предпочитал назначать своими командирами людей без независимого положения, которые в конечном итоге должны были полагаться на него лично; но в основном это объяснялось тем, что он ценил талант. Амхерста, Вулфа, Форбса и Хоу объединяла либо сильная репутация компетентного человека, либо прошлая служба под началом лорда Лигоньера, в ходе которой они убедили старого участника кампании в своих способностях. Важно отметить, что, поскольку им поручалось командование в условиях, когда все зависело от поддержания надлежащего снабжения, трое из четырех (Амхерст, Вулф и Форбс) ранее продемонстрировали превосходные навыки в качестве квартирмейстеров или комиссаров. Действительно, учитывая отсутствие у них опыта командования на уровне выше батальона, их административные способности, возможно, были главным в мыслях Лигоньера, когда он рекомендовал их Питту.

Джеймс Вулф (1727-59). Во всех смыслах темпераментная противоположность Амхерста, Вулф был смел до безрассудства, и только удача (и своевременная смерть) может объяснить его репутацию тактического гения. Акварель Джорджа Тауншенда, подчиненного, который стал его ненавидеть, по иронии судьбы показывает его в более привлекательном свете, чем любой другой современный портрет; его острый нос и слабый подбородок почти неизбежно вызывали карикатуру. Предоставлено Музеем истории Канады Маккорда, Монреаль / Musée McCord d'histoire canadienne, Montréal.

Этим офицерам предстояло возглавить самые крупные войска, когда-либо действовавшие в Северной Америке. Командование, которое Амхерст должен был возглавить против Луисбурга, состояло из 14 регулярных батальонов, 5 рот американских егерей, роты плотников и обоза осадной артиллерии — всего почти 14 000 человек. Аберкромби получил 9 полков регулярных войск и провинциальные войска колоний к северу от Пенсильвании — около 25 000 человек — для удержания Нью-Йорка, атаки на Тикондерогу и «вторжения» в Канаду. Форбс должен был возглавить 2 000 регулярных войск и около 5 000 провинциалов из Пенсильвании, Делавэра, Мэриленда, Виргинии и Северной Каролины против форта Дюкейн. Даже без учета моряков, морских пехотинцев и огромного количества ремесленников, батоуменов, возчиков, сатлеров и других служащих, которые поддерживали армии, в кампаниях 1758 года будет задействовано около 50 000 англо-американских войск: число, равное двум третям всего населения Канады[318].

Против этих явно превосходящих сил Новая Франция могла выставить 6 800 регулярных войск, около 2 700 troupes de la marine и канадское ополчение, в которое входили все трудоспособные жители мужского пола в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет и насчитывавшее, возможно, 16 000 человек. В лучшем случае маркиз де Монкальм мог выставить на поле боя вдвое меньше людей, чем могли выставить против него британцы; но его проблемы с защитой Канады начались только с дисбаланса в живой силе. Индейские вспомогательные отряды, которые раньше были более чем достаточны для того, чтобы компенсировать численное преимущество британцев, весной 1758 года уже нигде не встречались. В значительной степени это было связано с тем, что эпидемия оспы опустошила деревни pays d'en haut после предыдущей кампании, убедив многие народы в том, что французы прислали им плохие лекарства. Оттавы, по слухам, вынашивали «злые замыслы», а потаватоми, казалось, были «не готовы» оказать какую-либо помощь; в Висконсине меномины настолько озлобились, что напали на французский форт и убили семью торговца[319].

Еще более острой проблемой, чем отсутствие индейцев, была крайняя нехватка продовольствия. В 1757 году урожай не удался второй год подряд. В обычные времена канадская пшеница стоила от четырех до пяти ливров за минот; к январю 1758 года минот стоил пятнадцать ливров — при условии, что можно было найти человека, готового продать. Чтобы восполнить скудные зерновые ресурсы Канады, с 1756 года горох стали смешивать с мукой при выпечке хлеба. К зиме 1757-58 годов даже этот способ перестал быть достаточным, и рацион хлеба и других основных продуктов питания пришлось сократить как для гражданских, так и для солдат. В декабре 1757 года правительство колонии сократило рацион говядины, который должен был составлять фунт в день, но долгое время составлял половину этой нормы, до полутора фунтов в неделю. Вместо говядины мясники поставляли конину и, когда была возможность, треску. Поначалу женщины Монреаля заваливали генерал-губернатора Водрёйя просьбами о замене рациона, но протесты утихли, когда стало ясно, что канадцы могут есть конину или вообще не есть мяса. По мере того как длилась зима, запасы продовольствия сокращались до предела. К началу апреля дневная норма хлеба в Квебеке сократилась до двух унций. Месяц спустя, когда неустойчивая погода помешала весеннему севу, еженедельный мясной рацион сократился до полуфунта говядины или конины, полуфунта соленой свинины и четырех унций соленой трески. Только прибытие 22 мая конвоя судов из Франции позволило избежать фактического голода в Квебеке, где, по данным сайта, «некоторые жители [были] низведены до жизни на траве», но необходимость перенаправления продовольственных запасов в кампании означала, что страдания гражданского населения не прекращались. К началу июня дневной рацион хлеба так и не поднялся выше четырех унций в день[320].

В голодной зиме 1757-58 годов можно лишь отчасти винить неудачные урожаи 1756 и 1757 годов. В обычное время Канада производила достаточно зерна, чтобы прокормить собственное население, а остатков хватало еще на двенадцать тысяч человек. В обычный военный год необходимо было найти пайки для как минимум пятнадцати тысяч регулярных войск, морских отрядов, индейских воинов и ополченцев, находящихся на постоянной службе, а это означало, что даже небывалые урожаи должны были дополняться поставками продовольствия из Франции. Однако к осени 1757 года британский флот установил эффективные блокады в Гибралтаре, на побережье Ла-Манша и в заливе Святого Лаврентия. Таким образом, чтобы благополучно прибыть в Канаду, любому французскому торговому судну приходилось дважды проходить через ряды кораблей Королевского флота, а также избегать англо-американских каперов в открытом море. Единственными надежными бегунами блокады были французские военные корабли, идущие en flûte, или лишенные большей части пушек: в такой конфигурации они могли обогнать практически любой корабль британского флота. Но большинство флейтов перевозили официальные депеши и подкрепления; их типичный груз — порох, дробь и товары индейской торговли — не способствовал пополнению скудных запасов продовольствия в колонии[321].

Кроме того, повсеместная коррупция усугубляла проблемы, которые создавали чрезмерный спрос, неурожаи и блокады. Война короля Георга и текущий конфликт настолько деформировали экономическую жизнь Канады, что ведущим сектором торговли стали уже не рыба, меха и шкуры, а военные поставки и провиант. Заключение контрактов входило в обязанности главного гражданского администратора колонии, или интенданта, и Франсуа Биго, занимавший этот пост с 1744 по 1760 год, не стеснялся использовать свое положение для создания монополии для себя и своих партнеров, группы под названием «Большое общество» (la grande société). Деловой корреспондент Биго в Бордо отправлял за государственный счет грузы с провизией и предметами роскоши Биго, который, в свою очередь, передавал правительственные векселя для оплаты корреспонденту. В мирное время партнеры Биго продавали эти грузы на открытом рынке и делили прибыль с интендантом. Во время войны Бигот мог продавать грузы Короне (то есть самому себе, как офицеру, ответственному за снабжение королевских войск в Канаде) с огромной наценкой. Тем временем агенты Биго покупали канадское зерно по установленным законом ценам от пяти до семи ливров за миногу, перемалывали его за государственный счет в муку и продавали муку короне — то есть Биго — по рыночной цене, которая в итоге достигла двадцати шести ливров. Когда наступал голод, именно Биго, как интендант, отвечавший за гражданское благосостояние, продавал населению пайки государственной муки по субсидируемой государством цене. То, чего этой системе не хватало в этической чистоте, она с лихвой компенсировала прибылью. К зиме 1757-58 годов Биго разбогател настолько, что смог выдержать проигрыш в азартные игры более 200 000 ливров без видимого ущерба для своего образа жизни[322].

Бигот не переставал снабжать армию, но делал это с огромными затратами для короны и колонии. Вместе со стремительно растущими расходами на провиант военные расходы привели внутреннюю экономику Новой Франции в состояние инфляции, которая к началу 1758 года полностью вышла из-под контроля. К концу войны короля Георга французская казна ежегодно тратила на Канаду 2 000 000 ливров, к 1755 году — 6 000 000, а к концу 1757 года — 12 000 000. Имперские администраторы пытались остановить поток канадских бумажных денег, которые, по их мнению, подпитывали эту гротескную инфляцию, отправляя специи для выплаты регулярным войскам и закупки провизии, но появление золота и серебра лишь ускорило темпы обесценивания. Торговцы, спекулировавшие зерном, продавали его только армии, которая могла расплатиться золотом, и отказывались продавать канадцам, пытавшимся расплатиться обесцененной бумагой. Это усилило нехватку продовольствия и привело к росту цен на открытом рынке; фермеры стали отказываться продавать свою продукцию по любой цене, скрывая ее от агентов Биго; закон Грешема неумолимо вытеснял золото и серебро из обращения. Когда Биго попытался спасти ситуацию, объявив преступлением отказ от оплаты бумажными деньгами, он лишь усугубил проблему. Тонны монет, доставленные в Новую Францию, просто исчезли, переплавленные буржуа в пластины и зарытые крестьянами в клады, которые не будут откопаны до тех пор, пока на их разоренной, голодной земле не установится мир[323].

Все это не облегчало снабжение армии, и все это помогало убедить Монкальма и его офицеров в том, что их послали защищать народ, настолько погрязший в корыстных интересах, что его едва ли стоит спасать. Отношения между Монкальмом и генерал-губернатором, которые никогда не были сердечными, ухудшились. К началу кампании 1758 года они почти не разговаривали друг с другом, переписываясь в письмах, которые дышали ледяным взаимным презрением. Монкальм считал, что Водрёй, формально его начальник, настолько привержен стратегии использования индейских союзников и партизанской войны для защиты Канады, что готов на все, чтобы подорвать более «цивилизованные» стратегии Монкальма, что было в основном правдой; что Водрёй ожидал его провала и намеревался сделать его козлом отпущения за потерю Новой Франции, когда это произойдет, что было не совсем неправдой; и что Водрёй был в союзе с Биго, что было ложью. Водрёй считал, что Монкальм презирал его как представителя канадской аристократии, что было правдой; что Монкальм не ценил индейцев как союзников, что также было правдой; и что Монкальм был некомпетентен в военном отношении, что было неправдой. Каждый из них обильно жаловался на другого в официальных депешах. В конце концов Монкальм счел необходимым отправить двух личных эмиссаров во Францию — якобы для того, чтобы попросить о дополнительной поддержке, но на самом деле для того, чтобы выступить против Водрёйя и Биго. Водрёй поспешил со своим представителем в Париж, чтобы прибыть раньше людей Монкальма.

Перепалка между Водрёйем и Монкальмом возникла на почве антагонизма между канадскими провинциалами и представителями имперской метрополии, весьма схожего с напряжением, породившим столь ожесточенные споры в британских колониях в период правления лорда Лаудуна. Однако в случае с Новой Францией не было Питта, чтобы решить вопрос путем отзыва одной из спорящих сторон. Несмотря на все их взаимные претензии и маневры, Людовик XV решил оставить обоих на месте, удостоив Монкальма повышения до генерал-лейтенанта, успокоив Водрёйя Большим крестом ордена Сен-Луи и призвав генерал-губернатора тесно консультироваться с главнокомандующим по всем гражданским и военным вопросам. Таким образом, слабость в центре, которая была очевидна уже в начале 1758 года, только усугубилась, а нехватка людей и припасов, которая так отчаянно мешала защитникам Новой Франции, так и не была устранена[324].

Ни Водрёй, ни Монкальм не понимали, что король и его министры считают их споры пустяковыми, потому что они тихо вычеркивают Северную Америку из большой стратегии Франции. В конце зимы и весной 1758 года внимание Версаля и военные ресурсы Франции были сосредоточены на армии в Ганновере, защите побережья Ла-Манша от британских набегов и возможности вторжения в Англию. Ни потоки продовольствия, ни прилив войск не избавят Новую Францию от нехватки продовольствия. Если военные корабли и будут задействованы в американских водах в достаточно большом количестве, чтобы иметь решающее значение, то они будут защищать ценные сахарные острова Гваделупа и Мартиника, а не помогать голодной и неприбыльной колонии, против которой англичане собирались направить такую подавляющую силу.

ГЛАВА 24

Монкальм поднимает крест: Битва при Тикондероге

июль 1758 г.

С 1758 года французы боролись за сохранение своего влияния в континентальной Европе, а британцы — за завоевание империи, и эта разница в целях в конечном счете оказалась решающей. Канада продолжала слабеть, ее было невозможно защитить от англо-американского натиска. И все же, когда британцы начали кампанию 1758 года, казалось, мало что изменилось, ведь первый же удар, нанесенный в ходе монументального американского наступления Питта, привел лишь к привычному поражению. Если не считать поражения Брэддока, встреча Монкальма с генералом Аберкромби у форта Карильон 8 июля приведет к величайшему унижению Британии в этой войне.

К последней неделе июня Аберкромби основал свою штаб-квартиру рядом с обломками форта Уильям Генри, где ему предстояло руководить сбором самой грозной армии из всех, что когда-либо появлялись в Америке. Более двенадцати тысяч регулярных войск и провинциалов уже были в сборе, а также восемьсот бато и девяносто китобойных судов, которые должны были доставить их на мыс Тикондерога, где стоял форт Карильон. Среди рядовых в лагере был Руфус Путнам, который еще не оправился от испытания зимним дезертирством, прежде чем вновь поступить на службу в массачусетский полк Тимоти Рагглса. «Каждая вещь здесь, кажется, несет на себе отпечаток войны», — заметил он 28 июня: «Боеприпасы, провизия, артиллерия и т. д. постоянно загружаются в бато, чтобы отправиться в Тикондерогу». Погрузка заняла неделю, и пока она продолжалась, в лагерь прибыли еще четыре тысячи провинциалов, которые привезли с собой еще больше припасов и бато. На рассвете 5 июля экспедиционный отряд, насчитывавший теперь шестнадцать тысяч человек, сел в лодки и поплыл на север. Выстроившись в четыре колонны, тысяча маленьких судов «покрыла озеро от края до края», выстроившись в линии, которые «простирались от передней до задней части на целых семь миль». К рассвету следующего дня они оказались в пределах видимости французского передового дозора, расположившегося лагерем у подножия озера Джордж всего в четырех милях от форта Карильон. Французские войска бежали, бросив «значительное количество ценного багажа, который наши люди разграбили», — писал Руфус Патнэм. Лорд Хоу, командовавший передовым отрядом, быстро собрал отряд, чтобы преследовать отступающего врага. Прежде чем кто-либо понял, что произошло, он был мертв, убитый французским мушкетом во время беспорядочной стычки в лесу[325].

Лорд Хоу был выбран Питтом в качестве второго командира экспедиции, поскольку обладал энергичностью, молодостью и лихостью, которых не хватало Аберкромби. Теперь же «его смерть сильно подкосила армию», поскольку солдаты мало верили в главнокомандующего, которого они обычно называли «бабушкой». Действительно, смерть Хоу сильно подкосила саму бабушку: «Я почувствовал это сильнее всего», — без преувеличения докладывал он Питту. Хотя стычка произошла утром, Аберкромби позволил своим частям бесцельно бродить по лесу до конца дня, после чего приказал им вернуться к месту высадки и переформироваться. В ту ночь его солдаты лежали на руках менее чем в двух часах марша от форта, но на следующий день он провел их не более половины пути, остановившись на французской лесопилке в двух милях от Тикондероги, чтобы разбить укрепленный лагерь в качестве базы для дальнейших операций. Хотя Аберкромби приказал своим людям приготовиться к атаке, ни он сам, ни кто-либо из его старших офицеров еще не разведал форт и его оборону. «Не могу не отметить, что после смерти лорда Хау дела немного застопорились», — записал в дневнике провинциальный хирург по имени Калеб Ри в тот вечер, гадая, как и вся армия, что будет дальше. Только на следующее утро, 8 июля, Аберкромби отправил инженера для изучения французской позиции; к тому времени прошло уже два полных дня с момента высадки[326].

Задержка Аберкромби дала Монкальму время, и он использовал его с толком, чтобы подготовиться к штурму, который, как он знал, мог преодолеть оборону Карильона. Прибыв 30 июня, он обнаружил, что форт укомплектован «восемью батальонами французских регулярных войск, очень слабыми… сорок человек морской пехоты, тридцать шесть канадцев, готовых к войне, и четырнадцать индейцев». Их истощенные запасы продовольствия состояли из «провизии только на девять дней, а на крайний случай — 3600 пайков печенья». В течение следующих нескольких дней прибыло больше людей и пайков, но их было слишком мало, чтобы Карильон смог выдержать осаду. Утром 8 июля у Монкальма было всего 3526 человек, включая 15 вспомогательных индейцев, для защиты поста и менее чем недельный запас продовольствия. «Наше положение критическое», — писал главный помощник Монкальма, Бугенвиль. «Действие и смелость — наши единственные ресурсы». Вечером шестого числа, когда Аберкромби и его люди бездействовали на месте высадки, Монкальм приказал выстроить полевые укрепления на мысе Тикондерога, на возвышенности, примерно в трех четвертях мили к северу от форта. В течение всего следующего дня «вся армия была занята работой на абатисе, намеченном предыдущим вечером». «Офицеры с топорами в руках подавали пример» своим солдатам, которые «работали с таким рвением, что к вечеру линия была приведена в пригодное для обороны состояние»[327].

«Абатис», построенный французами, представлял собой оборонительный барьер, названный так потому, что он был сделан из срубленных деревьев, arbes abattus, и потому, что он должен был стать скотобойней для атакующих. Над неглубокими окопами возвышался бревенчатый вал, увенчанный мешками с песком, чтобы укрыть защитников от вражеского огня. В сотне ярдов вниз по склону перед ним лежал клубок срубленных деревьев с заостренными и переплетенными ветвями, чтобы заманить в ловушку наступающих пехотинцев и сделать их легкими мишенями для гранатометного и мушкетного огня. Подобно современному концертному канату, абатис представлял собой высокоэффективный барьер против фронтальной атаки. Однако, как ни грозен он был против пехоты, он не мог защитить форт от артиллерийского огня.

Артиллерия всегда была ключевым элементом осадной войны, и именно в ее составе — шестнадцать пушек, одиннадцать мортир и тринадцать гаубиц с восемью тысячами боеприпасов — заключалось главное преимущество Аберкромби. Из-за нехватки людей и времени Монкальм не успел захватить холм Рэттлснейк (позже переименованный в гору Дефайенс), который возвышался над озером на семьсот футов, чуть более чем в миле к юго-западу от Карильона. Если бы Аберкромби решил проложить дорогу по склону холма, а затем подвезти к его вершине два или три двенадцатифунтовых орудия, Монкальм был бы вынужден отступить — по крайней мере, с крепостной стены, открытый тыл которой подвергся бы пушечному обстрелу, а возможно, и из самого форта. Даже если бы он решил не использовать холм, Аберкромби все равно смог бы выдвинуть свои гаубицы к краю поляны и разнести в щепки крепостную стену, прежде чем начать атаку на французские линии. Таким образом, решение Монкальма поставить защиту Тикондероги на эти поспешно возведенные укрепления представляло собой авантюру самого крайнего рода[328].

Так случилось, что инженер, которого Аберкромби отправил на разведку французских линий утром 8 июля, был очень младшим лейтенантом, и он провел лишь беглый осмотр, прежде чем вернуться и сообщить своему начальнику, что укрепления можно взять штурмом[329]. Аберкромби не потрудился посмотреть сам или попросить майора Уильяма Эйра — очень опытного инженера, исполнявшего обязанности командира 44-го полка, — дать ему второе мнение. Он также не посоветовался со своим новым вторым командиром, полковником Томасом Гейджем, физически храбрым, но нединамичным офицером; а если и посоветовался, то Гейдж не смог отговорить его от того, что часто делали нерешительные генералы XVIII века, — созвать старших офицеров на военный совет для выбора метода атаки. Традиционно на таких советах командующий устанавливал границы обсуждения, предлагая собравшимся командирам выбрать один из вариантов; в зависимости от своего темперамента и стремления снять с себя ответственность за исход решения, он мог считать или не считать себя связанным их большинством голосов. В данном случае Аберкромби лишь спросил своих подчиненных, предпочитают ли они, чтобы пехота атаковала французские линии в три шеренги или в четыре. Большинство высказалось за три. Аберкромби поблагодарил их за совет, а затем отправил их готовиться к атаке. Он не приказал своей полевой артиллерии выдвигаться вперед с места высадки, где она и осталась. Пехота должна была нести бремя сражения в одиночку.

Сразу же после этого британские скирмишеры — полк легкой пехоты Гейджа (80-й футовый), роты рейнджеров майора Роберта Роджерса и батальон легкой пехоты Массачусетса — выдвинулись к краю абатиса, загоняя французские пикеты и занимая снайперские позиции. Этот авангард из легкой пехоты и егерей, людей, обученных прицеливаться и вести огонь индивидуально и практикующих бой из укрытия, свидетельствовал о тактических изменениях, произошедших в британской службе после поражения Брэддока. Но план атаки свидетельствовал о том, что для Аберкромби мало что изменилось. Он намеревался использовать свои самые дисциплинированные войска самым обычным способом: выстроить их в три длинные, параллельные линии и направить прямо на французскую баррикаду. Они должны были, согласно его приказу, «бодро маршировать, бросаться на огонь противника и не давать огня, пока не окажутся внутри крепостной стены противника». К полудню восемь регулярных батальонов, назначенных для штурма, выдвинулись на позиции, поддерживаемые шестью провинциальными полками, которые должны были действовать в качестве резерва[330].

Атака началась через полчаса по сигналу, по которому более тысячи легких войск бросились вперед к абатису, укрылись среди деревьев и открыли огонь по позициям противника. Позади них, освещая солнечным светом стволы и штыки мушкетов, семь тысяч человек в блестящем алом выстроились вдоль фронта батальонов и оделись вправо, чтобы выровнять свои линии. Двигаясь быстрым шагом под барабанный бой и (поскольку Иннискиллинги находились на правом фланге, а первый батальон Черного дозора — в центре) под вой волынки, регулярные войска двинулись вверх по склону к французской крепости. Несмотря на задуманную точность, атака началась неровно: батальоны справа от британцев вошли в абатис раньше, чем подразделения в центре и слева закончили одевать свои ряды. Начало было неудачным. Как только «красные мундиры» подошли на расстояние выстрела, французы, стоявшие на бруствере, открыли огонь, и абатис начал оправдывать свое название.

«Деревья были повалены так, что сломали наши батальоны еще до того, как мы подошли к укреплению», — писал майор Эйр. «Все, что оставалось делать каждому командиру полка, — это поддерживать и продвигаться вперед так быстро, как они могли добраться до своей земли, и так далее до траншеи». Но разрозненные батальоны, с их людьми, пробивающимися вперед сквозь кошмар ветвей, пней и мушкетов, так и не достигли укрепления. Атака за атакой, великолепно дисциплинированные красные мундиры продвигались к барьеру, но были «Срезаны… как трава», — пишет рядовой из Массачусетса Джозеф Николс, наблюдавший за происходящим из рядов полка полковника Джонатана Бэгли, стоявшего на краю поля. «Наши силы падали очень быстро», — писал он. «Мне было неприятно думать, что еще больше полков должно быть собрано для такой бойни». Прапорщик из другой роты того же полка согласился с ним. «Огонь начался очень жарко, — писал он, — полководцы опустили паки и закрепили свои байарниты, поднялись в порядке, стояли и сидели очень красиво… Ярость разгорелась очень сильно, она держалась около восьми часов, и было страшно смотреть, как убитые и раненые лежат на земле, у кого-то из них сломаны ноги, руки и другие конечности, кто-то ранен в тело и очень смертельно ранен, слышать крики и видеть, как их тела лежат в крови, и земля дрожит от огня стрелкового оружия, — это было так ужасно, как никогда, что я видел»[331].

Если смотреть на эту рухлядь было горестно, то маршировать в ней, должно быть, было сущим адом.

Нам приказали [бежать] к укреплению и пробраться внутрь, если удастся, — вспоминал позже один из выживших. — Но их ряды были полны, и они убивали наших людей так быстро, что мы не могли овладеть ими. Мы укрылись за деревьями, бревнами и пнями, прикрываясь, как могли, от вражеского огня. Земля была усеяна мертвыми и умирающими. Так случилось, что я оказался за пнем из белого дуба, который был настолько мал, что мне пришлось лечь на бок и вытянуться; шары падали на землю в двух шагах от меня, и я слышал крики людей и видел, как они умирали вокруг меня. Я пролежал так некоторое время. Человек не мог стоять прямо, не подвергаясь ударам, так же как он не мог стоять под ливнем, чтобы на него не падали капли дождя, потому что шары сыпались как попало. День был ясный, воздух слегка колыхался. Время от времени противник прекращал огонь на минуту или две, чтобы рассеялся дым и можно было лучше прицелиться. В один из таких перерывов я выскочил из опасного положения и занял позицию, которая, как мне казалось, была бы более безопасной: за большим сосновым бревном, где уже укрылись несколько моих товарищей, но шары летели сюда так же густо, как и раньше. Один из бойцов немного приподнял голову над бревном, и пуля попала ему в центр лба… Мы пролежали там до заката, и, не получив приказа от офицера, люди ушли, оставив всех убитых и большинство раненых[332].

Битва при Тикондероге, 8 июля 1758 года. На этой превосходном топографическом плане, выполненном французским инженером, изображена командная позиция форта Карильон на полуострове Тикондерога, в верховьях озера Шамплейн. Англо-американские позиции нарисованы полукругом за пределами бревенчатого укрепления и абатиса («сделанного за десять часов», согласно легенде), которые окружают высоту Карильон в трех четвертях мили к северу от форта. Батальоны troupes de terre, участвовавшие в обороне, показаны в боевом порядке между фортом и заграждением. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Тем временем возле штаба Аберкромби в лесопильном лагере, в миле от места сражения, Руфус Патнэм работал вместе с другими солдатами своего полка, рыл окопы, слушал «постоянный шум пушек и мушкетов» и боялся, что его сочтут трусом за то, что он занял столь безопасный пост во время битвы. Ближе к вечеру он решил доказать свою храбрость, вызвавшись нести боеприпасы к войскам, но «когда я подошел к армии, они отступили в заграждение, которое построили люди полковника Уильямса [в тылу поля боя]. Я был очень поражен, увидев столько наших людей убитыми и ранеными. Вся дорога была усеяна ранеными… [Затем я вернулся в свой] полк, где нашел их занятыми, как и прежде. [Вскоре после этого] большая часть войск отступила в построенное нами укрепление»[333].

Генерал Аберкромби, знавший о сражении только из депеш, присланных его командирами, весь день отдавал приказы об атаках, не видя их последствий. Теперь, в сумерках, опасаясь французской контратаки, он начал осознавать, что понесла его армия, насчитывавшая около двух тысяч убитых и раненых. «Поэтому было сочтено необходимым, — докладывал он позднее Питту (благоразумно выбрав пассивный залог), — чтобы сохранить остатки стольких храбрых людей и не подвергать себя риску проникновения врага в доминионы Его Величества, что могло бы произойти в случае полного поражения, чтобы мы предприняли наилучшее отступление». Поздно вечером того же дня он приказал своим офицерам собрать своих людей и отправить их обратно к бато. К сожалению, никто не объяснил солдатам, почему они отступают; спешка усугубляла путаницу, страх и слухи подпитывали друг друга, пока люди плутали в темноте. Когда войска приблизились к месту высадки, тревога вылилась в панику и давку на лодках. «Пришло известие, что враг собирается напасть на нас — ох, в каком замешательстве мы были в то время, ведь мы находились в плохом месте для нападения врага, будучи прижаты к земле, а батальоны лежали, прижавшись друг к другу, в 15 глубинах от земли — крик врага заставил наших людей плакать и делать печальные причитания, но мы сделали все возможное, чтобы уйти и не пострадали». К рассвету 9 июля самая большая английская армия, когда-либо собранная в Америке, гребла вверх по озеру Джордж, спасаясь от врага, который не был и на четверть больше ее, и не преследовал. К закату руины армии Аберкромби рухнули, обессилев, рядом с остовом форта Уильям Генри[334].

То, что Аберкромби увенчал поражение унижением, было очевидно для всех. «Позорно отступил», — отметил Артемас Уорд, подполковник из Массачусетса, в дневнике, в остальном почти лишенном наречий. «В этот день, — писал десятого числа преподобный Джон Кливленд из массачусетских провинциалов, — где бы я ни был, я встречал людей, офицеров и солдат, удивленных тем, что мы оставили французскую землю, и сетующих на странное поведение при отходе». Рядовой Джозеф Николс тоже считал это «поразительным разочарованием», но пришел к выводу, что «мы должны покориться, ибо на то была святая воля и благоволение Божье». Как и многие другие провинциалы, Николс считал, что Господь лишил их победы, потому что хотел научить их смирению и потому что наказывал регулярных солдат за их неискоренимое сквернословие и нарушение субботы. Капеллан рядового Николса, Джон Кливленд, не возражал против таких провиденциалистских рассуждений, но в поисках первопричины без колебаний обвинил «генерала [и] его рехобоамов-советников». «Теперь мы начинаем крепко думать, — писал он 12 июля, — что грандиозная экспедиция против Канады отложена в сторону и будет заложена основа для полного обнищания нашей страны»[335].

В конце концов, неразбериха поражения и дезориентации разрешилась, когда Аберкромби приказал своим войскам построить укрепленный лагерь рядом с фортом Уильям Генри, но Руфус Патнэм и его сослуживцы видели только путаницу в течение нескольких недель после битвы. «После возвращения из форта Тикондерога мы были заняты почти всем, — писал он спустя почти две недели, когда был слишком занят, чтобы писать вообще: — строительством грудных стен и перемещением нашего лагеря с места на место — едва успевали расположиться в одном месте, как нам приказывали сняться и расположиться в другом; и никто, увидев нас, не мог бы сказать, чем мы заняты»[336].

Провинциалы были далеко не единственными, кто находил недостатки. Опытные офицеры регулярных войск также присылали домой язвительные отзывы о сражении и его последствиях, и ни один из них не был столь же яростным в своих порицаниях, как мозговитый и несдержанный капитан 44-го пехотного полка Чарльз Ли:

Эти действия, несомненно, кажутся поразительно абсурдными людям, находившимся на расстоянии, но еще более вопиющими они кажутся нам, находившимся на месте событий… В частности, был один холм, который, казалось, предлагал себя в качестве союзника для нас, он непосредственно командовал линиями, отсюда две небольшие пушки, хорошо установленные, должны были в очень короткое время вытеснить французов из их грудной работы… но несмотря на то, что некоторые из наших пушек были подняты и в готовности, об этом не подумали, что (надо полагать) должно было прийти в голову любому тупице, который не был настолько погружен в идиотизм, чтобы быть обязанным носить слюнявчик и колокольчики[337].

Французы, и не в последнюю очередь их командующий, восприняли отступление англо-американцев как провиденциальное избавление от очевидного поражения и потери самой Канады. Монкальм поначалу считал, что отступление было уловкой, и ждал два дня после битвы, прежде чем послал батальон «выяснить, что стало с вражеской армией». То, что нашли солдаты — «раненые, провиант, брошенное снаряжение, обувь, оставленная в грязных местах, остатки барж и сожженных понтонов», — убедило Монкальма в том, что его противники действительно потерпели общее поражение, хотя к концу сражения у них все еще было более чем достаточно войск, пушек, боеприпасов и провианта, чтобы осадить и разрушить форт Карильон. Двенадцатого числа, пока Кливленд с горечью отмечал параллели между Аберкромби и Реховоамом, худшим из израильских царей, Монкальм и его люди пели благодарственный гимн Te Deum. Даже такой закоренелый рационалист, как главный помощник Монкальма, Бугенвиль, считал, что «никогда еще победа не была в большей степени обусловлена перстом Провидения». Сам маркиз был вынужден сочинить латинское двустишие и начертать его на большом кресте, который он приказал водрузить на левом фланге:

Quid dux? Quid miles? Quid strata ingentia ligna?

En signum! En victor! Deus hic, Deus ipse triumphat.

Кому принадлежит эта победа?

Командиру? Солдату? Абатису?

Вот знак Божий! Ибо только Он

Сам одержал здесь победу[338].

К тому времени, когда Монкальм поднял крест, август уже подходил к концу, и он отпустил своих ополченцев на уборку урожая в районе Монреаля. Слишком стесненный в людях и провианте, чтобы перейти в наступление, Монкальм провел остаток лета, совершенствуя укрепления Карильона. Разведывательные патрули, отправленные к верховьям озера Джордж, вернули пленных и сведения, указывающие на то, что Аберкромби тоже перешел к обороне. Однако Монкальм понимал, что если война не закончится раньше, то какой-нибудь другой британский офицер вернется, чтобы повторить попытку[339].

Прошло несколько недель, прежде чем Монкальм, задержавшись в Карильоне, услышал известие о провидениях, более зловещих, чем то, которое он видел 8 июля: о потере Луисбурга и разрушении форта Фронтенак. Вечером 6 сентября, в тот самый день, когда курьеры принесли известия об этих поражениях, Монкальм отправился в Монреаль, чтобы посоветоваться с человеком, которого он теперь считал своим врагом, Водрёйем. Сезон был уже настолько далеко, что вероятность того, что Канада подвергнется нападению до следующей весны, была невелика. Но новости об этих поражениях и подозрения, что Водрёй замышляет против него заговор, наполнили Монкальма страшными предчувствиями. Возможно, поражение Аберкромби, одержанное им на сайте, позволило выиграть время; но с потерей Луисбурга, уничтожением Фронтенака и перспективой очередного неурожая время, казалось, превратилось в самого грозного союзника Британии[340].

ГЛАВА 25

Амхерст в Луисбурге

июнь-июль 1758 г.

НЕСМОТРЯ НА ТО, что Монкальм ничего не слышал об этом до сентября, Луисбург находился в руках британцев с 26 июля. Джеффри Амхерст начал операции против острова Кейп-Бретон сразу же по прибытии, высадив войска в бухте Габарус примерно в четырех милях к юго-западу от крепости 8 июня. Когда они вышли на берег в сильный прибой и под огнем окопавшихся французских защитников, только удача помешала британцам потерпеть такое же сокрушительное поражение, как Аберкромби. Вулф, командовавший операцией, считал ее «опрометчивой и непродуманной попыткой высадиться на берег» и полагал, что она удалась «благодаря величайшей удаче, которую только можно себе представить». Поскольку французы отступили в безопасные районы города, как только высадка началась, британцы понесли всего около сотни потерь, а к вечеру того же дня они заняли позиции по длинной дуге прямо за пределами досягаемости орудий Луисбурга. С этого момента плохая погода, пересеченная местность и решительное сопротивление защитников города замедлили ход осады[341].

Луисбург был типичной крепостью XVIII века, не более чем среднего размера по европейским меркам, но настолько грозным в условиях Нового Света, что его называли «американским Дюнкерком» и «северным Гибралтаром». Крепость и две расположенные поблизости артиллерийские батареи охраняли вход в большую защищенную гавань, в которой стояли на якоре одиннадцать французских военных кораблей (в том числе пять линейных), выставляя сотни пушек, чтобы отбить у флота Королевского флота адмирала Боскауэна попытки форсировать вход. Два бастиона (Король и Королева) и два полубастиона (Дофин и Принцесса) защищали прибрежную стену Луисбурга, на которых были установлены пушки, способные простреливать внешние оборонительные сооружения, ледник и ров от атакующих пехотинцев. Бастионы и стены защищали восемь батальонов регулярной пехоты, двадцать четыре роты морских пехотинцев и две роты артиллеристов, а также городское ополчение, матросы и морские пехотинцы с кораблей в гавани: всего около шести тысяч человек[342].

Высадка десанта в Луисбурге, 8 июня 1758 года. На этом эскизе изображены три дивизии захватчиков непосредственно перед тем, как войска под командованием Вулфа высадились в бухте слева. Вдоль берега у французов, как сказано в аннотации, были «очень сильные брустверы и пушечные установки». В сильный прибой и под огнем Вулф попытался отменить высадку, но командир лодки неверно истолковал сигнал и все равно направил свое судно к берегу; видя этот случайный успех, Вулф изменил свое решение и повел остальные лодки, чтобы высадиться в том же месте. В ту ночь захватчики разбили свой осадный лагерь у ручья (Fresh Water Brook) в центре, в двух милях от города. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Луисбург был впечатляющим противником, но, как и все крепости в стиле Вобана, он был уязвим для атаки, проведенной в соответствии с принципами осадного ремесла, которые сам Вобан довел до совершенства. Каждый профессиональный европейский офицер знал правила и ритуалы этого воплощения цивилизованной войны XVIII века, siège en forme. Как только командующий атакующими силами официально уведомлял обороняющихся о своем намерении занять позиции, а защитники отвечали отказом (как того требовала честь), атакующие отходили за пределы пушечной дистанции и начинали рыть сеть траншей, которые предрешали судьбу любой крепости, если только помощь не приходила извне. Сначала параллельная траншея напротив одной из крепостных стен, затем сапа, или подходная траншея, идущая к стене, затем вторая параллельная, еще одна сапа, третья параллельная и так далее, пока пушки, протащенные вперед по траншеям, не окажутся достаточно близко, чтобы сформировать прорывные батареи, которые разнесут стены и бастионы форта в щебень.

Осада Луисбурга, 8 июня — 26 июля 1758 года. На этой карте из книги Рокка «Набор планов и фортов» точно изображены как грозные сухопутные оборонительные сооружения Луисбурга, так и три параллели британских осадных линий, расположенные в правом верхнем углу. (Иллюстрация ориентирована на север внизу.) Предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

По мере приближения осаждающих, защищенных траншеями или габионами — огромными плетеными корзинами, наполненными землей, которые ставили там, где земля не поддавалась киркам и лопатам, — защитники обрушивали на них артиллерийский и мушкетный огонь, устраивали из крепости вылазки и работали день и ночь, восстанавливая разрушенные стены. Однако все, что делали защитники, лишь оттягивало неизбежное, ведь ни одна неокрепшая крепость не могла бесконечно долго выдерживать хорошо снабженную осаду. Вобан подсчитал, что правильно снабженная крепость сможет продержаться не более сорока дней, если будет отрезана от внешней помощи[343]. К середине XVIII века виртуальная уверенность в исходе осады была настолько хорошо известна, что эти затяжные менуэты почти никогда не заканчивались тем, что атакующие врывались через разрушенные стены и вырезали последних изголодавшихся защитников крепости. Вместо этого командиры гарнизонов, считавшие, что они выполнили требования чести, обычно просили предоставить им условия капитуляции, которые соответствовали стойкости их обороны. Если осада была долгой, победитель отвечал условиями, подобными тем, которые Монкальм предложил в форте Уильям Генри в 1757 году: защитникам разрешалось сохранить свои знамена, личное имущество, стрелковое оружие и, возможно, даже символическую пушку, и им разрешалось уйти по условному освобождению, то есть дав слово не появляться с оружием в течение определенного срока, не становясь при этом военнопленными.

Осада Луисбурга в 1758 году, как никакая другая осада во время войны в Америке, дала возможность действовать в строгом соответствии с этими правилами. Более шести недель город стойко сопротивлялся осаждающим, чьи методы в точности соответствовали предписаниям, изложенным Вобаном в его сочинении «Об атаке и обороне укрепленных мест». Сразу же после высадки 8 июня британцы начали рыть первые параллельные траншеи. К двенадцатому числу Вулф оттеснил последних защитников в город с дальних укреплений и батарей, расположенных вокруг гавани. На девятнадцатое число первые британские пушки открыли огонь с предельной дистанции по городским бастионам и кораблям в гавани. Копание параллелей и сапов продолжалось без устали, пока 3 июля батареи не были возведены в шестистах ярдах от городской стены. К шестому числу британские снаряды — минометные и зажигательные бомбы — стали падать у стен города. В растущем отчаянии и без особого эффекта французы пытались совершать ночные вылазки против вражеских батарей. День за днем продолжался обстрел, ночь за ночью продолжались подкопы. 21 июля раскаленное пушечное ядро попало в один из французских линейных кораблей, стоявших на якоре в гавани, и взорвало порох в его трюме. Судно и два его ближайших соседа сгорели дотла[344].

К этому времени пожары в городе были столь же неумолимы, как и на кораблях. 22 июля сгорел Королевский бастион, ключ к сухопутной обороне города; под дождем раскаленных выстрелов из британских орудий здания внутри стен вспыхивали быстрее, чем пожарные команды успевали их тушить. В ночь на двадцать пятое число, скрытые сильным туманом, моряки из флота Боскауэна вошли в гавань на лодках и взяли на абордаж два оставшихся линейных корабля, сожгли один из них и отбуксировали другой в безопасное место через гавань. Захват второго корабля — шестидесятичетырехпушечного Bienfaisant, который был не только последним уцелевшим линейным кораблем, но и флагманом эскадры, — нанес тяжелый удар по моральному духу защитников Луисбурга. Но именно следующие двенадцать часов, в течение которых в город попало не менее тысячи британских снарядов, убедили губернатора Луисбурга шевалье де Друкура в том, что дальнейшее сопротивление было безрассудным. Уже почти треть оборонявшегося гарнизона была выведена из строя, так как четыреста солдат погибли под обстрелом, а более тысячитрехсот выбыли из строя из-за ран или болезней. Поэтому утром двадцать шестого, когда в последней действующей батарее последнего бастиона осталось всего четыре исправных пушки, когда шесть британских линейных кораблей отплыли, чтобы войти в гавань и обстрелять город с незащищенной стороны, а прорывная батарея готовилась открыть огонь по сухопутной стене с близкого расстояния, Друкур поднял флаг перемирия и попросил об условиях. Он сделал все, что мог, чтобы соблюсти нормы чести и военного профессионализма. Хорошо усвоенный этикет осадного ремесла дал ему уверенность в том, что британцы окажут его гарнизону воинские почести[345].

И все же осада Луисбурга лишь поверхностно соответствовала цивилизованной европейской практике, чего еще не понимал Друкур. По крайней мере один англичанин в день высадки с потрясением понял, что это не обычная встреча профессионалов. Осматривая французские позиции после того, как защитники бежали обратно в город, морской офицер обнаружил «тела ста с лишним французских солдат и двух индейцев, которых наши рейнджеры оскальпировали» — жуткий знак намерения отплатить за резню в форте Уильям Генри[346]. Рейнджеры, сопровождавшие экспедицию, были в основном из Массачусетса, а некоторые — ветераны кампании 1757 года, но этот эпизод на самом деле продемонстрировал не только желание нескольких жителей Новой Англии свести счеты. В письме к своему дяде Вулф вскользь и с одобрением упомянул об английской политике расправы над всеми индейцами, с которыми они сталкивались. Что касается дикарей, то он писал: «Я считаю их самыми презренными канальями на земле. Те, что живут южнее, гораздо храбрее и лучше; эти же — подлый набор кровавых негодяев. Мы режем их на куски, когда находим, в ответ на тысячу актов жестокости и варварства»[347].

Но последствия форта Уильям Генри на самом деле выходили за рамки выслеживания и истребления микмаков и абенакисов в союзе с французами, ведь в итоге героизм защитников и мирных жителей, перенесших недели бомбардировок, не имел никакого значения. В ответ на просьбу Друкура об условиях Амхерст отказал ему и его гарнизону во всех почестях. Город не будет открыт для разграбления, а находящимся в нем мирным жителям будет разрешено оставить свои личные вещи, но все те, кто оказал сопротивление с оружием в руках, будут сделаны военнопленными и перевезены в Англию. Гражданское население Луисбурга вместе с остальными жителями Кейп-Бретона и соседнего острова Сен-Жан (современный остров Принца Эдуарда) было депортировано во Францию: в общей сложности более восьми тысяч мужчин, женщин и детей. Теперь Британия не считала своими врагами только солдат французского короля; по крайней мере, в Новой Франции гражданское население также подверглось бы военным действиям[348].

Захват «Бьенфайзанта». Адмирал Боскауэн приказал двум отрядам моряков войти в гавань на шлюпках в ночь на 25 июля, чтобы захватить два единственных уцелевших французских военных корабля. На этой великолепной гравюре 1771 года «Благоразумный», севший на мель слева, был подожжен; тем временем «Бьенфайзант», на котором уже реет «Юнион Джек», буксируют за пределы досягаемости пушек, а батареи в гавани открывают безрезультатный огонь. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Подобные жесткие меры были в некотором смысле предрешены изгнанием акадийцев в 1755 году; однако это было, скорее всего, деяние не профессиональных солдат, а политиков, заинтересованных в земельных спекуляциях. Однако ни один офицер в британской армии не был более убежденным регуляром, чем Джеффри Амхерст, и его отказ играть в великодушного победителя придал этой войне в Новом Свете некую тотальность, которая была чужда презумпции и стандартам старого времени. Отныне политика Амхерста будет той, которой больше всего опасался Монкальм после фиаско в форте Уильям Генри. Каким бы доблестным ни было поведение обороняющихся войск, Амхерст никогда больше не будет оказывать побежденному врагу воинских почестей.

ГЛАВА 26

Снабжение — ключ к успеху

1758 г.

Как и все осады XVIII века, взятие Луисбурга было впечатляющим событием; однако в чисто стратегическом смысле судьба крепости была предрешена за несколько недель до того, как первый красный мундир высадился на берег залива Габарус. Ни тщательно продуманные осадные сооружения Амхерста, ни более смелые действия Вулфа, ни контроль британцев над морем не лишили защитников надежды выдержать осаду. На самом деле решающим фактором стали даже не двадцать три линейных корабля и многочисленные фрегаты, с которыми Боскауэн патрулировал воды у Кейп-Бретона во время осады, а растущая способность Королевского флота доминировать над французами в европейских водах. Два сражения, произошедшие там, имели решающее значение. Сначала, в конце февраля, базирующийся в Гибралтаре флот адмирала Генри Осборна не позволил сильной французской эскадре выйти из Средиземного моря с подкреплениями и припасами для Луисбурга. Затем, в начале апреля, в Бискайском заливе вице-адмирал Эдвард Хоук перехватил второй луисбурский конвой у Ла-Рошели, вынудив его отказаться от груза и вооружения. Единственными французскими судами, которым удалось проскользнуть сквозь британскую сеть и помочь в обороне Луисбурга, были те, что стояли на якоре под пушками города, когда прибыли «Амхерст» и «Боскауэн». Они сбежали из Бреста, пока Хоук был занят тем, что разбивал гораздо более крупный конвой из кораблей-хранилищ и судов сопровождения на Баскских дорогах. Таким образом, прежде чем Амхерст успел пройти половину пути до Новой Шотландии, британский флот переломил ситуацию в его пользу, не позволив по меньшей мере восемнадцати линейным кораблям, семи фрегатам и более чем сорока судам с запасами и военным транспортом пересечь Атлантику для усиления гарнизона Кейп-Бретона[349].

В более сложной ситуации способность контролировать коммуникационные линии противника также решила бы исход третьего крупного англо-американского наступления 1758 года, долгого похода на форт Дюкейн. Бригадный генерал Джон Форбс, человек, чей дух закалялся даже тогда, когда его тело разлагалось, начал организовывать эту экспедицию ранней весной с планом, который был прямо противоположен плану Брэддока. Если Брэддок надеялся быстро изгнать французов и поэтому вез с собой минимум провизии, то Форбс знал, что ему придется удерживать Форкс после того, как он вытеснит французов, а это означало перевозку огромного количества продовольствия, одежды, боеприпасов, оружия и торговых товаров по суше с побережья. Поэтому он двигался почти с сумасшедшей медлительностью, планируя строительство промежуточных фортов и складов снабжения, обращаясь за поддержкой к губернаторам колоний в регионе и разыскивая разведчиков у чероки и других народов. Он продвигался так медленно, что уже в конце июня его войска начали строить первую передовую базу снабжения (форт Бедфорд в Рейстауне), готовясь к открытию дороги к форту Дюкейн. Более того, маршрут, который выбрал Форбс, отнюдь не был рассчитан на скорость. Вместо того чтобы воспользоваться дорогой Брэддока от верховьев водораздела Потомака на границе Мэриленда и Виргинии, он решил двигаться более или менее прямо на запад через Пенсильванию от Карлайла. Существовавшие ранее дороги проходили менее чем через половину этого расстояния, а это означало, что людям Форбса придется прокладывать новую тропу для повозок через сто миль леса и пересекать два значительных горных хребта — Аллегени и Лорел-Ридж, чтобы достичь фортов.

Неторопливость Форбса позволила его войскам не только обеспечить безопасность, но и предотвратить два критических события, которые лишили форт Дюкейн поддержки, необходимой ему для выживания. Первым из них стала драматическая военная победа — уничтожение форта Фронтенак на озере Онтарио в конце августа. Вторая была самой важной дипломатической победой войны: примерно в то время, когда пал форт Фронтенак, индейцы Огайо отказались от союза с Францией и заключили мир с Британией в результате контактов, установленных с помощью вождя восточных делаваров Тидиускунга[350]. Хотя падение форта Фронтенак и нейтрализация индейцев Огайо не были скоординированными событиями, вместе они определили исход экспедиции Форбса так же решительно, как морские действия Осборна и Хоука позволили Амхерсту захватить Луисбур.

ГЛАВА 27

Брэдстрит в форте Фронтенак

июль-август 1758 г.

ИСТОРИЯ падения форта Фронтенак — это в основном история стратегической проницательности, упорства и изобретательности подполковника Джона Брэдстрита. Родившийся в 1714 году в Новой Шотландии Жан-Батист Брэдстрит, сын лейтенанта британской армии и матери-аккадки, буквально вырос в армии, служа с четырнадцати лет добровольцем в 40-м пешем полку — подразделении, в котором он в 1735 году получил звание прапорщика. Десять лет спустя он отличился при осаде Луисбурга, служа в качестве временного подполковника в полку провинции Массачусетс. Это было необычное назначение для человека, который в возрасте тридцати лет еще не получил звание прапорщика в 40-м пехотном полку; но Брэдстрит не был обычным офицером. На самом деле он был очень амбициозным, хотя и сравнительно бедным человеком, который воспользовался случайной встречей с Уильямом Ширли в 1744 году, чтобы заронить в голове губернатора идею экспедиции против Луисбурга, а затем выдвинул себя в качестве ее руководителя. Хотя Брэдстрит сыграл важную роль во взятии крепости, его успехи не принесли ему желанного преференция, и к началу Семилетней войны он все еще оставался капитаном, в каком чине служил в возрожденном 51-м пешем полку. И снова вмешался Уильям Ширли, который хотел использовать особые дарования Брэдстрита как регулярного офицера, способного эффективно справляться с нерегулярными войсками, назначив его начальником транспортной службы бато в коридоре Мохок-Освего и повысив его — незаконно — до звания подполковника. Свидетельством способностей Брэдстрита является то, что, несмотря на его тесные связи с Ширли, граф Лаудун также пришел к выводу, что его стоит использовать — даже если Брэдстрит был человеком, на котором «нужно было ездить с уздечкой»[351]. В декабре 1757 года Лаудун повысил Брэдстрита в звании до подполковника и сделал его своим заместителем генерал-квартирмейстера.

Какое бы удовлетворение Брэдстрит ни получал от признания Лаудуном его логистических талантов, однако его настоящим желанием было возглавить набег на форт Фронтенак. Идея такой экспедиции пришла ему в голову еще в 1755 году, когда, занимаясь снабжением форта Освего, он понял, какое ключевое положение занимает Фронтенак в торговле с западными индейцами Канады. К лету 1757 года набег с целью уничтожения форта Фронтенак стал чем-то вроде его idée fixe — план, который он продвигал в письмах своему английскому покровителю и о котором беспрестанно допытывался у главнокомандующего. В начале 1758 года он, наконец, убедил Лаудуна позволить ему предпринять это, предложив оплатить все расходы из собственного кармана, которые будут возмещены только в случае успеха[352].

Увольнение Лаудуна сорвало замысел Брэдстрита, поскольку в инструкциях Питта ничего не говорилось о форте Фронтенак, а осторожный Аберкромби не стал бы добавлять к ним ни йоты, ни йоты, как и ослаблять силы, которые он намеревался направить против Тикондероги. Поражение дало Брэдстриту необходимую возможность, и в последовавшей за отступлением кутерьме он завалил главнокомандующего просьбами о разрешении предпринять экспедицию. 13 июля, всего через три дня после того, как избитая армия Аберкромби вновь заняла позиции в верховьях озера Джордж, Брэдстрит убедил генерала отрядить 5600 человек и отправить их под командованием бригадира Джона Стэнвикса (и его самого, как второго помощника Стэнвикса) «потревожить врага» на озере Онтарио и — «если это окажется целесообразным» — атаковать форт Фронтенак[353]. Аберкромби мог оценить или не оценить стратегическую элегантность этого плана, но он не мог упустить тот факт, что успешный результат мог помочь компенсировать позор поражения при Тикондероге.

Брэдстрит отправился в путь с объявленным намерением восстановить форт на Большой Перевозной, который генерал Уэбб в панике разрушил в 1756 году, и обеспечить его постоянным гарнизоном. Восстановление передового поста в верхней части долины реки Мохок служило бы двум полезным целям. Во-первых, он обезопасит речной путь от вторжения и вновь откроет торговлю в сердце Ирокезии — торговлю, в которой Шесть Народов сейчас отчаянно нуждались, поскольку европейские товары становились все более скудными и дорогими по мере того, как шла война. Во-вторых, можно было рассчитывать, что ирокезы дадут французам понять, что экспедиция имеет ограниченные намерения, и тем самым (надеялся Брэдстрит) усыпят их бдительность и заставят думать, что она не представляет непосредственной угрозы. Только в Носильном месте Стэнвикс и Брэдстрит могли раскрыть секретный приказ о нападении на форт Фронтенак; затем Брэдстрит отправил бы отряд отборных людей на бато и китобоях по хорошо известному ему маршруту вниз по Вуд-Крик до озера Онейда, затем по реке Онондага до озера Онтарио, чтобы совершить набег. Неожиданность была крайне важна, ведь рейдовая группа могла взять с собой лишь несколько пушек для атаки (четыре двенадцатифунтовых и четыре восьмидюймовых гаубицы с семьюдесятью патронами каждая). Получив благословение Аберкромби, Брэдстрит отправился из лагеря на озере Джордж в Скенектади, где со свойственной ему энергией занялся подготовкой к экспедиции. К концу июля отряд отправился вверх по реке Мохок[354].

Спустя две недели Стэнвикс, Брэдстрит и их провинциалы — всего 157 солдат регулярных войск и 27 артиллеристов, а также 70 воинов племен онондага и онейда, сопровождавших отряд, состоявший в подавляющем большинстве из войск Нью-Йорка, Нью-Джерси и Новой Англии, — прибыли в Великий Перевоз. Там, согласно плану, Стэнвикс и Брэдстрит раскрыли свою истинную миссию. Онондаги (примерно половина индейцев) ушли; только пообещав онейдасам право первоочередного требования на любую добычу, Брэдстрит убедил оставшихся продолжить экспедицию. Секретность, столь тщательно соблюдаемая до сих пор, теперь сослужила Брэдстриту хорошую службу. По ирокезским каналам французам уже стало известно, что англо-американские войска намерены отстроить форт Булл. Даже если франкофильские или нейтралистские ирокезские группировки донесут весть о готовящемся нападении до Монреаля, времени на укрепление форта Фронтенак будет слишком мало.

Из Карринг-Плейс Брэдстрит и около 3 100 человек отправились к озеру Онтарио, которого они достигли 21 августа. Отдохнув всего одну ночь в Освего (где «почти не было видно форта или какого-либо защитного сооружения»), они двинулись к Сакетс-Харбору в восточной части озера. Там они подготовились к нападению, опасаясь, что их может обнаружить один из вооруженных шлюпов, которые, как они знали, патрулировали воды Онтарио[355].

Озерный флот представлял наибольшую угрозу для экспедиции, ведь французские шлюпы имели достаточно пушек, чтобы потопить все суда под командованием Брэдстрита. Если бы они появились до того, как провинциалы преодолеют двадцатимильный путь от Сакетс-Харбора до своей цели, все было бы потеряно; но в течение следующих трех дней на горизонте не появилось ни одного паруса. Поздно вечером 25 августа люди Брэдстрита подошли к мысу, где река Катараки впадает в озеро, а озеро, в свою очередь, впадает в Святого Лаврентия: место, где стоял форт Фронтенак и его склады, набитые военными припасами, предназначенными для страны Огайо, а также торговыми товарами и шерстью со всего pays d'en haut. Менее чем в миле от форта они причалили к своим бато и устроили поспешную оборону на ночь. На следующее утро они выгрузили пушки, собрали разобранные повозки и начали перетаскивать их к форту. Кроме беспорядочных, неэффективных пушечных выстрелов, французы не оказали никакого сопротивления[356].

У Брэдстрита не было времени на то, чтобы копать сложные параллели и сапы для форта. Воспользовавшись, казалось бы, необычайной робостью гарнизона, он приказал своим людям захватить старое укрепление, вырытое французами примерно в 250 ярдах от форта; затем, после наступления темноты, он повел отряд устанавливать пушки на возвышении, еще ближе к западной стене Фронтенака — примерно в 150 ярдах, или практически в упор. С этих позиций на рассвете двадцать седьмого числа британские орудийные команды открыли огонь по форту, каменные стены которого были построены для защиты от мушкетной дроби, а не от двенадцатифунтовых пушечных ядер. До восьми часов шестидесятитрехлетний комендант гарнизона, майор Пьер-Жак Пайен де Ноян, поднял флаг перемирия. Брэдстрит быстро продиктовал свои условия: гарнизон может оставить себе деньги и одежду, но отправится в качестве военнопленных в Олбани, откуда их обменяют на такое же количество британских пленных, и дал Нойану десять минут на принятие решения. Старому солдату вряд ли требовалось столько времени. Через час люди Брэдстрита овладели фортом. То, что они обнаружили в его стенах, показало, почему оборона французов была столь слабой и почему Брэдстрит счел этот пост столь завораживающей целью[357].

Гарнизон сеньора де Нойана состоял всего из 110 солдат, а также множества женщин и детей; остальной личный состав форта был отозван для защиты форта Карильон. Защитники могли использовать менее дюжины из шестидесяти артиллерийских орудий форта, и это число уже сократилось из-за потерь, понесенных во время короткой канонады Брэдстрита. Хотя индейские союзники Нойана сообщили о появлении войск Брэдстрита за три дня до его высадки, и Нойан немедленно отправил в Монреаль запрос о помощи, он знал, что его гонец не мог прибыть в город менее чем за четыре дня, а экспедиции помощи потребуется еще больше времени, чтобы пройти двести миль вверх по реке. (На самом деле Водрёй получил сообщение Нояна двадцать шестого числа и сразу же организовал ополчение из комбайнеров на полях вокруг Монреаля; они выехали утром двадцать седьмого и, несмотря на все усилия, прибыли только после первого сентября). Ноян, ветеран сорока шести лет службы в troupes de la marine и человек, знакомый со всеми слабостями древних стен своего форта, не питал иллюзий относительно героического сопротивления; однако сдача, конечно, причиняла ему невыразимую боль, ибо он знал, какие сокровища лежат в магазинах форта, в хранилищах на берегу и в трюмах шлюпов на реке.

Атака Брэдстрита на форт Фронтенак, 26–27 августа 1758 года. Гравюра Рокка из книги «Набор планов и фортов» наглядно демонстрирует качество атаки Брэдстрита, который импровизировал осадный окоп из старого французского укрепления (слева). Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Для англо-американцев вид добытой ими добычи был «неописуем». «Запасы форта были чрезвычайно велики», — заметил один лейтенант из Массачусетса: «Военные запасы всех видов для войск, а также шестьдесят пушек, которые были уничтожены[.] Главной [добычей], которую мы взяли, были тюки сукна[,] лаистовые [кружевные] и простые плащи и рубашки всех размеров[,] большое количество дорогих шкур и меха всех видов[,] и несколько других вещей». Когда 31 августа Брэдстрит делал свой отчет из Освего, он оценил стоимость захваченных товаров в 35 000 фунтов стерлингов, или 800 000 ливров. Девять шлюпов, стоявших на якорной стоянке в Катараки, составляли все французское судоходство и военно-морские силы на озере Онтарио. Поскольку форт Фронтенак служил базой, с которой снабжались все западные торговые посты Канады, потеря товаров и судов катастрофически отразилась бы на торговле индейцев, как, так и на способности индейцев Страны Огайо защитить себя. «Гарнизон не стеснялся говорить, — сообщал Брэдстрит, — что их войска на юге и западные гарнизоны будут сильно страдать, если не полностью голодать, из-за отсутствия провизии и судов, которые мы уничтожили, поскольку у них не осталось ни одного, чтобы доставить их домой с Ниагары»[358].

Из разговоров Брэдстрита с Нойаном и огромного количества хлеба, выпекаемого в форте, стало ясно, что на пути из Монреаля может находиться до четырех тысяч подкреплений. Поэтому полковник, не теряя времени, приступил к работе: погрузил на борт двух шлюпов наиболее ценные торговые товары и изделия из шкур, а остальные потопил; вывел из строя пушки, уничтожил оружие и амуницию, растащил провизию; сжег здания и заложил заряды, чтобы обрушить стены форта. На фоне этого карнавала разрушений Брэдстрит остановился лишь на время, чтобы изменить условия капитуляции в пользу крошечного гарнизона и его иждивенцев, которым он позволил вернуться прямо в Монреаль, где Нойан пообещал организовать освобождение равного количества англо-американских пленных. Этот якобы великодушный жест на самом деле был благоразумным шагом со стороны Брэдстрита, поскольку он не знал, когда может прибыть подкрепление, и боялся, что его отступление замедлят женщины, дети и раненые пленные.

К полудню 28 августа, когда разрушать уже было нечего, Брэдстрит приказал своим войскам сесть в лодки. К тридцать первому числу они вернулись в Освего, где остановились лишь на время, чтобы переложить добычу с кораблей на бато и уничтожить суда. Восьмого сентября, вернувшись на Большую Перевозную, победители наконец поделили добычу поровну между собой. Только Брэдстрит — очевидно, довольный славой, которую принесла ему столь важная победа без потерь — не получил никакой доли. У неуемного жителя Новой Шотландии, во всяком случае, на уме были более важные вещи, чем шкуры оленей и бобров[359].

Не успел Брэдстрит добраться до Олбани, как стал добиваться от Аберкромби разрешения вернуться к озеру Онтарио с новыми, более крупными силами, с которыми он мог бы взять форт Ниагара и, возможно, захватить и другие западные посты. Состояние форта Фронтенак позволяло предположить, что гарнизоны на озерах были оголены и легко падут перед энергичными атаками. С уничтоженным озерным флотом даже малейшее давление на западе вынудило бы французов «оставить свои поселения, форты и владения на озере Эри, берегах озера Гурон и озера Верхнего; их торговля и интерес к индейцам, населяющим эти страны, должны прийти в упадок, и если правильно использовать эти преимущества, они могут быть полностью лишены них». Он представлял себе не что иное, как завоевание империи, простирающейся на восемьсот миль вглубь Северной Америки, от Тысячи островов до Громового залива: план, который Аберкромби считал грандиозным. Озадаченный успехом Брэдстрита, он снова отправил полковника на озеро Джордж, где тот мог проследить за выполнением условий обмена пленными, которые он выработал с сеньором де Нойаном[360].

Брэдстрит, недоверчивый, что Аберкромби мог упустить такую прекрасную возможность, подчинился приказу, но при этом яростно писал своим английским покровителям, призывая отозвать главнокомандующего, и написал анонимный памфлет, чтобы прославить свою собственную роль во взятии форта Фронтенак. Беспристрастный отчет об экспедиции подполковника Брэдстрита к форту Фронтенак, к которому добавлено несколько размышлений о поведении этого предприятия…, написанный волонтером экспедиции, был, однако, не только упражнением в самовосхвалении, поскольку главным аргументом, который он приводил своей целевой (британской) аудитории, было то, что настало время отвоевать у французов «владения на озерах». «Если бы хоть одна мера была принята [Аберкромби], - писал Брэдстрит, — наши преимущества могли бы быть умножены почти до невообразимых пределов»; смена командования явно была необходима. Брэдстрит не был единственным офицером, который жаловался на робость Аберкромби в продолжении рейда на Катараки. Капитан Чарльз Ли восстанавливался после ранения, полученного во время атаки на форт Карильон, но все еще был способен прийти в ярость от «промахов этого проклятого звероподобного полтрупа (который, к несчастью и позору нации, стоит во главе нашей армии, как орудие божественной мести, чтобы принести национальные потери и национальное бесчестие)». Позаботившись о том, чтобы поручить своей сестре передать письмо и приложения к нему парламентскому агенту 44-го полка, Ли описал победу Брэдстрита и ее возможные последствия. «Если бы наш главный олух действовал с духом и благоразумием старой женщины, — писал он, — вся их страна неизбежно должна была бы в этом году сократиться»[361].

Письма, подобные письму Ли, надежно передававшиеся по линиям родства, клиентуры и влияния, которые связывали писателей на колониальной периферии с адресатами, имевшими доступ к министрам, стоявшим у истоков британской политики, уничтожали шансы незадачливого генерала сохранить командование. И все же, каким бы вялым он ни был, судить о нем только по осуждениям его критиков означало бы упустить его реальное значение в формировании кампаний 1758 года. Ведь 13 июля Аберкромби все же принял решение разрешить Брэдстриту отправиться с миссией в Катараки, несмотря на то, что ничто в инструкциях Питта не позволяло ему сделать это. А через десять дней после этого он принял второе несанкционированное решение, которое окажется не менее значимым для разрушения позиций Франции в долине Огайо.

ГЛАВА 28

Индейская дипломатия и падение форта Дюкейн

осень 1758 г.

ТО, ЧТО СДЕЛАЛ Джеймс Аберкромби 23 июля, потребовало от него мужества, которое было не менее реальным, поскольку выражалось в форме административного мандата. В этот день он разрешил бригадному генералу Форбсу вести прямые переговоры с индейцами Огайо, даже если такие переговоры нарушали протоколы индейской дипломатии. Форбс и губернатор Пенсильвании Уильям Денни с весны делали предложения западным индейцам через Тидиускунг, и эти усилия привели их в противоречие с индейским суперинтендантом короны, сэром Уильямом Джонсоном; связи Джонсона с ирокезами делали его крайне нежелательным для прямого обращения к индейцам Огайо. Дав Форбсу разрешение действовать независимо от Джонсона, Аберкромби открыл дипломатический канал, который в противном случае остался бы заблокированным. Однако для этого ему пришлось подставить под удар человека, имевшего внушительный доступ к центрам власти в Британии. Таким образом, решение Аберкромби дало Форбсу возможность нейтрализовать индейцев Огайо, но только ценой добавления имени сэра Уильяма Джонсона в удлиняющийся список его врагов.

Возможно, ни один британский командующий в Северной Америке не нуждался в индейских союзниках так сильно, как Джон Форбс; возможно, ни один офицер не пытался получить их так сильно; и уж точно никому не удавалось получить и удержать их. Форбс, которому было поручено добиться успеха там, где потерпел неудачу Брэддок, прекрасно понимал, что отсутствие индейских союзников обрекает экспедицию 1755 года на провал. Сэр Уильям Джонсон, похоже, не хотел или не мог предоставить своей армии ирокезских воинов, поэтому Форбс повернул на юг в надежде набрать вспомогательные войска чероки. Но чероки прибыли так рано и в таком большом количестве — к середине мая их было уже семьсот человек, — что Форбсу было трудно вооружить, снарядить, накормить и найти для них работу. Более того, у него не было собственного опыта в управлении индейскими делами, и ни Джонсон, ни Эдмунд Эткин, суперинтендант Юга, не прислали ему никого в помощь. Уже через месяц Форбс жаловался, что «чероки, несомненно, очень большая чума» и что, хотя он сделал все, что мог, «чтобы угодить им… ничто их не удержит». Индейцы понимали его не лучше, чем он их. Нетерпеливый от медленного продвижения Форбса и оскорбленный тем, что, по его мнению, Форбс пытался превратить его воинов из союзников в подчиненных, вождь чероки Аттакуллакулла, или Маленький Плотник, попытался выйти из состава экспедиции, но оказался под арестом как дезертир. Форбс в конце концов понял свою ошибку и отпустил вождя, но чероки окончательно обиделись. До конца лета практически все они вернулись домой, прихватив с собой дорогое оружие и подарки, которыми Форбс пытался уговорить их остаться[362].

Если Форбс был не более чувствителен к культуре, чем другие британские командиры, он был практически уникален среди них тем, что понимал стратегическую важность индейцев и — несмотря на свои промахи и разочарования — никогда не прекращал искать с ними общий язык. Так, даже когда у него возникли проблемы в отношениях с чероки, он также убеждал губернатора Денни выполнить обещания, данные Пенсильванией Тидиускунгу по Истонскому договору 1757 года. Дома для делаваров должны быть построены в долине Вайоминга, писал Форбс, отчасти потому, что «он [Тидиускунг] имеет общественную веру в создание такого поселения», а отчасти потому, что Форбс хотел использовать восточных делаваров Тидиускунга для охраны «задних поселений этим летом». Но больше всего Форбсу нужно было поддерживать связь с Тидиускунгом, потому что вождь восточных делаваров контролировал единственный канал, по которому он мог отправлять сообщения западным делаварам и, следовательно, другим индейцам Огайо. Уже в начале мая он пытался заключить «договор… между шаванами, делаварами и жителями этой провинции [Пенсильвания]», чтобы лишить французов союзников до прибытия его армии в форт Дюкейн. Заключение этого договора стало задачей, к которой Форбс приложил не меньше усилий, чем к строительству самой дороги. В итоге это оказалось почти столь же непосильной задачей[363].

В июне, пока полевой командир Форбса, полковник Генри Буке, вел экспедиционные силы на запад от Карлайла, чтобы начать строительство дороги и фортов, Форбс сам стремился всеми возможными способами использовать Тидиускунга в качестве посредника в общении с индейцами Огайо. Для налаживания этих контактов он опирался на союзников самого нетрадиционного толка, ведь он установил тесные рабочие отношения с другом и покровителем Тидиускунга, торговцем-пацифистом Израэлем Пембертоном, основателем и лидером Дружественной ассоциации по восстановлению и сохранению мира с индейцами тихоокеанскими мерами. Именно Пембертон сообщил ему, что после Истонской конференции 1700 1757 года Тедюскунг отправил западным индейцам пояса с вампумом и гонцов, но ирокезы сделали все, чтобы помешать этим контактам и предотвратить прямые переговоры, которые могли бы привести к миру. Пембертон также объяснил, что племенам Огайо срочно необходимо получить информацию непосредственно от властей Пенсильвании, прежде чем они согласятся на какие-либо изменения в своем подданстве. Однако, как и всегда в Пенсильвании, сама необходимость правительственных действий создавала серьезные препятствия для их получения[364].

Пембертон и его коллеги по Дружественной ассоциации, выступавшие за мирные инициативы, основанные на уступках индейским интересам, никогда не пользовались особой благосклонностью владельца Пенсильвании и его ставленников. Собственники (включая, разумеется, губернатора) обычно выступали против любых мер, способных уменьшить доходы от продажи земель, или, что хуже всего, против всего, что могло бы поставить под сомнение законность предыдущих покупок у ирокезов — особенно самого вопиющего мошенничества, «Ходячей покупки», которую хотели признать недействительной и квакеры, и делавары. Заключенный в прошлом году в Истоне договор, установивший мир между провинцией и восточными делаварами, стал возможен только потому, что губернатор Денни самым бесцеремонным образом согласился отбросить интересы семьи Пенн и удовлетворить требования Тедюскунга о помощи, торговле, земле и расследовании дела о «Ходячей покупке». Но Денни мог зайти так далеко, не подвергая опасности свою работу, и все — квакеры из Дружественной ассоциации, антипроприетарные лидеры в Пенсильванской ассамблее, Форбс и особенно Денни — знали это. Они также понимали, что взаимосвязанные интересы собственника, ирокезов и сэра Уильяма Джонсона, ни один из которых не желал укреплять независимое положение делаваров или любой другой клиентской группы ирокезов, неизбежно затянут и сорвут попытки договориться с индейцами Огайо.

Учитывая все это, а также беспокойство по поводу дезертирства чероки, Форбс попросил у Аберкромби полномочий для ведения индейской дипломатии, не дожидаясь, пока сэр Уильям предпримет какие-либо действия. К тому времени, когда пришел ответ Аберкромби от 23 июля, переговоры уже шли полным ходом, поскольку Форбс уже последовал совету Пембертона и попросил Денни наладить через Тидиускунга контакты с народами Огайо. Эти усилия принесли свои плоды в начале июля, когда Тидюскунг привел двух вождей западных делаваров в Филадельфию, где Денни заверил их, что Пенсильвания действительно стремится прекратить военные действия. Оба эмиссара из Страны Огайо были сакхемами огромного роста; один из них, Пискетомен, был старшим братом Шингаса и Тамакуа, первый — выдающийся военный лидер делаваров, а второй — гражданский вождь, склонный к уступкам англичанам. Поскольку не оставалось сомнений, что появление таких представителей давало реальную надежду на мир, Денни назначил личного посланника, чтобы тот вернулся с ними в страну Огайо с приглашением принять участие в договорной конференции осенью[365].

Человеком, которого губернатор попросил отправиться в опасное путешествие на запад, был смелый и проницательный моравский прозелит, Кристиан Фридрих Пост. Этот краснодеревщик прусского происхождения приехал в Пенсильванию в 1742 году в качестве ученика религиозного провидца графа Николауса Людвига фон Цинцендорфа; вскоре после этого он начал выступать в качестве светского миссионера, для чего его гений к изучению индейских языков и способность понимать индейскую культуру делали его уникальным. К 1748 году он поселился среди восточных делаваров в долине Вайоминга, выучил их язык и вступил в брак с ними. Все это делало его идеальным послом для отправки к западным делаварам, но даже в этом случае его жизнь была бы бесполезной в стране Огайо без гарантии безопасности со стороны Писквотена. Как бы то ни было, французы узнали о его присутствии и его миссии, как только он появился в регионе, но не смогли ничего сделать, чтобы остановить его[366].

К середине августа Пост и Пискетомен достигли города Тамакуа Кускуски в верховьях Бивер-Крик, притока Огайо, который впадает в реку примерно в двадцати пяти милях ниже Форкса. Там 18 и 19 августа Пост обратился к собравшимся вождям и воинам делаваров, заверив их, что англичане хотят заключить мир. После этого в городах вниз по Бивер-Крик и по Огайо практически до стен форта Дюкейн Пост повторял свое послание вождям шауни, делаваров и минго, а индейцы защищали его от попыток французов захватить или убить его. Куда бы он ни приходил, его хозяева выражали реальную заинтересованность в прекращении военных действий, но, похоже, были убеждены, что если они откажутся от французов, то англичане отплатят им, войдя в страну Огайо и захватив их земли. Пост попытался успокоить их, указав на то, что англичане начали военные действия на западе только после того, как французы основали там крепости, и зачитав им положения Истонского соглашения 1757 года, в котором людям Тидюскунга в долине Вайоминга предлагалась помощь и, предположительно, гарантировались земли. Эти факты, по его мнению, можно рассматривать как доказательство того, что англичане не собирались колонизировать территорию за Аллегенами, а лишь изгнать французов и затем возродить торговлю, в которой отчаянно нуждались племена Огайо[367].

Жители Огайо оставались скептиками. «Совершенно очевидно, — настаивали они, — что вы, белые люди, являетесь причиной этой войны; почему бы вам и французам не воевать в старой стране и на море? Почему вы пришли воевать на нашу землю? Это заставляет всех поверить, что вы хотите силой отнять у нас землю и заселить ее». И все же, как бы скептически ни относились к намерениям британцев, индейцы вряд ли могли не заметить быстрого ослабления позиций французов на Огайо или проигнорировать тот факт, что Форбс наступал с такой продуманностью и мощью, которую никогда не демонстрировал Брэддок. Поэтому, несмотря на свои опасения, вожди западных делаваров решили отправить Пост с посланием для Денни, Форбса и их «братьев» в Пенсильвании:

[Мы] тоскуем по миру и дружбе, которые были у нас раньше… Как вы одного народа и цвета кожи во всех английских правительствах, так пусть и мир будет одинаков со всеми. Братья, когда вы закончите этот мир, который вы начали, когда он будет известен повсюду среди ваших братьев, и вы повсюду договоритесь вместе об этом мире и дружбе, тогда вы будете рады послать большой пояс мира к нам в Аллегейни… А теперь, братья, дайте королю Англии знать, что мы думаем, как только сможете[368].

8 сентября Пост, Пискетомен и телохранитель воинов отправились к английским поселениям. После двух опасных недель, проведенных в уклонении от разведчиков, высланных из форта Дюкейн, чтобы перехватить их, они прибыли в город Шамокин, принадлежащий Тедюскунгу, на реке Саскуэханна. Там они расстались: Пискетомен отправился в Истон, где должен был представлять свой народ на предстоящих мирных переговорах, а Пост направился в штаб-квартиру Форбса, чтобы сообщить, что ему известно о силах французов в стране Огайо[369].

В конце концов Пост нашел генерала в Рейстауне, в палисаде форта Бедфорд. Форбс был рад встретить человека с такими «способностями и верностью» и так обрадовался, получив достоверную информацию о противнике, что назначил ему личное вознаграждение в пятнадцать фунтов стерлингов. Но Посту было ясно, что он нашел человека больного и пошатывающегося от обязанностей командира. Помимо болезненного состояния кожи, Форбс страдал от «долгого и тяжелого приступа кровавого потока» — дизентерии, которая настолько ослабила его, что он мог передвигаться только «в упряжке, запряженной двумя лошадьми». Форбс был, по его собственным словам, «совсем слабым, как ребенок» и вынужден был проводить большую часть времени «в постели, изможденный, как собака». Тем не менее ему удавалось справляться со своими обязанностями, отдавая приказы Буке, отправляя еженедельные отчеты Аберкромби, забрасывая губернаторов просьбами о помощи и торопясь доставить припасы экспедиционным силам[370].

Пост обнаружил, что генерал обременен заботами и хлопотами, способными вывести из строя здорового человека. Два виргинских полковника, Вашингтон и Берд, на протяжении всей кампании настаивали на том, что Форбс никогда не достигнет форта Дюкейн до конца года, если будет придерживаться плана строительства дороги через Пенсильванию; он должен перенести свои силы на юг и использовать дорогу Брэддока, если надеется на успех. Форбс, убежденный в том, что их предпочтение маршрута Брэддока проистекает из интересов спекуляции землей в стране Огайо, недавно счел необходимым отчитать их за то, что они «проявили слабость в привязанности к провинции, к которой принадлежат», выше «пользы службы». Поскольку Форбс не ценил подобные «провинциальные интересы, ревность или подозрения ни на йоту», он испытывал тревогу с тех пор, как из штаба дороги пришло известие, что последний горный участок, Лорел-Ридж, будет крайне трудно преодолеть. В душе он опасался, что Вашингтон и Берд оказались правы и экспедиция может не успеть добраться до фортов до наступления зимы[371].

Трудности со строительством дороги были далеко не самой плохой новостью, которая дошла до штаба Форбса. Недавно он также узнал, что 11 сентября Буке, действуя по собственному почину, отрядил большой отряд для разведки в направлении форта Дюкейн из Лоялханны, где основная часть армии была занята строительством форта Лигонье. Буке и майор Джеймс Грант, офицер, которому он передал командование отрядом из восьмисот человек, надеялись закончить кампанию быстрым переворотом, несмотря на приказ Форбса избегать подобных рискованных авантюр. Результатом их смелости стал переворот другого рода, поскольку рано утром 14 сентября большая группа французов и индейцев окружила войска Гранта у Форкса. В результате того, что едва не стало небольшим повторением поражения Брэддока, треть британских и американских войск под командованием Гранта была убита, ранена или взята в плен. Остальные спасались, как могли: одни — сражаясь в организованном отступлении, другие — бросая снаряжение и убегая. Сам Грант — после Буке, самого опытного полевого офицера Форбса — был взят в плен и отправлен в Канаду[372].

Известие о поражении Гранта тем более угнетало Форбса, что оно подтверждало сообщение Поста о том, что французы и индейцы в форте Дюкейн все еще достаточно сильны для защиты фортов; но больше всего его удручало то, что Буке и Грант попали в затруднительное положение, игнорируя его приказы. Плохо было иметь в подчинении провинциалов, которым не хватало дисциплины и преданности общему делу, но обладателей королевского поручения не нужно было учить их долгу. В язвительном упреке Буке Форбс писал, что он

был спокоен и преисполнен удачи в том, что голова армии выдвинулась, как бы, к бороде врага и заняла хороший пост, хорошо охраняемый и предостерегаемый от неожиданности. Наша дорога почти завершена, провиант на колесах, и все это без каких-либо потерь с нашей стороны, а наша маленькая армия готова присоединиться и действовать собранным корпусом, когда бы нам ни вздумалось напасть на врага или когда бы нам ни представилась благоприятная возможность.

Таким образом, взлом — не говоря уже о разочаровании — наших до сих пор столь справедливых и лестных надежд на успех затрагивает [меня] самым чувствительным образом. Как далеко мы зайдем в своих плохих последствиях, я сейчас не могу сказать.

Форт Бедфорд, Пенсильвания. Этот небольшой пятиугольный форт, ставший местом встречи Кристиана Фридриха Поста и Джона Форбса, был базой снабжения Форбса при строительстве дороги к форту Дюкейн. Форт Лигонье, аналогичный по размерам пост на ручье Лоялханна примерно в сорока пяти милях к западу от Бедфорда, был отправной точкой для нападения на форт Дюкейн. Между ними и по всей длине дороги Форбс Роуд располагались более мелкие форты с блокгаузами, которые находились на расстоянии примерно одного дня марша. Из книги Рокка «Набор планов и фортов». Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Больше всего его беспокоило то, что результатом этой неудачи станет «отчуждение и изменение расположения индейцев [Огайо] в этот критический момент, которые (хотя и непостоянны и колеблются), но, кажется, были настроены принять наш союз и защиту»[373].

К этому сокрушительному грузу тревог «необычные и неожиданные дожди» в октябре добавили последнюю каплю. «Я разорен и уничтожен дождем», — жаловался Форбс в день, когда армия «не могла продвинуться ни на один ярд». «Молите Бога, чтобы он послал нам несколько благоприятных дней». В этих мрачных обстоятельствах, когда сезон кампаний и призыва провинциалов (подавляющее большинство его армии) быстро подходил к концу, Форбс возлагал свои надежды на мирную конференцию, открывшуюся в Истоне 11 октября. Хотя он больше не рассчитывал на прямую помощь в виде индейских вспомогательных войск, если удастся нейтрализовать племена Огайо, он сможет завершить свою миссию — несмотря на все остальные препятствия. Поэтому 16 октября, хотя Форбс «изрядно устал», он все же сел за письменный стол, чтобы написать длинное письмо секретарю провинции Пенсильвания на Истонском конгрессе, призывая его и его коллег-делегатов в собственных интересах сделать все возможное для его успешного проведения[374].

«Сейчас я льщу себя тем, — писал он, — что благодаря совместным с вами усилиям, отбросив глупые мелочи, будут приняты какие-то меры в отношении этих исконных обитателей [индейцев], чтобы укрепить себя и уменьшить наше вражеское влияние на них [на Огайо]… Как я вижу, уступая иногда немного в начале, вы получите много в конце». Хотя двенадцатого числа противник предпринял сильную вылазку против «нашего передового поста у Лойал-Хэннона», сообщал Форбс, люди Буке отразили ее, нанеся «значительные» потери и не понеся сопоставимых собственных потерь. Отбитие рейдеров фактически подняло боевой дух, сделав «всех фургонщиков, погонщиков и прочих… на дороге такими же храбрыми, как в Лионе». Поэтому, писал он, поскольку «у меня все готово в Лойал-Хэнноне, [и] мне нужно лишь несколько сухих дней, чтобы добраться до берегов Огайо», он отправил Кристиана Фридриха Поста в Истон, чтобы в момент заключения мира Пост мог вернуться в долину «с надлежащим сообщением (как распорядится губернатор) индейцам Огайо, чтобы они сразу ушли». Никто лучше Форбса не знал, что теперь все зависит от успеха мирной конференции: «Молитесь от всего сердца», — заключил он, — «о хорошей погоде и отправке дел»[375].

Почта привезла письмо Форбса в Истон 20 октября, в день, когда конгресс достиг своего апогея. С самого начала съезд был большим и запутанным, чреватым напряжением и конфликтами[376]. Хотя эта конференция была созвана под совместной эгидой губернаторов Пенсильвании и Нью-Джерси, состав присутствующих сторон и представляемые ими интересы во многом совпадали с теми, что были на Истонском договоре в предыдущем году. Как и в 1757 году, разделенные интересы Пенсильвании представляли ее губернатор, делегация антипроприетарных комиссаров от ассамблеи, различные должностные лица, связанные с проприетарными интересами, и ветеран индейской дипломатии Конрад Вайзер, принадлежавший к проприетарной партии. Как и в 1757 году, Джордж Кроган присутствовал в качестве заместителя сэра Уильяма Джонсона; как и прежде, за Кроганом следил квакерский антагонист Джонсона (и владельца) Израэль Пембертон. Как и в 1757 году, на собрании присутствовали индейцы нескольких наций: несколько человек выступали, несколько — советовались с ораторами, а многие — поддерживали представителей своих наций хорами согласия или ропотом неодобрения. Но, несмотря на эти сходства, конференция 1758 года также значительно отличалась от своей предшественницы.

Во-первых, индейцев присутствовало больше, из гораздо большего числа племен, и их большая численность и разнообразие сделали внутреннюю динамику этого собрания более сложной, чем у его предшественников. В 1757 году на переговорах присутствовал только один главный индеец, Тедюскунг, который привел с собой значительную группу делаваров; значительное число сенеков также присутствовало, но они прибыли в качестве наблюдателей от Ирокезской конфедерации, а не как независимые участники переговоров. Для сравнения, на великом конгрессе 1758 года присутствовало более пятисот индейцев из тринадцати народов. Делегация западных делаваров была самой важной, но и одной из самых малочисленных: в нее входили только Писквомен и его советники. Восточные делавары значительно превосходили их по численности, так как Тедюскунг привел с собой около шестидесяти сторонников; но даже эта группа была меньше индейцев из Ирокезской лиги. Каждая из Шести наций прислала официальных представителей, а Совет Онондага призвал многие малые народы, жившие под его защитой, — нантикоков, тутело, чугнатов, минисинк, махикан и ваппингов — прислать наблюдателей. Большое количество ирокезов впервые дало понять, что этот съезд будет отличаться от предыдущих, поскольку Великий совет решил, что пришло время подтвердить свои права на главенство над подчиненными народами. Поэтому Онондага послал не менее трех могущественных вождей — великого оратора онейда Томаса Кинга, сенека Тагашату и вождя могавков Нихаса (тестя Крогана) — с явным намерением заставить Тидюскунга замолчать и подавить тенденцию, которую он представлял, к независимым действиям.

Тедюскунг видел это с самого начала и понимал, что успехи, которых он добился на конференции 1757 года, — обещание провести расследование обоснованности Walking Purchase и обещание создать постоянную резервацию делаваров в долине Вайоминга — могут быть потеряны, если ирокезы успешно подтвердят свои притязания на власть над ним и его народом. Но он также понимал, что, уже заключив мир между своей восточной группой и англичанами и помог усадить за стол переговоров западных делаваров, он стал ненужным. Не имея ничего, что можно было бы предложить в качестве посредника, он потерял право выдвигать требования. Беспомощность Тидиускунга помогает объяснить его поведение в Истоне, ведь перед началом заседаний и часто после них он был громко, воинственно, разрушительно пьян. Какими бы ни были эмоциональные причины, побудившие его выпить, он ничего не выиграл от этого и выставил себя в таком неприглядном свете, что представителям ирокезов даже не пришлось доказывать, что он не имеет права говорить от имени своего народа. И снова, благодаря искусной дипломатии, если не реальному контролю, ирокезы подтвердили свои претензии на гегемонию над восточными делаварами.

Это стало возможным потому, что и Денни, и его соавтор, губернатор Нью-Джерси Фрэнсис Бернард, стали рассматривать Тедюскунга скорее как пассив, чем как актив. Если обещания, данные ранее по поводу «Ходячей покупки», можно было навсегда отменить, а долину Вайоминга оставить под контролем сговорчивых ирокезов, а не передавать ее в руки восставших делаваров Тидиускунга, то, по их мнению, тем лучше. Такое решение устраивало людей владельца, которые не желали ни аннулирования «Ходячей покупки», ни того, чтобы два с половиной миллиона акров превосходной земли ушли из-под контроля их хозяина. Как только стало ясно, что ирокезские делегаты на конференции будут выступать, так сказать, в хоре согласия, и что этот хор гармонизируют Джордж Кроган и его тесть, Нихас — Тедьюскунг оказался, в практических целях, изолирован. Поскольку благосостояние этого человека и его народа не вызывало у комиссаров, представлявших собрание, единственной поддержкой для него оставался Израэль Пембертон. Но Пембертон присутствовал лишь в качестве неофициального наблюдателя, и, что самое печальное для Тидиускунга, он не собирался упускать шанс восстановить мир, защищая претензии пьяного и часто грубого вождя. Так между ромом, лишившим его рассудка, и динамикой власти и мира, лишившей его влияния, Тидиускунг оказался заброшенным в Истон; до окончания конференции он протрезвел и сделал все возможное, чтобы приспособиться к своему положению и положению своего народа.

Именно 20 октября Тидиускунг официально подчинился ирокезам, трогательно попросив у них родину в долине Вайоминга. «Дяди, — сказал он, обращаясь к вождям ирокезов,

Вы помните, что вы поселили нас [делаваров] в Вайоминке и Шамокине, местах, где раньше жили индейцы. Теперь я слышу, что вы продали эти земли нашим братьям-англичанам; пусть теперь этот вопрос прояснится в присутствии наших братьев-англичан.

Я сижу здесь, как птица на ветке; я смотрю вокруг и не знаю, куда идти; так позвольте мне спуститься на землю и сделать ее своей добрым делом, и тогда у меня будет дом навеки; ибо если вы, мои дяди или я умрем, наши братья англичане скажут, что купили ее у вас, и таким образом лишат моего потомства ее[377].

Представитель онейда Томас Кинг высокомерно ответил, что пока Тедюскунг может «использовать эти земли в согласии с нашими людьми и всеми остальными нашими отношениями». Что касается «доброго дела», которого хотел Тедюскунг, то это забота сакхемов ирокезов в Онондаге; Кинг не осмелился говорить от их имени, но передал просьбу. Люди владельца обрадовались. Теперь они были готовы пойти на две тщательно отрепетированные уступки, чистый эффект которых должен был одновременно ущемить Тедюскунга, скрепить мир с западными делаварами и восстановить гегемонию ирокезов, которая была бесценна для семьи Пенн[378].

Когда Тидюскунг в своей речи сказал, что слышал, будто ирокезы «продали эту землю [в Вайоминге] нашим братьям англичанам», он имел в виду уступку на конгрессе в Олбани, в ходе которой Конрад Вайзер, действуя как агент семьи Пенн, получил от ирокезов право собственности на все земли в Пенсильвании, расположенные к западу от реки Саскуэханна, между 41°31′ северной широты и границей Мэриленда. Уайзер намеревался вытеснить покупку земель в долине Вайоминга, о которой его конкурент, Джон Генри Лидиус, пытался договориться с компанией Саскуэханна из Коннектикута: отсюда и беспокойство Тидиускунга по поводу получения «хорошего документа» на Вайоминг. Но огромная покупка Уайзера также включала в себя все претензии ирокезов на регион вокруг развилок Огайо, и, таким образом, покупка Олбани также была в центре внимания Писквомена. Все в Истоне понимали, что индейцы Огайо никогда не заключат мир с англичанами, если не будут уверены, что после окончания войны Страна Огайо останется за ними. Поэтому, как только Тедюскунг признал свое подчинение ирокезской власти, Конрад Вайзер, действуя как агент семьи Пенн, официально вернул ирокезам все земли, приобретенные в Олбани, которые лежали к западу от Аллегенских гор[379].

Этот мастерский ход развеял непосредственные опасения индейцев Огайо за свои земли, подтвердив статус ирокезов как владык долины, но он также поднял второй вопрос, который требовал решения. У Пискетомена было не меньше причин беспокоиться о долгосрочных последствиях ирокезского контроля, чем у англичан, поскольку он, как и Тидюскунг, знал, что ирокезы никогда не стеснялись продавать земли из-под носа у своих народов-притоков. Таким образом, губернатор Денни сделал вторую из двух запланированных уступок, пообещав «снова разжечь» «первый костер Старого совета» в Филадельфии, то есть взяв на себя обязательство от имени владельца вести в будущем прямые переговоры с представителями делаваров (а через них и с индейцами Огайо в целом), как Уильям Пенн вел переговоры с их предками в 1682 году. Таким образом, форма господства ирокезов над страной Огайо была возрождена, но суть контроля ирокезов над индейцами Огайо не сохранялась, поскольку огайцы могли действовать самостоятельно в будущих сделках с Пеннами. Добившись этих уступок, Пискетумен согласился на мир от имени западных делаваров и других племен Огайо, от имени которых он выступал[380].

Официальное заключение Истонского договора состоялось 25 и 26 октября 1758 года, с пиршеством и раздачей подарков. Это был самый важный индейский конгресс в истории Пенсильвании, и его значение отнюдь не ограничивалось восстановлением мира с племенами Огайо. С помощью тонкой и уступчивой дипломатии ирокезы вернули себе господство над восточными делаварами и восстановили свои права на Страну Огайо, что имело гораздо большее значение для Конфедерации, чем то, что они якобы сдали, — возможность говорить от имени западных делаваров. Представители семьи Пенн предотвратили значительную угрозу интересам владения и заново закрепили связи владельца с шестью нациями. Если бы враги Пеннов в Пенсильванской ассамблее и Дружественной ассоциации были вынуждены уступить эти завоевания собственническим интересам, они могли бы, по крайней мере, надеяться на прекращение кровопролития в глубинке. Форбс теперь мог нанести удар по форту Дюкейн, если, конечно, погода позволит и весть о мире успеет дойти до западных индейцев до того, как истечет срок призыва в его провинциальные войска. А Пискетомен добился для своих людей прекращения военных действий, которые они больше не могли себе позволить, признания Онондагой их автономии и обещания англичан, что белые не будут создавать постоянные поселения в Стране Огайо после войны.

Из всех сторон, присутствовавших в Истоне, только два человека, наиболее ответственные за восстановление мира, понесли невосполнимые потери. Израиль Пембертон и Дружественная ассоциация больше никогда не будут играть столь заметную роль в индейской дипломатии; Тидьюскунг лишится свободы действий, которой он так стремился добиться. Однако в конечном итоге люди Тидиускунга потеряют гораздо больше. После краткого слушания в 1759 году Тайный совет передал обещанное расследование «Ходячей покупки» в Торговый совет, который, в свою очередь, поручил его сэру Уильяму Джонсону. Просьба Тидиускунга о резервации в долине Вайоминга была передана в Совет ирокезов, который, разумеется, не принял никаких мер. Отсутствие удовлетворительного решения по вопросам Walking Purchase и Вайоминга в долгосрочной перспективе окажется одним из самых болезненных наследий Истонского конгресса — и не только для восточных делаваров. Однако 25 октября только Тидиускунг, плача и обещая обратиться к Богу за руководством, прощаясь с Израэлем Пембертоном, почувствовал, что могут означать как неудачи, так и достижения Истонского договора[381].

Тем временем Кристиан Фридрих Пост, Писквомен и сопровождающие их лица уже спешили вернуться в страну Огайо с новостями о мире. Следуя по новой дороге (которую Пост считал «одной из худших дорог, по которым когда-либо ездили»), 7 ноября они настигли Форбса и остатки его армии у передового поста Лоялханны, форта Лигонье. Форбс приветствовал их, поприветствовал, поднял тост за их здоровье и отправил в путь с поясами из вампума и письмами к Шингасу, Тамакуа и другим вождям Огайо. «Братья, — писал Форбс,

Я пользуюсь этой возможностью… чтобы сообщить вам о счастливом заключении этого великого совета [в Истоне], с которым я вполне согласен, поскольку оно служит к взаимной выгоде ваших братьев, индейцев, а также английской нации.

… Поскольку я сейчас выступаю во главе большой армии против врагов Его Величества, французов, на Огайо, я должен настоятельно рекомендовать вам немедленно послать уведомление всем вашим людям, которые могут находиться во французском форте, чтобы они немедленно вернулись в свои города; где вы можете сидеть у своих костров, с женами и детьми, тихо и без помех, и курить свои трубки в безопасности. Пусть французы сражаются в своих собственных битвах, поскольку они были первой причиной войны и поводом для долгого разногласия, которое существует между вами и вашими братьями, англичанами; но я должен просить вас сдерживать своих молодых людей… так как я не смогу отличить их от наших врагов;… чтобы не… чтобы я не стал невинной причиной смерти ваших братьев. Этот совет примите и храните в своей груди, и пусть он не достигнет ушей французов[382].

К шестнадцатому числу Писктомен и Пост доставили послание Форбса в индейские поселения вдоль Бивер-Крик. Задача была далеко не из легких, ведь они прибыли в «опасное» время, как раз когда многие воины возвращались из набега на англо-американцев возле Лоялханны. На три дня Пост и его спутники оказались заперты в доме в Кускуски, из которого не смели выйти. Отчасти их опасность исходила от присутствовавших там французских офицеров, которые призывали молодых людей города «настучать по голове каждому из нас, посланников». Но больше всего их жизнь подвергалась риску, считал Пост, «потому что люди, пришедшие с бойни… были одержимы духом убийства, который вел их, как в недоуздок, в который их ловили, и с кровавой местью жаждали и пили». Эмиссары с тревогой ждали сначала спокойствия, а затем решения, которое должно было появиться в результате частных споров индейцев о том, принимать ли им мирные пояса и послания из Истона. Все зависело от их интерпретации английских намерений. Как хорошо понимал Пост, «индейцы очень беспокоятся о земельном вопросе; они постоянно ревнуют и боятся, что англичане отнимут их землю»[383].

Спустя, казалось, целую вечность, 25 ноября Тамака и Шингас официально согласились принять послания и мирные пояса. Затем последовало несколько дней выступлений на общественном совете, но они лишь подтвердили уже принятое решение принять Истонское поселение. По окончании совета 29 ноября Тамакуа сказал Посту, что он и Шингас лично отвезут послание в другие деревни Огайо, и попросил миссионера передать англичанам весть о принятии. Затем, когда «мы готовились к путешествию», подошел еще один сачем с последней просьбой.

Кетиушунд, знатный индеец, один из главных советников, по секрету рассказал нам, что все народы договорились защищать свое охотничье место в Аллегенни и не позволять никому селиться там; и поскольку эти индейцы очень склонны к интересам англичан, он очень просил нас сказать губернатору, генералу и всем другим людям, чтобы они не селились там. И если англичане отступят за гору, они привлекут все другие народы к своим интересам; но если они останутся и поселятся там, все народы будут против них; и он боится, что это будет большая война, и никогда больше не будет мира»[384].

Миссионер согласился передать и эту новость. Но не без сожаления: ведь он не мог гарантировать, что кто-то будет слушать.

Когда 4 декабря Кристиан Фридрих Пост вернулся в армию, он обнаружил, что мир в Огайо изменился навсегда. Кампания Форбса была завершена: британцы контролировали Форкс; в нескольких сотнях ярдов выше по течению от взорванных руин форта Дюкейн строился новый форт; местность называли новым именем — Питтсбург; самого Форбса уже везли обратно в Филадельфию в отчаянной попытке спасти свою жизнь[385]. Вот как все это происходило:

Делавэрские налетчики, чье возвращение в Кускуски доставило столько хлопот Посту и его спутникам, отправились 9 ноября, чтобы увести или уничтожить лошадей и скот возле Лоялханны. Они предприняли этот набег без особого энтузиазма, по настоянию Франсуа-Мари Ле Маршана де Линьери, капитана морской пехоты, командовавшего в форте Дюкейн, который надеялся устроить такой хаос в британской транспортной службе, что Форбс не смог бы продолжать кампанию. Это был рейд, задуманный в отчаянии. Лигнери, упорный пятидесятипятилетний офицер, действовавший на Огайо со времен поражения Брэддока, был в прошлом мастером ведения войны с наскока, но после падения форта Фронтенак он начал отчаиваться в своем положении. По мере того как его запасы уменьшались, а разведчики сообщали ему о неуклонном продвижении строителей дорог к фортам, он предпринимал набег за набегом, надеясь вывести англичан из равновесия, пока наступление зимы не заставит их отказаться от экспедиции. Но с каждым успешным набегом все больше и больше его помощников из числа дальних индейцев забирали пленников и трофеи и возвращались домой. По иронии судьбы, его величайшая победа, поражение разведывательного отряда Гранта 14 сентября, привела к тому, что из pays d'en haut ушло так много оттавов, виандотов и других воинов, что вскоре после этого у него осталось мало индейцев, кроме местных делаваров, шауни и минго, на которых он мог положиться. Тем временем напряженное положение с припасами вынудило его сократить до минимума численность французских и канадских войск в Дюкейне. В начале ноября под его командованием находился остов гарнизона из трехсот регулярных войск и ополченцев. Только треть из них была пригодна к службе[386].

Набег на лошадей и скот Форбса в «травяном дозоре» возле Лоялханны 12 ноября был на самом деле успешным, несмотря на то, что Лигнери показалось, что индейцы Огайо принимали в нем полусерьезное участие: налетчики убили и захватили более двухсот животных, прежде чем отступить. Предупрежденный о готовящемся нападении, Форбс приказал отправить два отряда из пятисот человек: один под командованием полковника Вашингтона «дать им отмашку», другой под командованием подполковника Джорджа Мерсера из 2-го Виргинского полка «окружить их». Наступила ночь, когда люди Вашингтона наконец-то сбили с ног трех налетчиков. Вскоре после этого, в сгущающихся сумерках, силы Вашингтона столкнулись с силами Мерсера, и оба формирования открыли огонь друг по другу. Прежде чем кто-либо понял, что происходит, два офицера и тридцать восемь человек были убиты или ранены, что было гораздо тяжелее, чем у рейдеров. К счастью, пленные остались невредимы, и один из них, житель глубинки Пенсильвании по имени Джонсон, которого делавары взяли на воспитание и который присоединился к рейду в качестве воина, показал слабость гарнизона Лигнери. Форбс был готов отказаться от кампании на зиму, но доклад Джонсона убедил его воспользоваться представившимся шансом. Он приказал немедленно начать подготовку к наступлению на Форкс[387].

С I Виргинским полком Вашингтона и отрядами провинциалов из Делавэра, Мэриленда и Северной Каролины армия выступила из лагеря в Лойалханне утром 15 ноября. Оставив в форте Лигонье походных женщин и даже палатки, солдаты как можно быстрее продвигались к фортам, срезая по пути от трех до пяти миль дороги в день. Каждый день специальный отряд строил хижину с дымоходом для Форбса, который, хотя и был слаб как никогда, несся вперед на своей подстилке, проводя каждую ночь как можно ближе голове колонны. К 21 ноября передовой отряд расположился лагерем у Черепашьего ручья, в двенадцати милях от форта Дюкейн[388].

В этот день Лигнери окончательно признал, что игра окончена. Зная, что делавары все еще обсуждают, принимать ли им мирный пояс из Пенсильвании, двадцатого числа он отправил в Кускуски военный пояс с посланием, в котором просил их присоединиться к нему в новой атаке на англичан. К его огорчению, делавары отказались принять пояс и вместо этого пинали его, словно змею. «Отдайте его французскому капитану, — сказали они гонцу Линьери, — и пусть он идет со своими молодыми людьми; он много хвастался, что сражается; теперь дайте нам посмотреть, как он сражается. Мы часто рисковали жизнью ради него и не получали взамен ни буханки хлеба…..; теперь он думает, что мы должны прыгать, чтобы служить ему». Французский эмиссар, «бледный как смерть», терпел их насмешки до полуночи, а затем отправил весточку, предупреждая Линьери, чтобы он не ждал помощи от своих бывших союзников[389].

Когда нежелательные новости пришли в Форкс, комендант принял единственное оставшееся решение и приказал эвакуировать и разрушить форт. Отправив оставшуюся провизию в ближайшую банду виандотов («чтобы побудить их всегда переходить на нашу сторону и нападать на англичан», — объяснил он), он погрузил пушки и боеприпасы форта на бато и приказал ополченцам из Луизианы и Иллинойса доставить их вместе с оставшимися пленниками в Иллинойс Кантри. Наконец, 23 ноября, пока оставшиеся двести человек гарнизона ждали в своих каноэ, он приказал поджечь форт и взорвать под его стенами мину с пятьюдесятью или шестьюдесятью бочками пороха. Остановившись лишь для того, чтобы убедиться, «что форт полностью превратился в пепел и что от врага не останется ничего, кроме железных конструкций общественных зданий», Лигнери и его люди отправились вверх по Аллегени к форту Мачо, станции снабжения, стоявшей в устье Френч-Крик. Там он и сотня его самых здоровых людей будут держать оборону в течение зимы, ожидая возвращения весны и подкреплений, необходимых для отвоевания Форкса, прежде чем англичане смогут усилить свой зимний гарнизон[390].

Хотя англо-американцы, находившиеся на расстоянии десяти миль, слышали взрыв, превративший форт Дюкейн в небытие, они продвигались вперед с осторожностью и заняли его только на следующий день, 24 ноября. К тому времени маленькая армия Форбса была на грани расформирования, поскольку срок призыва провинциалов, составлявших две трети ее численности, истекал тридцатого числа. Поэтому Форбс поспешил закрепить свои успехи, приказав построить укрепленный форт вверх по течению Мононгахелы на месте развалин французского поста. В нем должен был разместиться зимний гарнизон из двухсот пенсильванских провинциалов под командованием еще одного шотландского врача, ставшего солдатом, подполковника Хью Мерсера. Это было ничтожно малое число, действительно опасно малое; но ни одного человека больше нельзя было снабдить провизией из форта Лигонье, расположенного в сорока милях к востоку. Форбс понимал, что еще важнее, чем этот форт, — успокоить местных индейцев, которые легко смогут одолеть его гарнизон. Поэтому он отправил Джорджа Крогана, который присоединился к нему после Истона, пригласить вождей местных деревень встретиться с ним в форте.

Но сам Форбс не смог остаться, и когда 4 декабря открылась конференция, именно полковник Буке присутствовал на ней, чтобы раздать подарки и заверить собравшихся вождей, что англичане прибыли не для того, чтобы поселиться, а лишь для того, чтобы возобновить торговлю и защитить от возвращения французов. 26 ноября здоровье Форбса окончательно и бесповоротно подорвалось: «его охватило воспаление желудка, груди и печени, самое острое и тяжелое из всех расстройств», и он понял, что если он хочет выжить, то ему придется вернуться в Филадельфию, где он сможет получить надлежащую медицинскую помощь, прежде чем отправиться домой в Англию[391].

Хотя он сомневался, что переживет путешествие, Форбс дожил до Филадельфии примерно через шесть недель. Там он восстановил силы только для того, чтобы привести в порядок свои дела и написать несколько писем: административное и стратегическое завещание человека, который чувствовал, что его жизнь уходит. Самые важные из последних писем Форбса были адресованы Джеффри Амхерсту, недавно назначенному преемником Аберкромби. Индейские дела продолжали беспокоить Форбса, поскольку он опасался, что Амхерст (все еще не имевший опыта ведения войны в дикой местности) решит, что индейцы — примитивы, которые просто встанут на сторону наиболее вероятного победителя, и что отношения с индейцами можно свести к простому расчету силы. Форбс умолял Амхерста «не думать легкомысленно об индейцах или их дружбе». Если он надеется сохранить позиции Британии на Огайо, Амхерсту необходимо «уладить [индейские дела] на прочной основе, поскольку от этого зависит сохранение индейцев и этой страны». Отношения с племенами, писал Форбс, обычно понимались неправильно, «а если понимались, то извращались для достижения определенных целей». В этом отношении наибольшие проблемы возникали из двух источников: «ревность, существующая между виргинцами и пенсильванцами. поскольку и те, и другие стремятся завладеть торговлей и бартером с индейцами, а также заселить и присвоить огромные участки прекрасной земли» вокруг Форкса; и «частные заинтересованные взгляды сэра Уильяма Джонстона [Джонсона] и его мирмидонов». Форбс опасался, что если Амхерст не приложит сильных усилий, то результатом станет хаос на западе и потеря страны, за завоевание которой он буквально отдал свою жизнь[392].

Его последний поступок был сентиментальным жестом. Он приказал «выбить золотую медаль… [для] офицеров его армии, чтобы они носили ее в качестве почетной награды за их верную службу», он дал подробные инструкции по надписи. «Медаль имеет на одной стороне изображение дороги, прорезанной через огромный лес, через скалы и горы. Девиз Per tot Discrimina — на другой стороне изображено слияние рек Огайо и Мононгахела, форт, объятый пламенем в развилках рек при приближении генерала Форбса, которого несут в литаврах, за ним армия, марширующая в колоннах с пушками. Девиз Огайо Британника Consilio manuque. Это должно носиться на шее с темной лентой…»[393] Джон Форбс скончался от «изнурительной болезни» 11 марта 1759 года, через три недели после того, как он приказал отчеканить медаль, и чуть менее чем через пять месяцев после своего пятьдесят второго дня рождения. Пенсильвания устроила ему экстравагантные государственные похороны и похоронила его за государственный счет в алтаре филадельфийской церкви Христа[394].

Это было самое малое, что могла сделать провинция Пенна, и не только потому, что генерал обезопасил ее границы после трех лет ужасного кровопролития. Дорога, которую уже называли Форбс Роуд, открыла прямую линию сообщения, с остановками не более чем в одном дне пути, от Филадельфии до долины Огайо. И это, с точки зрения различных владельцев Пенсильвании, купцов, земельных спекулянтов, индейских торговцев и фермеров, окажется самым важным достижением.

ГЛАВА 29

Обучение военному делу

1754–1758 гг.

К КОНЦУ НОЯБРЯ, когда изможденные, замерзшие, оборванные провинциалы армии Форбса получили увольнительные в Питтсбурге, большинство их сослуживцев на северном театре военных действий уже отправились домой. Аберкромби завершил Нью-Йоркскую кампанию в конце октября и таким образом избежал обычного массового дезертирства провинциалов, не желающих служить до истечения срока контракта о призыве. Однако само по себе отсутствие дезертирства не свидетельствовало о довольстве тысяч провинциалов Новой Англии, Нью-Джерси и Нью-Йорка в большей степени, чем о восхищении регулярными офицерами, под началом которых они служили последние шесть месяцев[395]. Все было почти наоборот. Для шести тысяч провинциалов, ставших свидетелями поражения Аберкромби при Тикондероге, главный урок был достаточно ясен: это было почти невероятное «неосмотрительное и безрассудное убийство людей», трагическая демонстрация того, как высокомерный или некомпетентный командир может уничтожить сотни жизней за несколько часов[396]. Провинциалы, находившиеся на острие битвы, не могли сомневаться в дисциплине или храбрости регулярных войск, погибших в абатисе Монкальма, но ничто в этом зрелище не могло вызвать у них желания подражать примеру красных мундиров.

Или, вернее, никто из них не хотел быть вынужденным подражать этому примеру. Служба в рядах королевских войск не давала провинциалам ничего более очевидного, чем то, что двигателем британской армии является система принудительной дисциплины, а смазкой — кровь простых солдат. Провинциалы, вызвавшиеся послужить хоть одну кампанию под началом своих соседей или старших родственников, были просто ошеломлены, увидев, как работает система военного правосудия, в которой офицеры регулярно приговаривали рядовых к телесным наказаниям, не доходящим до смерти, и нередко сами выносили смертный приговор.

В предыдущих войнах, когда жители Новой Англии служили только под началом провинциальных, а не регулярных офицеров, они вели себя более или менее похоже на гражданских лиц в оружии. Солдат, оскорбивший своего капитана, мог рассчитывать на последствия, которые — в зависимости от офицера — могли варьироваться от сбития с ног на месте, до ареста, военного трибунала и десяти или двадцати ударов плетью плеткой-девятихвосткой. Но в соответствии с регулярной военной дисциплиной неповиновение офицеру считалось преступлением, за которое полагалось пятьсот ударов плетью; за кражу рубашки можно было получить тысячу; а дезертирство (нередкое явление в войсках Новой Англии) каралось повешением или расстрелом. Средний провинциальный солдат, служивший в армии Аберкромби, мог наблюдать порку в пятьдесят или сто плетей каждый день или два, порку в триста — тысячу плетей раз или два в неделю, казнь — не реже раза в месяц. Почти в любое время можно было увидеть, как мужчины подвергаются менее формальным «ротным наказаниям», например, их заставляли ходить в перчатках или ездить на деревянной лошади. Провинциальный хирург из армии Аберкромби отмечал, что нужно было прилагать особые усилия, чтобы не видеть, как наказывают. «Я не видел, как бьют плетьми, — писал доктор Калеб Ри после парада наказаний, на котором один человек был повешен, а двое других подверглись порке по тысяче плетей каждый, — потому что, хотя почти каждый день более или менее [людей] бьют плетьми, пиками или другими способами наказывают, у меня никогда не было любопытства видеть это, потому что крики и плач были для меня удовлетворительны и без вида ударов»[397].

Служба в регулярных войсках оставила неизгладимые следы на провинциалах, и не только на тех, кто покинул армию со шрамами на спине. Большинство рядовых солдат в полках Новой Англии, составлявших большую часть личного состава северной армии, были молодыми уроженцами страны в возрасте от семнадцати до двадцати четырех лет, еще не женатыми и жившими в своих родных городах или недалеко от них. Большинство из них выросли в уверенности, что они англичане, причем особенно добродетельные, ведь они были не только сыновьями свободных землевладельцев и людей, которые могли рассчитывать стать самостоятельными землевладельцами, но и потомками религиозных диссидентов, приехавших в Америку, чтобы основать Новую Англию, более угодную Богу, чем старая. Служба в армии дала большинству молодых янки возможность впервые встретить значительное число настоящих англичан — и шотландцев, и валлийцев, и ирландцев. То, что они увидели, услышали и испытали в этой первой длительной поездке вдали от дома, было тем более поразительным, что бросало вызов многим их унаследованным предубеждениям: представлениям обо всем — от характера отношений между людьми, которые, как они полагали, были договорными и в основе своей добровольными, но которые британские офицеры считали основанными на статусе и принуждении, до природы самой английскости. Хотя война продемонстрировала явные различия между ними и их британскими товарищами по оружию, она ни в коем случае не убедила их в том, что они ниже красных мундиров, которые, как писал один из провинциалов, «всего лишь немногим лучше рабов своих офицеров»[398]. Контакт с офицерами регулярной армии также не убедил их в том, что эти представители правящего класса метрополии являются их моральными учителями. Обращение с ними таких людей, как Аберкромби и Лаудун, тем не менее, ясно давало понять, что армейское руководство рассматривало их в лучшем случае как «упрямых и неуправляемых людей, совершенно не знакомых с природой субординации», а в худшем — как «самых грязных и презренных трусливых псов, каких только можно себе представить»[399].

С 1756 года англо-американские армии стали ареной межкультурных контактов, где десятки тысяч американских колонистов столкнулись с британской культурной и классовой системой, преломленной через призму регулярной армии. Поскольку война не затронула все колонии в равной степени, ее влияние варьировалось от региона к региону; в частности, Новая Англия предоставила гораздо больше мужчин пропорционально своему населению, чем Чесапикские или Средние колонии. Тем не менее, особенно после того, как в 1758 году политика Питта вступила в силу и общее число колонистов, участвовавших в войне, выросло до беспрецедентного уровня, провинциальные солдаты прибывали отовсюду в Северную Америку, и опыт военной службы стал соответственно широко распространенным. Везде, где провинциалы служили вместе с регулярными войсками, они не могли не замечать различий между собой и своими начальниками в красных мундирах, как не могли не слышать «криков и воплей» людей, которых «били кнутом, пикой или другими способами наказывали» в их лагерях. Более того, поскольку подавляющее большинство провинциальных рядовых солдат были молодыми людьми, чье влияние на общество становилось все более ощутимым по мере того, как они обзаводились имуществом и домашним хозяйством в более поздние годы, последствия пережитого ими военного времени могли ощущаться в течение многих лет после увольнения со службы. По количественным показателям наибольшее долгосрочное влияние войны будет ощущаться в Новой Англии, где через провинциальные войска до окончательного возвращения мира пройдут от 40 до 60 процентов мужчин в возрасте расцвета военной службы. По крайней мере, в Массачусетсе и Коннектикуте окончательный эффект войны будет заключаться в создании целого поколения мужчин из людей, которые были всего лишь современниками. Но везде в колониях, где служили провинциальные солдаты, война оказывала свое влияние, даже если оно было не таким всеобъемлющим, как в Новой Англии. Интенсивный, общий опыт усталости и дисциплины, скуки и страха, физических трудностей и сражений на протяжении многих лет будет формировать восприятие и определять действия тех, кто служил[400].

И действительно, даже в конце 1758 года последствия великих кампаний были очевидны во всех колониях: такие люди, как Руфус Путнам и Джон Кливленд, возвращались домой с рассказами и жалованьем; менее удачливые возвращались с ранами и увечьями, которые омрачали их жизнь; другие вообще не возвращались. Однако ни в одном случае последствия войны и военной службы не были так важны, как в жизни высокого, седого виргинца, который на Рождество приехал в Уильямсбург, чтобы сложить с себя полномочия полковника 1-го Виргинского полка[401].

Джордж Вашингтон вел войну более или менее непрерывно в течение пяти лет. Теперь, после изгнания французов из Форкса и, предположительно, восстановления мира на границе Виргинии, он считал, что сделал достаточно. Хотя он почти никому не сказал, что намерен уйти в отставку, если кампания завершится успешно, он тщательно готовился к возвращению в гражданскую жизнь. Предыдущей весной он сделал предложение руки и сердца самой богатой и привлекательной вдове округа Нью-Кент, Марте Дэндридж Кьюстис, и она согласилась; они должны были пожениться 6 января. Соединив свои земли, рабов и богатство, они заняли бы достойное место в элите плантаторов Северной Виргинии (Марта уже была матерью двоих маленьких детей). Вскоре после того, как Марта согласилась выйти за него замуж, Вашингтон решил подтвердить свое новое положение, добившись избрания в Палату бюргеров в качестве представителя округа Фридрих. Фригольдеры избрали его с большим перевесом в конце июля, и он должен был занять свое место в палате, когда в феврале начнется зимняя сессия. Любой заинтересованный наблюдатель мог бы сделать обоснованный вывод, что военная карьера Вашингтона — подозрительно начавшаяся с поражения в 1754 году и отмеченная впоследствии ростом компетентности, если не славы, — была не более чем предварительным и, возможно, просчитанным этапом в становлении необычайно амбициозного человека. Но карьера Вашингтона в качестве командира 1-го Виргинского полка на самом деле была намного больше[402].

В основном война стала своего рода образованием во многих сферах жизни для человека, который получил очень мало формального образования. Прежде всего, военный опыт преподал ему множество технических и практических уроков. Защищая границы Виргинии с 1754 по 1757 год, он узнал, как максимально эффективно использовать людские ресурсы, которые никогда не были достаточными для выполнения задачи, как закладывать и строить форты и блокгаузы, организовывать снабжение и транспортные службы, отправлять военное правосудие, обучать и тренировать солдат, справляться с многочисленными административными задачами и бумажной работой, которую требовала служба. Он приобрел и менее ощутимые, но не менее важные навыки командования: как заслужить уважение и сохранить лояльность подчиненных ему офицеров, как отдавать четкие и лаконичные приказы, как держать дистанцию, как контролировать свой нрав. Эти навыки он приобрел отчасти благодаря учебе — он был неутомимым читателем военных руководств и трактатов, проглотив все, от «Комментариев Цезаря» до «Трактата о военной дисциплине» полковника Хамфри Бланда, — а отчасти наблюдая за действиями опытных офицеров. Он переписал приказы, отданные регулярными офицерами, Брэддоком, Форбсом и Буке, под началом которых он служил, и тщательно их изучил. В отличие от жителей Новой Англии, которые, как правило, отшатывались от дисциплины красных мундиров и крепче держались за договорные военные традиции своего региона, Вашингтон наблюдал за тем, как ведут себя регулярные войска, чтобы подражать им. Таким образом, он перенял их взгляды, скопировал их привычки командования и впитал их предрассудки до такой степени, что стал одним из них практически во всех отношениях, за исключением цвета мундира и происхождения своей комиссии. Как можно более полно и самозабвенно Вашингтон превратил себя в профессионального военного в период с 1754 по 1758 год и научился вести дела полка с мастерством, не уступавшим многим полковникам британской армии[403].

Сказать, что Вашингтон стал способным военным администратором, конечно, не значит сказать, что он также стал блестящим тактиком. Помимо качества — незаменимого для пехотного командира — непоколебимого физического мужества, он не проявлял очевидного мастерства на поле боя. Его первая встреча с вражескими силами закончилась резней, вторая — сокрушительным поражением. Он проехал рядом с Брэддоком через одну из самых страшных катастроф в англо-американской военной истории и сохранил самообладание, но это было почти все. Полученный опыт не помог ему овладеть мастерством ведения войны в лесистой местности. На протяжении 1756 и 1757 годов его полк вступал в стычки с индейцами на границе Виргинии, но нет никаких свидетельств того, что это сдерживало набеги или уменьшало их смертоносный эффект. В экспедиции Форбса он показал себя способным управлять тысячей или более человек во время марша по труднопроходимой местности, что было не так уж и сложно, но в единственной стычке с врагом он не смог вовремя обнаружить дружественный отряд и остановить своих людей, чтобы открыть по нему огонь. И все же даже этот опыт сослужил ему хорошую службу, ведь Вашингтон в конце 1758 года был человеком, гораздо лучше понимающим опасности боя и ограничения, связанные с командованием, чем неопытный, поспешный и, казалось бы, гораздо более молодой офицер, который летом 1754 года признавался, что очарован свистом пуль, пролетающих мимо его ушей.

Лучшее свидетельство его роста как полководца можно найти в меморандуме, который он написал Генри Буке в ночь на 6 ноября 1758 года после совещания по поводу планов на оставшуюся часть кампании. Разумеется, 6 ноября было за день до того, как Пост прибыл в Лоялханну с известием об Истонском договоре, поэтому ни у Буке, ни у Вашингтона не было причин думать, что индейцы Огайо оставят своих союзников. Самые свежие сведения о силах противника были получены после поражения Гранта, и это не давало никому повода для оптимизма. Тем не менее Буке сказал Вашингтону, что намерен посоветовать Форбсу снять армию с базы снабжения в форте Лигонье и без промедления двинуться к форту Дюкейн. Вашингтон попытался возразить, но Буке был неубедителен. Спустя несколько часов после их встречи Вашингтона преследовала мысль о том, что Буке убедит Форбса, который так хотел довести кампанию до успешного завершения, пойти на риск. Его меморандум стал последней попыткой отговорить Буке от немедленной атаки.

Помня об истории экспедиции Брэддока, Вашингтон сначала призвал Буке подумать о том, каковы будут последствия встречи с врагом на его собственной территории, имея при себе только те припасы, которые они могли нести, и не имея системы, способной пополнить запасы продовольствия и боеприпасов, когда они будут исчерпаны. При таких обстоятельствах поражение могло означать вынужденное отступление к форту Лигонье, который пришлось бы эвакуировать из-за нехватки провизии, «а наша артиллерия либо досталась бы врагу, либо подверглась бы общему уничтожению». Но затем, — продолжал он, — «предположим, враг даст нам встречу в поле, и мы их разгромим […] Что мы от этого выиграем? Возможно, тройную потерю людей, в первую очередь, потому что наша численность может значительно превосходить их (и если мне будет позволено судить по тому, что я видел в последнее время, мы не сильно повысим то хорошее мнение, которое они, кажется, имеют о нашем умении сражаться в лесу) — поэтому рисковать вступлением в бой, когда от него так много зависит, не имея в виду достижение главной цели, кажется, на мой взгляд, несколько неосмотрительным»[404].

Этот замечательный документ говорит о Вашингтоне несколько вещей, и не в последнюю очередь о том, что он был достаточно уверен в собственных суждениях, чтобы донести свои взгляды до офицера, который с ними не соглашался: офицера, который был не только его начальником, но и человеком, который прошел свою первую военную службу еще до того, как Вашингтону исполнилось пять лет. Однако, прежде всего, меморандум показывает, что Вашингтон усвоил наиболее важные уроки войны в диких землях: для победы в кампании или, возможно, даже в самой войне не обязательно выигрывать сражения; более того, победа в сражении в неподходящее время или неподходящим способом может привести к поражению в более широкой сфере конфликта. Любое количество тактических поражений может быть компенсировано простым сохранением дисциплины и поддержанием своих сил в поле дольше, чем противника.

Опыт Брэддока говорил об этом, и кампания Форбса была на грани того, чтобы доказать это. Армия Брэддока уступила преимущество французам в 1755 году не потому, что потерпела тяжелое поражение, в котором погиб сам Брэддок, а потому, что Данбар поддался импульсу деморализации и бегства. Приказав уничтожить запасы и пушки, он лишил армию шанса вернуться и сражаться снова. Форбс прекрасно понял этот урок и поэтому потратил огромное количество времени и денег на то, чтобы обезопасить свои линии коммуникаций и укрепить их укрепленными складами снабжения. В результате отдельные поражения — даже такие значительные, как у Гранта, — могли замедлить его продвижение, но не остановить его. В итоге армия Форбса не выиграет ни одного сражения с противником, но добьется своей конечной цели. Отсутствие строгой зависимости между победой на поле боя и достижением стратегической цели было очевидным даже для таких опытных и искушенных офицеров, как Генри Буке. Но этот урок Вашингтон понял так же полно и решительно, как и сам Форбс.

Утверждать, что война воспитывает характер, было бы просто глупо, если бы не было морально противно. И все же не стоит отрицать, что, к лучшему или к худшему, военная служба и боевые действия формируют взгляды и характер тех, кто их переживает. Вашингтон, который советовал Буке не совершать необдуманных поступков, был человеком, который уже не питал иллюзий своей молодости. Напротив, он был человеком, для которого напряжение командования и опыт лицезрения убитых и раненых в результате его приказов вытравили заблуждение, что храбрость и доблесть — или даже победа — обязательно приведут к решающему перелому, которого так жаждут командиры. Он приобрел профессионализм британского офицера, несмотря на то что ему было отказано в комиссии, которая должна была сделать его таковым. Он встречался со многими регулярными командирами и брал пример с тех, кого считал лучшими среди них. Он научился отдавать команды и принимать их. Он обрел уверенность в себе и самообладание, и если он не мог честно причислить смирение к своим добродетелям, то, по крайней мере, начал понимать свои ограничения. Джордж Вашингтон в двадцать семь лет еще не был тем человеком, которым он станет в сорок или пятьдесят лет, но за пять лет он прошел огромный путь. И тяжелый путь, пройденный им от Жюмонвильской лощины, который он не поймет еще долгие годы, во многом подготовил его к еще более тяжелому пути, который ждал его впереди.

ЧАСТЬ V

АННУС МИРАБИЛИС

1759 г.

Военные успехи под Луисбургом и в других местах укрепляют власть Питта и усиливают его решимость лишить Францию ее империи. По мере приближения вторжения в Канаду растет беспокойство американцев и их готовность к военным действиям. Британцы добиваются успеха при Ниагаре, Тикондероге и Краун-Пойнте. Вулф встречается с Монкальмом — и оба встречают своего Создателя — в битве при Квебеке. Амхерст без энтузиазма реагирует на поведение провинциалов; колонисты с восторгом реагируют на британские победы. Состояние европейских держав и все более опасные обстоятельства Фридриха Великого. Решающее сражение года: Квиберонская бухта.

ГЛАВА 30

Успех, тревога и власть

конец 1758 г.

В семь часов утра в пятницу, 18 августа 1758 года, в дверь Уильяма Питта постучался изможденный молодой пехотный офицер. Капитан Уильям Амхерст накануне высадился в Портсмуте с депешами из Америки, а затем более шестидесяти миль добирался до Лондона на ночной карете. Секретаря не было дома, но он ожидал возвращения; капитана просили подождать. Амхерст еще три часа охлаждал свои пятки, прежде чем вернулся Питт. Наконец-то он смог произнести слова, ради которых проделал путь в три тысячи миль: Луисбург сдался четыре недели назад, и он имел честь быть посланным сообщить об этом Его Величеству. Не в силах сдержать себя, Питт обнял изумленного капитана и воскликнул: «Это величайшая новость!» Амхерст, воскликнул он, был «самым желанным посланником, прибывшим в это королевство за многие годы!»

В то утро, когда они спешили от сановника к сановнику, Питт нашел «много красивых слов» о брате Амхерста Джеффери, который «после этого ничего не хотел делать в Квебеке». Лорд Лигоньер был в таком восторге, что подарил молодому капитану пятьсот фунтов, а затем добавил еще сто, чтобы Амхерст мог купить себе подходящую шпагу. Король, как водится, задавал много вопросов и не предложил никакой награды. Принц Уэльский — сам молодой человек, жаждавший отличиться, — сказал, что «ожидал от генерала Амхерста великих свершений», но «то, что он сделал, превзошло все его ожидания, и добавил, что для столь молодого человека очень хорошо отличиться таким особым образом». Энтузиазм Ньюкасла, конечно же, переполнял его. «Его светлость, — заметил капитан Амхерст, — в великой радости часто повторял, что он послал «приказ о том, чтобы две капральские роты были напоены»»[405].

Более двух капральских рот, конечно же, выполнили желание герцога. Пивные бочки Британии тысячами булькали в честь Амхерста, Питта и государя. На каждом холме, казалось, пылали костры, с каждой батареи гремели пушки. Под звон колоколов процессия высокопоставленных особ несла знамена Луисбурга к собору Святого Павла, чтобы положить их среди священных символов собора и выслушать проповедь о провиденциальном значении победы. Это была несравненно лучшая новость, пришедшая из Америки с начала войны, и нация не жалела ничего для своего ликования[406].

ДО КОНЦА ГОДА у Британии было бы еще столько поводов для празднования, что Гораций Уолпол мог бы нелепо пожаловаться, что «наши колокола износились от звона в честь побед». Однако в течение многих месяцев после того, как Амхерст сообщил свои новости, было далеко не очевидно, что победа при Луисбурге станет основой для грядущих событий. И действительно, всего через два дня после того, как Питт в восторге обнял Амхерста, пришло известие о катастрофе при Тикондероге и смерти лорда Хоу, повергнув секретаря в уныние, которое не проходило несколько дней. Только в октябре он узнал, что Брэдстрит разрушил форт Фронтенак, и только под Новый год — что Форбс взял форт Дюкейн. Поэтому в последние дни августа, когда Питт размышлял о том, что делать дальше, он был склонен думать не столько о славе победы при Луисбурге, сколько о проблемах, которые омрачали его горизонт. Самая мрачная из них надвигалась из Европы[407].

Хотя стратегическое видение Питта по-прежнему было направлено на атаку имперской периферии Франции, а не ее армий в Европе, в 1758 году боевые действия на континенте оказались в центре его внимания и отнимали все большую долю ресурсов его правительства. Этого никак нельзя было избежать, поскольку с середины 1757 года союзник Британии Фридрих Прусский был осажден со всех сторон французскими, австрийскими, русскими и шведскими врагами. Хотя Фридрих одерживал впечатляющие победы — он блестяще разбил французов при Россбахе в ноябре 1757 года, а всего месяц спустя ошеломил австрийцев еще большим тактическим мастерством при Лейтене, — его армии несли большие потери. Воодушевленные его успехами, англичане попытались компенсировать его потери, резко увеличив свои субсидии. В апреле 1758 года, в рамках официального союзного договора, в котором обе державы обещали не заключать сепаратный мир, правительство Питта согласилось предоставлять Фридриху 670 000 фунтов стерлингов в год. Однако деньги не могли ослабить давление на армии Пруссии, поэтому в договоре было оговорено, что Великобритания возьмет ганноверскую армию на свое жалованье (это обязательство обойдется в 1 200 000 фунтов стерлингов в год) и поставит гарнизон в североморском порту Эмден — первые красные мундиры на континенте[408].

До сих пор Питт сопротивлялся прямому участию, опасаясь, что участие в боевых действиях в Германии даже одного батальона откроет дверь для бесконечной эскалации спроса на войска. События вскоре показали, насколько прозорливым было это опасение, ведь еще до того, как гарнизон Эмдена вступил в строй, призывы отправить на континент еще тысячи рыжих кавалеров становились все более настойчивыми. В конечном счете их непреодолимой силой стала не необходимость восполнить недостаток рабочей силы в Пруссии, а надежда нанести решающее поражение французской армии в Западной Европе; и Питт, по иронии судьбы, сам изменит эту политику.

После отказа от Клостер-Зевенской конвенции принц Фердинанд Брауншвейгский принял командование над наблюдательной армией Камберленда в Ганновере и с удивительной быстротой перестроил ее в силу, способную перейти в наступление. Он дождался победы Фридриха при Россбахе, прежде чем начать зимнюю кампанию против французов в Ганновере и прусской территории Восточная Фрисландия. Благодаря ловкому маневрированию Фердинанда и своевременному прибытию нескольких британских военных кораблей французы и австрийцы были вынуждены эвакуироваться из Эмдена в марте 1758 года. Их отступление привело к необходимости направить британский гарнизон для удержания города, но именно последующее отступление французов от реки Эмс через Рейн вызвало потребность в большом количестве рыцарей[409].

До этого момента Питт предпочитал совершать «десанты» — амфибийные рейды на побережье Франции. Они оказались не столь успешными, как он надеялся, поскольку, хотя и сковывали тысячи французских солдат в береговой обороне, были рискованными, трудновыполнимыми, нерешительными по своей сути и непопулярными среди офицеров, которым поручалось их возглавить. Самый недавний налет, совершенный в июне на бретонский судостроительный порт Сен-Мало, уничтожил большое количество французских судов, но не принес почти никаких результатов; командир, опасаясь французской контратаки, отступил, даже не атаковав город. Этот бесславный результат стал известен в Уайтхолле вскоре после того, как пришло сообщение, что принц Фердинанд переправил свою армию через Рейн в погоне за французами, которые отступали в сторону Австрийских Нидерландов. 23 июня Фердинанд, наконец, побудил своего противника, принца Луи де Бурбон-Конде, графа де Клермона, дать сражение у города Крефельд, недалеко от Дюссельдорфа. В результате, потерпев резкое поражение от французов, Клермон отступил вверх по Рейну до самого Кельна[410].

Принц Фердинанд Брауншвейгский (1721-92). Шурин Фридриха Великого и преемник герцога Камберлендского на посту командующего наблюдательной армией, Фердинанд был мастером искусства маневра и образцом военного профессионализма XVIII века. Его успех в оживлении армии в начале 1758 года сделал его героем в Англии, а самые амбициозные офицеры британской армии стремились служить под его началом на континенте. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

В условиях столь драматического развития событий в Вестфалии и Австрийских Нидерландах, когда его рейды по побережью не приносили ощутимых результатов, Питт отказался от политики прямого столкновения на континенте и согласился отправить на помощь Фердинанду шесть полков кавалерии и пять пехоты (в общей сложности около семи тысяч человек). Как оказалось, это подкрепление пришло слишком поздно, чтобы что-то изменить. После года маневров, множества мелких стычек и одного крупного сражения Фердинанд довел свою армию до предела. В ноябре он перешел на зимнее положение, превратив свои ганноверские, гессенские, прусские — а теперь и британские — войска в армию наблюдения. Должна была наступить весна, прежде чем он снова поведет их в бой против французов[411].

Таким образом, главным результатом решения Питта отправить войска на континент стало увеличение расходов на войну — на поддержание британских обязательств в Европе теперь требовалось от трех до четырех миллионов фунтов стерлингов в год — при одновременном сокращении числа людей, готовых защищать родные острова. Отправка британских войск на службу в армию Фердинанда, несомненно, повысила безопасность Ганновера и уменьшила возможности французов начать вторжение в Англию из Низких стран. Однако это ничего не изменило в стратегическом балансе в Европе — уравнение зависело от относительной силы Пруссии. И, к ужасу Питта и Фридриха, Пруссия, казалось, неуклонно слабела[412].

После впечатляющих побед при Россбахе и Лейтене Фридрих вновь завоевал те части Силезии, которые отошли к Австрии, а затем двинулся на юг, в австрийскую Моравию. Однако в то время, когда он осуществлял это предприятие, большая русская армия ударила в прусское сердце, угрожая Франкфурту-на-Одере и Берлину. Возвращаясь из Моравии, Фридрих встретил своих противников 25 августа примерно в двадцати милях к востоку от Франкфурта у деревни Цорндорф. Формально это была прусская победа, он заставил русских отступить, но лишь страшной ценой: его армия из 36 000 человек понесла потери в 13 500 убитыми, ранеными и пропавшими без вести — почти 40 процентов потерь. Дальше было еще хуже. Не успели русские занять оборону, как Фридрих узнал, что огромная австрийская армия угрожает Дрездену. Разделив свои потрепанные войска на две части, он оставил половину наблюдать за русскими, а оставшуюся часть быстрыми маршами повел на юг, в Саксонию, чтобы вступить в бой с австрийцами. 14 октября фельдмаршал фон Даун дал ему одно сражение под Хохкирхом, где Фридрих увидел, как четверть его армии была уничтожена, прежде чем он прервал контакт и отступил к Дрездену, который австрийцы быстро осадили[413].

Зима дала маленькому мрачному монарху передышку, чтобы сосредоточиться на восстановлении своих сил. Несмотря на то что в 1758 году он одержал три крупные победы и потерпел лишь одно поражение, несмотря на то что он сохранил за собой Саксонию и Силезию и заставил захватчиков отступить из Восточной Пруссии, Фридрих не был хозяином европейской войны. Его положение фактически становилось критическим, ведь победы обходились ему так же дорого, как и поражения. Несравненная дисциплина прусской армии дала Фридриху преимущество в начале войны, но эту дисциплину было не так легко заменить, как мертвые и разбитые тела тех, кто когда-то ею обладал. Если в начале войны Пруссия могла похвастаться самыми обученными войсками в Европе — настолько, что практически любая рота могла произвести четыре или даже пять залпов в минуту, что было феноменальной скоростью для того времени, то к моменту Хохкирха Фридрих потерял более ста тысяч солдат из-за смерти, ранений, плена, болезней и дезертирства. Заменить их он мог только необученными людьми, многие из которых были иностранцами, и военнопленными. К осени 1758 года многие из его полков были едва ли наполовину дисциплинированы, и преимущество Фридриха на начальном этапе практически исчезло. Он понимал, что без британских денег, необходимых для набора, оплаты и снабжения его войск, армия сама по себе исчезнет в кратчайшие сроки.

Питт понимал позицию Фридриха и поэтому в течение всего лета продолжал преследовать побережье Франции в надежде сковать французские силы. К несчастью для его надежд, за единственным безоговорочным успехом в истории этих операций — набегом на Шербур в августе — в начале сентября последовала катастрофа, которая привела к их прекращению. Отчасти это объяснялось тем, что, как только Питт решил отправить войска на помощь принцу Фердинанду, самые способные офицеры армии поспешили занять места на континенте, и руководство прибрежным рейдом, как по умолчанию, перешло к семидесятитрехлетнему генерал-лейтенанту Томасу Блигу.

Квалификация генерала Блая для командования включала в себя завидно прочные связи с политическим истеблишментом принца Уэльского, Лестер-Хаус, но, к сожалению, не военную компетентность. Его августовский поход на Шербур увенчался успехом благодаря удаче, недостаточной готовности французов и разумным советам, которые он получил от командующего флотом, капитана Ричарда Хоу (младшего брата виконта Хоу, недавно погибшего под Тикондерогой). Сентябрьский поход Блая на Сен-Мало не обладал ни одним из этих удачных качеств. За месяцы, прошедшие после июньского набега, французы настолько укрепили оборону, что город уже нельзя было взять без длительной осады. Более того, плохая погода так помешала высадке, что на берег сошло лишь около 7000 человек и очень мало припасов, после чего от попытки пришлось отказаться. Это поставило под угрозу всю экспедицию, так как для безопасной высадки людей Блай должен был пройти по суше около девяти миль до залива Сент-Кас, где находилась защищенная якорная стоянка и где его мог встретить Хоу. Блай плохо справился с этим походом, двигаясь так медленно, что французы успели собрать по меньшей мере 10 000 человек и напасть, когда британцы пытались высадиться. Несмотря на мужественные усилия Хоу и его моряков прикрыть отступление пехоты, Блай потерял от 750 до 1000 человек убитыми, ранеными и пленными. Этот эпизод был скорее унизительным, чем значимым в военном отношении, но фиаско в Сен-Касе помогло убедить Питта направить войска на прямую помощь Фридриху и Фердинанду, политику которых он высмеивал всего за полгода до этого[414].

Историки считают, что способность Питта менять свой курс в вопросах политики свидетельствует об интеллектуальной гибкости, и это действительно так. Но это было гораздо больше, поскольку резкий отказ Питта от прежнего курса свидетельствует о трех отличительных особенностях его положения после Луисбурга: элементах, которые в совокупности позволили ему осуществлять почти единоличный контроль над британской стратегией и политикой с 1758 по 1760 год. Первая вытекала из временной ненормальной конфигурации британской политики, в которой не существовало эффективной оппозиции, способной сдерживать его действия. Герцога Ньюкасла беспокоило — и вполне обоснованно — безразличие Питта к расходам на войну, он опасался, что финансисты из лондонского Сити не захотят удовлетворять бездонный аппетит правительства к кредитам. Но хотя беспокойство о деньгах и заставило герцога тосковать по миру, который Питт отвергал, само по себе это не заставило его отказаться от того, что к 1758 году стало прочным партнерством. Ньюкасл, восхищаясь готовностью Питта брать на себя ответственность, проникся к нему стойкой преданностью, а Питт стал доверять суждениям Ньюкасла в вопросах покровительства и финансов. Поскольку Ньюкасл был единственным политиком в Англии, способным сместить секретаря, его поддержка фактически гарантировала Питту политическое выживание. Отказ Ньюкасла предоставлять должности потенциальным критикам Питта ограждал его от эффективной оппозиции в Палате общин. Питт настолько ценил это, что его крен в сторону участия в войне в Германии отчасти отражал его растущее уважение к Ньюкаслу, который постоянно заставлял его сосредоточиться на европейской войне вместо дорогостоящего строительства империи, которое предпочитал Питт[415].

Конечно, поддержка Ньюкасла не могла предотвратить беспорядочную оппозицию среди независимых заднескамеечников в парламенте, людей, которые обычно выступали против любых мер, способных повысить их налоги, уменьшить их местную власть или расширить власть государства. Однако Питт был вполне способен защитить себя на этом фронте. Отчасти его репутация политика, стоящего над партией, и его прежняя известность как оппозиционера сохранили его положение среди сельских парламентариев, но он также сохранил их расположение, отказавшись повысить налоги на землю и кукурузу и предложив полагаться на ополчение вместо регулярных войск для защиты от вторжения. Создание национального ополчения в 1757 году действительно оказалось особенно полезным для поддержания хороших отношений с заднескамеечниками, поскольку, как заметил Уолпол, «благодаря молчаливым уговорам комиссаров в ополчении» консервативные сквайры «были отучены от своей оппозиции, без внезапного перехода на министерскую работу»[416].

Власть Питта над политикой, как и власть Ньюкасла над покровительством, в конечном итоге проистекала из доверия короля, без которого — как на собственном опыте убедился герцог Камберленд — никто не мог выжить на посту. Королевская поддержка, таким образом, была вторым важным элементом в алгоритме власти Питта, который становился все более надежным. Питт вполне сознательно задобрил короля, выделив значительные субсидии, а в конечном итоге и войска, на защиту Ганновера; тем временем завоевание Луисбурга настолько разожгло воображение Георга, что он одобрил план Питта изгнать Францию из Северной Америки навсегда и навсегда. С момента падения Луисбурга и далее в единственном добром глазу немощного старого короля Питт не мог сделать ничего плохого, в то время как он оставлял самые глухие королевские уши для любых жалоб — даже жалоб Ньюкасла — по поводу расходов на войну[417].

Поддержка короля была настолько твердой, что Питт остался равнодушным, когда осенью 1758 года его отношения с Лестер-Хаусом, некогда столь пылкие, охладели. Вдовствующая принцесса, принц Уэльский и воспитатель принца, лорд Бьют, все еще противились тому, чтобы корона взяла на себя серьезные обязательства по защите Ганновера, и вновь обретенная готовность Питта послать войска на подмогу принцу Фердинанду сильно осложнила его отношения с ними. Окончательный разрыв произошел, когда король отказался принять фаворита Лестер-Хауса генерала Блая после катастрофы при Сен-Касе. Принц и Бьют жаловались Питту на бессердечие короля, но Питт отказался добиваться расположения Блая и, раздраженный настойчивыми письмами лорда Бьюта, в конце концов прервал с ним переписку. Принц был взбешен отказом Питта «сообщить, что предполагается сделать». «Действительно, мой дорогой друг, — писал принц Бьюту, — он обращается с вами и со мной не более уважительно, чем с кучей детей. Похоже, он забыл, что настанет день, когда он должен будет ожидать, что с ним будут обращаться в соответствии с его заслугами»[418]. И действительно, Питт забыл. Непоколебимая поддержка короля дала ему больше свободы действий, чем любому первому министру со времен Роберта Уолпола, и позволила ему потакать мании величия, которую он так и не смог полностью подавить. Начиная с Луисбурга и далее одобрение Георга II означало, что Питт не испытывал особых личных ограничений при принятии решений, в то время как лояльность Ньюкасла освобождала его от тех ограничений, которые были чисто политическими.

Третьим фактором, позволявшим Питту контролировать политику, был институциональный характер британских военных усилий — или, правильнее сказать, отсутствие сильных институтов, которые могли бы стабилизировать и придать им непрерывность. Хотя и армия, и флот создали значительные бюрократические структуры, занимавшиеся снабжением, финансами и другими техническими функциями, ни одна из них не создала ничего похожего на генеральный штаб. Вооруженным силам и правительству не хватало организаций для сбора разведданных или для представления Питту обоснованных оценок сил и возможностей противника или союзника. Ни один министр, ни одно ведомство не имели полномочий контролировать оборонную политику; номинальный главный военный чиновник короны, военный секретарь, обычно даже не был членом кабинета, и его обязанности сводились почти исключительно к представлению финансовых смет в парламент и решению юридических вопросов, касающихся служб[419].

Отсутствие бюрократического аппарата давало Питту возможность лично контролировать стратегию и политику, но в то же время накладывало на него такой объем работы, который не мог выдержать даже он сам, будучи самым маниакальным. Он обратился за помощью не к военному секретарю, виконту Баррингтону, которого он презирал как бездельника, а к первому лорду Адмиралтейства, лорду Энсону, и главнокомандующему армией, лорду Лигонье. К концу лета 1758 года Энсон и Лигонье научились сотрудничать лучше, чем любые два начальника служб в истории Великобритании, и фактически выполняли функции рудиментарного генерального штаба Питта. Находчивые, энергичные, опытные и лояльные, они давали советы, необходимые ему для выработки разумной политики, и обладали административным опытом, необходимым для того, чтобы вооруженные силы были способны выполнять поставленные им задачи. Однако, какими бы способными они ни были, Энсон и Лигонье не могли предоставить достоверные оценки разведки, на которых Питт мог бы основывать свои решения[420].

На самом деле никто не мог этого сделать, и на протяжении всей войны Питт в основном полагался на инстинкт и частные советы, решая, где ему следует сосредоточить свои силы, чтобы максимально использовать слабые стороны противника. Это означало, что он принимал решения о том, куда направить военные экспедиции, с легкостью, которая была бы немыслима, если бы существовала хоть одна надежная разведывательная служба, способная дать ему совет. В отсутствие точной информации о силах как противника, так и союзников успех не всегда венчал его решения: например, если бы он знал больше об армии принца Фердинанда, то вполне мог бы отказаться от отправки тысяч людей на подкрепление генералу, который уже решил перейти к обороне[421]. И все же готовность Питта откликаться на предложения, а также его в целом надежная способность отличать разумные схемы от безумных, привели к некоторых из самых важных прорывов в войне. Наконец, когда что-то срабатывало, Питт был достаточно оппортунистичен, чтобы воспользоваться своим успехом. Так, в 1757 году он последовал совету Томаса Поуналла, заменив лорда Лаудуна и поощряя колонии к добровольному сотрудничеству в обмен на компенсацию, и как только плоды этих изменений стали очевидны, он был готов добиваться их до конца, невзирая на расходы. Точно так же в 1758 году Питт прислушался к еще менее вероятной фигуре, чем Поуналл, и превратил дальновидный план в один из самых впечатляющих переворотов войны.

В данном случае человеком с планом был Томас Камминг, квакерский купец из Нью-Йорка, который обратился к Питту с информацией о торговых станциях Франции на западном побережье Африки — слабо защищенных пунктах, богатых рабами, золотой пылью, слоновой костью и камедью сенега (сок дерева акации, также известный как камедь арабика — продукт, критически важный для изготовления и окраски шелка и всегда дефицитный в Великобритании). В обмен на торговую монополию в Сенегале Камминг предложил направить экспедицию в этот регион и договориться с местными правителями о помощи. В начале 1758 года Питт назначил предприимчивого квакера своим политическим агентом и отправил его в Западную Африку с небольшой военно-морской эскадрой (два линейных корабля и четыре вспомогательных судна с парой сотен морских пехотинцев). Когда в конце апреля этот небольшой отряд появился перед непреступными стенами форта Луи на реке Сенегал, французский комендант быстро сдался, резиденты-факторы поклялись в верности Георгу II, и британцы взяли власть в свои руки, не потеряв ни одного человека.

Негроленд. На «Новой и точной карте Негроленда и прилегающих стран» Эммануэля Боуэна (1760 г.) показано местоположение форта Луис в устье Санаги (Сенегал), самой длинной реки, изображенной на карте. Гори лежит к югу, чуть ниже Зеленого мыса и пятнадцати градусов северной широты; следующая река к югу — Гамбия, где в начале 1759 года была захвачена рабская фактория. Боуэн отреагировал на интерес англичан к коммерческому потенциалу региона, тщательно изобразив расположение эвкалиптовых лесов по обе стороны реки Сенегал, а также другие ресурсы региона: золото, слоновую кость, «хорошее олово» и рабов. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Возвращение в Англию кораблей Камминга, нагруженных рабами, золотом, серебром и четырьмястами тоннами ценной камеди, побудило Питта отправить вторую экспедицию для захвата оставшихся африканских постов Франции — форта Сент-Мишельс на острове Гори и работорговой фабрики на реке Гамбия. К концу года все это оказалось в руках британцев. Французские производители шелка лишились необходимой им камеди сенега, сахарные плантаторы во французской Вест-Индии — рабов, без которых они не могли выжить, а французские каперы, ранее промышлявшие англо-американской работорговлей, потеряли единственную надежную базу для операций на африканском побережье. В то же время британским текстильщикам больше не нужно было покупать резину у нейтральных голландцев по высоким ценам, а британские сахарные плантаторы обнаружили, что их прибыли растут, поскольку новые поставки рабов снизили стоимость рабочей силы. Нехарактерные для военного времени темпы и прибыльность торговли между материнской страной и сахарными островами росли. И все это стало возможным благодаря тому, что Уильям Питт, который в свое время с трудом нашел бы Сенегал на карте, был готов выслушать квакера, которому хватило настойчивости разыскать его[422].

Практически неприступная политическая позиция Питта, его надежное сочетание гибкости и оппортунизма, внушаемость и способность использовать любые меры — все это стало основой для важных шагов, которые он предпринял в сентябре 1758 года. Новости из Луисбурга и Сенегала, а также угасающие надежды на скорое принятие решения на полях сражений в Европе только усилили его решимость лишить Францию ее империи, пока Фридрих и Фердинанд держат оборону в Европе. Поэтому еще до того, как Питт закончил разрабатывать планы на 1759 год, он предпринял два шага, которые имели огромное значение для кампаний следующего года. Первый произошел 18 сентября, когда он издал приказ об отстранении Аберкромби от командования и назначении Джеффри Амхерста его преемником. Хотя Амхерсту было всего сорок лет, он уже показал себя компетентным и успешным человеком — качества, которые не сочетались ни в одном из предыдущих американских главнокомандующих. В нем Питт видел умелого администратора, который знал, как выполнять приказы, так и отдавать их: человека, которому колонисты могли доверять, и которому Питт мог доверить завоевание Канады.

Вторым шагом Питта стала организация — и, как только сезон ураганов благополучно закончился, отправка — десантной экспедиции на французский вест-индский остров Мартиника. Как и сенегальская экспедиция, эта затея возникла на основе предложения заинтересованного лица, которое кое-что знало о местных событиях и случайно привлекло внимание секретаря. В данном случае это был Уильям Бекфорд, нерезидентный сахарный барон с Ямайки, олдермен Лондона, член парламента и политическое доверенное лицо Питта. Он сообщил секретарю, что на Мартинике «есть только один сильный город…; у всех жителей… нет продуктов, чтобы прокормить себя и многочисленных рабов в течение одного месяца без иностранного снабжения. Негры и скот этого острова стоят более четырех миллионов стерлингов, и завоевать его легко… Ради Бога, — заключил он, — попытайтесь сделать это без промедления»[423].

Захват Мартиники дал бы как экономические, так и стратегические преимущества: остров был примерно так же ценен для Франции, как Ямайка для Англии (оба острова экспортировали более двадцати тысяч тонн сахара ежегодно в ближайшие предвоенные годы), и служил базой, с которой французские каперы охотились на англо-американские торговые суда в Вест-Индии. Но Мартиника стоила для Питта больше, чем можно было бы предположить из одной только торговли или стратегии, поскольку она представляла собой достаточно ценный дипломатический противовес, чтобы обменять ее на Минорку. Как не уставал напоминать ему Ньюкасл, нация могла поддерживать чудовищно дорогую войну Питта лишь до тех пор, пока финансисты лондонского Сити продолжали ссужать правительству деньги. Неразрешимый кредитный кризис — а он грозил стать неразрешимым еще в августе — вынудил бы правительство обратиться к Франции с просьбой об условиях. Мартиника стала бы козырем Питта[424].

Питт начал планировать экспедицию в сентябре. 12 ноября шесть тысяч солдат на борту шестидесяти четырех транспортов, а также восемь линейных кораблей, фрегат, четыре бомбардирских корабля и госпитальное судно отплыли из Плимута. Отправка такого количества людей и кораблей в Вест-Индию заставила Энсона опасаться, что Англия не сможет противостоять французскому вторжению, но Питту было уже не до осторожности. Когда в ноябре Палата общин собралась вновь, она оказалась настолько сговорчивой, насколько он мог пожелать. Без возражений депутаты утвердили самый большой в истории Великобритании бюджет на следующий год — почти тринадцать миллионов фунтов стерлингов. Более половины этой ошеломляющей суммы должно было быть взято в долг, а почти половина ожидаемых налоговых поступлений должна была пойти на выплату процентов по стремительно растущему государственному долгу. Тем не менее, по словам Хораса Уолпола, «вы скорее услышите «нет» от старой девы, чем от Палаты общин»; Питт стал ее «абсолютным хозяином». А планы Питта на 1759 год, в общих чертах объявленные общинам в начале их сессии и затем разосланные в виде приказов военным офицерам и колониальным губернаторам, не оставляли сомнений в том, что он намеревался стать абсолютным хозяином не только 558 податливых членов парламента[425].

В Европе Питт предлагал поддержать Пруссию финансово и выполнить обязательство, которое теперь уже было твердо зафиксировано, поддержать армию принца Фердинанда как войсками, так и деньгами. Договор о субсидиях с Гессеном, по которому в настоящее время велись переговоры, должен был быть возобновлен с увеличением выплат, которые продолжались бы в течение двух лет после окончания войны. Военно-морской флот, который в последнее время так успешно сдерживал французский флот, должен был продолжать свои операции в Ла-Манше, Бискайском заливе, Северном море и Средиземном море; оказывать давление на судоходство нейтральных стран, таких как голландцы и датчане, которые поддерживали то, что осталось от внешней торговли Франции; и поддерживать операции войск Ост-Индской компании на субконтиненте, противодействуя эскадре Франции в Индийском океане. Все это были стратегически оборонительные миссии; разумеется, велись и наступательные операции против Гори на западноафриканском побережье и Мартиники в Карибском море. Для выполнения столь масштабных морских задач кораблестроительная программа Энсона должна была по-прежнему иметь наивысший приоритет. Уже сейчас Адмиралтейство предельно ограничило возможности Великобритании по строительству кораблей; в конструкцию фрегатов и линейных кораблей вносились различные усовершенствования; прилагались все усилия, чтобы увеличить число моряков сверх 71 000 человек, находящихся в настоящее время на службе, — самого большого числа за всю историю Королевского флота. Армия, численность которой в настоящее время составляет 91 000 человек, должна была быть увеличена еще на 10 000, если это будет возможно сделать, не прибегая к политически сложному шагу — импрессии. В настоящее время армия была так сильно занята в Америке, а теперь еще и в Вест-Индии и Германии, что в начале 1759 года для обороны родных островов будет доступно едва ли 10 000 человек. Это, в свою очередь, означало, что ополчение, которое было утверждено в 1757 году и профинансировано в 1758 году, но так и не было создано, должно было взять на себя эту работу. Поэтому весной должны были активизироваться приготовления к формированию территориальных полков. Питт надеялся, что все 32 000 человек, которые были утверждены, будут собраны и введены в строй к лету[426].

Все эти меры стали самыми масштабными, дорогостоящими и тщательно продуманными военными приготовлениями в истории Великобритании. Однако все они были подчинены тому, что должно было стать главной задачей года: завоеванию Канады. 9 декабря Питт направил губернаторам северных колоний письмо, в котором просил выделить для предстоящей кампании двадцать тысяч провинциальных войск: «По крайней мере, такое же количество людей, как… в прошлую кампанию, и даже больше, насколько позволит количество… жителей может позволить». Как и в предыдущем году, король обеспечит провинциалов оружием, боеприпасами, палатками и провиантом, а парламент «предоставит надлежащую компенсацию» за расходы колоний, «в соответствии с активностью и напряженными усилиями соответствующих провинций, которые будут справедливо признаны заслуженными». Эти войска должны были использоваться «для вторжения в Канаду через Краун-Пойнт и переноса войны в сердце вражеских владений». Губернаторам Пенсильвании и южных провинций была направлена аналогичная просьба о предоставлении «нескольких тысяч человек для присоединения к силам короля в этих частях для проведения наступательных операций против врага»[427].

Амхерсту Питт отправил ряд более подробных приказов, предписывающих ему вторгнуться в Канаду либо через озера Джордж и Шамплейн, либо через озеро Онтарио и верховья реки Святого Лаврентия; укрепить южную часть озера Джордж и форты Огайо; восстановить передовой пост на месте форта Освего, организовать экспедицию против форта Ниагара и (если возможно) действовать против французских постов дальше к западу. Питт также сообщил Амхерсту, что назначил Джеймса Вулфа независимым командующим, который должен был вторгнуться в Канаду из Луисбурга по нижнему течению Святого Лаврентия. Амхерст должен был выделить войска из своего нынешнего командования для встречи с Вулфом в Луисбурге, чтобы экспедиция могла отправиться «как можно раньше в этом году, например, 7 мая или около того, если позволит время года»[428].

Во всех этих инструкциях не было ничего, что могло бы удивить Амхерста, за исключением, пожалуй, последнего положения, поскольку он ничего не видел и не слышал о Вулфе более полугода. Однако эта особенность планов Питта на 1759 год была бы мгновенно узнаваема любым человеком, знакомым с привычками секретаря принимать решения. В сентябре Вулф освободился от своих обязанностей на Кейп-Бретоне и отправился на корабле в Англию, где надеялся поправить здоровье (которое, по правде говоря, было отвратительным) и провести кампанию за независимое командование в Америке. Даже находясь в Америке, Вулф поддерживал постоянную связь со своей семьей и влиятельными друзьями, писал яркие письма, в которых превозносил свою личную роль в победе над Луисбургом и выставлял Амхерста излишне осторожным чудаком. Благодаря такой продуманной подготовке, когда Вулф прибыл в Англию, его уже превозносили, по крайней мере, во влиятельных кругах, как настоящего покорителя Луисбурга[429].

Как только он хорошо устроился в своем лондонском клубе, Вулф написал Питту, что вернулся, чтобы поправить свое телосложение, но что он «не возражает против службы в Америке, и особенно на реке Святого Лаврентия, если там будут проводиться какие-либо операции». В конце декабря Питт изменил свои планы, поручив Вулфу командование экспедицией против Квебека и даже (с некоторым трудом) убедив короля повысить его во временном звании до генерал-майора[430].

Назначение Вулфа в Квебекскую экспедицию завершило стратегическую программу Британии на 1759 год. Как она будет реализована, решали силы и судьбы, не подвластные воле и даже неистовой энергии Уильяма Питта.

ГЛАВА 31

Министерские неопределенности

1759 г.

Итоги кампаний 1759 года сегодня настолько хорошо известны, что для того, чтобы вспомнить о неопределенности первых девяти месяцев года, требуются целенаправленные усилия воображения. В Лондоне весь период с февраля по апрель был занят бюджетным кризисом самого тяжелого рода, поскольку министры не могли найти способы финансирования огромного дефицита, который общины так услужливо одобрили в декабре. В основе проблемы лежали два взаимосвязанных фактора: острая нехватка специй (результат крупных поставок золотых и серебряных монет за границу для поддержки военных действий в Америке и Германии) и непримиримые разногласия между министрами по поводу того, какие новые налоги могут быть введены для финансирования долга. Эта комбинация заставила директоров Банка Англии и все британское финансовое сообщество так волноваться, что государственные облигации начали продаваться с самыми высокими скидками за всю войну, несмотря на то, что торговля процветала, а общественный оптимизм по поводу исхода конфликта был как никогда высок. В то же время сообщения о подготовке Франции к вторжению через Ла-Манш беспокоили всех министров, кроме, пожалуй, Питта. Медленное формирование полков ополчения — к июню было сформировано менее половины их предполагаемой численности — лишь усугубляло тревогу тех, кто, подобно Ньюкаслу, ожидал худшего[431].

Первые события в Вест-Индской кампании также не были особенно многообещающими. Британский экспедиционный флот после спокойного плавания достиг Барбадоса 3 января и там присоединился к Вест-Индской эскадре для попытки захвата Мартиники. Через две недели командующий британским флотом коммодор Джон Мур и его коллега по армии генерал-майор Перегрин Томас Хопсон начали вторжение. Шестнадцатого числа они высадили шеститысячную армию у Форт-Рояля, одного из двух главных городов на западном побережье острова и его военно-морской базы. Хотя сама высадка прошла легко, местность оказалась чрезвычайно сложной, и на следующий день сопротивление быстро усилилось — даже когда стало ясно, что осаждать французские укрепления по суше так же непрактично, как и обстреливать их из гавани. Вечером семнадцатого числа Хопсон перевел свои войска на корабли. Когда два дня спустя пробная атака на оборону Сен-Пьера, главного города острова, натолкнулась на сильное сопротивление, Хопсон и Мур решили отказаться от этой попытки и направиться на север, к острову Гваделупа, который, как они надеялись, окажется более легкой добычей[432].

Но и Гваделупа оказалась крепким орешком. 23 января корабли Мура обстреляли и сожгли главный город острова, Бассе-Терре. Французские защитники отступили и заняли позиции в горах неподалеку от города, поэтому на следующий день, когда войска Хопсона овладели разрушенным поселением и его фортом, они не встретили сопротивления, но закрепились лишь на слабых позициях. Хопсон, осторожный, пожилой офицер, состоявший на действительной службе со времен Мальборо, был уже слаб здоровьем. У него не хватало ни сил, ни желания заниматься чем-то большим, чем строительство полевых укреплений для обеспечения безопасности Бассе-Терре. Возможно, он надеялся, что этого будет достаточно, чтобы заставить французов капитулировать. Вскоре он понял, что они не намерены сдаваться, а несколько неудачных вылазок в сельскую местность показали, что их невозможно ни выбить из оборонительных сооружений на возвышенностях, ни заставить дать сражение. Тем временем тропические болезни уничтожали его армию с эффективностью, с которой не мог сравниться ни один смертельный враг. Уже через неделю после высадки четверть британских войск была слишком больна, чтобы выстоять; к концу февраля по меньшей мере 2100 из них пришлось эвакуировать, и осталось не более 3000 человек, еще способных сражаться. 27 февраля, когда его армия владела ни на одну квадратную милю территории больше, чем месяцем ранее, лихорадка прикончила самого старого Хопсона[433].

Новый командующий, генерал-майор Джон Баррингтон, был младшим братом военного секретаря, но не политические связи обеспечили ему это положение. Как Амхерст и Вулф, он был всего лишь энергичным молодым полковником, когда лорд Лигоньер присвоил ему временный чин для службы в Новом Свете и назначил вторым командиром экспедиции. Сразу же после смерти Хопсона Баррингтон проявил себя, предложив начать десантные рейды по периферии острова; но не успел он вырваться из статичного бедственного положения на Бассе-Терре, как пришло сообщение, что замечен французский флот, направляющийся к Мартинике. Поэтому 13 марта коммодор Мур приказал своей эскадре направиться в бухту Принс-Руперт на соседнем острове Доминика, откуда они могли блокировать любые попытки французского адмирала Максимина де Бомпара освободить Гваделупу. Это был разумный и необходимый шаг, поскольку у Бомпара было восемь линейных кораблей и три фрегата; но он на неопределенное время отодвинул шансы Баррингтона на завоевание острова с моря[434].

Новости об этих неутешительных событиях достигли Лондона в мае, когда в других сообщениях говорилось, что отряды ополчения еще не сформированы, а французские судостроители заполняют Гавр мелкосидящими баржами, которые будут использоваться для вторжения. В западной Германии все предзнаменования выглядели мрачно. Принц Фердинанд покинул зимние кварталы в апреле и двинулся против французской базы во Франкфурте-на-Майне, но столкнулся с превосходящим противником у деревни Берген, расположенной на перекрестке дорог. Там 13 апреля один из лучших генералов Франции, Виктор-Франсуа, герцог де Брольи, нанес принцу поражение, стоившее 2 500 жертв, и отправил его армию на север через Гессен. В течение следующего месяца французы ставили Фердинанда и его все более удрученные войска во все более невыгодное положение; еще через шесть недель им удастся отрезать его от базы операций в Миндене на реке Везер и таким образом вернуть себе командование не только над Гессеном, но и над южными подступами к Ганноверу[435].

О судьбе канадских кампаний Питт почти ничего не знал. Вулф покинул Портсмут 14 февраля, но только в июне в Англию поступит сообщение о том, что он и его люди благополучно переправились. Письма Амхерста, напротив, приходили регулярно и были наполнены неутешительными сообщениями о том, как политика, упрямство и неэффективность провинциалов мешают его операциям. В начале июня все, что Питт знал об операциях по ту сторону Атлантики, сводилось к тому, что ни одно из канадских вторжений еще не началось, что вторжение в Гваделупу застопорилось и что французская эскадра, которая легко могла сорвать операции Баррингтона, достигла Вест-Индии. Те, кто видел секретаря в эти недели, считали его обескураженным, обороняющимся, напряженным[436]. Какие новости могут прийти в следующий раз, знал только Бог; но Питт слишком хорошо понимал, что, если это не будут новости о существенном прогрессе, Ньюкасл может поддаться искушению форсировать переговоры и помешать победе, которая, по мнению Питта, была почти в его руках.

Хотя Питт узнает об этом только в середине июня, судьба Вест-Индской экспедиции была решена еще до конца апреля. Бомпар не стал сразу же отплывать с Мартиники, чтобы угрожать Баррингтону, что позволило ему оставить небольшие силы для удержания Бассе-Терре и начать десантные атаки на поселения, расположенные по периметру острова. Плантации у побережья уже сильно пострадали от набегов англо-американских каперов, теперь же они оказались практически беззащитны даже перед теми пятнадцатью сотнями солдат, которые Баррингтон мог выделить для своих рейдов. Поскольку большая часть французских регулярных войск завязла в горах за пределами Бассе-Терре, задача обороны легла в основном на плечи плантаторов, которые быстро потеряли и желание, и средства для сопротивления. 24 апреля передовые люди острова, не обращая внимания на мольбы губернатора продолжать борьбу, обратились к Баррингтону с просьбой об условиях капитуляции. Тот ответил весьма либеральными условиями, которые, по сути, позволили бы плантаторам Гваделупы оставаться нейтральными до конца войны, пользуясь теми же торговыми привилегиями, что и британские колонисты, и гарантируя безопасность их личности, имущества и исповедания католической веры. 1 мая губернатор острова, столкнувшись с неизбежной реальностью, что плантаторы покинули его, подписал капитуляцию[437].

И, с точки зрения Баррингтона, не слишком рано. Пока сохли чернила на документах о капитуляции, флот Бомпара, недавно усиленный восемью линейными кораблями и тремя фрегатами из Франции, вошел в опустевшее поселение Сте-Анна, высадив оружие, припасы и 2600 солдат для укрепления обороны острова. Однако плантаторы, находившиеся на месте событий, понимали, как много они потеряют, отказавшись от капитуляции, и отказались сотрудничать. Бомпар, опасаясь попасть в ловушку эскадры Мура, ускользнул обратно в море[438].

Уход Бомпара поставил исход вторжения под сомнение. Британия получила приз большей ценности, чем предполагали в Уайтхолле. Только позже стало ясно, что Гваделупа и соседний с ней остров Мари-Галант (который британцы захватили до конца мая) были не менее, а то и более богаты, чем Мартиника. Население Гваделупы и Мари-Галанте значительно превышало пятьдесят тысяч человек (более 80 % из них были рабами), а на 350 плантациях выращивали сахар, какао, кофе, хлопок и другие тропические товары. Эти плантаторы, изголодавшиеся по торговле, которую задушила война, немедленно начали поставлять свою продукцию в Британию и ее колонии в обмен на товары и рабов, в которых они отчаянно нуждались[439].

Уже через год после завоевания Гваделупа отправила в Великобританию более десяти тысяч тонн сахара на сумму 425 000 фунтов стерлингов. Взамен островитяне импортировали огромное количество кованого железа, всевозможные изделия и четыре-пять тысяч рабов в год. В североамериканские колонии плантаторы экспортировали огромные объемы патоки в обмен на провизию, клепки для бочек и другие изделия из дерева. К 1760 году Гваделупа поставляла массачусетским дистилляторам рома почти половину потребляемой ими патоки — в три раза больше, чем из главного источника британской Вест-Индии, Ямайки[440]. Даже Питт вряд ли мог предположить, как быстро алхимия торговли превратит унижение завоевания в прибыль для завоевателей. Во многом благодаря удаче британцы нашли самую надежную формулу, с помощью которой их империя могла расти и богатеть, обеспечивая свои завоевания с наименьшими затратами крови и сокровищ. Удастся ли им постичь секрет своего успеха, конечно, еще предстоит узнать.

ГЛАВА 32

Избыток энтузиазма, недостаток ресурсов

1759 г.

Радостное известие о капитуляции Гваделупы пришло к Питту 13 июня, как раз в тот момент, когда должны были начаться североамериканские кампании, на которые он возлагал самые большие надежды. Плохая погода задержала экспедицию в Квебек — лед сошел с реки только в конце апреля, а сильные туманы не позволяли Вулфу встретиться со своим военно-морским конвоем на острове Бик до 18 июня. Однако медлительность в начале других кампаний года была обусловлена неоднозначными итогами 1758 года. Проблема заключалась не в том, что моральный дух провинций рухнул — хотя поражение Аберкромби действительно значительно осложнило призыв в армию в Новой Англии, — а в том, что усилия предыдущего года почти истощили северные колонии. В частности, в Новой Англии первоначально казалось невозможным выполнить пожелание Питта, чтобы провинции выставили «по крайней мере такое же количество людей, как… в последней кампании»[441].

Массачусетс, как и вся Новая Англия, поддерживал предыдущую кампанию по мере своих возможностей. Еще до своих грандиозных усилий в 1758 году колония залива потратила на войну 250 000 фунтов стерлингов, большую часть которых ей пришлось занять. Если прибавить к этому расходы 1758 года, то к началу 1759 года Массачусетс имел государственный долг в размере более 350 000 фунтов стерлингов законными деньгами, погашение которого с процентами обошлось бы провинции почти в 500 000 фунтов стерлингов к концу 1761 года. Поскольку годовой доход провинции от налогов на подати, землю и торговлю редко превышал 100 000 фунтов стерлингов, не нужно было быть финансовым гением, чтобы понять, что к моменту окончания кампании 1758 года провинция уже давно прошла точку технической неплатежеспособности. Если бы парламент не возместил часть расходов провинции в 1756 году, которые поступили в виде семи огромных сундуков с золотом и серебром в январе 1759 года, Массачусетс почти наверняка объявил бы дефолт. Более того, количество людей, которых колония Бэй набрала в свои провинциальные войска в 1758 году — всего около семи тысяч человек, — составляло лишь часть от общего числа тех, кто служил в кампаниях. Включая ремесленников, лодочников, егерей, людей, служивших в регулярных полках и на борту кораблей Королевского флота, а также каперов и матросов на борту собственного фрегата провинции, общее число служивших в 1758 году значительно превысило десять тысяч человек — более четверти всего служилого мужского населения колонии, имеющего право на службу. Извлечение такого количества рабочих из сельской экономики сильно обеспокоило законодателей провинции еще до начала кампаний 1758 года; перспектива повторения этих усилий в 1759 году вызывала настоящую тревогу[442].

10 марта 1759 года ассамблеи Массачусетса сообщили губернатору Пауналлу, что «Палата находит необходимым принять во внимание бедственное положение жителей провинции из-за больших сборов, которые взимались из года в год с начала войны, и особенно из-за непропорционально большого количества мужчин, находившихся на службе в прошлом году[.] Палата также считает, что… правительство сейчас обременено очень тяжелым грузом долгов, и счета, вытекающие из услуг прошлого года, не оплачены; и что будет чрезвычайно трудно получить такую сумму денег, которая будет необходима для немедленного авансирования в случае участия в любой дальнейшей службе». Поэтому они согласились выделить только пять тысяч человек для провинциальной службы в 1759 году[443].

Пауналл ответил с характерной для него энергией, взывая к их патриотизму и чувству долга, попеременно уговаривая и угрожая (колония Бэй до сих пор лидировала в военных действиях, и, кроме того, парламент расценит любой спад как повод для сокращения компенсаций), предлагая возможные уступки (несколько сотен человек будут использованы в общепровинциальной экспедиции для укрепления района реки Пенобскот — идея, популярная среди законодателей, стремящихся обеспечить новые земли для фермеров колонии), и даже разрешив им сделать перерыв, чтобы посоветоваться со своими избирателями. Наконец, 17 апреля Генеральный суд уступил и согласился увеличить число призывников. Тем не менее, представители предупредили Пауналла,

Бедствия, обрушившиеся на жителей… чрезвычайно велики. Число людей, поднятых в этом году, как мы понимаем, [не может] сравниться с предыдущим». Затем Ассамблея предприняла самые большие усилия, которые когда-либо были известны в провинции. Они считали, что это последнее усилие; они не надеялись, что оно может быть повторено, и оно действительно было настолько велико, что не позволило бы нам повторить его во второй раз. С тех пор число наших жителей значительно уменьшилось: Некоторые были убиты в бою; многие умерли от болезней во время службы или вскоре после возвращения домой; большое количество поступило на службу в качестве рейнджеров, ремесленников, новобранцев в регулярные войска Его Величества и в другие рода войск.

Война уменьшила возможности провинции, если не сказать — желание, продолжать борьбу:

Нам говорят, что мы — ведущая провинция; мы были таковыми в течение многих лет, и столько же лет мы были неравноценно обременены. Мы терпеливо переносили это, хотя видели, как наши жители покидали нас и уходили к другим правительствам, чтобы жить более свободно от налогов; и несколько лет назад, только по этой причине, четыре наших главных города отказались больше подчиняться нашей юрисдикции, и другое правительство [Коннектикут] нашло предлог, чтобы принять их, и они до сих пор не вернулись к нам.

В условиях этих трудностей мы по-прежнему готовы оказать любую разумную помощь, какая только в наших силах. Дальнейшее навязывание помощи настолько огорчит и обескуражит народ, что… мы вынуждены отказаться от нее. Но как бы ни были велики наши трудности, сейчас мы назначили вознаграждение, более чем вдвое превышающее то, что когда-либо давала провинция, чтобы обеспечить добровольный призыв пятнадцати сотен мужчин, сверх пяти тысяч уже собранных; и у нас есть основания надеяться, что этого вознаграждения будет достаточно, и оно даст тот эффект, которого желает ваше превосходительство[444].

И действительно, новое вознаграждение в виде четырнадцати фунтов стерлингов в провинциальных казначейских векселях, выплачиваемых в рассрочку с начислением процентов в течение следующих двух лет, оказалось достаточным для увеличения числа необходимых добровольцев. Никакой меньший стимул не мог этого сделать, поскольку спрос на людей в армиях также приводил к росту заработной платы, которую могли получать гражданские рабочие, как на обычной работе, так и на работах, связанных с войной. Любая попытка призвать ополченцев и платить им только стандартную провинциальную зарплату в размере одного фунта шестнадцати шиллингов в месяц вызвала бы более массовое сопротивление, чем могли бы преодолеть мизерные возможности провинции по принуждению: именно поэтому представители сочли «обязанным отказаться» от варианта импринтинга. У членов ассамблеи колонии Бэй были основания полагать, что их провинции больше нечего дать делу империи. Такие усилия, которые они согласились предпринять, были бы невозможны, если бы они не были уверены, что парламент возместит расходы на эту высшую попытку завоевания Канады[445].

И действительно, только обещание возмещения расходов позволило северным колониям собрать для кампании 1759 года людей в количестве, сопоставимом с тем, что было в предыдущем году. Ассамблея Коннектикута, ссылаясь на те же причины, что и ее коллега из Массачусетса, первоначально согласилась набрать 3600 человек. После определенных уговоров она увеличила это число до 4 000, но только тонко завуалированная угроза Амхерста посоветовать парламенту не делать дальнейших компенсаций, в конце концов, побудила собрание предложить «некоторые значительные дополнительные поощрения» и обеспечить призыв последней 1 000 человек. Как и в Массачусетсе, только объявление о большом дополнительном вознаграждении позволило Коннектикуту достичь своей цели. «Колония до этого испытывала большой недостаток в людях, и казалось почти невозможным собрать еще много, но поскольку Ассамблея использовала все возможные методы, чтобы пробудить и оживить дух народа, эти дополнительные сборы были сделаны с необычайной быстротой и превзошли ожидания многих»[446].

Как Коннектикут, так и Нью-Джерси, Нью-Йорк, Нью-Гэмпшир и даже Род-Айленд. В каждой колонии численность собранных войск в итоге приблизилась к показателям 1758 года; в каждой практически все войска были собраны без применения импрессарио; и во всех полки были окончательно укомплектованы после того, как ассамблеи согласились выплатить чрезвычайно высокие вознаграждения за вербовку. Нью-Джерси вновь набрал полк в 1000 человек, несмотря на потерю 500 человек в каждой из кампаний 1756 и 1757 годов и активное участие джерсийцев в каперских авантюрах; но этот подвиг удалось совершить только благодаря двенадцатифунтовому вознаграждению — достаточно высокому, чтобы привлечь рекрутов из-за пределов провинции. Нью-Йорк набрал 2 680 человек, но ему пришлось предложить пятнадцатифунтовую премию, чтобы не отстать от конкурентов из Коннектикута и Нью-Джерси. Нью-Гэмпшир, малонаселенная колония с длинной границей, которую нужно было защищать, и небольшим коммерческим богатством, набрал 800 провинциалов для участия в кампании, также выплатив бонус за вербовку. Ассамблея Род-Айленда попыталась выполнить свои обязательства, не предлагая вознаграждения, оставив на зиму своих солдат 1758 года на довольствии. Болезни и дезертирство, однако, потребовали новых призывов, которые, в конечном счете, можно было получить только за значительные деньги. Чтобы набрать последние 115 человек для полка колонии численностью 1000 человек, пришлось предложить более двадцати фунтов стерлингов в векселях провинции, а также ранец, одеяло, двухмесячную предоплату и обещание выплатить десятифунтовое вознаграждение, когда Канада окончательно капитулирует[447].

Таким образом, в 1759 году Нью-Джерси, Нью-Йорк и колонии Новой Англии смогли направить почти семнадцать тысяч провинциалов для поддержки вторжения в Канаду: феноменальное число, учитывая усилия колоний в предыдущем году, и во всех отношениях число, которое было бы немыслимо без парламентских компенсаций. Но не только деньги парламента побудили северные колонии к сотрудничеству на таком уровне, ведь теперь они регулярно проявляли готовность решать, причем совершенно дружелюбно, вопросы, которые подрывали военные усилия, когда главнокомандующим был Лаудун. Ничто так не мешало, как споры о квартирах, но после 1758 года их больше не было. Каждая колония, в которой размещались британские войска, строила казармы за государственный счет и финансировала дополнительные расходы на дрова, соль и пиво добровольными актами своих законодательных органов. Массачусетс дошел до того, что размещал регулярные рекрутские отряды в специально отведенных частных домах, возмещая расходы домовладельцев из средств провинции, если их расходы превышали четыре пенса в день на человека, которые армия платила за жилье. Вербовщики занимались своим делом без особого противодействия, даже в Бостоне, где мировые судьи теперь сурово расправлялись с каждым, кто пытался помешать призыву, вместо того чтобы преследовать самих красных мундиров[448].

Точно так же вопросы краткосрочного финансирования, которые всегда были проблемой, когда Брэддок, Лаудун или Аберкромби нуждались в деньгах, больше не мешали отношениям между главнокомандующим и колониями. Амхерст испытывал такую же нехватку оперативных средств, как и любой предыдущий генерал-аншеф, более того, даже меньшую: военный сундук, доставшийся ему от Аберкромби, был почти пуст, а ожидаемые средства из Англии поступали медленно. К середине марта 1759 года у него совсем не было денег на руках, и он был вынужден фактически выбивать чеки, чтобы подготовиться к предстоящей кампании: выдавая ордера, он просил получателей не предъявлять их генерал-майору до тех пор, пока не поступят деньги из Англии. Столкнувшись с перспективой приостановить операции из-за нехватки средств, он обратился к Ассамблее Нью-Йорка с просьбой о займе 150 000 фунтов стерлингов в счет будущих выплат из казначейства. Ни один колониальный законодательный орган никогда не соглашался одолжить деньги на таких условиях главнокомандующему. Когда у Лаудуна и Аберкромби не хватало денег, им всегда приходилось занимать у отдельных купцов, причем под очень высокие проценты; поэтому лейтенант-губернатор де Ланси, сам торговец, вполне ожидал, что Нью-Йоркская ассамблея откажет в займе. К его удивлению, они этого не сделали, и обрадованный Амхерст принял деньги с выражением благодарности законодателям за «верность королю и их усердие за эту услугу». Поскольку этот заем ни в коем случае не мог быть принудительным, а купцы из собрания должны были знать, что, предоставив его, они потеряют возможность набить собственные карманы, похвала Амхерста не была просто лестью. Преданность и рвение, должно быть, действительно мотивировали членов ассамблеи так, как это не было свойственно их явно корыстным предшественникам[449].

Наиболее правдоподобное объяснение столь очевидной смены настроений достаточно просто. Колонисты, так долго враждовавшие с британской политикой и поведением, к 1759 году убедились, что они являются полноправными партнерами в имперской авантюре Питта. Раньше, как бы законодатели колоний ни одобряли по отдельности усилия по изгнанию Франции из Северной Америки, все вместе они никогда не были готовы добиваться этой цели, передавая местный контроль и местные прерогативы далекой власти. Но теперь их просили помочь, а не приказывали участвовать в войне, успешного завершения которой желали почти все, и этот переход от императива к сослагательному наклонению устранил последние сомнения законодательных органов, даже таких настороженных, как законодательные органы Нью-Йорка и Массачусетса. Возмещение расходов имело решающее значение, поскольку устраняло практический страх перед государственным банкротством, но энтузиазм в отношении общего дела, который Амхерст называл «усердием», был единственным двигателем, способным довести кампании против Канады до конца. Пока они думали, что британцы относятся к ним как к орудию, колонисты были подозрительны, угрюмы, не желали сотрудничать; как только они подумали, что Питт и парламент обращаются к ним как к равным, они действительно могли стать фанатиками.

Но если это и был урок, который преподнес 1759 год, то он был не единственным. В ответах провинций, расположенных к югу от Нью-Йорка, на призыв Питта возобновить борьбу с врагом можно прочесть и другое, в некоторой степени противоречивое послание. Ни Джорджия, ни Южная Каролина не сталкивались с серьезными внешними угрозами и не принимали активного участия в войне до сих пор; ни одна из них не предлагала более чем символическую поддержку сейчас. Джорджия была настолько бедна, малонаселенна и уязвима, что ее пришлось защищать регулярными войсками, а Южная Каролина собрала всего пять провинциальных рот для несения гарнизонной службы. Северная Каролина вообще ничего не сделала. Мэриленд, ассамблеи которого завязли в бесконечном, неразрешимом споре с владельческой семьей, долгое время ничего не предпринимал и продолжал это делать[450]. Только две колонии, которым наиболее непосредственно угрожали французы и индейцы на их границах, Виргиния и Пенсильвания, решили принять активное участие в кампаниях 1759 года. И те, и другие сделали это не совсем удовлетворительно для Амхерста и Питта, но кое-что раскрыли о взглядах своих законодателей на войну и ее последствия.

Возвращение мира в глубинку было самым важным фактом для законодателей Виргинии и Пенсильвании, и поскольку необходимо было поддерживать военное присутствие в Форксе, чтобы не допустить возвращения французов, оба согласились набирать провинциалов еще на год. Таким образом, палата бургов Виргинии с непривычной для себя быстротой дала разрешение на набор людей, которые должны были работать под общим руководством Амхерста за пределами провинции. Однако бюргеры не видели причин повторять усилия 1758 года и проголосовали за создание только одного полка в тысячу человек, которым должен был командовать, теперь уже после отставки Вашингтона, полковник Уильям Берд III, а его помощником — старый подчиненный Вашингтона, подполковник Адам Стивен. По замыслу бюргеров, полк должен был использоваться только для охраны фортов, а не для участия в походах на север для вторжения в Канаду. Еще пятьсот человек, набранных из ополченцев, должны были составить гарнизон цепи фортов колонии и защищать поселенцев, которые уже начали отходить за Голубой хребет. В конечном итоге двести ополченцев будут отправлены в Питтсбург в качестве ремесленников, чтобы помочь построить форт Питт[451].

Хотя ассамблея Пенсильвании в конце концов разрешила призвать на службу 3 060 провинциалов — небольшое увеличение по сравнению с предыдущим годом, — дело продвигалось медленно, потому что ее члены снова оказались поглощены старым спором с владельцами о налогообложении земель семьи Пенн. Возвращение мира на границу позволило политике вернуться в привычное русло, поскольку антипроприетарные ассамблеи пытались утвердить свое право на получение доходов путем обложения налогом владений собственников; но если в предыдущем году губернатор Денни счел благоразумным сотрудничать с антипроприетарным большинством, то теперь он вновь встал на защиту интересов своих работодателей и отказался принять налоговый законопроект, который ему прислала ассамблея. В апреле, когда войска еще не были собраны, а Амхерст опасался, что их вообще не будет, главнокомандующий все-таки заставил Денни подписать налоговый законопроект, несмотря на то, что это обошлось бы семье Пенн примерно в сорок тысяч фунтов. Одержав победу, законодатели быстро согласились увеличить число провинциалов, о которых просил Питт, и даже предложили ссуду в пятьдесят тысяч фунтов бригадному генералу Джону Стэнвиксу (преемнику Форбса на посту регионального командующего), чтобы он мог без промедления приступить к операциям в этом году[452].

На самом деле, в этот момент законодатели с нетерпением ждали, когда Стэнвикс начнет укреплять Форкс и улучшать Форбс Роуд, поскольку все понимали, что Питтсбург — слишком важная позиция, чтобы рисковать еще раз проиграть французам. Однако для пенсильванцев было не менее важно знать, что западные посты в основном занимают провинциалы из Виргинии, а полк Берда уже почти укомплектован. Если Питтсбург был слишком важен, чтобы уступать его французам, то он был слишком ценен, чтобы сдаваться виргинцам[453].

Таким образом, даже временное устранение вражеской угрозы на границах Виргинии и Пенсильвании — а никто не сомневался, что французы попытаются вернуть Форкс, — было достаточно, чтобы соперничающие колонии возобновили борьбу за контроль над Страной Огайо, хотя и позволило вновь проявиться внутренней фракционности пенсильванской политики. Колонии показали себя способными к сотрудничеству и даже к энтузиазму в поддержке войны. Но их основополагающая разобщенность — местничество и извечное соперничество — отнюдь не была изжита. Хотя предыдущий год показал, что виргинцы и пенсильванцы могут действовать сообща под руководством британского командующего, вряд ли можно было понять, что такое сотрудничество возможно только в ограниченных и жестких условиях.

В последнее время война приняла многообещающий оборот благодаря изменению политики Питта и тому, что Амхерст оказался способен вести себя более тактично и сдержанно, чем любой предыдущий главнокомандующий. Перспектива одержать великую победу над французами превратила американцев в своего рода британских патриотов. Однако, как считали Амхерст и его начальники, весь их энтузиазм по отношению к империи, все их заявления о лояльности были лишь поверхностной видимостью, под которой колонисты оставались неизменными. Хотя это было далеко не самое справедливое умозаключение, британские наблюдатели в 1759 году склонялись к выводу, что субсидии парламента купили энтузиазм провинциалов. С каким бы рвением он ни относился к общему делу, колониста можно было поцарапать и под его патриотической оболочкой обнаружить только американца.

ГЛАВА 33

Эмблема империи: Форт Питт и индейцы

1759 г.

ЕСЛИ ВНУТРЕННИЕ политические трения и недоверие внутри армии задерживали начало кампании по укреплению британского контроля над Форксами, то после ее начала проблемы, возникшие в результате операций предыдущего года, помешали ей еще сильнее. Строительство дороги Форбса и снабжение войск по ней уничтожило тысячи повозок и, возможно, десятки тысяч лошадей, арендованных армией для экспедиции; смерть Форбса замедлила урегулирование претензий владельцев к армии. Эти условия вряд ли способствовали тому, чтобы гражданские лица откликнулись, когда Стэнвикс начал призывать к повозкам и упряжкам, и на протяжении почти всей весны его армия испытывала острую нехватку транспорта. Тем временем положение войск, удерживающих Питтсбург и форт Лигонье, становилось все более угрожающим. Провизию можно было доставлять только в усиленно охраняемых вьючных поездах, пока леса не очистятся от снега и на лугах не вырастет достаточно травы, чтобы прокормить стада скота, которые нужно было гнать на запад, чтобы содержать большие летние гарнизоны. Была середина июня, когда повозки привезли первых коров в Питтсбург, где солдаты ели лошадей и собак. Когда прибыл первый скот, солдаты зарезали сорок из них на месте и, не останавливаясь на том, чтобы приготовить их, сожрали животных, не желая отличать внутренности от мяса[454].

Нехватка припасов на западных постах была для гарнизонов не просто дискомфортом. Когда французы ушли, они забрали с собой, уничтожили или разбросали по дружественным деревням всю провизию и торговые товары, которые хранились в форте Дюкейн. Таким образом, шони, делавары и минго долины оказались перед лицом зимнего кризиса пропитания — первого и наиболее ощутимого последствия их решения заключить мир с англо-американцами. Чтобы сохранить их сотрудничество, необходимо было как можно скорее открыть торговлю, которую обещали Форбс и власти Пенсильвании; пока этого не произошло, оставалась вероятность того, что индейцы вернутся к своим старым французским поставщикам. Комендант форта Дюкейн, капитан Франсуа-Мари Ле Маршан де Линьери, отступил только до поста на реке Аллегени — форта Машо, или Венанго. В течение зимы он рассылал призывы о помощи не только традиционным союзникам французов в pays d'en haut, таким как потаватоми, оттавы и оджибва, но и самим перебежчикам шауни и делаварам. Всю зиму Лигнери, даже с небольшим отрядом, продолжал совершать набеги на вьючные поезда, которые едва поддерживали Питтсбург и форт Лигонье. Не было сомнений, что весной, когда реки очистятся ото льда и он вновь соберет свои войска в форте Мачо, он вернется. Когда зима 1759 года медленно сходила на нет, единственным реальным вопросом оставалось, будут ли племена Огайо поддерживать англо-американцев или снова переметнутся на их сторону[455].

Поэтому активная торговля в Форксе была крайне важна, если британцы надеялись сохранить контроль на западе, но дезорганизация и конкуренция между теми, кто хотел доминировать в ней, опасно задерживали ее возрождение. В рамках своих обязательств по Истонским соглашениям Ассамблея Пенсильвании в 1758 году приняла закон о создании провинциальной монополии на торговлю индейцами. Магазины должны были быть созданы в каждой из трех великих долин провинции: в форте Аллен на реке Делавэр, в форте Огаста (Шамокин) на реке Саскуэханна и в Питтсбурге на реке Огайо. Там «честные, благоразумные и трезвые люди» должны были продавать товары индейцам по фиксированным ценам, чтобы противостоять злоупотреблениям и исправить дестабилизирующие последствия нерегулируемой торговли; там же должны были поселиться миссионеры, школьные учителя и «другие трезвые и добродетельные люди», чтобы «цивилизовать и наставлять» индейцев. Это был амбициозный и филантропический план, одобренный Дружественным обществом, но условия в Пенсильвании военного времени делали его совершенно нереальным. Нехватка капитала и плохое планирование не позволили колонии открыть свой магазин в Питтсбурге до сентября 1759 года, и в это время Израэль Пембертон — по настоятельной просьбе сначала Форбса, а затем Стэнвикса — сделал все возможное, чтобы восполнить потребность в частном заведении. С большим трудом и затратами работникам Пембертона удалось доставить в Питтсбург груз товаров до конца апреля 1759 года. Эти и последующие грузы помогли сохранить добрую волю племен Огайо, но они пришли слишком поздно, чтобы ослабить давление на скудные запасы торговых товаров и продовольствия в Питтсбурге в течение зимы. Поэтому комендант гарнизона, подполковник Хью Мерсер, разрешил многим мелким торговцам (в основном фермерам из Виргинии с продуктами и виски на продажу) вести практически неограниченную торговлю в Форксе[456].

Последним элементом в этой стремительно развивающейся неразберихе индейской торговли — вся она была технически незаконной, поскольку противоречила законам Пенсильвании — стало прибытие Джорджа Крогана в июне во главе длинного вьючного поезда с официальным подарком от короны племенам Огайо. Кроган, будучи заместителем агента сэра Уильяма Джонсона в стране Огайо, прибыл в Питтсбург не только как дипломат, но и как самостоятельный торговец. В обоих качествах он намеревался предотвратить установление монопольной торговли Пенсильвании в Форксе. Как официальный представитель суперинтенданта по делам индейцев он стремился восстановить оживленную торговлю в долине, чтобы тесно привязать индейцев к британским интересам; поэтому он выдал лицензии нескольким филадельфийским торговым домам, позволив их представителям вести торговлю в индейских деревнях — в условиях, которые, как он знал, огайоанцы предпочитают использовать для ведения бизнеса[457].

Кроган стремился закрепиться в Питтсбурге еще и потому, что у него там были интересы, связанные с земельными операциями. Еще в 1749 году хитрый ирландец приобрел у Совета ирокезов права на 200 000 акров земли в районе Форкса. Поскольку у него были веские основания претендовать на владение землей, на которой британская армия собиралась построить Форт-Питт, у Крогана были все причины не только присутствовать в окрестностях, но и стремиться к коммерческому господству. Он знал, что если британцы сохранят контроль над Форксом, то и индейцы, и белые будут тяготеть к форту. Что может быть лучше для бизнесмена, чем обменивать товары индейцам на оленьи шкуры и одновременно продавать землю прибывающим белым? Кто, как не он, мог снабжать их провизией и инструментами, необходимыми для превращения их диких земель в рабочие фермы?[458]

Индейцы Огайо, конечно, нуждались в товарах, которые продавали торговцы, и в какой-то степени приветствовали даже ту хаотичную торговлю, которая развернулась в Питтсбурге в 1759 году. Они не приветствовали нечестное обращение, постоянное британское военное присутствие и возможность появления тысяч белых поселенцев в стране Огайо; однако по мере того, как шел год, становилось все яснее, что это именно то, что они на самом деле получают. Тамакуа, Пискетомен, Шингас и другие вожди согласились на условия мира, которые, по их мнению, обещали, что британцы откроют торговый пост в Форксе, а затем отведут своих солдат за горы, как только французская угроза будет устранена. К середине июля французы не появились, но англичане прибывали все в большем количестве и явно готовились построить нечто более грозное, чем торговый пост или даже форт Дюкейн. Британский армейский инженер закладывал огромный пятиугольный форт на слиянии Мононгахелы и Аллегени: форт, который должен был иметь размеры более четырехсот футов от вершины бастиона до вершины бастиона, с флигелями, ограждающими более семнадцати акров, внутренними казармами для размещения тысячи человек и амбразурами, в которых можно было установить более десятка пушек. К середине августа солдаты и ремесленники были заняты строительством лесопилки, валили и таскали деревья, добывали песчаник, добывали уголь, обжигали известь, делали кирпичи, разгребали и таскали десятки тысяч кубических ярдов грязи, необходимой для строительства форта. 10 сентября началось возведение внутренних стен форта в пределах широкого ледника и рва[459].

Форт Питт. В отличие от тесного форта Дюкейн, который он заменил, форт Питт был мощным пятиугольным фортом со стенами толщиной почти шестьдесят футов у основания, значительными укреплениями вдоль берега реки, а также рвом, крытой дорогой и ледником, которые простирались по всей ширине полуострова. Однако он был плохо защищен от других врагов: во время наводнений 1762 и 1763 годов вода стояла в стенах на глубине от пяти до семи футов. Так и не отремонтированный до конца, форт ветшал, пока не был окончательно заброшен в 1772 году. Из книги Rocque, A Set of Plans and Forts. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Уже 9 июля Писктомен «приставал» к Джеймсу Кенни, управляющему магазином Израэля Пембертона, «с просьбой рассказать, что… генерал [Стэнвикс] имел в виду, придя сюда с большой армией». Все, что смог сказать честный лавочник, это то, что, насколько ему известно, солдаты прибыли сюда лишь для того, чтобы помешать французам вернуться, и что «когда они будут покорены, ваша армия будет отозвана домой». Пискумен тоже хотел думать, что это так, и хотя он напомнил Кенни, что «квакеры всегда должны говорить правду и не лгать», он «похвалил» ответ и отправился дальше. К тому времени, когда Кенни покинул Питтсбург два месяца спустя, ни он, ни Писквомен уже не считали этот ответ правдоподобным. Никто не мог принять форт Питт, в десять раз превышающий размеры форта Дюкейн, за торговый пост[460]. Это был символ господства, эмблема империи; и к осени индейцы Огайо начали слишком хорошо понимать его значение.

ГЛАВА 34

Шесть наций присоединяются к битве

июль 1759 г.

ПОЛОЖЕНИЕ англичан в Питтсбурге, столь шаткое в начале лета, к его концу превратилось в господствующее — не потому, что в фортах Огайо произошло что-то решающее, а потому, что в июле в двухстах милях к северу англо-американская армия захватила форт Ниагара. Ниагарская экспедиция под командованием бригадного генерала Джона Придо первой вышла на поле боя, начав свой поход вверх по реке Мохок из Скенектади еще до конца мая. Не может быть лучшего свидетельства резкого изменения баланса сил в Северной Америке, чем тот факт, что когда англо-американские войска Придо достигли Освего 27 июня, тысяча ирокезских воинов и сэр Уильям Джонсон ждали, чтобы присоединиться к ним[461].

Новая готовность Онондаги поддержать британцев объяснялась вполне обоснованными опасениями, что шони и делавары собираются создать на западе независимую индейскую конфедерацию — новую региональную державу, в которую потенциально могли бы войти французские союзники, такие как майами и мунси, заинтересованные в исключении ирокезского влияния из области к югу от Великих озер. По Истонскому договору Шесть наций подтвердили свои претензии на сюзеренитет над Страной Огайо, но лидеры Конфедерации прекрасно знали, что в том же соглашении было признано право делаваров вести переговоры напрямую с правительством Пенсильвании, а ни делавары, ни другие народы на Огайо с радостью не подчинятся ирокезскому владычеству. Где-то осенью или в начале зимы 1758 года Совет Лиги, похоже, пришел к выводу, что единственным средством восстановления существенного влияния на жителей Огайо является прямое сотрудничество с британцами, и поэтому начал посылать необходимые сигналы. В начале января делегация ирокезов в Питтсбурге отвлекла коменданта Хью Мерсера, чтобы в частном порядке предупредить его, что «шаванцы и делавары [намерены] вступить в конфедерацию против [ирокезов, и что] их разорение скоро будет завершено, если англичане не окажут им очень мощную помощь». Представители Шести наций были вынуждены соблюдать строгую секретность, сообщал Мерсер, поскольку «по их наблюдениям, между народами Огайо и французами существует слишком большая близость». Однако, продолжал он, «в то же время они, похоже, убеждены, что французов можно легко вытеснить из этой страны; что одно или два поражения заставят их индейцев отказаться от союза и повсеместно присоединиться к англичанам»[462].

Вскоре после этого эмиссары Онондага, очевидно, также обратились к сэру Уильяму Джонсону и предложили то, от чего он, как они знали, не мог отказаться, — военную помощь в экспедиции против форта Ниагара. 16 февраля северный суперинтендант поспешил к своему столу, чтобы сообщить Амхерсту, что ему потребуется «большое пополнение» индейских даров для встречи весной. Если он получит необходимую поддержку, писал он, то «сможет привлечь большое количество индейцев» для кампании против последнего французского оплота на озере Онтарио. «Я льщу себе, — писал он, — и имею некоторые основания ожидать, что (при нынешнем положении дел), если бы экспедиция была направлена против Ниагары… через страну Шести Народов, я смогу убедить большую их часть, если не всех, присоединиться к оружию Его Величества»[463].

Это была действительно поразительная перемена, особенно в предположении Джонсона, что, возможно, даже «все» ирокезы «присоединятся к оружию Его Величества». За исключением тридцати или сорока онейда, сопровождавших Брэдстрита в Катараки в предыдущем году, только ирокезы (с которыми Джонсон состоял в брачном родстве) проявили готовность помочь англичанам, но даже они мало что сделали после смерти вождя Хендрика в 1755 году. На протяжении всей войны ирокезские воины, особенно сенеки, помогали французам, если не как официальные союзники, то как участники пограничных рейдов. Однако когда полевые войска Придо достигли Освего, их встретили воины всех Шести наций, включая значительное число сенеков.

Этот поворот был настолько резким, что ни один британский офицер — даже Джонсон — не был уверен в его значении, и никто не подумал заглянуть за пределы самих ирокезов, чтобы понять его истоки. «Нативистский» импульс среди западных индейцев возник так недавно, был продуктом войны и ее потрясений, что англо-американцы вряд ли могли предположить, что они увидят, что происходит в деревнях Огайо. Но сопротивление в долине уже приобретало мощное религиозное измерение, и лидеры Шести Народов не медлили с пониманием его значения, как и белые. Поскольку влияние ирокезов на западе всегда зависело от способности Онондаги дипломатически манипулировать европейцами, любое исключающее сопротивление среди народов Огайо постепенно подорвало бы позиции ирокезов. Однако если корни сопротивления будут религиозными — если индейцы Огайо убедятся, что контакт с европейцами духовно загрязнил ирокезов, сделав их фактически неотличимыми от белых, — влияние Шести наций исчезнет как дым на ветру[464].

Форт Джонсон, ок. 1759 г. В отличие от своего преемника, Джонсон-холла (1763), элегантного георгианского особняка, база сэра Уильяма Джонсона во время Семилетней войны представляла собой тщательно продуманный утилитарный комплекс, включавший лагерь для приезжих индейских делегаций, несколько складских помещений, мельницу и прочные, защищенные жилые кварталы. Отсутствие выходящих наружу окон в главном доме (в центре справа) говорит о том, что главным приоритетом Джонсона была безопасность. Его скромный первоначальный дом частично виден в излучине Мохаука, сразу за флангом холма слева. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Так, зимой 1758-59 годов вожди Онондага пришли к выводу, что единственным способом восстановить свое господство над племенами внутренних районов является использование британской военной мощи в интересах ирокезов. Если бы форт Ниагара перешел к англо-американцам, французы потеряли бы контроль над важнейшим портом к озеру Эри, и их власть на западе ослабла бы. Однако простое исключение французов из Страны Огайо не позволило бы ирокезам контролировать этот регион. Необходимо было каким-то образом побудить англо-американцев остаться в Форксе, ведь только британская гегемония могла гарантировать влияние Онондаги на западных индейцев. Практически одновременные обращения ирокезских эмиссаров к Джонсону с призывом к экспедиции на Ниагару и к Мерсеру, информировавшему его об опасности, которую представляет собой зарождающаяся западная конфедерация, составили взаимодополняющие половины единой стратегии Шести наций. В итоге не давление со стороны европейцев, а вполне обоснованные опасения совета Конфедерации, что ирокезы не смогут восстановить влияние на свои бывшие народы-клиенты, заставили Шесть наций отказаться от нейтралитета ради открытого военного союза с британцами. Несомненно, вожди Онондага рассматривали этот шаг как временную, тактическую уступку — лишь один из многих прагматичных политических сдвигов в долгой истории отношений между Конфедерацией и британской короной. Но на этот раз крен в сторону британцев окажется бесповоротным, а его последствия превзойдут все, что могли предположить ирокезы. Ведь приверженность активному союзу, если не по названию, то по факту, означала признание зависимости. Как только власть Франции на западе будет сломлена, экономическая и военная мощь Британии будет служить нуждам не ирокезов, а всей империи.

Начавшись, Ниагарская кампания не была затяжной. Генерал Придо — еще один младший полковник, временно исполнявший обязанности бригадира, — не стал задерживаться в Освего. Он отрядил тысячу человек, чтобы начать восстановление форта, а затем 30 июня с остатками своих войск и воинами Джонсона поспешил к Ниагаре. Четыре дня они гребли на запад вдоль дикого южного берега озера Онтарио, а затем остановились примерно в трех милях от своей цели — красивого «замка» из серого гранита, возвышающегося над озером с отвесной скалы в устье реки Ниагары. Форт Ниагара был отнюдь не такой легкой мишенью, как форт Фронтенак в предыдущем году, поскольку его комендант, сорокасемилетний капитан регулярных войск по имени Пьер Пушо, был также опытным военным инженером и значительно усовершенствовал оборону поста. Когда англичане прибыли 6 июля, они столкнулись с единственным фортом во внутренних районах Северной Америки, который был защищен обширными земляными укреплениями в европейском стиле: ледником, рвом и крытой дорогой, протянувшейся по всему полуострову и закрывавшей замок и другие здания в пределах валов[465].

Осада Ниагары, 10–25 июля 1759 года. На этой карте форта Ниагара и его укреплений из книги Рокка «Набор планов и фортов» показано состояние осады примерно на 20 июля, когда была установлена третья батарея. Любезно предоставлена библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Капитан Пушо был одним из самых способных регулярных офицеров в Америке, и в обычных условиях он смог бы защитить форт и его важнейший порт от любого возможного нападения. Это было так по причинам, которые выходили за рамки впечатляющих укреплений, которые он построил. Прежде всего, он позаботился о том, чтобы наладить отношения с ирокезами. Местная группа сенеков столько лет держала монополию на перевозку грузов по Ниагаре, что у него не было причин сомневаться в их лояльности. Они, в свою очередь, заверили его, что у него будет достаточно предупреждений, если какие-либо британские силы пройдут через Ирокез и нападут на его пост, и, поскольку своевременная передача таких сведений была краеугольным камнем ирокезско-французской антанты на западе в течение более чем полувека, он им поверил.

Во-вторых, Пушо знал, что лучшее время для британской атаки уже прошло. Ниагара была наиболее уязвима весной, до того как он вернулся из Монреаля с людьми для усиления зимнего гарнизона. Когда в мае британские войска не появились, а к началу июня информаторы из племени сенека не сообщили ему ни о каких британских передвижениях в коридоре Мохок-Освего, Пушо почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы отправить 2500 из 3000 своих людей на подкрепление Линьери в форт Машо, готовясь к запланированной на лето кампании в долине Огайо. Водрёй приказал ему отрядить эти силы, но Пушо, несомненно, сделал бы это по собственной инициативе, поскольку разделял стратегическое видение Водрея. Если бы Лигнери и его войска смогли спуститься по Аллегени до того, как у англичан появится шанс нарастить силы в Форксе, французы вернули бы себе контроль над проходом через Огайо в Луизиану, возобновились бы набеги индейцев в глубинку Виргинии и Пенсильвании, и англичанам пришлось бы перебросить значительное количество людей на оборону границы. Новая Франция снова будет спасена от вторжения[466].

Поэтому никто не мог быть более удивлен, чем капитан Пушо 6 июля, когда ирокезские воины напали на рабочий отряд за стенами форта: это был первый признак того, что происходит что-то необычное. Быстро убедившись, что поблизости высаживаются тысячи британских и американских войск, он отозвал своих усталых людей, закрепил форт и послал в форт Мако срочное сообщение, чтобы Линьери вернулся с войсками, предназначенными для страны Огайо. У него было менее пятисот человек для защиты своего поста и, возможно, сотня индейцев — в основном сенеков, которые, как и он, были озадачены тем, что их сородичи находятся в окружении англо-американской армии. Теперь Пушо нужно было время — товар, который казался тем более ценным, что 10 июля британцы открыли свои первые осадные траншеи в полумиле от форта. Поэтому на следующий день, хотя этикет осады едва ли это допускал, он объявил перемирие, чтобы позволить Каендаэ, вождю ниагарских сенеков, подойти к Джонсону и его ирокезским сторонникам и узнать, сможет ли он отговорить их от участия в атаке.

Каэндаэ был поражен произошедшим и обругал Джонсона, который лишь улыбнулся в ответ, за то, что тот «втянул свой народ в плохое дело». В течение следующих трех дней военные вожди ирокезов пытались убедить Каэндаэ в том, что дальнейшая поддержка французов невозможна, а он, в свою очередь, пытался убедить их в том, что самый мудрый путь — позволить европейцам сражаться самим и уйти вместе со своей группой вверх по реке Ниагара до Ла-Бель-Фамиль. Ему это почти удалось. В конце концов Джонсону удалось удержать «своих» ирокезов от совета Каендаэ, пообещав им возможность первыми разграбить форт после его падения; несмотря на это, они не приняли активного участия в осаде после окончания конференции 14 июля. В этот момент Пушо, не желая держать в своих стенах воинов сомнительной верности, которые в лучшем случае были бы неинтересными бойцами, разрешил людям Каэндаэ уйти под флагом перемирия. Этот эпизод, который едва не закончился тем, что союзные британцам воины присоединились к ниагарским сенекам в Ла-Бель-Фамиль, озадачил Придо и Джонсона, которые опасались, что ирокезы собираются вернуться к своим прежним предпочтениям в отношении нейтралитета. На самом деле переговоры послужили всем целям, которых только могли пожелать Шесть Народов, поскольку они позволили избежать неприемлемой перспективы братоубийственного кровопролития, но в то же время ничего не сделали для улучшения способности французов к сопротивлению[467].

Пушо выиграл немного времени, но его противники не прекращали продвигать свои траншеи во время перемирия. После того как четырнадцатого числа сенека Каэндаэ прорвались через линию фронта в безопасное место, британские канониры открыли огонь с передовой батареи, расположенной менее чем в 250 ярдах от ледника форта Ниагара. Теперь единственная надежда гарнизона заключалась в прибытии подкрепления Лигнери из форта Мако. Семнадцатого числа британские гаубицы начали обстреливать форт с берега реки Ниагары, обстреливая его с тыла и доминируя на подступах к реке и озеру. Днем и ночью продолжались подкопы, пока днем двадцатого числа тяжелые орудия не открыли огонь с прорывной батареи, установленной убийственно близко (80 ярдов) от крытого пути форта. К этому моменту даже внезапная смерть генерала Придо — ему снесло затылок, когда он наступил на мортиру, осматривая батарею в сумерках, — не смогла замедлить ход осады. Командование принял сэр Уильям Джонсон, но его ограниченные возможности как полевого командира не смогли замедлить ход операций, которые продолжались как будто сами собой[468].

К двадцать третьему числу англо-американские траншеи протянулись почти по всей длине полуострова; ближайшие из них находились на расстоянии мушкета от внешних оборонительных сооружений форта. Внутри стен раскаленная дробь и минометные мины сыпались смертоносным градом. Потрясенные снарядами люди, не спавшие несколько дней, отказывались подниматься на стены. Все орудия батареи главного бастиона были сорваны с лафетов, а в бруствере была пробита огромная дыра; не имея возможности произвести надлежащий ремонт под огнем, защитники вынуждены были заталкивать в пролом тюки с мехами и шкурами[469].

В этот момент, когда казалось, что все потеряно, на реке Ниагара выше водопада появился отряд помощи Линьери. Всего их было, возможно, до шестнадцати сотен французов, канадцев и индейцев; одному из наблюдателей они показались «плавучим островом, настолько черна была река от бато и каноэ». Надежды Пушо разгорелись; но Джонсон, чьи индейские наблюдатели также держали его в курсе событий, успел отдать приказ о выделении сил, чтобы перекрыть дорогу от порта до форта. К утру следующего дня Джонсон отправил ирокезских эмиссаров, чтобы предупредить индейских союзников Лигнери о том, что их ждет. Тем временем подполковник Эйр Мэсси из 46-го полка успел соорудить бревенчатое укрепление и абатис через дорогу у Ла-Бель-Фамиль и расположить за ним около 350 солдат регулярных войск и сотню нью-йоркских провинциалов. Примерно такое же количество ирокезских воинов, действуя по собственной инициативе, спокойно заняли позиции в окрестных лесах[470].

Когда около восьми часов вечера отряд Лигнери двинулся по дороге навстречу британцам, его индейские союзники уже прислушались к предупреждению ирокезских посланников и решили не участвовать в сражении. Таким образом, около шестисот французских регулярных войск, морских отрядов и канадских ополченцев атаковали британский абатис и с расстояния около тридцати ярдов натолкнулись на залп за залпом британского мушкетного огня. Только около сотни человек, в основном раненых, выжили достаточно долго, чтобы попасть в плен; среди них было девятнадцать офицеров и кадетов, в том числе один из самых опытных индейских дипломатов Новой Франции Жозеф Марин де Ла Мальга. Остальных, которые, спасаясь, бежали, преследовали ирокезские воины, которые, судя по всему, либо убили, либо взяли в плен большинство из них; французы сообщали, что было убито или взято в плен не менее 344 человек, но число могло быть гораздо больше. Сам Лигнери — ветеран более чем дюжины кампаний, герой битвы при Мононгахеле и последний командир форта Дюкейн — был найден среди французов, раненых в абатисе. Он прожил достаточно долго, чтобы понять, что никакая французская экспедиция никогда не вернет себе страну Огайо[471].

Полевая подзорная труба капитана Пушо показала, что в Ла-Бель-Фамиль произошло сражение, но не смогла раскрыть всю полноту поражения Лигнери. Он узнал об этом только тогда, когда англичане прекратили обстрел форта поздно вечером и прислали эмиссара с предложением сдаться с гарантиями личной безопасности для его людей, но без воинских почестей. Пушо, лишившись последней надежды, принял условия Джонсона 25 июля. В течение следующих двух дней он и его гарнизон были погружены на борт британских бато для транспортировки в Нью-Йорк и заключения в тюрьму. Многие из них будут репатриированы во Францию; сам Пушо будет обменен в декабре и вернется, чтобы снова защищать Канаду.

Резня, которая, как опасался Пушо, последует за капитуляцией, так и не наступила. Ирокезы довольствовались разграблением Ниагары и ее ближайших складов, где хранились меха, шкуры и торговые товары огромной стоимости. Потеряв во время осады мало воинов, они не испытывали острой необходимости брать больше пленных, чем те, которых они захватили после боя на дороге. Однако больше всего их покорность отражала потребность Шести Народов в сохранении доброй воли англичан, от которых они неизбежно должны были зависеть, если надеялись вернуть себе влияние на Огайо[472].

Когда французы благополучно ушли, Джонсон поспешил закрепить контроль над западной частью озера Онтарио, пока индейцы тоже не ушли. Отправив китобойные суда на разведку форта Торонто, он узнал, что гарнизон сжег его и отступил. Поэтому он немедленно приступил к установлению дружеских отношений с местными чиппева в надежде (как он сообщил Амхерсту) «заключить союз между нами и этими отдаленными народами» pays d'en haut. Сделав это и не проявив особого интереса к тому, чтобы оставаться на месте и руководить ремонтом форта Ниагара, Джонсон передал командование регулярному подполковнику и вернулся в Освего. Амхерст, желая иметь во главе командующего, который хоть что-то знал об управлении армией, отправил своего лучшего администратора, бригадного генерала Томаса Гейджа, принять командование над западными постами. Сэр Уильям еще некоторое время оставался в Освего, где он мог более эффективно заниматься теми делами, в которых преуспел: управлением делами индейцев, преследованием своих деловых интересов и возделыванием лавров. Он получил свое последнее военное командование в этой войне[473].

Хотя французы и разместили небольшой отряд в Катараки для наблюдения за англо-американцами, потеря Ниагары фактически отодвинула их западную границу до Освегатчи, примерно в 115 милях вверх по реке от Монреаля. Монкальм, понимая опасность вторжения через верховья Святого Лаврентия, отправил своего второго командира, шевалье де Левиса, вместе с войсками, которые он мог выделить из Квебека, на защиту Монреаля. Но англичане уже нанесли свой главный удар на западе, и Гейдж был слишком осторожен, чтобы рисковать, отправляя войска из Освего вниз по течению Святого Лаврентия.

Таким образом, последствия потери Ниагары будут ощущаться не в Монреале, а на тех постах, которые остались на Великих озерах и в Огайо. Теперь французам ничего не оставалось, как оставить форты Presque Isle, LeBoeuf и Machault. Поселения в Стране Иллинойса оставались под контролем французских властей, но должны были сами себя обеспечивать; во время войны они больше не имели связи с Новой Францией. Точно так же форты и торговые посты в верховьях Великих озер, от Детройта до Мичилимакинака и дальше, также оставались бы на некоторое время в руках французов, но британская оккупация Ниагарского порта означала, что они будут только чахнуть из-за недостатка снабжения. Ни один западный комендант не смог бы убедить индейцев из pays d'en haut послать воинов на помощь Канаде. Впервые в своей истории Новая Франция столкнулась со своими врагами в одиночку.

ГЛАВА 35

Генерал Амхерст колеблется: Тикондерога и Краун-Пойнт

июль-август 1759 г.

ДЖЕФФЕРИ АМХЕРСТ узнал о смерти Придо и падении Ниагары в субботу вечером, 4 августа, когда он был занят захватом форта Сент-Фридрих в Краун-Пойнте — месте в дюжине с лишним миль от Тикондероги, где озеро Шамплейн сужается до живописного пролива, а затем расширяется, чтобы доминировать над широкой долиной Шамплейн на севере. Это был уже второй пост, который французы взорвали и бросили при его приближении, — обстоятельство, за которое он был благодарен, но которое оставляло его озадаченным и неспокойным. Амхерст, никогда не склонный демонстрировать свои эмоции, отреагировал на эту неопределенность так, как он обычно делал, — зажмурился и замедлил ход.

По целому ряду причин Амхерст опоздал с выходом на поле боя. Ниагарская экспедиция и его собственная имели общую базу снабжения в Олбани, и, несмотря на опыт Джона Брэдстрита в качестве генерал-квартирмейстера, даже этот талантливый офицер мог одновременно заниматься только одной важной задачей. Провинциалы из Новой Англии, на чьи топоры, кирки и лопаты Амхерсту пришлось бы полагаться в осадах, которыми он рассчитывал руководить, как обычно, прибывали медленно. Наконец, Амхерст привычно предпочитал безопасность скорости. Прежде чем он почувствовал себя готовым отправиться в путь даже до верховьев озера Джордж, он улучшил дорогу от форта Эдвард и построил укрепленную станцию у Полупустого ручья. Разбив базовый лагерь на озере, он потратил месяц на сбор материалов и начало строительства нового поста, форта Джордж, который должен был заменить форт Уильям Генри. В результате столь тщательного обдумывания и внимания к деталям прошло 21 июля, прежде чем люди Амхерста сели в свои бато и потянули весла к Тикондероге. Семь батальонов регулярных войск и девять батальонов провинциалов Новой Англии в его подчинении, плюс девять рот егерей и артиллерийский обоз, составляли около десяти тысяч человек: гораздо меньше, чем Аберкромби переправил через озеро в предыдущем году, и, по мнению главнокомандующего, это еще одна причина действовать с осторожностью[474].

Форт Эдвард — Тикондерога, 1759 год. На этой рукописной карте из бумаг Томаса Гейджа изображена ставшая к 1759 году досконально знакомой география озер, ручьев и болот. Предпочтительный маршрут к Тикондероге и озеру Шамплейн по-прежнему пролегал через форт Уильям Генри, несмотря на его разрушение. Как видно из штриховки на этой карте, альтернативный маршрут — вдоль Вуд-Крик, Саут-Бей и Саут-Ривер — проходил по болотистой и труднопроходимой местности. Предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Но форт Карильон, где в 1758 году произошла подобная бойня, пал всего через четыре дня после прибытия Амхерста, двадцать второго числа, и в общей сложности нападавшие потеряли пять человек убитыми и тридцать одного раненым. Люди Амхерста едва успели установить свои осадные пушки, как немногочисленные защитники забили шипами свои орудия, подожгли фитиль пороха в магазине и отступили к Краун-Пойнту. Там они присоединились к трехтысячной армии бригадного генерала Франсуа-Шарля де Бурламака, способного, страдающего астмой офицера, которому Монкальм доверил оборону южных подступов к Монреалю. Методичный до мелочей, Амхерст сделал паузу, чтобы осмотреть руины форта Карильон, а затем отправил отряд егерей вперед, чтобы понаблюдать за действиями Бурламака в форте Сен-Фридрих. Когда они вернулись 1 августа с известием о том, что французы уже взорвали пост и ушли, Амхерст приказал своей армии идти вперед, чтобы установить контроль, и еще раз остановился, чтобы оценить свое положение[475].

К тому времени, когда главнокомандующий узнал о падении Ниагары, он получил под свое командование озеро Шамплейн на севере до Краун-Пойнта, «великого поста», который «полностью защищает всю страну за ним». Он также начал получать сведения о противнике от егерей и дезертиров и, таким образом, узнал, что французы отступили вплоть до Ол-о-Нуа, укрепленного острова у подножия озера. Однако отсутствие решительного сопротивления лишь заставило Амхерста быть более осмотрительным и менее охотно рваться к Монреалю по двум причинам. Во-первых, у французов на озере был небольшой военный флот, а у него — ни одного. Вражеская шхуна и три ксебека имели по тридцать две пушки и могли легко расправиться с его бато. Поэтому Амхерст решил подождать, пока его собственные корабельщики в Тикондероге построят бригантину и большой вооруженный плот, или радо, для защиты продвижения армии по озеру[476]. Второй фактор, который тяготил его, был, возможно, даже более губительным, чем отсутствие морской защиты, поскольку он ничего не мог с этим поделать: он ничего не слышал о Вулфе с начала июля.

Не зная о ходе кампании против Квебека, Амхерст не мог достоверно истолковать отсутствие сопротивления продвижению своей армии. Если бы операции на реке Святого Лаврентия сковывали большое количество людей, он мог бы продолжать движение к Бурламаку в относительной безопасности. Но Амхерст не был оптимистом по натуре и почти наверняка ожидал, что Вулф потерпит неудачу. Если бы это произошло — если бы Вулф отступил к Луисбургу, — Монкальм мог бы перебросить свои силы к острову О-Нуа и добиться местного превосходства над Амхерстом и теми пятью тысячами человек, которых он смог бы перебросить на север после гарнизонирования фортов Джордж, Тикондерога и Краун-Пойнт. Насколько Амхерст знал, отступление французов было не более чем приманкой для хитроумной ловушки. Остров Ол-о-Нуа находился в восьмидесяти милях (три дня пути) вниз по озеру от Краун-Пойнта, и он почти ничего не знал о его положении. Оказаться так далеко от базы снабжения, так далеко от подкреплений — значит подвергнуть риску всю свою армию и все свои завоевания. Поэтому в августе Амхерст занялся ремонтом Тикондероги и строительством нового пятиугольного форта в Краун-Пойнте, посадкой садов, разведкой лесов на север и строительством дорог — одна соединит Тикондерогу с Краун-Пойнтом, другая пройдет семьдесят семь миль по суше от Краун-Пойнта до форта номер 4 в долине Коннектикута — чтобы обеспечить снабжение, необходимое для удержания завоеваний[477].

Форт Краун-Пойнт, 1759 год. По крайней мере на треть больше своего предшественника, форта Сент-Фридрих, новый пост Амхерста был таким же большим и дорогим, как форт Питт. И так же неудачно: пожар в дымоходе в 1773 году привел к всеобщему пожару, который взорвал склады и сравнял форт с землей, который так и не был восстановлен. Из книги Рокка «Набор планов и фортов». Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Пока он не получит свои корабли или не узнает, победил Вулф или потерпел поражение, Джеффри Амхерст будет довольствоваться строительством. И ждать.

ГЛАВА 36

Сомнительная битва: Вулф встречает Монкальма в Квебеке

июнь-сентябрь 1759 г.

В августе в Куэбеке Джеймс Вулф играл в игру ожидания другого, дикого, рода. Он тоже опоздал с началом кампании, покинув Луисбург только 4 июня, на месяц позже, чем хотелось бы Питту; он смог начать высадку своих 8500 солдат на Орлеанском острове, расположенном ниже Квебека, только 28 июня. В течение всего июля ему не удавалось прорвать оборону города ни в результате непрекращающегося обстрела, который он начал 12 июля, ни в результате лобовой атаки на французские линии в шести милях ниже города, которую он приказал провести в последний день месяца: безрассудная атака, стоившая его армии 443 потерь, в том числе 210 убитых. К началу августа у Вулфа закончились идеи, и он рассорился со своими бригадирами — тремя талантливыми офицерами-аристократами, которые стали не доверять его суждениям. Не имея более перспективной цели и не имея сил выбить французов из оборонительных сооружений, Вулф «свел свои операции к… стычкам, жестокости и разрушениям», начав «войну худшей формы» в надежде заставить врага дать сражение. К концу августа терроризм Вулфа превратил «приятную перспективу восхитительной страны», которая радовала глаз в июне — «ветряные и водяные мельницы, церкви, часовни и компактные фермерские дома, построенные из камня и покрытые, некоторые из дерева, а другие из соломы», — в дымящуюся пустошь. По самым скромным оценкам современников, было уничтожено четырнадцать сотен ферм. Никто никогда не подсчитывал количество изнасилований, скальпирования, краж и случайных убийств, совершенных за этот месяц кровавого ужаса[478].

Но защитников Квебека можно было выманить из окопов не только британским террором, но и бомбардировками и лобовыми атаками. В разгар жестокого предприятия здоровье Вулфа подорвалось. С девятнадцатого по двадцать второе августа он был слишком болен, чтобы встать с постели: его попеременно лихорадило и сводило судорогой от боли, вызванной «гравием», или камнями в почках, и Вулф уже не надеялся на принятие решения или даже на то, что он доживет до конца кампании. Постепенно ему становилось лучше, но к началу сентября он снова заболел и был близок к душевному краху. Более трети его армии были непригодны к службе, их съедали те же лихорадки, которые угрожали его жизни; здоровые люди дезертировали к врагу в тревожных количествах[479]. Французы оказались более изобретательными, и их было гораздо труднее победить, чем он предполагал. Но почему? И что — при условии, что здоровье позволит ему остаться на посту командующего, — он мог сделать, чтобы выманить их из укреплений и дать бой, который преследовал его в лихорадочных снах?

Французы смогли оказать столь успешное сопротивление отчасти потому, что их положение было отчаянным — кто в Квебеке мог сомневаться, что Новая Франция борется за свою жизнь, — а отчасти потому, что буквально в последнюю минуту из Франции прибыл небольшой конвой помощи. В конце апреля, прежде чем транспорты Вулфа и их мощный эскорт смогли начать подъем по реке Святого Лаврентия, несколько французских фрегатов и четырнадцать судов снабжения пробились сквозь лед в заливе Святого Лаврентия и проскользнули вверх по реке, везя продовольствие, подкрепления и вернувшегося помощника Монкальма, Бугенвиля. Эти корабли, а также десять или около того торговых судов без сопровождения, которые пробрались вслед за ними, достигли Квебека между 9 и 23 мая. Всего их было всего две дюжины, но, как ни мало их было, они подоспели вовремя, чтобы превратить задачу Вулфа в кошмар. Ведь эти корабли везли не только пятьсот крайне необходимых подкреплений, но и два товара, в которых защитники Новой Франции нуждались даже больше, чем в людях: продовольствие и инструкции[480].

Урожай 1758 года был самым плохим за всю войну в Канаде, а зима 1758-59 годов — самой холодной за всю историю. Без провизии из Франции никакая оборона была бы невозможна. Даже при наличии достаточных запасов в Канаде оставалось слишком мало людей, чтобы организовать полноценную оборону на всех возможных маршрутах вторжения; но Бугенвиль (который вернулся в звании полковника и с рыцарским орденом Сен-Луи) привез разведданные об экспедиции Вулфа и ее цели, и прибыл достаточно рано, чтобы предупредить защитников Квебека об опасности. В то же время, что не менее важно, он вез подробные инструкции от французского двора, которые должны были разрешить гнойный спор между Водрёйем и Монкальмом — вражду, которая почти уничтожила способность Канады защищать себя. Культурный разрыв между канадцем и французом, а также личная неприязнь, которая настраивала провинциального аристократа против профессионального солдата, обострили отношения между двумя людьми до такой степени, что ни один из них не мог увидеть смысла в планах другого. На самом деле оба варианта имели стратегические достоинства, но по сути они были взаимоисключающими, и письма, доставленные в Бугенвиль, определили, что победит концепция Монкальма[481].

Водрёй рассматривал проблему обороны в свете проверенных канадских стратегий союза с индейцами и войны в дикой местности. Его концепция обороны была, по сути, партизанской, поскольку основывалась на его уверенности в том, что хотя британцы и могут завоевать территорию, они никогда не смогут удержать ее, пока французские и индейские народы Канады остаются едиными и способными к сопротивлению во внутренних районах. Поэтому истинная безопасность Новой Франции заключалась в поддержании открытой связи с племенами pays d'en haut, так как при правильном руководстве эти воины могли навести такой хаос на границах противника, что англичане в конце концов были бы вынуждены запросить мира. Сам Квебек можно было оставить врагу, не нарушая оборону колонии; если запад был ключом к выживанию Канады, то Монреаль был важнейшим пунктом, который нужно было защищать, а это означало, что приоритет отдавался укомплектованию как фортов на южных подступах, так и таких, как Ниагара, которые защищали ее связь с pays d'en haut. Таким образом, хотя план Водрёйя предусматривал оборону Квебека, его главной задачей было не улучшение городских укреплений, а эвакуация гражданского населения региона вверх по реке в Труа-Ривьер, на полпути к Монреалю. Таким образом, стратегия генерал-губернатора предполагала поэтапный отход, а не верховные усилия по остановке захватчиков за стенами столицы[482].

Монкальм видел ситуацию практически с точностью до наоборот. Будучи обычным европейским профессиональным офицером, он считал самоубийством распылять силы, имеющиеся для обороны, удерживая западные посты. По его мнению, единственным ключом к Канаде был город Квебек; единственный способ удержать его — сосредоточить там как можно больше сил и до последнего противостоять грядущему вторжению. Монкальм не сбрасывал со счетов ценность индейских союзников, но относился к ним с недоверием, считая их неуправляемыми, ненадежными и варварскими. Призраки Освего и форта Уильям Генри убедили его, что предпочтительный подход Водрёйя был не лучше, чем капитуляция перед дикостью. Он также не хотел полагаться на канадцев. Хитрость Биго и несовершенная дисциплина ополченцев, а также приходские «предрассудки» Водрёйя и его предпочтение иррегулярной войны заставили Монкальма презреть военные способности людей, которых он был послан защищать. Поэтому он намеревался сократить периметр обороны до основного региона, сосредоточенного в долине Святого Лаврентия от Квебека до Монреаля. В отличие от плана Водрёйя, который требовал рассредоточения сил, его план предусматривал максимальное увеличение числа дисциплинированных людей — регулярных войск и морских отрядов — для отражения британской атаки. Если захватчиков удастся отбить, Канаду можно будет сохранить до заключения всеобщего мира в Европе и дипломатическим путем восстановить довоенные границы. Но если, с другой стороны, колония падет перед лицом превосходящего по силе врага, Монкальм, по крайней мере, проведет достойную оборону. Ведь миниатюрный маркиз считал предметом веры то, что так мало канадцев, казалось, могли понять: на войне есть вещи поважнее, чем победа.

Пока Бугенвиль не прибыл с разъясняющими директивами из Версаля, Водрёй руководил обороной Канады. Он решил укрепить Ниагару и поддержать усилия Линьери по отвоеванию Форкс Огайо; в то же время он не уделял особого внимания ремонту укреплений Квебека. Однако после 10 мая, когда стало известно, что король наделил Монкальма главными военными полномочиями в Новой Франции, стратегическое видение Монкальма возобладало. Отсюда и приказ Бурламаку поэтапно отходить с передовых постов на озере Шамплейн; отсюда и внезапный акцент, сделанный за несколько дней до прибытия Вулфа, на строительстве окопов и размещении артиллерии вокруг Квебека. Стянув всех имеющихся солдат в окрестности столицы, мобилизовав ополчение региона и приняв в качестве добровольцев как седобородых, так и юношей, чей возраст в обычных условиях не позволил бы им служить, Монкальм сумел встретить захватчиков Вулфа с двенадцатью-пятнадцатью тысячами человек. Все регулярные войска Канады, за исключением трех батальонов Бурламака, были там: полки Беарна, Гиенны, Лангедока, Ла-Сарра, Рояль-Руссильона. Среди них были роты ополчения Квебека, а также роты из поселений, расположенных в долине вплоть до Труа-Ривьера; Также были роты, состоящие из моряков с кораблей, прибывших в мае, беженцев-акадийцев, трехсот или около того индейцев (около половины из них были новообращенными индейцами из местных миссий, а остальные — кри с отдаленного севера, которые до этого не принимали никакого участия в боевых действиях) и даже тридцати пяти ученых из иезуитской семинарии Квебека — подразделение настолько невероятное, что некоторые остроумцы назвали его «Рояль-Синтаксе». После нескольких лет боев и редких замен регулярные войска были слишком малочисленны, чтобы вести все боевые действия, поэтому Монкальм включил в их ряды самых сильных ополченцев. Остальных ополченцев он направил на выполнение сложнейшей задачи по укреплению сельской местности вокруг города, превратив и без того труднопроходимую местность в сеть препятствий, способных бросить вызов самому изобретательному нападающему[483].

Квебек стоял на северном берегу Святого Лаврентия в месте впадения реки в широкий бассейн, русло которого расширялось от трех четвертей мили до почти двух миль в поперечнике. На вершине мыса, на высоте 200–350 футов над водой, уютно расположился Верхний город, откуда открывался вид на бассейн, дома и доки Нижнего города, а также пригороды Сен-Рош и Пале. Сразу под ним река Сент-Шарль впадала в Сент-Лоренс, определяя северную границу городского мыса с крутым уступом. От места слияния вниз по реке на протяжении следующих трех миль северный берег лежал вдоль бассейна; затем, у деревни Бопорт, суша начала подниматься. С этого места еще три мили вдоль берега тянулись обрывы и все более крутые склоны, пока не достигли кульминации в том месте, где река Монморанси срывается с трехсотфутового утеса в падении, настолько впечатляющем, что современный наблюдатель мог описать его только как «потрясающий природный курьез». Таким образом, под городом реки Сен-Шарль и Монморанси представляли собой существенные препятствия для передвижения нападающих по суше, а береговая линия давала мало перспектив для нападения со стороны самого Святого Лаврентия. Выше Квебека крутые лесистые склоны, голые скалы и обрывы на протяжении многих миль тянулись вдоль северного берега реки. За ними лежали сельскохозяйственные угодья, которые к западу от города выравнивались в узкое плато между реками Святого Лаврентия и Святого Шарля, где Авраам Мартин, один из лоцманов Шамплена, обосновался в начале XVII века. Там, на месте, которое с тех пор называют Равнинами Авраама, ровная земля плавно поднималась вверх через фермы и лесополосы к изломанному хребту, а затем к стенам Квебека[484].

Если смотреть со стороны реки, то наименее опасный подход к городу находился с восточной стороны (вниз по течению), и именно там Вулф впервые прощупал французскую оборону. Но Монкальм сильно укрепил берег реки и склоны холмов от Сен-Шарль до водопада Монморанси, и неспособность Вулфа взломать этот оборонительный барьер заставила его начать в августе кампанию «Жестокие стычки и опустошение». Монкальм разместил большую часть своих регулярных войск вдоль этих так называемых линий Бопорта, где, как он ожидал, Вулф сосредоточит свои атаки. Однако французский командующий также укрепил высоты к западу (вверх по реке) от города, чтобы подстраховаться на случай, если британский флот сможет преодолеть приливы и отливы мимо батарей Квебека. Поскольку угроза казалась менее серьезной в верховьях реки, Монкальм направил отряды ополченцев для защиты этих линий, усилив их тысячей пикинёров под командованием Бугенвиля — мобильными силами, готовыми отразить любую попытку высадиться выше города. Последней мерой Монкальма стала отправка кораблей с припасами на расстояние около пятидесяти миль вверх по реке, к поселению Батискан близ Труа-Ривьера. Это ставило защитников в зависимость от длинной линии снабжения, которая могла быть перерезана, если англичанам удастся высадиться выше города. Но, отказавшись сосредоточить провиант и боеприпасы в городе, Монкальм хотел оставить себе выход: если Квебек придется оставить, его армия сможет отступить вверх по реке, не теряя своих запасов[485].

Эффективная, традиционная диспозиция сил Монкальма поставила в тупик столь же традиционного Вулфа. До сих пор военные операции в Америке состояли либо из осад, либо из набегов, и ни одна полноценная осада не приносила атакующей победы. Но оборона Квебека была настолько сплошной, что Вулф не мог закрепиться на северном берегу Святого Лаврентия, откуда можно было бы начать официальную осаду. Пока французы могли пополнять свои запасы, пока Монкальм мог свободно перебрасывать свои силы с одного участка линии на другой, у Вулфа было мало надежд на успешное начало осады. Чтобы решить этот вопрос, ему требовалось то, чего еще никогда не было в Америке, — сражение в открытом поле. Пока Монкальм не согласился дать ему такое сражение, он мог только обстреливать город, разорять сельскую местность и выпускать напыщенные прокламации, призывающие французов сдаться. Как он объяснял в письме матери: «Мой противник благоразумно заперся в недоступных укреплениях, так что я не могу добраться до него, не пролив потоки крови, да и то, пожалуй, без особого толку. Маркиз де Монкальм стоит во главе огромного числа плохих солдат, а я — во главе небольшого числа хороших, которые не желают ничего другого, как сразиться с ним, но осторожный старик избегает действий, сомневаясь в поведении своей армии». Осознавая это затруднительное положение и надеясь, что, возможно, они одобрят тотальную атаку на линии Бопорта, Вулф в конце августа созвал трех своих бригадиров — Роберта Монктона, Джорджа Тауншенда и Джеймса Мюррея — в качестве военного совета и попросил их совета. Он сделал это не потому, что особенно дорожил их мнением (более того, он так плохо с ними общался, что предпочел бы вообще не иметь с ними дела), а потому, что этикет командования XVIII века требовал, чтобы он советовался со своими главными офицерами, прежде чем отдать приказ о крупной атаке. В ответ они категорически отвергли целесообразность еще одного штурма прочнейших оборонительных сооружений Монкальма. Вместо этого они посоветовали Вулфу искать проход вверх по реке от Квебека и прервать линию снабжения защитников[486].

Три бригадира. Все трое главных подчиненных Вулфа были выходцами из социальных слоев, превосходивших своего командира, и к концу лета 1759 года все они стали презирать его. Это чувство было полностью взаимным. По часовой стрелке сверху слева, в порядке старшинства: Роберт Монктон (1726-82), лорд Джордж Тауншенд (1724–1807) и Джеймс Мюррей (1722-94). Монктон и Тауншенд выглядят примерно так, как они выглядели в 1759 году; Мюррей — как он выглядел в возрасте около шестидесяти лет. Портреты Монктона и Тауншенда предоставлены библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета; Мюррея — Музеем истории Канады Маккорда, Монреаль / Musée McCord d'histoire canadienne, Montréal.

Согласно обычным представлениям о профессиональном военном руководстве, мнение бригадиров было обязательным для Вулфа только в том случае, если он сам этого хотел, но он был слишком болен и находился в слишком шатком психическом состоянии, чтобы игнорировать их совет. Он только недавно оправился от лихорадки настолько, чтобы покинуть койку на сайте; его мучительный кашель усиливался; он был слаб от кровопускания, которому его подвергли; и, кроме опиатов, которые прописал ему врач, он не мог даже помочиться без мучительной боли. Его слабость была настолько очевидной, что когда 4 сентября он снова упал в обморок, по армии поползли слухи, что он умирает. Сам он считал, что ему осталось недолго, и умолял своего врача лишь подлатать его настолько, чтобы он смог прослужить еще несколько дней. Даже если он выживет, понимал Вулф, ему придется отказаться от кампании, если он не сможет вызвать Монкальма на бой до конца сентября. После этого смена сезона означала, что военно-морскую поддержку придется отменить, поскольку, хотя армия имела достаточно запасов, чтобы пережить зиму, экипажи кораблей, насчитывавшие более тринадцати тысяч моряков, этого не делали.

Вулф также знал, что если он не добьется успеха, то вина за неудачу будет лежать только на нем. Его бригадиры, которые стали ненавидеть его — особенно Джордж Тауншенд, член парламента, наследник виконтства и политический союзник Питта, — позаботятся об этом. Убежденный в том, что жить ему осталось недолго, и опасаясь, что бездействие навлечет позор на его память, с его рассудком, затуманенным опиатами, и телом, ослабленным лечебными кровопусканиями не меньше, чем болезнями, Вулф с головой ушел в планирование последней отчаянной атаки на французские линии над Квебеком. Никто не знал, чего он надеется добиться, как и где он собирается действовать. Он не советовался ни с Монктоном, ни с Тауншендом, ни с Мюрреем, ни со своими старшими морскими командирами, контр-адмиралами Чарльзом Сондерсом и Чарльзом Холмсом, которые ранее провели корабли мимо Квебека и с кораблей которых он обследовал береговую линию в поисках места для высадки войск[487]. Вулф обратился за советом только к одному офицеру — капитану Роберту Стобо, который знал Квебек лучше, чем кто-либо другой из участников экспедиции.

Стобо, один из самых ярких персонажей истории, в которой в них нет недостатка, жил в городе с 1755 по весну 1759 года в качестве военнопленного. На самом деле он был одним из двух британских пленных, которые дольше всех находились в плену, поскольку он и Джейкоб Ван Браам были офицерами, которых Вашингтон отдал в качестве заложников при сдаче форта Несессити. После этого его и Ван Браама перевезли из форта Дюкейн в Квебек на хранение, но не раньше, чем Стобо нарисовал — по глупости или из храбрости — эскиз оборонительных сооружений форта и поручил Шингасу тайно передать его властям Пенсильвании. Письмо, в котором он описывал форт, оказалось в багаже Брэддока, захваченном после битвы при Мононгахеле. До появления этого порочащего документа Стобо успел пожить в Квебеке, пообщаться с высшим обществом и даже наладить деловое партнерство с одним из крупнейших купцов. Однако как только стало известно о его роли в раскрытии оборонительных сооружений Дюкейна, его и Ван Браама арестовали и судили как шпионов. Суд оправдал Ван Браама, но признал Стобо виновным и приговорил его к смертной казни, которой он избежал только тогда, когда приговор был отправлен в Версаль для подтверждения и приказал отменить его. В дальнейшем он пользовался меньшей свободой, но в конце концов смог передвигаться по городу и его ближайшим окрестностям, тщательно отмечая (что было его привычкой) расположение оборонительных сооружений. Дважды в 1757 году он пытался бежать, и дважды его ловили. Наконец, 1 мая 1759 года он во главе восьми других заключенных, включая женщину и троих детей, предпринял попытку, которая в конце концов увенчалась успехом. Спустившись вниз по течению Святого Лаврентия — сначала на украденном каноэ, а затем на шхуне, которую он и его спутники захватили вместе с капитаном и командой, — он достиг Луисбурга вскоре после отплытия экспедиции из Квебека. Почти не задерживаясь, он развернулся и поднялся вверх по реке, присоединившись к армии Вулфа в июле[488].

Хотя никаких независимых свидетельств, подтверждающих рассказ Стобо, не сохранилось, есть все основания полагать, что именно он сообщил Вулфу о тропе в бухте Фуллера (L'Anse au Foulon), которая круто поднималась по отвесной скале с берега реки к равнине Авраама, расположенной в паре миль к западу от города. 5 сентября Вулф отдал приказ о подготовке к движению вверх по реке и в этот или на следующий день встретился со Стобо. Затем, очевидно, чувствуя, что у него есть важная секретная информация, которую он должен сообщить Амхерсту, он отправил Стобо с пакетом депеш седьмого числа. На следующий день он вместе со своими бригадирами провел рекогносцировку над городом. Он провел много времени, рассматривая в полевой телескоп Л'Анс-о-Фулон, но ничего не сказал Мюррею, Тауншенду и Монктону о планах высадки там. Они полагали, что штурм будет произведен выше по реке, у Кап-Руж, которую они рекомендовали, или, возможно, у Пуэнт-о-Трембл. Пока шла разведка, более десятка транспортов и военных кораблей, на которых находилось около 3600 человек, прошли по реке мимо Квебека, бросили якорь у Кап-Руж и стали ожидать команды Вулфа[489].

Но его командование не пришло десятого числа — разыгрался сильный шторм, отбросивший все амфибийные операции. Не пришло оно и одиннадцатого числа, когда Вулф приказал еще тысяче человек отправиться вверх по реке, оголяя оборону своего базового лагеря на Орлеанском острове. Наконец, двенадцатого числа он издал приказ, предупреждающий армию о необходимости подготовиться к атаке, которая должна состояться этой ночью. Но даже тогда он не сообщил своим бригадирам ни о том, где именно они должны высадиться, ни о том, когда именно они должны это сделать, ни о том, какие цели они должны захватить. Вечером двенадцатого числа, нервничая, они отправили ему письмо с просьбой о дальнейших инструкциях. Только в 8:30 того же вечера — за полчаса до того, как войска должны были начать посадку в лодки, — Вулф написал, чтобы сообщить им, что целью является «Фулон, расположенный на расстоянии 2 или 2 ½ миль от Квебека, где, как вы помните [из разведки], был лагерь из 12 или 13 палаток и аббатиса, расположенная под ним»[490]. Они и их люди должны были дождаться объявленного сигнала — двух фонарей, поднятых на грот-мачте флагманского корабля Холмса, H.M.S. Sutherland, — а затем отправиться вниз по течению реки под руководством морских офицеров, которые знали место, где они должны были высадиться.

Сторонники Вулфа интерпретировали его задержку с сообщением бригадирам их цели как признак его гениальности. Однако более вероятно, что молчание Вулфа объясняется не заботой о секретности, а сочетанием презрения к подчиненным и крайне неустойчивым душевным состоянием. Когда письмо бригадира пришло в его каюту на «Сазерленде», он был занят тем, что можно истолковать только как тщательную подготовку к своей смерти. Он вызвал друга, лейтенанта Королевского флота Джона Джервиса, чтобы передать ему копию завещания, все личные бумаги и миниатюрный портрет своей невесты, а также инструкции, как ими распорядиться. Джервис нашел его одетым в новый яркий мундир. Они беседовали о предчувствиях смерти Вулфа, когда посыльный принес письмо бригадира, побудившее его написать раздраженный ответ. Нет никаких свидетельств того, что в противном случае он не потрудился бы сообщить им, куда направляются они и армия. Вулф будет в одной из первых лодок. Почему-то предполагалось, что этого будет достаточно[491].

Несмотря на то что Вулф больше стремился угодить своей мрачной музе, чем предугадать, что может произойти, когда лодки достигнут бухты, его войска высадились без проблем. Тихое течение реки и отлив начали нести первую волну лодок вниз по реке, недалеко от северного берега, около двух часов ночи. Луна, находящаяся в последней четверти, давала мало света. Часовые на берегу смогли смутно различить бесшумно проходящую колонну, они окликнули ее, но когда франкоговорящие офицеры в лодках ответили, что они везут грузы из Батискана, охранники позволили им беспрепятственно продолжить путь. Примерно за полчаса до рассвета головные лодки пристали к берегу чуть ниже бухты. Не дожидаясь дальнейших указаний, отряд легких пехотинцев вскарабкался на отвесную скалу высотой 175 футов, следуя за крупным и ловким подполковником 58-го полка Уильямом Хоу. Ему только что исполнилось тридцать лет, и он участвовал в осаде Луисбурга. Вулф уважал его за физическую храбрость не меньше, чем за знатные родственные связи — он был младшим братом лорда Хау, убитого при Тикондероге, — и поручил ему командование батальоном легкой пехоты, сформированным из самых проворных людей нескольких полков. Теперь, когда лодки с Вулфом и остальными передовыми отрядами сели на галечник в бухте, Хау доказал, что достоин доверия Вулфа. В последние минуты темноты он и его люди взобрались на вершину скалы, закрепили штыки и ворвались в маленький французский лагерь. Когда короткая перестрелка закончилась, англичане обнаружили среди раненых командира отряда, капитана Луи Дю Пон Дю Шамбона де Вергора — офицера, единственным отличием которого было то, что в 1755 году он сдал форт Босежур Роберту Монктону. Вергор едва успел послать гонца, чтобы предупредить Монкальма о том, что англичане начали высадку в Л'Анс-о-Фулон[492].

Было около четырех часов, когда Вулф с трудом поднялся по тропинке из бухты на вершину отвесной скалы. Вместе с отрядом Хау с ним было около двухсот человек. Остальные солдаты первой волны высаживались из лодок в бухте и начинали подниматься вверх под тяжестью оружия и ранцев; французская артиллерийская батарея в нескольких сотнях ярдов выше по реке только что открыла огонь по транспортам и вооруженным шлюпам второй волны, которые приближались к бухте. Все шло не так, как он ожидал.

Вулф предполагал, что сойдет на берег с передовым отрядом, что ему окажут сопротивление и (если его тщательная подготовка свидетельствует о его ожиданиях), что он погибнет, ведя своих людей против французского форпоста. Если бы его желание исполнилось, он рисковал бы только передовым отрядом, оставшиеся в живых могли бы свободно высадиться обратно; Монктон, второй командир, был бы волен отменить операцию, которую он явно не одобрял. В случае, если бы ему удалось избежать смерти, Вулф, по крайней мере, предпринял бы последнюю героическую попытку высадить войска перед Квебеком и мог бы с определенной долей чести отдать приказ об отступлении с берегов Святого Лаврентия. Болезни наверняка убьют его до того, как он доберется до дома, и опозорят; он просто обменяет жалкую затянувшуюся смерть на быструю славную, которой он так жаждал[493].

Но теперь на высотах люди Вергора бежали, не было никакого сопротивления, кроме неэффективного огня с батареи вверх по реке, и Хоу уже повел свою легкую пехоту, чтобы заставить замолчать пушки. Три бригадира все еще находились внизу, и Вулф, оставшись один в сером предрассветном свете, не знал, что делать дальше. В растерянности он послал офицеру, руководившему операциями в бухте, майору Исааку Барре, приказ остановить высадку. К счастью для исторической репутации Вулфа, Барре проигнорировал приказ и бросился с новыми людьми вверх по тропе. Тем временем легкая пехота Хоу отбила французских артиллеристов, высадка продолжилась, и Вулф, собравшись с силами, отправился на поиски позиции для своих людей. Вскоре после восхода солнца, в погоду, которая стала «пасмурной», Вулф вернулся и отдал приказ двигаться к Квебеку.

К рассвету можно было увидеть семь британских батальонов, выстроившихся в боевой порядок на Авраамовой равнине и перекрывших Гранд-Алле — главную дорогу в город — чуть менее чем в миле от западной стены Квебека. Позади них еще пять батальонов занимались улучшением дороги, охраняли высадку и преследовали канадских и индейских скирмишеров из лесов и кукурузных полей. У бухты отряд матросов втащил на тропу пару латунных шестифунтовок. Более двадцати кораблей стояли на якоре в реке. Вулфу снова повезло, как всегда на редкость удачно.

В самом деле, он не успел догадаться. Вулф мог бы приказать своим людям пройти на шестьсот ярдов дальше и закрепиться на самой высокой площадке перед Квебеком, в Бутт-а-Невё, в качестве первого шага к открытию осады. Это обеспечило бы им защиту от вражеского нападения и хороший обзор стен города, которые находились бы в пределах досягаемости осадных орудий, подвезенных с кораблей. Но он этого не сделал. Вместо этого он продолжал растягивать линию сражения на тысячу ярдов по равнине и ждать. Что будет дальше, полностью зависело от французов[494].

МЕЖДУ 6:30 И 7:00 красные мундиры уже сформировали предварительную линию на равнине, когда из Бопорта прискакал неверящий маркиз де Монкальм. Он не спал всю ночь, наблюдая за обороной на берегу Бопорта, где, как он ожидал, англичане высадят десант. В рамках тщательно продуманной уловки моряки адмирала Сондерса еще одиннадцатого числа начали расставлять буи у Бопорта, как бы обозначая препятствия, которые должны были обойти штурмовые корабли. В одиннадцать часов вечера двенадцатого Сондерс приказал матросам сесть в шлюпки и велел им шумно грести взад-вперед между Бопортом и устьем Сен-Шарля, чтобы убедить французов в неизбежности нападения. Монкальм заглотил наживку и направил все усилия на укрепление обороны к востоку от города; он был убежден, что корабли, прошедшие вверх по реке, были предназначены лишь для того, чтобы отвлечь его от полного укомплектования линий Бопорта. Конечно, он знал, что корабли над городом представляют реальную угрозу, и поэтому отрядил достаточно людей, чтобы довести летучую колонну Бугенвиля до численности около двух тысяч человек; но сам он оставался командующим восточной обороной, где, как он ожидал, Вулф нанесет удар.

Монкальм и его офицеры в Бопорте провели столь напряженную ночь в ожидании нападения, что пропустили первый предупреждающий сигнал из города, который свидетельствовал о том, что к западу от него что-то неладно. Генерал отправил своих изможденных людей в палатки, как только стало достаточно светло, чтобы увидеть, что британцы отозвали свои лодки и на самом деле не готовятся к высадке. Даже появление на рассвете запыхавшегося, охваченного паникой беженца из лагеря Вергора не сразу привело армию в движение. Адъютант, выслушав человека, пришел к выводу, что он сумасшедший; чтобы не тревожить командира (или себя), адъютант отправился спать. Но ненадолго: внезапно поступил шквал срочных сообщений, подтверждающих первоначальный доклад и не уточняющих размер угрозы. Только тогда Монкальма подняли с постели и объявили общую тревогу. Наконец, после некоторых колебаний, поскольку он не мог поверить, что значительное число людей смогло взобраться на скалы над городом, Монкальм приказал своим четырем регулярным батальонам занять позиции перед стенами города. Затем, оставив пятнадцать сотен человек для удержания линии Бопорта на случай, если высадка британцев окажется лишь искусной диверсией, он сел на коня и поехал посмотреть, что можно сделать[495].

Ничто не могло подготовить Монкальма к тому, что он увидел, когда, наконец, прибыл на гору Невё (Buttes à Neveu), откуда открывался вид на равнину. Для адъютанта, ехавшего рядом с ним, даже вид красных мундиров был менее поразительным, чем их воздействие на Монкальма, который сидел в седле как громом пораженный, безмолвно глядя на длинную алую линию: на долгий миг «казалось, что он чувствует, что его судьба нависла над ним». Затем, мрачный, он начал выстраивать свои батальоны в боевую линию напротив британцев. В других местах на поле уже велась беспорядочная стрельба: канадские ополченцы и индейцы, выдвинувшиеся из города по приказу Водрёйя, обстреливали из укрытий двойную шеренгу красных мундиров, которых, казалось, не беспокоило это преследование. Больше всего Монкальма нервировало бесстрастие англичан, ведь само их отсутствие реакции на снайперов свидетельствовало о дисциплине, которой, как он знал, не хватало его собственным силам, столь многочисленным среди ополченцев. С нарастающей тревогой он ждал — ведь от восточного конца обороны Бопорта до Авраамовой равнины было несколько миль, — пока его люди подходили и занимали указанные им позиции перед стенами[496].

Пока они прибывали, пока он скакал вверх и вниз по линии, готовя их к бою, мысли Монкальма, несомненно, витали вокруг опасностей его положения. В Квебеке почти закончилась провизия; армия Вулфа стояла у дороги на Батискан; а британские корабли на реке закрывали доступ к складу снабжения по воде. Стены города представляли собой слабую защиту по сравнению с сетью траншей в Бопорте и Монморанси; более того, участок стены позади его людей, вокруг бастиона Святого Людовика, был особенно слабым. В лучшем случае он мог выставить на поле боя около 4500 человек, что, возможно, эквивалентно силам красных мундиров, расположившихся в полумиле или около того впереди него. Больше подкреплений не было, если только не появится Бугенвиль со своей летучей колонной; но хотя гонец был отправлен в лагерь Бугенвиля в Кап-Руж в 6:45, Монкальм знал, что для того, чтобы привести в движение две тысячи человек и провести их в хорошем порядке на протяжении восьми миль до Квебека, потребуется три часа[497]. Но было ли у него столько времени в запасе?

Было около половины девятого, когда Монкальм пришел к выводу, что у него нет другого выбора, кроме как атаковать. Начальнику артиллерии он рассеянно объявил: «Мы не можем избежать действий; противник занимает позиции, у него уже есть две пушки. Если мы дадим ему время укрепиться, мы никогда не сможем атаковать его с теми войсками, которые у нас есть». Он добавил с некоторой дрожью: «Возможно ли, что Бугенвиль не слышит всего этого шума? Не дожидаясь ответа, он ускакал вниз по линии, чтобы предупредить своих офицеров, чтобы они готовили своих людей к наступлению»[498].

На самом деле его противник не занимал окопов, хотя с расстояния в шестьсот ярдов Монкальму казалось, что это так. На самом деле произошло следующее: как только последние части присоединились к его линии около восьми часов, Вулф приказал своим людям лечь, и так они оставались до девяти. Индийские и канадские снайперы в лесу слева от британцев и на кукурузных полях, которые лежали между британской правой стороной и краем обрыва, с самого начала дня вели ожесточенную борьбу. К восьми часам легкие пехотинцы Хоу неплохо справились с их зачисткой, но затем артиллеристы Монкальма открыли огонь из четырех или пяти полевых орудий, и пушечные ядра, проносящиеся по дерну с силой, достаточной, чтобы разрубить человека надвое, начали действовать на батальоны красных мундиров. Несмотря на легенду о тонкой красной линии, спокойно стоящей под огнем, приказать своим людям лечь на оружие в таких обстоятельствах было делом далеко не простым. Хотя сам Вулф продолжал ходить пешком и искушать вражеских артиллеристов испытать свое мастерство на его блестяще одетой, пугающей фигуре, он прекрасно понимал, что если он надеется иметь армию, пригодную для сражения, то ему придется сохранять ее до тех пор, пока не наступит момент, когда его люди смогут принять французский заряд[499].

Хотя очевидно, что к этому моменту Вулф уже давно оправился от нерешительности, проявленной им на вершине скалы, ни в коем случае нельзя сказать, что у него был какой-то другой план, кроме как ждать, пока Монкальм сделает следующий ход. Он знал, что у него лучшие, более дисциплинированные войска и что в любой схватке на открытом поле они смогут одержать верх над плохо обученными левитами, которыми располагал Монкальм. Но он также знал, или должен был знать, что его шансы на победу в таком сражении уменьшаются с каждой минутой. Ведь его люди не только подвергались обстрелу из французских пушек спереди; они были очень уязвимы для атаки с запада, с тыла, и когда появится летучая колонна Бугенвиля, она подойдет именно с этого направления. Так как он не разработал план, выходящий за рамки занятия позиции перед Квебеком, Вулфу удалось поместить всю свою армию между молотом Бугенвиля и наковальней Монкальма. Он не отдал приказ об окопах, чего опасался Монкальм: ему даже не пришло в голову приказать привезти с кораблей инструменты для окопов[500].

Битва за Квебек, 13 сентября 1759 года. На этой заштрихованной топографической съемке изображен город с его шестибастионной стеной, возвышенность, называемая Бутт-а-Невё, где Монкальм приказал своим людям выстроиться в линию, и открытые, постепенно склоняющиеся к западу поля, где Вулф занял свою позицию. Западная стрелка компаса указывает почти прямо на место высадки Вулфа, Анс о Фулон. Обратите внимание на крутизну уступа (на это указывает темная штриховка) вдоль северного берега реки, над городом. Ниже по течению, к северу от места впадения реки Сент-Чарльз, равнинная местность представляет собой препятствие другого рода. Как видно из наброска в верхней части карты, во время отлива грязевые равнины простирались на полмили и более между отметками высоких и низких вод. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

На самом деле Вулф лишил своих людей не только защиты рва, но даже шанса на спасение, поскольку на поле их было уже почти 4500 человек, а единственный путь отступления лежал назад, по тропе, настолько узкой, что люди могли спуститься по ней только вдвоем. Если он надеялся героически пожертвовать собственной жизнью, а затем оставить бесславное дело отступления бригадирам, которых он презирал, то его надежды рухнули. Вместо этого — поскольку ему так необычайно повезло с высадкой своих людей и поскольку они проявили такой профессионализм, заняв позиции перед Квебеком, — Джеймс Вулф теперь имел все шансы пожертвовать двенадцатью превосходными батальонами ради не более важной цели, чем удовлетворение своего желания героической смерти. Мы не можем знать, беспокоился ли он в последние минуты своей жизни о последствиях своих действий и осознавал ли он их в полной мере. Но его люди, лежащие лицом в грязи, в то время как пушечные выстрелы рикошетили от их рядов, а мушкетные шары свистели над головой, вряд ли могли наслаждаться положением, в которое их поставил командир, жаждущий отчаянной славы и безмерно привязанный к «Элегии Грея»[501].

На самом деле Монкальму нужно было дождаться Бугенвиля, среди отборных солдат которого были одни из лучших регулярных войск Канады, но он этого не сделал. Он уже давно пессимистично оценивал свои шансы на сохранение колонии и даже шутил о перспективах поражения. Однако, как бы ни был он самоуничижителен и даже пораженчески настроен, до этого момента он либо действовал в наступлении, либо умел использовать оборонительные преимущества таким образом, чтобы лишить противников инициативы. Теперь же, впервые за всю войну, Монкальм обнаружил, что его превосходят в численности, и это вывело его из себя. Несмотря на то что он знал, что солдаты Вулфа в людях намного превосходят его собственные, в десять часов Монкальм приказал своим войскам идти в лобовую атаку на британскую линию. Теперь, когда он решил атаковать, топография равнин не оставляла ему альтернативы лобовой атаке: британская линия простиралась практически от уступа Сент-Шарль справа от Монкальма до скал Святого Лаврентия слева, у него не было ни пространства для маневра, ни возможности обойти противника с фланга. Битва была бы перестрелкой, чистой и простой[502].

В центре французов стояли регулярные батальоны Беарна и Гиенны в широких неглубоких колоннах; слева — люди Рояль-Руссильона и ополченцы Монреаля и Труа-Ривьера, выстроившиеся в линию; справа, также в линию, — батальоны Лангедока, Ла-Сарра и ополченцы Квебека. Всего их насчитывалось около 4500 человек, и они были полны желания сражаться. Когда пришел приказ наступать, они ответили огромным ликованием. Это было едва ли не последнее, что они сделают в этот день в унисон.

В мире пехотинцев XVIII века все зависело от продуманности, точности, порядка: чем лучше армия, тем более механически выверенными должны быть ее маневры на поле боя. Сплоченность — это все, и для ее поддержания лучшие солдаты того времени были обучены маршировать парадным шагом до вражеской линии, останавливаться и делать последний залп по приказу, прежде чем броситься на противника сломя голову, с примкнутыми штыками. Судьба каждого пехотного сражения в конечном итоге зависела от способности солдат выдержать физический и психологический шок от этого кульминационного залпа. Но если регулярные войска Монкальма в белых мундирах были дисциплинированы и действовали так, как требовал от них генерал, то ополченцы без формы, перемешанные в их рядах, не понимали, что к врагу нужно подходить обдуманно, по правилам. Поэтому, едва услышав приказ наступать, ополченцы перешли на бег, несмотря на то, что британская линия находилась на расстоянии не менее пятисот ярдов. Потеря слаженности была мгновенной. «Мы не прошли и двадцати шагов, — писал один из очевидцев, — как левые оказались слишком далеко сзади, а центральные — слишком далеко впереди». Поскольку его попытки восстановить порядок не увенчались успехом, Монкальму оставалось лишь плыть по течению вместе с адреналиновым потоком, несущимся к неподвижной алой линии британских войск[503].

Семь батальонов красных мундиров стояли напротив французов в двойной шеренге, растянувшейся на полмили из конца в конец. Вулф приказал зарядить мушкеты дополнительными шарами и велел офицерам дать первый залп, только когда французы окажутся в сорока ярдах. Красноказаки стояли спокойно, больше думая о предстоящих приказах, чем о вражеских солдатах, которые, как они могли видеть, бешено мчались к ним. Каждый батальон и большинство людей в нем уже видели бой. 58-й и 78-й полки слева, как и 43-й, 28-й и Луисбургские гренадеры справа, были в Луисбурге в 1758 году. В центре и во второй линии Вулф расположил подразделения, которые дольше всего служили в Америке: 47-й полк сражался в форте Босежур, а 48-й сопровождал Брэддока при Мононгахеле[504]. Движение внутри британского строя было на удивление незначительным. За исключением помощников Вулфа, бегущих с приказами к различным командирам, британские ряды стояли неподвижно в ожидании наступления.

Люди Монкальма, крича на бегу, наконец остановились на расстоянии «полумушкетного выстрела», между 125 и 150 ярдами, от британского фронта; опустились «на одно колено» и открыли огонь, вероятно, взводными залпами среди регулярных войск, за которыми последовали «дикие разрозненные» выстрелы остальных. Вулф, стоявший на возвышении рядом с луисбургскими гренадерами, был ранен одним из первых. Его рана — раздробленное запястье — должна была бы быть мучительной, но он отреагировал на нее почти беззаботно, завернув ее в носовой платок, не покидая своего поста. Другие люди, раненые более серьезно, падали из рядов, которые смыкались по мере их падения. Однако дистанция была предельной; последствия французского огня были практически случайными и не слишком тяжелыми (за исключением отдельных жертв). Никто в британской линии не стрелял в ответ[505].

В этот момент, когда они все еще находились на значительном расстоянии от британской линии, у людей Монкальма был последний шанс перегруппироваться, но они этого не сделали. Вместо этого их сплоченность полностью распалась, так как регулярные войска сделали паузу, чтобы зарядить оружие в обычном стиле, стоя прямо в строю, в то время как ополченцы перезаряжали оружие, как их учили делать в лесных боях, укрываясь или бросаясь на землю. «Это ложное движение, — писал один из участников, — сломало все батальоны»; и на этом атака распалась. Люди продолжали наступать и стрелять, ротами, взводами и поодиночке, но их разрозненное движение к британской линии подвергало их смертельной опасности и гарантировало, что их выстрелы не принесут коллективного эффекта. Краснокожие стояли бесстрастно, пока первые атакующие не оказались в пределах шестидесяти ярдов; тогда они открыли огонь взводами, особенно на левом и правом флангах. В центре, однако, 43-й и 47-й полки стояли до тех пор, пока враг не оказался в сорока ярдах. Тогда, по словам капитана 43-го полка,

они произвели такой плотный и сильный обстрел, какой я когда-либо видел на частном поле боя, так что лучшие войска, чем те, с которыми мы столкнулись, не смогли бы его выдержать; и, действительно, французские офицеры могут сказать, что они никогда не противостояли такому удару, какой они получили от центра нашей линии, ибо, по их мнению, каждый шар был на месте, и такой регулярности и дисциплины они еще не испытывали; наши войска в целом, и особенно центральный корпус, выровнялись и вели огонь — как пушечный выстрел. [После этого] они уступили дорогу и поспешно бежали, так что к тому времени, как исчезло облако дыма, наши люди снова были нагружены, и, пользуясь преимуществом, которое мы имели перед ними, преследовали их почти до ворот города[,]…удвоили огонь с большим усердием, взяв в плен многих офицеров и людей»[506].

Когда началось преследование, британцы впервые за день оказались под угрозой потери дисциплины. С криками, вызывающими ужас, горцы 78-го фута вскинули мушкеты, обнажили булатные мортиры — это был один из немногих полков, в котором рядовые, как и офицеры, носили мечи, — и бросились бежать за врагом. Вдоль остальной линии с криками и возгласами люди из английских полков устремились вперед с примкнутыми штыками. На крайнем правом фланге Вулф сам вел в бой 28-й пеший и Луисбургский гренадерский полки.

После утреннего дождя солнце пробилось сквозь тучи и теперь тепло светило над полем, где жажда крови изгнала осторожность. Когда британцы начали преследовать разбегающуюся толпу в направлении города и реки Сент-Чарльз, канадские и индейские скирмишеры открыли огонь со своих позиций на окраинах поля боя. Они понесли самые тяжелые потери за весь день. Слева больше всего пострадали шотландцы 78-го полка, наступавшие вдоль леса, окаймлявшего северный край поля. Справа 28-й и Луисбургские гренадеры стали жертвами стрелков, затаившихся в кукурузном поле. Именно там, когда он вел гренадеров в атаку, одна пуля пробила кишечник Вулфа, а другая пробила ему грудь. В состоянии шока и неконтролируемого кровотечения он долго цеплялся за сознание, чтобы узнать, что французы впали в общий разгром. В ответ он пробормотал несколько слов. Тогда Джеймс Вулф достиг того, к чему так долго стремился и чего так страстно желал[507].

В ТО ВРЕМЯ КАК Вулф умирал, его второй командир, Монктон, также был тяжело ранен мушкетной пулей в легкие. Тем временем шотландец Мюррей повел своих соотечественников из 78-го отряда в дикую атаку, но был связан вместе с ними в жестокой перестрелке у реки Сент-Чарльз. Барре, который в качестве генерал-адъютанта исполнял обязанности начальника штаба Вулфа, был ранен в лицо мушкетным шаром и не мог давать никаких указаний. Повсюду на Авраамовой равнине батальоны распадались на части; люди, которые все утро стояли на ногах, в ответ на внезапное освобождение пытались перебить всех французов в поле зрения. Наконец кто-то нашел Тауншенда, единственного доступного бригадного генерала; он принял командование, напряженно осознавая, что британские войска разваливаются на куски вокруг него. Он немедленно отправил командирам батальонов гонцов с приказом прекратить преследование и переформировать свои подразделения на поле боя. Дисциплина постепенно восстановилась, и не слишком скоро. Через несколько минут Бугенвиль со своей летучей колонной появился на дороге из Кап-Руж, надеясь подкрепить Монкальма и еще не зная о своем поражении. Тауншенд собрал все имеющиеся люди и орудия — два батальона и два полевых орудия, чтобы противостоять им. Несмотря на то что численность его людей превышала численность красных мундиров, преграждавших ему путь, более чем в два раза, Бугенвиль был ошеломлен. Он отступил, чтобы оценить ситуацию из безопасного места в близлежащем Силлерийском лесу.

Отменив преследование, Тауншенд спас положение англичан. Хотя позже критики осудили бы его за предательство смелости и успеха Вулфа, благоразумие и присутствие духа Тауншенда позволили ему противостоять сравнительно хорошо отдохнувшим силам, способным посеять хаос в его все еще разрозненном, дезорганизованном командовании. Примерно к полудню, когда безопасность была восстановлена, его солдаты смогли позаботиться о раненых, съесть первую за день еду и пересчитать погибших. Британская армия потеряла пятьдесят восемь человек убитыми и шестьсот ранеными, почти столько же, сколько и французы. Наконец Тауншенд послал на корабли за кирками и лопатами, в которых его люди теперь нуждались больше, чем в мушкетах и штыках, ставших орудиями кровавой утренней работы. Хотя днем 13 сентября на поле оставалось чуть меньше четырех тысяч изможденных красных мундиров, готовых к службе, Тауншенд отправил их рыть первые траншеи для siège en forme[508].

Столь малое количество боеспособных войск не должно было успешно захватить город, поскольку у них не было надежды изолировать его от подкреплений и пополнений. Однако в стенах Квебека и в лагере Бопора сравнительная слабость британцев осталась незамеченной, поскольку шок от поражения породил дезорганизацию и отчаяние. Во время отступления Монкальму разорвало живот и одну ногу, но он пытался сохранить командование, посылал советы Водрёйю и даже диктовал письмо британскому командующему, несмотря на шок и боль, которые неуклонно ослабляли его хватку. Он умер в четыре часа утра следующего дня. Кроме Монкальма, в стенах Квебека не было старшего командира. Два подполковника, выполнявшие роль его бригадиров во время сражения, Фонтбонн и Сенезерж, получили смертельные ранения; Бугенвиль находился где-то к западу от города, не имея связи. Ни у кого не было достоверной информации о состоянии французских войск, не говоря уже о состоянии их противника. Никто не знал, сколько солдат было убито и ранено на поле боя, сколько дезертировало, сколько вернулось в Бопор.

В лагере Бопорта номинально командовал Водрёй. Он был свидетелем только конца битвы, не имел четкого представления об общей ситуации и не мог составить никакого представления о том, что можно сделать, до позднего вечера, когда ему наконец удалось созвать военный совет. Около шести часов вечера, по совету совета, он приказал армии эвакуироваться с линии Бопорта. Оставив англичан на свободе, войска должны были двигаться на север, а затем на запад до поселения Жак-Картье, расположенного в двадцати пяти милях вверх по течению Святого Лаврентия. Ни Водрёй, ни офицеры, с которыми он советовался, не верили в существование альтернативы. Отступление позволит сохранить все, что осталось от армии, и защитить все, что осталось от припасов в Батискане; силы Бугенвиля смогут прикрыть их тыл, а затем консолидироваться с ними в Жак-Картье; а шевалье де Левис, вызванный из Монреаля, сможет принять командование над всеми силами. Квебек, разумеется, придется оставить англичанам. Водрёй надеялся, что город сможет продержаться до реорганизации армии, но, тем не менее, оставил проект условий капитуляции вместе с другими инструкциями для городского гарнизона, когда уезжал с армией в девять часов вечера[509].

О растерянности французского командования говорит тот факт, что они бросили артиллерию, боеприпасы и большие запасы провизии в лагере Бопорта, не предприняв никаких усилий для их переброски в сам Квебек. Силы, оставленные для защиты города, насчитывали около 2 200 человек, в основном ополченцев и моряков. Никто из них не был рад тому, что ему поручили защищать четыре тысячи гражданских, больных и раненых, укрывшихся в стенах, особенно когда стало известно, что в городе осталось меньше трехдневного запаса продовольствия, и когда любой, у кого были глаза, мог стоять на валах и видеть, как британцы строят батареи и редуты в тысяче ярдов от хрупкой западной стены. Таким образом, когда 14 сентября началась официальная осада, деморализация защитников Квебека представляла собой не меньшую угрозу для выживания города, чем пушки осаждающих. Британцы не сделали ни одного выстрела ни в тот день, ни на следующий, ни на следующий, ни на следующий, а сосредоточились на рытье осадных сооружений и перетаскивании пушек и гаубиц из бухты Фулон. Тем временем гарнизон Квебека шумно обстреливал противника и тихо разрушался изнутри. Днем семнадцатого числа, когда тяжелая британская батарея приготовилась открыть огонь по бастиону Сент-Урсул, а адмирал Сондерс готовился начать обстрел с линии кораблей в бассейне, французский комендант приказал своим артиллеристам прекратить огонь. В четыре часа посланник, сопровождаемый флагом перемирия, подошел к британским линиям с условиями капитуляции, которые оставил Водрёй[510].

Градоначальник Квебека Жан-Батист-Николас-Рош де Рамезе надеялся затянуть переговоры настолько, чтобы армия смогла вернуться из Жак-Картье и атаковать англичан. Промедление было единственным способом защиты, поскольку у его войск не было продовольствия, а гражданское население города не имело защиты от предстоящей бомбардировки. Но облегчения не предвиделось, условия, на которые были готовы согласиться Тауншенд и Сондерс, оказались на удивление щедрыми, а ополченцы Квебека, судя по тому, с какой скоростью они перепрыгивали стены и дезертировали к врагу, похоже, были готовы заключить мир независимо от намерений градоначальника. В одиннадцать часов той ночи Рамезай принял британские условия, а в восемь утра следующего дня, во вторник, 18 сентября 1759 года, подписал официальную капитуляцию Квебека. Тем же днем отряд королевской артиллерии вошел в город, чтобы поднять над цитаделью «Юнион Джек», а гренадеры Луисбурга встали на страже на стенах. После почти трех месяцев попыток британская армия завоевала Квебек. Но теперь им предстояло его удержать[511].

Ведь на самом деле действие 13 сентября, несмотря на окутавшую его дымку романтики, было не столько решающим, сколько блестящим сражением. Немногие сражения, возможно, ни одно, никогда не бывают настолько решающими, насколько генералы надеются на них; и нигде не было так верно, как в Северной Америке XVIII века, что победы на поле боя выигрывают войны только тогда, когда победители могут удержать свои завоевания. Поэтому Тауншенд, Мюррей, Сондерс и Холмс немедленно приступили к укреплению контроля над Квебеком и окрестностями, готовясь защищать их от возвращения французской армии. Здесь их самым эффективным оружием было милосердие, поскольку они были слишком слабы, чтобы навести порядок в городе и его жителях, и поэтому предложили условия, бесконечно более щедрые, чем те, которые Амхерст допустил в Луисбурге. Единственный раз после форта Уильям Генри британцы разрешили побежденному франко-канадскому гарнизону сдаться с воинскими почестями. Регулярные войска не должны были становиться военнопленными, а перевозились под флагом перемирия во Францию, где они могли свободно присоединиться к французской армии. Ополченцы, взявшие в руки оружие во время осады, не должны были сопровождать армию, но могли остаться со своими семьями при условии, что сдадут оружие и принесут присягу на верность британской короне. Никто из гражданского населения не подлежал изгнанию. Гражданам гарантировалась сохранность их имущества и право продолжать исповедовать свою религию под опекой епископа Квебека. Любой человек, готовый принести клятву верности, будет пользоваться всеми видами защиты, которые обычно предоставляются британским подданным[512].

Таким образом, с самого начала оккупации британцы стремились заручиться добровольным сотрудничеством гражданского населения, которое, как они знали, они не могли контролировать силой. И с самого начала вряд ли можно было понять, что, по крайней мере, нейтралитет этого населения будет необходим, потому что реорганизованная французская армия маршировала обратно к городу, даже когда велись переговоры об условиях капитуляции. Франсуа-Гастон, шевалье де Левис, крепкий гасконский бригадир, служивший Монкальму в качестве второго командира, во всех смыслах соответствовал унаследованным обязанностям. Он принял командование в Жак-Картье семнадцатого числа и сразу же заставил застыть беженцев, которых он там обнаружил. Продемонстрировав лишь презрение к их бегству, он приказал войскам возвращаться вниз по реке — так быстро, что к тому времени, когда над Квебеком впервые взвился «Юнион Джек», его передовой отряд достиг Сент-Огюстена, менее чем в дне марша от города. Если бы Рамезай продержался еще два дня, Левис смог бы захватить легко укрепленный британский лагерь. Однако, поскольку у него не было ни пушек, ни припасов, достаточных для осады города, ему ничего не оставалось, как отдать приказ своим людям вернуться в Жак-Картье, как только он узнал о капитуляции. Там он приказал построить форт и искал возможность провести корабль мимо британского флота в Квебеке. Левис знал, что с подкреплением и припасами из Франции он сможет отвоевать город для своего короля[513].

Смерть маркиза де Монкальма-Гозона. Эта гравюра, выполненная по картине Луи-Жозефа Ватто, пытается представить гибель Монкальма в том же героическом ключе, что и более известная «Смерть генерала Вулфа» Бенджамина Веста. На самом деле Монкальм был похоронен в городе вечером на следующий день после битвы; его могила представляла собой яму от снаряда в часовне монастыря урсулинок. Здесь одно только отверстие от снаряда остается верным фактам. Решение Ватто показать двух индейских воинов, поднимающих из воронки слева стреляную гильзу, отражает чистую фантазию или, возможно, дань уважения воину-мохавку, которому Уэст отводит центральное место в «Смерти генерала Вулфа». Предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Смерть генерала Вулфа. Историческая картина Бенджамина Уэста 1771 года вызвала огромный ажиотаж, когда впервые была выставлена в Лондоне; Уильям Вуллетт сделал эту гравюру в 1776 году и разбогател на продаже тысяч копий. По крайней мере, частично успех Уэста зависел от его способности изобразить так много в одной сцене. Здесь одновременно представлены классически упорядоченная картина с историческими фигурами (Роберт Монктон стоит на вершине левой группы, сжимая раненую грудь, а полковник Исаак Барре в центре прижимает к себе умирающего командира); мифический кульминационный момент (фигура, вбегающая слева, приносит весть о победе, а Вулф возносит благодарственные молитвы Богу и отказывается от призрака); аллегория империи, объединяющая все чины и национальности в символическом свидетельстве о мученической смерти. Центральные фигуры — генерал, полковник, майор и два капитана, справа гренадерский рядовой сжимает руки в молитве, а на заднем плане отряд матросов тащит пушку с реки, где стоят на якоре корабли Королевского флота. Однако самым значительным было решение Уэста поместить на левый передний план воина племени ирокезов, который наблюдает за происходящим в позе классического созерцания, в то время как американский рейнджер и шотландский солдат показывают назад на бегущего гонца и передают умирающему Вулфу весть о победе. То, что ничего этого не произошло, как показывает Уэст, не имело значения. Его задачей было не создание исторически достоверной картины, а апофеоз Вулфа и империи, и это ему блестяще удалось. Предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Суровый шевалье не сомневался, что сможет пережить предстоящую зиму, и, более того, зима может оказаться более благоприятной для его интересов, чем для интересов англичан. В кои-то веки его армия располагала достаточным, если не сказать обильным, запасом провизии: Монреаль наконец-то собрал обильный и даже ранний урожай. В большинстве районов Квебека, конечно, урожая не было вообще, но это уже проблема британцев. Когда офицеры «красных мундиров» готовили своих людей к размещению в зимних кварталах города, они прекрасно понимали, чего на самом деле достигла августовская кампания террора Вулфа. Вместе с большим количеством канадских граждан, прибывших в Квебек, чтобы присягнуть на верность королю Георгу, британский гарнизон столкнется с большими трудностями в течение зимы, ведь жить им придется только тем, что они привезли из Англии. Ни один британский провиантский флот не смог бы достичь Квебека до того, как замерзнет река Святого Лаврентия.

Тем временем британцы готовились к предстоящему испытанию. Практически все солдаты, включая больных и раненых, которые, как считалось, могут поправиться, должны были остаться в Квебеке, чтобы гарнизон был достаточно сильным для отражения атаки. Это составляло более семи тысяч солдат, что привело бы к предельному сокращению запасов продовольствия. Кроме того, их всех вместе с вернувшимися гражданскими лицами нужно было разместить в городе, в котором обычно проживало около семи тысяч человек. Немногие строения в Квебеке и его пригородах пережили летнее испытание без повреждений; поэтому месяц между капитуляцией и отплытием флота был потрачен на лихорадочные усилия не только по укреплению городских стен, бастионов и батарей, но и по ремонту достаточного количества разбитых снарядами домов, чтобы сохранить гарнизон до канадской зимы.

Поскольку ни один здравомыслящий человек, имеющий право уехать, не остался бы в Квебеке при таких обстоятельствах, Монктон, который достаточно оправился от ран, чтобы принять командование, но все еще был далеко не в форме, решил вернуться в Нью-Йорк, чтобы подлечиться. Тауншенд, которому нужно было заботиться о своем политическом здоровье, предпочел вернуться в Англию. Поэтому 18 октября, когда флот адмирала Сондерса снялся с якоря и понесся вниз по реке во время отлива, именно младший бригадир Джеймс Мюррей остался в качестве коменданта гарнизона Его Величества и губернатора Квебека. Вряд ли он был в восторге от своих перспектив. Однако, как бы неприятно ни выглядело его будущее, люди Мюррея наверняка знали, что их будущее будет еще хуже[514].

ГЛАВА 37

Осенние разочарования

октябрь-ноябрь 1759 г.

18 ОКТЯБРЯ СТАЛО днем, когда взволнованный Джеффри Амхерст наконец узнал, что Квебек пал. Известие дошло до него на озере Шамплейн, где он осторожно вел свои войска на север, чтобы атаковать Бурламака на острове О-Нуа. Капитан Стобо, которого Вулф отправил с письмами еще 7 сентября, прибыл в Краун-Пойнт 9 октября. К несчастью для Амхерста, он прибыл без депеш; французский капер настиг его корабль недалеко от Галифакса, и он выбросил письма Вулфа за борт, чтобы их не обнаружили среди его имущества. Поэтому он смог сообщить Амхерсту лишь общие сведения, оставив главнокомандующего в глубоком разочаровании. «Я ни на йоту не стал мудрее, — жаловался он, — за исключением того, что [Стобо] говорит, что генерал Вулф почти со всей своей армией поднялся над городом и [Вулф] думает, что не возьмет его»[515].

Как бы неубедителен ни был доклад капитана, он все же убедил Амхерста в том, что ему нельзя медлить с атакой на остров О-Нуа, ведь если Вулф действительно потерпел неудачу, то все силы Монкальма в Квебеке вскоре будут готовы к подкреплению Бурламака. Прибытие в течение следующих нескольких дней трех долгожданных кораблей с верфи в Тикондероге — бригантины «Герцог Камберленд», «Лигонье» и шлюпа «Боскауэн» — обеспечило Амхерсту желанную военно-морскую защиту, и днем 11 октября он наконец-то приказал своим людям сесть в бато и отправиться на север. Но с тринадцатого по семнадцатое число штормы, холод и «северные и встречные» ветры задержали лодки и заставили армию укрыться на берегу озера. Поэтому письмо из Нью-Йорка, прибывшее 18 октября с известием о падении Квебека, было для Амхерста огромным облегчением. На следующий день, когда «появление зимы» стало очевидным, он отменил экспедицию. Через два дня он вернулся в Краун-Пойнт; в течение двух недель он уволил своих провинциалов и приказал своим регулярным войскам расположиться в зимних кварталах[516].

Англо-американские войска официально встретили новость о падении Квебека с feux-de-joie (салютами) и благодарственными проповедями, но для провинциалов северные кампании закончились обычными раздражениями по всем обычным причинам. Как и в каждый предыдущий год, в их лагерях с наступлением лета становилось все больше больных; провизия оказалась скуднее и менее полезной, чем обещал; и они беспокоились о том, что их оставят на службе после истечения срока договора о призыве. Например, по дороге из Краун-Пойнта в форт № 4 в Нью-Гэмпшире, где капитан рейнджеров по имени Джон Старк руководил работой 250 провинциалов из Новой Англии на последних этапах строительства, люди все чаще жаловались на скудный паек, тяжелую работу и плохую погоду, пока 13 ноября не подняли мятеж. Несмотря на то, что Старк был популярным командиром, ничто не могло убедить их бросить инструменты и отказаться от работы. Только своевременное прибытие провизии, близость строителей к концу дороги и обещание Старка освободить их в Номере 4 предотвратили массовое дезертирство[517].

Пока Старк пытался удержать своих людей от исчезновения в лесу, на лесопилке форта Тикондерога сержант Руфус Патнэм из Массачусетского отряда провинциалов также переживал из-за нарушения контракта, в котором он, по его мнению, состоял. Как рабочий, руководивший строительством мельницы (которая, в свою очередь, распиливала доски для кораблей «Боскавен», «Лигоньер» и «Герцог Камберлендский»), Путнэм был слишком ценен, чтобы его отпустили вместе с товарищами-провинциалами, и его оставили в качестве бригадира пильщиков на месте. Только обещание, что за его услуги ему будут платить дополнительный доллар в день, удержало его от ухода по истечении срока службы. Однако в конце ноября штатный офицер, командовавший в Тикондероге, отказался выплатить Путнаму оговоренную сумму и вместо этого выдал ему только сержантское жалованье. Возвращаясь домой в суровую погоду, Патнэм размышлял о том, как часто он «разочаровывался в наградах, обещанных за дополнительную службу». Вернувшись в Брукфилд, он «решил никогда больше не работать паяльщиком»[518].

В семистах милях от нас рядовой Гибсон Клаф из Салема примерно в то же время пришел к такому же выводу. Он записался на службу в экспедицию в Краун-Пойнт, но узнал, что его подразделение отправили стоять в гарнизон Луисбург и отпустили регулярные войска, чтобы они сопровождали Вулфа в Квебек. Это и так разочаровывало, но по мере того, как сентябрь переходил в октябрь, жизнь в крепости становилась все более мрачной. Все более вероятным казалось, что «мы останемся здесь на всю зиму в каменных стенах», — ворчал он в своем дневнике, не имея даже перспективы получить «хорошие спиртные напитки для поддержания духа в холодные зимние дни». То, что его держали дольше срока контракта, было почти невыносимо для Клафа, который жаловался, что «хотя мы и англичане по рождению, мы лишены английской свободы», и мрачно отмечал, что «теперь мы видим, что такое быть под военным положением и быть с регулярными войсками, которые немногим лучше рабов своих офицеров». Солдаты полка Клафа согласились с этим, и 1 ноября они подняли мятеж, отказавшись от дальнейшей службы. Даже прибывшее письмо от губернатора Массачусетса с известием о том, что Генеральный суд согласился выплатить премию за службу в течение зимы, не успокоило их. Только угроза применения силы, невозможность бегства с мыса Бретон и обещание полковника вернуться в Бостон и добиться их освобождения убедили солдат вернуться к исполнению своих обязанностей[519].

Подобные эпизоды разочарований и откровенных мятежей среди провинциалов — а их можно было бы добавить еще немало — свидетельствуют о том, в какой степени опыт военной службы формировал их мнение о регулярных войсках, рядом с которыми и под чьим командованием они служили. Даже в таком успешном году, как 1759-й, главное воспоминание, которое провинциал Новой Англии мог бы увезти домой из армии, вряд ли было приятным. Для тысяч простых людей, таких как Руфус Путнэм (который «принял решение больше не участвовать в военной службе») и Гибсон Клаф (который решил, что «когда я выйду из их загона [т. е. Луисбурга, но в более общем смысле — из-под власти регулярных войск], я буду заботиться о том, как попасть туда снова»), чистым эффектом провинциальной военной службы стало разочарование. Как бы колонисты в целом ни радовались британским победам, для самих провинциалов война была не более чем затяжным, часто болезненным уроком различий между ними и регулярными войсками: различий более глубоких, чем почти каждый из них, полагая, что они ни больше, ни меньше, чем «англичане по рождению», имел основания ожидать[520].

В то же время неисправимое легкомыслие провинциалов в отношении дисциплины и их готовность дезертировать или взбунтоваться, если они заподозрят, что их контракт нарушается, убедили Джеффри Амхерста, как до него Брэддока, Лаудуна и Аберкромби, что американцы обладают гораздо меньшими качествами характера и твердости, чем настоящие англичане. Когда в начале ноября жители Новой Англии начали дезертировать из Краун-Пойнта, Амхерст обнаружил, что у него нет другого выхода, кроме как уволить их, поскольку заставить их встать в строй не было никакой возможности. «Провинциалы, — писал он, — вбили себе в голову, что от них мало толку. Я слышу, что они дезертируют со всех постов, где я был вынужден оставить некоторых, и несколько человек сбежали, имея причитающиеся им деньги. Это будет большая экономия для общества». Он уже далеко продвинулся в формировании того, что станет его итоговым мнением: «Пренебрежение приказами и учеба для собственного удобства, а не для пользы службы, слишком часто служили основанием для жалоб на некоторых провинциальных офицеров и всех их людей». Они были не более чем необходимым злом, навязанным ему потребностью в рабочих и гарнизонных войсках в неутешительной войне в дикой местности. Что бы еще Амхерст ни говорил об американцах, он никогда не считал их солдатами и с нетерпением ждал, когда они и их жалкая страна останутся позади[521].

ГЛАВА 38

Празднование империи, ожидание тысячелетия

октябрь 1759 г.

Вполне предсказуемо, что реакция гражданских лиц и государственных чиновников на известие о падении Квебека была более восторженной — потому что к ней не примешивались раздражения и тревоги, связанные с военной службой, — чем реакция самих солдат. Повсюду местные и провинциальные власти устраивали тщательно продуманные публичные церемонии, в то время как люди в целом демонстрировали свою радость менее структурированными способами. В Пенсильвании, где вызванный войной рынок сельскохозяйственной продукции помогал избавиться от воспоминаний о разрушенном пограничье, филадельфийцы — за исключением квакеров, которые отказывались отмечать праздники в честь военных побед, — праздновали, освещая свои окна и разводя столько костров, что они, как говорят, затмевали луну. В Нью-Йорке, где купцы и ремесленники пировали по поводу военных контрактов, вечернее празднование «началось с большого костра и иллюминации», продолжилось «элегантным развлечением» для «всех главных лиц этого места» и завершилось «каждым… тостами, которые могли бы продиктовать верность и благодарность…; каждый из них сопровождался выстрелом из пушки, которых в общей сложности было более сотни»[522].

Бостон отметил это событие с интенсивностью, подобающей колонии, с наибольшим энтузиазмом участвующей в войне. «Утро [16 октября] было встречено звоном городских колоколов, который продолжался весь день»; была прочитана «прекрасная проповедь» губернатору, обеим палатам законодательного собрания и «огромной аудитории»; отряды ополчения устроили «ликующие пожары», а все артиллерийские орудия города и корабли в гавани присоединились к массированному салюту. Вечером в концертном зале состоялся «Музыкальный концерт», а затем процессия направилась в Фэнуил-холл, где Томас Пауналл устроил официальный ужин для законодателей, «большого числа гражданских и военных офицеров и других выдающихся личностей». До глубокой ночи губернатор и гости поднимали тосты за своего монарха и его генералов, а затем вышли на улицу, чтобы полюбоваться «красиво освещенными» окнами города, «большими кострами, сложенными пирамидально… на нескольких возвышениях» вокруг, и «обилием необычных фейерверков [которые] разыгрывались почти на каждой улице; особенно большим количеством небесных ракет, которые когда-либо видели по какому-либо случаю»[523].

Действительно, жители Новой Англии повсюду присоединились к «великим ликованиям». Однако, как и следовало ожидать от этого региона, где люди по-прежнему стремятся разглядеть в событиях провиденциальный смысл, когда дым наконец рассеялся, проповеди, вероятно, превзошли костры; и проповедники, как Старого света, так и Нового, достигли практически единодушия в своем толковании падения Квебека. С конца семнадцатого века, по их мнению, Бог наказывал свой народ поражениями и унынием, чтобы заставить его вспомнить о своих грехах и вернуть на путь праведности. На протяжении трех предыдущих войн и первых лет нынешней враг «укреплял позиции, укреплял и охранял каждый проход в свою страну, становился все более и более оживленным», — рассказывал преподобный Сэмюэл Лэнгдон слушателям из Нью-Гэмпшира. «Но когда Бог таким образом доказал, смирил и убедил нас, что гонка не для быстрых… Его Провидение произвело перемену» поистине чудесного свойства[524].

Эта модель повторяла те способы, которыми Господь всегда поступал со своими избранными. Он посылал страдания на народ Израиля точно так же, как недавно посылал их на Новую Англию, и с той же целью: призвать к нравственному возрождению, смирению, обновлению веры. Возвращение божественной благосклонности, безошибочно проявившееся в таком великом военном событии, как взятие Квебека, обратилось непосредственно к сердцам людей, осознавших свои особые отношения со Всевышним. «Я не знаю, как выразить важность этого успеха, и все же я чувствую его», — сказал преподобный Сэмюэл Купер губернатору Пауналлу и членам Генерального суда в своей благодарственной проповеди 16 октября. «Мы получили спасение с небес, возможно, большее, чем любое другое со времен основания страны»[525].

Как и в древнем Израиле, Бог нашел в Новой Англии спасительный остаток святых, чью праведность Он вменил всему английскому народу — и, если уж на то пошло, всем протестантам, сражающимся за уничтожение папистских держав. Католические и языческие враги Божьего народа, некогда столь могущественные, были низвергнуты не только благодаря усилиям британских и американских солдат, но и по воле Божьей. Ни один случай во всей истории спасения не показал так ясно готовность Бога участвовать в битвах Его народа, как встреча на равнине Авраама, где каждое обстоятельство свидетельствовало о Божественном вмешательстве. Многие проповедники находили в событиях 1759 года даже больше, чем подтверждение милости Бога к своему народу, поскольку совокупное воздействие стольких побед наводило на мысль, что Бог готовится полностью изгнать приспешников антихриста из Америки в качестве первого удара тысячелетия[526].

Как это часто бывает во времена войн и культурного стресса, апокалиптические смыслы были очевидны для тех, кто, подобно преподобному Джонатану Мэйхью из Бостона, видел параллели между пророчествами Книги Откровения и текущими событиями. Мэйхью призывал своих слушателей с нетерпением ждать того дня, когда поражение Вавилонской блудницы (Франции) заставит народы Испании и Португалии отвергнуть католицизм и присоединиться к великому протестантскому возрождению; когда индейцы, избавившись от заблуждений папизма и священнического ремесла, примут истинную религию и пойдут мирным путем; когда Северная Америка действительно станет домом для «могущественной империи (я не имею в виду независимой), по численности мало уступающей величайшей в Европе, а по благоденствию — ни одной». Увлеченный видением мира и гармонии, Мэйхью предложил своим слушателям представить себе вместе с ним славу той тысячелетней Америки:

Мне кажется, я вижу могучие города, возвышающиеся на каждом холме и у каждого удобного порта; могучие флоты, попеременно отплывающие и возвращающиеся, нагруженные продуктами этой и всех других стран под небесами; счастливые поля и деревни, куда бы я ни обратил свой взор, по всей огромной территории; там пастбища, покрытые стадами, здесь долины, усыпанные кукурузой, а маленькие холмы радуются со всех сторон! И разве не вижу я там, как дикие народы, уже не наши враги, преклоняют колено перед Иисусом Христом и с радостью исповедуют Его «Господом, во славу Бога Отца!» Мне кажется, я вижу, как в этом просторном королевстве исповедуют и практикуют религию в гораздо большей чистоте и совершенстве, чем со времен апостолов; Господь по-прежнему как огненная стена вокруг, и слава посреди нее! О счастливая страна! Счастливое королевство![527]

Даже проповедники, менее охотно рассуждающие о Божьих планах на будущее, верили, что свершается нечто судьбоносное. Победа и жертвенная смерть Вулфа, увенчавшие множество недавних англо-американских триумфов, подтвердили особое место протестантской Британии и особенно спасительного остатка жителей Новой Англии в империи — в замысле Господа. С такими свидетельствами божественной благосклонности, разбросанными по всему миру, кто мог сомневаться в реальности Божьего завета? И кто может сомневаться в том, что долг Новой Англии — держаться до тех пор, пока Бог не даст им окончательную победу?[528]

ГЛАВА 39

День принятия решения

20 ноября 1759 г.

Если Англия пылала тысячей костров, когда пришло известие о Луисбурге, то десять тысяч зажгли небо в конце октября, когда распространилась весть о том, что Квебек тоже пал. Новость пришла в Лондон почти в то же время, когда она достигла Амхерста на озере Шамплейн. К тому времени Питт уже почти потерял надежду; 15 октября герцог Ньюкасл заметил, что «с полным основанием» Питт «все бросил и заявил об этом публично». В своих последних мрачных депешах Вулф размышлял о всех неудачах лета и признавался, что он «в растерянности, как определить» свой следующий шаг. «Я настолько поправился [здоровьем], что могу заниматься делами, — говорилось в его последнем письме, — но мое телосложение полностью разрушено, и я не могу утешиться тем, что оказал государству какую-либо значительную услугу, и не имею никаких перспектив на это». Теперь, когда он прочитал письмо, в котором Тауншенд описывал сражение и сдачу города, настроение Питта резко изменилось от отчаяния к возвышению, и он приказал опубликовать письмо в «Чрезвычайной газете». Вскоре после этого под аккомпанемент колоколов и костров, пушечных залпов и тостов новость распространилась по всему королевству[529].

Тот факт, что Вулф погиб в битве, лишь сделал победу более богатой, более значимой для самосознательно сентиментальных представителей английского правящего и среднего классов. «Инциденты драматического вымысла не могли быть проведены с большей адресностью, чтобы привести публику от уныния к внезапному ликованию», чем обстоятельства завоевания, писал этот опытный беллетрист Гораций Уолпол. Весь народ» Британии «отчаивался, торжествовал и плакал — ведь Вулф пал в час победы! Радость, горе, любопытство, изумление были написаны на каждом лице: чем больше они расспрашивали, тем выше поднималось их восхищение. Ни одно происшествие не было героическим и захватывающим!» В конце концов, думал Уолпол, даже ораторское искусство Питта не смогло охватить столь возвышенное событие. Когда 21 октября секретарь «произнес в общине своего рода похоронную речь», его попытки найти «параллели… из греческой и римской [истории] лишь сгладили патетику темы… Ужас ночи, пропасть, которую преодолел Вулф, империя, которую он с горсткой людей присоединил к Англии, и славная катастрофа, когда он удовлетворенно закончил жизнь там, где началась его слава — можно перелопатить древнюю историю и пустить в ход показную философию, прежде чем удастся найти эпизод, который сравнится по значению с эпизодом Вулфа»[530].

Как и подобает ведущей фигуре своего класса в эту латифундистскую эпоху, Уильям Питт отдал дань уважения направляющей руке провидения без смущающего апокалиптического рвения прорицателей Новой Англии. Действительно, Питт едва успел закончить риторически бальзамировать Вулфа, предложив парламенту воздвигнуть памятник в его память, как уже задумался о кампаниях, которые, как он надеялся, положат конец войне. Как и прежде, он хотел превратить Францию из имперской державы в чисто европейскую. Но мог ли он склонить французов к миру, не предложив им при этом вернуть империю?

Положение Франции осенью 1759 года было плохим, но отнюдь не опасным. В начале августа принц Фердинанд, наконец, отбил крупные территориальные приобретения герцога де Брольи на южных подступах к Ганноверу, захватив город Минден и стратегически важные мосты через Везер. После своей знаменитой победы, в которой французы потеряли около пяти тысяч убитыми и ранеными и несколько тысяч пленными, Фердинанд восстановил контроль над большей частью Гессена, медленно оттеснив армию маршала Контадеса почти на семьдесят миль к реке Лан, притоку Рейна. Там в сентябре обе армии закрепились, завершив неудачную и дорогостоящую для французов кампанию[531].

Еще больше расходов и разочарований принесли Франции задержки в организации запланированного вторжения в Англию. Вскоре после битвы при Миндене французское адмиралтейство попыталось пронести свой тулонский флот мимо Гибралтара к Бресту, где он должен был присоединиться к попытке вторжения. Командующий британским флотом в Гибралтаре адмирал Эдвард Боскауэн бросился в погоню и настиг французскую эскадру у португальского побережья. У залива Лагуш в ходе боя 18–19 августа эскадра Боскауэна захватила три французских линкора и еще два заставила выброситься на скалы; остальная часть флота направилась в Кадис, где англичане быстро блокировали их. После этого французы продолжали планировать вторжение из своих портов в Ла-Манше, но делали это в условиях растущих финансовых трудностей. В октябре нехватка средств вынудила казначейство приостановить «на год выплату заказов по общим поступлениям финансов… векселям общих хозяйств[,]… [и] возмещения капиталов» — фактически признание банкротства[532].

Битва при Миндене, 1 августа 1759 года. На этом популярном схематичном изображении битвы принц Фердинанд и его штаб смотрят на происходящее с условно вздыбленных лошадей в кульминационный момент сражения. В центре британская и ганноверская пехота разбивает французскую кавалерию, а затем наступает на французскую линию, вынуждая ее к общему отступлению. Массирование и маневрирование армий было характерно для Семилетней войны в Европе, где (как при Миндене) более ста тысяч человек могли столкнуться в открытом поле. В крупнейших сражениях в Северной Америке участвовало менее пятнадцати тысяч бойцов. Предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Но, несмотря на такое нерадостное положение дел, французы не подали прошение о мире и вряд ли сделают это в ближайшее время по двум причинам. Во-первых, они все еще могли нанести Англии огромный ущерб, если бы только смогли пустить в ход свой флот вторжения. Британцы сохранили лишь несколько тысяч регулярных войск, чтобы поддержать непроверенное и все еще недостаточно сильное ополчение; и, что удивительно, они почти ничего не сделали для укрепления береговой обороны родного острова. Во-вторых, армия принца Фердинанда больше не могла угрожать французским войскам в западной Германии, отчасти потому, что британцы не могли выделить людей для его усиления, а отчасти потому, что после битвы при Миндене Фердинанду пришлось отрядить войска для усиления своего шурина, Фридриха II. А в Пруссии, где стратегическое равновесие в Европе оставалось на тонком уровне, ситуация быстро становилась критической.

Хотя Фридрих сохранил Дрезден от осады австрийцев в течение зимы и сделал все возможное для восстановления своих армий, с возвращением походной погоды весной австрийцы и русские объединили свои силы для повторного вторжения в прусское сердце. Фридрих попытался остановить их 12 августа при Кунерсдорфе, к востоку от Франкфурта-на-Одере. Результат оказался просто катастрофическим. Напав на семидесятитысячную армию противника, насчитывавшую всего пятьдесят тысяч человек, Фридрих потерял более девятнадцати тысяч убитыми и ранеными, после чего его армия рухнула под ударом австрийской контратаки и обратилась в бегство. Не имея возможности переформировать свои войска, а также укрепить Дрезден, Фридрих 12 сентября сдал город, а вместе с ним и большую часть Саксонии. Только удачное завершение австро-русского сотрудничества — австрийцы отправились в Силезию, а русские остались на месте, чтобы угрожать Берлину, — и прибытие подкреплений из армии Фердинанда позволили Фридриху продержаться до окончания сезона кампаний[533].

Отчаявшись найти любые средства, чтобы сохранить свое королевство против объединенных сил двух императриц, которые хотели лишь стереть его — и его самого — с карты Европы, Фридрих умолял Питта созвать мирную конференцию. 30 октября, когда новости о Квебеке были еще свежи, британское правительство попросило принца Луи Брауншвейгского, голландского регента (нейтрального, но также брата принца Фердинанда), предложить воюющим государствам прислать эмиссаров на общий конгресс в Аугсбурге. В реальности не было никаких оснований предполагать, что конференция вообще соберется. Австрийцы и русские держали безумного пруссака именно там, где хотели, и его положение со временем могло только ухудшиться. Для французов ситуация была менее ясной. Их финансы были в полном беспорядке; они потеряли Гваделупу и свои западноафриканские рабовладельческие станции; казалось, что они могут потерять Канаду; и война в западной Германии шла плохо. Но их армии все еще были целы и по-прежнему являлись крупнейшими в Западной Европе. Англия не могла ничего сделать, чтобы угрожать самой Франции; оставалось разыграть карту вторжения.

Через две недели после того, как принц Людовик опубликовал свое приглашение на Аугсбургскую мирную конференцию, французы сделали свой ход. Все лето Королевский флот держал под пристальным наблюдением побережье Бретани, поскольку адмирал сэр Эдвард Хоук нашел способ поддерживать то, что никогда прежде не было возможным, — непрерывную блокаду. Но даже гениальная система, придуманная им и Энсоном, — постоянное пополнение запасов и дозаправка флота путем ротации кораблей домой по несколько штук за раз — не могла удержать эскадру под Ла-Маншем на месте в условиях штормов поздней осени в Атлантике. Один из них, 7 ноября, заставил Хоука вернуться в поисках убежища на юго-западное побережье Англии и дал его коллеге, адмиралу Герберту де Бриенну, графу де Конфлансу, шанс пройти на юго-запад от Бреста до Киберонского залива, где французы недавно сосредоточили армию вторжения и ее транспорты. Поскольку тот же шторм привел в Брест возвращавшийся из Вест-Индии флот адмирала Бомпара, 15 ноября Конфлан смог выйти в море с полным составом экипажей и не менее чем двадцатью одним линейным кораблем. Если бы ему удалось собрать транспорты и войска и выйти в море до того, как англичане смогут восстановить свое присутствие в Ла-Манше, в его распоряжении оказались бы достаточно мощные силы, чтобы нанести удар в любой точке побережья Ирландии или Шотландии, где даже отряды ополченцев не стояли на страже[534].

Но к тому времени, когда Конфланс вышел в море, Хоук с двадцатью тремя линейными кораблями уже направлялся обратно в Ла-Манш, а переменчивые ветры не позволяли французскому флоту напрямую подойти к месту назначения, так что на рассвете 20 ноября обе эскадры сблизились — британская с северо-запада, французская с юга — в бухте Киберон. Между восемью и девятью часами, когда с северо-запада подул новый шторм, они увидели друг друга. Конфлан направился в укрытие бухты. Несмотря на плохую погоду, коварные воды залива и узкое устье, а также отсутствие лоцманов, которые могли бы провести корабли, Хоук дал сигнал своим капитанам атаковать[535].

Жесткая тактика, закрепленная в постоянных инструкциях, которых капитаны должны были придерживаться неукоснительно, обычно определяла ход морских сражений XVIII века. Боевые инструкции Королевского флота предписывали кораблям выстраиваться в боевую линию параллельно (и, по возможности, с наветренной стороны) вражескому флоту, а затем медленно плыть вперед, при этом каждый корабль в линии должен был вести огонь в упор по своему противнику. Поскольку способность морских офицеров продвигаться по службе зависела скорее от соответствия, чем от воображения, рабское следование Боевым инструкциям было обычным делом, а поскольку подобные инструкции определяли тактику всех европейских флотов, морские сражения, как правило, были безрезультатными, когда примерно сопоставимые силы, действуя в относительно спокойную погоду, наносили друг другу примерно равный урон, пока один или другой адмирал не давал сигнал своим кораблям отходить. Чтобы эскадры нападали на эскадры (а тем более флоты на флоты) и сражались до тех пор, пока одна из них не уничтожит другую, было практически неизвестно[536].

В бухте Киберон, однако, только Конфланс попытался сформировать обычную линию боя. Хоук — один из самых изобретательных и, безусловно, один из самых смелых офицеров Королевского флота — приказал атаковать в таких сложных погодных условиях, что это было просто немыслимо, при ветре, который сделал бы тактику боя в линию вперед невозможной. Полагаясь на превосходное мастерство своих экипажей, Хоук поднял флаги, сигнализирующие об «общем преследовании», то есть приказал капитанам атаковать по своему усмотрению, а затем, несмотря на сильный и усиливающийся ветер, поднял все паруса, которые могли нести его корабли, и обрушился на французов, не обращая внимания на опасности бухты и свирепость шторма.

Если судить по консервативным стандартам того времени, приказ Хоука о начале общей рукопашной схватки был невероятно смелым или безрассудным решением. Его действие на Конфлана и его капитанов было почти одурманивающим. Британцы, сгрудившись вокруг них, как волки вокруг овец, не дали французам сформировать оборонительную линию, а затем, в течение короткого и кровопролитного полудня, сражались без какого-либо видимого порядка. Корабли сталкивались, разбивались о скалы, садились на мель и с судорожной яростью обстреливали друг друга в практически неописуемом действе. На протяжении всего сражения ни один британский экипаж не сражался так яростно, как команда девяностопушечного «Маньянима», который возглавил погоню в бухте; ни один капитан не был более агрессивен в атаке, чем его командир Ричард, виконт Хоу. Возможно, в его поведении был элемент мести, намерение отплатить французам за смерть брата при Тикондероге. Как бы то ни было, до конца дня «Магнаниме» в одиночку потопила один восьмидесятипушечный корабль, «Тесе», и превратила в обломки другой, «Формидейбл».

Вечером, в разгар шторма, темнота наступила так внезапно, что бойцы прервали контакт и встали на якорь, не пытаясь перегруппироваться. Только когда на следующее утро стало светать, а шторм все еще завывал, стал ясен результат атаки Хока. Только два французских корабля успели вернуться в море и убежать от шторма в укрытие дальше по побережью. Два из них были потоплены, один захвачен, четвертый сел на мель, а пятый, пытаясь спастись, затонул. Бурный рассвет также открыл адмиралу Конфлансу, что в темноте он поставил на якорь свой флагманский корабль «Солей Рояль» в окружении нескольких британских кораблей. Сев на мель в тщетной попытке спастись, он отказался сдаться и приказал бросить его и сжечь. Семь французских кораблей, которым помог сильный штормовой прилив, вошли в устье реки Вилен.

Поскольку шторм не утихал, Хоук не решался возобновить атаку, и это было разумно: хотя его флот каким-то образом прошел через сражение предыдущего дня, не потеряв ни одного корабля, два судна сели на мель после окончания боя и были вынуждены покинуть корабль. Сдержанность Хоука на двадцать первое число позволила оставшимся пяти французским кораблям до конца дня пробраться в устье Вилена — но только после того, как их команды облегчили их, выгрузив за борт пушки и снасти. В течение следующих нескольких дней Хок пытался добраться до беженцев, но в итоге довольствовался тем, что опустошил близлежащие берега и отступил, чтобы возобновить блокаду. Однако для всех практических целей французские суда, избежавшие уничтожения в битве при Киберонской бухте, могли бы с тем же успехом быть потопленными, поскольку мелководная Вилена стала их тюрьмой. Из двенадцати кораблей, пересекших ее и укрывшихся под береговыми батареями, только три смогли выбраться наружу. Остальные так и останутся в тине, так и не вступив в строй. В общей сложности Королевский флот потерял два корабля и около 300 человек в сражении и его последствиях; французы увидели, что их последняя эффективная эскадра в Атлантике уничтожена, вместе с жизнями, возможно, 2500 моряков.

Хоук нанес сокрушительный удар по французской морской мощи и пресек все надежды на вторжение на Британские острова. Даже несмотря на разочарование в результате — он чувствовал себя обманутым коротким и штормовым днем сражения, полагая, что «если бы у нас было на два часа больше дневного света, весь [вражеский флот] был бы уничтожен или захвачен», — Хоук выиграл единственное по-настоящему решающее сражение в этом году. Теперь Королевский флот мог по своему усмотрению уничтожать французскую морскую торговлю, пресекать все попытки усилить заморские гарнизоны Франции и не опасаться ни малейших преследований у британских берегов. Хотя немногие современники осознавали это, именно битва при заливе Киберон, а не более знаменитая битва при Квебеке, стала решающим военным событием 1759 года[537].

ПОБЕДА ХОУКА была решающей и в другом смысле, поскольку она прояснила понимание Питтом того, как ему следует действовать. Перспективная конференция в Аугсбурге могла продолжаться, и если французы будут склонны заключить мир, то тем лучше. Если же нет, Британия могла продолжать войну против того, что осталось от Французской империи, на своих условиях. Устранив угрозу вторжения, можно было отправить больше британских войск на подмогу Фердинанду или использовать их в колониальных проектах. Государственный кредит, который в течение 1759 года дважды оказывался под угрозой, теперь, похоже, оставался в безопасности. Экономика процветала, как ни в одной из предыдущих войн, а такое количество побед делало немыслимым открытое политическое противостояние. Даже несмотря на то, что смета, представленная Ньюкаслом в Конгресс на 1760 год, предусматривала самый большой бюджет — четырнадцать миллионов фунтов, половину из которых пришлось бы занять, — депутаты согласились с этим едва заметно, покорно согласившись даже на введение нового налога на солод, немыслимого в обычные времена[538]. При такой безопасности на всех фронтах оставалось только поддерживать Фридриха и Фердинанда, разбирая по косточкам французскую империю. Еще одна кампания, подобная предыдущей, несомненно, заставит министров христианского короля сесть за стол переговоров, независимо от желания австрийцев и русских.

Соответственно, инструкции, которые Питт направил Амхерсту и губернаторам Северной Америки 7 января 1760 года, были самыми простыми. Он приказал губернаторам просить свои ассамблеи одобрить, по крайней мере, тот же уровень напряженности, что и в предыдущем году, и обещал те же субсидии и поддержку на тех же условиях, что и раньше. Амхерсту он предоставил почти полную свободу действий при разработке операций по завоеванию Канады. Главнокомандующий мог использовать имеющиеся в его распоряжении силы для проведения одной кампании или нескольких, по своему усмотрению; он мог строить или ремонтировать крепости по своему усмотрению, чтобы закрепить уже полученные завоевания[539]. Указания Питта были простыми, потому что Амхерсту оставалось завоевать только одну цель — Монреаль.

ЧАСТЬ VI

ЗАВЕРШЕНИЕ ЗАВОЕВАНИЯ

1760 г.

Амхерст планирует кульминационное вторжение в Канаду по трем направлениям в условиях колониального мира, изменившегося благодаря военной политике и расходам Питта. За стенами Квебека шевалье де Левис выигрывает последнее сражение, но обнаруживает, что не может изменить ход войны. Мюррей, Хэвиленд и Амхерст наступают на Монреаль. Отчет о победе Британии и оценка ее стоимости. Питт, находящийся в зените своего могущества, сталкивается с важнейшей проблемой: внезапной смертью Георга II.

ГЛАВА 40

Война в полную силу

1760 г.

АМХЕРСТ получил указания Питта 20 февраля, когда он уже был погружен в подготовку к предстоящим кампаниям. По прибытии в Нью-Йорк в декабре он договорился с подрядчиками о снабжении экспедиций. В январе он направил губернаторам письма с просьбой предоставить то же количество войск, которое их провинции предоставили в 1759 году, и обратился в Ассамблею Нью-Йорка за очередным займом, чтобы покрыть текущие расходы до прибытия денег из Британии. В феврале он договорился с сэром Уильямом Джонсоном о закупке как можно большего числа воинов из племени шести наций на следующий год. Всю зиму ремесленники, работавшие по контракту с армией, ремонтировали оружие, палатки и лодки, готовя их к использованию следующим летом; рейнджеры и офицеры регулярных войск набирали людей взамен потерянных в предыдущей кампании; сержанты обучали своих солдат как обычной тактике линейного боя, так и более новым приемам прицельного огня и боя в кустах. К началу марта Амхерст с большой уверенностью ожидал завершения завоевания Канады[540].

Поскольку взятие Ниагары и отход французов из фортов в Аллегени привели к снижению активности на западе с оперативного до административного уровня, Амхерст передал командование провинциями к югу от Нью-Йорка Роберту Монктону. С 400 королевскими американцами и примерно 4 000 провинциалов (300 из Северной Каролины, 761 из Виргинии и 2 800 из Пенсильвании) он должен был укрепить контроль над фортом Питт, Ниагарой и старыми французскими постами на Аллегени. В остальном — не считая 1300 регулярных войск, которые ему пришлось отправить в Южную Каролину для подавления восстания чероки, — Амхерст намеревался использовать практически всех красных мундиров в Америке, а также тысячи провинциалов из Новой Англии, Нью-Джерси и Нью-Йорка в большой трехсторонней атаке на Канаду. Он лично поведет главную армию в 12 000 человек от Олбани до Освего, а затем вниз по реке Святого Лаврентия до Монреаля; если канадцы и французы попытаются бежать на запад, то их путь будет перекрыт подавляющей силой. Вторая армия, насчитывающая около 3500 красных мундиров и провинциалов, должна была продвигаться под командованием исполняющего обязанности бригадного генерала Уильяма Хэвиленда по коридору Шамплейн от Краун-Пойнта, захватив Ол-о-Нуа и форты на реке Ришелье на пути к Монреалю. Третий отряд под командованием бригадного генерала Джеймса Мюррея должен был состоять из людей, которых можно было выделить из гарнизона Квебека, а также регулярных подкреплений, отправленных из Луисбурга; они должны были подняться по реке Святого Лаврентия на кораблях. Все три силы должны были сойтись, по возможности одновременно, на Монреале, где они заманят в ловушку последних защитников Новой Франции[541].

СМЕЛЫЙ ПЛАН АМХЕРСТА требовал не только невиданной ранее в Америке степени стратегической координации, но и создания провинциальных войск, по численности равных тем, что были собраны за два предыдущих года. Это, в свою очередь, потребовало бы больших, чем когда-либо ранее, расходов на людей. Несмотря на проблемы с призывом в армию, вызванные как экстремальными нагрузками предыдущих лет, так и слухами о том, что в Европе наступил мир, правительства северных провинций сделали все возможное, чтобы удовлетворить спрос на рекрутов.

Как обычно, лидировал Массачусетс. В январе Генеральный суд согласился собрать 5000 добровольцев для участия в кампании, несмотря на героические расходы, которые потребуются для ее проведения. Законодатели уже проголосовали за то, чтобы оставить на зиму 1759-60 годов 2500 человек, отправленных в гарнизон Луисбурга — решение, которое так огорчило Гибсона Клафа[542]. Этот беспрецедентный шаг повлек за собой непредвиденные расходы, поскольку провинции пришлось не только продолжать выплачивать жалованье солдатам, пока они оставались на службе, но и обещать поддержку семье каждого «нуждающегося» солдата и выплачивать дополнительный бонус в размере четырех фунтов по окончании службы. В ответ на просьбу Амхерста о предоставлении войск законодатели согласились выплатить вознаграждение в девять фунтов любому солдату в Луисбурге, который повторно запишется на службу в предстоящей кампании, и столько же добровольцам, чтобы довести численность войск провинции до 5000 человек. В итоге оказалось необходимым добавить к вознаграждению еще три фунта, чтобы набрать последние 500 человек. В целом, чтобы возместить убытки рядовому солдату в Луисбурге — например, Гибсону Клафу — за службу по истечении срока предыдущего призыва и повторный призыв в 1760 году, провинции пришлось выложить двадцать два фунта; и это не считая жалованья за предстоящую кампанию, которое обошлось бы еще почти в тринадцать фунтов. Это была экстраординарная сумма для услуг одного простого солдата, но ничего меньшего не могло быть[543].

Как и в предыдущие годы, высокая награда, предложенная в одной провинции, увеличивала награду в соседних, поэтому общие расходы были выше, чем в 1758 и 1759 годах; тем не менее северные колонии откликнулись без жалоб, как будто привыкли к мобилизации людей и ресурсов для войны. Хотя вербовка шла медленно, как обычно, к концу июня в распоряжение Амхерста поступило почти 14 500 провинциалов: 5 000 из Коннектикута, 4 000 из Массачусетса, 2 680 из Нью-Йорка, по 1 000 из Нью-Джерси и Род-Айленда и 800 из Нью-Гэмпшира[544].

Энтузиазм, лежавший в основе этих усилий, был вполне реальным, ведь перспектива окончания войны только усиливала патриотический дух собраний. Но в их сотрудничестве была и большая практическая польза. К этому времени провинции, наиболее активно участвовавшие в боевых действиях, накопили такие огромные государственные долги по сравнению со своими налоговыми ресурсами, что стали зависеть от возмещения парламентом даже текущих расходов. Поэтому они больше не могли уклоняться от требований Амхерста и Питта и рисковать прекращением трансфертных платежей, которые составляли около 200 000 фунтов стерлингов в год.

Кроме того, во всех северных колониях военная служба и связанные с ней гражданские работы, такие как ремесленники, возчики и члены экипажей каперских судов, давали постоянную работу десяткам тысяч молодых людей и вливали в оборот спекулятивные деньги со скоростью, не имеющей аналогов в колониальной истории. Сельское хозяйство становилось все более коммерциализированным видом деятельности, даже в Новой Англии, где закупки подрядчиков по военному снабжению взвинтили цены на товары до необычайных высот. Цены на говядину и свинину, являвшиеся индикаторами влияния военного спроса из-за их важности в солдатских пайках, в начале 1760 года были в среднем в два раза выше, чем в начале войны[545]. То, что Томас Хатчинсон заметил о Массачусетсе в начале 1760 года, можно с равной силой сказать о любой северной колонии: «Щедрые компенсации, которые ежегодно выплачивались парламентом, не только облегчали бремя налогов, которые в противном случае были бы тяжелыми, но и, благодаря ввозу таких больших сумм специй, увеличивали торговлю; и, по мнению некоторых, война увеличила богатство провинции, хотя компенсации не составляли и половины расходов правительства»[546].

Таким образом, в Британской Америке седьмой и кульминационный год войны начался в атмосфере доверия, процветания и сотрудничества между колониями и метрополией, которую никто не мог предсказать, исходя из данных первых лет конфликта. Масштабы самой войны стали почти немыслимо большими: конфликт, начавшийся на аллегейской поляне с убийства тринадцати французов, охватил два океана и три континента — полмира — и унес сотни тысяч жизней. Не было ничего прямого и уж точно ничего неизбежного в событиях, соединивших жалкий форт Вашингтона на Великих Лугах с огромными лагерями англо-американских войск, готовившихся к кульминационной кампании войны. И все же даже весной 1760 года, когда по северным землям офицеры выбивали рекрутов, а корабли с боеприпасами прокладывали путь через Атлантику, когда Джон Стэнвикс руководил завершением строительства форта Питт, а Джеффри Амхерст наносил последние штрихи на свои планы летних экспедиций, — даже тогда ничто не было предрешено. В Монреале шевалье де Левис строил свои собственные планы. Ему нужно было всего несколько кораблей с людьми, боеприпасами и товарами для индейской торговли из Франции, чтобы эти планы удались, а если удастся, то Канада сможет продержаться до заключения мира в Европе. В этом случае все тщательные приготовления Амхерста, вся рабочая сила колоний, вся военная мощь и логистика Великобритании окажутся не более чем еще одной главой разочарования в долгой и бесплодной истории англо-американских попыток завоевать Новую Францию.

ГЛАВА 41

Недостаточность доблести: Левис и Воклен в Квебеке

апрель-май 1760 г.

ЕДИНСТВЕННОЙ ЦЕЛЬЮ Левиса было отвоевать Квебек, и с небольшой помощью из дома он смог добиться этого. Опустошение Вулфом сельской местности вокруг города вынудило большинство квебекцев искать убежища в районах Труа-Ривьер и Монреаль в течение зимы. Наплыв беженцев привел к истощению запасов продовольствия, но в его распоряжении оказалось несколько тысяч человек, готовых помочь изгнать врага из города. Урожай зерновых в районе Монреаля был достаточным для обеспечения осады; как только ручьи оттают и пшеницу можно будет перемолоть в муку, можно будет начать полномасштабные операции[547].

Сложность заключалась в выборе времени начала кампании, поскольку, несмотря на наличие войск и хлеба, у Левиса не было осадных орудий и боеприпасов, достаточных для того, чтобы заставить город покориться, если Мюррей решит запереться в его стенах. После отплытия британского флота в октябре Левис отправил во Францию гонца с настоятельной просьбой о подкреплении, тяжелых пушках и припасах: все это должно было прибыть, как только Сент-Лоренс станет судоходным и опередит британский флот снабжения. Поэтому он намеревался начать осаду в апреле. Если корабли снабжения прибудут быстро с людьми и снаряжением, необходимыми для завершения работы, он захватит город до того, как британцы смогут его освободить; и тогда его врагу придется снова совершить подвиг, на который у Вулфа ушло все лето в 1759 году.

Поскольку Левис не собирался повторять ошибки Монкальма, он не предполагал, что британцы добьются успеха — более того, что они даже не попытаются снова осадить город. Если же, что казалось вероятным, они предпочтут отступить из Квебека и сосредоточить свои усилия на захвате Монреаля через верховья Святого Лаврентия или реки Ришелье, он был уверен, что сможет отбить у них все шансы. Капитан Пушо, талантливый бывший комендант Ниагары, недавно вернулся в результате обмена пленными, и Левис поручил ему командовать обороной Монреаля в верховьях реки. Ол-о-Нуа по-прежнему стоял в верховьях Ришелье, поддерживаемый недавно построенными канонерскими лодками. Британцам пришлось бы брать район Монреаля дюйм за дюймом, осадами и лесными боями с канадскими ополченцами и индейцами: нелегкая перспектива. Если бы к зиме англо-американцы не захватили свой приз, им не оставалось бы ничего другого, как снова отступить на свою базу снабжения в Нью-Йорке[548].

Таким образом, 20 апреля, сделав все возможные приготовления, шевалье де Левис вывел из Монреаля в Квебек удивительно большую армию (более семи тысяч человек) с крошечным обозом артиллерии («двенадцать жалких старых пушек»). Весенняя распутица уже началась, и на середине реки было достаточно воды, чтобы два из четырех фрегатов Канады, «Аталант» и «Помон», могли сопровождать баржи и бато, перевозившие войска. Левис ставил на это предприятие все, что у него было. На борту лодок находились все восемь его регулярных батальонов, доукомплектованных ополченцами; два батальона troupes de la marine; батальон монреальских ополченцев; различные индейцы из миссий Святого Лаврентия; и даже некий эскадрон кавалерии, лошади которого все еще костенели от зимних лишений. Кроме нескольких сотен человек, оставшихся в Монреале, гарнизона острова О-Нуа и отрядов, сопровождавших Пушо вверх по реке, практически все трудоспособные солдаты и ополченцы в Канаде гребли вниз по великой реке, надеясь, что к ним направляется и флот снабжения. 24 апреля в Пуэнт-о-Трембл они остановились, выгрузили припасы и приготовились к маршу по суше в сторону города. К рассвету двадцать седьмого числа передовой отряд почти достиг маленькой деревушки Сте-Фуа, расположенной менее чем в шести милях от Квебека. Именно там они увидели британцев, окопавшихся на другой стороне дороги перед ними[549].

Счастливый случай заранее предупредил Мюррея о том, что на Квебек наступают французские войска, но только в начале того же дня он получил представление о размерах угрозы, с которой столкнулся[550]. По многим причинам появление столь грозных сил заставило его почти отчаянно волноваться. Люди Мюррея ужасно пострадали за зиму. У солдат не было одежды, соответствующей климату — у горцев 78-го полка, по сути, были только их килты, а также то, что шотландцы носили под ними, чтобы защититься от холода, — но болезни и недостаточное питание нанесли самый тяжелый урон. К концу апреля гарнизон Квебека, первоначально насчитывавший семь тысяч человек, насчитывал менее четырех тысяч «боеспособных». Болезни и несчастья жестокой зимы — тиф, брюшной тиф, дизентерия, цинга, обморожения, переохлаждение — убили тысячу человек и сделали «более двух тысяч из тех, кто остался, совершенно непригодными для какой-либо службы»[551].

Даже те, кто был способен нести караул и выполнять гарнизонную службу, страдали от цинги и переутомления. В частности, необходимость заготавливать дрова — задача, требующая ежедневных долгих походов по снегу к городским лесополосам, — становилась все более утомительной для здоровых людей по мере увеличения числа больных. Наконец, Мюррей не лучше Левиса знал, какими будут первые корабли с припасами и подкреплениями — английскими или французскими. Поэтому, выйдя на поле боя при Сте-Фуа двадцать седьмого числа, он не пытался вызвать Левиса на бой, а лишь прикрывал отступление своей легкой пехоты, которая занимала аванпосты вплоть до Кап-Руж. В отличие от Левиса, у Мюррея не было никакого плана. Хотя он и ожидал, что французы двинутся на Квебек, но, столкнувшись с реальностью, мог лишь играть на время[552].

Левис был слишком хитрым командиром, чтобы атаковать британский абатис в Сте-Фуа, и поэтому ждал наступления ночи и возможности обойти красных мундиров с фланга через лес, который находился слева от них. Осознав эту опасность, Мюррей с наступлением вечера приказал отступать, отведя своих людей на позицию неподалеку от того места, где семь месяцев назад Монкальм расположил свои войска. Он беспокоился, что у него слишком мало людей для создания передовых линий, с помощью которых можно было бы удержать французов на расстоянии пушечного выстрела от слабой западной стены города. Кроме того, он знал, что его эффективные силы уменьшаются с каждым днем и что если французы (численность которых он оценивал в «десять тысяч человек и пятьсот варваров») начнут осаду, то его гарнизон не сможет выдержать оборону. Но он также знал, что его люди, как бы они ни были ослаблены, все были регулярными, в то время как армия Левиса должна была состоять в основном из ополченцев. Поэтому, помня о том, что «наша маленькая армия имеет привычку побеждать врага», Мюррей «решил дать ему сражение» на равнине Абрахама. Рано утром 28 апреля он собрал около 3800 солдат, каждый из которых был достаточно здоров, чтобы носить мушкет, а также двадцать полевых орудий, и приказал им занять позицию на изломанном хребте, где стояла линия Монкальма перед атакой 13 сентября. Эффективно повторив рассуждения Монкальма, Мюррей собирался воспроизвести битву при Квебеке[553].

Левис рассчитывал на осаду, а не на сражение в открытом поле, но он был готов воспользоваться возможностью, которую, казалось, намеревался предоставить Мюррей. Несмотря на то, что к настоящему времени он собрал около половины своих сил, когда между шестью и семью часами он увидел, что британцы заняли позицию за городом, он приказал своим свободным людям (их также насчитывалось около 3800) выдвинуться вперед, чтобы занять позицию противника. Мюррей, который в это время проводил разведку впереди своих линий, понял, что французы все еще на марше, и импульсивно решил покинуть возвышенность. Если он сможет атаковать левый фланг противника, пока они еще идут колонной, рассуждал он, то сможет надеяться оттеснить их к скалам Святого Лаврентия и уничтожить раз и навсегда.

Но как ни стремились они в бой, люди Мюррея не смогли нанести нужный им быстрый удар. На нижних участках земли талый снег еще лежал на полметра в глубину, а под ним была грязь; то, что он задумывал как решающий маневр, завязло в жестоком бою у деревни Силлери. В конце концов, после более чем часового боя, часто в рукопашную, французы начали оттеснять британцев с обоих флангов, вынудив Мюррея отдать приказ об отступлении. Поскольку их полевые орудия безнадежно застряли в грязи и слякоти, красные мундиры повредили и бросили их на поле боя. К полудню они вернулись туда, где семь месяцев назад находился Монкальм, — в стены Квебека, а Левис оказался там же, где и Тауншенд, открыв перед городом осадные линии. В Силлери французские артиллеристы были заняты сверлением отверстий для пушек, которые им услужливо предоставил Мюррей[554].

Вторая битва при Квебеке была гораздо более кровопролитной, чем первая. Из примерно равного числа сражавшихся с каждой стороны французы потеряли 193 человека убитыми и 640 ранеными (22 % от общего числа сражавшихся), в то время как потери британцев составили 259 человек убитыми и 829 ранеными (28 %). Поскольку Мюррей не только понес более тяжелые потери, бросил артиллерию и отступил, но и потерял гораздо большую часть своих бойцов, чем французы (28 % против менее 12), не будет преувеличением сказать, что он пошел на впечатляющую авантюру и понес впечатляющие потери. Вид французских инженеров, прокладывающих осадные линии напротив стен Квебека, вряд ли мог дать понять, что «страсть к славе» Мюррея, по всей вероятности, будет стоить ему города, если только помощь не придет в ближайшее время снизу. К 11 мая Левис был готов начать обстрел Квебека, когда его линии были завершены, а орудия надежно установлены. Хотя британцы могли сделать двадцать выстрелов на каждый выстрел гасконского бригадира из своего скудного боезапаса, Мюррей знал, что исход осады будет зависеть не от пушек и артиллеристов, а от кораблей и моряков, которых северо-восточные ветры несли вверх по реке[555].

В итоге именно Лагос и Киберонская бухта оказались решающими в Квебеке, а контроль над Атлантикой определил принадлежность Канады. Хотя французское министерство приказало отправить конвой из пяти больших кораблей с четырьмя сотнями регулярных войск и большим количеством припасов, оно смогло послать в качестве эскорта только один фрегат, тридцатипушечный Machault. Блокадники Боскауэна захватили три транспорта, когда те отплыли из Бордо в начале апреля; когда остальные достигли устья Святого Лаврентия 14 мая, они обнаружили, что военные корабли из Луисбурга прошли вверх по реке шестью днями ранее. Чтобы не рисковать катастрофой, они зашли в бухту Шалер, глубокий залив на южном берегу залива, и бросили якорь на реке Рестигуш, где акадийские беженцы все еще оказывали вооруженное сопротивление. Оставшиеся в живых двести солдат и матросов «Мачо», используя пушки корабля, возвели береговую оборону и натянули цепной бум через устье реки; тем временем их командир отправил гонца по суше, чтобы связаться с Левисом и Водрёйем. Однако задолго до того, как из Квебека пришло хоть какое-то известие, Рестигуш стал могилой для экспедиции. 8 июля две эскадры британских военных кораблей вошли в залив Шалер. Безнадежно уступая друг другу в силе, защитники потопили брошенный на произвол судьбы «Мачо», сожгли дотла все остальные суда, кроме одного, и скрылись в лесу. Поэтому, когда вечером 12 мая в Квебеке появились первые военные корабли, тот факт, что на них были не «Лилии Франции», а «Юнион Джек», заставил Левиса снять осаду и отступить к Жак-Картье[556].

«Ах!» воскликнул Жан-Николас Дезандруэн, инженер Левиса: «Один линейный корабль — и место было бы наше!» Скорее всего, так оно и было; но единственным линейным кораблем на реке был H.M.S. Vanguard, который проплыл мимо Квебека под радостные возгласы людей Мюррея и открыл огонь по французским линиям. Утром тринадцатого числа люди Левиса, неся на спинах все, что могли, и оставив все остальное, вскарабкались на лодки и стали грести, спасая свои жизни. Фрегат «Помоне» сел на мель, пытаясь занять позицию для прикрытия отступления, и крепкий «Аталант» остался в одиночестве противостоять двум британским кораблям до тех пор, пока бэто не скрылись. Капитан Жан Воклен, который был хозяином единственного фрегата, спасшегося из Луисбурга в 1758 году, отправился на своем маленьком корабле вверх по реке до Пуэнт-о-Трембл и приказал своим людям бросить якорь. Там он прикрепил свои флаги к мачте и перестрелялся с преследователями, отказываясь сдаваться, пока у артиллеристов не закончился порох. В конце концов, раненый, но все еще непокоренный, он приказал своей команде покинуть корабль, бросил меч в реку и стал ждать на квартердеке, пока англичане возьмут его в плен[557].

Вызов Жана Воклена был в классическом смысле героическим: столь же дерзким и столь же бесполезным, как и нападение на Квебек в одиннадцатый час. И в миниатюре судьба Воклена и его корабля предсказала то, что ожидало шевалье де Левиса и французскую Канаду. Отныне операции Левиса будут сводиться к отступлению и обороне; отныне его надежды будут сводиться к тому, чтобы найти какой-то последний жест, с помощью которого он сможет с честью смягчить поражение. Как и в случае с Вокленом и командой «Аталанты», ни смелость Левиса, ни мужество его солдат, ни любые возможные акты коллективной доблести не могли остановить надвигающийся джаггернаут.

ГЛАВА 42

Мюррей поднимается по реке Святого Лаврентия

июль-август 1760 г.

Вскоре после того, как французы отступили вверх по реке, в Квебек начали прибывать корабли снабжения и их эскорт. Через несколько дней в бассейне стояли на якоре шесть линейных кораблей и семь фрегатов; к 13 июля, когда Мюррей был готов отдать приказ о продвижении к Монреалю, в его распоряжении было тридцать два вооруженных судна, девять плавучих батарей и десятки барж и бато. Хотя в депешах, прибывших с кораблями, объяснялось, что Амхерст намерен встретить его и Хэвиленда в Монреале, он ожидал, что до конца лета только он один достигнет города; поэтому он с облегчением узнал, что два полка из Луисбурга поднимаются по реке, чтобы присоединиться к нему. Из обломков гарнизона Квебека Мюррей наскреб 2200 человек — не слишком большая сила, хотя на самом деле она значительно превосходила 1500 человек, которых Левис дал шевалье де Бурламаку для охраны реки ниже порогов Ришелье. Этот сложный участок реки с узким судоходным каналом, защищенным береговыми батареями, предоставлял наилучшую возможность остановить британцев до Монреаля, но к 26 июля силы Мюррея прошли пороги без значительных потерь[558].

После этого французские пушки на берегу время от времени обстреливали проходящую флотилию, но только течение, встречные ветры и ослабевающая сила приливов и отливов замедляли ее продвижение. Разочарованные, защитники последовали за кораблями, надеясь помешать им высадить войска на берег. В итоге им не удалось сделать даже этого: Мюррей останавливался в большинстве поселений, мимо которых проходил, чтобы объявить о своем завоевании и принять покорность населения. Жители оказались сговорчивыми, так как испытывали облегчение от того, что их избавили от дальнейшего наказания, и охотно обменивали домашнюю птицу, садовые культуры и другие скоропортящиеся продукты на соль, в которой они отчаянно нуждались, чтобы сохранить угрей и рыбу на предстоящую зиму[559].

В отсутствие эффективного сопротивления продвижение Мюррея стало не столько экспедицией в сердце вражеской территории, сколько своего рода триумфальным шествием. Когда капитан Джон Нокс из 43-го пехотного полка 8 августа описывал прохождение армии мимо «гарнизонного города» Труа-Ривьер, он, скорее всего, описывал необычайно продуманный tableau vivant (живые картины), а не самое большое скопление французских солдат под Монреалем.

Войска [противника], - писал он, — очевидно, около двух тысяч, выстроились вдоль своих различных сооружений, и в целом были одеты как регулярные войска, за исключением нескольких канадцев и около пятидесяти голых… дикарей, тела которых были раскрашены в красноватый цвет, а лица — в разные цвета, что я хорошо разглядел с помощью моего стекла; кроме того, они были причудливо изуродованы, чтобы навести ужас на своих врагов: их легкая кавалерия, шествовавшая вдоль берега, казалась хорошо укомплектованной, одетая в голубое, с алым лицом; но у их офицеров были белые мундиры; В общем, их войска, батареи, красивые дома, расположение на берегу восхитительной реки, наш флот, триумфально плывущий перед ними, наши плавучие батареи, выстроенные в боевую линию, местность по обе стороны, перемежающаяся аккуратными поселениями, вместе с зеленью полей и деревьев, представляли собой, с добавлением ясной приятной погоды, столь приятную перспективу, какую только может представить самое живое воображение[560].

Просто обойдя таким образом вражеское сопротивление, Мюррей смог обеспечить стабильное продвижение к Монреалю и избежать при этом почти всех жертв. 23 августа британский флот оказался в бассейне под названием Лак-Сен-Пьер, где река Ришелье впадает в реку Святого Лаврентия; в этот момент они находились менее чем в сорока милях от Монреаля. Здесь, наконец, два полка Луисбурга, которые все это время следовали за ними вверх по реке, присоединились к батальонам Мюррея, доведя боевую мощь экспедиции до четырех тысяч человек.

27 августа, когда французские и канадские войска безучастно наблюдали за происходящим с обоих берегов реки, флот бросил якорь чуть ниже острова Монреаль. Оказав незначительное сопротивление, Мюррей высадил войска на южном берегу и 1 сентября овладел приходом Варенн, расположенным ниже по реке от города. Он не встретил серьезного сопротивления; более того, самой сложной задачей, с которой он столкнулся, было принесение присяги на верность жителям и дезертирам из французских и канадских войск, которые стекались в его лагерь. И все же — возможно, из-за воспоминаний о последней встрече с шевалье де Левисом — он не стал вступать в бой с врагом. Вместо этого он довольствовался тем, что окопался и ожидал прибытия Хэвиленда и Амхерста. Джеймс Мюррей не отличался особым терпением, но ждать ему оставалось недолго[561].

ГЛАВА 43

Завоевание завершено: Водрёй сдается в Монреале

август 1760 г.

УИЛЬЯМ ХЭВИЛЕНД, сорокадвухлетний бригадир, командовавший регулярными войсками и провинциалами, которые должны были подойти к Монреалю через озеро Шамплейн и реку Ришелье, начал свою экспедицию только 11 августа, когда Мюррей уже прошел половину пути. На этот раз вина лежала не на провинциалах, большинство из которых прибыли в Краун-Пойнт к середине июня. Вместо этого кампанию затянула огромная задача по доставке провизии и запасов из Олбани, а также необходимость дать Амхерсту время добраться до Освего, откуда его западная экспедиция должна была спуститься по реке Святого Лаврентия. Амхерст, полагая, что небольшой армии Хэвиленда потребуется столько же времени на осаду и взятие Ол-о-Нуа, сколько его более крупным силам на переход из Освего вниз по реке, приказал обеим армиям выступить, по возможности, одновременно. Удивительно, но так почти и произошло: несмотря на задержку из-за низкой воды в Мохоке, войска Амхерста смогли покинуть Освего 10 августа. Таким образом, шестнадцатого числа, когда бато Амхерста и их эскорт, вооруженные шлюпы «Онондага» и «Мохок», приближались к первому препятствию на своем пути — форту Левис, островному посту капитана Пушо в Ла-Галетт, — люди Хэвиленда уже высаживались напротив форта Ол-о-Нуа и готовились начать осаду[562].

Хотя Амхерст и Хэвиленд (первый имел в своем распоряжении почти 11 000 человек, оставив гарнизоны постов на реке Мохок и форта Освего, а второй — 3 500 человек) командовали силами, значительно превосходящими силы противников, задачи перед ними стояли грозные. На острове Ол-о-Нуа шевалье де Бугенвиль блокировал продвижение Хэвиленда с 1450 бойцами в островном форте, который доминировал над рекой Ришелье. Французы подготовились к приему захватчиков, построив временные дамбы и затопив землю на обоих берегах на глубину двух-трех футов, а шхуна и радо были пришвартованы чуть ниже острова, чтобы предотвратить попытки британцев провести свою плавучую батарею «Лигонье» мимо форта. Аналогичным образом на реке Святого Лаврентия у изобретательного капитана Пушо было достаточно времени, чтобы укрепить остров в начале внушительного участка порогов. Хотя под его командованием было всего около трехсот человек, положение этого маленького крепкого форта и тщательность подготовки Пушо к обороне означали, что Амхерст не мог просто пройти мимо. Как и Хэвиленду, ему придется провести последнюю сложную осаду, прежде чем он сможет двигаться дальше к Монреалю[563].

В итоге, хотя обе осады проходили в несхожих условиях, длились они примерно одинаково долго. Хэвиленд открыл свои батареи против Ол-о-Нуа девятнадцатого числа и обстреливал форт без устали, пока Бугенвиль не эвакуировал его в ночь с 27 на 28 августа. Как это ни было мучительно, но не бомбардировки заставили Хэвиленда оставить пост, а рейд двадцать пятого числа, во время которого англичане захватили шхуну и радо, пришвартованные под островом. Не имея их и не имея другого способа лишить британцев прохода по Ришелье, Бугенвиль мог лишь отступить по суше в сторону Монреаля и объединить силы с Бурламаком на южном берегу Святого Лаврентия.

Хэвиленд, как и Амхерст, систематический командир, не торопился следовать за Бугенвилем, закрепляя свои завоевания по мере продвижения; но только осторожность замедлила его продвижение. Вместо того чтобы защищать два оставшихся форта на Ришелье, Сен-Жан и Шамбли, Бугенвиль приказал их сжечь. Таким образом, не столько из-за силы оружия, сколько из-за необходимости принимать клятвы верности от жителей и дезертиров, которые стекались в его лагеря, чтобы сдаться, Хэвиленд двинулся по суше к Святому Лаврентию. 3 сентября его посланцы достигли Мюррея в Варенне, посоветовав ему ожидать южную армию через два или, самое большее, три дня.

Тем временем Амхерст заставил сдаться форт Левис, но только после того, как крошечный гарнизон Пушо в течение недели удерживал его огромную армию. Затем Амхерст с типичной для него тщательностью отремонтировал избитый форт (который он переименовал в Уильяма Августа в честь Камберленда) и переоборудовал свои канонерские лодки, после чего отправился дальше, чтобы столкнуться с самыми смертоносными препятствиями на пути своего продвижения: порогами в верховьях Святого Лаврентия. Во время осады форта Левис был убит 21 красномундирник и провинциал; в четыре раза большее число утонуло, прежде чем лодки Амхерста преодолели последний порог, лежавший между фортом и Монреалем. Хотя иррегулярные войска, пытаясь преодолеть пороги, сочли бы армию крайне уязвимой, ни канадские ополченцы, ни индейские воины не явились преследовать британские силы. Таким образом, даже с учетом времени, потраченного на ремонт поврежденных лодок и подъем упавших в реку пушек, 5 сентября западная армия расположилась лагерем на острове Перро у устья реки Оттава, практически в пределах видимости от Монреаля. Как и Мюррей и Хэвиленд, Амхерст обнаружил, что главными препятствиями на пути его продвижения были канадцы, которые стекались в его лагеря, умоляя его людей торговать, а его офицеров — принести присягу на верность[564].

Остров О-Нуа (Île-aux-Noix). Этот остров, его укрепления и препятствия в виде цепей, протянувшихся через каналы и затопленные леса на обоих берегах, представляли собой единственную серьезную тактическую проблему, с которой пришлось столкнуться Хэвиленду между озером Шамплейн и Монреалем. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Амхерст атакует форт Левис, 16–26 августа 1760 года. На этой гравюре из книги капитана Пушо «Мемуары о последней войне в Северной Америке между Францией и Англией» (1781 г.) показано, как англичане обстреливают форт с трех судов на реке, а также с батарей, расположенных на близлежащих островах и на Пуант-де-Ганатарагойн выше по течению. Французы разбили два корабля до основания и держались до тех пор, пока не исчерпали боеприпасы. Когда 26 августа Пушо капитулировал, его форт превратился в груду земли и обломков бревен. В 1761 году он и его офицеры были отправлены во Францию в качестве условно-досрочно освобожденных пленников. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Находясь в тисках, которые теперь сжимали его, Левис стянул все свои регулярные войска для защиты Монреаля — места, не имеющего ни одного из географических преимуществ Квебека. Будучи островом с вражескими войсками с трех из четырех сторон и не имея независимой базы снабжения, Монреаль в любом случае не имел бы надежды выдержать осаду. Однако «жалкие и незначительные» укрепления города делали задачу обороны безнадежной еще до того, как была возведена первая вражеская батарея. Расположенный низко к реке, город был окружен сухим рвом глубиной около восьми футов и «небольшой стеной из каменной кладки, рассчитанной исключительно на то, чтобы внушать благоговение… индейцев». В северо-восточной части, рядом с арсеналом и лодочной верфью, возвышалась жалкая цитадель — «всего лишь Кавалер [искусственный холм высотой десять или двенадцать футов] без парапета». Большинство канадских ополченцев уже исчезло; оставшиеся регулярные войска и troupes de la marine, включая раненых и больных, не способных стоять на ногах, насчитывали, возможно, четыре тысячи человек[565].

И все же, как и накануне высадки Амхерста на острове Перро, Левис продолжал держать значительные силы на южном берегу реки, где они и войска Мюррея и Хэвиленда смотрели друг на друга со взаимным уважением старых противников. Левис считал, что еще может нанести удар по захватчикам, если только заручится поддержкой нескольких сотен индейских воинов. С этой целью он созвал вождей местных деревень на конференцию 4 сентября в поселении Ла-Прери. Конечно, воинов из pays d'en haut не было видно с 1757 года, но до сих пор индейцы-католики из миссий Святого Лаврентия оставались твердыми союзниками. Однако в тот момент, когда Левис как раз обращался за помощью, прибыл посланник из одной из деревень вверх по реке, вошел в круг совета и объявил, что его народ заключил мир с армией Амхерста, которая прибудет уже на следующий день. Больше ничего говорить не нужно. «Через мгновение [вожди] разошлись, оставив господина шевалье де Левиса с [другими] офицерами в полном одиночестве». После этого мрачному гасконцу оставалось только готовиться к последней битве. К утру пятого числа он вывел все свои оставшиеся силы на остров Монреаль, где они приготовились защищать то немногое, что осталось от Новой Франции, от врага, которого, как они знали, им не остановить[566].

Итоги последней конференции Левиса с индейцами показали, что самым ценным компонентом армии Амхерста был тот, кого Амхерст больше всего презирал и кому не доверял: семьсот ирокезских воинов, сопровождавших его из Освего. Амхерст был возмущен размером подарка, который сэр Уильям Джонсон счел необходимым сделать, чтобы обеспечить их сотрудничество — 17 000 фунтов стерлингов товарами и наличными — и никогда не верил, что они представляют собой что-то, кроме дорогостоящей дикой помехи. Таким образом, он, как и все британские генералы, служившие в Америке, за исключением Джона Форбса, не понял истинного значения индейцев. Где бы его армия ни появлялась в миссионерской деревне — как, например, в миссии Ла-Пресентасьон близ форта Левис, — одно присутствие ирокезов и их свидетельство о преимуществах союза с англичанами придавало предложениям сэра Уильяма об амнистии и торговле достаточный вес, чтобы добиться не только мира, но и активной поддержки захватчиков. Таким образом, на протяжении всей экспедиции Амхерста именно те индейские деревни, которые всегда поставляли Новой Франции самых верных помощников, фактически ускоряли продвижение англичан. Ирокезы Каунавага вели армию Амхерста через пороги от Ла-Пресентации и далее. Амхерст едва ли признал их помощь, но эта услуга, несомненно, спасла десятки, если не сотни, жизней его солдат[567].

Монреаль, ок. 8 сентября 1760 года. Эта топографическая карта показывает, насколько безнадежным стало положение французов в последние часы североамериканского конфликта. Город, над которым возвышались высоты, на которых расположились Амхерст и Мюррей, был беззащитен перед обстрелом. Если бы Амхерст решил стрелять раскаленными снарядами, как он делал это при осаде Луисбурга и форта Левис, он мог бы легко превратить город в пепел. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Среди многих вещей, которые Амхерст не понял в отношении индейцев, было то, что они не были грубыми оппортунистами, стремящимися бросить своих старых хозяев ради новых и более богатых, а скорее то, что они, как шони и делавары из страны Огайо, всегда рассматривали себя как свободных агентов: союзников, а не слуг французов. В конце лета 1760 года индейцы канадской миссии, как и огайосцы за два года до этого, и большинство народов pays d'en haut после битвы при форте Уильям Генри, решили, что настало время разорвать отношения. Без услуг ирокезских дипломатов и Джонсона, который в каждой деревне и миссии по пути следования приводил доводы в пользу заключения нового союза с британцами, и без семисот ирокезских воинов, чье присутствие в армии свидетельствовало о силе и щедрости Великобритании, кампания Амхерста никогда не была бы такой быстрой и сравнительно бескровной[568].

Неспособность главнокомандующего понять, что индейцы — это не просто дорогостоящая варварская обуза, будет иметь серьезные последствия для его дальнейшей карьеры в Америке, но сейчас он избавлен от более неприятного занятия, чем организация капитуляции последних эффективных сил противника в Канаде. В субботу, 6 сентября, его армия проплыла небольшое расстояние от острова Перро до западной оконечности острова Монреаль и высадилась в поселке Лашин. Его посланцы уже установили контакт с армиями Мюррея и Хэвиленда, которые, в свою очередь, двигались, чтобы соединиться на южном берегу, напротив города — этому способствовали сотни жителей, которые предлагали свои повозки, лошадей и услуги упряжек, охотно перевозивших припасы и пушки Хэвиленда по суше из Шамбли. В ночь на шестое число, пока его армия разбивала лагерь возле Лашина, Амхерст разведал маршрут на Монреаль[569].

В восемь часов утра в воскресенье, когда огромные силы регулярных войск и провинциалов готовились к походу, к штабу Амхерста под флагом перемирия подъехал шевалье де Бугенвиль. Он сообщил Амхерсту, что прибыл как эмиссар генерал-губернатора Водрёйя с инструкциями предложить перемирие, пока не будет выяснено, заключен ли уже мир в Европе. Амхерст ответил на беглом пренебрежительном французском языке, что «[он] прибыл, чтобы взять Канаду, и не намерен брать ничего меньшего». Если хозяин Бугенвиля желает предложить условия капитуляции, он может прекратить огонь до полудня. Тем временем британские войска продолжали бы высаживаться на остров и готовиться к осаде[570].

В хрупких стенах Монреаля оставалось около 2 100 боеспособных солдат и почти столько же больных или тяжело раненных, чтобы сражаться. Ополченцы давно дезертировали, как и многие регулярные войска, женившиеся на канадских женщинах: все они вернулись домой, чтобы защитить свои семьи. Индейцев не было, провизии почти не было, несколько жалких пушек, почти не было пушечных ядер, мало пороха. Деревянные постройки горели, как хворост, если британские артиллеристы бросали через стены зажигательные снаряды. Хуже всего было то, что город заполонили гражданские беженцы, а госпитали были переполнены больными и ранеными солдатами. Эти обстоятельства позволили Водрёйю убедить Левиса в том, что дальнейшее сопротивление, несмотря на несомненную славу оружия Франции, приведет лишь к гибели тысяч подданных Его Христианского Величества в бессмысленном холокосте.

Поэтому сразу же в полдень Водрёй прислал длинный, тщательно продуманный список требований о капитуляции колонии. Почти половина из них касалась дислокации французских войск и войск колонии, все из которых в Монреале и повсюду, от Мичилимакинака до Рестигуша, должны были сдаться в плен в обмен на предоставление им военных почестей и, соответственно, привилегии вернуться по условно-досрочному освобождению во Францию, где они могли бы продолжить службу своему королю. Остальные предложения предусматривали защиту тех колонистов, которые решили остаться в Канаде, особенно в том, что касалось их возможности беспрепятственно исповедовать свою веру и владеть своим имуществом. В одной из статей с надеждой предлагалось, чтобы оставшиеся считались, подобно акадийцам по Утрехтскому договору, «нейтралами» и навсегда освобождались от необходимости носить оружие против Франции. В другой с такой же невероятностью предлагалось, что Его Христианское Величество и его преемники на троне Франции будут и впредь назначать епископа колонии[571].

Амхерст согласился на удивительно большое количество условий, предложенных Водрёйем. Что касается будущего гражданского населения Канады, то, по сути, он согласился на все положения, которые не наносили (как в случае с нейтралитетом канадцев и назначением епископа Квебека) явного ущерба британскому суверенитету. Действительно, Амхерст намеревался быть великодушным победителем во всех отношениях, кроме того, которое было для Левиса самым важным из всех. На предложения, касающиеся французских войск, Амхерст ответил отрицанием того, что они заслуживают военных почестей, и настаивал на том, что вместо этого они «должны сложить оружие и не должны служить во время нынешней войны». Регулярные войска должны были быть перевезены во Францию с личными вещами, но без знаков отличия, которые профессиональные офицеры считали священными: своих цветов и символического артиллерийского орудия. В этом вопросе Амхерст не хотел идти на компромисс, поскольку был полон решимости наказать «позорную роль, которую сыграли войска Франции в возбуждении дикарей к совершению самых ужасных и неслыханных варварств за все время войны»[572].

Левис и его офицеры, взбешенные этим преднамеренным оскорблением, потребовали от Водрёйя прервать переговоры. Если генерал-губернатор не позволит им защищать Монреаль до последнего человека, то он должен, по крайней мере, разрешить им отступить со своими войсками на близлежащий остров Сте-Элен, где они смогут умереть без позора. К счастью для рядовых, чьего мнения офицеры не спросили, прежде чем сделать это предложение, Водрёй не согласился. В его обязанности входила защита благосостояния всех колонистов Новой Франции, а не поддержание репутации французского оружия. Поскольку он не собирался упускать щедрый мир из своих рук, он согласился лишь дать Левису и его офицерам время сжечь свои полковые штандарты, прежде чем принять условия Амхерста.

Перед заходом солнца в понедельник Амхерст и Водрёй обменялись подписанными копиями капитуляции, и Амхерст отправил майора Барре передать эту новость Питту. Прошла спокойная ночь; затем, «9-го числа, десять французских батальонов сложили оружие и сдали два цвета, которые были взяты у полков Пеппрелса и Ширли в Освего […] Маркиз де Водрёй, генералы и командиры полков… [все дали] честное слово, что у батальонов нет цветов; они привезли их с собой шесть лет назад, они были разорваны на куски, и, обнаружив, что они причиняют беспокойство в этой стране, они уничтожили их»[573].

Так закончилось господство Франции в Северной Америке, но не с грохотом, а с ложью, рассчитанной на то, чтобы сохранить лицо офицерам армии, которая больше не могла его сохранить. Нежелание Водрёйя допустить дальнейшее жертвование жизнью лишило Левиса возможности героического ухода, как это сделали Воклен и Монкальм; и все же, в конце концов, условности военного профессионализма и чести остались достаточно сильны, чтобы Амхерст принял неправдоподобное объяснение Левиса, почему у него не было цветов для капитуляции.

Но для Джеффри Амхерста быть обычным офицером было всем. Как Монкальм, который погиб, не поступившись своими ценностями, и Левис, который сломал лезвие своей шпаги, не сдав ее, Амхерст ценил военный профессионализм превыше всего. Завоеватель Канады позволил себе лишь одну фразу самовосхваления по случаю завоевания: отрывок, в котором победа приписывалась не Богу, не доблести, не удаче, а необходимым эффектам военной эффективности, правильно примененной. «Я верю, — писал он, — что никогда три армии, отправившиеся из разных и очень удаленных друг от друга частей, не соединялись в центре, как это было задумано, лучше, чем мы, и это не могло не привести к эффекту, последствия которого мы только что увидели»[574].

ГЛАВА 44

Причины победы и опыт империи

1758–1760 гг.

Конечно, Амхерст был прав: сближение трех армий было выдающимся событием, и оно произвело на французов несомненно ошеломляющий эффект. Но в завоевании Канады было нечто большее, чем великолепное сближение армий. Сам состав армий, торжественно объединенных под командованием Амхерста, свидетельствовал о том, что одним лишь профессионализмом произошедшее не объяснить. Из примерно 18 000 человек, ставших свидетелями капитуляции французов в Монреале, только около 60 процентов (менее 11 000) составляли регулярные войска; остальные включали более 6500 провинциальных солдат, собранных из всех колоний к северу от Пенсильвании, и более 700 ирокезских воинов. Внешний вид солдат свидетельствовал о том, что это была не обычная армия: большинство провинциалов носили обычную гражданскую одежду, в то время как регулярные войска были одеты в форму, которая сделала бы их посмешищем в Европе. С 1758 года они регулярно обрезали хвосты своих мундиров почти до пояса; обрезали околыши своих шляп до пары дюймов от макушки и носили их ссутулившись, а не нахлобучив; их волосы были подстрижены до длины всего в дюйм или два. По крайней мере один хайлендский полк отказался от килта в пользу бриджей. Офицеры теперь редко носили горжеты и пояса, привлекавшие внимание вражеских стрелков; некоторые стали носить обычные рядовые мундиры; некоторые даже начали носить томагавки. За исключением цвета мундиров, регулярные войска стали больше походить на провинциалов, чем хотели признать многие из их офицеров. Когда один из них попытался описать в письме на родину «нашу забавную фигуру», лучшее, что он смог сделать, это сказать своему корреспонденту, что «вы не отличите нас от обычных пахарей»[575].

Изменения в форме отражали более глубокие перемены в армии. Ее тактика претерпела изменения в Америке и теперь включала «бой в кустах», а также обычные учения; например, была придумана новая команда для борьбы с засадами — «Всем по деревьям!». По меньшей мере три года редкаты вели меткую стрельбу и теперь привыкли не просто наводить мушкеты на врага, а целиться в него. По крайней мере в нескольких регулярных батальонах лучшим стрелкам были выданы винтовки, что было молчаливым отказом от неписаного правила, согласно которому ни один джентльмен не потерпит умышленного убийства вражеских офицеров. В армии использовались специализированные подразделения в масштабах, которые были бы необычными в Европе. Например, в пропорции к общему числу вооруженных людей в американских войсках было меньше гренадеров, но гораздо больше легкой пехоты: и не просто роты, а целые батальоны маленьких жилистых людей, способных быстро передвигаться по лесу и обеспечивать безопасность флангов тяжелых колонн, двигавшихся по дорогам. Были и более экзотические подразделения, некоторые из которых показались бы европейским солдатам диковинными: роты рейнджеров для проведения рейдов и разведывательных патрулей, которые в отсутствие вспомогательных индейских подразделений регулярные войска не могли осуществлять иным способом; корпус вооруженных батоменов, созданный специально для ведения боевых действий и переправки грузов между Олбани и Освего; отряд вооруженных возчиков, сформированный для перевозки провизии из Олбани на озеро Джордж; команды вооруженных шхун, шлюпов и радео, которые плавали по внутренним озерам для защиты войск, которые могли «идти» на врага только в китовых лодках и бато[576].

Меры, необходимые для преодоления расстояний и трудностей сухопутного сообщения, были одновременно героическими и чуждыми стандартам, по которым профессиональные офицеры обычно оценивали себя и своих противников. К 1760 году в Америке повсюду были форты, расположенные в местах, которые могли бы показаться невероятно отдаленными любому, кто еще не был знаком с американской войной. От форта Лаудун на границе Южной Каролины до крепости Луисбург на продуваемой всеми ветрами оконечности острова Кейп-Бретон, эти форты защищали стратегические пункты, которые, если наложить их на карту Европы, простирались бы от Лондона до Константинополя. Строительство таких фортов требовало феноменальных затрат и усилий; для их поддержания необходимо было проложить сотни миль дорог там, где их никогда не было, а также построить укрепленные станции для защиты огромных поездов снабжения, от которых зависела вся система. Для создания и поддержания этой сети требовались миллионы фунтов стерлингов и миллионы человеко-часов труда, мобилизация десятков тысяч провинциальных солдат и десятков тысяч гражданских лиц. Эти гражданские лица были не только возчиками, ремесленниками, сатлерами и подрядчиками, непосредственно участвующими в удовлетворении потребностей армий, но и фермерами и женами фермеров, прачками, швеями, кордвейнерами, кожевниками, портными, мастерами, оружейниками, рабочими, моряками, фарцовщиками, и другие простые колонисты, без чьих навыков и продукции, без чьей лояльности, налогов и энтузиазма в отношении дела армии никогда не смогли бы остаться в поле[577].

Военные действия в фантастических географических масштабах Семилетней войны в Америке стали возможны благодаря тому, что парламент был готов выделить суммы, необходимые для финансирования дальних кампаний; благодаря тому, что британский народ был в состоянии нести налоги, необходимые для войны, превосходящей все, что когда-либо вела его страна; благодаря тому, что колонисты сотрудничали в имперском предприятии с энтузиазмом и энергией, небывалыми в их истории. Амхерст, обладатель этих огромных финансовых, военных и эмоциональных ресурсов, смог завершить завоевание Канады не только потому, что три его северные армии сошлись в Монреале с такой удивительной синхронностью, но и потому, что королевский флот перерезал французское судоходство, без которого Канада не могла выжить, и потому, что северные индейские народы наконец-то приняли решение бросить свой жребий на стороне британцев. В основном завоевание Канады стало реальностью благодаря тому, что Питт, губернаторы и законодательные органы северных стран, а также сам Амхерст смогли мобилизовать ресурсы целых колониальных обществ на поддержку кампаний 1758, 1759 и 1760 годов. В результате, в степени, практически неизвестной в XVIII веке, каждая колония к северу от Виргинии переживала этот конфликт как народную войну.

Гораздо больше, чем военный профессионализм, позволило трем армиям сойтись в Монреале: сочетание настолько сложных факторов, что никто из присутствовавших на церемонии капитуляции 9 сентября 1760 года не мог их полностью понять. Конечно, не Амхерст и его генералы, которые считали, что победу одержали британская дисциплина и эффективность, и, соответственно, не принимали во внимание вклад дилетантов-американцев и диких индейцев. Не могли этого сделать и провинциалы, которые так же быстро отвергли индейцев, как и англичане, но при этом прекрасно понимали, насколько их собственные труды способствовали достижению победы, и считали, что красные мундиры хотели лишь лишить их своей доли славы. Когда сразу после капитуляции Амхерст приказал всем своим провинциалам вернуться к работе над фортами на тыловой линии, а регулярные войска отправил в зимние кварталы, его действия ясно говорили о том, что он понимал ценность, если не ценность, провинциальных войск. Это было мнение, которое провинциалы не разделяли и которое они, что вполне предсказуемо, преподнесли[578].

Об отчуждающих последствиях такого несоответствия между взглядами регулярных офицеров и их провинциальных коллег можно судить по дневнику капитана Сэмюэля Дженкса, вдумчивого кузнеца из Пойнт Ширли (Челси), штат Массачусетс, служившего в полку Колонии залива, который сопровождал экспедицию Хэвиленда вниз по озеру Шамплейн. Дженкс и его сослуживцы уже были обижены, когда после капитуляции острова Ол-о-Нуа Хэвиленд не пустил их на остров, чтобы осмотреть форт. Это, — писал Дженкс 28 августа, — «выглядело как очень высокое дело, когда мы несли большую часть усталости во время осады, и наши люди подвергались большему риску, чем [регулярные войска], что теперь нам должно быть отказано в свободе пойти и посмотреть на то, за что мы сражались». После сдачи Монреаля ему и его товарищам было крайне любопытно посмотреть на столицу Канады, но им пришлось довольствоваться теми достопримечательностями, которые они могли увидеть с расстояния в две мили. «Этот город, — писал он, — имеет очень красивый вид и [имеет] очень красивые здания и прекрасные улучшения». Или так «они выглядят», — добавил он с горечью, — «на расстоянии». Тем же днем его полк получил приказ отправиться в Краун-Пойнт, где, как он писал, «боюсь, нас продержат до последнего ноября, поскольку командование оставлено за Хаверлендом, и я знаю, что он с удовольствием утомляет провинциалов». И они действительно оставались там до 18 ноября, работая над фортом и его казармами, несмотря на ужасающую вспышку оспы, суровую погоду и полное отсутствие вражеской угрозы. В конце концов, между провинциалами и регулярными войсками, которые вместе присоединили Канаду к Британской империи, не осталось ни капли любви. «По сей день, — писал Дженкс 31 октября, — командующий [Хэвиленд] держит все [провинциальные] войска на изнурении, так им хочется вытянуть из нас все, что можно, прежде чем они нас расформируют. Я думаю, что это параллельно с яростью дьявола, когда он знал, что его время мало, чтобы изводить человечество; так что я знаю, что их время мало, как и у их хозяев». Через несколько недель, узнав, что Хэвиленд упал в снег и сломал ногу, Дженкс смог только прокомментировать: «Жаль, что это была его нога»[579].

Таким образом, для многих провинциалов, оставшихся дома и тяжело больных, даже триумфальная заключительная кампания американской войны закончилась горько. Другие, несомненно, чувствовали в основном усталость и благодарность за то, что дожили до конца службы. Но ни один из них, кто вел записи о своей службе, не подумал прокомментировать великую имперскую победу как подтверждение британского военного профессионализма. Вместо этого они благодарили Бога за то, что война закончилась с таким малым количеством пролитой крови. Гибсон Клаф, вернувшись из Луисбурга после почти двухлетнего отсутствия, лишь написал под Новый год 1761 года: «Я прибыл в Салем, мой родной город, к моей великой радости и удовлетворению, и на этом я завершаю свой дневник, с наилучшими пожеланиями и доброй волей ко всем братьям-солдатам»[580].

Мичман Руфус Патнэм, вернувшись в Нью-Брэйнтри, нашел, что сказать. Он преодолел свои угрызения против дальнейшей службы, когда ему предложили комиссию, но затем снова оказался приписанным к лесопилкам Тикондероги, которые он ненавидел. Таким образом, он был «лишен чести и возможности участвовать в двенадцатидневном празднике Сидж на острове Нанкс, который открыл путь к соединению трех британских армий перед Монреалем». Вернувшись домой 1 декабря, Патнэм поздравил себя с тем, что впервые с 1757 года его не обманули офицеры регулярной армии. Затем, в последней записи, он попытался подвести итог своим впечатлениям от четырех кампаний, в которых он служил. «И вот, вскоре после моего возвращения домой, я [пришел] к выводу не идти больше на службу, не из-за неприязни к службе моему королю и стране, или каких-либо несчастий на службе, ибо, по благости Божественного Провидения, я всегда был в какой-то мере благополучен, и мое здоровье было в полном порядке все 4 года, что я был в отставке. И хотя я пережил много лишений и трудностей, но, благодаря благой руке моего Бога, я смог выстоять перед ними»[581]. Затем, не церемонясь, бывший прапорщик Патнэм продолжил свою жизнь. Весной он женился и, используя деньги, отложенные от жалованья, стал фермером и мельником. Бывший рядовой Клаф вернулся к кирпичной кладке, бывший капитан Дженкс — к кузнице.

Хотя Сэмюэл Дженкс, Гибсон Клаф и Руфус Патнэм никогда не встречались, чтобы обсудить значение того, что они увидели и узнали во время службы в британских армиях, их опыт провинциалов дал им сильные и в корне схожие мнения о регулярных офицерах, под началом которых они служили, и о солдатах-красномундирниках, рядом с которыми они служили; о вкладе, который они и подобные им провинциалы внесли в победу; о важности соблюдения контрактов, которые они заключили, чтобы служить своему королю; о милосердии Бога, который предписал как успешное завершение войны, так и сохранение их собственных жизней через опасности болезней, несчастных случаев, усталости и сражений. Более того, они — как и они, тысячи и тысячи других провинциальных ветеранов — знали, что война изменила их мир. Более того, война изменила и их самих, заложив основу для чего-то беспрецедентного в истории колоний: поколения, способного на основе общего опыта сформировать единый взгляд на мир, на империю и на людей, которые когда-то были их хозяевами.

ГЛАВА 45

Питт столкнулся с неожиданным вызовом

октябрь 1760 г.

ПЯТОГО октября Исаак Барре, лицо которого было обезображено, а зрение частично потеряно из-за ранения, полученного в битве при Квебеке, привез Питту известие о капитуляции Канады. Хотя эта новость была очень приятной, она вряд ли была неожиданной и не вызвала того всплеска негодования, который был вызван визитом Уильяма Амхерста чуть более двух лет назад. Вместо этого Питт отреагировал на новость почти обычным образом: представил депеши королю, выпустил «Чрезвычайную газету», чтобы сделать новость достоянием общественности, позволил себе немного погреться в лучах народного обожания, а затем отправил Амхерсту письмо, полное поздравлений, наставлений и советов[582].

Король, известный теперь как Великий Простолюдин, был в восторге, но, разумеется, ожидал полного отчета о территориях и постах, которые были добавлены к его владениям. Естественно, Амхерст также хотел подавить восстание индейцев чероки в Каролине, новости о котором беспокоили Его Величество в последнее время. Поскольку в Америке осталось так мало завоеваний, главнокомандующий мог выбирать между захватом оставшихся у Франции островов Вест-Индии и экспедицией против тех фортов, которые оставались в руках врага в долине Миссисипи и в Мобиле. В любом случае Амхерсту не нужно было ждать подробных инструкций, «король всецело полагался на [его] опытное суждение и способности». Наконец, заключил Питт, ему не следует ожидать возвращения домой до окончания войны или до тех пор, пока король не сочтет нужным призвать его обратно, и поэтому он может прекратить просить об освобождении его от командования[583].

Питт закончил это письмо 24 октября, в пятницу, в которую — если бы он решил это сделать — мог бы получить немалое удовольствие от текущего положения дел. Если он и не позволял себе чувствовать себя довольным, то лишь потому, что в Европе не было никакого прорыва, и он все больше и больше испытывал нетерпение как по отношению к принцу Фердинанду, так и по отношению к Фридриху II. Фердинанд, в частности, казалось, не хотел или не мог перейти в наступление против французской армии на Рейне. Тем не менее, если бы Питт был готов отдать ему должное, он должен был бы признать, что принц, несмотря на постоянное превосходство в численности, а иногда и в маневренности, все лето сражался с лучшим генералом Франции, не потеряв значительной территории, и вновь сделал Ганновер безопасным. Угроза вторжения после битвы при Киберонском заливе освободила десять конных и двенадцать пеших британских батальонов для службы в Германии: они составили «Славное подкрепление», отправленное принцу в сентябре, и довели численность красных кавалеров на континенте примерно до 22 000 человек. Хотя они прибыли слишком поздно, чтобы что-то изменить в 1760 году, при правильном использовании в следующем году они могли бы достаточно сильно повлиять на ситуацию, чтобы французы согласились на мир. По крайней мере, первые признаки были благоприятными. Во время недавней победы при Клостер-Кампе британские части, особенно кавалерия сэра Джона Грэнби, отлично проявили себя и помогли обеспечить оборону французов, когда те перешли на зимнее положение[584].

Что касается войны на востоке, то Пруссия, как никогда, казалась канализацией, в которую в примерно равных объемах стекали немецкая кровь и британские деньги. Однако каким бы нетерпеливым ни был Питт, он не мог не видеть, что Фридрих держит себя в руках и даже сохраняет инициативу. Несмотря на невозможность (или из-за невозможности) вернуть Саксонию, в августе он вновь вторгся в Силезию и там, при Лигнице, блестяще разбил большую австрийскую армию; затем, с еще большим блеском, он обманом заставил командующего главной русской армией вывести свои войска из Пруссии до конца сезона кампании. Хотя небольшим объединенным силам австро-русских рейдеров удалось захватить и частично сжечь Берлин 9 октября, они отступили, как только Фридрих выступил на помощь городу. Теперь, знал Питт, маленький смелый король собирался вступить в бой с основной австрийской армией, которая отошла к Эльбе и расположилась лагерем у Торгау. Фридрих всегда выигрывал больше сражений, чем проигрывал. Возможно, эта станет решающей[585].

Короче говоря, если бы Питт подвел итоги войны в ту позднюю осеннюю пятницу, он бы понял, что если европейские операции и не вышли из тупика, то, по крайней мере, не ухудшились. Он вполне мог надеяться заставить французов (если не обязательно австрийцев и русских) заключить мир, предполагая, что сможет оказать на них большее давление в следующем году. В этом отношении Вест-Индия, форты на реке Миссисипи и посты в Алабаме, на которые он обратил внимание Амхерста, были особенно важны. И, конечно, был еще один театр военных действий, еще более удаленный от Европы, чем Америка, на котором события последних лет также выглядели многообещающе — события, которые могли только расстроить французский двор, еще больше ослабить заморскую торговлю Франции, нанести ущерб кредиту монархии и тем самым подорвать способность страны продолжать войну. Ведь в Индии силы Объединенной Ост-Индской компании, индийских союзников компании и горстки регулярных войск, казалось, были на грани полного уничтожения французской власти и влияния.

Англо-индийское оружие добилось успеха на субконтиненте в конце 1760 года во многом благодаря тому, что Королевский флот стал доминировать в Индийском океане почти в той же степени, в какой он контролировал Северную Атлантику. В начале 1757 года замечательный клерк-завоеватель Роберт Клайв из Ост-Индской компании узнал об объявлении войны Франции и воспользовался возможностью напасть на Compagnie des Indies, французский аналог его собственного работодателя. В марте того же года войска Клайва захватили одну из ведущих французских факторий, Чандернагор. В июне он разбил наваба Бенгалии и поддерживавшие его французские части в битве при Плассее, получив таким образом прямой контроль над Бенгалией. Таким образом, в Северной Индии все шло прекрасно; на юго-востоке, где Индийская компания более непосредственно конкурировала с британскими интересами, ситуация поначалу выглядела менее многообещающе, но со временем и по мере укрепления влияния Королевского флота она улучшилась.

Прибытие в Пондичерри в начале 1758 года мощного французского войска под командованием Томаса-Артура, графа де Лалли, поставило под серьезную угрозу британские интересы на Коромандельском побережье. К началу июня Лалли захватил богатый и важный пост компании — форт Сент-Дэвид, расположенный недалеко от Каддалора, к югу от Пондичерри. До конца года он осадил самый центр британской власти в юго-восточной Индии, форт Сент-Джордж в Мадрасе. Это было особенно опасно, поскольку большая часть войск компании находилась у Клайва в далекой Бенгалии; и действительно, Лалли и его люди были очень близки к тому, чтобы взять форт Сент-Джордж зимой. Только прибытие в Мадрас в середине февраля британских судов с запасами, конвоируемых вооруженными ост-индскими кораблями и эскадрой Королевского флота, изменило баланс в пользу французского командующего. И не слишком скоро: Саперы Лалли уже пробили внешнюю стену форта, когда он был вынужден снять осаду и отойти на базу снабжения в Пондишери[586].

Лалли не мог содержать свою армию без денег и достаточных запасов, а ни того, ни другого он не мог получить по морю. На протяжении 1759 года его войска становились все более деморализованными, бунтуя из-за отсутствия жалованья, потрепанной одежды и скудных пайков; эти недостатки, в свою очередь, объяснялись неспособностью регионального командующего флотом, адмирала Анн Антуана, графа д'Аше, доставить их с Ол-де-Франс (Маврикий), главной военно-морской базы в Индийском океане. Ситуация с Лалли ухудшалась с каждым годом, но только 10 сентября его судьба была предрешена. В этот день адмирал д'Аше, наконец-то получивший продовольствие, припасы и подкрепления и шедший в Пондишери во главе мощной эскадры из одиннадцати кораблей, столкнулся у Транкебара с меньшим флотом из девяти кораблей контр-адмирала сэра Джорджа Покока. В ходе боя, который не имел решающего значения, поскольку оба командующих неукоснительно придерживались тактики линейного боя, предусмотренной их Боевыми инструкциями, артиллеристы Покока нанесли противнику значительный урон. Адмирал д'Аше, прихрамывая, добрался до Пондишери, но его эскадра была так сильно потрепана, что он не смог остаться. Чтобы спасти свои корабли, 1 октября он ушел на остров Оль-де-Франс, откуда уже не вернулся[587].

Спасая свой флот, д'Аше обрекал на гибель Лалли и французские торговые станции на Коромандельском побережье. Переломный момент наступил в начале 1760 года, когда британский военный командир в этом регионе, подполковник Эйр Кут из 84-го полка, выманил Лалли на сражение в Вандиваш, примерно в сорока милях к северо-западу от Пондишери. 22 января Кут победил своего противника в бою на открытом поле; после этого Лалли психологически сломался и оказался неспособен защитить аванпосты, защищавшие Пондишери. К середине апреля под контролем французов оставался только город и его ближайшие окрестности. Тем временем мощная британская военно-морская эскадра блокировала его, что позволило Куту осадить город в августе. 16 января 1761 года он принял меч неврастеничного коменданта Пондишери и через четыре месяца после капитуляции Канады уничтожил влияние Франции в Индии[588].

Поскольку новости из Индии доходили до Англии за шесть месяцев, Питт знал только о битве при Вандиваше и стычках, предшествовавших осаде Пондишери, когда 24 октября заканчивал свое письмо Амхерсту. Тем не менее нет причин сомневаться в том, что он ожидал, что операции Кута и компании в Индии завершатся так же успешно, как и кампании Амхерста в Америке. Питт, как никто другой из британских министров, за исключением Энсона, понимал, что господство Королевского флота на морях может решить судьбу империи Франции.

Питт был настолько очарован морскими операциями, что готов был поверить в то, что они могут стать решающими даже в Европе, где опыт свидетельствовал об обратном. Его новый план заключался в том, чтобы возобновить набеги на французское побережье как средство сдвинуть европейскую войну с мертвой точки. В частности, он намеревался захватить Бель-оль-ан-Мер, остров у бретонского побережья, который британские моряки называли Беллейсль. Находясь в тридцати милях к югу от Лорьяна и в ста двадцати милях к северо-западу от Ла-Рошели, командуя подходами к бухте Киберон, Белль-ан-Мер доминировал в Бискайском заливе. Британская военно-морская база и армейский гарнизон, по мнению Питта, могли бы отвлечь тысячи французских солдат из Германии на оборону побережья. Лорд Энсон считал эту затею безумной и выступал против нее, как и сэр Эдвард Хоук, который, пожалуй, знал этот регион лучше всех в Британии. Как правило, неодобрение двух величайших адмиралов страны ничуть не смущало Питта, и в надежде заручиться одобрением короля, он попросил аудиенции в тот же день, когда отправил инструкции Амхерсту, — двадцать четвертого числа. Однако результаты оказались не такими, как он ожидал. Георг II не одобрил его. Как ни был он доволен недавними победами за границей, его беспокоило, что захват Беллейсла приведет к отзыву британских войск, поддерживающих Фердинанда, и тем самым может поставить под угрозу его любимый Ганновер.

Питт, разозленный тем, что Энсон опередил его и привел королю аргументы против плана, понимал, что теперь ему придется долго и упорно добиваться согласия упрямого старика[589]. И все же он не сомневался, что сможет это сделать. С момента падения Луисбурга король ни в чем ему не отказывал. Насколько вероятно, что он постоянно будет отказывать в своем одобрении министру, который недавно передал ему половину Северной Америки и в любой момент сможет объявить о завоевании последнего оплота Франции в Индии? Насколько вероятно было королю отказаться от совета министра, который стоял на пороге того, чтобы сделать его хозяином империи, превосходящей империю Александра?

НО ПИТТУ так и не удалось убедить короля в стратегических преимуществах захвата Беллейсла, потому что, прежде чем дворцовые часы пробили восемь утра следующего дня, Георг II был мертв. Он лег спать в пятницу вечером, чувствуя себя так хорошо, как и полагается большинству семидесятисемилетних мужчин. По словам Горация Уолпола, который выведывал из придворных сплетен все подробности событий следующего утра, он «встал в шесть… как обычно, посмотрел, полагаю, [чтобы убедиться], что все его деньги в кошельке, и позвал шоколад. Немного позже семи он пошел в ватерклозет — немецкий камердинер услышал шум громче королевского ветра, прислушался, услышал что-то похожее на стон, вбежал и нашел героя Уденарде и Деттингена на полу, с раной на правом виске, полученной от падения об угол бюро — он пытался говорить, не смог и скончался»[590]. Вскрытие показало, что он перенес обширный сердечный приступ, вызванный, как предполагалось, «его нагрузками»[591].

В течение трех лет все, к чему прикасался Уильям Питт, превращалось в золото. Но когда старый король умер, мир британской политики изменился навсегда. В одно мгновение Лестер-Хаус перестал быть фракцией страны и стал двором. Граф Бьют перестал быть воспитателем принца и стал самым доверенным советником своего монарха. А принц Уэльский, толстоголовый подросток, которым он все еще был, стал Георгом III, милостью Божьей королем Англии, Шотландии, Уэльса, Ирландии и Америки. Питт проявил себя во многом, но он не был уступчивым, и ничто из того, что он сделал за последние два года (с тех пор как он бросил Блая после фиаско в Сен-Кас), не расположило его к Георгу и Бьюту, этой странной паре, которая внезапно стала самыми важными людьми в Британии. Питт, должно быть, чувствовал, что стал уязвим; и все же никто не верил так горячо, как он сам, что он незаменим для короны и ее гигантски разросшейся империи. Поэтому он не паниковал и даже не предпринимал экстраординарных усилий, чтобы наладить отношения с Бьютом и новым королем, а предположил, что будет продолжать жить так, как жил последние три года.

Питт не представлял, насколько маловероятно, что ему удастся добиться успеха в этом начинании. С 1758 года великому простолюдину приходилось считаться только с врагами своей нации и ее порой столь же воинственными союзниками. Но новый король бросал вызовы иного — и более сурового — рода, чем те, что ставили перед собой воюющие государства. Никому, кроме Бьюта и матери Джорджа, не удавалось совладать с бурными эмоциями и страстными убеждениями человека, которого время и случай сделали королем. Они смогли это сделать, потому что Джордж любил их беспрекословно. Но Питт, прекрасно знавший себе цену, в самый критический момент своей карьеры не смог понять, что в нем нет ничего, что Георг III мог бы полюбить.

ВОСПОМИНАНИЯ О ПОБЕДЕ

(СЦЕНОГРАФИЯ)

Семилетняя война привела в Америку множество художественно одаренных офицеров. Инженеры, такие как Арчибальд Кэмпбелл, изображали пейзажи с топографической точностью; художники-любители, такие как адъютант генерала Вулфа Херви Смит (изображен поддерживающим правую руку своего шефа в «Смерти генерала Вулфа»), практиковали благородное искусство наброска. После войны несколько лондонских типографий наняли граверов, чтобы те превратили эти записи очевидцев в двадцать восемь превосходных гравюр с фолиант. Набор поступил в продажу в 1768 году за солидную сумму в четыре гинеи (четыре фунта, четыре шиллинга).

Scenographia Americana: Или, коллекция видов Северной Америки и Вест-Индии… с рисунков, сделанных на месте, несколькими офицерами британского флота и армии, была адресована состоятельным покупателям печатной продукции, хотя британцы со скромным достатком могли приобрести отдельные виды по три шиллинга и шесть пенсов за штуку. Французские и испанские переводы названий гравюр указывали на то, что «Scenographia» предназначалась и для экспорта. Однако трудно поверить, что многие экземпляры были проданы во Франции или Испании, ведь набор в целом иллюстрировал рассказ о британской имперской славе.

История началась со столиц старых британских колоний. Бостон (лист 1), Чарльстон (2) и Нью-Йорк (3) предстали процветающими портовыми городами, а второй вид на Нью-Йорк (4) из глубины страны изобразил его окружение в обычных пасторальных тонах. Первые взгляды на колонии, таким образом, подчеркивают цивилизованность, но, продвигаясь вглубь страны, вскоре появляется менее сдержанная природа. Драматические скалы и горы доминируют в видах на Таппан-Зи (5) и Катскиллз (6), а катаракты высотой в восемьдесят футов затмевают человеческие фигуры в Большом водопаде Кохоэса (7) и водопаде на Пассаике (8).

Однако гравюры также показывают, что, несмотря на мощь природы, цивилизация продвигалась вперед вместе с плугом. Рисунок, изображающий начало и завершение строительства американского поселения или фермы (9), направляет взгляд от мрачного леса и грубой хижины слева к георгианскому дому, освещенным солнцем полям и лесам справа. Аналогичное послание появилось на картине «Вид Бетлема» (10), свидетельствующей о промышленности моравских последователей графа Цинцендорфа, которые процветали под благодетельным правлением Британии.

Война и завоевание определили вторую половину повествования. Ни индейцы, ни колонисты не играли никакой роли в этой истории, которая началась в 1758 году с первой заметной победы Британии. На картине «Вид на Луисбург» (11) изображена артиллерийская команда, устанавливающая орудие на место, в то время как матросы подносят фашины для его защиты. Французский флот лежит в плену в гавани, а британский стоит на якоре в заливе Габарус (слева); крепость ожидает своей гибели.

Падение Луисбурга открыло Канаду для вторжения, как показано на снимках из этюдника Херви Смита. Густой лес, окружающий рыбацкое поселение в заливе Гаспе (12) и фермерскую деревню в Мирамичи (13), говорит о том, как мало французы улучшили свои владения, а заметка о том, что в поселении Гаспе было захвачено 4500 центнеров — полмиллиона фунтов рыбы, указывает на то, что завоевания улучшат британскую торговлю. По пути в Квебек флот проходит мимо острова Пирсед (14), где происходит несколько драматических сцен. Природная возвышенность водопада Монморанси обрамляет мужество и самопожертвование Вулфа во время его неудачной атаки 31 июля (15). На иллюстрации 16 изображен Кап-Руж, место отплытия британских лодок 13 сентября, а на иллюстрации 17 — сам Квебек. Восточный вид Монреаля (18) показывает сцену 1760 года, когда последние защитники Канады оказались в ловушке в необороняемом городе.

Из Канады сюжет переместился на завоевание Вест-Индии. Эта серия начинается за пределами Гаваны, где экзотические растения (например, странно изогнутое горное алоэ на листе 19) и экзотические люди (например, креолы и рабы на листах 20 и 21) населяют чужой пейзаж. Два городских вида вызывают аналогичные чувства. Тропический свет заливает францисканскую церковь и монастырь (22) и рыночную площадь (23), но обе сцены напоминают зрителям о британском завоевании. Возле церкви на якоре стоят военные корабли, на рыночной площади формируется рота пехоты, а с левого переднего плана смотрят моряки в коротких, мешковатых штанах. На иллюстрации 24 изображена команда лодки, буксирующей военно-морской корабль в сторону моря, мимо затонувших кораблей. В устье гавани на корабле «Пунта» (слева от корабля) и замке Морро развевается «Юнион Джек», свидетельствуя о могуществе Великобритании.

Война возвращается в сценах завоевания Доминики (25) и Гваделупы (26) — видах, иллюстрирующих героизм десантных операций. Однако на последних пластинах от битвы перешли к ее безмятежным последствиям. Северный вид на Форт-Ройал (пластина 27) изображает солдат, расслабленно сидящих в лагере. Британский общественный порядок и британские услуги обрамляют сцену: слева офицер показывает даме лагерь, а в центре солдат целует не сопротивляющуюся девицу; справа солдат и матрос пожимают друг другу руки, символизируя сотрудничество, которое сделало победу возможной. На восточном виде форта Royal (28) также изображены офицеры, солдаты и матросы, созерцающие великолепный закат. На берегу по воде плывет шлюп, а вдоль горизонта с интервалом в кабельтов плывут на восток корабли.

Зрители могли сами решить, были ли эти далекие корабли торговыми судами, нагруженными плодами завоеваний, или военными кораблями, отправляющимися к новым победам. Какими бы они ни были, британцы 1768 года могли прочесть в этой безмятежной сцене одно и то же послание. Над империей Франции зашло солнце. Британия господствовала над своими владениями, в безопасности на суше и на море. Будущее империи простиралось вперед, к перспективам процветания и могущества, таким же величественным, как американские пейзажи, и таким же безбрежным, как море.

Иллюстрация 1. Вид на город Бостон, столицу Новой Англии, в Северной Америке. | Вид на Бостон, столицу Новой Англии в Северной Америке. | Нарисовано на месте его превосходительством, губернатором Поуналом; раскрашено мистером Пью и гравировано П. К. Канотом.

Иллюстрация 2. Вид на Чарльз-Таун, столицу Южной Каролины в Северной Америке. | Вид на Чарльз-Таун, столицу Южной Каролины в Северной Америке. | Гравировано К. Канотом с оригинальной картины Т. Меллиша, хранящейся в коллекции мистера Джона Боулза.

Иллюстрация 3. Вид на юго-запад города Нью-Йорка в Северной Америке. | Вид с юго-запада на город Нью-Йорк, расположенный в Северной Америке. | Нарисовано на месте капитаном Томасом Хауделлом из Королевской артиллерии. Гравировка П. Канота.

Иллюстрация 4. Вид на юго-восток города Нью-Йорка в Северной Америке. | Вид с юго-востока на город Нью-Йорк в Северной Америке. | Нарисовано на месте капитаном Томасом Хауделлом из Королевской артиллерии. Гравировка П. Канота.

Иллюстрация 5. Вид на реку Гудзон со стороны входа в то, что называется Топанским морем. | Вид на реку Гудзон, где находится вход в море Топана. | Зарисовано на месте его превосходительством губернатором Поуналом. Рисунок Пола Сэндби, гравюра Питера Беназеха.

Иллюстрация 6. Вид на реку Гудзон на Пэйкпси и горы Кэтс-Килл с острова Сопос, расположенного в реке Гудзон. | Вид на реку Гудзон на Пейкпси и горы Каттс-Килл, с острова Сопос, расположенного в реке Гудзон. | Зарисовано на месте его превосходительством губернатором Поуналом. Рисунок и гравюра Пола Сэндби.

Иллюстрация 7. Вид на Большой водопад Кохос, на реке Мохоук; водопад около семидесяти футов; река шириной около четверти мили. | Вид Большого водопада Кохос, на реке Мохоук; падение около 70 футов; ширина реки около четверти мили. | Зарисовано на месте его превосходительством губернатором Поуналом. Рисунок Пола Сэндби и гравюра Вма Эллиотта.

Иллюстрация 8. Вид на водопад на Пассаике, или второй реке, в провинции Нью-Джерси. Высота водопада от восьмидесяти до девяноста футов; ширина реки около восьмидесяти ярдов. | Vue de l'Cataracte du Passaick, ou seconde Riviere, dans la province du Nouveau Jersey. Высота желоба составляет 80–90 футов, а ширина реки — около 40 ярдов. | Зарисовано на месте его превосходительством губернатором Поуналом. Рисунок и гравюра Пола Сэндби.

Иллюстрация 9. Проект, изображающий начало и завершение строительства американского поселения или фермы. | Проект, изображающий начало и завершение строительства американского жилья или фермы. | Нарисовано Полом Сэндби по эскизу его превосходительства губернатора Поунала. Гравировка Джеймса Пика.

Иллюстрация 10. Вид Бетлема, главного моравского поселения в провинции Пенсильвания. | Вид Бетлема, главного моравского поселения в провинции Пенсильвания. | Зарисовано на месте его превосходительством губернатором Поуналом. Рисунок и гравюра Пола Сэндби.

Иллюстрация 11. Вид Луисбурга в Северной Америке, снятый возле светлого дома во время осады города в 1758 году. | Вид Луисбурга в Северной Америке, снятый с вала во время осады города в 1758 году. | Нарисовано на месте капитаном Инсом из 35-го полка. Гравировка П. Канота.

Иллюстрация 12. Вид на залив Гаспе в заливе Сен-Лоранс. Это французское поселение снабжало Квебек рыбой, пока не было разрушено генералом Вулфом после капитуляции Луисбурга в 1758 году. Во время пребывания британского флота в 1759 году генерал Вулф жил в доме на берегу. | Vue de la Baye de Gaspé dans le Golfe de St Laurent. В этом отеле Франсуа жил пуассон Квебека до тех пор, пока его не снял генерал Вулф после освобождения Луисбурга в 1758 году. Во время пребывания англоязычного флота в 1759 году генерал Вулф поселился в Доме на реке Грев. | Нарисовано на месте капитаном Херви Смитом. Гравировка Питера Мазелла.

Иллюстрация 13. Вид на Мирамичи, французское поселение в заливе Сен-Лоранс, разрушенное бригадиром Мюрреем, отряженным генералом Вулфом для этой цели из залива Гаспе. | Вид на Мирамичи, французское поселение в заливе Сен-Лоранс, разрушенное бригадиром Мюрреем, отряженным для этой цели из залива Гаспе генералом Вулфом. | Нарисовано на месте капитаном Херви Смитом. Травление Пола Сэндби. Ретушь П. Беназеха.

Иллюстрация 14. Вид на остров Пирс, примечательную скалу в заливе Сен-Лоранс. В двух лигах к югу от залива Гаспе. | Вид на остров Персе, примечательную скалу в заливе Сен-Лоранс в двух лье от бухты Гаспе. | Нарисовано на месте капитаном Хери Смитом. Гравировка П. Канота.

Иллюстрация 15. Вид на падение Монморанси и атаку, предпринятую генералом Вулфом на французские окопы у Бопорта, с гренадерами армии, 31 июля 1759 года. | Вид падения Монморанси и нападения генерала Вулфа с гренадерами армии на французские траншеи у Бопорта 31 июля 1759 года. | Нарисовано на месте капитаном Херви Смитом. Гравировка Вма Эллиотта.

Иллюстрация 16. Вид на мыс Руж или Каруж, расположенный в девяти милях над городом Квебек на северном берегу реки Сен-Лоранс. От этого места 1500 отборных войск на рассвете спустились вниз по реке во время прилива к месту высадки 13 сентября 1759 года. | Вид на Кап-Руж, вульгарный Каруж, в 9 милях к югу от Квебека, на северной окраине берега реки Сен-Лоранс. Именно из Каружа 1500 человек из выбранных групп спустились в Ла-Маре, во время дебаркадера 13 сентября 1759 года. | Нарисовано на месте капитаном Херви Смитом. Гравировка Питера Мазелла.

Иллюстрация 17. Вид на город Квебек, столицу Канады, снятый частично с Пуэнт-де-Пере, а частично с борта военного корабля «Авангард» капитана Херви Смита. | Vue de la Ville de Québec, Capitale du Canada, Prise in partie de la Pointe des Peres, et en partie abord de l'Avantgarde Vaisseau de Guerre par le Capt Hervey Smyth. | Эти шесть видов наиболее примечательных мест в заливе и реке Сен-Лоранс покорнейше надписаны его покорнейшим слугой Герви Смитом, помощником лагеря покойного генерала Вулфа, достопочтенному Уильяму Питту, одному из самых почетных членов Тайного совета его величества и главному государственному секретарю.

Иллюстрация 18. Восточный вид Монреаля в Канаде. | Восточный вид Монреаля в Канаде. | Нарисовано на месте Томасом Паттеном. Гравировка П. Кано.

Иллюстрация 19. Вид на порт и город Гаваны, снятый с холма у дороги между Ла Регла и Гуанавакоа. | Вид на порт и город Гаваны, снятый с холма у дороги между Ла Регла и Гуанавакоа. | Вид на Пуэрто и Куидад в Гаване, с высоты Монте в середине дороги, ведущей в Регла и Гуанавокоа. | Эти шесть видов города, гавани и Гаваны покорнейше надписаны покорным и преданным покорным слугой его светлости Элиасом Дурнфордом, инженером.

Иллюстрация 20. Вид на город Гавану с дороги, проходящей рядом с батареей полковника Хоу. | Вид на город Гавану с дороги, проходящей рядом с батареей полковника Хоу. | Вид на город Гавану с дороги, ведущей к батарее полковника Хоу. | Нарисовано инженером Элиасом Дурнфордом. Эскиз Пола Сэндби и гравюра Эдварда Рукера.

Иллюстрация 21. Вид на гавань и город Гаваны, снятый с острова Хесу-дель-Монте. | Вид порта и города Гаваны, снятый с Хесу-дель-Монте. | Vista del Puerto y Ciudad de la Havana desde Jesus del Monte. | Нарисовано инженером Элиасом Дурнфордом. Гравировка Т. Морриса.

Иллюстрация 22. Вид на францисканскую церковь и монастырь в Гаване, снятый из дома алькальда на площади Гранби. | Вид на церковь и монастырь францисканцев в Гаване, снятый из дома алькальда на площади Гранби. | Виста с видом на церковь и монастырь Сан-Франциско в Гаване, с видом на дом алькальда на площади Гранби. | Нарисовано инженером Элиасом Дурнфордом. Гравировка Эдварда Рукера.

Иллюстрация 23. Вид на рыночную площадь в городе Гавана. | Вид на рыночную площадь в Гаване. | Вид на площадь Меркадо в городе Гавана. | Нарисовано инженером Элиасом Дурнфордом. Гравировка К. Канота и Т. Морриса.

Иллюстрация 24. Вид на вход в гавань Гаваны, снятый изнутри затонувших кораблей. | Вид на вход в порт Гаваны, снятый изнутри затонувших кораблей. | Вид на вход в Гаванский порт, снятый из-под обломков. | Нарисовано инженером Элиасом Дурнфордом. Гравировка Питера Канота.

Иллюстрация 25. Вид на Розо на острове Доминика с нападением, совершенным лордом Ролло и старшим Джеймсом Дугласом в 1760 году. | Вид Розо на острове Доминика, с нападением, совершенным лордом Ролло и шевалье Джеймсом Дугласом в 1760 году. | Нарисовано на месте лейтенантом арх. Кэмпбелл. Гравировка Джеймса Пика.

Иллюстрация 26. Вид на форт Рояль на острове Гваделупа с юго-запада. | Вид на форт Рояль на острове Гваделупа, на юго-западном побережье. | Нарисовано на месте лейтенантом арх. Инженер Кэмпбелл. Гравировка П. Беназеха.

Иллюстрация 27. Вид на форт Ройал на острове Гваделупа с севера, занятый войсками Его Величества в 1759 году. | Вид на форт Ройал на острове Гваделупа на северном побережье, занятый войсками Его Величества Британии в 1759 году. | Нарисовано на месте лейтенантом арх. Инженер Кэмпбелл. Гравировка Гриньона.

Иллюстрация 28. Вид на форт Рояль на острове Гваделупа с востока. | Вид на форт Рояль на острове Гваделупа, на восточном берегу. | Нарисовано на месте лейтенантом арх. Инженер Кэмпбелл. Гравировка Питера Мазелла.

ЧАСТЬ VII ПОБЕДА В ВЕКСЕЛЕ

1761–1763 гг.

Британцы не понимают, что плоды имперской победы могут нести в себе семена распада империи. Война с чероки и ее влияние на индейскую политику Амхерста. В 1761 году Амхерст и Питт сталкиваются с совершенно разными, но одинаково серьезными проблемами. Отставка Питта, война с Испанией и распад англо-прусского альянса. Завоевание Гаваны в 1762 году иллюстрирует сложное пересечение империи, торговли и войны. Парижский мир, переориентация британской политики и невыученные уроки Манилы, 1763 год. Последствия затянувшейся войны в Северной Америке: миграция, нестабильность и растущий потенциал насилия. Восстание Понтиака, унижение Британии и отзыв Джеффри Амхерста.

ГЛАВА 46

Плоды победы и семена распада

1761–1763 гг.

НА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ более шести лет, отделяли кошмарный рассвет, когда Вашингтон стал свидетелем расправы над Жюмонвилем и его людьми, от торжественного утра, когда Амхерст принял капитуляцию Водрёйя в Монреале. За эти годы тысячи мужчин, женщин и детей погибли от причин, прямо или косвенно связанных с войной; еще тысячи потеряли свои дома; десятки тысяч мужчин взяли в руки оружие; миллионы фунтов и десятки миллионов ливров были потрачены на их содержание; империя Британии, разросшаяся благодаря продолжительному пиршеству в колониальных владениях Франции, достигла огромных размеров. Но победа в Северной Америке не определила исход конфликта в целом. В Европе Фердинанд и Фридрих сражались с удлиняющимися шансами, а английские министры обнаружили, что не могут договориться о том, как и когда, и даже стоит ли завершать войну, которая, казалось, обрела собственную жизнь. Пройдет еще два долгих года кровопролития, прежде чем европейские державы прекратят военные действия в условиях финансового краха и военного истощения. В течение этих лет британские министры будут практически игнорировать Северную Америку и ее проблемы, оставляя колонистов, как могли, справляться с затянувшимся и беспокойным переходом от войны к миру.

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ добилась триумфа в Северной Америке по двум взаимосвязанным причинам. Одна из них была военной и хорошо понятной в то время; другая — в широком смысле культурной, и ее не понимали вовсе. Военный фактор, как мы уже видели, был связан с поставками и линиями снабжения. Как только британский флот вытеснил французский из моря, что произошло к концу 1759 года, не осталось ни людей, ни боеприпасов, ни провизии, которые можно было бы безопасно доставить из Франции в ее колонии. В отсутствие таковых солдаты и ополченцы, которым было поручено защищать Новую Францию, вскоре потеряли способность противостоять хорошо снабженным и гораздо более многочисленным англо-американским захватчикам. Если бы «бритва Оккама» могла так же красиво стричь аргументы историков, как и логиков, этот фактор мог бы полностью объяснить падение Канады; но это не так. Только понимание культурных взаимодействий, которые сформировала война и которые, в свою очередь, сформировали войну, может объяснить англо-американскую победу таким образом, чтобы понять проблемы, возникшие между британцами и различными группами Северной Америки после завоевания Канады. Поэтому, возможно, стоит проанализировать ход войны с точки зрения этих в целом влиятельных культурных факторов.

Франция сохраняла свою империю в Америке на протяжении более века, несмотря на постоянный рост британской власти и населения, потому что губернаторы Канады поддерживали теплые отношения с индейскими народами внутренних районов. Торговля была основой этих межкультурных отношений, которые во время войны превращались в военные союзы, делавшие границы британских колоний непригодными для жизни и делавшие невозможным успешное вторжение в канадское сердце. Ситуация изменилась в сторону французов только тогда, когда их союзы с народами pays d'en haut стали терпеть крах после падения форта Уильям Генри в 1757 году; в дальнейшем она неумолимо нарастала, поскольку перевозить торговые товары из Франции в Северную Америку становилось все труднее. Однако маркиз де Монкальм усугубил ситуацию и ускорил провал альянсов, поскольку стремился командовать индейцами как вспомогательными войсками, а не договариваться об их сотрудничестве как с союзниками. В конце концов, совместное воздействие плохого снабжения и европеизированного командования Монкальма оттолкнуло даже новообращенных индейцев и жителей, так что в 1760 году шевалье де Левис и его регулярные войска остались одни, покинутые народами, ради защиты которых они пересекли Атлантику.

У британцев все было почти с точностью до наоборот. С 1755 по начало 1758 года попытки британцев подчинить колонистов тому, что было равносильно наместническому командованию Брэддока и Лаудуна, практически уничтожили готовность колонистов к сотрудничеству. Только изменение политики Питта — его готовность относиться к колонистам как к союзникам, а не подчиненным, просить их о помощи, а не принуждать к ней, и выплачивать им компенсацию пропорционально их усилиям в военных действиях — остановило падение британской военной удачи в Америке. В то время как французы теряли союзников среди индейцев из pays d'en haut, британцы создавали эффективные союзы между метрополией и большинством ее колоний. В то время как французы в Канаде теряли доступ к припасам и торговым товарам, необходимым им для военного выживания, британские военные контракты, компенсации и поставки специи в виде солдатского жалованья подпитывали рост экономики материковых колоний и предлагали индейцам внутренних районов альтернативное торговое партнерство в обмен на изменение подданства. Таким образом, в то самое время, когда «красные катера», опираясь на огромные провинциальные войска, одерживали свои первые победы, стратегически важные индейцы Огайо перешли на новый уровень в результате мирных переговоров в Истоне, штат Пенсильвания. Когда в 1759 году ирокезы перешли от позиции нейтралитета к активной поддержке британцев, прилив сил пошел против французов, которые больше никогда не выигрывали сражений и наблюдали, как их индейские союзники ускользают, пока не осталось ни одного.

В начале 1761 года, в зените британской военной удачи в Америке, Амхерст, ставший в скором времени сэром Джеффери, рыцарем Бата, начал во имя рациональности и экономии отменять политику открытости, которая привела к такому замечательному сотрудничеству между колонистами, империей и индейцами. Возможно, ничто в послевоенный период не было более предсказуемым, чем эффект, который вызвало изменение политики Амхерста среди индейцев, которые так же негативно отреагировали на ограничение торговли и прекращение дарения подарков, введенные его указом в 1761 году, как и на удушение французской торговли в последние годы войны. Однако действия Амхерста были не столько актом каприза, сколько проявлением высокомерия. Скорее он, как добросовестный европейский профессиональный солдат, намеревался навести порядок на границе, которая, казалось, в самый момент победы выходила из-под контроля. По причинам, вполне понятным с точки зрения его собственной культуры, Амхерст стремился реформировать отношения с индейцами, не понимая до конца, почему они функционировали так, как функционировали. Он надеялся улучшить характер индейцев, не понимая, насколько индейцы отличаются от англичан, и тем более не представляя, как они поймут его усилия. Несмотря на его намерения, послевоенные реформы Амхерста привели не к новому согласию на границе, а к новой волне насилия: спорадическому продолжению войны на западе, спустя долгое время после поражения французов.

Индейцы, восставшие против британского контроля после Семилетней войны, пытались единственным известным им способом сохранить местную автономию и обычные права в противовес имперской власти, не обращавшей внимания на местные условия. В этом смысле катастрофический разрыв англо-индийских отношений после великой победы Британии был одновременно и зеркалом прошлого, и жутко точным предсказанием будущего. Как и неспособность Монкальма превратить индейцев в надежных помощников и неспособность Лаудуна заставить колонистов участвовать в войне на его условиях, а не на их собственных, восстания во внутренних районах Америки продемонстрировали бы ограниченный потенциал принуждения как основы имперского контроля. Но это был не тот урок, который победитель был готов усвоить.

ГЛАВА 47

Война с чероки и реформы Амхерста в индейской политике

1760–1761 гг.

ПЕРВЫЙ признак того, что в англо-индейских отношениях что-то не так, появился в виде кровавого, неожиданного восстания в самом спокойном секторе восточной части Северной Америки, на южной границе, в последний год войны. В течение трех десятилетий крупнейший индейский народ, контактировавший с британскими колониями, — чероки — был мирным торговым партнером Южной Каролины. С населением около десяти тысяч человек, проживавших в трех группах деревень у восточной границы штата Теннесси — Нижние города к востоку от Больших Дымчатых гор, Средние города в их впадинах и Надгорья в долине реки Малая Теннесси за ними, — чероки доминировали на границе Южной Каролины и служили важными союзниками правительства, доминировавшего в низменных районах. В течение многих лет они продавали оленьи шкуры и рабов (военных пленников, захваченных у народов внутренних районов) торговцам, имевшим лицензии в городах Каролины. Они также выполняли функции ловцов рабов, возвращая беглецов их хозяевам в обмен на вознаграждение. Совсем недавно они принимали участие в обороне границ Виргинии. В 1758 году, когда союз достиг своего апогея, семьсот воинов на короткое время предложили свои услуги Джону Форбсу. В широком смысле восстание чероков было вызвано как Семилетней войной, которая дестабилизировала прочные отношения между нацией и Южной Каролиной, так и беспорядочным расселением белых фермеров и охотников в глуши, неподконтрольной правительству колонии. Но в узком, непосредственном смысле экспедиция Форбса была тем местом, откуда начались проблемы[592].

Кампания Форбса ничем не помогла британскому военному командованию задобрить чероки, которые летом 1758 года устремились на север, чтобы предложить себя в качестве британских союзников. Воины, преодолевшие сотни миль ради трофеев, пленников и награбленного добра, находили лишь разочарование в твердом наступлении Форбса и оскорбления в его манере командования. Практически все они ушли до конца лета, забрав домой мушкеты и боеприпасы, которыми он их снабдил. По пути на юг, в глубинку Виргинии и Северной Каролины, сочетание этого оружия и воинственного вида бойцов встревожило пограничных фермеров, которые заподозрили их в краже лошадей и убийстве скота. Действуя на основе слухов и страха, не умея или не желая отличать индейцев-союзников от индейцев-врагов, местные ополченцы обращались с возвращающимися чероки с неприкрытой дикостью. В одном из эпизодов патруль ополченцев выследил, убил и изуродовал трех вождей Оверхилла, а затем потребовал награду, которую Виргиния предлагала за скальпы врагов. В другом случае группа белых окружила группу воинов из Нижнего города, которых они подозревали в краже, заставила их сложить оружие, а затем открыла огонь, убив троих и ранив четвертого, прежде чем оставшиеся в живых смогли сбежать. Не менее тридцати воинов погибли, пытаясь вернуться в свои деревни[593].

Эти убийства сами по себе могли бы подорвать союз с чероки, но то, что обнаружили воины, когда наконец добрались до своих деревень, сделало вражду практически неизбежной. Белые охотники из поселения Лонг-Кейнс в Южной Каролине, воспользовавшись отсутствием воинов, перебрались в индейскую страну и стали браконьерски убивать дичь чероки. Это вторжение в охотничьи угодья нижних городов нарушило зимнюю охоту индейцев, поставило под угрозу их продовольственные запасы, уменьшило количество оленьих шкур, доступных для торговли, и придало дополнительный вес аргументам нативистов о том, что настало время преподать урок жителям глубинки. Гражданские вожди — в основном пожилые люди, которые сыграли определенную роль в создании союза и поддержании мира с правительством колонии, — по-прежнему призывали к осторожности. Поэтому весна 1759 года стала временем раздоров и неразберихи: даже когда отряды воинов из Оверхилла и Нижнего города отправились мстить за гибель людей предыдущим летом, эмиссары умеренных пытались достичь какого-то соглашения с губернатором Уильямом Генри Литтелтоном в Чарльстоне[594].

Если что и могло удержать быстро распадающийся союз, так это существенное улучшение условий торговли, ведь чероки не меньше других туземцев зависели от европейских товаров, а лицензированные торговцы монополизировали всю индейскую торговлю Южной Каролины. Поскольку обмен происходил в основном в двух отдаленных и уязвимых пунктах — форте Принс-Джордж в Нижних Городах и форте Лаудун в Оверхилле, — у колонии были все основания искать общий язык с умеренными. Главный примиритель нации, Аттакуллакулла (Маленький Карпентер), пытался снизить напряженность, добиваясь уступок и требуя от правительства Каролины значительного подарка. Такая тактика, в случае успеха, могла бы укрепить связи между его народом и провинцией. Это, несомненно, повысило бы его авторитет как посредника и помогло бы противостоять аргументам эмиссаров криков из окрестностей форта Тулуза в стране Алабама, которые, по слухам, призывали нативистов чероки присоединиться к ним в союзе с французами[595]. Хотя губернатор Литтелтон вел переговоры с Маленьким Карпентером до весны 1759 года, он отказался сделать необходимый подарок, тем самым понизив статус человека, имевшего наилучшие шансы сохранить мир, либо потому, что не понимал непрочность ситуации, либо потому, что на самом деле желал спровоцировать конфликт, чтобы получить для себя часть военной славы, которая в настоящее время осыпала британское оружие. Когда стало известно, что налетчики-чероки на границе убили тридцать поселенцев, Литтелтон полностью подорвал позиции Маленького Карпентера, запретив все поставки пороха до тех пор, пока чероки не выдадут убийц властям колонии.

Новая карта народа чероки, 1760 год. Опубликованная в лондонском журнале с «индейского рисунка», эта карта поселений чероки стала ответом на любопытство общественности в отношении территории, которая до недавнего времени была почти полностью неизвестна. Хотя гравер был далек от буквальной точности в своем изображении, он действительно представляет нечто похожее на количество и распределение городов чероки. Нижние города расположены вдоль речных систем, текущих на юго-восток к Атлантике; средние и верхние города — на притоках Кусы (здесь с дикой неточностью обозначен как «рукав реки Миссисипи»), Хивасси (показан как приток Кусы, а не Теннесси) и Теннесси (здесь назван «рекой Чероки или Хогохеги» и показан как приток «реки Миссисипи»). Форт Принс-Джордж не показан среди нижних городов, но он должен был появиться напротив Кивохи (Keowee), в правом нижнем углу; форт Лаудун показан как «Саванна Хилл» в левом верхнем углу. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Отчаянно нуждаясь в боеприпасах, необходимых для осенне-зимней охоты, народ отправил в Чарльстон новую делегацию умеренных вождей для переговоров с губернатором, но в октябре Литтелтон уничтожил оставшиеся слабые шансы на согласие, взяв их в плен. Он заявил, что будет держать вождей в заложниках до тех пор, пока каждый человек, убивший поселенца, не будет выдан для наказания в суде колонии. В ноябре, полагая, что демонстрация силы заставит чероки одуматься, он перевез заложников в Форт Принс-Джордж во главе тринадцати сотен провинциальных солдат. В ожидании восстановления нормальных отношений он также привез с собой большой подарок, включая три тонны пороха, чтобы вручить его, как только чероки выдадут провинившихся воинов[596].

Губернатор сделал сохранение мира практически невозможным. Посадив в тюрьму вождей, которые были наиболее склонны к переговорам, Литтелтон укрепил позиции воинственных нативистских лидеров и сделал подозрительными любые аргументы, которые мог привести последний оставшийся умеренный вождь, Маленький Карпентер. В конце концов, он убедил своих собратьев выдать каролинцам двух предполагаемых убийц, и Литтелтон в ответ освободил горстку своих пленников; но этот обнадеживающий поворот событий был потерян, когда губернатор объявил, что будет держать оставшихся двадцать два заложника в форте Принс-Джордж, пока не будут выданы еще двадцать два убийцы. Поскольку к этому времени большинство участников весенней войны ушли в леса, а по законам и обычаям чероки действовали законно, мстя за смерть, причиненную их семьям или кланам, сдача двадцати двух воинов была не под силу ни одному вождю чероки. Литтелтон продолжал упрямиться и выдвигать ультиматумы, несмотря ни на что: эта тактика была бы достаточно контрпродуктивной, даже если бы оспа не вспыхнула в окрестностях форта и не заставила его провинциалов, чьи призывные пункты истекали 1 января, с нетерпением ждать возвращения домой. Сочетание эпидемии и перспективы массового дезертирства не оставляло ему иного выбора, кроме как отступить. Поэтому 31 декабря Литтелтон отправился в Чарльстон с двумя обвиняемыми убийцами в сопровождении своих офицеров и тех немногих солдат, которые еще не дезертировали или не были уволены. Позади он оставил и заложников, и подарок, поручив коменданту форта Принс-Джордж завершить обмен злоумышленников на пленных, а затем раздать порох. С таким же успехом он мог зажечь фитиль[597].

19 января 1760 года группа воинов-чероки попыталась силой освободить заложников. Потерпев неудачу, они осадили форт, прервали связь между ним и его отдаленным спутником в Оверхилле, фортом Лаудун, и начали серию кровопролитных набегов на поселения в глубинке от юго-западной Виргинии до Джорджии. Через месяц после внезапного нападения, в результате которого погиб их командир, гарнизон форта Принс-Джордж расправился с двадцатью двумя вождями-заложниками. Тем временем налетчики-чероки наносили удары по всему юго-западному пограничью; к концу марта они убили или захватили в плен более сотни поселенцев и торговцев. За исключением тех семей, которые «закрепились» в изолированных острогах вроде Девяносто шестого, воины откатили границу на сто миль назад, от Лонг-Кейнса до Оранджбурга, а Оранджбург находился всего в семидесяти пяти милях от Чарльстона[598].

Литтелтон, который так много сделал для того, чтобы добиться такого положения дел, похоже, был искренне удивлен этим и оказался почти полностью беспомощным в восстановлении порядка. После расформирования провинциального полка, сформированного в прошлом году, для защиты провинции у него остались только ополченцы — невооруженные, необученные и не желающие покидать свои дома — и несколько сотен регулярных войск. В начале февраля Литтелтон потребовал от законодательного собрания выделить чрезвычайные средства для создания нового полка и семи рот конных егерей, попросил губернатора Фокьера отправить виргинские войска на помощь форту Лаудун и обратился к Амхерсту с просьбой выделить два или три полка регулярных войск. На все это потребовалось бы время, не менее трех-четырех месяцев, чтобы добиться каких-либо результатов; а тем временем в Чарльстоне вспыхнула оспа, которую в январе привезли возвращающиеся провинциалы, и поползли слухи, что рабы собираются восстать. К счастью для Литтелтона, британское правительство уже сочло нужным вознаградить его политические и военные способности, назначив его губернатором Ямайки, самой богатой должности в колониях. Он отплыл в Кингстон в марте, предположительно без сожаления[599].

Между тем все, что сдерживало чероки, — это растущее осознание того, что они остались одни. Крики, которые так настойчиво требовали военных действий, теперь не проявляли склонности к нападению на поселенцев на границе Джорджии, а выжидали время, чтобы посмотреть, смогут ли они извлечь выгоду, предложив себя англичанам в качестве посредников или даже союзников. Комендант форта Тулуза, французского форпоста на реке Алабама в 250 милях к юго-западу, передал свои наилучшие пожелания эмиссарам чероки, которые обратились к нему, но у него не было пороха в запасе. Индейцы Страны Огайо, недавно заключившие мир с англичанами, также не желали предлагать помощь[600].

Таким образом, несмотря на успех в очищении границ от белых и военное бессилие южнокаролинцев, чероки не решались атаковать форты Лаудун и Принс-Джордж весной 1760 года — не потому, что боялись крошечных смешанных гарнизонов из красных мундиров и провинциалов, а потому, что понимали последствия дипломатической изоляции. Если бы каролинцы были готовы заключить мир на основе status quo ante bellum, война, несомненно, могла бы быть закончена уже в этот момент. Однако прибытие в апреле более тринадцати сотен регулярных войск из 1-го и 77-го пеших полков под командованием полковника Арчибальда Монтгомери отбросило возможность переговоров. К 24 мая при поддержке около трехсот конных каролинских рейнджеров, горстки провинциальной пехоты и сорока или пятидесяти воинов из племени катавба красные мундиры достигли крепости Девяносто шесть. Первого июня они вошли в Нижние города, вступили в перестрелку с их защитниками, убили или взяли в плен более сотни воинов и сожгли пять деревень. Только после этого Монтгомери остановился и предложил переговоры, но обнаружил, что чероки не настроены на них. Когда население Нижних городов отступило в Средние города, военные вожди отказались даже отвечать на призыв Монтгомери. Британцам пришлось бы выкапывать их из гор[601].

По истечении десяти дней, отведенных им для ответа чероки, Монтгомери приказал своим людям готовиться к походу на Средние Города, расположенные в шестидесяти милях к северо-западу, посреди самой пересеченной местности на востоке Северной Америки. Поэтому краснокожие, практически все из которых были шотландцами, принялись импровизировать вьюки и седла для лошадей багажного поезда, резать палатки для вьюков и мешков с провизией, готовить пайки для марша и принимать другие меры, которые позволили бы им действовать без повозок, которые не могли пройти дальше Нижних городов. В стране, в которую они собирались вступить, операции будут бесконечно более обременительными, чем раньше, и строго ограничены по продолжительности припасами, которые люди и лошади могли нести на своих спинах. 23 июня люди Монтгомери начали свой шестидесятимильный поход по тропе торговцев к Средним городам.

К 1 июля они вернулись, изможденные до костей и глубоко потрясенные встреченным сопротивлением. 27 июня они встретили чероков у первого из Средних городов, Эхо, и, понеся потери в сто человек против пятидесяти у индейцев, потеряли столько вьючных животных, что дальнейшее продвижение стало невозможным. На следующий день, приказав сбросить излишки провизии и погрузить раненых на оставшихся лошадей, Монтгомери повел своих людей в поспешное отступление к форту Принс-Джордж. Они пробыли в форте достаточно долго, чтобы передать припасы гарнизону и оставить людей, которые были слишком больны или тяжело ранены, чтобы идти. 3 июля Монтгомери отправился в Чарльстон; к середине августа он и его люди отплыли в Нью-Йорк. Амхерст назвал экспедицию Монтгомери «величайшим ударом, который испытали индейцы», но для жителей Чарльстона все выглядело так, будто чероки отправили британцев в бега[602].

Хотя экспедиция Монтгомери не достигла особых военных успехов, она, несомненно, выписала смертный приговор форту Лаудун. С марта гарнизон находился в своеобразной открытой осаде, был отрезан от связи с внешним миром и выживал в основном за счет еды, которую женщины чероки (в основном жены солдат) приносили из окрестных городов. Малыш Карпентер, все еще выступавший за мир, также делал все возможное для защиты гарнизона, в какой-то момент предотвратив слухи о нападении, переселив в форт свою собственную семью. Однако как только весть о том, что Монтгомери опустошил Нижние города, дошла до страны Оверхилл, ничто не могло остановить нативистов. 3 июня они начали плотную осаду, намереваясь уморить защитников голодом. Через неделю командир, капитан Поль Демере (или Демере), был вынужден сократить дневную норму кукурузы до двух третей пинты на человека; когда прошла еще одна неделя, люди съели последних лошадей. В конце июля, «несчастные до невозможности» и живущие на несколько зерен пересохшей кукурузы в день, гражданские торговцы и погонщики лошадей, нашедшие убежище в форте, начали убегать под покровом темноты, предпочитая плен голодной смерти. Вскоре после этого отдельные солдаты (скорее всего, те, у кого были жены-чероки) начали дезертировать. 5 августа оставшиеся войска гарнизона заявили о своем намерении массово покинуть форт, если их офицеры не капитулируют. Два дня спустя капитан Демере, у которого вместе с едой ушли и варианты, сдал форт и его содержимое черокам в обмен на безопасный проход в форт Принс-Джордж[603].

Утром 9 августа войска, взяв с собой мушкеты и знамена и возглавив небольшую колонну жен и детей, отправились в путь под конвоем чероки. Гарнизон, с облегчением освободившись из жалкой тюрьмы форта Лаудун, прошел несколько миль по тропе и расположился лагерем у ручья Болл-Плей. Ночь прошла мирно. Но на следующее утро, когда солдаты собирались в поход, внезапно «из двух ружей выстрелили в капитана Демере, который был ранен одним из выстрелов… Раздался боевой клич, и залпы из стрелкового оружия с ливнем стрел осыпали… [со стороны] 700 индейцев, которые, продвигаясь вперед, окружили весь гарнизон и привели его в величайшее замешательство… [Солдаты] призвали друг друга не стрелять и сдались».

План башни форта Лаудун, 1759 год. Капитан Поль Демере приложил эти зарисовки особенностей форта Лаудун к письму Уильяму Генри Литтелтону от 27 февраля 1759 года. Слева — флагшток высотой около пятидесяти футов, поддерживаемый пирамидальным основанием. Справа — план трехэтажной шестиугольной башни, которую иногда возводили на бастионах, чтобы лучше обозревать окрестности. Прочное сооружение, построенное из бревен, было способно устанавливать вертлюги (легкие пушки) для стрельбы через иллюминаторы на втором этаже и имело бойницы для мушкетов на первом и третьем уровнях. Справа внизу показан план башни с восемнадцатифутовыми внешними гранями, тридцатишестифутовым диаметром и круговой центральной лестницей. На эскизе, расположенном непосредственно над ним, показан внешний вид одной из граней высотой около двадцати футов с палисадом и ограждением для защиты стрелковой площадки на крыше. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

После капитуляции последовало множество вполне осознанных убийств. В результате первоначальной стрельбы и последовавшей за ней резни погибли в общей сложности двадцать пять человек — три женщины и столько же солдат, сколько заложников было убито в форте Принс-Джордж за шесть месяцев до этого. Все офицеры, кроме одного — провинциала Южной Каролины и бывшего шотландского торговца, капитана Джона Стюарта, который стал другом Маленького Карпентера, — были убиты, но ритуальным пыткам подвергся только капитан Демере, которого оскальпировали еще при жизни, а затем заставили танцевать до самой смерти. Простых солдат раздевали, избивали и увозили в плен; с их женами и детьми, очевидно, обращались мягко. Капитану Стюарту было разрешено сопровождать Маленького Карпентера в мирной миссии в Виргинию. Остальные пленники, всего около двухсот человек, оставались в Оверхилл-Таунс до конца войны[604].

После бегства Монтгомери и падения форта Лаудун вожди чероки и власти Южной Каролины с опаской соблюдали шестимесячное перемирие. Хотя форт Принс-Джордж был почти так же уязвим, как и форт Лаудун, индейцы не подвергали его тщательной осаде, а в качестве жеста доброй воли даже разрешили ввезти ограниченное количество припасов. Тем временем чероки вели переговоры: с французами, которые прислали небольшие символические подарки из форта Тулуза, но без боеприпасов; с криками, которые продолжали отказываться от прямого союза, изучая способы повысить свое положение за счет чероков; с виргинцами, которые угрожали вторжением и присылали подарки в поддержку Маленького Карпентера; с преемником Литтелтона, вице-губернатором Уильямом Буллом, который выступал за мир и отчаянно пытался убедить мужчин записаться в полк провинции Южная Каролина. Все, кроме чероков, играли на время. И время — как слишком медленно осознавали лидеры нативистов, чей престиж и моральный дух находились в зените, — было тем элементом, который меньше всего благоприятствовал черокам.

Зима 1761 года ослабила индейцев, которые страдали от большого количества снега, нехватки боеприпасов, недостатка продовольствия, вызванного потерей урожая в Нижних городах, и болезней. Однако боевой дух воинов оставался высоким благодаря капитуляции форта Лаудун, успеху в изгнании войск Монтгомери из Средних городов и появлению подарка от французов — товаров, которые, как оказалось, были английского происхождения, привезенных на побережье залива подпольными англо-американскими торговцами, а затем переправленных вверх по реке Алабама в форт Тулуза. Военные начальники еще не знали, что 6 января из Нью-Йорка прибыло новое пополнение регулярных войск под командованием подполковника Джеймса Гранта, человека, чей опыт второго помощника Монтгомери и полевого командира под командованием Форбса и Буке сделал его систематическим, а потому опасным противником. Он получил приказ от Амхерста «наказать чероки [и] довести их до крайней необходимости просить о помиловании», и он взял с собой разведчиков из числа индейцев могавков и стокбриджей. Кроме того, правительство Южной Каролины наконец-то собрало значительное число провинциалов и егерей, а также набрало воинов из племен катавба и чикасау[605].

Угроза, которую все это представляло для чероков, на самом деле не будет ясна до конца весны, потому что суровая погода, нехватка фуража и необходимость обучения провинциалов подполковника Генри Лоренса не позволили Гранту достичь пограничного поселения Девяносто шестого до 18 мая. Но к тому времени его силы насчитывали более 2800 человек, половину из которых составляли хорошо обученные регулярные войска 1-го, 17-го и 22-го полков; и в этот раз, в отличие от предыдущих, они были готовы к длительным действиям в горах. Когда 7 июня люди Гранта выступили из форта Принс-Джордж в направлении Миддл-Таунс, за ними следовал вьючный обоз длиной в милю — шестьсот лошадей с месячным запасом продовольствия и боеприпасов — и стадо мясного скота, настолько большое, что для управления им потребовались десятки рабов[606].

Большая тысячная армия чероки встретила вторгшуюся армию Гранта 10 июня у Эхо, где в прошлом году произошла битва. Индейцы вновь атаковали британскую колонну из засады и сосредоточились на уничтожении британских вьючных животных, но на этот раз им не удалось повторить свой прежний успех. Шесть часов дальнего обстрела с «удивительно выгодных» позиций на «вершинах и склонах холмов справа от нас [и] за рекой Коухи слева от нас» стоили армии Гранта одного офицера и одиннадцати человек убитыми и пятидесяти двух солдат и возниц ранеными, а также, возможно, шестидесяти лошадей и неопределенного количества скота, убитого или задавленного. Возможно, чероки потеряли вдвое больше людей, но что еще важнее, они израсходовали большую часть своих боеприпасов и, таким образом, потеряли возможность помешать Гранту выполнить свою карательную миссию. В течение оставшейся части месяца и первых дней июля воины могли только отбиваться от нерадивых дозорных и беспомощно наблюдать из леса, как люди Гранта сжигают все пятнадцать средних городов и уничтожают пятнадцать сотен акров кукурузных и бобовых полей. Любой индеец — мужчина, женщина или ребенок, которому посчастливилось попасться в плен, — по прямому приказу Гранта подвергался казни[607].

Когда 9 июля Грант вернулся в форт Принс-Джордж, он провел своих людей почти до изнеможения — три сотни были слишком больны или хромы, чтобы идти, а еще тысяча износила свою обувь до дыр, — но он лишил крова по меньшей мере четыре тысячи жителей средних городов и уничтожил урожай, который был им необходим, чтобы пережить предстоящую зиму. Возможно, трое из каждых пяти чероки теперь жили в качестве беженцев в поселениях Оверхилл, переполняя имеющиеся запасы продовольствия и фактически не имея возможности продолжать войну. Экономика чероки скатилась практически до неолитического уровня: последнее сопротивление людям Гранта оказали воины, вооруженные лишь луками и стрелами. Тем временем крики, придерживаясь классической стратегии нейтралитета, играли против интересов чероки, французов и англичан, и наживались на торговле с англичанами. Хорошо вооруженные отряды чикасо, катавба и ирокезов начали совершать набеги на поселения оверхиллов, воины которых уже не могли их защитить. Болезни достигли уровня эпидемии, и зимний голод стал неминуем. Вдобавок ко всему, за последний год виргинскому полку полковника Уильяма Берда удалось построить более восьмидесяти миль дороги от форта Чисвелл на юго-западной границе Старого Доминиона до верховьев реки Холстон в Северной Каролине. Пока люди Гранта превращали в пепел Средние города, виргинские провинциалы Берда и сопровождавший их большой контингент воинов племени тускарора продвигались к Лонг-Айленду на Холстоне, чуть более чем в ста милях от Оверхилл-Таунс. Если бы виргинцы и их союзники решили спуститься в долину Холстона, они могли бы достичь Оверхилл-Таунс за месяц, не перегружая свои линии снабжения. Тогда они могли бы устроить такой хаос, о котором даже Грант не мог помыслить[608].

Поэтому в августе совет племени чероки запросил мира, отправив делегацию под руководством Литтл Карпентера на встречу с Грантом в форт Принс-Джордж. Там, а затем и в Чарльстоне, вождь показал, насколько он заслужил свою репутацию переговорщика. По удивительно мягким условиям договора все белые пленные, рабы и захваченный скот должны были быть возвращены, а демаркационная линия между белыми поселениями и землями чероки должна была быть перенесена на расстояние в двадцать шесть миль от реки Киоуи — лишение примерно половины охотничьих угодий Нижних Таунов. Старая настойчивая просьба Литтелтона сдать двадцать два храбреца, убивших поселенцев весной 1759 года, была тихо забыта, как и требование Гранта, чтобы вожди выбрали четырех человек из их числа для казни. Это было близко к миру status quo ante bellum, и он стал еще ближе в следующие несколько месяцев, когда последующие переговоры отодвинули демаркационную линию на сорок миль к востоку от реки Киоуи. Более того, возобновление мира принесло чероки по крайней мере одно существенное преимущество, поскольку война нарушила старую торговую монополию Каролины. Оверхиллс, потеряв торговую точку в форте Лаудун, начал вести дела с торговцами из Виргинии и Северной Каролины, которые сопровождали Виргинский полк к Холстону, а торговцы из Джорджии, работавшие из Огасты, откликнулись на приглашение Нижнего города разбить лагерь в лесу к юго-западу от форта Принс-Джордж.

Наконец, осенью 1761 года умер предыдущий индейский суперинтендант южного департамента, сравнительно малоэффективный торговец из Чарльстона Эдмунд Эткин. Эткин был доволен тем, что оставил управление делами чероки в основном в руках губернатора Южной Каролины, где контроль над ними сохранялся с 1730 года. Но человеком, которого Питт выбрал на место Эткина, стал Джон Стюарт, друг Маленького Карпентера, убежденный империалист и активный администратор. Хотя во время пребывания на посту суперинтенданта Стюарт столкнулся бы со множеством проблем, он никогда не позволил бы другому губернатору Южной Каролины оказывать такое пагубное влияние на отношения с народом чероки, какое оказывал Уильям Генри Литтелтон[609].

Из войны можно извлечь как минимум три парадоксальных урока. Во-первых, конфликт нанес серьезный ущерб чероки, у которых была разрушена половина их поселений, и они потеряли много населения — мы не знаем, сколько именно, но доля была высокой — из-за болезней и голода. Однако в то же время стратегическое положение нации фактически улучшилось, поскольку война уничтожила торговую монополию Каролины, мирное урегулирование в конечном итоге потребовало незначительной уступки земель провинции, а законодательная власть оставила суверенитет чероки фактически без изменений.

Во-вторых, события, предшествовавшие началу военных действий, показали, что умеренные или нейтральные вожди вроде Маленького Карпентера могли легко уступить контроль над политикой более агрессивным нативистским вождям, когда англо-американцы пытались регулировать отношения с индейцами с помощью принуждения, запугивания, манипуляций с торговлей или приостановки таких необходимых дипломатических подарков, как боеприпасы. В то же время крах сопротивления чероки перед лицом экспедиции Гранта продемонстрировал, что индейцы настолько сильно зависят от европейских поставок, что даже опытные воины, защищенные расстоянием и труднопроходимой местностью, могут быть приведены к соглашению, как только их запасы свинца, пороха и других стратегических товаров будут израсходованы.

В-третьих, лидеры нативистов оказались достаточно сильны, чтобы перечить советам таких опытных посредников, как Литтл Карпентер, и способны сохранять контроль над политикой до тех пор, пока не будут уничтожены все возможности для сопротивления. Тем не менее, война не дала никаких признаков того, что нативисты разных наций могли бы сотрудничать против британцев. Действительно, практически все туземные группы, к которым англичане обращались за помощью, от криков, чикасо и катавбасов на юге до ирокезов и огайо на севере, были не прочь получить выгоду от поражения могущественного соперника.

Поэтому итоги войны с чероки в равной степени поддаются противоречивым интерпретациям. В военном отношении конфликт ясно показал, что индейское население может быть выведено из строя отказом от европейских товаров, и что индейские народы не способны сотрудничать, когда французское руководство слабо или отсутствует. Культурные послания войны, однако, были одновременно и более двусмысленными, и более мощными: во-первых, что любая попытка контролировать поведение индейских народов путем манипулирования поставками торговых товаров может изменить баланс политики племен от уступчивости к враждебности; во-вторых, что, хотя британские солдаты могут нанести большой прямой ущерб индейскому противнику, даже неудачная попытка сопротивления может привести к выгоде для нативистских лидеров.

Неудивительно, что Джеффри Амхерст трактовал смысл конфликта в чисто военном ключе и игнорировал культурные последствия войны. Уже 22 февраля 1761 года он начал размышлять о том, как лучше всего строить отношения с индейцами теперь, когда французы больше не могут организовать сопротивление английской власти. В письме к сэру Уильяму Джонсону, посвященном налаживанию торговли в недавно приобретенном им Детройте и явно осведомленному о положении дел в Южной Каролине, Амхерст объяснил, что если торговля, безусловно, необходима и желательна, то пышные подарки — нет:

Пока я буду иметь честь командовать, эти офицеры [командующие постами в глубине континента] должны быть проинструктированы о поддержании стабильного, единообразного и дружелюбного поведения по отношению к индейцам; что касается снабжения последних небольшим количеством одежды, оружия и боеприпасов для охоты, то это все очень хорошо в случаях необходимости; но поскольку, когда будет налажена предполагаемая торговля, они смогут снабжать себя этим от торговцев для охоты. боеприпасов для охоты, то все это очень хорошо в случае необходимости; но поскольку, когда намеченная торговля будет однажды установлена, они смогут сами снабжать себя этим от торговцев для своих пушных зверей, я не вижу причин, по которым Корона должна нести такие расходы. — Я также не за то, чтобы давать им провизию; когда они обнаружат, что могут получить ее по первому требованию, они станут скучать на охоте, чего следует старательно избегать; ибо пока их умы будут заняты делом, у них не будет досуга замышлять беды…

… Заслуги должны вознаграждаться; это всегда было для меня максимой; но что касается покупки хорошего поведения индейцев или любых других людей, [это] то, чего я не понимаю; когда люди любой расы ведут себя плохо, они должны быть наказаны, но не подкуплены…[610]

К августу главнокомандующий перестал изрекать сентенции и начал отдавать приказы. Инструктируя Джонсона о том, как действовать на индейском конгрессе, который должен был состояться в Детройте и подтвердить капитуляцию Канады и установить дружественные связи с народами pays d'en haut, Амхерст счел нужным обратить его внимание на «преследование, которому подверглись чероки со стороны королевских войск… в Каролине». Ранее суперинтендант предупреждал главнокомандующего из Ниагары, что сенеки из Генезео — франкофильская группа, традиционно занимающаяся перевозкой товаров и припасов вокруг водопада, — пытаются создать западную конфедерацию, чтобы противостоять английским интересам. Джонсон писал, что он использовал все возможности, чтобы осудить план Генезео, и из-за этого посоветовал Амхерсту «абсолютно необходимо… разрешить [командующему на Ниагаре] дать дист[анционным] нациям и другим, кто прибегает сюда, боеприпасы и немного провизии на обратном пути, если мы хотим сохранить их дружбу». Это не имело смысла для Амхерста, который считал, что сотрудничество индейцев будет обеспечено только собственными интересами. Кампания Гранта недавно послужила «примером, на котором индейцев можно убедить в том, что в наших силах образумить их, и вы, соответственно, воспользуетесь этим… источником информации среди тех, с кем вам предстоит вести дела, так, как вам покажется наиболее полезным для интересов Его Величества». Что касается подарков, которые Джонсон хотел преподнести, Амхерст написал,

Вы знаете, как я не люблю покупать хорошее поведение индейцев…; поэтому, поскольку торговля для них теперь открыта, и что вы поставите ее под такие правила, чтобы предотвратить их навязывание, я думаю, что гораздо лучше избегать всех подарков в будущем, поскольку это обяжет их снабжать себя по бартеру, и, конечно, держать их более постоянно занятыми, с помощью которых у них будет меньше времени для согласования или приведения в исполнение любых схем, наносящих ущерб интересам Его Величества; И чтобы полностью устранить всякие опасения на этот счет, держать их в дефиците боеприпасов, не менее рекомендуется; поскольку ничто не может быть столь невежливым, как снабдить их средствами для совершения зла, которого так сильно опасаются[611].

На практике это означало, что с осени 1761 года торговцы во внутренних фортах должны были действовать по настолько жестким правилам, что торговля фактически сократилась, а не росла, как обещали британцы на дипломатических конференциях с 1758 года и далее. В индейских деревнях на западе страны начались настоящие страдания. Чтобы лучше контролировать торговцев и не позволять им устанавливать завышенные цены на свои товары, Амхерст запретил им вести торговлю в индейских деревнях. Это вынудило индейцев, у которых часто не хватало лошадей для перевозки больших тюков со шкурами, тащить шкуры и меха в форты небольшими партиями. Прибыв на место, они обнаружили, что торговцам запрещено продавать им ром или другие спиртные напитки и что за одну сделку они могут купить только пять фунтов свинца и пять фунтов пороха[612].

Амхерст хотел этими мерами уменьшить беспорядки в торговле алкоголем, которая, по его справедливому мнению, вышла из-под контроля, сэкономить на подарках, которые, по его мнению, стали слишком дорогими, и свести к минимуму военный потенциал индейцев, который, как он опасался, стал слишком велик. Однако он сделал то, что лишил индейцев возможности участвовать в осенних и зимних охотах, ограничил их способность обеспечивать свои семьи и деревни и лишил их наркотика, который стал важной частью их социальной жизни. Вместо того чтобы улучшать их характер, заставляя трезво относиться к охоте, Амхерст начал превращать индейцев внутренних районов в трезвых (и гораздо более опасных) врагов[613]. Далеко не всегда индейцы были заняты настолько, что у них не оставалось времени на злодеяния между собой, он дал им то, чего у них никогда не было раньше: общую обиду и ощутимое доказательство того, что англичане без колебаний угрожают их образу жизни.

ГЛАВА 48

Дилемма Амхерста

1761 г.

ИНДЕЙСКАЯ ПОЛИТИКА была лишь одним из многих вопросов, занимавших Джеффри Амхерста в 1761 году, и отнюдь не самым насущным. По целому ряду причин — в первую очередь из-за готовности командиров постов и торговцев на границе игнорировать новые правила — восстания не вспыхивали сразу же в ответ на введенные им изменения. Таким образом, Амхерст не обратил особого внимания на сообщения из Детройта о слухах о заговоре индейцев и о волнениях среди индейцев вокруг форта Питт; он просто предположил, несмотря на грозные предупреждения сэра Уильяма Джонсона, что его реформы в торговле с индейцами оказывают благотворное, экономное воздействие, как он и предполагал. Тем временем Амхерст занялся решением многочисленных проблем, связанных с завершением войны в Северной Америке, в то время как в Европе и других странах боевые действия затягивались, и конца им не было видно. Все эти трудности так или иначе вытекали из необходимости контролировать завоеванное население и обеспечивать безопасность огромных, только что завоеванных территорий; и делать это с меньшими деньгами и меньшим количеством людей, чем когда-либо прежде[614].

Амхерст создал военное правительство Канады в сентябре 1760 года, сразу после капитуляции Водрёйя. Эта импровизированная система управления, разделившая территорию Новой Франции на три округа — Квебек, Труа-Ривьер и Монреаль, — просуществовала до введения гражданского правительства в августе 1764 года. До этого момента, несмотря на то, что губернаторы трех округов — бригадный генерал Джеймс Мюррей, полковник Ральф Бартон и бригадный генерал Томас Гейдж, соответственно, — правили со сравнительной мягкостью, правительство Канады покоилось, по сути, на принудительных основах. В начале 1761 года в трех округах было расквартировано семнадцать батальонов, а еще четыре батальона контролировали коммуникационные коридоры, связывавшие Канаду с британскими колониями и внутренними районами страны. Более мелкие подразделения, от одной до восьми рот, составляли гарнизоны отдаленных постов на западе, от форта Питт в долине Огайо до Детройта в верховьях озера Эри и форта Мичилимакинак в месте слияния озер Мичиган и Гурон. В конце концов, отсутствие мятежа среди французов позволило сократить гарнизоны в канадском сердце, но в долине Святого Лаврентия всегда оставалось не менее пяти с половиной батальонов, и еще множество мелких подразделений отправлялось для захвата французских постов по мере их сдачи на отдаленных берегах Великих озер, в стране Иллинойс, в низовьях Миссисипи, на побережье Персидского залива и в южных внутренних районах. Наконец, англичанам еще предстояло укомплектовать посты на атлантическом побережье: в Сент-Джонсе, Ньюфаундленд, Галифаксе и других пунктах Новой Шотландии, а также в штабе армии в Нью-Йорке. Все это требовало постоянного присутствия примерно четырех батальонов.

В начале 1761 года под командованием Амхерста находилось около шестнадцати тысяч регулярных войск, чего едва хватало для выполнения стоявших перед ним задач по управлению и контролю, тем более что, как он хорошо знал, дезертирство, смерть и увольнения неумолимо сокращали это число. В лучшие времена батальоны Амхерста были недоукомплектованы примерно на 30 %; теперь же, из-за хронических трудностей с пополнением их рядов за счет призыва в колониях и большой потребности в войсках в Европе, которая не позволяла переправлять большое количество запасных через Атлантику, он столкнулся с ситуацией, которая, как он знал, будет ухудшаться, даже несмотря на рост его ответственности. К тому же Питт недавно приказал ему откомандировать две тысячи человек для немедленной службы в Вест-Индии и подготовить еще шесть или семь тысяч для отправки осенью для вторжения на французский остров Мартиника. Как бы он ни презирал американских провинциалов, которых считал едва ли достойными своего пайка, не говоря уже о жалованье, у Амхерста не было другого выбора, кроме как запросить более десяти тысяч солдат из Новой Англии, Нью-Йорка и Нью-Джерси для гарнизонирования своих дальних фортов. Это, в свою очередь, означало увеличение расходов, и начальство Амхерста требовало от него экономии, которая только усиливалась по мере того, как росли расходы на европейскую войну. Стремясь угодить, Амхерст постоянно искал изобретательные способы сократить расходы, одновременно выполняя свои административные обязанности и обеспечивая завоевания. В итоге его решения в основном приводили к усложнению его работы[615].

Одна из инициатив Амхерста заключалась в скорейшем создании поселений. Уже в 1759 году он удовлетворил просьбы предприимчивых офицеров, как провинциальных, так и регулярных, о выделении земельных участков вблизи различных постов. 10 ноября того же года полковники полков Массачусетса и Коннектикута попросили разрешения на создание поселений вдоль дороги, которая недавно была построена от форта № 4 на реке Коннектикут до Краун-Пойнта. В тот же день майор Филип Скин из 27-го полка обратился к нему с просьбой ратифицировать уже начатое им предприятие по поселению «нескольких бедных семей и нескольких слуг» в верховьях озера Шамплейн. Амхерст дал предварительное согласие на оба предприятия и попросил Питта, чтобы Тайный совет подтвердил его гранты. Позже он призвал регулярных офицеров начать расселение гражданских лиц на участке в десять тысяч акров возле форта Ниагара и на таком же участке в окрестностях форта Стэнвикс, в районе Большого Перевоза между реками Мохок и Вуд-Крик. Он также санкционировал создание поселений вдоль дороги Форбс вокруг фортов Бедфорд, Лигонье и Питт и, по крайней мере, знал о поселениях возле других постов в глубинке. Авторы этих планов намеревались получить спекулятивную прибыль от продажи земель фермерам, способствовать развитию торговли или даже (в случае со Скене) создать поместья, в которых они могли бы поселить арендаторов, которых они могли бы импортировать из Европы. Однако для Амхерста новые поселения предлагали практичное и экономичное решение двух проблем. Самое главное, эти поселения обеспечивали доступность продовольствия на местах по разумной цене для гарнизонов, которым в противном случае пришлось бы продолжать возить провизию на огромные расстояния. Во-вторых, они казались единственным возможным способом сдержать и контролировать миграцию фермерских семей на теперь уже предположительно безопасную границу[616].

К осени 1761 года долины рек Йоугиогени, Мононгахела, Лойалханна и Аллегени вверх по течению от Питтсбурга стали привлекать поселенцев и охотников в таком количестве, что комендант форта Питт счел необходимым издать прокламацию, запрещающую селиться иначе, чем в специально отведенных местах. В конце концов он приказал сжечь дома скваттеров. Под таким давлением официально разрешенное поселение у развилок Огайо быстро росло: его жители вырубали леса на топливо и стройматериалы, засевали поля кукурузой и бобами, открывали школу для своих детей, строили дома и амбары, магазины и склады, мельницы, печи для обжига кирпича и таняры, рыли карьеры для добычи камня и извести и открыли угольную шахту на холме с видом на Мононгахелу[617].

Питтсбург и даже небольшие поселения, выросшие на Ниагаре, в форте Стэнвикс, на озере Шамплейн и в других местах рядом с пограничными крепостями, были крупнее и навязчивее, чем когда-либо существовавшие французские торговые посты. Индейские вожди прекрасно понимали, что поселенцы не обязательно пришли торговать с ними и жить среди них мирно. Хотя многие из них действительно приехали как торговцы, чье присутствие было, по крайней мере, в целом желательно, многие приехали заниматься земледелием и охотой — деятельностью, которая напрямую конкурировала с индейским пропитанием. Кроме того, эти фермеры и охотники были носителями взглядов, сформированных семью годами кровавой войны в глубинке, и отнюдь не благосклонны к индейцам. Однако каким бы разрушительным и угрожающим ни было их присутствие, ни один нативистский лидер не мог надеяться изгнать их силой, не столкнувшись сначала с солдатами фортов — войсками, которые были одновременно более чуждыми, более многочисленными и более хорошо вооруженными, чем когда-либо были французы.

Таким образом, то, что казалось Амхерсту разумным и экономичным решением проблем снабжения гарнизонов и контроля иммиграции пограничных семей на индейские земли, выглядело для индейцев, торговавших в фортах, как нечто иное: колонизация после завоевания. Убеждая их отказаться от французского союза, англичане обещали открыть обильную торговлю на выгодных условиях, а по окончании войны вывести своих солдат. Но в 1761 году и в последующие годы индейцы все чаще стали понимать эти обещания как ложь. Как иначе они могли истолковать неудачу британцев в выводе войск с запада? Как еще они могли объяснить рост гражданских общин вокруг фортов, или резкий отказ Амхерста дарить подарки, или новые правила торговли, которые сделали их одновременно беззащитными и зависимыми? Однако в конце 1761 года сэр Джеффри Амхерст не замечал забот индейцев, поскольку у него было достаточно собственных проблем.

ГЛАВА 49

Проблемы Питта

1761 г.

В ЛОНДОНЕ у Уильяма Питта тоже были проблемы — политические, которые превосходили все, с чем Амхерст столкнулся в Америке. Они определят дальнейший ход войны и ее завершение, а также окажут глубокое влияние на политику критического десятилетия в истории Великобритании и Америки. Чтобы понять их, нам нужно осознать, что в конце 1760 года Уильям Питт был самой влиятельной фигурой в британской политике, но его власть зависела от двух факторов, которые он не мог контролировать. В большей степени, чем даже сам Питт, его судьба была заложницей характера нового короля и хода зашедшей в тупик европейской войны.

Георгу III было двадцать два года, когда он взошел на трон, он был ограниченным, незрелым человеком, и его слишком легко было недооценить. Его отец, Фридрих Льюис, принц Уэльский, умер, когда Георгу было всего тринадцать лет. Фридрих отверг преданность его отца и деда Ганноверу, а также их приверженность партии вигов. Если бы он был жив, то, несомненно, стремился бы сделать монархию символически центральной частью британской национальной идентичности, которая все еще формировалась. К моменту смерти Фридриха Джордж был уже достаточно взрослым, чтобы впитать его амбиции, но ему было суждено провести свои подростковые годы в Лестер-Хаусе — центре «возвратного интереса» и самом сердце оппозиции ко двору и его политике. В силу своей юности Джордж, как законный наследник, был скорее наблюдателем, чем действующим лицом в планах своей матери, вдовствующей принцессы Августы, и своего воспитателя, лорда Бьюта. Поэтому он всецело проникся их взглядами на политику и политиков, приправляя их своим собственным убеждением, что люди и проблемы должны быть разделены на морально абсолютные категории добра и зла. Джордж неохотно учился — очевидно, он не читал до восьми лет и писал как ребенок до подросткового возраста, — но, как и многие поздно расцветающие дети, он добился больших успехов в конце подросткового возраста. В момент его вступления в должность ни один осведомленный наблюдатель не мог не заметить его выдающегося интеллекта и не разглядеть странный перекос, который придали ему эмоции[618].

Не ограниченность ума, а определенные особенности личности сделали нового короля проблемной фигурой для Питта и остальных членов правящей олигархии Британии. Георг был непоколебимо предан людям, которым доверял, и идеям, которые считал истинными; он вел себя так, что современный психолог мог бы расценить его как одержимого. В молодости он выработал удивительно регулярные привычки. С возрастом они становились все более жесткими: например, каждый день своей взрослой жизни он ел практически один и тот же обед (хлеб, суп, свеклу или репу, баранину, варьируя только по воскресеньям, когда он позволял себе ростбиф). Регулярность его вкусов свидетельствовала о глубоком стремлении к порядку. Не случайно он стал великим коллекционером картин Каналетто и хитроумных орреров и хронометров, ведь и Каналетто, и часовой механизм давали ему уверенную точность, которой он искал во Вселенной и жаждал в человеческих отношениях[619].

Меркантильный, блестящий и харизматичный Уильям Питт в зените своего могущества казался Джорджу именно тем человеком, который наиболее опасен в политике. Когда-то Питт был любимцем Лестер-Хауса и казался принцу образцом принципов, которые станут спасением Британии: неподкупность в политике, отказ от фракционности и корысти, а также отказ поступиться британскими интересами, позволив внешней политике руководствоваться интересами Ганновера. Все, что Джордж ненавидел в своем деде, особенно его партийность и привязанность к «этому ужасному курфюршеству», Питт отвергал еще до того, как стал главным министром. Но союз Питта с Ньюкаслом, его волюнтаристское решение участвовать в континентальной войне, его готовность заискивать перед старым королем, не обращая внимания на прежние принципиальные высказывания, — все это помогло убедить Джорджа в том, что Питт — человек без моральных качеств и вообще не заслуживающий доверия. Отказ Питта вмешаться в дела короля и сохранить репутацию генерала Блая после катастрофы при Сен-Касе, его отказ от советов, которые давал любимый Джорджем Бьют, и его готовность отказаться от связей с Лестер-Хаусом, как только они стали неудобными: все это доказало принцу, что Питт — «самый бесчестный из людей… самый черный из сердец»[620].

Больше всего на свете Джордж хотел стать королем, стоящим над партией, как когда-то казалось Питту: королем всего народа Великобритании, каким хотел быть его отец, а не просто слугой — как его дед — олигархов-вигов, контролировавших Палату общин. В своем первом обращении к парламенту он не преминул заявить, что превозносит «имя Британии», и от всей своей неокрепшей души говорил об этом. Он намеревался служить интересам всех британцев, шотландцев, валлийцев и англичан, и прежде всего он понимал, что для этого необходимо прекратить то, что в своем инаугурационном заявлении Тайному совету он попытался назвать «кровавой войной». Попытался, потому что Питт заранее уловил его тон и настоял на том, чтобы он изменил слова на «дорогостоящую, но справедливую и необходимую войну», которую он будет вести «в согласии с нашими союзниками», пока не удастся добиться «почетного и прочного мира»[621]. Новый король согласился. Но его не убедили ни в справедливости, ни в необходимости войны, и с самого начала своего правления он поставил целью не только закончить ее, но и положить конец политическому восхождению человека, с которым он связывал ее продолжение. Интересы всего народа, считал Георг III, больше не отвечают интересам Уильяма Питта; их лучше защитит британец с таким же искренним и беспристрастным сердцем, как и он сам, граф Бьют.

Молодой король: Георг III (1738–1820). На этой гравюре Вуллетта с портрета Аллана Рамсея король изображен таким, каким бы он появился при дворе в возрасте около тридцати лет. Любезно предоставлена библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Но хотя лорд Бьют и жаждал должности первого лорда казначейства, он также опасался Питта, который в первый день нового правления заявил, что «он должен действовать как независимый министр или не действовать вовсе, что его политика подобна его религии, которая не допускает никакого приспособления», и что «если система войны претерпит хотя бы малейшее изменение или тень изменения», он уйдет в отставку. Это заявление не требовало расшифровки: Ньюкасл и все остальные министры останутся, или Питт уйдет. И хотя бывший воспитатель принца, без сомнения, был человеком, которому король доверял больше всех на свете, его амбиции на данный момент были блокированы популярностью Питта как самого успешного военного лидера в истории Великобритании. Изящный и красивый, но при этом чужак, да и по темпераменту, как выразился Уолпол, «неизвестный, нелюбезный и шотландец», Бьют пока будет занимать лишь церемониальную должность конюха. Джордж оговорил, что Бьюта допустят на заседания кабинета министров, но ему придется подождать более пяти месяцев, прежде чем он начнет играть официальную роль в правительстве. Тем временем Питт продолжал действовать как прежде, полагая, что его контроль над ситуацией настолько же полный, как и прежде. В области стратегии это означало выполнение его плана по захвату Бель-оль-ан-Мера, укрепленного острова недалеко от бухты Киберон, и продолжение планов по завоеванию Мартиники. Обе экспедиции были предприняты в 1761 году, и обе они позволили Британии получить еще больше территории, больше рычагов влияния на мирные переговоры. Однако с практической точки зрения вступление Бьюта в активную политическую жизнь изменило больше, чем предполагал Питт, поскольку ввело в кабинет прямого претендента на власть и дало Ньюкаслу — по иронии судьбы Ньюкаслу, поскольку именно его должность хотел получить Бьюта, — союзника в поисках путей окончания войны[622].

Поскольку Ньюкасл выступал в роли главного сборщика средств для правительства среди «денежных людей» Сити, расходы на войну не переставали его мучить. Лучше, чем большинство политиков, и гораздо острее, чем Питт, который наивно полагал, что кредит правительства безграничен, Ньюкасл понимал, что финансовые ресурсы нации были напряжены налогами и займами. Тем не менее война на континенте затягивалась, казалось, без всякой перспективы окончания, а расходы на нее достигали все более ужасающих высот. Решающих побед нигде не было видно. Фридрих завершил кампанию 1760 года победой над Дауном при Торгау, стратегически важной переправе на реке Эльбе. Однако эта победа обошлась прусской армии в семнадцать тысяч человек против шестнадцати тысяч австрийцев и ничего не решила. Даун просто отступил за реку, а силы Фридриха были настолько истощены, что он смог лишь отправить их на зимние стоянки. Он отразил австрийскую угрозу Берлину, но остался бессилен вытеснить врага из Силезии или даже из Саксонии[623].

«Самый дорогой друг»: Джон Стюарт, третий граф Бьют (1713-92). На портрете Аллана Рамсея 1760 года, гравированном Уильямом Уинном Райландом в 1763 году, «неизвестный, неблагородный» шотландец изображен на пике своего влияния, в парадных одеждах члена палаты лордов, а также с цепью, символизирующей его недавнее назначение на пост первого лорда казначейства. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

На западе армия принца Фердинанда перешла на зимнее положение после нерешительного сражения при Клостер-Кампе в октябре. После этого было высказано много претензий (Фердинанд — в частном порядке, британские офицеры, служившие под его началом, — публично), что армия была ослаблена отсутствием достаточного снабжения. Поскольку британское казначейство несло полную ответственность за снабжение войск Фердинанда, эти обвинения сильно обеспокоили Ньюкасла. Проведя расследование, он с облегчением обнаружил, что проблемы комиссариата были преувеличены. Но то, что на западном фронте были проблемы, подтвердилось в марте, когда Фердинанд, атаковавший французов в зимней кампании, был вынужден из-за нехватки людей и припасов отступить от Рейна к реке Дюмель — отступление, стоившее ему всего Гессена. Ни Фердинанд, ни Фридрих, похоже, не могли заставить французов, австрийцев и русских заключить мир. Каждый выигрыш, как казалось, компенсировался потерей в другом месте, каждая победа омрачалась ее ценой и отсутствием решительности[624].

Ньюкасл все чаще замечал, как дорого обходится война. Практически непрерывное восстановление прусской армии из руин, которые нанесли ей кампании Фридриха, год за годом уже стоило британской казне миллионов фунтов. Один только комиссариат армии Фердинанда потреблял более десяти тысяч фунтов в день и не приносил ничего, кроме жалоб. И хотя, к огромному облегчению герцога, Палата общин с голоса утвердила смету расходов на войну с Германией на этот год, ему все равно нужно было где-то найти деньги. Это не было тривиальной задачей. Война съедала двадцать миллионов фунтов стерлингов в год. Налоговые поступления в казначейство могли обеспечить лишь треть этой суммы, и почти половина этих поступлений ранее предназначалась для выплаты процентов по существующему долгу[625]. Ньюкасл неустанно беспокоился, что любой сбой на рынке ценных бумаг приведет к финансовой панике и обрушит весь карточный домик. И какова была реакция Питта? Обвинить его в расточительности и предложить новые экспедиции!

Герцог верно служил королевской семье в течение двух предыдущих царствований и всегда черпал силы в отношениях с королем. Лишенный этой эмоциональной опоры, он не совсем рационально отреагировал на свои страхи и на издевательский отказ Питта рассматривать возможность заключения мира. В феврале, когда Питт был обездвижен подагрой, Ньюкасл решил задобрить нового короля, предложив уволить графа Холдернесса с поста государственного секретаря Северного департамента и назначить на его место лорда Бьюта. На первый взгляд, в этом был смысл — Бьют как доверенное лицо короля заслуживал официального места в кабинете, а Холдернесс был не более чем ничтожеством, и Георг ухватился за возможность послужить интересам своего фаворита. Однако в самых важных отношениях гамбит Ньюкасла не имел никакого смысла. Он предложил изменения королю, не посоветовавшись с Питтом, который был в ярости от того, что расценил как личное предательство и посягательство на свой авторитет. Холдернесс, правда, был шифровальщиком; но он был шифровальщиком Питта, и Питт знал, что никогда не сможет диктовать человеку, которого король называл своим «дражайшим другом», так, как он это делал с Холдернессом. Возможно, Ньюкасл забыл о способности своего коллеги к мелочности. Если так, то вскоре у него появится повод вспомнить об этом, поскольку Питт отныне будет стремиться унижать и мешать герцогу на каждом шагу. Более того, Ньюкасл вскоре обнаружит, что он допустил еще более существенную оплошность, поскольку не обратил внимания на различия между представлениями Бьюта о том, какой договор был бы желателен, и его собственными.

Герцог хотел заключить мир как можно скорее, но не за счет союзников Британии. Поэтому он выступал за экономию, сворачивая операции против Франции, но поддерживая войну с Германией столько, сколько необходимо для достижения почетного мира. Учитывая его движущий страх перед банкротством, такая политика была в лучшем случае непоследовательной; она определенно противоречила явному стремлению Питта лишить Францию империи, смирить ее дипломатически и фактически диктовать условия мира. Бьют, напротив, хотел скорейшего урегулирования и был готов принять статус-кво в качестве его основы, а это означало, что он хотел урезать немецкие субсидии и оставить Фридриха и Фердинанда решать за себя. Таким образом, Ньюкасл фактически усугубил свое положение, предложив сделать Бьюта министром, но слишком поздно понял, что не сможет помешать этому назначению. 10 марта, прежде чем герцог успел одуматься, прежде чем Питт понял, что происходит, Бьюти поцеловал руку своему бывшему воспитаннику для скрепления полномочий. С этого ритуального действия началось отпадение Питта от власти и еще более затяжное падение самого Ньюкасла[626].

Вскоре после этого, в конце марта, Людовик XV выступил с официальным призывом заключить мир на основе существующего статус-кво на общей конференции всех воюющих держав. Одновременно Питт получил письмо от французского военного министра Этьена-Франсуа де Стейнвиля, герцога де Шуазеля, в котором предлагалось, чтобы Великобритания и Франция обменялись посланниками для обсуждения вопросов — неявно выраженное предложение начать переговоры о заключении сепаратного мира. Хотя ни Питт, ни Ньюкасл не были готовы заключить мир без учета интересов Пруссии, они согласились отправить в Париж дипломата и принять в ответ французского представителя. Тем временем давно запланированная экспедиция Питта против Бель-оль-ан-Мера продолжалась. К тому времени, когда посланники начали излагать соответствующие позиции своих правительств в Париже и Лондоне, остров уже находился в руках Великобритании после кампании, ставшей еще одним примером сотрудничества между армией и флотом, которое стало характерным для военных действий при Лигонье и Энсоне[627].

Беллейсль был не просто дипломатической контрой, которую можно было выторговать в обмен на Минорку или те части прусской Рейнской области, которые завоевала Франция. Возрождая свою старую военно-морскую стратегию, Питт предполагал, что Беллесль станет плацдармом, с которого можно будет совершать прибрежные рейды, чтобы снять давление с Фердинанда, заставив французов сосредоточиться на обороне побережья. Таким образом, хотя захват острова, который находился менее чем в двадцати милях от побережья Бретани, потряс французский двор, он также напугал Ньюкасла, Бьюта и других членов британского министерства, которые были склонны к мирным переговорам. Они опасались как роста популярности Питта, так и перспективы того, что новые поражения заставят Францию в отчаянии искать союза с Испанией — а ведь было немало признаков того, что Мадрид будет рад такому соглашению. Однако Питт, отнюдь не опасаясь затягивания войны, казалось, даже приветствовал его. Как хорошо знали его коллеги по кабинету, его военные цели росли с каждой победой; они опасались, что он откажется заключать мир до тех пор, пока сможет продолжать наращивать британскую военную и торговую мощь. У них были все основания опасаться, что он решит, что испанские колонии тоже созрели для захвата, и найдет в воинственности Испании лишь некое извращенное благословение[628].

Надменный прием, оказанный секретарем Юга посланнику Франции по вопросам мира, казалось, лишь подтвердил опасения Бьюта и Ньюкасла. Несмотря на объявленную французами готовность отдать большую часть своей американской империи, Питт настаивал на том, что не заключит мир, пока они не откажутся от своих прав на рыбный промысел Ньюфаундленда, и это требование не подлежало обсуждению. Это было сделано не только и даже не столько потому, что французский рынок трески обеспечивал ежегодную торговлю на 500 000 фунтов стерлингов — сумму, превышающую всю пушную продукцию Канады. Скорее потому, что каждый стратег XVIII века считал аксиомой, что большой рыбный промысел — это «питомник моряков», а значит, крайне важен для содержания значительного военного флота. Питт, по сути, требовал от французов не только отдать большую часть своих колоний, но и предать себя британской торговой монополии и отказаться от восстановления военно-морской мощи, тем самым навсегда отдав свою международную торговлю на милость Великобритании[629].

Практически все члены кабинета, кроме Питта, считали это безумием, приглашением превратить Британию в международного изгоя в послевоенное время. Как заметил Ньюкаслу герцог Бедфорд (в последнее время лорд-лейтенант Ирландии, а теперь член кабинета без портфеля), гамбит Питта на верховенство «будет так же опасен для нас, как и для Людовика XIV, когда он стремился быть арбитром Европы, и может привести к большому союзу против нас». Более того, это вызвало глубокие разногласия в кабинете, остановило переговоры и окончательно объединило всех важных министров против возвышенно беспечного Питта[630].

Тем временем испанский двор начал беспокоиться, что Франция продает интересы Испании, и пообещал Шуазелю официальный союз, если тот воздержится от заключения сепаратного мира. На самом деле Шуазель, глубоко преданный идее восстановления французского могущества, не собирался соглашаться на мир на условиях Питта и охотно воспользовался предложением Испании. Альянс, заключенный в Париже 15 августа, получил название «Семейный договор», поскольку подписавшие его стороны представляли две ветви династии Бурбонов. Он имел форму оборонительного взаимного обещания, что Испания и Франция будут улаживать свои разногласия с Великобританией сообща. Подписанты не прилагали особых усилий, чтобы скрыть его положения, но они позаботились о том, чтобы не обнародовать существование секретной конвенции, которая сопровождала его. Этот документ обещал, что если война не закончится к 1 мая 1762 года, то Испания вступит в военные действия в качестве союзника Франции[631].

Испанцы надеялись, что Семейный договор сделает Великобританию благоразумной, а конвенция — решительной Францию. Только последняя надежда имела хоть какую-то перспективу на осуществление. Заключение франко-испанского союза положило начало последней тщетной фазе мирных переговоров, в которой ставки были высоки как никогда, а вопрос о правах на рыбную ловлю — теперь, когда в него должны были быть включены и испанские требования, — стал еще менее поддаваться решению. К середине сентября Питт стал настойчиво требовать превентивного объявления войны Испании. В перехваченном письме испанского посла в Париже своему коллеге в Лондоне говорилось о том, что секретный протокол Семейного договора предусматривает, что военный союз вступит в силу после прибытия флота с сокровищами из Нового Света. Это, по мнению Питта, могло означать только то, что испанцы намерены вступить в войну. Если война с Испанией неизбежна, то чего можно добиться, выжидая? Но коллеги Питта по министерству не собирались втягиваться в разрастающийся конфликт под потоками красноречия. Некоторые, например Бьют и Бедфорд, выступали против объявления войны Испании по дипломатическим соображениям, поскольку победа в таком конфликте угрожала бы балансу сил. Другие, включая Энсона и Лигонье, сомневались в способности флота и армии противостоять новому врагу и отказывались по стратегическим соображениям. Ньюкасл, опасаясь, что колебания на рынках ценных бумаг в мае и июне предвещают более серьезные проблемы, не согласился по финансовым соображениям[632].

На заседаниях кабинета 15 и 18 сентября только Ричард, граф Темпл, лорд тайной печати и шурин Питта, поддержал требование Великого Коммонера о немедленном объявлении войны. Остальные министры согласились усилить Карибский и Средиземноморский флоты, но хотели попытаться выкупить Испанию из союза, предложив вывести британские лесорубы с побережья Гондураса — значительная уступка в давнем споре между Лондоном и Мадридом. На заседании 15 сентября стало ясно, что кабинет министров не будет запугивать. Поэтому в отчаянии на следующем заседании Питт и Темпл представили королю составленный ими доклад меньшинства. Это был маневр, не имевший прецедента, и Георг, расценив его как «черную затею мистера Питта», отказался принять доклад.

«Если бы кто-нибудь из других министров был столь же энергичен, как вы, мой дорогой друг, — писал он Бьюту, — я бы сказал, что пусть этот безумный Питт будет уволен, но поскольку дела обстоят совсем иначе, мы должны избавиться от него в более счастливый момент, чем нынешний». К счастью, король настоял на том, чтобы дождаться ожидаемого возвращения из Парижа британского посланника по вопросам мира, прежде чем выслушивать аргументы за и против объявления войны. Пока они ждали, министры убеждали себя, что не могут позволить себе следовать линии секретаря Юга, а Джордж готовился к политическому урагану, который неизбежно сопровождал бы предложение Питта уйти в отставку[633].

Когда 2 октября состоялось решающее заседание кабинета министров, Питт вновь выступил за объявление войны. Однако когда все его коллеги-министры, кроме Темпла, отказались поддержать его, он сдался. С лучшим изяществом, чем ожидали те, кто его знал, он поблагодарил «старых министров за их вежливость по отношению к нему» и удалился. Через три дня он подал прошение об отставке королю; Темпл последовал его примеру девятого числа. Удивительно, но никакого кризиса не произошло. Король, с церемониальным выражением сожаления, принял печати от секретаря и немедленно «сделал ему самое любезное и неограниченное предложение о любых наградах, которые корона в состоянии дать». Питт, находившийся в необычайном психологическом напряжении, сломался и разрыдался. Вечером того же дня они с Бьютом выработали условия его вознаграждения: пенсия (на всю жизнь ему, его жене и их сыну) в размере трех тысяч фунтов в год и пэрство, как баронесса Чатем, для его жены[634].

Это было щедрое, хотя и не экстравагантное вознаграждение. Она защищала семью Питта от возможных финансовых затруднений и позволяла ему — поскольку титул получила его жена — оставаться в Палате общин. Но она служила и другой цели, которую Питт вряд ли мог предвидеть, когда со слезами на глазах принимал предложение короля. Условия предоставления пенсий короной обычно держались в секрете, но Бьют распорядился, чтобы о деталях этой пенсии было сообщено в следующем правительственном бюллетене. Одного этого было бы достаточно, чтобы подорвать репутацию Великого Простолюдина как бескорыстного человека, но Бьюти также поручил памфлетистам написать трактаты с такими названиями, как «Разоблаченный патриот» и «Разоблаченный достопочтенный аннуитант», чтобы никто не упустил сути. Насколько это было возможно, неблагодарный шотландец позаботился о том, чтобы, если Питт перейдет в оппозицию, он не смог бы с легкостью отстаивать свои обычные притязания на высокие моральные принципы. И за это три тысячи фунтов в год, должно быть, казались очень выгодной сделкой.

ГЛАВА 50

Конец Альянса

1762 г.

Теперь король и Бьюти были вольны заменить Питта и Темпла, но не перетасовывать остальные министерства кабинета по своему усмотрению. Ньюкасл, без чьего соучастия Питт никогда бы не был смещен, останется на желанном для Бьюта посту, а стареющие архитекторы военных операций Энсон и Лигонье продолжат руководить флотом и армией. Таким образом, хотя уход Питта и предотвратил немедленное объявление войны Испании, он вызвал лишь незначительные изменения в давно устоявшихся схемах. Герцог Бедфорд, старый враг Ньюкасла и союзник Бьюта, был назначен вместо Темпла лордом тайной печати, а Чарльз Уиндем, второй граф Эгремонт — аристократ, подходящий для этой должности благодаря безупречной родословной, если не другим качествам, — занял прежнюю должность Питта в качестве секретаря Юга[635].

Поскольку теперь никто из простолюдинов не занимал министерских постов, нужно было назначить кого-то, кто будет управлять интересами правительства в Палате общин, и на эту роль Бьют и король выбрали Джорджа Гренвилла. В каком-то смысле это был умный выбор, ведь Гренвилл был братом Темпла и шурином Питта, а также важной фигурой во «фракции кузенов», которая была опорой Великого Коммонера в парламенте во время его долгой оппозиционной карьеры. Хотя, приняв пост лидера министерства в общинах, Гренвилл оказался в плохих отношениях с другими членами своей партии, он все еще был связан семейными и политическими узами с Питтом и, таким образом, по крайней мере, потенциально мог предложить еще один способ удержать Питта в оппозиции. Гренвилл был глубоко лишенным воображения человеком, но, по легенде, трудолюбивым работником и умелым фискалом — все те качества, которые превозносили его над Бьютом. Еще более редкое качество превозносило его перед королем: репутация неподкупности, равная репутации Питта, еще до того, как Питт согласился на пенсию. Это делало его фигурой, способной сохранить лояльность независимых членов парламента на задних скамьях и тем самым ограничить ущерб, который Питт мог нанести в качестве лидера оппозиции. На пике своей формы Гренвилл был не лучше слабого оратора, но его таланты парламентского оперативника, похоже, компенсировали этот недостаток[636].

В политике, как и в персонале, изменения, последовавшие за отставкой Питта, произошли на периферии. Обстоятельства ухода Великого простолюдина и необходимость избежать кризиса, который заставил бы короля отозвать его на пост, диктовали Георгу и его министрам занять жесткую позицию в отношении войны, особенно в вопросах, касающихся Испании. Таким образом, переговоры с Францией, долгое время скованные рыболовным вопросом, который теперь мог быть решен, были пущены на самотек. Британскому послу в Мадриде было поручено потребовать заверений в том, что намерения Испании при заключении Семейного договора были мирными, и было разрешено начать переговоры по вопросу о древесине. Тем временем, однако, Лигоньер и Энсон занялись подготовкой к расширению войны[637].

В случае начала военных действий Испания, скорее всего, первым делом вторгнется в Португалию — страну, связанную с Британией оборонительным договором и настолько тесно привязанную к Британской империи экономически, что фактически является ее зависимой частью. Для защиты Португалии потребовалось бы, возможно, на 10 000 солдат больше, чем примерно 110 000, находящихся в настоящее время на действительной службе. Это представляло собой серьезную проблему, поскольку с 1760 года число добровольцев, поступающих на службу, было не более чем достаточным для восполнения потерь. Поэтому Лигоньер и Чарльз Тауншенд — блестящий молодой оппортунист, назначенный в марте военным секретарем, — ухватились за крапиву необходимости и санкционировали «повышение в чинах», то есть предоставление офицерских званий джентльменам, способным сформировать новые батальоны из числа своих арендаторов. Возрождение этой старинной практики было отчаянной мерой, поскольку личная преданность, порождавшая такие подразделения, ослабляла профессионализм армии; однако единственная альтернатива — призыв в армию (объявление «сухопутной повинности») — привела бы к худшим последствиям и, возможно, к бунтам. Лорд Энсон, тем временем, столкнулся с еще более жесткими ограничениями в кораблях и людях, когда начал пытаться определить потенциальные цели в Испанской империи. Военно-морской флот был настолько загружен, что любые экспедиции должны были в значительной степени опираться на войска, уже базирующиеся за пределами родных островов, — это, конечно, целесообразно, но имеет преимущество в скорости. Если бы планы были разработаны до объявления войны, приказы могли бы быть отправлены за границу достаточно быстро, чтобы командиры экспедиций смогли застать врасплох своих противников. По крайней мере, так надеялся Энсон[638].

Уход Питта привел к парадоксальным последствиям. Король, надеявшийся произвести большие перемены в кабинете министров, обнаружил, что его состав почти не изменился; министры, замышлявшие падение Питта, поскольку надеялись избежать войны с Испанией, обнаружили, что военные действия практически неизбежны. 19 ноября Эгремонт поручил британскому послу передать ультиматум: если Испания немедленно не заявит, что не намерена выступать в качестве союзника врагов Британии, Британия будет рассматривать ее молчание как «агрессию», равносильную «абсолютному объявлению войны». Мадрид ничего не ответил. Таким образом, 4 января 1762 года Великобритания объявила войну, а восемнадцатого числа Испания ответила ей тем же. К тому времени Энсон и Лигонье уже разослали приказы британским войскам в Америке начать операции против Гаваны, а войскам в Индии — готовиться к нападению на Манилу[639].

Джордж Гренвилл (1712-70). На гравированной версии портрета Хоара, выпущенного после его назначения казначеем флота в 1754 году, Гренвилл изображен сорокалетним, но все еще молодым человеком. Он держит в руках Акт парламента, «устанавливающий регулярный метод для пунктуальной, частой и определенной выплаты» заработной платы морякам — вполне уместный закон, касающийся таких технически сложных финансовых вопросов, в которых Гренвилл разбирался лучше, чем любой другой политик своего времени. Предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Таким образом, стратегия и политика «Системы Питта» пережила политическое затмение своего архитектора. Британия продолжала концентрироваться на имперских, а не континентальных войнах. Экспедиция на Мартинику, которую Питт приказал Амхерсту организовать в начале года, продолжалась независимо от политических изменений в Лондоне и теперь принесла результат, к которому британцы уже привыкли. 19 ноября, когда сезон ураганов закончился, Роберт Монктон (вновь пригодный к службе и генерал-майор) во главе семитысячного отряда вышел из Нью-Йорка, направляясь на встречу с еще семью тысячами рыцарей и крупной морской оперативной группой в Вест-Индии. Хотя британское морское командование, по сути, заранее решило исход мартиникской авантюры, рельеф острова сделал кампанию трудной: месяц и почти пятьсот британских потерь разделили высадку в середине января и капитуляцию последних защитников 16 февраля 1762 года[640].

Как только Мартиника капитулировала, остальные острова Французской Вест-Индии посыпались как костяшки домино: Сент-Люсия — 26 февраля, Гренада — 5 марта, а вскоре после этого — Сент-Винсент. В каждом случае плантаторы, изголодавшиеся по мануфактуре и продуктам питания, перенасыщенные неподъемной продукцией, нервничающие по поводу своих рабов, были рады возможности начать законную торговлю внутри самой процветающей империи мира. То, что было начато британским оружием, британская торговля завершила с восхитительной тщательностью. Корреспондент «Пенсильванской газеты» сообщал с Мартиники, что «жители», кажется, «никогда еще не были так счастливы». Возможно, он преувеличивал, но некое облегчение было безошибочно уловлено в «элегантном сервизе из пластин», который купцы острова преподнесли Монктону в качестве прощального подарка[641].

Так что в некотором смысле война Питта продолжалась и без него: отчасти потому, что Бьюти и другие министры опасались последствий резкой смены политики, а отчасти потому, что никто не осмеливался предложить альтернативу военным стратегиям, отточенным во время его министерства. Но эта преемственность предполагала аналогичную преемственность и в величайших проблемах войны, поскольку в Европе ничто из того, что могли сделать британцы, еще не позволяло Фердинанду или Фридриху получить постоянное преимущество над их гораздо более многочисленными противниками. Действительно, возможно, что возобновление концентрации Британии на колониальной войне было вызвано прежде всего ощущением того, что военный прогресс не может быть достигнут нигде больше.

В 1761 году ситуация в Германии ухудшилась как на восточном, так и на западном фронтах. После того как его зимняя кампания провалилась из-за нехватки людей и припасов, что вынудило его отступить из Рейнской области, Фердинанд перегруппировался, вторгся в Гессен и одержал победу при Веллингхаузене 15 и 16 июля, но был вынужден отступить перед мощным французским контрнаступлением. К концу кампании французы оттеснили его к востоку от Везера: по сути, дальше на восток, чем он был в марте. Там, несмотря на истощение своих людей, он пополнил запасы своей армии и в начале ноября контратаковал, чтобы остановить французское вторжение в Ганновер. Таким образом, он смог вступить в зимние покои, не потеряв то, что все еще было (для Ньюкасла, если не для Бьюта или короля) самой важной территорией в Западной Европе. Но какой бы блестящей с тактической точки зрения ни была его кампания, успех Фердинанда можно было оценить только в сравнении с успехами его шурина. На востоке Фридрих II едва избежал катастрофы в 1761 году, но в следующем году столкнулся с перспективой полного уничтожения[642].

Проблема Фридриха заключалась в истощении людских ресурсов. Хотя в конце 1760 года Пруссия ненадолго воспрянула духом благодаря дорогостоящей победе при Торгау, к кампаниям 1761 года она приступила, имея всего сто тысяч человек под ружьем против втрое большего количества австрийских и русских войск. Австрийцы отказались от обмена пленными после завершения кампании 1760 года, чтобы лишить Фридриха доступа к последнему значительному резерву обученной прусской пехоты; поэтому в начале 1761 года новобранцы и иностранцы составляли не менее половины его войск. Прусская армия теперь не имела ничего общего с той силой, которой Фридрих орудовал как рапирой в начале войны. Когда-то он рвался в бой, надеясь одержать решающую победу; теперь он знал, что одно поражение может уничтожить его армию, и отчаянно старался избегать сражений. Он писал старому другу, что «волосы на правой стороне моей головы совсем поседели, зубы гниют и выпадают, лицо сморщено, как складки дамского платья, спина согнута, как скрипка, а ум меланхоличен, как у трапписта»[643].

Австрийские войска теперь занимали большую часть Силезии, самого ценного завоевания Фридриха. Его попытки спасти то, что от нее осталось, едва не стоили ему основных сил его армии: 20 августа, не сумев предотвратить соединение австрийской и русской армий в северной Силезии, он оказался отрезанным от Пруссии и был вынужден отступить на возвышенность у деревни Бунцельвиц, примерно в двадцати милях к востоку от Глаца на нынешней чешско-немецкой границе. Там в течение десяти дней в конце августа и начале сентября его люди лихорадочно импровизировали укрепления, пока австрийские и русские командиры обсуждали, стоит ли атаковать. Только их неспособность принять решение спасла его. 9 сентября русские отступили, не оставив австрийцам иного выбора, кроме как перейти на зимнее положение. Но удача сопутствовала Фридриху недолго. В декабре русская армия захватила Кольберг, лишив его последнего порта на Балтике и, соответственно, контроля над провинцией Померания. Впервые за всю войну русская армия могла зимовать на пороге Бранденбурга и в непосредственной близости от Берлина, лишив Фридриха доступа к польскому урожаю зерна, на который он так рассчитывал в плане провизии[644].

Когда год бедствий Фридриха закончился, он контролировал только центральные провинции Пруссии — Бранденбург и Магдебург, часть северной Силезии и часть Саксонии. Австрийцы оккупировали остальную часть его завоеваний, русские удерживали Восточную Пруссию и Померанию, а французы контролировали Рейнские провинции. Остальные его подданные прогибались под бременем налогов и воинской повинности. Ежегодная субсидия Великобритании в размере 670 000 фунтов стерлингов больше не компенсировала утраченные ресурсы. Он знал, что в следующем году сможет выставить менее семидесяти тысяч человек против в четыре раза большего числа врагов. В отчаянии прусские дипломаты умоляли османов напасть на Россию, умоляли крымских татар вторгнуться в Венгрию. Но Фридрих знал, что если турки не нападут на Россию до 20 февраля, его игра будет окончена. После тяжелого приступа депрессии в 1758 году он носил с собой маленькую коробочку, содержащую смертельную дозу опиумных таблеток. Теперь он писал своему брату, принцу Генриху, что «не умрет трусливой смертью […] Когда 20 февраля я увижу, что [османы не объявили войну России], я буду цепляться за своих стоиков и маленькую коробочку». Тогда дипломаты Пруссии могли заключить мир на любых условиях от имени Фридриха Вильгельма, племянника и наследника, которого Фридрих презирал. Бранденбургский дом, по его мнению, был уничтожен[645].

Фридрих не был религиозным человеком, но то, что произошло дальше, он впоследствии будет считать чудесным вмешательством Бога в дела Пруссии. 6 января 1762 года царица Елизавета, дочь Петра Великого и самый решительный враг Фридриха, внезапно умерла от инсульта. На престол взошел ее германизированный племянник, герцог Гольштейн-Готторпский, царь Петр III — человек, чьим главным вкладом в российскую историю станет его жена Екатерина, а единственной сильной личной чертой было презрительное поклонение королю Пруссии. Первой дипломатической инициативой Петра как царя стало обращение к Фридриху с просьбой о присвоении ему прусского титула — ордена Черного Орла. Фридрих воспрянул духом: он едва успел сочинить неприятную эпитафию,

русская Мессалина, казачья шлюха,

призванная обслуживать любовников на стигийском берегу,

как начал составлять условия мира для рассмотрения в Санкт-Питерсбурге. В обмен на мир он предлагал вернуть Восточную Пруссию; согласится ли царь? Петр заявил в ответ, что предпочел бы быть одним из генералов Фридриха, а не царем всея Руси, и оставалось лишь уладить технические вопросы. В мае Россия и Пруссия ратифицировали мир, Петр передал Восточную Пруссию своему герою и спросил, не желает ли Фридрих получить в свое распоряжение русский армейский корпус на оставшуюся часть войны. Швеция не преминула разглядеть в этих событиях свои дальнейшие перспективы и заключила поспешный мир. К концу мая 1762 года король, который в противном случае покончил бы с собой за несколько месяцев до этого, оказался вполне живым, обновленным в военном отношении, и перед ним стояла только Австрия. Он был готов справиться с ней, независимо от того, продолжали ли англичане выплачивать субсидии или нет[646].

Все эти невероятные события, столь удачные для Бранденбургского дома, вряд ли могли быть более своевременными, поскольку британский союз фактически распался. Первый сигнал поступил 6 января, в день смерти царицы и через два дня после объявления войны Испании, когда Бьюти, занимавший теперь главенствующее положение в кабинете, поставил «на рассмотрение великий вопрос о выводе всех наших войск из Германии и отказе от германской войны». Ньюкасл был потрясен. Отказ от немцев, а вместе с ними и от дипломатической и военной «системы», которую они с Питтом разработали, позволил бы Франции захватить Ганновер, а поскольку о смерти Елизаветы в Англии не узнают в течение нескольких дней, и ее последствия останутся неопределенными в течение нескольких месяцев, то это позволило бы России и Австрии расчленить Пруссию. На карту была поставлена не только экономика: честь тоже должна была занимать определенное место во внешней политике Британии[647].

И все же Ньюкасл прекрасно понимал, что Британия не может продолжать тратить героические суммы на континенте и одновременно воевать с испанцами. Он хорошо помнил, как трудно было договориться о займах для оплаты кампаний 1762 года, когда «денежные люди» соглашались давать кредиты только с большим дисконтом — восемьдесят фунтов валюты для покупки ценных бумаг на сто фунтов — и по высокой эффективной процентной ставке в 5 процентов. Несмотря на это, Ньюкаслу удалось получить только двенадцать из четырнадцати миллионов фунтов, необходимых по бюджетной смете, и перед ним встала неприятная перспектива покрывать разницу за счет выпуска векселей Казначейства без сотрудничества с Банком Англии. Война в Испании неизбежно приведет к сокращению доходов от таможенных пошлин на средиземноморскую торговлю, что еще больше затруднит выполнение правительством своих обязательств. Для нервного герцога все это выглядело очень зловеще. Однако он страстно настаивал на том, что отказаться от войны с Германией означало бы отдать все в Европе Франции, причем в тот самый момент, когда Франция шаталась на грани финансовой катастрофы. Бьюти, оценив волю старика к сопротивлению, отказался от своего предложения. Однако раз уж «Великий вопрос» был затронут, время могло лишь сделать его более настойчивым[648].

Как и Питт ранее, герцог теперь искал союзников, которых в кабинете больше не было. С молчаливого согласия короля и Бьюта герцог Бедфорд фактически внес предложение в пользу отказа от германской войны в Палату лордов 5 февраля — необычный поступок для лорда-хранителя тайной печати, который Ньюкасл воспринял как пощечину. Известие о развороте Петром III российской политики настолько основательно подорвало позиции Ньюкасла, что Бьюту и его союзникам нужен был лишь предлог, чтобы сместить его с поста. Этот предлог появился довольно скоро, в виде небольшого финансового кризиса. Отправка войск в Португалию, чтобы противостоять ожидаемому испанскому вторжению, требовала срочного выделения миллиона фунтов. Чтобы обратиться в Палату общин за разрешением занять эту сумму, Ньюкасл в начале апреля обратился за одобрением к кабинету министров. Бьют, Гренвилл и Бедфорд не согласились. Деньги нужно было откуда-то взять. Единственным возможным источником был немецкий бюджет.

Министры предоставили Ньюкаслу возможность уйти в отставку по принципиальным соображениям. Ньюкасл, в отличие от Питта, пропустил свою реплику. В тщетной попытке сохранить пост он урезал свои взгляды, чтобы соответствовать мнению большинства, и согласился приостановить субсидирование Пруссии. Разочаровавшись, Бьют и его союзники приняли более прямые меры, которые были бы очевидны даже для герцога. В середине апреля Гренвилл начал напрямую вмешиваться в работу Казначейства, отдавая распоряжения секретарям, которые руководили его повседневной деятельностью. Ньюкасл сообщил королю, что если это вмешательство не прекратится, он уйдет в отставку. Его Величество решил расценить этот ультиматум как предложение и незамедлительно принял его. Как описал Ньюкасл 15 мая, «не сказав ни слова беспокойства по поводу моего ухода от него, ни даже… вежливого комплимента — после почти пятидесяти лет службы и преданности интересам своей королевской семьи», Георг III выпроводил его. Двадцать шестого числа он сдал печати своего кабинета, отказался от предложенной королем пенсии и ушел из общественной жизни[649].

Это был печальный и бесславный уход министра, который сыграл центральную роль в создании современного британского государства и был незаменим в самых грандиозных военных триумфах в истории Великобритании. Однако уход Ньюкасла, каким бы горьким он ни был, расчистил королю и Бьюту путь к окончанию войны на их собственных условиях. Никто из тех, кто сыграл важную роль в военных победах, не сможет принять участие в заключении мира.

Возможно, Джордж посчитал, что может позволить себе быть угрюмым при увольнении Ньюкасла, ведь герцог больше не мог препятствовать продвижению Бьюта на пост первого лорда казначейства. Однако то, как «Дражайший друг» отреагировал на шанс занять пост, который он так долго планировал получить, не оставило потомкам практически никакого выбора, чтобы считать его ничтожеством. Его плаксивые выражения неуверенности в себе, его беспокойство по поводу возможного отсутствия поддержки в общинах, его протесты, колебания и невротические подергивания удивили даже Джорджа, который посылал ободряющие записки, чтобы подбодрить его. «Мысль о том, что [вы] не примете казначейство или… уйдете в отставку, леденит мне кровь», — писал король. «Разве это момент для уныния? Нет, для бодрости, и день наш;…если быть кратким, примите казначейство, и число [сторонников в парламенте] будет с вами». Уверенный в любви своего монарха, хотя и не уверенный в надежном большинстве в общинах, Бьют в конце концов принял должность. И это, наконец, положило конец прусскому союзу[650].

Бьюти ненавидел Фридриха с пылом, превосходящим только ненависть к нему самого Фридриха. Новый первый министр хотел закончить войну без промедления, а вновь укрепившиеся позиции Пруссии в отношении Австрии грозили лишь затянуть войну. Фридрих не был настроен на сотрудничество. Когда Бют посоветовал ему заключить мир с Австрией, отдав Силезию, король ответил с презрением: «Изучите лучше свой долг и примите к сведению, что не вам давать мне такие глупые и дерзкие советы». Когда впоследствии Бют попросил царя оставить армии в поле против Пруссии — записку, которую Петр переслал своему кумиру, — презрение Фридриха переполнило его. «Разрывать веру с союзником, плести против него заговоры, рьяно добиваться его гибели — такие беззакония… [являются] отвратительными». В конце концов англо-прусский союз распался не столько потому, что Британия больше не могла позволить себе продолжать субсидирование, сколько потому, что Бьюти и Фридрих, два законченных ненавистника, относились друг к другу с безграничной взаимной ненавистью[651].

Таким образом, в 1762 году война Пруссии против Австрии шла параллельно, но независимо от войны Великобритании против Франции и Испании. Это ставило принца Фердинанда в неравное положение, но Бьют и его союзники слишком сильно боялись власти Питта в парламенте, чтобы прекратить помощь Ганноверу. Таким образом, Фердинанд продолжал сражаться с французами, не имея ничего, кроме привычных недостатков в виде недоукомплектованных полков и недокормленных лошадей. Сам Фридрих почти с облегчением воспринял прекращение отношений, поскольку это давало ему возможность поправить свое положение без вмешательства Великобритании. По иронии судьбы, деньги, полученные в качестве субсидии в 1761 году, были отправлены в конце года, и он приступил к кампании 1762 года в относительно благополучном финансовом положении. Это, а также своевременное прибытие двадцати тысяч русских солдат, позволило ему вновь захватить Силезию. Используя все свои возможности, он 24 июля вступил в бой с австрийцами Дауна при Буркерсдорфе и выиграл сражение, которое позволило ему вернуть провинцию.

Хорошо, что Фридрих действовал быстро, ведь его победа при Буркерсдорфе произошла в самый последний момент. Дворяне русского двора, действуя при поддержке царицы, свергли царя Петра 9 июля. Царица Екатерина, которая презирала Фридриха так же сильно, как ее муж боготворил его, немедленно отозвала русские войска, но Фридрих убедил (или, возможно, подкупил) русского командующего остаться с ним достаточно долго, чтобы связать большую часть австрийской армии, пока он будет разбираться с Дауном. Поскольку Австрия испытывала финансовые трудности с 1760 года и во многом полагалась на военную поддержку России, Буркерсдорф оказался ударом, несоизмеримым с ее реальными размерами[652].

Отказ или неспособность Дауна возобновить наступательные операции позволили Фридриху инвестировать последний австрийский оплот в Силезии, крепость Швайдниц. Они сдали ее, а вместе с ней и провинцию, в октябре — незадолго до того, как армия принца Генриха разгромила превосходящие австрийские силы в битве при Фрайберге и восстановила прусский контроль над Саксонией. Тем временем на западе принц Фердинанд предотвратил последнюю попытку Франции вернуть Ганновер, разгромив французскую армию при Вильгельмстале 24 июня. Затем, продвигаясь на юг, он разбил французские войска в Гессене в июле и осадил Кассель, который капитулировал 2 ноября. К этому моменту перемирие было под рукой как на востоке, где Австрия отчаялась вернуть Силезию, так и на западе, где вмешательство Испании не принесло дому Бурбонов ничего, кроме новых унижений[653].

ГЛАВА 51

На пересечении империи, торговли и войны: Гавана

август 1762 г.

Как и ожидал лорд Лигонье, Испания вторглась в уязвимую союзницу Британии Португалию, но не раньше 9 мая. Это дало ему достаточно времени, чтобы отправить в Португалию офицеров для организации своего рода крестьянского ополчения, которое препятствовало продвижению испанской армии в северной части королевства, пока он собирал людей и перебрасывал полки для формирования экспедиционных сил. В начале июля шесть тысяч красных мундиров под командованием лорда Лаудуна прибыли из Беллизла и вместе с еще двумя тысячами из Ирландии блокировали попытку испанцев взять Лиссабон. В августе испанцы предприняли еще одну попытку, направив вторую армию на запад к столице через центральную провинцию Эстремадура. Эти силы вместе с тысячами французских подкреплений 25 июля захватили важный город Алмейда, но на этом их продвижение закончилось. Молодой британский бригадир Джон Бургойн нанес контратаку, ударив в глубокий тыл противника и уничтожив двадцать седьмого числа крупный склад снабжения. В октябре Бургойн совершил еще один рейд, уничтожив второй важнейший склад: операцией руководил подчиненный, превосходивший даже Бургойна в невоздержанности и дерзости, — Чарльз Ли, недавно прибывший из Америки и недавно получивший звание подполковника. Оказавшись обездвиженными из-за нехватки снабжения, не имея возможности обеспечить безопасность своих коммуникаций и страдая от катастрофически высокого уровня дезертирства, армии Бурбонов в начале ноября отошли на базы по ту сторону испанской границы[654]. После этого все активные военные действия в Европе прекратились, и дипломатам воюющих держав оставалось лишь уладить формальности заключения мира.

В конце концов, не финансовое истощение заставило Бурбонов пойти на переговоры о прекращении войны. Скорее это было финансовое истощение, усугубленное новостями из Америки о еще двух британских победах. Меньшая из них была наиболее значимой для французов, поскольку она разрушила их последнюю надежду получить стратегический актив, чтобы выторговать его в обмен на какие-либо крупные уступки Великобритании. В качестве единственного исключения из успеха Королевского флота в блокировании французского атлантического флота после битвы при заливе Киберон, небольшая эскадра выскользнула из Бреста в мае под прикрытием тумана и доставила восемьсот солдат на Ньюфаундленд. Поскольку Амхерст выделил для обороны острова всего три сотни пехотинцев и артиллеристов, французы без труда захватили его в конце июня. Смущенный, Амхерст собрал экспедицию из тысячи регулярных войск из Нью-Йорка, Галифакса и Луисбурга, добавил еще пятьсот массачусетских провинциалов из Новой Шотландии, поставил во главе своего брата Уильяма и отправил их отвоевывать остров. Это им удалось сделать с 12 по 18 сентября с небольшими потерями и без видимых трудностей[655].

Новость о том, что британцы вновь завоевали Ньюфаундленд, пришедшая в октябре, когда Испания выводила свои войска из Португалии, довершила отчаяние французских и испанских дипломатов, так как она пришла вслед за другим сообщением из Нового Света — тем, которое усугубило военный позор политической катастрофы, в которую уже превратилась испанская интервенция. 13 августа, после двухмесячной осады, британская армия захватила Гавану, жемчужину испанского Карибского бассейна.

Как мы уже видели, Лигоньер и Энсон нацелились на Гавану еще до официального объявления войны. Этот город с населением 35 000 человек был не только важным пунктом отправления кубинского экспорта табака, сахара и шкур, но и центром испанского Карибского бассейна, главным портом для ремонта кораблей, а также главным поставщиком военно-морских припасов и провизии для трансатлантической торговли Испании. Как и следовало ожидать, Гавана имела огромное стратегическое значение; настолько, что имперская администрация разместила в ней постоянный регулярный гарнизон и укрепила ее сильнее, чем любой другой американский порт. Бастионная стена окружала сам город, а два мощных форта, Пунта на западе и замок Морро на востоке, охраняли подступы к морю. Закрепившись на мысе с видом на лучшую глубоководную гавань в Карибском море, Гавана — «ключ к Новому Свету» — более века была символом испанского морского могущества[656].

Расположение Гаваны делало город неотразимой целью для Энсона и Лигонье. У Британии были тысячи солдат в Вест-Индии и еще тысячи в Северной Америке, в дополнение к провинциалам, которых можно было привлечь для экспедиции, обещавшей горы награбленного. Даже если Гавану придется брать в летние месяцы, когда болезни будут требовать от захватчиков больших потерь, были все основания полагать, что быстрая экспедиция может прибыть раньше, чем гарнизон успеет подготовиться к осаде. И, что примечательно для XVIII века, британцы действительно быстро двинулись на Гавану. Командир экспедиции Джордж Кеппель, граф Албемарл, получил предварительные приказы всего через три дня после объявления войны и смог отплыть из Портсмута 6 марта с четырьмя регулярными полками, обозом осадной артиллерии и корпусом французских военнопленных-протестантов, поступивших на британскую службу[657].

Несмотря на неблагоприятные ветра, 20 апреля отряд Альбемарля достиг Вест-Индии. Через месяц генерал Монктон переправил свое командование с Мартиники, чтобы встретиться с ними у острова Кап-Николас на острове Испаньола. К этому моменту, хотя войска из Северной Америки еще не прибыли, Альбемарль имел под рукой около двенадцати тысяч солдат и чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы действовать. 7 июня британцы высадились примерно в шести милях к востоку от Гаваны. К вечеру следующего дня они рассеяли заслон испанских защитников и заняли позицию на возвышенности, с которой можно было инвестировать в замок Морро. Под руководством таких ветеранов американских операций, как полковник Гай Карлетон и полковник Уильям Хоу, «красные коты» эффективно изолировали город от внутренних районов и десятого числа открыли осаду. Учитывая, что Королевский флот контролировал морские подступы, а восемнадцать военных кораблей гаванской эскадры были заперты в гавани, избиение города должно было стать лишь вопросом времени и изнурительной работы[658].

Но перенапряжение, жара, болезни, нехватка питьевой воды и очевидная неприступность стен замка Морро настолько измотали осаждающих, что вскоре стало ясно: они добьются успеха, только если смогут выиграть гонку со смертью. Через месяц после начала осады Албемарл потерял треть своих сил: тысяча человек умерла от ран, желтой лихорадки, малярии и желудочно-кишечных расстройств, а еще три тысячи были слишком больны или тяжело ранены, чтобы служить. Альбемарль видел, что орудия его осадного обоза и флота неуклонно сокращают число испанских орудий, способных ответить; но хватит ли у него людей для штурма форта, когда они прорвут оборону Морро? Он приказал саперам пробить туннель под стенами крепости, чтобы взорвать мину и ускорить день битвы; но вскоре саперы уперлись в твердую породу, и их работа продвинулась на считанные дюймы. Тем временем красные мундиры болели и умирали с ужасающей скоростью, а оставшимся в живых приходилось работать еще больше, чтобы поддерживать осаду. Когда уже не хватало людей для трех восьмичасовых смен на линиях и в подземельях, войска работали по двенадцать часов в день и двенадцать в выходной, что привело к катастрофическим последствиям. «Усталость на берегу была чрезмерной», — писал мичман Миллер, переживший и другие ужасы квебекской зимы 1759-60 годов. «Плохая вода вызывала смертельные расстройства. Можно было видеть, как у людей болтались языки, как у бешеной собаки; за кварту воды часто давали доллар[…] Короче говоря, из-за убитых, раненых и больных армия сократилась до двух рельефов, и предполагалось, что мы будем вынуждены сойти на берег, не заняв места»[659].

Осада Гаваны, 8 июня — 13 августа 1762 года. На этом прекрасном инженерном чертеже показаны британские осадные линии и позиции батарей в правом нижнем углу. Замок Морро находится на восточной (правой) стороне канала, ведущего в гавань, а Пунта — на западной. Прямые линии, идущие от батарей, показывают траектории отдельных пушек; пунктирные изогнутые линии — траектории минометов («бомб»). В отличие от Квебека, внутренние здания которого сильно пострадали от британских бомбардировок, сам город Гавана остался сравнительно неповрежденным от обстрела. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

Только прибытие с 28 июля по 2 августа около четырех тысяч солдат из Северной Америки — половина из них регулярные войска 46-го и 58-го полков и нью-йоркских независимых компаний, другая половина провинциалы из Нью-Йорка, Нью-Джерси, Род-Айленда и Коннектикута — позволило Альбемарлю успешно завершить осаду. Используя свежие части для замены четырех батальонов, полностью выведенных из строя болезнями, он приказал 30 июля взорвать мину под крепостью Морро, а затем взял форт штурмом. После взятия этого огромного препятствия весь огонь можно было сосредоточить на Пунте и стенах самого города, расположенного через судоходный канал. К ночи 11 августа пушки Пунты замолчали, и комендант Гаваны запросил перемирие, чтобы выработать условия капитуляции. 14 августа он официально сдал город со всеми воинскими почестями и гарантиями сохранения прав собственности и религиозных обрядов. Получив в свои руки «ключ к Новому Свету», британцы также завладели тремя миллионами фунтов стерлингов в золоте и серебре и большей частью испанского флота в Карибском море: двенадцатью линейными кораблями и несколькими фрегатами — четвертью испанского флота. Теперь вся Флорида и восточная Мексика были открыты для британского нападения[660].

И так бы и случилось, если бы сухопутные войска не пострадали так сильно во время осады и после нее, что у англичан не осталось никаких реальных надежд на то, что они смогут сделать хоть что-то, кроме как уцепиться за свое завоевание. Во время осады погибло или умерло от болезней 1800 человек, еще 4000 заболели. В течение шести недель после капитуляции еще 560 солдат и матросов умерли от ран, а 4700 — от желтой лихорадки и других болезней. Вместе с четырьмя батальонами регулярных войск, которые были эвакуированы в Нью-Йорк (где большинство из тех, кто пережил переезд, умерли в госпитале), кажется вероятным, что по крайней мере половина регулярных войск, отправленных в экспедицию, умерла. Провинциалы, похоже, пострадали не меньше, а возможно, и больше[661].

Британцы смогли удержать Кубу не потому, что у них хватало военной силы для контроля над ее населением, а потому, что купцы и плантаторы острова, как и купцы французской Вест-Индии, быстро обнаружили преимущества торговли в рамках Британской империи. Куба всегда торговала в пределах Карибского бассейна свободнее, чем с самой Испанией, поскольку торговля с метрополией была ограничена монополиями, налогами и системой флота, по которой трансатлантические грузы перевозились огромными ежегодными конвоями. Теперь британские и колониальные купцы предлагали более выгодный рынок и более гибкую систему сбыта для кубинского табака, сахара и шкур крупного рогатого скота, чем все, что когда-либо знали хабанерос. За одиннадцать месяцев оккупации в гавань Гаваны вошло до семисот английских и колониальных кораблей, которые привезли тысячи тонн английских товаров и не менее семнадцати сотен африканцев, чтобы удовлетворить двойную жажду плантаторов — потребительских товаров и рабов. Уплывая, они увозили на британские рынки двадцать тысяч шкур крупного рогатого скота и полные склады сахара и табака, которые ожидали транспортировки в Кадис, монопольный пункт назначения американской торговли Испании[662].

Таким образом, последнее великое британское завоевание Семилетней войны с наибольшей наглядностью продемонстрировало парадоксальные отношения между империей, торговлей и военной мощью. Пропорционально потерям, понесенным завоевателями, оккупация принесла Кубе процветание; и процветание Британской империи, а не мощь ее армии и флота, обеспечило сотрудничество побежденных народов с той же уверенностью, с какой она завоевала расположение англо-американских колонистов. Там, где британское оружие пожинало дорогостоящие лавры, купцы, колонии и завоеванные народы получали прибыль. Затягивание войны отсрочило день, когда придется подсчитывать стоимость победы, но возвращение мира потребует от тех, кто, казалось бы, нажился на войне, взять на себя часть бремени славы.

ГЛАВА 52

Мир

сентябрь 1762 — апрель 1763 гг.

Ни о страданиях армии, ни о буме в Гаване после завоевания не узнали в Лондоне до тех пор, пока 29 сентября новость о победе не зажгла народные гуляния. Лорду Бьюту, слушавшему одобрительные возгласы толпы, должно быть, было ясно, насколько это завоевание осложнило процесс заключения мира. С ведома короля, но не посоветовавшись с остальными членами кабинета, Бьюти продолжил тайные переговоры с Чойселем после приостановки официальных переговоров. К июню они набросали условия урегулирования. То, что Бьюти пообещал Франции — вернуть Мартинику, Гваделупу и Сент-Люсию, разрешить французским рыбакам продолжать ловить треску на Большой банке и предоставить им два небольших острова у южного побережья Ньюфаундленда в качестве места для возведения сушильных помостов, — побудило французский двор согласиться на обмен полномочными послами в сентябре.

Слух о достижении предварительных договоренностей и назначение эмиссаром откровенно миролюбивого герцога Бедфорда вызвали ярость в империалистических кругах. Они, идолопоклонники Питта, считали, что Британия должна диктовать, а не вести переговоры о заключении договора, и что какой бы мир ни был заключен, он должен оставить Францию неспособной восстановить свою военно-морскую мощь. Бьюти прекрасно понимал, что, как только условия, на которые он согласился, станут известны в парламенте, возникнет яростная оппозиция. В самом министерстве царил раскол: Гренвилл (с мая государственный секретарь Северного департамента) и даже Эгремонт, бывший когда-то орудием Бьюта, решительно не одобряли условия и тот скрытый способ, которым он их согласовывал. Теперь Бьюта беспокоило, что ему придется вернуть Гавану, чтобы склонить Испанию к миру, ведь французы вели переговоры, не посоветовавшись со своим союзником, и испанский антагонизм был обеспечен. Однако возвращение Гаваны без получения в обмен какой-либо крупной уступки, «эквивалента», дало бы Питту все необходимое топливо для создания политического пожара[663].

Поэтому Бьют и король попытались импровизировать, чтобы разрешить разногласия внутри кабинета. Гренвилл, который недвусмысленно заявил о своем несогласии с мирными предложениями Бьюта, был лишен поста северного секретаря; тот, в свою очередь, был передан союзнику Бедфорда, лорду Галифаксу, который верил в необходимость заключения мира. Отчуждение Гренвилла, разумеется, не оставляло никого, кто мог бы провести предложенный договор через Палату общин. Бьют решил решить эту проблему, предложив должность главы правительства в палате общин Генри Фоксу, признанному мастеру парламентского управления. Однако амбиции, беспринципность и жадность Фокса были настолько печально известны, что решение грозило лишь усугубить проблему. В конце концов, не эти неуклюжие усилия, а французская дипломатическая изобретательность спасут положение Бьюта и Джорджа и обеспечат мирный договор, которого они так желали[664].

Восстановление мира требовало дипломатического расчета, достаточно сложного, чтобы бросить вызов тонкому уму даже герцога де Шуазеля. Все положительные стороны его позиции вытекали из положений проекта договора, который он и Бедфорд разработали в соответствии с принципами, предложенными Бьютом в ходе предыдущих секретных переговоров. Учитывая военное бессилие Франции, эти условия были почти невероятно благоприятны для послевоенного восстановления французского могущества. Правда, это стоило бы христианскому королю большей части его заморских владений, но фактически сдавались только наименее прибыльные части империи: Канада, которая никогда не была ничем иным, как денежной ямой, и набор торговых постов в Ост-Индии и Африке, которые никогда полностью не окупались. Негативный аспект уравнения был более сложным. Половину проблемы составляла Испания. Король Карл III ни за что не отказался бы от Гаваны и не пожертвовал бы ценными территориями Нового Света, чтобы вернуть ее себе; к тому же он был возмущен тем, что Чойзель без консультаций разработал проект мирных условий. Второй половиной проблемы был британский парламент, который ни за что не согласился бы на щедрый мир Бьюта, если бы Испания не сдала Гавану или какие-либо сопоставимые активы. Если оппозиция в Палате общин окажется достаточно сильной, чтобы отстранить Бьюта от власти, только отзыв Питта сможет успокоить кризис — и все знали, какого рода мир потребует Питт.

Гениальный ответ Шуазеля на эту загадку состоял из трех частей. Франция отдаст Испании последнюю оставшуюся территорию в Северной Америке — Луизиану; Испания передаст Флориду (то есть территорию от Миссисипи до Джорджии) Великобритании; Великобритания вернет Испании Гавану. Таким образом, Испания потеряла бы право на малонаселенную, коммерчески невыгодную прибрежную равнину и вернула бы себе ключ к Новому Свету и его торговле. В награду за сотрудничество Испания получила бы право на западную половину Северной Америки, доступ во внутренние районы континента через реку Миссисипи и владение ценным портом Новый Орлеан. Правда, Франция распрощалась бы с остальными своими североамериканскими владениями; но, как понимал Шуазель, колония Луизиана имела мало населения и не представляла никакой ценности для Франции, если бы ее судьба заключалась в том, чтобы стать буфером между демографически важными британскими колониями и североамериканскими владениями недовольной Испании. А Британия получила бы неоспоримый контроль над восточной половиной Северной Америки — приз достаточно блестящий, чтобы удовлетворить даже самых ярых империалистов в Палате общин.

Таким образом, изобретательность и коварство наконец-то восстановили мир в Европе. 3 ноября 1762 года эмиссары Великобритании, Франции и Испании подписали предварительные статьи Парижского договора. Одновременно по договору Сан-Ильдефонсо Франция уступила Испании Луизиану. В Лондоне, учитывая общественный резонанс, сопровождавший представление договора на утверждение в парламент, можно было подумать, что положения договора подтверждают поражение Британии, а не самые масштабные завоевания в ее истории. 9 декабря, по завершении дебатов в Палате общин, Уильям Питт приказал слугам перенести его с больничной койки в Палату представителей, где в течение трех с половиной часов он обличал эти статьи как предательство верных немецких союзников Британии, бездумное принесение в жертву национальных интересов и пародию на его собственные славные достижения. Однако на заседании было ясно, что ни лондонская толпа, ни неодобрение Великого Простолюдина не смогут помешать одобрению договора. В итоге за отклонение предварительных статей проголосовали лишь 64 депутата при одобрительном большинстве в 319. В Палате лордов Ньюкаслу так не удалось организовать оппозицию, что договор прошел при голосовании[665].

Содержание Окончательного мирного договора, заключенного 10 февраля 1763 года, убедило всех, кроме Уильяма Питта и его ярых приверженцев, что Франция действительно была повержена в прах. Франция уступила Великобритании все территории и претензии в Северной Америке к востоку от реки Миссисипи, кроме Нового Орлеана, и гарантировала всем британским подданным беспрепятственное судоходство по реке. Вест-индские острова Сент-Винсент, Доминика, Тобаго, Гренада и Гренадины были переданы Великобритании, как и Сенегал в Западной Африке. Франция вернула Минорку, а также два поста Ост-Индской компании на Суматре, захваченные во время войны. Франция также сдала все укрепления и все территории, захваченные в Индии с 1749 года; отказалась от всех требований компенсации за грузы, захваченные британскими каперами и военными судами с 1754 года; согласилась сровнять свои укрепления в Дюнкерке; восстановила все территории Ганновера, Гессена и Брауншвейга, все еще находящиеся под контролем ее армии; эвакуировала Рейнские владения короля Пруссии. Испания передала Великобритании Флориду, отказалась от претензий на участие в рыбном промысле Ньюфаундленда, разрешила британским подданным продолжать рубку леса вдоль побережья Гондураса и согласилась разрешить британским адмиралтейским судам рассматривать все споры, касающиеся испанских судов, захваченных Великобританией во время войны. В обмен на все эти уступки Великобритания вернула Франции острова Бель-оль-ан-Мер, Горе, Мартинику и Гваделупу, а также флибустьерские острова Сент-Люсия в Вест-Индии и Св. Пьер и Микелон в заливе Святого Лаврентия; разрешил французам возобновить рыбную ловлю в водах у Ньюфаундленда и торговлю в Индии на постах, приобретенных до 1749 года; вернул Гавану под контроль Испании; и пообещал Испании, что британские лесорубы не будут возводить укрепления в Гондурасе[666].

То, что Парижский мир стал феноменальным дипломатическим переворотом для Британии, лучше всего видно в свете контрастных положений Губертусбургского договора, который Пруссия и Австрия заключили 15 февраля в охотничьем домике в Саксонии. Несмотря на энергичные маневры Фридриха Великого и представителя Марии Терезии графа фон Кауница, Губертусбургский договор завершил австро-германскую войну на основе status quo ante bellum. Это означало, что Фридрих сохранял Силезию и отказывался от желания удержать Саксонию, а Мария Терезия сохраняла Саксонию и отказывалась от желания вернуть Силезию. Король и королева-императрица пообещали хранить нерушимую дружбу и развивать торговлю между своими королевствами; Фридрих обещал голосовать, как курфюрст Бранденбурга, за сына Марии Терезии, эрцгерцога Иосифа, на следующих выборах императора Священной Римской империи. В остальном — за исключением того, что Саксония не получила никакой компенсации за налоги и солдат, которых Фридрих выкачивал из нее с 1756 года, — никаких стратегических или финансовых активов не перешло в другие руки. За исключением неизбежных корректировок в представлении дипломатов о Пруссии как об игроке в европейской политике, шесть лет героических расходов и жестокого кровопролития не привели ни к чему[667].

ГЛАВА 53

Возвышение Уилкса, падение Бьюта и неусвоенный урок Манилы

весна 1763 г.

Если Губертусбург был обычным дипломатическим урегулированием XVIII века — а оно было во всех отношениях типичным, — то нет никакой тайны в желании Георга III отстранить Великобританию от европейских распрей, никакой загадки в его стремлении положить конец длительному переплетению внешней политики Ганновера и Великобритании. Отказ от европейских союзов и европейских войн был, в его понимании, абсолютным условием возрождения британской политической жизни — формирования нового патриотического духа, сосредоточенного на монархии, протестантизме и объединении британских народов. Усилия Бьюта по прекращению войны, какими бы неуклюжими они ни были, полностью отражали волю его хозяина. Действительно, в той мере, в какой эти взгляды подчеркивали отстраненность от Ганновера и воплощали шовинистический национализм, их разделяло подавляющее большинство политической нации. Но только это не могло спасти ни политическую карьеру Бьюта, ни сделать короля популярной фигурой. Не прошло и двух месяцев после подписания самого выгодного мирного договора в истории Европы, как Бьюта изгнали с поста, а лондонская толпа забросала королевскую карету камнями и конским навозом. Такие поразительные события могли бы заставить задуматься о том, что завоевание великой империи каким-то образом лишило британский народ рассудка.

Объяснение можно найти на стыке двух слоев британского общества и политики, где порой происходило жестокое взаимодействие между политической элитой страны и политически осведомленным, но в целом бесправным населением (особенно в Лондоне). По обе стороны этой классовой границы, как в закрытом мире парламентской политики, так и за его пределами, империалисты убеждали себя в том, что Британия непобедима и поэтому вправе удерживать каждое завоевание. Они считали Парижский мир продажностью и фикцией и презирали шотландского интервента (а втайне и короля), который пожертвовал ценными владениями ради получения ничтожного мира. Среди империалистов были Питт и другие выдающиеся деятели, но, как показало голосование в общине по договору, их было не так много по сравнению с остальной политической элитой. К несчастью для Бьюта, империалистические иллюминаты были не единственными людьми, которые его ненавидели.

Внутри правящего класса, где идеология обычно отходила на второй план по сравнению с политикой личных связей и выгод, Бьюти нажил себе множество врагов в конце 1762 года, когда он и его новый лейтенант в общинах Генри Фокс вытеснили с постов старых сторонников Ньюкасла. Эта чистка была настолько безжалостной, что даже политики, одобрявшие мирный договор, стали ненавидеть и бояться Бьюта за то, что он сделал. Гораций Уолпол описывал это так: «Более жестокого политического преследования никогда не было. Тот, кто, занимая какое-либо место, голосовал против предварительных условий [мира], был немедленно уволен. Друзья и иждивенцы герцога Ньюкасла подвергались особой кассировке; эта жестокость доходила до того, что старых слуг, вышедших в отставку и предпочитавших занимать очень незначительные места, строго выискивали и лишали средств к существованию»[668].

Система патронажа, которую Ньюкасл довел до совершенства, конечно, не могла работать без угрозы увольнения для поддержания дисциплины; но политические чистки обычно ограничивались ведущими фигурами. В этом контексте «резня невинных пеламитов» казалась в высшей степени неджентльменским поступком, предвещавшим новую, жестокую эру в британской политике. Поскольку Бьют был тонкокожим и социально уязвимым, он в любом случае стал бы привлекательной мишенью для оскорблений; однако, поскольку обычные правила политического дискурса не допускали нападок на короля, его положение королевского фаворита делало его идеальным кандидатом для очернения как «северного макиавела»[669].

Характер оппозиционной политики изменился в соответствии с обстоятельствами нового правления, и это способствовало появлению тревожно-жестокого тона в общественной жизни. Эти перемены отражали тот факт, что Георг III был молодым, недавно женившимся королем, у которого не было наследника, живущего за пределами дворца. На протяжении двух предыдущих царствований семья принца Уэльского была естественным центром оппозиции политике двора. Отчасти это объяснялось почти химической неприязнью между ганноверскими королями и их старшими сыновьями, отчасти — тем, что законный наследник, будучи принцем Уэльским, мог распоряжаться большим количеством покровительственных должностей, а как герцог Корнуольский — влиять на выборы в сорок четыре палаты общин, которые представляли графство и его округа. Поэтому семья принца, как мед муравьев, притягивала амбициозных политиков, которые оказывались не у дел. Но когда не стало независимого принца Уэльского, у политической оппозиции не было альтернативного двора, вокруг которого можно было бы объединиться, и она раздробилась на личные последователи магнатов. Это сделало противников министерства и его политики бесконечно более шумными, чем они могли бы быть в противном случае[670].

В отсутствие принца, за которым можно было бы прийти к власти после его воцарения, самым надежным способом для амбициозного лидера оппозиции и его сторонников получить должность было устроить такую шумиху, чтобы премьер-министр или король заткнул им рот единственно возможным способом — пригласив их в действующую администрацию и дав им должности. В высших кругах британского правящего класса это прекрасно понимали. Шумная оппозиция 1760-х годов была необычной и вызывала беспокойство тем, что она возникла внезапно, после длительного периода, когда поддержка правительства и войны была практически единодушной; и казалось, что она выходит из-под контроля. Это тоже означало изменение характера британской политики.

Традиционно противники сидящих министров представляли себя друзьями английских свобод, защитниками древней конституции от ее потенциальных развратителей. По иронии судьбы, эта риторика «патриота» (или «деревенского», или «настоящего вига», или «содружества») стала молоком матери для Георга III в Лестер-Хаусе, когда он был центром оппозиции министерствам Георга II; идеалы патриота питали его желание править как монарх, стоящий выше партий. Поэтому то, что люди, выступавшие против министерства Бьюта, использовали либертарианские формулировки, само по себе не удивительно. Тревогу вызывал лишь контекст, в котором это послание теперь можно было услышать, ведь социальные условия изменились со времен последнего периода мощной общественной оппозиции (острая фаза, длившаяся примерно с 1727 по 1737-38 годы, утихла после того, как отец Джорджа утвердился в Лестер-Хаусе). Самым важным изменением стал быстрый рост — особенно в Лондоне, графстве Мидлсекс и бурно развивающихся провинциальных городах — среднего класса, занятого в торговле и профессиональной деятельности. Эти начинающие купцы, розничные торговцы, юристы и другие профессионалы, как правило, не имели земельных владений и поэтому не обладали политическим голосом, соразмерным их богатству и амбициям. Однако лишение их права голоса делало их более внимательными потребителями политической литературы и более горячими сторонниками реформ, которые позволили бы таким же, как они сами, участвовать в политической жизни страны. Таким образом, в 1762 и 1763 годах сочинения оппозиционных политиков нашли более широкую и жадную читательскую аудиторию, чем когда-либо прежде, и пресса ответила на этот спрос потоками баллад, широкоформатных изданий, памфлетов, дешевых эфемерных периодических изданий, журналов и газет[671].

Именно из этого стремящегося к власти английского среднего класса, горячо националистического и глубоко поддерживающего войну против Франции, вышел Джон Уилкс как самый выдающийся публицист того времени. Способность Уилкса говорить как с бесправными представителями среднего класса, так и с лондонскими плебеями сделала его самым возмутительным — а для Бьюта и короля — самым опасным — представителем оппозиции. Уилкс происходил из преуспевающей семьи винокуров, которая дала ему благородное образование и достаточные средства, чтобы жениться на дворянке из Бакингемшира. В середине 1750-х годов он примкнул к партии Питта и Гренвилла, так называемой фракции двоюродных братьев. Уилкс вошел в Палату общин в 1757 году и горячо поддержал Питта и войну, но ему не хватало ни общественного положения, ни ораторского мастерства (не говоря уже о сдержанности и здравом смысле), чтобы стать значимой фигурой в парламенте. Однако его пронзительное остроумие и мастерство сочинителя ругательств открыли перед ним карьерные возможности другого рода.

Уйдя в отставку с поста лорда-хранителя тайной печати в 1761 году, граф Темпл поручил Уилксу издавать газету под названием North Briton, единственной целью которой было выставить лорда Бьюта в смешном, а то и худшем свете. В последовательных и все более возмутительных выпусках «Норт Бритон» называл Бьюта (помимо прочего) человеком, предавшим военную славу нации, заключив бесславный мир, автором непопулярного акциза на сидр, интриганом против свобод и собственности свободнорожденных англичан, развратителем парламента, незаконным любовником матери короля и, что хуже всего, шотландцем, чья фамилия была Стюарт! Как это ни смешно, но отождествление Бьюта с этой абсолютистской, папистской династией было отнюдь не наименее вредным из пасквилей Уилкса, поскольку играло на антишотландских предрассудках и антиякобитских страхах, присущих большинству представителей среднего класса и практически всем плебейским англичанам[672].

Влияние Уилкса трудно переоценить, хотя бы потому, что он вызывал такой страх и ненависть в министерстве и такую горячую поддержку в средних слоях общества и лондонской толпе. Наслаждаясь своей растущей известностью, Уилкс преследовал своего соперника на страницах «Норт Бритон» до тех пор, пока Бьюти, в лучшем случае невротически гиперчувствительный человек, не потерял желание продолжать заниматься политикой. Задолго до Парижского мира стало очевидно, что проблемы, порожденные войной, будет чрезвычайно трудно решить. Первая, пробная попытка Бьюта решить эту проблему — ввести налог в четыре шиллинга на каждую бочку сидра, произведенного в Британии, который должен был платить производитель, — оказалась настолько неудачной, что к началу марта он умолял короля позволить ему уйти в отставку с поста первого лорда казначейства.

Проблема заключалась не столько в силе оппозиции новому налогу, сколько в том, что он не был введен. Несмотря на мгновенные протесты членов парламента от графств, производящих сидр, и усилия Питта представить эту меру как посягательство на свободы англичан, оппозиция в итоге так и не смогла собрать более 120 голосов против акциза в Палате общин или более 38 — в Палате лордов. Не столько неуправляемая политическая ситуация, сколько неустанное очернение в северобританских газетах и ритуалы публичных казней, устраиваемые толпами в сидровых графствах и Лондоне, разрушили желание Бьюта возглавить Британию в период ее трудного перехода к миру. В начале апреля, устав от чтения клеветы на оппозицию и насмотревшись на самодельные виселицы, украшенные сапогами и подъюбниками — символами, которые толпа использовала для изображения его и его предполагаемой любовницы, матери короля, — граф Бьюти сдал печати своего кабинета королю.

Он ушел бы раньше, если бы мог, но король не желал отдавать казну в руки Генри Фокса, человека, лишенного всех убеждений, кроме непоколебимой веры в то, что он заслуживает богатства. По целому ряду причин другие кандидаты на пост первого лорда (особенно Питт и Ньюкасл) были столь же неприемлемы. В конце концов король, не в силах больше терпеть бегство Бьюта с поста, сломался и предложил казначейство Джорджу Гренвиллу — шаг, которого он ужасно боялся. Отчасти это была личная неприязнь: Гренвилл не только надоел королю, но и казался виновником раскола в кабинете и вынудил его и его «дорогого друга» оказаться в одиозных объятиях Фокса. Однако, помимо этого, король понимал, что Гренвилл — плохой выбор для премьер-министра, потому что он не был политиком первого ранга.

До ноября 1761 года, когда Гренвилл стал лидером правительства в Палате представителей, он никогда не был более чем второстепенной фигурой в небольшой, но значительной парламентской фракции. После этого он занимал высокие посты недолго, но даже за это время успел рассориться практически со всеми, кто был влиятельнее его — с Бьютом и королем не меньше, чем с собственным старшим братом (Темплом), Питтом, Ньюкаслом и всеми остальными, кто перешел в оппозицию. Наконец, король знал, что политические навыки Гренвилла были скорее техническими, чем управленческими. Даже если бы Генри Фокс откупился от него выгодной должностью и изгнал из общин, получив пэрство, Гренвилл вряд ли смог бы стать более чем слабым политическим лидером. Если бы он не обладал личным обаянием или ораторским гением, его неопытность в распределении патронажа сама по себе стала бы для него препятствием. К несчастью для Гренвилла, его репутация самодовольного и снисходительного болвана уже давно за ним, когда 13 апреля 1763 года он занял посты первого лорда Казначейства и канцлера Казначейства[673].

И все же, каким бы несчастливым ни было пришествие Гренвилла на пост премьер-министра, оно не было лишено перспектив. Прежде всего, он был готов применить то, чего не было у Бьюта — место в Палате общин, реальное понимание законодательства и готовность упорно работать — для решения тех проблем, на которые у Бьюта не хватило духу: вопросы финансов и порядка, ставшие наследием Семилетней войны. Несмотря на свои недостатки как управленца, Гренвилл понимал и должен был уметь решать эти насущные дела. Ему благоприятствовали два важных фактора. Во-первых, он обладал непревзойденными знаниями в области государственных финансов. Во-вторых, поскольку он, Эгремонт и Галифакс вместе образовали «триумвират», который помог положить конец правлению Бьюта, все трое вошли в должность как своего рода команда. Таким образом, Гренвилл получил доступ не только к связям Эгремона, но и к огромному опыту Галифакса в отношениях с колониями. Впервые человек, действительно разбирающийся в налогообложении, возглавил Казначейство в тот же момент, когда человек, сведущий в американских делах, мог формулировать колониальную политику. Если бы оппозиция ослабла, и Триумвират смог бы заняться большими вопросами послевоенного восстановления в период относительного спокойствия, следующие годы должны были бы стабилизировать как государственные финансы Великобритании, так и отношения между метрополией и ее колониями.

Но спокойствия не было, и не будет еще очень долго. В мае крупнейшее в истории Северной Америки восстание индейцев грозило уничтожить британский контроль над западом Трансаппалачей: восстание, которое застало Уайтхолл врасплох не меньше, чем бунтарское неповиновение британской власти, вспыхнувшее летом 1765 года повсюду от Нью-Гэмпшира до Джорджии. Два события, произошедшие в апреле, определят и ограничат способы, с помощью которых министры смогут воспринять и отреагировать на эти недоуменные события. Ни одно из них, по иронии судьбы, не имело никакого отношения к Америке. Первое — это отказ Джона Уилкса замолчать после того, как Бьют сошел с политической сцены. Вторым стало известие о последней победе Британии в войне — завоевании Манилы.

Если бы Уилкс только знал, когда нужно прекратить трепать себя по носу, он мог бы получить в награду за молчание какую-нибудь синекуру. Гренвилл, не любивший Бьюта, наверняка предпочел бы именно такой вариант. Поэтому он, должно быть, был одним из самых несчастных читателей сорок пятого номера «Норт Бритон», вышедшего 23 апреля. До этого Уилкс всегда тщательно подтверждал свою лояльность королю и нападал только на Бьюта. Однако в 45-м номере он взял за основу обращение короля к парламенту от 19 апреля, и особенно его празднование возвращения мира. Строго говоря, Уилкс нападал только на речь, которую, как он утверждал, написал Бьюти. Однако его язык был настолько несдержанным, что нападки казались нападением на самого короля. По современным меркам «Северная Британия» под номером 45 представляла собой чудовищное событие, которое не мог проигнорировать ни один ответственный государственный министр. Поэтому Гренвилл и Галифакс предприняли законные действия против Уилкса, потребовав выдачи общего ордера, по которому он и еще сорок восемь человек были арестованы, а их дома обысканы в поисках уличающих материалов.

Хотя на самом деле это был вполне законный способ ведения дел о подстрекательстве к клевете, использование общего ордера (а не обычного судебного постановления, в котором подозреваемые назывались по имени и разрешался поиск определенных видов доказательств) вызвало немедленное возмущение. Конечно, говорили сторонники Уилкса, не может быть более яркого свидетельства готовности правительства к массовому ограничению прав подданных в качестве средства подавления инакомыслия. Уилкс сделал все возможное, чтобы обратить шум в прессе в свою пользу, но наибольшую помощь ему оказало само правительство. К несчастью для короны, которой они хотели служить, Гренвилл и Галифакс не смогли предугадать, как статус Уилкса как члена парламента повлияет на законность обвинения. Члены палаты общин обычно были защищены от ареста за все преступления, кроме государственной измены, фелонии и нарушения мира, и было совершенно неясно, что писать о королевской речи с пренебрежением — это не более чем клевета, ведущая к нарушению мира. Через несколько дней лорд-главный судья Суда общей юрисдикции освободил Уилкса и, к радости толпы, кричавшей «Уилкс и свобода!», снял с него обвинения как противоречащие принципу парламентской привилегии[674].

Такой исход мог бы только смутить правительство Его Величества, но Уилкс решил поддержать вихрь. Используя свой новый статус символа свобод, которым угрожали теневые криптошотландские замыслы министров короля, он начал судебные процессы против Галифакса и других королевских чиновников, перепечатал весь тираж «Северной Британии» в виде тома, выступал на публике, принимая похвалы своих поклонников, и вообще возделывал свою дурную славу, как сад. Правительство, не выдержав здравого смысла, дало отпор, преследуя его в судах за богохульство (служители закона обнаружили в бумагах Уилкса непристойную, нерелигиозную поэму «Эссе о женщине», когда обыскивали его дом в поисках доказательств подстрекательской клеветы). В то же время министерство открыло против него атаку в общинах, где значительное большинство членов парламента решило, что «North Briton» под номером 45 является «ложным, скандальным и подстрекательским пасквилем».

В течение всего 1763 года лондонская политическая сцена превратилась в огромный политический карнавал, на котором Уилкс, принц беспорядков, казалось, был рожден председательствовать. Поскольку ни один судебный процесс против него не мог быть гарантированно успешным до тех пор, пока он был членом Палаты общин, руки правительства были связаны. В отчаянии министры и их союзники в Палате лордов попытались заставить Уилкса замолчать, обвинив его в богохульстве и порнографии. Это сразу же дало обратный эффект, поскольку пэром, выступившим против Уилкса, был граф Сэндвич, бывший друг Уилкса и сам отъявленный распутник; так случилось, что начальные строки «Эссе о женщине» первоначально начинались так

Проснись, мой Сэндвич, оставь все низменные дела;

Это утро докажет, какой восторг приносит свинг![675]

Таким образом, антагонисты Уилкса как никогда раньше стали объектом сатиры и народных насмешек. Раздражение правительства и короля было столь велико, что есть основания подозревать, что когда Сэмюэл Мартин, член парламента, связанный с Гренвиллом, вызвал Уилкса на дуэль в ноябре, он действовал как агент министерства в заговоре, чтобы заставить овода замолчать раз и навсегда. Но Мартину удалось лишь ранить Уилкса (возможно, значительно — пистолетным шаром в пах), и Уилкс бежал в Париж, как только достаточно оправился для путешествия. В начале 1764 года его соратники проголосовали за исключение его из Палаты общин. После того как вопрос о парламентской неприкосновенности был решен, Суд королевской скамьи выдал ордера на его арест как издателя богохульства и подстрекательской клеветы. Когда он благоразумно решил остаться за границей, суд объявил его вне закона. Однако все эти меры по дискредитации и замалчиванию Уилкса лишь способствовали тому, что «этот косоглазый плут» стал еще большим народным героем: человеком, который, вернувшись из ссылки в 1768 году, стал главным символом нового для Великобритании радикализма, вызывающего неподдельную тревогу у ее правителей[676].

Споры, разгоревшиеся вокруг Уилкса с апреля 1763 года, занимали правительство и обостряли оппозиционную политику. Пока Гренвилл пытался наметить наиболее мудрый курс для решения проблем послевоенного финансирования, он не мог забыть о буре, которую северобританский гражданин под номером 43 помог раздуть в ответ на налог на сидр. Когда Галифакс размышлял о том, как лучше навести порядок в империи в Северной Америке и других частях света, он не мог не обращать внимания на беспорядки радикальной оппозиции на улицах Лондона, а тем более на присутствие в нескольких домах по Грейт-Джордж-стрит от его собственного дома соседа, который донимал его судебными исками и поносил как орудие деспотизма, Джона Уилкса. Выполнение сложных задач, стоявших перед ними после войны, было бы достаточно сложной задачей, независимо от обстоятельств, для министров любого политически слабого правительства, каким было правительство Гренвилла. Но решать их в атмосфере дезориентации и неопределенности, как в 1763 году, а затем столкнуться с кризисом индейского восстания в самом сердце североамериканского континента — это вызов, на который не смогло бы адекватно ответить ни одно мыслимое правительство.

Но даже когда внутренняя политика Великобритании, казалось, скатывалась в хаос, Гренвилл и его коллеги получили обнадеживающие новости о результатах последней военной операции Британии в этой войне. Завоевание Манилы произошло шестью месяцами ранее, в то время как Бедфорд находился в Париже и пытался договориться об окончании войны, а Чойзель разрабатывал соглашение с Испанией, которое сделало бы возможным заключение мира. С точки зрения послов, это было вполне оправданно: если бы Манилу пришлось учитывать при заключении соглашения, хитроумные уравнения Чойселя могли бы оказаться невыполнимыми. Однако, несмотря на свою дипломатическую неважность, эта окончательная победа имела огромное значение, ведь на первый взгляд взятие Манилы подтверждало подавляющую мощь британского оружия. После того, как из полной истории экспедиции стало ясно, что испанцы не были натиском, завоевание приобрело еще больший резонанс. Тогда стало ясно, как британцы, проявив мужество, смелость и упорство, смогли одержать победу перед лицом огромных трудностей в условиях, настолько далеких от Европы, насколько это вообще можно себе представить[677].

Подполковник Уильям Дрейпер, офицер 79-го фута (одного из регулярных полков, участвовавших в битве при Вандиваше), зимой 1761-62 годов находился в отпуске в Англии, когда предложил Энсону и Лигоньеру организовать экспедицию на Филиппины. Причины, схожие с теми, что заставили их выбрать в качестве цели Гавану, склонили их прислушаться к предложению Дрейпера. Манила была центром торговли и управления испанскими Филиппинами и, возможно, даже более важна в Тихом океане, чем Гавана в Атлантике. Завоевание также не было невыполнимой задачей, поскольку, хотя испанцы построили форт Кавите для защиты гавани и обнесли ядро города крепостной стеной, они были уверены, что лучшим источником безопасности Манилы является ее удаленность. То, что путь до Филиппин из Европы занимал от шести до восьми месяцев, только повысило привлекательность экспедиции для Лигоньера и Энсона, поскольку Дрейпер заверил их, что все необходимые ему войска уже находятся в Индии, всего в шести-восьми неделях плавания от архипелага. Поскольку Испания связывалась с колонией через Мексику на галеоне «Манила», были все основания надеяться, что захватчики прибудут еще до того, как гарнизон узнает, что Испания и Великобритания находятся в состоянии войны.

Поэтому вскоре после объявления войны министры приняли решение в пользу этой авантюры. В феврале Дрейпер покинул Британию, получив временное назначение на должность бригадного генерала и полномочия на создание экспедиционного отряда из двух регулярных батальонов и пятисот солдат Ост-Индской компании. К концу июня он добрался до Мадраса. Однако там все пошло не так, как планировалось, и будущий покоритель Манилы обнаружил, что местные власти готовы отпустить только один полк красных кавалеристов (его собственный 79-й футовый) и роту королевской артиллерии. Поэтому Дрейпер набрал тех, кого смог, — две роты французских дезертиров и несколько сотен азиатских новобранцев («таких бандитов, — ворчал он, — не собиралось со времен Спартака») — и отплыл из Мадраса в конце июля.

Когда 22 сентября небольшая флотилия военных кораблей и транспортов Дрейпера вошла в Манильскую бухту, манильский галеон еще не прибыл. Таким образом, британцы беспрепятственно прошли мимо пушек Кавита, высадились у Манилы и атаковали город двадцать шестого числа, прежде чем испанский командующий узнал о том, что между их монархом и его собственным монархом существует состояние войны. Несмотря на ничтожное количество войск, которыми располагал Дрейпер (всего около двух тысяч человек, включая батальон матросов), и несмотря на начавшийся муссон, который неоднократно задерживал осадные работы, англичанам удалось пробить стену и взять город штурмом 5 октября. В тот же день Манила капитулировала. Пять дней спустя капитулировал форт Кавите, а 30 октября испанские власти по всему архипелагу объявили о своей официальной покорности. Захваченная добыча превысила 4 000 000 долларов — более 1 300 000 фунтов стерлингов[678].

Не было более убедительной демонстрации глобального охвата, который армия и флот приобрели во время Семилетней войны. Во всей военной истории Европы ничто не могло сравниться с этим. Даже когда правительство столкнулось с беспрецедентными послевоенными проблемами — Уилкс выступал против министров, а лондонская толпа выражала свое одобрение, — завоевание, казалось, утвердило непобедимость Британии. Даже больше, чем Гавана, подвиг Дрейпера стал венцом самой славной войны Британии, и в нем британский народ в последний сияющий миг увидел отражение всей славы своей нации. Но чего они не видели (и, возможно, не поняли бы, если бы увидели), так это значения того, что произошло после того, как завоеватели подняли «Юнион Джек» на флагшток Манилы.

В отличие от Канады, Гваделупы, Мартиники и Гаваны, жители Филиппин не выходили массово торговать с британцами. Вместо этого Ост-Индская компания, которой Дрейпер передал управление в ноябре 1762 года, так и не установила контроль над архипелагом, да и вообще над какой-либо территорией за пределами непосредственной близости от самой Манилы. Дон Симон де Анда, младший судья королевской Ауденсии (верховного суда), сумел выскользнуть из города во время осады и бежать в провинцию Пампанга на северном берегу Манильского залива. Там, в городе Баколор, расположенном в тридцати пяти милях от Манилы, он создал временное правительство и начал организовывать армию. Высшие офицеры испанской колониальной администрации не решались присоединиться к нему, но тысячи филиппинцев не стали этого делать. Вскоре партизанская армия Анды насчитывала десять тысяч человек, и хотя более семи тысяч из них не имели оружия более грозного, чем луки и стрелы, они все равно лишили британцев контроля над всем, что находится за пределами Манилы и Кавита. Несмотря на новости о подписании договора, Анда отказывался соглашаться на перемирие, пока в марте 1764 года из Лондона не пришел приказ, возвращающий архипелаг под контроль Испании. Даже тогда он не приказал своим людям сложить оружие до прибытия нового испанского губернатора. В последний день мая 1764 года Анда во главе колонны туземных солдат вошел в Манилу, чтобы принять город от его британских правителей. Любой случайный прохожий мог бы сделать вывод, что он стал свидетелем капитуляции британцев[679].

Управление Манилой со 2 ноября 1762 года по 31 мая 1764 года обошлось Ост-Индской компании более чем в 200 000 фунтов стерлингов сверх ее скромной доли в добыче и ничтожной прибыли от торговли. Завоевание Манилы отличалось от других британских заморских побед тем, что оккупанты колонии отказались покоряться ни силой, ни торговлей. Любой человек, обративший внимание на историю оккупации Филиппин Великобританией к моменту ее окончания, вполне мог бы задуматься над ее подразумеваемыми уроками в отношении взаимоотношений между оружием и торговлей, лояльностью и империей. В филиппинском эпизоде, как ни в каком другом эпизоде Семилетней войны, принципы имперского владычества проявились с безошибочной ясностью. Военная мощь, особенно военно-морская, может привести к созданию империи, но сила сама по себе никогда не сможет контролировать колониальные зависимости. Только добровольная преданность или, по крайней мере, молчаливое согласие колонистов могли сделать это. Флаги, губернаторы и даже гарнизоны были, в конечном счете, лишь символами империи. Торговля и лояльность были ее неотъемлемыми элементами, и когда колониальное население, отказавшееся от подданства, отказывалось и от торговли, владычество империи не простиралось ни на ярд дальше дальности выстрела ее пушек.

ГЛАВА 54

Англо-Америка в конце войны: хрупкость империи

1761–1763 гг.

К весне 1763 года прошло два года с тех пор, как лидеры Великобритании уделяли Северной Америке более чем эпизодическое внимание. У министров, озабоченных окончанием войны и страдающих от нестабильной внутренней политики, было мало причин беспокоиться о секторе, в котором боевые действия были закончены. Восстание чероки, конечно, вызывало беспокойство. Однако Грант, очевидно, восстановил порядок на границе Каролины; Амхерст инициировал реформы в сфере индейской торговли и начал регулировать заселение глубинки; а Джонсон на конференции в Детройте в сентябре 1761 года склонил бывшие союзные французам народы внутренних земель принять короля Георга в качестве своего нового отца. В некоторых отношениях колонисты доставляли больше хлопот, чем индейцы, но они не совершали ничего настолько возмутительного, чтобы требовать принятия мер. Поэтому Уайтхолл мог позволить себе игнорировать Америку, что и делал.

И для министров, и для главнокомандующего главное значение материковых колоний после завоевания Канады заключалось в их способности продолжать обеспечивать провинциальные войска, и они делали это в достаточной мере. Правда, законодательные органы колоний не считали интуитивно очевидным, почему они должны продолжать собирать и оплачивать солдат после того, как Канада пала и угроза индейских набегов исчезла. Но губернаторы, такие как новый глава администрации Массачусетса Фрэнсис Бернард, поспешили напомнить своим членам ассамблеи, что они «не должны думать, что если война не бушует в ваших собственных дверях, то вы можете быть беспечными ее зрителями», и представители в большинстве своем отреагировали хорошо[680].

Продолжение парламентских субсидий помогает объяснить готовность представителей различных колоний прислушаться к призывам империи. Но факт остается фактом: большинство ассамблей проявили энтузиазм, почти сравнимый с тем, что они демонстрировали в 1759 и 1760 годах. Только две колонии, обе из которых были разделены хроническими спорами, отказались от призыва провинциалов в 1761 и 1762 годах: Мэриленд, который придерживался своего избитого пути неучастия, и Пенсильвания, где ассамблея вернулась к борьбе с семьей Пеннов, как только индейцы перестали быть активными врагами. Другие провинции сделали все возможное, чтобы выполнить требование короны о предоставлении двух третей от того количества мужчин, которое они собрали в 1760 году. В общей сложности четыре колонии Новой Англии, а также Нью-Йорк, Нью-Джерси, Виргиния и Каролина в 1761 году собрали 9 296 человек. В 1762 году, когда война с чероки закончилась и войска с нижнего юга не требовались, те же колонии, за вычетом Каролинских, поставили 9 204 человека. Эти цифры составили, соответственно, 80 и 90 процентов от общего числа запрошенных — уровни, которые в ретроспективе могут показаться свидетельством высокого энтузиазма в отношении империи. Возможно, не менее примечательной была готовность провинций Новой Англии набирать людей на полный год. Как в 1761-62, так и в 1762-63 годах более 1000 жителей Новой Англии без принуждения или мятежа зимовали в гарнизонах от Галифакса до Освего[681].

И все же, как ни готовы были правительства большинства колоний предложить своим жителям военные услуги, колонисты и их законодательные органы произвели на людей, управлявших империей, не лучшее впечатление, чем когда-либо. Амхерст, обязанный поставлять войска для вест-индских экспедиций, но не имевший возможности отправлять батальоны красных мундиров до тех пор, пока провинциалы не освободят свои посты, презирал американцев, которые всегда прибывали с опозданием и проявляли инициативу лучше всего, когда дело доходило до растраты пайков и жалованья. Для него каждый случай недобросовестного поведения и каждый случай невыполнения квоты на призыв свидетельствовали о плохом характере колонистов и корысти их правительств — черты американской жизни, которые он привык ожидать и ненавидеть. Но главнокомандующий, как правило, оставался при своем мнении и жаловался своему начальству более горько, чем провинциальным законодательным органам. Поэтому донесения Амхерста, наряду с более старыми жалобами Лаудуна и Брэддока, накапливались в Лондоне, где они составляли последовательную схему, на основе которой министры понимали характер и патриотизм американцев. Однако, как бы ни были они тревожны, подобные свидетельства не вызвали никаких официальных действий. Даже возмущение секретаря Юга лорда Эгремонта тем, что, по его мнению, пенсильванцы «преднамеренно решили не оказывать никакой помощи», как только «непосредственная опасность будет удалена от их собственных дверей», вызвало лишь раздраженное письмо исполняющему обязанности губернатора провинции[682].

Уайтхолл больше беспокоила торговля колоний с врагом, которая создавала проблемы с самого начала войны. В августе 1760 года Питт приказал губернаторам колоний пресечь «незаконную и самую пагубную торговлю, которую ведут подданные короля… благодаря которой [французские колонии] в основном, если не в одиночку, поддерживают и затягивают эту долгую и дорогостоящую войну». Однако, несмотря на это громкое осуждение, контрабанда была настолько обширной, а многие колониальные таможенники были на подхвате, что большинство губернаторов могли лишь повторять осуждение Питта в отношении практики, которую они не могли надеяться остановить. Лишь горстка королевских чиновников предприняла попытку привести приказ Питта в исполнение. Самый значительный случай произошел в Колонии залива, где необычайно добросовестный губернатор Бернард и столь же пунктуальный председатель высшего суда колонии, вице-губернатор Томас Хатчинсон, попытались помочь честному таможенному инспектору выступить против бостонских торговцев-контрабандистов и их союзника, коррумпированного таможенного сборщика порта. Результаты оказались далеко не обнадеживающими[683].

В начале 1761 года генеральный таможенный инспектор Массачусетса обратился в высший суд колонии с просьбой продлить действие так называемых «ордеров на помощь» — генеральных ордеров, позволяющих таможенникам входить на склады и в частные дома, где, по их мнению, хранились контрабандные товары. Купцы города подали петицию против выдачи ордеров. В завораживающих аргументах перед Хатчинсоном и другими судьями адвокат купцов Джеймс Отис-младший утверждал, что, разрешив общие обыски, суд выпустит на свободу «монстра угнетения», поставив под угрозу как права подданных по общему праву против необоснованных обысков, так и естественные права человека. Аргументы Отиса произвели фурор, вызвали народные демонстрации против «тирании» и положили начало его карьере как лидера оппозиции в Генеральном суде. Более того, они переосмыслили политику в Массачусетсе, одновременно дав оппозиционным политикам дело (защита прав), героя (Отис) и врагов (таможенники, Бернард и Хатчинсон) в качестве мишеней для их риторических колкостей. Однако при всем этом они не смогли сделать ничего, кроме как отсрочить выдачу предписаний. Хатчинсон отложил свое решение до тех пор, пока не смог проконсультироваться с властями в Лондоне, а затем, убедившись, что ордера действительно законны, выдал их в ноябре 1761 года.

В результате — что неудивительно, учитывая интенсивность беспокойства торговцев, популярность ораторского искусства Отиса, политический капитал, который можно было заработать на призывах к свободе, и готовность контрабандистов защищать свои инвестиции внеправовыми средствами, — толпы, вдохновленные торговцами, запугали таможенников и фактически аннулировали предписания. Это поставило Бернарда в сложное и неловкое положение в самом начале его правления, и многие политические проблемы, которые омрачат будущие годы как его, так и Томаса Хатчинсона, напрямую вытекают из этого эпизода. Но самым значительным краткосрочным результатом разочарований Бернарда стало то, что государственный секретарь Южного департамента, Торговый совет и остальные его британские корреспонденты получили множество отчетов о том, как контрабандисты, их домашний адвокат и их сторонники в Генеральном суде создали «конфедерацию», чтобы помешать законной власти Короны. Как и жалобы Амхерста на то, как колонии предоставляют войска, отчеты Бернарда давали британским чиновникам доказательства того, что контрабанда — это проблема, требующая внимания со стороны ответственных имперских властей.

Вряд ли можно найти более яркий пример того, как общественные споры могут создавать политические разногласия, сохраняющиеся еще долгое время после того, как первоначальные вопросы спора исчезают. На самом деле, сопротивление бостонцев таможенникам, обладавшим предписаниями, длилось очень недолго, поскольку сдача Мартиники в феврале 1762 года открыла этот остров и остальную часть французской Вест-Индии для законной торговли внутри Британской империи. Французская патока, главный контрабандный товар в Массачусетсе, внезапно стала вполне легальным товаром. Бостонские купцы, больше не опасаясь, что таможенники ворвутся на их склады и обнаружат контрабанду, потеряли интерес к протестам против конституционных опасностей генеральных ордеров. Вплоть до конца 1760-х годов ордера на помощь оставались в силе, и новые ордера выдавались, не вызывая ни политической ярости, ни насилия толпы, ни особого внимания. К концу 1762 года оппозиция в Генеральном суде более или менее угасла, в первую очередь потому, что ее животрепещущий вопрос отошел на второй план. В 1763 году в политике Массачусетса воцарилось спокойствие, или то, что можно было назвать спокойствием на местном уровне. Хотя расстановки блоков в ассамблее еще не раз проявятся в последующих спорах, волнения по поводу предписаний о помощи утихли так же быстро, как и любая другая буря в бостонском чайнике.

Взятые вместе, дело о предписании помощи и недовольство Амхерста тем, как колонии взимали провинциальные войска, свидетельствуют о том, что, хотя связи между метрополией и колониями оставались принципиально прочными во время долгого перехода к миру, пропасть, которая всегда зияла между американскими условиями и британским восприятием, зияла еще шире, чем когда-либо. Война на пять долгих лет вывела колонии в центр британской политической сцены и отправила влиятельных администраторов на периферию империи, многократно увеличив как количество докладов об американских условиях, так и внимание, которое министры были готовы им уделять. Смещение акцента в войне после 1760 года уменьшило готовность политических лидеров Британии думать о колониях, не снижая статуса и не разрушая связей тех людей, как Амхерст, которые оставались на своих местах — людей, чья работа становилась все более неприятной после победы. Как при сборе войск, так и при попытке пресечь контрабанду, измученные офицеры Короны сталкивались с не очень хорошей реакцией, а и вовсе с сопротивлением колонистов. Когда они жаловались, начальство воспринимало их доклады как точное представление о недостатках характера и беззаконном нраве американцев.

И все же, по крайней мере на данный момент, министры не предпринимали никаких действий. Война, по сути, помешала им. Во-первых, они были слишком заняты европейскими делами, чтобы заниматься театром военных действий, где война фактически закончилась. Поэтому в последние критические годы конфликта британские министры мирились с не слишком идеальным поведением и даже терпели то, что казалось им радикально несовершенным поведением, вместо того чтобы вносить осложнения в свою и без того сложную жизнь. Но они понимали, насколько жалобы Амхерста на рекрутский набор совпадают с жалобами его предшественников; они видели, что укоренившиеся корыстные интересы колониальных купцов угрожали благополучию империи в 1762 году так же сильно, как и в 1755 или 1756. И они знали, что, когда мир наконец вернется, ответственные офицеры короны должны будут взять колонии под контроль, чтобы способствовать порядку и должному подчинению, без которых империя не сможет выжить.

Если затягивание войны отвлекало британских чиновников от решения колониальных проблем, оно также концентрировало их внимание на стратегических проблемах (людские ресурсы и торговля с врагом) и откладывало разработку политики по борьбе с наиболее яркой и потенциально разрушительной тенденцией в Северной Америке — быстрым перемещением колонистов и европейских эмигрантов в глубинку и недавно завоеванные регионы. В результате в последние годы войны часть этой миграции будет официально поощряться, часть получит хотя бы некоторую официальную санкцию, но большая часть будет просто неконтролируемой. Все это привело бы к дестабилизации обстановки, запутыванию политики и бизнеса и, по крайней мере косвенно, сделало бы периферию империи менее управляемой, чем когда-либо.

Новая Шотландия стала примером неоднозначных последствий даже официально спонсируемой миграции. Изгнание акадийского населения привело к тому, что колония оказалась обезлюдевшей, а это, в свою очередь, создало огромные проблемы с финансами и безопасностью для правительства провинции. Уже осенью 1758 года губернатор Чарльз Лоуренс и Ассамблея Новой Шотландии попытались решить эти проблемы, предложив жителям Новой Англии и другим колонистам взять в управление фермы лишенных собственности акадийцев. Так много групп и отдельных людей откликнулось на предложенные им стимулы — большие земельные гранты (поселки площадью в сотни тысяч акров), низкие квитанции (и ни одной до десяти лет после поселения), свобода совести (только для протестантов) и гарантии того, что налоги будут взиматься только по решению законодательного собрания колонии — что менее чем за два года гражданское население Новой Шотландии удвоилось и составило около 8 500 поселенцев. За этот период законодательное собрание предоставило четырнадцать новых поселений переселенцам из восточного Коннектикута и Род-Айленда.

Тем временем губернатор Лоуренс вступил в переговоры с высокопоставленным олстерменом по имени Александр Макнатт, чьи обещания достигли стратосферных высот, когда стало ясно, что нет предела тому, что готов предложить губернатор Лоуренс. В конце концов Макнатту не удалось выполнить свои обещания, но не раньше, чем он согласился привезти более восьми тысяч поселенцев из Северной Ирландии и американских колоний в обмен на полтора миллиона акров земли. Таким образом, политика Новой Шотландии положила начало десятилетию лихорадочных спекуляций — «настоящему карнавалу захвата земель» — и поощряла дикие схемы, противоречивые претензии и невыполнимые обещания, которые на самом деле препятствовали восстановлению колонии после разрушительной войны и депопуляции[684].

Законные и квазизаконные проекты поселений распространялись повсюду в колониях, когда угроза нападения индейцев спала. Мы уже видели, как временные земельные гранты Амхерста стимулировали заселение окрестностей его фортов. Весной 1761 года более тридцати семей уже жили в поместье энтузиаста майора Скена в долине Шамплейн, а в долине Мохок началось нечто вроде миниатюрной земельной лихорадки[685]. В других северных колониях процессы заселения, прерванные войной, возобновились, следуя курсам, проложенным недавно построенными фортами и дорогами, которые их обслуживали. Самым ярким примером стали так называемые Нью-Гэмпширские гранты.

За четыре года до начала войны губернатор Нью-Гэмпшира Беннинг Уэнтуорт выделил 16 тауншипов на землях к западу от реки Коннектикут и к северу от границы с Массачусетсом. Начало военных действий помешало заселению этих земель, которые, во всяком случае, были удалены от существующих городов, труднодоступны в отсутствие дорог для повозок и, поскольку провинция, имевшая наибольшие права на юрисдикцию над занимаемыми землями, была не Нью-Гэмпширом, а Нью-Йорком, имела весьма сомнительную легитимность. Но во время войны Колония залива выставила гарнизоны вдоль своей северо-западной границы, а когда боевые действия закончились, форты Массачусетс, Пелхэм и Ширли стали плацдармами, с которых ветераны провинции устремились на север, чтобы обосноваться на грантах. Легкость доступа теперь стирала все заботы о формах права собственности, и губернатор Уэнтуорт, не отличавшийся щепетильностью в вопросах прибыли, отреагировал на требование о выделении новых грантов поистине героическим образом. В 1760 и 1761 годах он возобновил 9 утративших силу довоенных патентов и выдал 64 новых. К середине 1764 года предприимчивый губернатор создал 128 поселений, охватывающих три миллиона самых пригодных для земледелия акров. Они включали в себя большую часть западной части долины Коннектикута и все плоские и плодородные земли к востоку от озера Шамплейн; они простирались на две или три глубины вдоль границы с Массачусетсом и огибали военную дорогу, которую Амхерст построил от форта № 4 до Краун-Пойнта. За три года Беннинг Уэнтуорт раздал более половины земель в том месте, которое станет Вермонтом. Тем самым он положил начало затяжному и в конечном итоге жестокому конфликту между жителями Новой Англии, поселившимися на его земельных участках, и правительством Нью-Йорка, которое по закону, если не по факту, обладало большим правом на распределение земли[686].

В то же время возвращение мира в Пенсильванию и Виргинию позволило возобновить движение к юго-западной границе как по старым, так и по новым, проложенным войной путям. Уже в 1759 году шотландско-ирландские и немецкие переселенцы следовали привычными маршрутами из Ланкастера и Йорка, через Мэриленд и долину Шенандоа в Виргинии, в глубинку Каролины. Хотя война с чероки ненадолго отбила у поселенцев и охотников охоту двигаться на юго-запад, за исключением периодов активной вражды, заселение западной части Северной Каролины шло полным ходом. Даже отдаленные поселения у Лонг-Кейнс-Крик, Южная Каролина, где после войны дольше всего сохранялась напряженная обстановка, стали привлекать белых фермеров и охотников, как только восстановился мир[687].

Тем временем по дорогам Форбс Роуд и Брэддок Роуд фермеры могли добраться до страны Огайо и поселиться рядом с военными постами, которые эти дороги соединяли. В окрестностях форта Питт процветали всевозможные поселения: разрешенные — в самом Питтсбурге; нелицензированные, но терпимые — на землях долины Аллегени, которыми владел Джордж Кроган и которые он начал осваивать еще в 1760 году; и незаконные — в ложбинах и долинах повсюду. Долина Мононгахела, жаловался полковник Буке губернатору Виргинии в начале 1760 года, была «переполнена… Бродяги, которые под видом охоты создают поселения». Видя, как сильно эти скваттеры и охотники ухудшают отношения с индейцами, Буке осенью 1761 года издал прокламацию, требуя, чтобы они ушли. Когда они проигнорировали его, в апреле следующего года он отправил отряды, чтобы сжечь их хижины. Но те лишь вернулись или переехали, а их места заняли другие[688].

Это только те поселенцы, которые жили достаточно близко к Питтсбургу, чтобы попасть в поле зрения Буке. Многие другие жили вдоль дорог и рек, ведущих к форту Питт, и многие из них были просто слишком полезны, чтобы их выгонять. Сотня семей, поселившихся у форта Бедфорд, к востоку от Аллегени у начала Форбс Роуд, выращивала более чем достаточно кукурузы, кормов и скота, чтобы прокормить тамошний гарнизон, и даже от меньшего числа семей, живших на значительном расстоянии от фортов, вряд ли можно было легко отделаться. В 1761 году сообщалось, что в окрестностях старого форта Ред Стоун, расположенного в сорока с лишним милях от Питтсбурга, проживало всего четырнадцать семей, но той осенью они переправили тысячу бушелей кукурузы вниз по Мононгахеле до Форкса. Сопоставимое количество семей, живших в окрестностях форта Лигонье, могло бы обеспечить большую часть потребностей этого небольшого гарнизона. Таким образом, форты обеспечивали рынки сбыта, что способствовало перемещению населения на запад, а между фортами и поселенцами возник ироничный симбиоз, который оказывал противоречивое давление на командиров вроде Буке, стремившихся отговорить скваттеров, от которых зависели их гарнизоны[689].

Учитывая стремление поселенцев пересечь Аллегени, неудивительно, что компания Огайо из Виргинии, бездействовавшая в годы боев, должна была попытаться возродиться, когда военные действия пошли на убыль. Трудности, с которыми она столкнулась при этом, показывают еще одно измерение последствий войны, ведь даже когда военные дороги обеспечили новые каналы для миграции, а форты стали магнитом для поселений, конкуренция между спекулятивными группами усилилась и осложнила возобновление довоенных претензий. Еще в 1759 году члены Компании Огайо, опасаясь, что пенсильванцы захватят Питтсбург, пытались убедить нового лейтенант-губернатора Виргинии Фрэнсиса Фокьера поддержать их претензии на Форкс. В то же время старый конкурент «Компании Огайо», «Лояльная компания», давил на Фокьера, требуя признать его перекрывающиеся притязания на южную (кентуккийскую) половину долины Огайо. В конце концов, осажденный обеими группами, Фокьер обратился за инструкциями в Торговый совет. Они приказали ему не продвигать ни одну из претензий, а, напротив, препятствовать любым поселениям, которые могли бы нарушить права индейцев на охоту.

Не найдя помощи в Уильямсбурге, компания Огайо обратила свой взор на запад, к Форту Питт. В июле 1760 года ее агенты предложили полковнику Буке долю акций компании в обмен на разрешение продать права на землю скваттерам, уже занимавшим земли компании в долинах рек Югиогени, Мононгахела, Лойалханна и Аллегени. Буке, который ранее выразил интерес, отказался от перекупа. Он объяснил, что его долг — следить за выполнением положений Истонского договора, ограничивающих поселение белых к западу от Аллегени. Он отказался уточнить, каким образом его собственное приобретение спекулятивных прав на землю в западной части Мэриленда способствовало тому, что он не был заинтересован в переброске поселенцев в долину Огайо. В декабре представители компании снова попытались подкупить его, но снова получили отказ. В конце концов, разочаровавшись, компания направила свои усилия в Лондон, где ее акционер герцог Бедфорд пообещал представить дело Тайному совету. Но Бедфорд, озабоченный политическим исходом войны, двигался так медленно, что руководящий комитет компании решил послать агента, полковника Джорджа Мерсера, для представления своих мемориалов. Несмотря на все эти усилия, компания не продавала землю до 1763 года — и то только в окрестностях форта Камберленд, а не на реке Огайо, где уже обосновалось так много поселенцев[690].

Переплетенные истории земельных спекуляций и приграничных поселений в послевоенных колониях часто кажутся не более чем запутанным клубком амбиций, корыстных интересов, жадности и обмана. Но на самом деле в этих случаях, от Новой Шотландии до границы Каролины, прослеживаются закономерности, которые помогают прояснить основные процессы перемен в 1760-х годах. Основополагающей силой, действовавшей во всех этих случаях, силой, одушевлявшей всю систему поселений и спекуляций, был динамизм фермерского населения, искавшего возможности. После Семилетней войны американские фермеры устремились на новые земли, не обращая внимания практически на все факторы, кроме безопасности своих семей. Только жестокое сопротивление коренных народов, как в случае с войной чероки, могло эффективно сдерживать передвижения населения, которое не обращало внимания на законы, границы или политику колониальных правительств. Поэтому, когда поражение французов было уже свершившимся, а индейцы вряд ли могли оказать эффективное военное сопротивление, и правительства, и частные предприятия пытались занять выгодные позиции, чтобы воспользоваться движением населения, которое никто не мог контролировать.

В Новой Шотландии и Нью-Гэмпшире война решительно изменила условия заселения — в одном случае насильственно изгнав акадийцев из их домов, в другом — подавив угрозу со стороны французов и индейцев и открыв доступ к землям, ранее слишком отдаленным и опасным для колонизации. Слабые провинциальные правительства и амбициозные губернаторы быстро воспользовались этими возможностями и обогатились. В случае с «Компанией Огайо» ситуация была несколько сложнее. Там тоже поселенцы шли по дорогам, которые были построены для борьбы с далеким врагом; но здесь частное деловое партнерство, а не правительство или губернатор, стремилось получить прибыль от наплыва переселенцев, ищущих фермерские хозяйства. В отличие от Лоуренса и Вентворта, которые откликнулись на приманку прибыли, пригласив фермеров и спекулянтов колонизировать вновь открытые земли, губернатор Виргинии понимал, что его долг требует препятствовать заселению новых земель. Поэтому, когда Фокьер отказался поддержать притязания Компании Огайо, он пытался сделать то же, что и полковник Буке, сжигая хижины: остановить дальнейшее вторжение на индейские земли. Однако чистый эффект такого официального противодействия заключался не в том, чтобы помешать поселению — этого не могла добиться только открытая враждебность индейцев, — а в том, чтобы перенести энергию компании с границы в Лондон, где она честными и нечестными способами лоббировала интересы хозяев Фокьера и Буке, чтобы изменить политику в свою пользу.

Эти модели предвещали развитие поселений и спекуляции землей, которые в полной мере проявятся в конце 1760-х годов. Когда имперские чиновники и колониальные губернаторы пытались блокировать заселение, группы спекулянтов, подобные «Компании Огайо», сосредоточили свою деятельность и конкуренцию в Лондоне. Там, где потребность в доступе к внутренним кругам власти неизбежно побуждала их предлагать акции политическим инсайдерам и лицам, оказывающим влияние, в результате возникали все более крупные и мощные спекулятивные синдикаты, маневрировавшие, чтобы получить доступ к все более крупным земельным участкам. С течением времени и ростом возможностей получения прибыли деятельность таких групп приобретала калейдоскопическую сложность. Однако их мотивы и тактика всегда оставались неизменными: получить контроль над политикой на высшем уровне путем манипулирования влиятельными людьми. В той мере, в какой их маневры и контрманевры, заговоры и контрзаговоры нивелировали бы друг друга или препятствовали бы выработке политики, эти спекулятивные синдикаты имели бы тенденцию замедлять реальные процессы заселения Америки. Однако они не могли предотвратить заселение. В отсутствие политики, которая бы его узаконивала, заселение, которое все же происходило, было бы несанкционированным, тайным и хаотичным.

Конечно, не вся новая послевоенная колонизация происходила на землях Трансаллегейни, так же как и не вся спекулятивная деятельность происходила в Лондоне. Везде, где колониальные правительства или спекулятивные группы, напрямую связанные с этими правительствами, стремились развивать поселения, территориальная юрисдикция которых была нечеткой или оспаривалась, как правило, возникали конфликты между конкурирующими группами поселенцев. Вместо маневров влиятельных групп в метрополии, эти соревнования за определение будущего американского поселения проявлялись на границах империи — в виде пограничных споров между провинциями, жестоких столкновений между группами белых поселенцев с титулами, основанными на противоречивых претензиях колоний, или в виде открытой войны между вторгшимися белыми и индейскими группами, которые уже занимали эти земли. В этом последнем варианте могли возникнуть самые жестокие и с точки зрения человеческих жизней самые дорогостоящие конфликты, и среди них самым трагическим примером стали попытки компании «Саскуэханна» заселить долину Вайоминга в Пенсильвании.

ГЛАВА 55

Янки вторгаются в Вайоминг и расплачиваются за это

весна 1763 г.

С 1754 года, когда Джон Генри Лидиус и Тимоти Вудбридж попытались приобрести права конфедерации ирокезов на пять миллионов акров земли в Пенсильвании, число членов компании «Саскуэханна» значительно расширилось, особенно за счет фермеров восточного Коннектикута. Отчасти это объяснялось тем, что семьи в этой беднейшей части густонаселенной колонии просто жаждали земли, отчасти — относительно низкой стоимостью акций (всего восемь фунтов коннектикутской валюты за акцию, а также полуакции). Но в значительной степени компания процветала еще и потому, что правительство Коннектикута не предпринимало никаких попыток воспрепятствовать ее деятельности и даже давало ей полное, но формальное благословение. Поскольку Хартия 1662 года закрепила западную границу Коннектикута на берегу Тихого океана, и поскольку этот патент предшествовал созданию Пенсильванского владения почти на двадцать лет, правительство Коннектикута могло утверждать, что у него есть право на создание поселений в Пенсильвании, и это утверждение (каким бы странным оно ни было) было лучше обосновано законом, чем то, которое любой Беннинг Уэнтуорт мог предъявить к своим грантам в Нью-Гэмпшире. Но если низкая стоимость входа делала это предприятие популярным, а юридические тонкости — правдоподобным, то события военного времени сделали его откровенно причудливым. Предполагаемая покупка компании Саскуэханна включала участок площадью 2 500 000 акров, который губернатор Денни пообещал Тидиускунгу в качестве резерва для восточных делаваров по Истонскому договору 1757 года. Обещал, но не гарантировал: на конференции в Истоне в следующем году, на которой западные делавары заключили мир с англичанами, право Тидюскунга на долину Вайоминга было размыто, поскольку оно зависело от одобрения Конфедерации ирокезов — и, предположительно, от согласия семьи Пенн тоже.

Война, конечно, сделала оккупацию долины Вайоминга теоретической для всех, кроме людей Тидиускунга, но уже вскоре после прекращения военных действий в средней Пенсильвании появились первые янки из Коннектикута. Осенью 1760 года три мировых судьи и шериф округа Нортгемптон, действуя по жалобе Тидиускунга, обнаружили, что двадцать поселенцев, связанных с компанией Саскуэханна, основали деревню на западном берегу Делавэра, в Кушитунке. Жители Новой Англии не пытались скрыть, что они были авангардом гораздо большего числа переселенцев, которые должны были последовать за ними весной. Пенсильванская оппозиция их не волновала, поскольку, как они уверяли следователей, большинство в обеих палатах Коннектикутской ассамблеи горячо поддерживало их предприятие. Это вторжение — другого адекватного термина для его обозначения не существует — вызвало быстрое провозглашение губернатором Джеймсом Гамильтоном запрета на несанкционированное поселение на землях Пенсильвании и предупреждение о мести индейцев; привело к обмену официальной перепиской между Гамильтоном и губернатором Томасом Фитчем, который утверждал, что Коннектикут не имеет официальной связи с компанией, имеющей более тысячи акционеров, включая многих самых влиятельных политических деятелей колонии; и напугало семью Пенн, заставив обратиться в Торговый совет и Тайный совет с просьбой заблокировать дальнейшую деятельность компании Саскуэханны[691].

Все это не помешало колонизации янки. К концу 1760 года коннектикутские землемеры заложили три поселка вдоль реки Делавэр, мельники построили лесопилку и мельницу, а поселенцы поселились в хижинах, чтобы переждать зиму. На следующий год, пока в Британии генеральный прокурор и генеральный солиситор уверяли Пенса, что хартия Коннектикута не дает «никаких оснований претендовать на данный участок земли», в Кушитанке поселенцы — на этот раз их были десятки — построили дома, возвели и вооружили крепкий сруб и начали работы на дороге, которая должна была пересечь горы и выйти на широкую равнину Вайоминга[692].

До осени 1762 года янки прорубали себе путь через шестьдесят миль холмов, лесов и болот, разделявших долины рек Делавэр и Саскуэханна. Когда в середине сентября передовой отряд из 120 вооруженных первопроходцев наконец достиг места назначения на ручье Лехаванок (Лакаванна), в семи или восьми милях вверх по долине от города Тидиускунга, они обнаружили там всего несколько делаваров — отнюдь не достаточно, чтобы помешать им заготовить тонны сена, построить три сруба, проложить три мили дороги вдоль реки и сделать другие приготовления к приходу большого числа поселенцев, которые, по их словам, должны были последовать за ними. Примечательно, что Тидиускунг не был среди полудюжины воинов, которые пришли предупредить коннектикутцев. Более того, на момент их прибытия он даже не подозревал, что захватчики вошли в Вайоминг, поскольку был занят тем, что пытался справиться с угрозами, которые казались более непосредственными — а они исходили от Филадельфии и Онондаги[693].

За исключением короткого времени в июле и начале августа, король делаваров отсутствовал в своем поселении с конца мая по сентябрь, пытаясь дипломатическими методами сохранить притязания своего народа на обещанную резервацию. Тем летом ничто не благоприятствовало ни ему, ни его людям. Еще до того, как он покинул долину, эпидемия дизентерии унесла его жену, Элизабет, ее сестру и мужа сестры, важного советника. Тидиускунг подозревал, что они были отравлены колдовством; и страх, и горе, вероятно, способствовали пьянству, которое сделало его таким плохим защитником своего народа на двух летних конференциях. На первой из них, состоявшейся в июне в Истоне, сэр Уильям Джонсон председательствовал на квазисудебном расследовании законности Уокингской покупки. Это расследование выполняло обещание, данное на переговорах в Истоне в 1757 и 1758 годах, что представитель короны определит, не сговорились ли семья Пенн и ирокезы обмануть делаваров в отношении их земель в восточной Пенсильвании во время «Ходячей покупки». Если Джонсон обнаружит обман, он сможет рекомендовать восточным делаварам получить компенсацию в виде постоянного титула на долину Вайоминга. К несчастью для делаваров, Джонсон не только привычно поддерживал претензии ирокезов на владычество, но и видел большую политическую выгоду в укреплении своих связей с семьей Пеннов. Тидюскунг сделал эти грозные препятствия непреодолимыми, сильно напиваясь на протяжении всей конференции[694].

Непостоянное поведение вождя при изложении своих аргументов позволило адвокатам, представлявшим интересы семьи Пенн, довольно легко дискредитировать его перед Джонсоном, чья основная враждебность к делаварам была очевидна с самого начала. В конце концов Израэль Пембертон из Дружественной ассоциации, присутствовавший, как и на каждой Истонской конференции с 1756 года, для поддержки индейцев, счел процесс настолько вопиюще несправедливым, что вышел из себя и попытался вмешаться от имени Тидиускунга. Посыпались обвинения, вспыхнул гнев; Джонсон выхватил меч и пригрозил проткнуть квакера насквозь; в итоге Пембертон добился лишь того, что к унижению Дружественной ассоциации добавилось поражение надежд делаваров. 27 июня Тидиускунг довольствовался тем, что мог получить, согласившись «зарыть под землю все разногласия по поводу земли… и подписать освобождение всех спорных земель» в обмен на подарок в виде товаров на двести фунтов и четырехсот фунтов наличными[695].

Путь обратно в Вайоминг был via dolorosa для человека, который понимал, что у него мало шансов получить право на владение долиной на второй летней конференции, мирном конгрессе между представителями правительства Пенсильвании и индейцами Огайо. Тем не менее он собрал своих воинов в свиту, которая должна была поддержать его в последней попытке вымолить резервацию, и в начале августа покинул долину. К двенадцатому числу его делегация добралась до Ланкастера, где встретилась с губернатором Гамильтоном, Тамакуа и другими вождями из Страны Огайо, а также с представителями Шести Народов, которые приехали подтвердить договор как «дяди» делаваров и шауни. Предсказуемо, но ни ирокезы, ни Гамильтон не были склонны отдать королю делаваров то, что он просил. Ничто не вынуждало их к этому. Дяди Тидиускунга и губернатор Гамильтон вместо этого призывали его стойко противостоять всем вторгшимся из Коннектикута, не предлагая при этом ничего конкретного — и уж тем более неотъемлемого титула — в качестве помощи. Ирокезские вожди, похоже, были больше всего заинтересованы в уступке участков земли в низовьях Саскуэханны, что никак не успокаивало Тидиускунга в том, что верховья долины не будут следующими. Горько обвинив белых в попытке отравить его делегацию, как, по его мнению, весной были отравлены его жена и другие люди, Тидиускунг покинул Ланкастер с подарками — сто фунтов наличными и четыреста фунтов торговыми товарами, — но без удовлетворения. Его мечта о безопасной родине, родившаяся в войне, которая на короткое время дала ему рычаги давления как на ирокезов, так и на Пеннов, лежала мертвой в пепле костра совета Ланкастера[696].

Как ни горько было его разочарование, но то, что ждало Тедюскунга дома, было еще хуже. Вряд ли он был рад обнаружить всю делегацию ирокезов из Ланкастера, расположившуюся в Вайоминге, когда он вернулся в конце сентября, но когда они рассказали ему, зачем приехали, должно быть, показалось, что события этого лета были лишь прелюдией к чему-то гораздо худшему. Томас Кинг, вождь племени онейда, возглавлявший группу ирокезов, рассказал, что неделей раньше, возвращаясь в Нью-Йорк, они столкнулись с поселенцами из компании Саскуэханна. Он и его люди приказали им под страхом смерти покинуть долину, и янки ушли. Но куда бы ни посмотрел Тедюскунг вдоль ручья Лехаванок, он находил свидетельства того, что они намеревались вернуться[697].

Кинг велел Тидиускунгу ждать указаний от Шести Народов, а сам отправился домой, оставив ситуацию под большим вопросом. Когда через несколько дней 150 человек из Коннектикута вернулись в долину, принеся с собой «всевозможные инструменты как для строительства, так и для земледелия» и объявив, что намерены начать возводить дома, Тидиускунг пригрозил, что передаст их губернатору Пенсильвании для наказания. Но янки только посмеялись над ним, спрятали свои инструменты в лесу и ушли, поклявшись весной привести 3000 поселенцев. За ними последовали другие отряды, взяв с собой еще больше орудий, в том числе большой нож и инструменты, необходимые для строительства лесопилки, которую, как они сказали Тедюскунгу, они намерены расположить на реке Саскуэханна в миле от его дома. Как и прежде, каждая группа прятала свои припасы и уходила, а ее члены говорили [Тидюскунгу] «те же самые вещи, что и остальные», уверяя его, что остановить их невозможно. Наконец, в ноябре Тидьюскунг отправился в Филадельфию, чтобы попросить губернатора о помощи. Гамильтон призвал его стоять на своем, предупредил, чтобы он не проливал «кровь белых людей», и предложил ему посоветоваться с Шестью нациями. Тем временем, сказал губернатор, он попросит соответствующие британские власти вмешаться и остановить план Коннектикута[698].

Все это не помогло Тидиускунгу, который нуждался не только в советах, если надеялся весной противостоять полчищам хорошо вооруженных жителей Новой Англии. Поэтому, вернувшись в Вайоминг, он отправил военный пояс и послание в страну Огайо. Если правительство Пенсильвании не хочет защищать его людей, а ирокезам нельзя доверять, чтобы они не продавали землю из-под его ног, возможно, его родственники — западные делавары — окажут ему необходимую поддержку. У него были основания надеяться на это, ведь в Ланкастере делегаты из Огайо были настолько оскорблены поведением пенсильванцев, что по дороге домой выбросили подарки, которые им вручили. Тамакуа, который в течение четырех лет был главным сторонником согласия среди западных делаваров, в результате конференции потерял свой статус, его место занял более воинственный вождь по имени Ньюкомер. Хотя не сохранилось никаких записей об ответе Ньюкомера и других вождей Огайо на мольбы Тидиускунга о поддержке, они, очевидно, дали королю делаваров достаточно заверений, чтобы он смог противостоять сильному давлению изнутри своей группы и отказаться от Вайоминга. Он и его воины расположились на ночлег, чтобы дождаться возвращения янки[699].

Но когда весной 1763 года коннектикутцы и их семьи вернулись, они не встретили сопротивления, поскольку к моменту их прибытия король делаваров был мертв, а его народ рассеялся по ветрам. В ночь на 19 апреля, когда Тидиускунг лежал пьяный и спал, поджигатели подожгли его хижину и все остальные в его поселении. В момент пожара в город приехали сенеки из племени Минго, которые предоставили спиртное, заверившее, что сон Тидьюскунга будет последним. Действовали ли они от имени Компании Саскуэханны или Шести наций, и даже начали ли они пожар, мы никогда не узнаем. Однако нельзя отрицать того, что компания Саскуэханна извлекла из трагедии немедленную выгоду. Там не было воинов, которые могли бы удержать янки от посевов на кукурузных полях Делавэра, выгона скота на луга вдоль реки, строительства домов в опустевших и сожженных индейских городах и возведения укреплений для сохранения своей власти в долине.

Однако долго они не продержались. Когда летом до долины дошли вести о том, что на западе вспыхнуло восстание индейцев, большинство жителей Новой Англии ушли, а ожидаемый приток поселенцев — более семисот мужчин и семей, готовых переселиться из Коннектикута, — так и не состоялся. К осени в Вайоминге осталось всего тридцать или сорок упрямых фермеров, уверенных, что блокгауз защитит их, пока они не соберут урожай кукурузы. Их уверенность оказалась неуместной. 15 октября сын Тидиускунга, капитан Булл, появился во главе военного отряда делаваров. Они быстро справились с обороной поселенцев, убили десять янки и увели остальных в плен вверх по реке, в Вайалусинг. Когда через несколько дней прибыла рота пенсильванских провинциалов, они смогли прочитать историю в руинах. «Девять мужчин и женщина, — докладывали они, — были жесточайшим образом зарублены […] Женщина была зажарена, в руках у нее были две петли, которые, как предполагалось, были засунуты в раскаленную посуду, а у нескольких мужчин в глаза были вставлены шила, а в телах торчали копья, стрелы, вилы и т. д.». Все жертвы были оскальпированы, но «огромное количество» кукурузы осталось невредимым на полях неподалеку. Наспех похоронив мертвых, пенсильванские солдаты сожгли неповрежденные постройки, подожгли урожай кукурузы, чтобы индейцы не вернулись собирать ее, и отступили на более безопасную территорию[700]. Пройдет пять лет, прежде чем поселенцы компании Саскуэханна вернутся на залитые кровью равнины Вайоминга.

ГЛАВА 56

Реформы Амхерста и война Понтиака

1763 г.

Капитан Булл напал на жителей Новой Англии в Вайоминге в октябре, чтобы отомстить за смерть своего отца. В этом смысле его поступок был локальным и личным, ответом на агрессию янки против жизни и земель делаваров. Однако в более широком смысле капитан Булл и его товарищи были втянуты в «войну Понтиака», которая разгорелась в 350 милях к западу от Вайоминга почти в то же самое время, когда убийцы Тидиускунга подожгли его хижину. Топливом для этого более масштабного пожара послужили вторжения поселенцев из глубинки на индейские земли и реформы Амхерста в области индейской дипломатии и торговли, а искра, из которой он разгорелся, проскочила, когда малоизвестный вождь племени оттава организовал нападение на британский гарнизон в Детройте. Но что сделало этот конфликт уникальным среди индейских войн колониального периода — что в конечном итоге объединило ряд локальных нападений в восстание, охватившее территорию от Саскуэханны до Миссисипи и от северного Мичигана до долины Огайо — так это религиозное видение, которое впервые в американской истории позволило многим индейским группам действовать сообща. Это духовное послание, как ни странно, появилось в долине Саскуэханны, когда ряд пророков племени делаваров отреагировали на кризис, последовавший за отторжением их народа ирокезами и наследниками Уильяма Пенна.

Самые ранние пророчества делаваров были чисто нативистскими обличениями алкоголя как вещества, с помощью которого индейцы попали в зависимость от европейцев. Однако после того, как делавары лишились своих земель в результате Walking Purchase, послания пророков стали приобретать потенциально политический и неявно антишести наций характер. В последние годы перед Семилетней войной женщина-пророк из Вайоминга и два проповедника-мужчины, жившие дальше по восточному рукаву Саскуэханны, начали развивать самые ранние пророчества. Они проповедовали, что индейцы были созданы отдельно от белых и чернокожих и вызвали недовольство Хозяина жизни, отклонившись от предписанного им отдельного пути. В результате их грехов, включавших злоупотребление алкоголем и жадность к торговым товарам, Хозяин Жизни послал эпидемии и суровые зимы, проредив дичь и вызвав неурожай, чтобы их обратно к прежнему образу жизни. Учения этих трех пророков были новыми и значимыми, поскольку несли в себе потенциально пан-индейский, а также нативистский подтекст. Еще более драматичные бедствия Семилетней войны усилили эти послания, которые приобрели особенно мощную форму в 1759-60 годах, когда среди западных делаваров верхней части долины Огайо появился четвертый пророк, Неолин.

Как и его предшественники из долины Саскуэханна, Неолин подчеркивал раздельное сотворение белых и индейцев и предписывал воздерживаться от алкоголя как средство вернуть священную силу и примирить делаваров с Хозяином жизни. Но в важных вопросах он пошел дальше предыдущих пророков. Чтобы избежать зависимости от белых, индейцы должны были воздержаться от торговли и алкоголя, заново освоить забытые древние способы охоты и производства и отказаться от любых контактов с европейцами. В качестве средства достижения этой цели Неолин призывал своих последователей практиковать ритуальные очищения и в течение семи лет обучать молодых людей изготовлению и использованию традиционного оружия, чтобы они могли защищать свой народ, не завися от европейского оружия. В 1761 году Неолин начал предсказывать новую войну на западе. Признаки, которые он связывал с надвигающимся конфликтом, — сокращение популяции дичи, вторжение большого количества белых на индейские земли и запрет Амхерста на подарки и поставку пороха в больших количествах — помогли убедить западных делаваров в истинности его послания. Возникшее религиозное возрождение имело важные политические последствия. По мере того, как росло число приверженцев Неолина, вожди-аккомодаторы, такие как Тамакуа и Шингас, которые привели свой народ к отказу от французов и которые все еще советовали терпеть англичан, теряли позиции в советах делаваров[701].

Хотя Неолин, возможно, планировал, что его учения будут способствовать возрождению его собственного народа, в 1761 и 1762 годах они распространились далеко за пределы верхнего Огайо и стали играть важную роль в духовной жизни индейцев от западного Нью-Йорка до Миннесоты, от бассейна Великих озер до стран Кентукки и Иллинойса. Отчасти религиозное пробуждение этих лет было вызвано двойными бедствиями — болезнями и голодом, которые обрушились на западных индейцев в 1761 и 1762 годах. Эпидемии и нужда, конечно же, были посланиями, которые Хозяин жизни посылал, чтобы побудить своих детей к обновлению. Однако британские командиры, которым Амхерст запретил раздавать подарки, мало что сделали для облегчения страданий и многое сделали для исполнения пророчеств о том, что отношения между белыми и индейцами будут ухудшаться до тех пор, пока не начнется война. В условиях такого стресса среди чиппева, майами, оттава, потаватоми, шони и виандотов появились возрождения, основанные на очистительных ритуалах Неолина и нативистском послании, и даже в пределах Ирокезии среди сенеков и онондага. По мере того как это происходило, пан-индейские элементы, заложенные в пророчествах Неолина, стали создавать общую почву для нативистского сопротивления британцам[702].

Военные пояса фактически не переставали циркулировать среди западных индейцев после завоевания Канады. Некоторые из них остались от попыток Водрёйя возродить неудавшиеся союзы pays d'en haut. Другие возникли в результате попыток сенека организовать восстание против англичан на Ниагаре в 1761 и 1762 годах. Некоторые, вероятно, исходили от французских торговцев и других лиц, не желавших принимать капитуляцию Канады; другие были выданы французскими офицерами, которые все еще командовали постами в Луизиане. По крайней мере, один из них представлял собой призыв Тидиускунга о помощи в одиннадцатый час против захватчиков из Компании Саскуэханны. Но если в символах вампума не было ничего нового, то откровения Неолина придали им общий контекст значения и интерпретации. Повсеместно вожди-аккомодаторы начали терять контроль над отношениями с англичанами. Среди делаваров, например, к началу 1762 года все вожди, заключившие мир с англичанами в 1758 году, либо ушли из общественной жизни, либо потеряли авторитет. Пискетомен и Джордж Делаваров исчезли, возможно, умерли; Тамакуа и Шингас перестали влиять на политику западных делаваров[703].

Зимой 1762-63 годов вопрос стоял уже не о том, начнутся ли боевые действия, а о том, когда и где они начнутся. Западные индейцы не скрывали своего недовольства торговой и поселенческой политикой Амхерста и не могли скрыть усиление позиций нативистских лидеров. Кроган и другие западные торговцы испытывали глубокие опасения; командиры изолированных фортов нервно поглядывали на свои запасы продовольствия и боеприпасов. Только самые высокопоставленные британские офицеры, находясь в безопасности в своих штаб-квартирах, оставались беспечными. В конце 1762 года в Филадельфии полковник Буке вскользь упомянул о сообщениях о «притворном новом заговоре» среди западных индейцев, а в апреле следующего года в Нью-Йорке Амхерст отмахнулся от предупреждений о надвигающейся войне, назвав их «меерами». Уже 6 июня 1763 года, читая первые сообщения о восстании, главнокомандующий все еще убеждал себя, что «эта тревога ничем не закончится»[704].

Великое индейское восстание началось примерно в десяти милях от Детройта 27 апреля 1763 года, когда вождь племени оттава Понтиак призвал учение Неолина на «совете трех народов, оттавов, потаватоми и плохой группы гуронов [уайандотов]», и убедил их присоединиться к нему для нападения на местный британский гарнизон — хотя и не на французское поселение, которое находилось за его стенами. Среди местных жителей Понтиак смог собрать около 460 воинов, что было более чем достаточно для нападения на 125 рыцарей и 40 торговцев, которыми командовал майор Генри Гладвин в форте Детройт. Понтиак и его союзники решили застать гарнизон врасплох 7 мая. Попытка не удалась, потому что женщина из племени виандотов — возможно, любовница Гладвина — предупредила англичан о заговоре. Поэтому 9 мая Понтиак и его союзники, к которым присоединилась группа чиппева, осадили форт. В течение первой недели они убили или ранили 20 британских солдат и беженцев и еще 15 взяли в плен. Неделю спустя они захватили караван судов снабжения, приближавшихся к форту со стороны Ниагары, убив или взяв в плен более 50 солдат и лодочников; через несколько дней они перехватили еще одну партию, направлявшуюся к форту, и взяли в плен еще 19 красных мундиров и гражданских лиц. За исключением одного шлюпа с провизией, прибывшего 30 июня, до конца июля ни один караван не смог благополучно добраться до якорной стоянки форта. К тому времени осаждающие силы Понтиака выросли до более чем 900 воинов из полудюжины народов[705].

Весь май гонцы мчались от деревни к деревне по всей территории pays d'en haut, неся весть о том, что в Детройте началась война. Словно по предварительной договоренности, другие индейские группы взялись за топоры против отдаленных, малолюдных британских форпостов. 16 мая воины племени уайандот настигли и захватили форт Сандаски у западной оконечности озера Эри, в 50 милях к югу от Детройта. Девять дней спустя потаватомы захватили форт Сент-Джозеф (современный Найлс, штат Мичиган), расположенный к юго-востоку от озера Мичиган и примерно в 170 милях к западу от Детройта. В ста милях вверх по реке Мауми от озера Эри и в 140 милях к юго-западу от Детройта двадцать седьмого числа форт Майами (современный Форт-Уэйн, штат Индиана) пал перед местными индейцами майами. Окрыленные победой, майами быстро добрались до реки Вабаш, убедили воинов кикапу, маскоутен и уэа присоединиться к ним и 1 июня захватили форт Уиатенон (около Лафайета, штат Индиана). На следующий день в 275 милях к северу чиппева, притворившись, что играют в лакросс, ворвались в форт Мичилимакинак, расположенный в проливе между озерами Гурон и Мичиган. В течение нескольких минут они убили или захватили в плен все его солдаты и торговцы. Командир самого изолированного гарнизона на озере Мичиган, форта Эдвард Огастус (Грин-Бей, штат Висконсин), 21 июня передал свой пост местным индейцам, англоязычным восточным сиу, которые остались в стороне от восстания. Однако когда он и его люди попытались переправиться через озеро в безопасное место, воины племен оттава и чиппева перехватили их у пролива Макинак и в конечном итоге доставили в Монреаль за выкуп вместе с оставшимися в живых членами гарнизона Мичилимакинака[706].

Детройт под атакой, 1763 год. Лейтенант Джон Монтрезор, инженерный офицер, отправленный с небольшим отрядом в августе, оставался в Детройте до ноября; по возвращении на Ниагару он отправил оригинал этой карты Детройта и окрестностей Джеффри Амхерсту. Форт» Детройта — небольшой обнесенный стеной городок, предназначенный для торговли, а не укрепление в стиле Вобана — находится на северном берегу реки, сразу над розой компаса. Фермы местных французов, обозначенные прямоугольными полями, расположены по обе стороны от форта и напротив него через реку. Поселения осаждающих индейцев окаймляют обрабатываемые территории. На западном конце полей над рекой находится деревня потаватоми, на противоположном берегу — деревня гуронов (виандотов), а на восточном конце полей южного берега — деревня оттавов. Лагерь самого Понтиака находится на северном берегу реки, над стрелкой, указывающей направление течения. Он находился чуть более чем в двух милях к востоку от форта, недалеко от ручья, известного французам как Ривьер-Парент. В память о поражении капитана Джеймса Дейлилла 31 июля британцы назвали это место Кровавым бегом. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Форт Мичилимакинак. Хотя он был всего на одну седьмую часть меньше Детройта, Мичилимакинак был расположен на проливе между двумя Великими озерами и так же построен как торговое поселение. Этот детальный набросок дает прекрасное представление о внутренней планировке обоих постов, где вдоль коротких улиц стояли дома торговцев, каждый из которых имел свой небольшой садовый участок. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

В последней половине июня военные отряды сенека, в некоторых случаях сотрудничавшие с бандами оттавов и чиппева, напали и захватили все блокгаузы между фортом Ниагара и фортом Питт. Форт Венанго пал, а его гарнизон был уничтожен примерно 16 июня. Форт ЛеБёф пал восемнадцатого, а форт Преск-Айл — двадцать первого. Потеряв эти посты, форт Питт больше не мог поддерживать связь с базами снабжения на Великих озерах и в Канаде. В то же время воины племен делаваров и шауни прервали связь между Питтсбургом и восточной Пенсильванией, разрушив поселения вдоль Форбс Роуд и напав на форты Лигонье и Бедфорд. Комендант форта Питт, капитан Симеон Экюйер из Королевского американского полка, впервые осознал опасность, грозящую ему месяцем ранее, когда Тамакуа начал предупреждать торговцев о необходимости покинуть деревни делаваров. 28 мая воины племен делаваров и минго пролили первую кровь в верхней части Огайо, стерев с лица земли небольшое поселение полковника Уильяма Клэпхэма в двадцати пяти милях вверх по Мононгахеле от Форкса; на следующий день они убили двух красных мундиров на лесопилке форта Питт. Хотя Экуйер был уверен в своих силах — с 250 регулярными войсками, торговцами и ополченцами из числа поселенцев форт Питт был не только самым прочным, но и самым хорошо укрепленным из всех западных постов, — он не смог скрыть своего ужаса в письме, которое он отправил Буке в Филадельфию, описывая последние события и передавая сообщения о том, что Детройт осажден, а форт Сандаски «отрезан»[707].

Однако индейцы не угрожали самому форту Питт до конца июня. Двадцать четвертого числа к нему подошли два вождя племени делаваров и попросили о перемирии. Они сообщили Экуйеру об уничтожении постов между фортом Ниагара и фортом Питт и посоветовали эвакуироваться из Питтсбурга или подвергнуться разрушению. Экуйер, под командованием которого теперь находилось 338 человек, пополнившихся беженцами из окрестных поселений, отказался сдаваться. Хотя в его форте скопилось не менее 500 солдат и беженцев, и среди них недавно вспыхнула оспа, у него было достаточно провизии, чтобы быть уверенным, что он сможет продержаться до тех пор, пока Буке не организует экспедицию помощи. Поэтому он поблагодарил вождей, предупредил их, что нападения будут сурово наказываться, и посоветовал им отговорить своих молодых людей от насилия. Затем он завершил переговоры, вручив посланцам провизию, спиртное и другие мелкие вещи, которые облегчат их путь на родину. Два одеяла и носовой платок в этом свертке были доставлены прямо из оспенного госпиталя форта[708].

К началу июля все британские посты к западу от Детройта были захвачены индейцами. Детройт с трехмесячным запасом провизии находился в тесной осаде. Форт Питт напряженно ожидал общего нападения, которое задерживалось лишь тем, что военные отряды делаваров, шауни и минго совершали набеги на поселения Пенсильвании к востоку от Карлайла и рыскали по виргинской глубинке от Потомака до Северной Каролины. Повсюду в этом недавно вновь захваченном регионе царило смятение. Полковник Буке, пытавшийся в Карлайле организовать колонну помощи для Питтсбурга, сообщал о «всеобщей панике» в окрестностях, несмотря на присутствие своих регулярных войск. В Нью-Йорке сэр Джеффри Амхерст, сопротивляясь мысли о том, что все могло пойти так плохо, только начинал понимать, что происходит[709].

Главнокомандующий впервые узнал о проблемах с индейцами, когда депеши, отправленные Экюйе и Буке в конце мая, достигли Нью-Йорка 6 июня. В ответ он приказал ротам легкой пехоты из 17-го, 42-го и 77-го полков — подразделений, расквартированных недалеко от его штаба и все еще восстанавливавшихся после малярийного опустошения в Гаване, — приготовиться к походу в Пенсильванию. По причинам как психологического, так и практического характера он не мог сделать больше. Озадаченный желанием вернуться в Англию (где, как он недавно узнал, рассудок его жены угасал), Амхерст не хотел думать, что что-то может задержать его в Америке; к тому же его силы были настолько истощены кубинской кампанией, что у него просто не было резервов, которые можно было бы задействовать. Когда в середине июня Амхерст получил первые проверенные сведения об осаде Детройта, он приказал своему адъютанту капитану Джеймсу Дейлилу отправиться из Олбани в Ниагару, собрать по пути подкрепления и, если ситуация того потребует, дойти с ними до Детройта. Но ни одно донесение не убедило Амхерста в том, что его командиры потеряли контроль над внутренними районами, до 21 июня, когда пришло письмо, написанное майором Гладвином почти шестью неделями ранее. Тем не менее, главнокомандующему потребовалась еще неделя, чтобы сообщить секретарю Юга о последних событиях, вероятно, потому, что ему было «трудно… объяснить причины, которые могли побудить этих варваров к такой вероломной попытке». Будь то отказ от алкоголя в рамках его политики реформ («они притворялись, что очень недовольны тем, что не получают ром») или какая-то более существенная причина, Амхерст мог только заключить, что восстание стало результатом заговора — несомненно, затеянного французами[710].

Недоумение по поводу успехов индейцев в захвате фортов и разгроме отрядов красных мундиров, задержка с пониманием происходящего, неспособность восстановить порядок, когда масштабы восстания стали очевидны, — все эти факторы теперь способствовали развитию необычайной кровожадности среди британских командиров. Буке, все еще пытаясь организовать колонну помощи, чтобы направить ее в Питтсбург, писал Амхерсту из Ланкастера, что надеется «изгнать эту гадину из страны, которую они потеряли, а вместе с ней и все права человечества». Амхерст, еще не зная, что Экуйе уже воплотил эту теорию в жизнь, ответил, что, когда Буке достигнет долины, он должен попытаться распространить болезнь среди индейцев, передавая им зараженные оспой одеяла. «Мы должны, — писал он, — использовать все возможные хитрости, чтобы сократить их численность». Гладвину и другим офицерам он отдал приказ «немедленно предать смерти всех взятых в плен индейцев, поскольку их истребление — единственная гарантия нашей будущей безопасности, а их недавние вероломные действия не заслуживают лучшего обращения с ними от наших рук»[711].

Конечно, это был не первый случай, когда британские офицеры отдавали приказы о применении крайних мер в отношении врагов-индейцев: Амхерст разрешил убивать пленных индейцев в Луисбурге в 1758 году, а Вулф распространил эту политику на канадцев, переодетых в индейцев, во время экспедиции в Квебек в 1759 году. Даже глубоко профессиональные европейские офицеры могли рационализировать такую политику, считая ее не нарушением цивилизованного поведения, поскольку индейцы обычно убивали своих пленников. Однако санкционирование «истребления» вражеского населения путем распространения среди него оспы не имело прецедента. То, что Амхерст и его сослуживцы считали индейцев не совсем людьми, может объяснить их готовность к подобным мерам; но только подавляющее чувство бессилия регулярных войск может полностью объяснить их.

Какими бы ужасными они ни были, приказы Амхерста не столько приводили к геноциду, сколько отражали геноцидные фантазии его самого и его коллег; ведь на самом деле он или любой другой британский офицер в Америке ничего не мог сделать, чтобы переломить ход военных успехов индейцев. Как хорошо знал Амхерст, меры, которые он мог предпринять, — обращение к провинциям за ополченцами или призыв инвалидов из гаванских полков для замены солдат в гарнизонах, освобождение здоровых мужчин для помощи форту Питт или Детройт — были лишь временными мерами, и в лучшем случае они могли выиграть время. Поскольку Амхерст знал, что не стоит ожидать подкреплений из Британии, он понимал, что сможет восстановить порядок на западе только с помощью провинциальных войск. Это означало, что нужно ждать, пока губернаторы соберут свои ассамблеи, и (что еще хуже) ждать, пока их представители утолят жажду дебатов; это означало, что в реальности никакие экспедиции не могут быть предприняты до лета 1764 года. Таким образом, пока Амхерст ждал сообщений из Детройта и Питтсбурга и еще до того, как он написал губернаторам письмо с извещением о своих потребностях в войсках, он начал планировать кампанию на следующий год. В процессе он оставил позади истерию июня и июля. Но восстановление самообладания не позволило ему осознать, а тем более исправить условия, породившие войну. Более того, если его план полагался на военные средства для восстановления стабильных англо-индийских отношений, то он лишь отсрочил бы возвращение мира[712].

Амхерст считал, что мир должен быть восстановлен силой оружия, а не путем переговоров. Как он объяснил сэру Уильяму Джонсону, он был

намерен провести [подавление восстания] таким образом, чтобы вся раса индейцев, имеющая какие-либо связи с англичанами, увидела глупость и безумие, а также неблагодарность в противостоянии с народом, от которого они получили столько благ, и чья сила такова, что может за очень короткое время заставить дикарей почувствовать крайнюю нужду и сделать их притворную важность очень малоэффективной…

… Поэтому их наказание должно предшествовать обращению с ними, а когда это произойдет, все, чего они могут ожидать, — это прощения и открытия для них торговли по надлежащим правилам. Что же касается подарков, то ожидать их было бы, конечно, высшей самонадеянностью. Справедливость они получат, но не более; ибо мы никогда не сможем рассматривать их как народ, которому мы должны воздать должное; и было бы безумием в высшей степени, когда-либо оказывать благосклонность расе, которая так вероломно, без всякой провокации с нашей стороны, напала на наши посты и убила наши гарнизоны. Подарки следует дарить только тем, кто остается нашим твердым другом[713].

Амхерст верил, что, невзирая на потери, его отряды неизбежно победят индейцев. Из войны с чероки он узнал, что восстания индейцев стихают, как только заканчиваются торговые товары и порох, а воины теряют способность защищать свои семьи и посевы от уничтожения. Хотя индейцы действительно захватили склады восьми фортов, крупные посты, выполнявшие функции центральных распределительных пунктов (форты Детройт, Питт и Ниагара), оставались в руках британцев, и в них хранились самые большие запасы. Поскольку у индейцев были только каноэ, они с трудом могли перевезти тяжелые бочки с провизией, порохом и дробью с постов, где они были захвачены, в форты, все еще находившиеся в осаде. Поскольку военные действия нынешнего лета и охота предстоящей зимой наверняка истощат запасы боеприпасов индейцев, лето 1764 года предоставит Амхерсту первую реальную возможность подчинить себе индейских повстанцев военным путем.

Поэтому план Амхерста предполагал, что три важнейших западных форта — Ниагара, Детройт и Питтсбург — удастся удержать до следующего лета, когда они станут базами, с которых можно будет отправлять карательные экспедиции. Такое предположение было достаточно легко сделать, поскольку Амхерст не сомневался, что Буке вскоре освободит форт Питт, а подкрепление Дейлилла позволит Гладвину сохранить контроль над Детройтом. (На самом деле инструкции Амхерста для командиров двух экспедиций предполагали, что они смогут предпринять ограниченные наступательные действия против индейцев еще до конца лета; Буке, например, должен был подняться по Аллегени и Френч-Крик, вновь захватить форты Венанго и ЛеБойф, а также, по возможности, форт Преск-Айл). Опираясь на контроль над этими стратегическими пунктами, план Амхерста состоял из трех частей. Во-первых, как можно скорее сэр Уильям Джонсон должен был использовать свое влияние на Шести Народов, чтобы гарантировать, что те Сенеки, которые присоединились к восстанию, будут изолированы от остальной части Конфедерации. После этого, в кратчайшие сроки в 1764 году, одна экспедиция регулярных войск и провинциалов из Нью-Йорка и Нью-Джерси двинется на запад от Ниагары до Детройта и приведет индейцев Великих озер в порядок. В то же время вторая экспедиция, состоящая из регулярных войск и провинциалов из Пенсильвании и Виргинии, двинется на запад от форта Питт и приведет к покорности индейцев Огайо. Только тем индейцам, которых предварительно наказывали и заставляли вернуть пленных, разрешалось заключать мир[714].

Стратегический план Амхерста имел смысл в свете уроков, которые он извлек из войны с чероки, но его главная политическая цель — насильственное установление британского суверенитета над индейцами — отражала его упрямство более четко, чем любое понимание истоков войны или культурной динамики. Как могли бы объяснить ему Джонсон, Кроган и другие люди, имевшие непосредственный опыт общения с индейцами, британский суверенитет был корнем, а не решением индейских проблем. Французы, к которым индейцы привыкли, выступали в качестве торговых партнеров и патерналистских посредников в спорах между индейскими группами, но они редко пытались насильственно вмешиваться в жизнь индейцев. Их сравнительно щедрое отношение к подаркам, терпимость к индейской культуре и готовность перенять индейские общественные нравы, предпочтение торговли земледелию и сопутствующее отсутствие настойчивых требований к индейцам уступить им большие участки земли — все это поддерживало стабильные отношения между индейцами внутренних районов и их французским «отцом» Ононтио. Завоевание Канады Британией и экономичные реформы Амхерста поставили под угрозу каждый из этих элементов стабильности. В самом деле, как смутно понимали даже Джонсон и Кроган, причиной нападений индейцев на британские посты на западе стало известие о том, что Британия и Франция наконец-то заключили мир.

Ни Понтиак, ни другие важные индейские вожди pays d'en haut не верили, что Ононтио может передать восточную часть Северной Америки под контроль британцев. Индейцы знали, что они никогда не были побеждены, и лишать их земли белых людей, подписывающих бумаги за морем, не имело смысла. Поэтому их восстание представляло собой попытку «разбудить» Ононтио, который каким-то образом уснул: попытку возродить Новую Францию как ритуальными средствами — церемониями с использованием униформы, флагов и других символов власти Франции, так и военными действиями, чтобы победить британцев и позволить французам вернуться из-за моря.

Когда британские офицеры услышали сообщения о том, что Понтиак и другие индейские вожди говорили о возвращении французов, они предположили, что такие разговоры доказывают, что французские провокаторы спровоцировали заговор против британского контроля. Как еще, задавались вопросом Амхерст и его коллеги, столько разнообразных индейских групп могли действовать согласованно против них? Англичане, запертые в своем представлении об индейцах как о детских, жестоких существах, не могли объяснить, что произошло с ними на западе, если не допустить, что за всем этим стоял французский заговор. Они так и не поняли, что очевидно синхронизированные нападения были слабо скоординированными местными восстаниями, все из которых реагировали на общие стимулы завоевания, вторжения белых и индейской политики Амхерста, все были оживлены религиозным возрождением с пан-индейским подтекстом, и все были мотивированы желанием вернуть в Северную Америку сочувствующую европейскую державу, чтобы действовать как противовес британцам и их многочисленным, агрессивным колонистам[715].

ГЛАВА 57

Отзыв Амхерста

осень 1763 г.

Предположение Амхерста о том, что Детройт, Питтсбург и Ниагара продержатся до начала кампании 1764 года, казалось достаточно разумным человеку, сидящему за письменным столом в Нью-Йорке. В каждом из трех важнейших фортов перспективы казались менее определенными. Выживание гарнизонов в первую очередь зависело от запасов продовольствия — фактора куда более значимого, чем запасы оружия и боеприпасов. Поскольку осаждающие сильно уступали им в численности, гарнизоны также нуждались в подкреплениях. Каждая стычка приносила не только прямые потери: с каждым раненым или убитым все более тяжкое бремя ложилось на плечи оставшихся в живых, которые должны были нести круглосуточную охрану и проводить местные патрули за стенами. И если необходимое подкрепление прибывало без провизии, достаточной для пропитания как его самого, так и солдат и беженцев, уже находившихся в фортах, это было хуже, чем полное отсутствие помощи, поскольку неизбежно привело бы к быстрому истощению запасов продовольствия. До конца лета хитроумный расчет численности личного состава и провизии даст защитникам всех трех фортов повод для серьезного беспокойства.

Конвой капитана Джеймса Дейлилла достиг форта Детройт 28 июля. Прибыв с двадцатью бато и 260 людьми, включая различные роты, которые он собрал по пути из 55-го, 60-го и 80-го полков, а также отряд рейнджеров под командованием майора Роберта Роджерса, Дейлилл привез с собой немного провизии, но огромное желание заслужить славу в бою. Поскольку его положение сына баронета и помощника Амхерста давало ему влияние, несоизмеримое с его скромным рангом, Гладвин не мог помешать ему приказать отряду, который он привел, напасть на индейцев. В 2:30 утра 31 июля он возглавил вылазку из форта в составе 247 человек, чтобы напасть на лагерь Понтиака. Менее чем через час, у ручья, который вскоре назовут Кровавой рекой, он направил их прямо в засаду Понтиака. Когда в восемь часов вечера выжившие наконец вернулись в форт, 20 человек были убиты, 35 ранены (трое из них достаточно серьезно, чтобы вскоре умереть от ран), и около 100 человек были взяты в плен. У Дейлилла, застреленного в бою, вырезали сердце, а его голову насадили на кол в лагере индейцев[716].

Таким образом, с прибытием экспедиции Далелла Гладвин обнаружил, что у него в два раза больше ртов, чем раньше, и в два раза хуже, чем прежде. Если бы в июне шлюп «Мичиган» не доставил груз провизии с Ниагары, а шхуна «Гурон» не продолжила высаживать припасы в сентябре и октябре, Гладвину пришлось бы оставить Детройт или увидеть своих людей голодающими. Как бы то ни было, его войска оставались на коротком пайке и в столь значительном меньшинстве, что, кроме патрулей возле форта, они больше не пытались вступить в контакт с врагом. Не давление британцев заставило Понтиака снять осаду 15 октября, а стечение обстоятельств, которые Понтиак не мог контролировать: отказ французского коменданта в Стране Иллинойса поддержать восстание, растущие внутренние разногласия среди индейцев и необходимость начать зимнюю охоту. Никто в индейском лагере не знал об этом, но в тот день, когда Понтиак наконец предложил перемирие, в Детройте оставалось меньше двух недель муки и не было никаких перспектив пополнения запасов[717].

Хотя «освобождение» форта Питт и отличалось тем, что принесло скорее квалифицированную победу, чем однозначное поражение, оно напоминало освобождение Детройта. Только 18 июля полковнику Генри Буке удалось собрать 460 солдат из остатков 42-го, 60-го и 77-го полков, а также отряд егерей. Найти подходящие для похода войска было достаточно сложно, но в охваченной паникой сельской местности Пенсильвании Буке оказалось еще сложнее собрать провиант, скот, лошадей, повозки и упряжь для сопровождения войск в Питтсбург. Начавшись с опозданием, экспедиция продвигалась медленно. Ассамблея Пенсильвании приняла решение о наборе 700 провинциалов для защиты глубинки только 6 июля и еще не набрала достаточно людей для гарнизона фортов вдоль Форбс Роуд. К своему большому раздражению («Я чувствую себя ужасно покинутым тем самым народом, который мне приказано защищать»), Буке вынужден был высаживать отряды красных мундиров, продовольствие и боеприпасы на недоукомплектованных и недостаточно снабженных постах по пути следования. Когда 2 августа колонна достигла форта Лигонье, расположенного к западу от Лорел-Ридж, у Буке, вероятно, оставалось менее 400 человек, чтобы пройти последние сорок миль до Питтсбурга. В Лигонье он остановился, чтобы бросить повозки и перевести 340 лошадей в вьючный состав для перевозки муки, а затем приказал своим людям двигаться к фортам четвертого числа. Сразу после полудня следующего дня, двигаясь по холмистой, покрытой лесом местности у ручья Буши-Ран в двадцати пяти милях от форта Питт, они попали в ловушку. В течение нескольких минут они сражались за свою жизнь[718].

Шоуни, делавары, минго, виандоты, оттавы и майами, осаждавшие отряд Буке, до недавнего времени подвергали гарнизон Экуйера жестоким атакам, в разгар которых они обстреливали защитников из рва, расположенного непосредственно за стенами форта. Они прервали этот штурм только для того, чтобы уничтожить обоз с припасами, который, как сообщили их разведчики, направлялся к фортам. Им это почти удалось. Остановившись у вершины холма Эдж-Хилл, возвышавшегося над близлежащей местностью, люди Буке образовали периметр вокруг вьючных лошадей и скота и сделали все возможное, чтобы защитить себя. Без воды, в изнуряющую жару, под обстрелом стрелков, которых они не могли видеть с часу дня до темноты, и люди, и скот ужасно страдали. В ту ночь, зная, что его люди не смогут долго выдержать такие мучения, Буке разработал отчаянный план. В центре периметра его люди соорудили из мешков с провизией леерное сооружение, чтобы укрыть раненых. После того как на следующий день возобновилась стрельба со стороны индейцев, по его приказу две роты легкой пехоты внезапно снялись со своих позиций на западной стороне периметра, как бы отступая внутрь заграждения. Индийцы, увидев, что это выглядит как начало распада, вырвались из укрытия и атаковали британскую линию, но обнаружили, что роты легкой пехоты не укрылись в заграждении, а заняли огневые позиции на гребне, фланкирующем склон холма. Оттуда они дали залп по воинам — впервые с начала сражения обнаженным — а затем устремились к ним с примкнутыми штыками. Когда индейцы повернулись лицом к своим обидчикам, Буке быстро выдвинул еще две роты с периметра. Когда они открыли огонь, индейцы, не справившиеся с управлением и дезорганизованные, рассеялись по лесу.

Когда битва закончилась, люди Буке смогли перебраться к Буши-Ран за водой, но это было все. Они потеряли пятьдесят человек убитыми и шестьдесят ранеными, то есть четверть своих сил. Индейцы уничтожили так много лошадей, что Буке приказал уничтожить весь запас муки, чтобы использовать уцелевших животных для перевозки раненых в форт Питт. Измученной, избитой колонне потребовалось еще три дня, чтобы проделать последние двадцать пять миль до Питтсбурга. Там Буке спокойно приостановил свой план по «истреблению» «паразитов», которые едва не уничтожили его самого. Ограниченный не только крайней ненадежностью своего положения и продолжающимися болезнями гаванских ветеранов в рядах, но и требованиями людей из 60-го полка получить причитающиеся им увольнительные, Буке не находил возможности патрулировать более чем в миле от форта. В конце концов он все же собрал отряд, чтобы вернуться в форт Лигонье за припасами, и еще один конвой, чтобы сопроводить питтсбургских женщин и детей к востоку от Аллегени и вернуться с провизией. Но это было все. Вьючные поезда, которые везли продовольствие, необходимое Питтсбургу, чтобы пережить зиму, смогли проделать этот путь только потому, что индейцы отказались от операций против форта и дороги, покинули район вокруг фортов и вновь основали свои деревни ниже по течению реки Сиото. Как и Детройт, Питтсбург пережил зиму 1763-64 годов не потому, что британцы сняли осаду индейцев, а потому, что индейцы, не имея больше возможности откладывать зимнюю охоту, сняли ее[719].

В то время как Гладвин наблюдал за истощением своих запасов в Детройте, а Буке пытался прийти в себя после дорогостоящей победы под Питтсбургом, сенекасы нанесли серьезные удары по самому важному западному посту — Ниагаре. Здесь решающую роль сыграла география, и сенекасы мастерски ею воспользовались. Ни один груз не мог пройти из Канады или Нью-Йорка в Детройт, да и вообще в любой западный пункт, без того, чтобы его не выгрузили в форте Ниагара, не переправили вокруг водопада по извилистой девятимильной дороге и не выгрузили в небольшом форте на озере Эри, недалеко от устья Буффало-Крик. 14 сентября там, где эта тропа огибала край оврага у водоворота под названием «Дьявольская дыра», не менее трехсот генуэзских сенека, оттавов и чиппева напали на обоз с припасами и уничтожили как возчиков, так и их сопровождение. Когда две роты 80-го полка, находившиеся неподалеку, попытались прийти на помощь, половина из них была убита или ранена. В общей сложности погибли семьдесят два человека, а восемь выживших получили ранения. Хуже, чем потери, было то, что индейцы теперь контролировали портовую дорогу, положив конец всем попыткам пополнить запасы Детройта.

Прошло несколько недель, прежде чем гарнизон Ниагары получил хотя бы слабый контроль над портом, и даже тогда сенеки смогли напасть на экспедиционный отряд из шестисот человек, направлявшийся в Детройт 20 октября, убив восемь и ранив одиннадцать человек. К этому времени погода испортилась настолько, что сообщение через озеро стало практически невозможным. Экспедиция, направлявшаяся в Детройт и задержавшаяся из-за нападения, попала в шторм 7 ноября; семьдесят человек утонули. После этого попытки пополнить запасы Детройта из Ниагары пришлось приостановить, и только перемирие Понтиака спасло форт. Майор Гладвин удержался в конце концов не потому, что получил достаточное количество припасов из собственной армии, а потому, что снятие осады позволило ему отправить половину своих людей обратно на Ниагару и купить у местных жителей достаточно еды для тех, кто остался, чтобы пережить зиму[720].

Ниагарский порт. На карте британского инженера показан маршрут, по которому нужно было перевозить грузы между Литтл-Ниагарой, портом в двух милях выше водопада, и Нижним причалом у подножия последних порогов, где можно было возобновить перевозку по воде. Форт Ниагара находится в семи милях ниже по течению к северу (слева на этой карте). Надпись в центре изображения указывает на «Место, где лейтенант Кэмпбелл был разбит индейцами, 14 сентября 1763 года» — точку, где дорога проходила ближе всего к краю обрыва над рекой. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

На фоне стольких неудач самой многообещающей перспективой для британцев осенью 1763 года стала единственная дипломатическая инициатива, которую Амхерст был готов поддержать, — конференция, которую сэр Уильям Джонсон провел в сентябре с делегатами от Шести наций (за вычетом сенеков из Генесо) и ирокезов из Каунаваги. Там, в своем новом особняке Джонсон-Холл, северный суперинтендант взывал к собственным интересам Онондаги, чтобы подтолкнуть Конфедерацию от позиции враждебного нейтралитета к предварительному сотрудничеству. Союз с британцами, утверждал Джонсон, позволил бы Шести нациям восстановить господство над Страной Огайо и отколовшимися от них племенами — делаварами, шони и минго. Этот аргумент пришелся по душе собравшимся вождям ирокезов, которые согласились вести переговоры с воинственными сенеками и сотрудничать с британцами в военном плане, совершая зимой набеги на делаваров и шони и помогая «красным котам» восстановить контроль на западе в следующем году.

Это были значительные достижения, но Джонсону было ясно, что они ничего не значат, если Амхерст не согласится возобновить раздачу дипломатических подарков в масштабах, сравнимых с теми, что практиковались во время войны. Поскольку было очевидно, что он никогда не согласится на это, Джонсон активизировал уже начатую им кампанию по подрыву позиций главнокомандующего на родине. Как путем прямой переписки с Торговым советом, так и поощряя своего заместителя Джорджа Крогана к поездке в Лондон и даче экспертных показаний по поводу кризиса в делах индейцев, Джонсон стремился свалить Амхерста, как когда-то свалил Уильяма Ширли[721].

ЕСЛИ БЫ НЕ грозная вражда сэра Уильяма Джонсона, осенью 1763 года дни Амхерста на посту главнокомандующего были бы сочтены. Хотя он не спешил сообщать своим начальникам о восстании индейцев, британская пресса сообщила о нем уже 16 июля, и эта новость привела министерство в ярость. Эгремонту, Галифаксу и Гренвиллу казалось просто невероятным, что Амхерст, имея под своим командованием восемь тысяч человек, не смог удержать сборище голых дикарей от изгнания британцев практически из всех опорных пунктов во внутренних районах Америки. Действительно, к концу лета, когда более четырехсот красных мундиров были убиты и неопределенное количество попало в плен, когда погибло около двух тысяч мирных жителей, а хаос охватил все границы от Нью-Йорка до Северной Каролины, оставалось неясным, удалось ли Амхерсту хоть немного ослабить натиск индейцев. И это было далеко не все, что пошло не так в Америке. Повсюду, от Ньюфаундленда до форта Питт, войска — и не презренные провинциалы времен последней войны, а регулярные войска Его Величества — бунтовали или угрожали бунтом из-за снижения жалованья и задержек с выдачей увольнительных. Нигде в Америке — даже в Пенсильвании и Виргинии, границы которых фактически подвергались нападениям индейцев, — колониальные законодательные органы не собирались на помощь империи, собирая войска. Ни один законодательный орган не выделял денег, в которых Амхерст отчаянно нуждался для подавления восстания[722].

Тем временем в британском правительстве у верховного главнокомандующего почти не осталось друзей, не говоря уже о покровителях. Питт находился в оппозиции, Лигонье в марте был лишен самых прибыльных должностей и эффективного контроля над армией, а герцог Камберлендский был выведен из строя в результате инсульта, который оставил его частично парализованным и полуслепым. Однако когда в августе граф Эгремонт дал Амхерсту долгожданное разрешение вернуться домой, он избавил его от неловкости официального увольнения, сообщив лишь, что Его Величеству требуется совет по военным делам в Америке. Обрадованный, Амхерст вызвал генерал-майора Томаса Гейджа из Монреаля, куда он отправил его в качестве военного губернатора в октябре 1760 года. Гейдж, не менее счастливый от того, что его избавили от четвертой канадской зимы, прибыл в Нью-Йорк вечером в среду, 16 ноября. Амхерст без церемоний передал ему свои бумаги, набросал планы кампаний на ближайший год и официально передал Гейджу верховное командование войсками Его Величества в Северной Америке. На следующий день на борту парохода «Проныра», направлявшегося в Плимут, Амхерст вздохнул с облегчением, когда береговая линия скрылась за горизонтом. Будучи человеком, не склонным к размышлениям, он, вероятно, не тратил много времени на размышления о перспективах своего преемника. Оставив колонии, которые он презирал, на попечение офицера, которому он не доверял, в разгар восстания, которого он не предвидел, Амхерст, несомненно, был озабочен своим ближайшим будущим. Ему предстояло ухаживать за обезумевшей женой и спасать чахнущее поместье; но наконец-то он получит награду героя. Только прибыв в Лондон, сэр Джеффри Амхерст понял, что его вызвали не для того, чтобы чествовать как завоевателя Канады, а для того, чтобы обвинить в восстании, которое, по крайней мере, по его собственному мнению, возникло из воздуха[723].

ЧАСТЬ VIII

КРИЗИС И РЕФОРМЫ

1764 г.

Война Понтиака придает новую остроту усилиям Джорджа Гренвилла по решению американских проблем. Будущее армии и потребность в доходах. Необходимость последовательной политики в отношении индейцев и Прокламация 1763 года. Закон об американских пошлинах 1764 года и двойная необходимость налогообложения и контроля. Значение Закона о валюте. Колонисты, столкнувшись с депрессией и политическими волнениями, неоднозначно реагируют на реформы Британии, а Гейдж затягивает войну Понтиака до 1765 года. Уроки пан-индейского восстания.

ГЛАВА 58

Смерть изменила структуру министерства

1763 г.

В ИЮЛЕ 1763 года лондонская пресса передала первые новости об индейском восстании, еще больше омрачив политическую атмосферу, затянутую дымом костров Уилкса. Триумвират в составе Гренвилла, Галифакса и Эгремонта пробирался сквозь туман, отзывая Амхерста в надежде предотвратить новые военные бедствия и ускоряя планы имперских реформ, чтобы сохранить порядок после усмирения индейцев. По мере того как в первые три недели августа новости из колоний ухудшались, а лондонская толпа становилась все более упрямой, министерство слабело и колебалось. Король не скрывал, что готов передать власть другому лидеру, если появится подходящая кандидатура. Только утром в воскресенье двадцать первого числа опасения Георга усугубить кризис возобладали над желанием отправить Гренвилла в отставку. Вызвав премьер-министра во дворец в девять часов, король объявил, что решил не менять существующие договоренности. Однако облегчение, которое почувствовал Гренвилл, длилось лишь до тех пор, пока он не добрался до двери Эгремонта и не обнаружил, что граф только что перенес сердечный приступ. К девяти часам вечера он был мертв[724].

Государственный секретарь Южного департамента вряд ли мог найти более подходящее время для смерти, и не только потому, что он отвечал за разработку колониальной политики. Необходимость его замены поднимала вопросы патронажа, требующие королевского одобрения, и это давало Георгу III новый шанс сместить Гренвилла с поста в пользу министра-патриота, способного подняться над партией. Зыбкий компас короля теперь качнулся в сторону Питта, и он провел еще неделю, делая предложения Великому простолюдину и советуясь с Бьютом. Конечно, он имел на это полное право, и, учитывая обычный темп британской политики XVIII века, неделя — не такой уж большой срок. Но недели оказалось достаточно, чтобы разрушить последние остатки доверия между монархом и премьер-министром. Когда Джордж, наконец, понял, что условия Питта по принятию должности включали передачу казначейства одиозному брату Гренвилла, графу Темплу — человеку, оплатившему прессу Джона Уилкса, — он снова решил, что ему придется доверять действующему премьер-министру. Гренвилл, в свою очередь, решил, что больше никогда не сможет доверять королю.

Прошло еще две недели, прежде чем перетасовка должностей наконец закончилась. Граф Галифакс перешел на должность, для которой подходил его опыт и предпочтения, — государственного секретаря Юга. Джон Монтагу, четвертый граф Сэндвич, занял пост секретаря по делам Севера. Граф Шелбурн, президент Торгового совета, оказался настолько замешанным в заговоре с целью замены Гренвилла герцогом Бедфордским, что был вынужден уйти в отставку. Это позволило Галифаксу передать пост президента своему протеже, интересовавшемуся американскими делами, Уиллсу Хиллу, графу Хиллсборо. Шелбурн, которому некуда было деваться, кроме как в оппозицию, склонился к союзу с Питтом; Бедфорд, слишком влиятельный, чтобы его игнорировать, стал лордом-президентом Тайного совета. К середине сентября в высокой политике места и чести восстановилось равновесие, и министры смогли вновь обратиться к вопросам имперской политики и порядка. Это произошло слишком рано. Пока министерство разбиралось с собой, Америка превратилась в проблему, которую никто не мог игнорировать[725].

Предыдущее министерство пренебрегало колониями до тех пор, пока восстание индейцев практически не уничтожило власть Британии во внутренних районах Северной Америки, но с осени 1763 года и до весны следующего года Гренвилл и Галифакс занимались реформированием имперских отношений с редко встречавшейся ранее интенсивностью. Они поставили перед собой задачу создать безопасную и финансово стабильную империю: установить политический порядок в завоеванных странах, восстановить мир на западе и использовать процветание старых колоний для укрепления империи в целом. Это были нововведения, но Гренвилл и компания не составляли программу из ничего. Сам король определил приоритеты, в соответствии с которыми они действовали. Опорный пункт, на котором должны были держаться новые имперские отношения, — армия — уже был создан. С начала года Торговый совет разрабатывал планы колониальной реорганизации. Каждая мера, которую предлагали Гренвилл и Галифакс, отражала консенсус, широко разделяемый в Уайтхолле и Вестминстере, относительно природы империи и возможностей Британии контролировать ее. Галифакс, который думал о колониях уже пятнадцать лет, был, пожалуй, лучшим человеком в Британии для проведения реформ в имперских отношениях, и никто не знал о налогообложении больше, чем Гренвилл.

И все же, несмотря на все это, предложенная Галифаксом и Гренвиллом программа, которую парламент примет в качестве закона и которую одобрит король, окажется скорее энергичной, чем последовательной, создавая условия для катастроф, по сравнению с которыми восстание в Индии покажется пустяком. Причина была проста. Практически до мельчайших деталей реформы отражали наследие и уроки Семилетней войны, истолкованные в высших эшелонах власти метрополии. Гренвилл и Галифакс, таким образом, реагировали на текущие проблемы не от случая к случаю, а с твердым чувством исторического контекста. К сожалению для будущего империи, у них не было столь же хорошо продуманного представления о том, как их реформы будут взаимодействовать с послевоенными условиями, а с учетом этих условий — четкого представления о том, как их инициатива может показаться колонистам, чье понимание войны и ее уроков значительно отличалось от их собственного.

ГЛАВА 59

Срочный поиск порядка: Гренвилл и Галифакс сталкиваются с необходимостью получения доходов и контроля

лето-осень 1763 г.

ПОДОБНО ВОЗВЫШЕННОСТИ, с которой геодезист начинает свой контур и к которой он должен вернуться в конце, планирование министрами Америки началось и со временем должно было завершиться с британской армии. К концу лета мало кто из американцев и англичан сомневался в том, что красные мундиры — лучший оплот колоний против нападений индейцев. Это, в свою очередь, казалось, подтверждало решение, принятое в Уайтхолле в конце 1762 года, за семь месяцев до того, как в Британии узнали о Понтиаке, содержать в Америке большой гарнизон мирного времени. Но министерство Бьюта решило держать войска в колониях по причинам, которые были связаны не столько с империей, сколько с другими и, как казалось в то время, более насущными проблемами. В конце 1762 года перспектива демобилизации создавала разрушительные проблемы в парламентской политике, и постоянная американская армия казалась единственным разумным решением.

Во время войны армия сильно разрослась, и к концу ее численность составляла около 100 000 человек в 115 полках[726]. Постоянное содержание таких сил было немыслимо ни с финансовой, ни с идеологической, ни с политической точек зрения. В условиях надвигающегося мира практически все, начиная с герцога Ньюкасла и заканчивая молчаливыми тори на задних рядах общин, требовали серьезных сокращений армии и флота и жесткой экономии государственных расходов. Правительство, которое решило бы не сокращать вооруженные силы, вручило бы оппозиции дубинку, которой можно было бы избивать ее до потери сознания. Однако вернуть армию к довоенному уровню в 49 полков и 35 000 человек было невозможно по двум причинам.

Сначала возникла стратегическая необходимость обеспечить безопасность новой империи. Очевидно, что мир оставит Британии заморские территории и чужое население, которые нужно будет контролировать внутри страны и защищать от иностранной агрессии. Никто не думал, что семьдесят или восемьдесят тысяч бывших французских подданных в Канаде будут долго оставаться послушными, если там не останется значительных вооруженных сил, напоминающих им о могуществе Британии. Никто из министров также не предлагал всерьез оставить запад индейцам. В декабре 1762 года никто не знал, какой ад могут попытаться устроить французские торговцы и бывшие офицеры среди своих старых клиентов и друзей. Здравомыслие этих опасений, казалось, подтвердилось только следующей осенью, когда стало ясно, насколько почти одновременными были нападения на западные посты, что позволило сделать очевидный вывод о том, что французские агенты координировали их все в рамках великого заговора с целью удержать Луизиану и Иллинойс и вернуть себе контроль над pays d'en haut. Немедленный уход из Канады или с запада был настолько немыслим, что при выработке политики никто даже не задавался вопросом, должны ли британские войска оставаться в Америке. Единственные реальные вопросы касались того, сколько батальонов следует оставить, где они должны быть размещены и как долго они должны оставаться. Однако другие факторы, кроме имперской политики, определяли, что американский гарнизон должен быть постоянным.

Вторая, более важная причина, по которой министры приняли решение в пользу крупных сил мирного времени для колоний, заключалась в практичности и парламентском управлении, что, конечно, делало ее самой насущной проблемой. Демобилизация армии до довоенного уровня вынудила бы сотни полковников, подполковников и майоров (не говоря уже о полчищах капитанов и субалтернов) уйти в отставку на половинное жалованье. Если благополучие пятидесяти тысяч внезапно оставшихся без работы рядовых не вызывало у правительства особого беспокойства, то судьба пятнадцати сотен офицеров имела прямо противоположный эффект, по той прекрасной причине, что многие из них либо заседали в парламенте, либо были сыновьями, братьями, племянниками и кузенами тех, кто заседал. Ни один благоразумный министр и уж тем более король-патриот не мог оставить без награды стольких достойных джентльменов. Но как обеспечить их финансово ответственным способом? Ответ нашла Америка, и король сам нашел его[727].

Как и его дед и прадед до него, Георг III проявлял большой интерес к армии. Он был полон решимости сохранить ее на уровне, превышающем тот, с которым она вступила в Семилетнюю войну, и проявил немалую изобретательность, чтобы найти способ сделать это и при этом сдержать расходы до политически приемлемого уровня. После тщательных размышлений и долгих расчетов (суммы никогда не были его сильной стороной) король пришел к выводу, что на самом деле можно содержать более восьмидесяти полков на действительной службе и при этом «расходы… на несколько сотен фунтов дешевле, чем были в 1749 году»[728].

Для того чтобы совершить этот невероятный подвиг, необходимо было выполнить два условия. Во-первых, каждый полк должен был быть сокращен до одного батальона в пятьсот человек. Политические преимущества сокращения более чем в два раза числа рядовых на действительной службе при сохранении почти трех четвертей полков армии, а значит, и почти трех четвертей ее офицеров, вряд ли можно было упустить. Король, конечно, прекрасно понимал это, но его реальный интерес в сохранении такого количества недоукомплектованных батальонов на действительной службе заключался в том, чтобы сделать Британию более безопасной в случае войны. Можно было рассчитывать на то, что британский патриотизм пополнит ряды новобранцев, как это происходило с 1756 года; но только его армия нового образца обеспечит достаточное количество обученных офицеров и сержантов, чтобы руководить ими.

Во-вторых, необходимо было преодолеть двойное препятствие: финансовое, поскольку содержание восьмидесяти постоянных полков неизбежно обойдется дороже, чем сорок девять полков 1749 года; и идеологическое, поскольку и тори, и оппозиционные виги обязательно выдвинут традиционные возражения против увеличения численности армии мирного времени. Решение Джорджа продемонстрировало его гений в полном расцвете сил, поскольку одним ловким ударом оно нивелировало оба барьера. Оно заключалось в следующем: не будет никакого расширения численности войск, размещенных в Британии. Двадцать новых батальонов будут размещены в американских колониях (включая Вест-Индию), а двенадцать — в ирландских. Парламент должен был оплатить эти новые гарнизоны только в 1763 году. После этого налоги на колонии будут содержать размещенные там войска, а ирландский парламент возьмет на себя расходы по содержанию новых защитников острова[729].

Было необходимо, чтобы колонии, а не парламент, оплачивали американские полки. Ярость по поводу акциза на сидр, которая способствовала уходу Бьюта из политической жизни в апреле 1763 года, не оставила сомнений в энтузиазме британских плательщиков по поводу повышения налогов. Гренвилл знал, что одна из самых серьезных битв, которая ожидает его правительство, когда общины вновь соберутся в середине ноября, произойдет, когда оппозиция выступит за пересмотр или отмену налога на сидр. Столкнувшись с ответственностью за обслуживание национального долга, который практически удвоился за время войны и теперь составлял около 146 000 000 фунтов стерлингов, правительство буквально не могло позволить себе отказаться от какого-либо источника доходов. Гренвилл полагал, что ему удастся изменить действие налога на сидр, но если оппозиция захочет добиться более чем символических уступок и сможет собрать большинство в пользу отмены налога, правительство будет свергнуто в результате голосования, равносильного вотуму недоверия. Учитывая истощенное состояние казначейства и непрочное большинство правительства в общинах, в бюджет не могли быть внесены средства в размере 225 000 фунтов стерлингов в год, которые потребовались бы для содержания двадцати батальонов в колониях. Но практически все соглашались с тем, что американцы могли спокойно выдержать такие расходы, которые составляли значительно меньше двух шиллингов на душу населения в год[730].

Ни один британский политик, который не спал последние шесть лет, не стал бы отрицать, что колонии получили огромную выгоду от войны. Расходы на армию и флот в колониях с 1756 по 1762 год составили более шести миллионов фунтов стерлингов, в дополнение к парламентским компенсациям в размере более миллиона фунтов, выплаченных непосредственно колониальным правительствам. Этот приток кредитов и специй позволил американцам удвоить объем импорта из Британии во время конфликта. Все, конечно, знали, что колонисты сами оплачивают свои правительства и ополчение. Но они также знали, что колонисты вносят свой вклад в поддержку империи, лишь выплачивая таможенные сборы со своей торговли, а таможенные поступления едва покрывают расходы на их сбор. Кроме того, полки размещались в Америке для защиты американцев. Справедливость, не менее чем экономический реализм, предписывала колониям вносить скромный вклад в свое процветание, чтобы облегчить бремя, от которого теперь стонала метрополия[731].

На самом деле парламент уже сделал шаг к увеличению сборов с колониальной таможни, приняв Акт о доходах 1762 года. Эта мера была направлена на сокращение объема контрабанды путем предоставления морским офицерам полномочий помогать таможенникам и стимулирования их к активной деятельности. В более или менее типичной для министерства Бьюта манере эта мера была принята только для того, чтобы о ней забыли. Однако в мае 1763 года Гренвилл возродил ее, когда обязал Казначейство улучшить сбор таможенных платежей в колониях и попросил Тайный совет руководить реализацией этого закона. Последовавший за этим приказ Совета от 1 июня предвещал решимость Гренвилла привить зубы системе, которую колониальные контрабандисты и коррумпированные таможенники-бездельники фактически развалили. В начале июля министр Юга поставил колониальных губернаторов в известность о том, что Его Величество ожидает, что таможенные пошлины будут взиматься в соответствии с законом, и выделил сорок четыре корабля Королевского флота для помощи в обеспечении соблюдения закона. В конце того же месяца Гренвилл приказал всем отсутствующим таможенникам вернуться на свои посты в колониях. Тот, кто не покинул Британию к 31 августа, будет уволен со службы[732].

Таким образом, сбор доходов из колониальных источников в общих чертах начался летом 1763 года. Однако в сентябре, когда министры полностью переключили свое внимание на реформы, повышение доходов в колониях стало вопросом первостепенной важности. Если они не понимали ничего другого об Америке, министры знали, что армия, занятая подавлением индейского восстания, обойдется казне дороже, чем армия, размещенная в фортах и казармах. Они также знали, что существует два способа получения колониальных доходов. Джордж Гренвилл решил испробовать оба.

Самым очевидным и наименее хлопотным средством было просто заставить колонистов платить то, что они уже задолжали. То, что это будет первоочередной задачей Гренвилла, было очевидно из его стремления покончить с бездельем и коррупцией при сборе таможенных пошлин. Это стало очевидным из подписанного им 4 октября приказа, предписывающего, чтобы меры по принудительному взысканию в американских портах принимались так же строго, как в Британии, и рекомендующего Адмиралтейству создать в колониях единую систему вице-адмиралтейских судов, чтобы арест и продажа контрабандных грузов были там столь же эффективны, как и на родине[733].

Вторым способом получения колониальных доходов было введение новых налогов. Это было бы сложнее, чем подавление контрабанды: если ужесточение таможенного контроля можно было осуществить с помощью исполнительной власти, то для создания нового налога или корректировки старого требовалось принятие Палатой общин необходимого закона, а Гренвилл отнюдь не был уверен в своем большинстве. Более того, он знал, что американские колонисты отреагируют на новые налоги не менее негативно, чем британские производители сидра. К такому взрывоопасному политическому вопросу, как налогообложение, нужно было подходить осторожно и только после тщательного изучения. Поэтому в конце августа Гренвилл поручил своему подчиненному выяснить, как можно увеличить доходы за счет изменения ставки существующего налога на патоку, ввозимую на материк из Вест-Индии. В начале сентября он попросил двух других помощников подготовить для рассмотрения парламентом законопроект, согласно которому колонисты могли бы облагаться прямыми налогами с помощью марок — небольших сборов, которые англичане почти неосознанно платили при совершении судебных процессов или покупке газет, игральных карт и других обыденных вещей[734].

Гренвилл не собирался сразу же представлять свои меры по повышению доходов, когда 15 ноября Палата общин начала зимнюю сессию. Он прекрасно знал, какие проблемы ждут его впереди, и понимал, что две предстоящие схватки — попытки оппозиции изменить или отменить налог на сидр и неизбежная шумиха вокруг Джона Уилкса — прояснят, есть ли у его министерства парламентское большинство и королевская поддержка, необходимые для проведения колониальных реформ. К весне либо его министерство потерпит поражение, либо пыль уляжется настолько, что он и его коллеги смогут энергично продолжить работу. Пока же Гренвилл будет довольствоваться отсрочкой принятия мер по доходам и позволит своим подчиненным доработать предложения и разработать необходимые законы. Однако более насущные проблемы, связанные с войной и восстанием индейцев, не терпели отлагательств и, во всяком случае, могли быть решены с помощью исполнительных мер. На эти неотложные вопросы и обратил свое внимание новый государственный секретарь по делам Юга лорд Галифакс.

На заседании кабинета министров 16 сентября Галифакс представил свой план организации американских завоеваний в виде четырех новых колоний и обширного внутреннего индейского заповедника. В предложенный им план, который должен был быть реализован королевской прокламацией, вошли предложения из двух проектов, датированных началом 1763 года: один был подготовлен по просьбе Эгремонта бывшим губернатором Джорджии Генри Эллисом, а другой был написан в основном Джоном Поуналлом от имени Совета торговли. Кабинет министров обсудил оба плана еще в июле, предложил внести изменения и поручил совету объединить их в единый документ. Совет действовал в характерной для него неторопливой манере до августа, когда новости о восстании Понтиака заставили Поуналла призвать кабинет немедленно выпустить прокламацию и заверить индейцев, что Британия не имеет никаких намерений в отношении их земель. В этот момент, конечно, нужно было решать сложные задачи по реорганизации министерств; но как только 16 сентября Галифакс представил схему, дело пошло быстрее. К 4 октября граф Хиллсборо, новый президент совета, доработал проект, проверил документ у генерального прокурора на предмет юридических поправок и вернул его Галифаксу. Через три дня, после того как Тайный совет дал свое предварительное одобрение, король официально обнародовал его. Королевская прокламация 1763 года стала первой попыткой Великобритании придать завоеваниям институциональную форму и первой попыткой министерства Гренвилла наметить политику для империи. В сложившихся обстоятельствах это было, вероятно, лучше, чем ничего. Но это не делало его хорошим началом для организации послевоенной империи[735].

По сути, министерство решало проблему организации завоеваний на периферии, откладывая центральные вопросы на более позднее рассмотрение. Карта новых гражданских правительств, созданных в соответствии с прокламацией, наглядно демонстрирует этот периферийный подход. К северу от Новой Англии и Нью-Йорка французские поселения вдоль реки Святого Лаврентия, вплоть до района Монреаля, стали новой провинцией Квебек. К югу и западу от Джорджии прокламация возводила две новые провинции: Восточная Флорида, состоящая из полуострова от Атлантического океана до реки Апалачикола, и Западная Флорида, от Апалачиколы до Миссисипи между 31° северной широты и Мексиканского залива. Все три колонии должны были действовать в соответствии с английским законодательством и как можно скорее быть организованы по модели королевских провинций в других странах, с назначаемыми губернаторами и выборными ассамблеями[736].

Все остальное — от бассейна Великих озер до Флориды и от Миссисипи до западного склона Аппалачей — было зарезервировано для использования индейцами. Ни одно колониальное правительство не должно было предоставлять земли в этой зоне, ни один землемер не должен был работать там, и никакие переговоры о покупке прав собственности индейцев в этой зоне не должны были вестись, кроме как уполномоченными представителями короны. Белым запрещалось селиться за Аппалачским хребтом, а все живущие там в настоящее время должны были «немедленно удалиться». Хотя прокламация постановляла, что «торговля с упомянутыми [западными] индейцами должна быть свободной и открытой для всех наших подданных, независимо от того, кто ее ведет», она не должна была быть нерегулируемой. Торговцы могли проходить за горы только при наличии «лицензии на ведение такой торговли от губернатора или главнокомандующего любой из наших колоний, где будет проживать такое лицо». Прокламация не устанавливала никакого гражданского правительства для этого огромного внутреннего царства. Единственными представителями Короны в нем должны были стать командиры внутренних фортов, которые король решил бы содержать, и представители двух индейских суперинтендантов. Поскольку британские военные могли применять закон к гражданским лицам только по указанию гражданских магистратов, прокламация требовала от командиров арестовывать всех беглецов от правосудия, скрывающихся в индейской стране, «и отправлять их под надлежащей охраной в колонию, где было совершено преступление, в котором они будут обвинены, для того чтобы они предстали перед судом за это преступление».

Галифакс хотел навести порядок в хаотичных внутренних районах Северной Америки и задумывал прокламацию лишь как начало длительного процесса. Однако импровизированный, непостоянный характер документа обещал не слишком удовлетворительное начало. Прокламация оставалась неясной по многим важнейшим пунктам. Например, из нее не было ясно, как комендант форта, расположенного, скажем, в Иллинойсе, должен был узнать, что белый человек, появившийся среди местных индейцев, скрывается от правосудия в Пенсильвании, и как он должен доставить подозреваемого в Филадельфию, чтобы тот предстал перед судом. Также не было ясно, как командиры западных постов должны были вести себя с местными французами и метисами, которых дипломаты в Париже несколькими ловкими взмахами пера превратили в британских подданных. Должны ли они были немедленно в Квебек, который их предки покинули двумя или тремя поколениями ранее? Предположим, один из них убил индейца: как, где и кем его будут судить?

Если бы это не было головной болью, возникли бы трудности с французами, уже проживавшими в Квебеке. Парижский договор гарантировал им безопасность их собственности и право беспрепятственно исповедовать свою католическую веру. Но в прокламации говорилось, что новые колонии должны быть организованы «в соответствии с законами Англии», а эти законы запрещали католикам голосовать и занимать гражданские должности. Галифакс и его коллеги хотели, чтобы новые колонии привлекали англоязычных колонистов-протестантов, которые предпочитали селиться там, где они пользовались защитой общего права и правом облагать себя налогами в соответствии с британскими традициями. Но в 1763 году в Квебеке было всего несколько англоязычных жителей. Неужели правительство Его Величества собиралось сделать несколько сотен англо-американцев политическим телом Квебека и навсегда лишить права голоса восемьдесят тысяч квебекцев? Эти квебекцы имели долгий опыт и негласную веру в правовую систему, основанную на традициях римского права; неужели министры Его Величества действительно намеревались заменить ею общее право, которое французы не понимали и которому не доверяли?

Прокламация 1763 года. В этом документе, выпущенном в Лондоне 7 октября 1763 года, официально объявлялось о планах правительства по борьбе с завоеваниями. Кроме того, в свете сообщений из Америки о восстании индейцев она продемонстрировала высокую степень отчаяния чиновников перед лицом распространяющегося хаоса. Лишь немногие из его длинных и подробных положений послужили бы намеченным целям. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса в Мичиганском университете.

Проблемы, связанные с англо-американскими колонистами за Аппалачами, было бы решить не легче, чем любые из тех, что касались французов. Граница, проведенная по гребню Аппалачей, никак не отделяла существующие анклавы белых поселений — некоторые из них были вполне законными — от охотничьих угодий индейцев. Как армия должна была поступить с поселенцами, которые отказывались уходить? Или с белыми охотниками, которые в поисках дичи пересекали горы, но не были заинтересованы в поселении? Если белые интерпостеры отказывались добровольно уходить, имели ли право индейцы поступать с ними в соответствии с индейскими представлениями о справедливости? В этом состоянии природы индейцы имели такие же теоретические права на юрисдикцию, как и все остальные, и больше реальных возможностей для ее осуществления. Но даже если предположить, что всех белых из Аппалачей можно каким-то образом мирно изгнать, никакие прокламации не могли противоречить социальным силам, которые изначально побудили их двигаться на запад. В связи с этим возникла проблема спекуляции землей. Прокламация запрещала колониальным правительствам выдавать земельные гранты за пределами Аппалачей, но она не могла погасить притязания таких колоний, как Виргиния и Коннектикут, чьи патенты простирались до Тихого океана. Более того, в типично противоречивой манере он открыл лазейку, которая позволила бы им подать заявку на освобождение от обязательств.

Среди нескольких положений прокламации было и щедрое намерение короля наделить землей «тех сокращенных офицеров, которые служили в Северной Америке во время последней войны, и тех рядовых, которые были или будут распущены в Америке, фактически проживают там и лично обратятся за этим» к любому колониальному губернатору. Размеры земельных наделов — пять тысяч акров для полевых офицеров, три тысячи для капитанов, две тысячи для субалтернов и штабных офицеров, двести для сержантов и капралов и пятьдесят для рядовых — составляли значительные суммы, более чем достаточные, чтобы возбудить аппетит спекулянтов, желающих скупить ордера людей, которые хотели получить награды за свою службу, но не собирались лично заселять землю в пустыне. Галифакс предполагал, что эти гранты будут выдаваться только в пределах трех новых провинций или, если речь идет о ранее существовавших провинциях, в пределах Линии прокламации; и что они должны доставаться ветеранам регулярной армии. Однако формулировка этого документа была достаточно расплывчатой, чтобы допустить возможность того, что гранты могут быть предоставлены в любом месте в пределах колоний и открыты как для провинциалов, так и для регулярных войск. Учитывая огромное количество людей, служивших в качестве провинциалов, и обширные патенты таких колоний, как Виргиния и Коннектикут, провинций, полных энтузиастов-спекулянтов, эти положения обещали создать огромные сложности для короля, чьим заявленным желанием было лишь «продемонстрировать наше королевское чувство и одобрение поведения и храбрости офицеров и солдат наших армий, а также наградить их»[737].

Таким образом, проблема спекуляции западными землями лежала впереди, как натянутая проволока, ожидая взрыва, от которого могли пострадать не жалкие скваттеры и полудикие охотники, а представители элиты: джентльмены, чьи политические связи простирались до самого Тайного совета. От таких инвесторов, как компания Огайо, вряд ли можно было ожидать отказа от планов извлечения прибыли на западе, и было абсолютно предсказуемо, что их акционеры в Британии (включая, например, герцога Бедфорда) будут добиваться отмены ограничений на заселение запада. Короче говоря, положения самой прокламации гарантировали, что линия, запрещающая заселение американского запада, будет политизирована в Британии. Если невозможно было предсказать исход последующей борьбы, то не нужно было быть пророком, чтобы предвидеть, что до тех пор, пока линия остается на месте, ставки, упирающиеся в ее отмену, будут расти; и что министры, приверженные ограничению белых поселений, рано или поздно будут призваны к ответу.

Эти проблемы, хотя и были непредвиденными, вряд ли можно было предвидеть. Галифакс, предложивший документ, который создаст столько трудностей для него самого и его преемников, был не только умным, совестливым и политически искушенным человеком, но и досконально разбирался в американских делах. Поэтому то, почему прокламация читается так, как она читается, нельзя объяснить обычными факторами невежества, беспечности и лени. Скорее, проблемные элементы прокламации проистекают из искреннего, настоятельного желания Галифакса и его коллег восстановить мир и порядок в Америке, особенно в отношениях с индейцами. Поскольку Галифакс, в частности, понимал прокламацию как первый шаг к тому, чтобы поставить отношения с индейцами на прочную основу, сразу после ее обнародования он начал концентрироваться на реформировании индейской торговли. Положения этого плана в большей степени раскрывают то, как он намеревался перестроить отношения между колониями, индейцами и метрополией.

К 19 октября Галифакс набросал контуры индейской программы, которую он передал в Совет по торговле для доработки и уточнения. Хотя совет будет работать над проектом всю зиму, а министерство утвердит его только в начале июля, контуры были достаточно ясны с самого начала. Суть плана заключалась в том, чтобы отстранить колониальные правительства и главнокомандующего от участия в делах индейцев и полностью передать управление ими северным и южным суперинтендантам. Торговля должна была вестись в определенных местах, либо в фортах (в северном департаменте), либо в определенных индейских городах (в южном департаменте), где представители суперинтендантов должны были следить за справедливым отношением к индейцам, предоставлять необходимые услуги и разрешать споры. Расходы на функционирование этой системы должны были полностью покрываться за счет налогов на индейскую торговлю. Как и меры, которые готовил Гренвилл, эти реформы должны были быть приняты парламентом, поэтому при планировании исходили из того, что они будут введены после того, как министерство будет уверено в своем большинстве и в поддержке короля[738].

Организационные меры Галифакса и планы Гренвилла по сбору доходов осенью 1763 года вылились в определенную колониальную политику. Но никакая теория, никакое видение империи не диктовали форму этой политики. Скорее, ее модель проистекала из Семилетней войны, которая создала проблемы, которые пытались решить министры, и преподала им уроки, которые направили их внимание и ограничили их выбор. Война оставила после себя в Северной Америке большую, разрозненную армию, уже не особенно эффективную, но, тем не менее, жадную до средств; могущественного (хотя уже и не вице-короля) главнокомандующего, чье ошибочное вмешательство в дела индейцев спровоцировало дорогостоящее и постыдное восстание; и ряд проблемных обязательств по Истонскому договору 1758 года, по которому британцы обещали уйти с запада и содействовать активной торговле между племенами региона. В свете этого наследия запрет Галифакса на заселение западных территорий в соответствии с Прокламацией 1763 года, отзыв Амхерста с поста главнокомандующего и утверждение плана по предоставлению индейским суперинтендантам неограниченных полномочий в торговле с индейцами выглядели вполне логично[739].

Уроки войны также направили внимание Гренвилла на меры по повышению доходов, которые как можно меньше оставляли бы на усмотрение американских ассамблей — законодательных органов, которые продемонстрировали качество своих обязательств перед империей, когда в 1758 году охотно открыли свои руки для субсидий парламента после многих лет жесткого отказа внести свой вклад в общее дело. Уроки войны побудили Гренвилла сосредоточиться на ликвидации контрабанды, которая, по его мнению (как и по мнению Питта), затянула конфликт и теперь не давала дохода его казне, хотя контрабандисты по-прежнему открыто презирали британскую власть. Наконец, уроки войны подтолкнули и Гренвилла, и Галифакса к восприятию новой великой империи в стратегических терминах, как образования, которое будет управляться из Уайтхолла в соответствии с целями британской политики. Если позволить колониям вернуться к своим старым, неряшливым, приходским устоям, это фактически позволит колонистам определять отношения индейцев с империей, позволяя американцам пользоваться защитой Британии, не внося ничего взамен. Все это неизбежно привело бы к повторению катастроф, подобных нынешнему восстанию, дало бы французским проектировщикам карт-бланш на разжигание новых восстаний и затруднило бы работу имперских офицеров, пытавшихся восстановить порядок и безопасность. А с такими последствиями, несомненно, не мог мириться ни один ответственный министр.

ГЛАВА 60

Закон об американских пошлинах: (закон о сахаре)

1764 г.

КАК ОПЫТ, а не теория, породил планы реформ, так и министерство реализовывало свою программу не столько систематически, сколько оппортунистически, по мере того как это становилось политически целесообразным. Как и ожидал Гренвилл, во время зимней сессии Общин оппозиция предприняла две крупные атаки: одна была основана на недовольстве налогом на сидр, другая — на беспокойстве по поводу того, как правительство использовало генеральный ордер против Джона Уилкса без учета парламентских привилегий. То, что министерство ожидало, что это будут серьезные испытания, было очевидно с самого начала сессии. Во вступительной речи короля, которую написал Гренвилл, подчеркивалась необходимость решения проблемы «тяжелых долгов, возникших в ходе последней войны»; в королевском послании общинам, также написанном Гренвиллом, депутатам предлагалось определить, следует ли лишить Уилкса места в палате, а значит, и парламентской привилегии. Однако определить повестку дня — еще не значит контролировать ход дебатов, и Уильям Питт решил воспользоваться блестящей возможностью свалить министерство Гренвилла. Рядом с ним стоял Чарльз Тауншенд, которого некоторые считали сверстником Питта по красноречию и который, по мнению многих, унаследует его политическую мантию[740].

Несмотря на успехи Питта и Тауншенда в переключении дискуссии с довольно неприятного поведения Уилкса на абстрактные вопросы свободы прессы и свободы от произвольных арестов, правительство сохранило комфортный перевес в первых голосованиях. Более того, на Рождество Уилкс оказал Гренвилю огромную услугу, сбежав во Францию, и 19 января Палата, признав его неуважительным, проголосовала за его высылку. Но большинство правительства ослабло в конце января и начале февраля, когда Гренвилл отстоял налог на сидр, провалив важнейшую резолюцию о его изменении всего двадцатью голосами. Оппозиция, почуяв кровь, в середине февраля предприняла тотальную попытку свергнуть министерство на том основании, что оно злоупотребляло своей властью при использовании генеральных ордеров. Столь радикальные меры, попахивающие деспотизмом, обеспокоили многих независимых членов парламента, которые мало уважали Уилкса, но питали огромную привязанность к Питту. Однако в конце концов даже речи Великого простолюдина не смогли одержать верх, и резолюция, которая объявила бы общие ордера неконституционными, провалилась десятью голосами. Сохранив таким образом контроль над ситуацией, несмотря на вызов оппозиции, «превосходящей все примеры и убеждения», Гренвилл мог предложить свою собственную законодательную программу — и действительно мог сделать это с большой уверенностью, поскольку в разгар дебатов король наконец заверил его, что будет поддерживать министерство, несмотря ни на что. Независимые, которые следовали примеру Питта, вновь заняли привычную позу покорности, и большинство Гренвилла наконец-то выросло до комфортных размеров[741].

В феврале Гренвилл с большим трудом доказал, что может удерживать большинство в Палате общин. Он сошелся с Уильямом Питтом в дебатах, наблюдал, как тот занял конституционную позицию, уступил ему голоса независимых и победил. В марте Гренвилл показал, на что он способен, другим способом, когда, находясь в зените уверенности в своих силах, он ввел колониальные меры, над которыми его подчиненные трудились месяцами. Девятого числа, в День бюджета, он изложил весь объем своей программы доходов Палате общин, которая отреагировала на это аплодисментами и лишь несколькими невыразительными зевками. («Краткость не была его недостатком», — проворчал Гораций Уолпол, но признал, что трехчасовая речь Гренвилла продемонстрировала «искусство и умение»). Уверенный в поддержке как депутатов, так и короля, премьер-министр теперь вел себя как человек с миссией, представляя меры, слишком подробные, чтобы их можно было сразу понять, в тоне, не предполагающем дискуссий. «Этот час, — сказал он палате представителей, — очень серьезный. Франция в настоящее время находится в большом бедствии, даже большем, чем наше. Счастливое для нас обстоятельство, поскольку мы не в состоянии позволить себе еще одну войну, у нас теперь есть мир; давайте воспользуемся им наилучшим образом»[742].

В итоге парламент принимал все меры, которые Гренвилл ставил перед ним, с небольшими обсуждениями и огромным большинством голосов. Отчасти это объяснялось тем, что оппозиции уже не удалось свергнуть правительство, а ее ведущие представители разъехались — Питт, потерпев крах, удалился в свое поместье в Кенте, а меркантильный Тауншенд отправился в Кембридж, чтобы немного понежиться и поразмышлять над тем, как ему выгоднее всего предложить свои услуги министерству. Но молчание оппозиции говорило и о более убедительной истине: ни одна значительная часть общин не была не согласна ни с чем из того, что предлагал Гренвилл. Как сообщил Израэль Модуит, один из агентов, представлявших интересы Массачусетса в Палате общин,

в парламенте не было ни одного человека, который бы считал, что завоеванные провинции должны остаться без войск, или что Англия, влезшая в столь глубокие долги за завоевание этих провинций, благодаря которым все американские правительства получили стабильность и безопасность, теперь должна облагать себя налогом на их содержание. Единственное расхождение во мнениях… заключалось в том, что мистер Гренвилл сказал, что он не ожидает, что Америка будет нести больше, чем значительную часть этих расходов; в то время как другие ведущие члены, не принадлежащие к министерству, говорили, что она должна нести все расходы[743].

Общинники объединили все меры Гренвилла, кроме одной — налога на марки, который премьер-министр предложил, но затем отозвал, чтобы дать агентам колоний время для комментариев, а чиновникам Казначейства — шанс собрать необходимую информацию, — в единый закон, Закон об американских пошлинах 1764 года, и приняли его 22 марта. Лорды согласились с ним без особых дебатов, а король одобрил его 5 апреля. С точки зрения британских политиков, главными особенностями закона были скорость его принятия (менее двух недель) и размер правительственного большинства (почти три к одному) в Палате общин. Никто из членов парламента, казалось, не был особенно обеспокоен тем, что закон радикально изменит отношения между Великобританией и колониями. Но для колонистов, которые впервые узнали о нем в мае, ничто не могло быть более значимым, чем содержание нового закона.

Американцы помнят Закон об американских пошлинах 1764 года как Закон о сахаре, поскольку в нем особое внимание уделялось мелассе и пошлинам на сахар, но сегодня это такое же неверное название, как и тогда, когда его придумали колонисты. На самом деле законопроект содержал целый ряд положений, которые, по замыслу Гренвилла, должны были помочь решить проблемы финансов и контроля, стоявшие перед послевоенной империей. Хотя по форме закон был заменой истекающего Закона о мелассе 1733 года, он выходил далеко за рамки всех предыдущих меркантилистских законов. Его многочисленные разделы включали три вида мер: те, что были призваны повысить эффективность таможенного контроля, те, что устанавливали новые пошлины на товары, широко потребляемые в Америке, и те, что корректировали старые ставки таким образом, чтобы максимизировать доходы.

В первую категорию попали самые сложные положения закона. Некоторые из них были направлены на искоренение коррупции в таможенной службе — например, требовали от губернаторов приносить присягу с обещанием соблюдать закон, а недобросовестным таможенникам грозили суровыми наказаниями, включая увольнение, крупные штрафы и лишение права занимать должности в будущем. Однако большинство новых положений закона были направлены на то, чтобы обеспечить таможенникам более надежную работу или дать им инструменты для выявления и пресечения контрабанды. С точки зрения таможенников, наиболее важные из этих положений ограничивали риски, которым они подвергались, когда совершали ошибки. Купцы или капитаны судов, несправедливо обвиненные в контрабанде, всегда могли подать в суд на таможенников, которые конфисковали их имущество или корабли, а колониальные присяжные часто налагали на провинившихся таможенников крупные убытки и штрафы, даже если они добросовестно действовали на основании неверной информации. Согласно Закону об американских пошлинах, присяжные, признающие таможенников виновными в незаконных конфискациях, могли присуждать возмещение ущерба в размере не более двух пенсов и налагать штрафы не более одного шиллинга, и даже запрещали судьям взимать судебные издержки с таможенников, проигравших иск. Обвиняемые должны были лишь доказать, что у них были веские основания подозревать контрабанду, когда они производили незаконное изъятие. В качестве аргументов не принимались ни степень нарушения закона таможенником, ни убытки, которые понесла в результате его жертва.

Эти меры защиты повышали уверенность колониальных таможенников в себе, а положения, касающиеся юрисдикции, перекладывали юридическую колоду в пользу Короны, когда конфискат выставлялся на конфискацию и продажу. С конца XVII века в колониях заседали вице-адмиралтейские суды, рассматривавшие таможенные дела. Однако ответчики всегда могли ходатайствовать о передаче своих дел из этих прерогативных судов, где судьи единолично заслушивали доказательства и выносили вердикты, в суды общей юрисдикции, где исход дела решали присяжные. Закон об американских пошлинах положил конец этим поблажкам, предоставив прокурорам короны право решать, какой суд будет вести процесс, а затем увеличил их преимущество, создав новый суд, Вице-адмиралтейский суд для всей Америки, с первоначальной юрисдикцией над всеми колониями в целом. Если решения одиннадцати существующих судов вице-адмиралтейства не зависели от влияния присяжных, обвиняемые все равно могли обратиться к толпе, чтобы запугать своих судей. Но в гарнизонном городе Галифакс (Новая Шотландия), где должен был заседать вновь созданный суд, такая стратегия защиты вряд ли была успешной.

Наконец, закон ужесточил расхлябанные процедуры американской таможенной службы, обязав купцов и капитанов судов вносить залог (тысячу фунтов для судов менее ста тонн, две тысячи фунтов для более крупных судов), чтобы гарантировать соблюдение закона, и создав сложную систему документации для предотвращения мошенничества. Даже в каботажной торговле, которая никогда не подвергалась тщательному регулированию, таможенники отныне должны были заверять содержимое судов перед отплытием и заносить его в опечатанные «кокеты». По прибытии в пункт назначения капитан должен был предъявить кокетку таможенному инспектору, который вскрывал ее и сравнивал с грузом; любое расхождение между содержимым трюма и кокетки становилось основанием для судебного преследования, штрафов и лишения залога, внесенного в порту посадки. Подобные процедуры уже давно использовались в Британии, где целые стаи таможенников, подпрапорщиков и клерков досматривали грузы и отслеживали бумажную работу, поддерживающую систему. Однако это было первое систематическое распространение облигаций и кокеток на межколониальную торговлю, где таможенный персонал был немногочисленным, а документация — рудиментарной. Очевидно, что для обслуживания новой системы потребуется больше чиновников, но Гренвилл ожидал, что повышение эффективности сбора платежей и предотвращение контрабанды с лихвой окупят увеличение численности персонала[744].

Если эти принудительные меры были кнутом, который правительство могло использовать, чтобы заставить контрабандистов подчиниться, то положения закона, устанавливающие новые пошлины, предлагали несколько морковок, чтобы побудить британских производителей и купцов поддержать законопроект, а также то, что Гренвилл считал очень важным подсластителем, чтобы заманить американцев принять его. Морковка включала в себя отмену «обратного выкупа», или таможенных скидок, которые ранее предоставлялись на некоторые тонкие азиатские и европейские ткани, реэкспортируемые в колонии через Британию, и добавление новых пошлин в два или три шиллинга за фунт на все иностранные шелка, ситец и постельное белье, которые будут реэкспортироваться в будущем. Предполагалось, что это приведет к повышению цен в колониях на текстиль, произведенный за пределами Британских островов, и, следовательно, побудит колонистов потреблять еще больше тканей британского производства. Аналогичным образом, новые сборы в размере одного фунта двух шиллингов за центнер с «иностранного белого или глинистого сахара» — выращенного и очищенного во французской Вест-Индии — в дополнение к прежней пошлине в пять шиллингов дадут британским производителям сахара еще большее преимущество в материковых колониях. Гренвилл ожидал, что ни один из этих налогов не принесет значительных доходов, а скорее будет функционировать так, как всегда функционировали пошлины, взимаемые в соответствии с Навигационными законами, удерживая торговлю внутри империи и создавая привилегированный рынок для британских товаров и мануфактур в колониях. Поэтому вполне предсказуемо, что как члены парламента, связанные с производителями сукна, так и те, кто был заинтересован в производстве сахара в Вест-Индии, с энтузиазмом поддержали этот закон. Однако случай с новым налогом на Мадейру был более сложным и менее предсказуемым с точки зрения ожидаемых последствий. Почему Гренвилл считал, что повышение цены на самое популярное вино в Америке будет работать на благо колоний, показывает его тонкую концепцию имперской торговли и предполагает, почему колонистам было трудно разглядеть в Законе об американских пошлинах те преимущества, которые он считал очевидными.

Наряду с аппетитом к высококачественным потребительским товарам, в течение XVIII века американцы испытывали огромную жажду к мадере, которую они беспошлинно импортировали с португальских Винных островов в обмен на изделия из дерева и рыбу. Закон об американских пошлинах ввел новый налог в размере семи фунтов стерлингов на каждый тун — бочонок объемом около 252 галлонов, ввозимый в Америку непосредственно с Винных островов. В отличие от этого, вина, импортируемые из Британии (например, мадера, поставляемая в колонии через склады британских виноторговцев), облагались налогом в размере всего десяти шиллингов за тун. Очевидным результатом стало бы сокращение прямой торговли между колониями и Португалией, увеличение доходов британских оптовых торговцев вином, повышение цен на вино в колониях и поступление средств в казну[745].

Важно отметить, что Гренвилл также рассчитывал, что эта мера поощрит колонистов пить ром, дистиллированный в Америке, поскольку алкоголь в таком виде теперь будет иметь больше сравнительных ценовых преимуществ, чем когда-либо. Параграф 28 акта прояснил мотивы Гренвилла для всех, кто так же, как и он, представлял себе систему атлантической торговли, поскольку это положение полностью исключало ввоз в Америку французского вест-индского рома. Французы во Франции пили мало рома, и пока виноград продолжал расти, никогда не пили. Поэтому, как только винокуры Мартиники и Гваделупы лишатся доступа к большому американскому рынку, у них не останется иного выбора, кроме как прекратить производство рома и продавать свою патоку по дешевке американским винокурам; не имея других покупателей, они не будут иметь альтернативы. По сути, рыночные силы вынудили бы французских производителей патоки субсидировать производство рома в британских колониях. Таким образом, в паутину новых пошлин была вплетена выгода для американских производителей рома, которая — вместе с последним набором положений — как надеялся Гренвилл, принесет самые значительные таможенные доходы из всех[746].

Третьим аспектом Закона об американских пошлинах было снижение пошлин на патоку, ввозимую в колонии из французской Вест-Индии, и это составляло суть плана Гренвилла. Это снижение признавало неэффективность старых правил торговли патокой и было направлено на использование изменений, которые принесла война. Закон о патоке от 1733 года был направлен на предотвращение потребления патоки из французской Вест-Индии в Британской Северной Америке путем введения запретительного налога в размере шести пенсов на каждый импортируемый галлон. Цель заключалась в том, чтобы исключить ввоз французской патоки в Северную Америку и поощрить потребление патоки из британской Вест-Индии, но закон так и не заработал так, как задумывалось. В отличие от французов, англичане любили пить ром, а британские вест-индские плантаторы получали большие прибыли, перегоняя собственную патоку в высококачественный ром для продажи в Британии; поэтому у них было мало сиропа для экспорта в материковые колонии, а тот, что они поставляли, как правило, был низкого качества. В результате американские винокуры стали полагаться на французских поставщиков. Поскольку пошлина в шесть пенсов на иностранную патоку была поистине непомерной — патока стоила эквивалент почти четырнадцати с половиной пенсов стерлингов за галлон, а ром продавался оптом менее чем за восемнадцать пенсов, американцы рано прибегли к контрабанде. К 1760-м годам в каждом порту, где имелась ромовая винокурня, существовала удивительно открытая система взяточничества: таможенники прикарманивали «композиционные штрафы» в размере полутора или двух пенсов за галлон иностранной патоки и не предпринимали никаких усилий для обеспечения соблюдения закона[747].

Для человека, ненавидящего коррупцию, как Джордж Гренвилл, подобное поведение было достаточно плохим до 1763 года, но война изменила условия таким образом, что после нее оно стало по-настоящему невыносимым. Американским главнокомандующим никогда не удавалось замедлить, а тем более пресечь торговлю с врагом, потому что война снизила цену и повысила стоимость французской патоки. Между французской Вест-Индией и Новой Англией, где находилось большинство винокуренных заводов Северной Америки, всегда существовало сообщение, поскольку французским плантаторам требовались изделия из дерева (особенно шесты для бочек, в которые упаковывали сахар) и продукты питания (особенно говядина для себя и дешевая рыба для своих рабов). До начала военных действий им удавалось частично удовлетворять эти потребности за счет торговли с Канадой и Луисбургом, но после потери доступа к этим поставкам они продавали свою патоку по бросовым ценам любым капитанам-янки, которые появлялись с грузами нужных им шестов и трески. Между тем рынок новоанглийского рома во время войны вырос просто фантастически: отчасти потому, что армия и флот использовали это грубое обезболивающее, чтобы притупить дискомфорт американской службы, а отчасти потому, что завоевание торговых постов Франции в Западной Африке повысило спрос на ром там, где алкоголь служил основным товаром для обмена в работорговле.

Таким образом, война вызвала бум потребления французской патоки в Новой Англии: большой до того, как завоевание Гваделупы и Мартиники сделало торговлю легальной; огромный после. После окончания войны и возвращения сахарных островов Франции торговля патокой продолжилась — опять же нелегально, потому что у винокуров не было другого источника, способного обеспечить их значительно возросшие потребности. Самая авторитетная оценка, доступная Гренвиллу в 1763 году, гласила, что «импорт иностранной патоки значительно увеличился во время войны и составил… 600 тысяч бочонков в год: в пять раз больше, чем колониальные винокуры потребляли до начала конфликта». Таким образом, общий объем составил от 6 000 000 до 7 500 000 галлонов — слишком много галлонов любого облагаемого налогом товара, чтобы Гренвилл мог его игнорировать. Единственное, что его волновало, — как лучше использовать этот огромный ресурс[748].

Вместо шестипенсовой пошлины, которая не приносила денег в казну и порождала коррупцию среди таможенников, Закон об американских пошлинах ввел налог в размере трех пенсов за галлон иностранной патоки. Гренвилл ожидал, что эта новая ставка будет приносить от семидесяти до восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов в год. Он понимал, что если бы он просто установил пошлину на том же уровне, что и взятка в два пенса, и тем самым сделал бы повиновение закону таким же дешевым, как и уклонение от него, он мог бы получить еще большую сумму для казны. Тем не менее он считал, что более высокая ставка была оправдана по политическим, а не только фискальным соображениям. Колонисты должны были понять, что Британия намерена вести дела, и лучший способ убедить их в этом — ввести более высокий (пусть и менее выгодный) налог и задействовать несколько мускулов, которыми закон наделил американскую таможенную службу. Таким образом, Гренвилл снизил пошлину как для получения дохода, так и для того, чтобы подтолкнуть колонии к покорности. Однако он не хотел, чтобы ни обложение, ни принуждение были настолько суровыми, чтобы препятствовать колониальной дистилляции рома, которая, пользуясь исключением французского рома из Северной Америки, должна была превратиться в гуся, несущего в казну одно золотое яйцо за другим.

Кроме того, Гренвилл рассчитывал извлечь из этих мер еще одну выгоду, возможно, самую гениальную из всех: ослабить власть Франции над Вест-Индией. Теперь, когда Канада перешла в руки британцев, французские плантаторы будут больше, чем когда-либо, полагаться на материковые колонии в плане поставок древесины и провизии, а значит, в случае новой войны окажутся более уязвимыми, чем когда-либо. Если узаконивание торговли между материковыми колониями и сахарными островами чужой империи и не вписывалось в меркантилистские концепции, которые определяли остальные положения акта, то в послевоенном мире оно имело прекрасный экономический и стратегический смысл; в частности, потому, что Гренвилл верил, что янки-потребители патоки передадут французским плантаторам любое увеличение своих собственных операционных расходов, взимая более высокие цены за шесты, рыбу и провизию, которые плантаторы не могли получить ни от кого другого. Если понимать это таким образом, то в конечном итоге платить налоги на патоку должны были не британские колонисты, а французские плантаторы на Мартинике и Гваделупе[749].

Подобно инженеру, конструирующему сложную машину, Гренвилл разработал Закон об американских пошлинах, который должен был одновременно выполнять множество взаимодополняющих функций, и все они, по его мнению, должны были помочь создать работоспособную империю. Однако лучше, чем большинство его современников, он понимал, что одной лишь гениальной машины недостаточно. Эффективная имперская реформа требовала не только создания надежной в военном и финансовом отношении институциональной структуры, но и новых привычек колонистов, не похожих на явно эгоистичные, которые они демонстрировали во время войны. Гренвилл рассматривал Закон об американских пошлинах, как и Галифакс — Прокламацию 1763 года, как первый шаг к изменению давно устоявшихся моделей поведения и глубоко укоренившихся взглядов. Колонистов нужно было обложить налогами не только для того, чтобы обеспечить доходы, необходимые для защиты и поддержания порядка среди них, но и для того, чтобы приучить их к обязанностям и ответственности, которые лежали на всех британских подданных.

Как и в случае с реформой торговли с индейцами и запретом на поселение за пределами Аппалачского хребта, в основе пакета фискальных мер Гренвилла всегда лежал вопрос контроля: суверенитета: доминиона. Откладывая введение гербового налога, он намеревался облегчить переходный период для колонистов, которые наверняка будут сопротивляться своей новой, подчиненной роли в империи. Он ожидал противодействия колонистов, но также рассчитывал на победу. Ничто из того, что могли сделать колонисты, не могло удержать Джорджа Гренвилла от достижения цели — установления имперского контроля, для которого налогообложение было средством. Никакие протесты колонистов не помешали бы ему осуществить парламентский суверенитет, инструментом и символом которого было налогообложение.

ГЛАВА 61

Закон о валюте

1764 г.

Большинство членов парламента, разумеется, были согласны с представлениями о суверенитете, которые воплотили в себе реформы Гренвилла и Галифакса. Об этом свидетельствует и отсутствие оговорок по поводу Закона об американских пошлинах, и, что еще более показательно, почти одновременное принятие ими Закона о валюте 1764 года. Эта мера не входила в программу министерства для колоний, однако она настолько глубоко соответствовала министерским мерам, что американские колонисты решили, что они являются частью одного и того же замысла. Они не были полностью неправы в этом восприятии. Хотя эта схема не была осознанной, Валютный акт вырос из тех же взглядов и представлений, которые породили Прокламацию 1763 года и Закон об американских пошлинах, и которые вскоре приведут к принятию Гербового закона и Закона о постое. Как и все эти меры, Валютный акт возник непосредственно из опыта войны, чувства, что определенные практики, которые приносили пользу колониям за счет Британии, должны быть изменены, и убежденности, что Палата общин имеет право и обязанность внести необходимые изменения.

Когда Энтони Бэкон, почетный член от Эйлсбери и (так уж случилось) человек, избранный на место Джона Уилкса, 4 апреля внес законопроект, который лишил бы провинции к югу от Новой Англии права объявлять выпущенные ими бумажные деньги законным платежным средством для оплаты частных долгов, он отвечал на публичном форуме на частные проблемы купцов, торговавших в Виргинии. Он сам был таким купцом и поэтому знал, как война вызвала крупные денежные проблемы колонистов и как они, в свою очередь, повлияли на стоимость долгов, которые колонисты должны были своим английским кредиторам. Особенно его беспокоила совокупность факторов, характерных только для торговли Виргинии в конце войны. К ним относились объем бумажных денег, выпущенных провинцией для финансирования военных действий, положение Палаты бургов о том, что казначейские билеты Виргинии должны были служить законным платежным средством для оплаты частных долгов, долгосрочный рост суммы, которую виргинские плантаторы задолжали таким купцам, вроде него, и внезапный рост обменного курса между виргинской валютой и британским стерлингом в конце войны[750].

Как и большинство колоний, начиная с 1755 года Виргиния финансировала свои военные действия, выпуская фиатные бумажные деньги в количестве, достаточном для покрытия текущих расходов. По сути, эти банкноты представляли собой долговые обязательства, напечатанные правительством колонии и получившие ценность благодаря заверениям колонии, что она примет их в уплату налогов. К началу 1764 года в обращении оставалось чуть меньше четверти миллиона фунтов таких банкнот. Хотя казначей Виргинии не мог погасить предъявленные ему банкноты золотом или серебром, как это могли сделать казначеи Массачусетса или Коннектикута, поскольку их провинциальные валюты были обеспечены специями, деньги провинции достаточно хорошо сохраняли свою ценность. Отчасти это объяснялось тем, что Палата бургов была консервативна в отношении сумм, которые она пускала в обращение, оговаривая будущие налоги, которые потребуются для изъятия банкнот при выпуске каждого блока, а затем более или менее ответственно придерживалась графика изъятия по налогам. Отчасти субсидии парламента и специи, которые армия и флот тратили в Америке, поддерживали стоимость всех колониальных валют до тех пор, пока длились военные действия. Однако по мере завершения войны военные расходы сокращались, а британские рынки капитала сужались. Стерлинговые векселя, которыми виргинцы рассчитывались по своим заморским долгам, стали дороже.

Принимая закон, разрешающий казначейству провинции выпускать банкноты, Палата бюргеров установила обменный курс на уровне 125 фунтов стерлингов, что означало, что 125 фунтов виргинских банкнот теоретически должны были быть эквивалентны 100 фунтам стерлингов. Хотя в начале войны векселя номиналом 100 фунтов стерлингов действительно продавались за 125 фунтов виргинской валюты в течение нескольких месяцев, с 1757 по 1761 год фактический обменный курс колебался в районе 140. Это была завышенная стоимость, но пока курс оставался относительно стабильным и пока виргинцы выплачивали свои долги британским кредиторам стерлинговыми векселями, а не казначейскими банкнотами Виргинии, лондонским купцам было чего опасаться: они знали, что, когда их долги будут погашены, плантаторы выплатят их деньгами примерно той стоимости, которая была на момент предоставления займов. Однако такие купцы, как Бэкон, которые вели активную торговлю с Виргинией, встревожились в 1762 году, когда обменный курс поднялся со 140 до примерно 160. Они потребовали от Торгового совета защитить их инвестиции, и в феврале 1763 года совет пошел навстречу, попытавшись заставить Ассамблею Виргинии отменить статус законного платежного средства. Однако в мае бюргеры ответили, что суды графств исполняют решения против должников по реальному курсу, а не по номиналу, поэтому нет необходимости принимать меры.

Вряд ли можно было выбрать более удачное время. В начале того лета внезапный кризис в международных финансах потряс лондонский Сити, угрожая финансистам и купцам, в том числе тем, кто торговал с колониями. Во время войны голландские банкиры одолжили Британии много денег, поэтому, когда амстердамский дом Gebroeders Neufville рухнул, вызвав панику, которая вскоре охватила все финансовые центры Северной Европы, британские банкиры и купцы оказались в затруднительном положении, чтобы покрыть свои обязательства[751]. Пока крупные лондонские фирмы требовали от своих должников — включая, конечно, торговцев в колонии — оплаты, такие люди, как Бэкон, беспокоились о своих непогашенных долгах. Платежеспособность теперь зависела от их способности собрать деньги, причитающиеся им в Виргинии, по рыночному курсу 160, а не по официальному номиналу 125. Поскольку из-за своего «законного платежного средства» виргинская валюта не могла быть отвергнута, когда ее предлагали для оплаты частных долгов, они беспокоились, что плантаторы попытаются обмануть их, выставляя виргинскую валюту по официальному курсу, а не по тому, в котором они отчаянно нуждались: стерлинговые векселя в Лондоне, отражающие полную рыночную стоимость.

Интересно, что летом 1763 года Гренвилл задумал создать валютный вексель для колоний в рамках своей более масштабной имперской реформы: не для защиты купцов вроде Бэкона от инфляции, а для создания единой американской валюты, которая облегчила бы уплату налогов в британское казначейство и облегчила бы хроническую нехватку денег в колониях. По причинам, которые остаются неясными (возможно, потому, что он хотел использовать доходы от предполагаемого гербового налога для обеспечения колониальной валюты, фактически предлагая стабильную денежную массу в качестве quid pro quo за согласие на прямое налогообложение), Гренвилл отказался от этого плана. Таким образом, 16 апреля 1764 года законопроект Бэкона об американской валюте, который Палата обсудила в течение короткого времени, а затем приняла голосованием, стал законом — не по указанию министерства, а с его молчаливого согласия. В отличие от валютной меры, над которой размышлял Гренвилл и которая улучшила бы колониальные финансы и облегчила торговлю внутри империи, Закон о валюте 1764 года служил лишь интересам нервничающих лондонских купцов. Как указывали колониальные агенты, пытавшиеся оспорить его, чистый эффект закона, запрещающего колониальным валютам выступать в качестве законного платежного средства в колониях, мог лишь сделать бизнес и обмен внутри Америки еще более хаотичным и неопределенным, чем он был. Тем не менее, дебаты по законопроекту свидетельствуют о том, что члены парламента приняли его, потому что считали, что американские должники манипулируют обменными курсами и раздувают колониальные валюты, чтобы обмануть английских купцов в их инвестициях.

Валютный акт 1764 года был направлен непосредственно против Виргинии, но был сформулирован широко, чтобы охватить все материковые колонии к югу от Новой Англии, где должен был оставаться в силе Валютный акт 1751 года, а режимы твердых денег должны были действовать как прежде. Акт предусматривал, что все денежные знаки этих колоний, которые в настоящее время являются законным платежным средством, должны быть выведены из обращения в соответствии с объявленным графиком, и их действие не может быть продлено актом любого провинциального собрания. В нем не содержалось конкретного запрета на будущую эмиссию колониальных валют, но он строго запрещал колониальным законодательным органам когда-либо снова объявлять бумажные деньги законным платежным средством «для оплаты любых сделок, контрактов, долгов, пошлин или требований». Очевидно, что это относилось к частным долгам, которые американцы должны были британским кредиторам, но формулировка была достаточно широкой, чтобы включать долги внутренние, между колонистами и колонистами в пределах отдельных провинций. С точки зрения агентов, которые пытались протестовать, это было достаточно плохо; но на самом деле формулировка была настолько всеобъемлющей, что предполагала, что правительства колоний больше не могут даже сделать свою валюту законным платежным средством для оплаты государственных долгов, то есть для уплаты налогов[752].

Если бы это было действительно так, то данный закон разрушил бы государственные финансы во всех колониях к югу от Новой Англии, где Закон о валюте 1751 года, по крайней мере, допускал использование провинциальной валюты в качестве приемлемого законного средства для уплаты налогов. У колоний, не имевших достаточного количества валюты, не было другого способа оплачивать войны и другие государственные расходы, кроме выпуска бумажных денег, и не было другого способа поддерживать ценность этих денег, кроме как выводить их из обращения (и обычно выплачивать скромный процент по векселям, когда их держатели сдавали их в казначейство) по истечении установленного срока. Если провинциальная валюта не будет хотя бы считаться законным платежным средством для уплаты налогов, она быстро и неизбежно обесценится до бесполезности. Поскольку в тот момент некоторые из колоний, на которые распространялось действие закона, пытались защитить свои границы от нападения индейцев, это было едва ли теоретической проблемой. Общинники нашли крайне неподходящее время для того, чтобы возиться с государственными финансами колоний.

И все же в ходе усеченных дебатов по законопроекту лишь несколько членов парламента высказали свое несогласие с ним. Никто не поставил под сомнение право общин вмешиваться в колониальные дела и не предположил, что делать это таким образом и в такой момент может быть неосмотрительно. И никто не обратил особого внимания на колониальных агентов, которые возражали против возможных последствий закона и пытались предложить альтернативные варианты. В отличие от довоенных парламентов, которые с явной неохотой вмешивались в колониальные дела, этот показал себя готовым взять реформу в зубы и идти вперед, с указаниями министерства или без них.

Для Джорджа Гренвилла, чья работа заключалась в том, чтобы направлять 558 непредсказуемых членов парламента в общем русле общего блага, принятие ими Закона о валюте вряд ли могло быть более ясным: он мог взять на себя инициативу в реформировании отношений с колониями или быть растоптанным временным большинством, действующим в соответствии со своими собственными представлениями и программами. Но колонисты, не имевшие четкого представления о внутренней работе Палаты общин и не понимавшие ее новообретенной активности, восприняли зарождение американской политики иначе. Во внезапной волне реформ, поднявшейся из Вестминстера, они увидели не поспешные и нескоординированные действия министров и вице-президентов, каждый из которых реагировал на сиюминутные проблемы, исходя из общих предположений и предрассудков, а скорее степень продуманности и управления, которой на самом деле не было. Колонисты не понимали, как война повысила осведомленность об американских делах в Палате общин; не понимали они и того, насколько маловероятно, что почтенные члены Палаты истолкуют их возражения в благоприятном свете.

На протяжении всех недель, в течение которых правительство предлагало свои реформы, а Палата общин их принимала, двумя наиболее яркими чертами были, так сказать, отсутствия: отсутствие дебатов и оппозиции, что мы уже видели, и дополнительное отсутствие какого-либо ощущения, что могут быть альтернативные средства для достижения целей финансовой стабильности и военной безопасности в послевоенной Северной Америке. Почему бы не попросить колонистов о финансовой поддержке, а не пытаться принудить их к ней? Почему бы не попросить колониальные ассамблеи собрать провинциальные войска и разместить гарнизоны на необходимых постах? Уроки войны, как их понимали в Уайтхолле и Вестминстере, отвечали на эти вопросы достаточно просто: рассчитывать на американцев не приходилось. Война доказала, к удовлетворению всех, кто имел право голоса при выработке политики, что американские ассамблеи будут поддерживать империю только в том случае, если смогут извлечь из этого выгоду; что американские налогоплательщики скупы и своекорыстны; и что американские солдаты слишком непокорны и склонны к дезертирству, чтобы доверить им оборону колоний.

Но действительно ли война доказала эти вещи столь однозначно? Последние годы конфликта, на самом деле, можно считать, показали прямо противоположное. С 1761 по 1763 год более девяти тысяч провинциалов в год уходили на службу добровольцами, в основном для того, чтобы освободить регулярные войска для кампаний в Карибском бассейне. В армиях тех лет не было мятежей и массовых дезертирств, которые так регулярно возникали в предыдущие осени, просто потому, что, когда провинциалы поступали на службу, они соглашались служить (и получать за это деньги) не в течение восьмимесячных кампаний, а в течение годового срока службы. Невозможно было представить себе, как можно продолжать такую систему, ежегодно зачисляя (или заново зачисляя) девять или десять тысяч провинциалов, служить под началом регулярных офицеров, которых король желал оставить на службе, и платить им по королевским реквизициям из колониальных казначейств. Однако такие люди, как Галифакс и Гренвилл, не могли себе этого представить, поскольку помнили не сравнительно спокойные годы в конце войны, когда колониальные правительства собирали 80 или 90 процентов требуемых людей, а тяжелые годы начала войны. Никто не предполагал, что казначейство может просто запросить поддержку у колониальных законодательных органов, потому что память об американских военных финансах была сосредоточена на неудаче Брэддока и Лаудуна заставить колонии сделать взнос в общий фонд для поддержки армии. Британские политики в целом полагали, что миллион фунтов стерлингов, который парламент передал колониям в качестве компенсации, окупил колониальные военные усилия, или большую их часть. Никто не обратил внимания на то, что парламентские выплаты покрыли лишь две пятых общей стоимости войны для колоний и что жители многих провинций в настоящее время с трудом выплачивают государственные долги, вызванные этими военными расходами[753].

То, что британские политики в 1763-64 годах, словно инстинкт, вернулись к мерам, принятым в 1748-54 годах, не вызывает удивления. Некоторые из наиболее влиятельных людей, участвовавших в разработке и утверждении политических предложений, включая, прежде всего, графа Галифакса и Чарльза Тауншенда, приобрели самое глубокое знакомство с колониями в годы после войны короля Георга, когда они впервые столкнулись с проблемами контроля, которые, как казалось в ретроспективе, предвещали более серьезные проблемы, порожденные Семилетней войной, и которые они теперь были полны решимости решить. Другие, в частности Джордж Гренвилл, опирались на свои взгляды, сформировавшиеся в ходе решения фискальных проблем, возникших в результате экстравагантного, дорогостоящего и чрезмерно успешного военного руководства Питта. Никто из них не задавался вопросом, потому что никто не считал нужным его задавать, сколько колониальные правительства могли бы быть готовы продолжать вносить в бюджет, чтобы сохранить империю, которую они помогли построить. Они не понимали ни реальных масштабов колониального вклада, ни глубины эмоционального воздействия войны в Америке.

Таким образом, тяжелый опыт поражения, отсутствия контроля и финансового стресса — преобладающие темы 1754–1757 годов — доминировал в понимании людей, определявших политику послевоенной империи, и побуждал их принимать меры, которые подчинили бы колонии Британии. Но война имела и другие значения — как провиденциальная победа, одержанная благодаря сотрудничеству свободных людей в славном деле, — которые формировали понимание колонистов, повышали их ожидания от имперского партнерства и озлобляли их реакцию на кажущуюся властной и навязчивой политику, которую пытались навязать Гренвилл, Галифакс и их коллеги. Семилетняя война изменила мир в большей степени, чем кто-либо мог предположить. Но уроки, которые британцы и американцы извлекли из конфликта, окажутся неадекватным руководством к действию, когда люди по разные стороны Атлантики попытаются понять, что означают эти изменения, и опасными, когда каждый попытается понять действия другого[754].

ГЛАВА 62

Послевоенные условия и контекст колониальной реакции

1764 г.

РАЗРУШЕННОЕ состояние колоний в 1764 году — экономика и общество, охваченные изменениями, вызванными войной, правительства, пытающиеся одновременно приспособиться к международному миру и справиться с последствиями восстания индейцев, — помогает объяснить, как колонисты реагировали на усилия британцев по реформированию имперских отношений. Экономические условия и политические расстановки, сформированные Семилетней войной, изначально определяли реакцию колонистов на реформы Гренвилла; усилия армии по подавлению восстания Понтиака усложнили их. Но самым значительным фактором стала депрессия, которая к 1764 году сковала торговлю во всех колониях и не отпускала ее до конца десятилетия[755].

Чувствительные антенны купцов в северных портах уловили первые сигналы экономического кризиса в конце 1760 года, когда их склады оказались забиты потребительскими товарами, приобретенными в кредит, предоставленный на льготных условиях британскими корреспондентами. В последние годы оживленной торговли большие запасы не казались такой уж большой проблемой, какой они внезапно стали, когда британские военные расходы начали сокращаться, а центр операций переместился из Канады в Вест-Индию. Но когда на материке стало меньше солдат и моряков, тративших свое жалованье, когда комиссары перестали закупать огромные объемы американской продукции, а армия перестала нанимать тысячи гражданских лиц для перевозки грузов и строительства дорог, фортов и казарм, у колонистов стало меньше свободных доходов, которые они могли бы потратить на полюбившиеся им сукно, мадеру, чайные сервизы, обои, мебель и другие импортные товары. В то же время курсы колониальных валют по отношению к стерлингу начали расти, и купцам стало труднее возвращать долги своим британским корреспондентам[756].

Наряду со снижением европейского спроса на сахар и повышением ставок морского страхования, сопровождавшим вступление Испании в войну, в 1761 и 1762 годах купцам пришлось столкнуться с проблемами, вызванными засухой и неурожаем в колониях. К счастью, парламентские субсидии продолжали поступать, армия и флот по-прежнему тратили деньги на снаряжение карибских экспедиций, а завоевание Мартиники и Гаваны обеспечило новые рынки для спекулятивной торговли: факторы, которые смягчили влияние рецессии настолько, что в 1761 и 1762 годах ее жертвами остались мелкие, плохо капитализированные торговцы, которые начали бизнес в годы бума. Более состоятельные купцы — те, у кого были запасы капитала или репутация, достаточная для того, чтобы убедить кредиторов в том, что им можно доверять, — как правило, воспринимали первые два года спада как время стагнации, а не катастрофы. Большинство торговцев ожидали возвращения к процветанию, когда война наконец закончится и возобновится «нормальная» торговля[757].

По мере уменьшения запасов уверенность крупных купцов возрождалась, и когда в начале 1763 года их британские корреспонденты вновь начали предоставлять кредиты, они без колебаний заказали новые партии товаров и пополнили свои запасы в ожидании грядущих лучших времен. Исторический опыт подсказывал разумность такого оптимизма, ведь во время предыдущих войн экономический застой и спад сопровождали военные действия, а восстановление экономики наступало с наступлением мира. Хотя в последней половине нынешней войны наблюдался беспрецедентный бум в британской заграничной торговле, у купцов не было причин предполагать, что окончание войны принесет что-то, кроме дальнейшего процветания. Однако продажи не оправдали их надежд, и когда амстердамская паника 1763 года помешала притоку кредитов в колонии, многие из них оказались разбиты о скалу высоких обменных курсов и твердую почву перенасыщенных рынков[758].

Поэтому среди банкротов, появившихся в северных портовых городах в конце 1763 и начале 1764 года, были не только отъявленные выскочки, которые терпели крах в предыдущие годы, но и такие капитализированные фирмы, как Scott and McMichael из Филадельфии, которая в декабре 1763 года прекратила выплаты по долгам в пятьдесят тысяч фунтов. В Нью-Йорке в 1763 и 1764 годах количество принудительных продаж имущества по искам о долгах увеличилось в три раза по сравнению с предыдущими уровнями, а в Филадельфии — в два раза. По мере того как напряжение нарастало, купцы часто пытались выжить, пускаясь во все более рискованные авантюры в надежде получить большую прибыль, которая избавит их от долгов. Так, например, в 1764 году Томас Риш из Филадельфии заключил партнерство с едва знакомым ему нью-йоркским купцом, чтобы отправлять провизию во французскую южноамериканскую колонию Гвиану — вопиюще незаконное предприятие, но сулившее баснословные доходы. Риш, сколотивший состояние в качестве военного торговца во французской Вест-Индии, но потерпевший серьезные поражения в 1762 и 1763 годах, надеялся сорвать куш и удовлетворить своих кредиторов, но ему удалось лишь отсрочить день расплаты. Только в 1770 году он смог свести счеты с жизнью, и тогда это стоило ему почти всего, что он имел. Он умер, разводя овец на ферме в Нью-Джерси[759].

Томас Риш действовал в соответствии с принципом, который впоследствии бизнесмены возведут в ранг финансовой аксиомы: «Если вы должны своему банкиру тысячу долларов и у вас есть пятьсот, чтобы заплатить ему, у вас проблемы; если вы должны своему банкиру миллион и у вас нет ни цента, у него есть партнер». Сам размер долгов Рише помогал ему оставаться в бизнесе еще долгое время после того, как более мелкий и робкий оператор попал бы в тюрьму для должников. Многие купцы, менее крупные и смелые, чем он, в 1760-е годы потерпели полное фиаско. Другие сократили свою деятельность. Несколько человек решились на подобную Рише авантюру и преуспели. Депрессия означала не всеобщее банкротство, а скорее то, что соотношение неудач и успехов, всегда высокое в колониях, стало выше, чем когда-либо. Пока кредиты оставались скудными, все меньше перспективных торговцев могли вступить в бизнес, чтобы заменить неудачливых или неквалифицированных торговцев. В то же время крупные проблемные фирмы, такие как «Рише», — те, которые могли использовать свой уровень задолженности, чтобы выиграть время или выбить у кредиторов больше займов, — поглощали большую часть оставшихся кредитов, пока выживали, и делали еще большие дыры в местной экономике, когда падали.

Ведь американские торговцы были должны не только британским купцам и финансистам. Когда такой торговец провизией, как Томас Риш, разорялся, его кредиторами стали корабельные плотники, бондари, парусных дел мастера, мастера по изготовлению свай, блокировщики, торговцы едой, портные, лавочники, судовые поставщики и все остальные мелкие предприниматели и ремесленники, с которыми он вел счеты. Когда они, в свою очередь, могли получать только шиллинги с фунта, у них соответственно уменьшалась возможность удовлетворять запросы людей, с которыми они вели дела. Как только они перестали нанимать подмастерьев и рабочих, платить зарплату горничным и поварам, в городах выросла безработица. В то же время военные ветераны, моряки и бывшие частники пытались вернуться на рынки труда в портах, что еще больше снижало заработную плату и увеличивало общий уровень бедности. Таким образом, крах банка в Амстердаме мог вызвать кредитный кризис в Лондоне, который, в свою очередь, разорил десятки купцов в колониальных портовых городах, поставил под угрозу существование сотен средних американских ремесленников и мелких предпринимателей, лишил работы тысячи колониальных рабочих и мелких ремесленников и сделал несчастной жизнь всех, кто от них зависел. Это был циклический, а не структурный рост неудач в бизнесе, безработицы и бедности: ранний, тяжелый и затяжной вариант тех видов перенастройки на мир, которые экономисты двадцатого века считают обычным делом. Но поскольку люди, пережившие их в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии, не всегда понимали, что это временные условия, и поскольку они последовали так близко за периодом высокой занятости, высоких зарплат и процветания, они сделали жизнь каждого — от торгового барона вроде Томаса Риша до анонимной женщины, которая стирала его рубашки, — более напряженной, более непрочной, чем когда-либо.

В той или иной степени все крупные северные порты страдали в 1763 и 1764 годах, и ни один из них еще не видел худшего проявления депрессии, которая будет углубляться в 1766 году, смягчится в 1767-м, а затем погрузится в еще более глубокое бедствие[760]. Бостон почувствовал удар первым и сильнее всех. Уже в 1760 году его купцы создали Общество поощрения торговли и коммерции в ответ на начавшийся спад. К 1763 году эта организация посвятила себя лоббированию в парламенте особых условий в надежде оживить торговлю. Расходы города на помощь бедным, которые до войны никогда не превышали эквивалента восьмисот фунтов стерлингов, в 1764 году достигли почти двух тысяч фунтов. Наличие в Нью-Йорке штаб-квартиры армии, военные заказы на экспедиции в Вест-Индию и судостроение, сохранившееся и после окончания конфликта, отсрочили наступление рецессии, но уже в начале 1764 года нью-йоркские купцы жаловались на нехватку наличности, обвальные курсы валют и неопределенность. «Все рушится, — писал один состоятельный житель Манхэттена, — даже сами купцы». Филадельфии повезло в том, что спрос на муку в Вест-Индии оставался высоким и в 1763 году, так что продолжающаяся активная торговля провизией могла компенсировать катастрофическое состояние рынка сухих товаров, который рухнул в конце 1760 года и оставался неизменным в течение десятилетия. Распад вест-индской торговли в начале 1764 года положил начало еще большему краху, на который Томас Риш отреагировал с роковой изобретательностью. Судоходство сократилось, цена на муку упала, валюта исчезла из обращения, купцы боролись с кредиторами, а смотрители бедных жаловались, что богадельни настолько переполнены, что в каждую крошечную комнату втискивают до шести кроватей[761].

Северные сельские районы переживали меньшие трудности, чем Бостон, Нью-Йорк и Филадельфия, но последствия рецессии распространялись, по крайней мере, на пределы торговых районов каждого города. Степень влияния фермеров зависела от степени их интеграции в атлантический рынок, но в целом все те, кто процветал во время войны, продавая армии свои услуги (в основном в средних колониях и Новой Англии), свое зерно (в средних колониях) или свою говядину и свинину (в Новой Англии), обнаружили, что зарабатывают гораздо меньше денег. Сельские лавочники, потесненные городскими купцами, которые поставляли потребительские товары в кредит, а взамен брали продукцию, с новой настойчивостью пытались взыскать долги, которые им задолжали их клиенты. Чем меньше фермер зависел от кладовщиков, чем меньше было его бремя задолженности, тем меньше значила для него депрессия. Динамика цен в сельской местности Массачусетса в послевоенные годы позволяет предположить, что засухи 1761 и 1762 годов повлияли на жизнь большинства фермерских семей Новой Англии больше, чем все, что происходило в Бостоне, не говоря уже о Лондоне и Амстердаме. Тем не менее, цены на сельскохозяйственные товары в 1763 и 1764 годах снизились достаточно, чтобы предположить, что послевоенная депрессия ощущалась во всей провинции, в которой отнюдь не преобладало коммерческое сельское хозяйство. Там, где преобладало коммерческое земледелие, как в долинах Делавэра и Гудзона, последствия депрессии были, конечно, ощутимы. Но даже там у фермеров оставалась хотя бы ограниченная возможность «уйти в натуральное хозяйство», или выращивать урожай для потребления и местного обмена, а не для продажи, пока цены не восстановятся[762].

Однако в Виргинии и Мэриленде, табачных провинциях, где коммерческое сельское хозяйство просуществовало дольше всего в Америке, натуральное хозяйство не давало надежной гавани для отступления. В прибрежных графствах вдоль Чесапикского залива последствия послевоенной депрессии были такими же тяжелыми, как в любом северном городе. Табачные плантаторы испытывали серьезные трудности примерно с 1750 года. Сначала изменения на международных рынках дестабилизировали нормальные колебания уровня цен на табак, к которым плантаторы привыкли; затем, во время войны, серия неурожаев усугубила проблемы со сбытом на монопольном табачном рынке Франции. Однако, несмотря на эти обстоятельства, легкая кредитная политика лондонских купеческих домов способствовала тому, что дворяне продолжали потреблять высококачественную английскую продукцию. Плантаторы, чьи детальные знания о производстве табака с лихвой перекрывались незнанием международных рынков и даже остатков на собственных счетах, закладывали еще не посаженный урожай, чтобы поддержать экстравагантные вкусы. Затем последовал рост обменных курсов в 1762 году, и плантаторы внезапно обнаружили, что их английские купцы-кредиторы больше не хотят позволять им откладывать платежи, предлагая кредит под продажу будущего урожая. Так, один плантатор, чья служба против французов и индейцев едва ли подготовила его к сражению с лондонскими кредиторами, встретил новость о Парижском договоре лишь выражением надежды на облегчение: «Мы очень рады заверениям о мире, который, как можно надеяться, продлится еще долго, и торговля табаком снова войдет в легкое и регулярное русло, к взаимной выгоде всех заинтересованных сторон»[763].

То, что полковник Джордж Вашингтон так прозаично отреагировал на самый славный мир в истории Великобритании, может показаться удивительным, но на самом деле его комментарий отражал взгляды его класса так же точно, как и его собственные недавние переживания и заботы. С того момента, когда в 1759 году он женился на Марте Кьюстис и объединил их поместья в одно из выдающихся владений в Северной Виргинии, все, к чему прикасался Вашингтон, превращалось в медь. Ему неоднократно не удавалось вырастить прибыльный урожай табака. В Лондоне его лист приобрел непоколебимую репутацию посредственности. Между тем расходы на поддержание образа жизни великого плантатора, содержание рабской рабочей силы и нескольких плантаций оказались непосильными. Его собственные должники — бывшие товарищи по оружию, которые без колебаний обращались к нему за займами, соседи, с которыми он вел счеты, арендаторы, задолжавшие ему арендную плату, — платили медленно, а иногда и вовсе не платили; однако он был слишком скован ожиданиями джентльменского поведения, чтобы отказать в займе, когда его просят, или настойчиво надавить на должника, когда наступает срок оплаты. К 1763 году Вашингтон оказался глубоко погрязшим в долгах, сомневался в том, что когда-нибудь сможет выпутаться, выращивая табак, и метался в поисках выхода из затруднительного положения. В этом он был абсолютно типичен для своих коллег-плантаторов и отличался от них лишь тем, что начал предпринимать усилия по экономии. В результате Вашингтон никогда не столкнется с такими впечатляющими неприятностями, как его коллега, полковник 2-го Виргинского полка Уильям Берд III. К тому времени, когда виргинцы впервые ощутили на себе последствия амстердамской паники 1763 года, долг Вашингтона, вероятно, не превышал двух тысяч фунтов, а вот Берд был на пути к тому, чтобы набрать двадцать тысяч фунтов обязательств, которые он никогда не погасит[764].

Реакция плантаторов на экономический стресс в чем-то напоминала реакцию северных купцов. Как и Томас Риш, который предпочитал рисковать, а не ликвидировать активы, чтобы расплатиться с кредиторами, большинство плантаторов старались не продавать землю или рабов, чтобы уменьшить свои долги, а искали другие способы освободиться от кредиторской хватки. Некоторые, разочаровавшись в табаке как культуре, которая, казалось, приводила только к росту долгов, начали искать другой основной продукт для выращивания. Другие экспериментировали с плантациями. Многие погрузились в спекуляцию землей, которая всегда обеспечивала виргинским джентльменам значительную часть их доходов, и никогда так, как во время падения цен на табак[765].

Вашингтон испробовал все три метода. В 1764 году он начал экспериментировать с выращиванием пшеницы — культуры, которая быстро вытесняла табак на побережье Чесапикского моря в Мэриленде, — сначала осторожно, затем все более уверенно, пока не отказался от табака в его пользу. Он также начал перегонять бренди из персикового сидра: теперь уже не только для домашнего потребления, но и на продажу. Но больше всего он спекулировал землей. В тот же день, когда воины чиппева захватили форт Мичилимакинак (3 июня 1763 года), хозяин Маунт-Вернона присоединился к восемнадцати своим коллегам-джентльменам в новой компании, ограниченной пятьюдесятью акционерами и созданной для приобретения прав на земли на реке Миссисипи. Многие из этих партнеров ранее были компаньонами в Компании Огайо. Но то предприятие, организованное с целью получения прав на 200 000 акров земли, было ничтожным по сравнению с этим. Каждый член новой Миссисипской компании рассчитывал получить 50 000 акров из почти 4 000 квадратных миль (2 500 000 акров), которые компания планировала приобрести. Для этого каждый партнер выделил деньги на содержание агента, который должен был представлять компанию в Лондоне до тех пор, пока ему не удастся убедить Тайный совет выдать грант. Тем временем Вашингтон все глубже погружался в другую, местную спекулятивную схему. Его целью было приобретение Большого болота (Great Dismal Swamp) — около 650 квадратных миль метко названных болот на границе между Виргинией и Северной Каролиной. Он убедил себя, что этот последний крупный незанятый участок вблизи побережья даст десятки тысяч акров пригодной для продажи земли, если его осушить. Поэтому большую часть осени 1763 года он провел, осматривая территорию, уговаривая других стать партнерами в этом предприятии и организуя предварительные изыскания[766].

Хотя Вашингтон был необычайно активным земельным спекулянтом, в спекуляции как реакции на тяжелые времена в начале 1760-х годов не было ничего нетипичного. Еще до того, как компания Миссисипи и предприятие на болоте Грейт-Дисмал начали действовать, компания Огайо отправила своего агента в Лондон в попытке возродить себя. Одновременно ее старый соперник, компания «Лоял», пыталась возродить свои довоенные права на 800 000 акров земли в Кентукки, к югу от реки Огайо. И это были только самые крупные партнерства: отдельные джентльмены и неформальные родственные объединения постоянно спекулировали землями, расположенными ближе к дому, хотя бы потому, что мало во что еще можно было вложить деньги, чтобы получить хоть какую-то отдачу. Виргинцы не были единственными колонистами, которые рассматривали спекулятивные предприятия как разумную реакцию на неспокойную послевоенную экономику. Известные и не очень известные колонисты повсюду с одинаковым рвением занимались спекуляцией землей, руководствуясь теми же мотивами: это была азартная игра против невзгод, шанс вернуть утраченные или ускользающие позиции. Примеры таких попыток можно найти в большинстве колоний, но два наиболее показательных — в Пенсильвании и Коннектикуте.

В декабре 1763 года, перед тем как покинуть Филадельфию со сложной миссией, призванной служить интересам сэра Уильяма Джонсона и его самого, Джордж Кроган договорился представлять интересы дюжины или около того крупнейших индейских торговцев Пенсильвании — «Страдающих торговцев», как они себя называли в свете убытков, понесенных в 1754 и 1763 годах. Оказавшись в Лондоне, Кроган не только консультировал Галифакса по поводу его комплексного плана реформирования индейской торговли, но и пытался убедить Торговый совет предоставить ему 200 000 акров земли в долине Мохок в обмен на его участок у форков Огайо (сейчас он находится за Линией прокламации). Поскольку совет отказался одобрить его заявку на компенсационный нью-йоркский грант и поскольку вскоре стало ясно, что парламент никогда не выделит специальных ассигнований для покрытия убытков Страдающих торговцев, Кроган изменил свою позицию, выступив за создание новой колонии на восточном берегу Миссисипи, между реками Иллинойс и Огайо. К моменту отплытия в Америку в сентябре 1764 года он разработал план, который должен был превратить прошение Страдающих торговцев о компенсации в претензию на западные земли в предполагаемой колонии Иллинойс, и завел необходимые знакомства в Лондоне, чтобы поддержать проект в свое отсутствие. Одним из этих людей был представитель Пенсильванской ассамблеи Бенджамин Франклин, который станет одним из главных сторонников иллинойского предприятия. Другим был достопочтенный Энтони Бэкон, член парламента от Эйлсбери, торговец, заядлый охотник за американской прибылью и архитектор Закона о валюте 1764 года. Следующие четыре года Кроган посвятил неустанному, хотя и безуспешному, продвижению иллинойского предприятия. В той или иной форме он останется приверженцем этой идеи до конца своей жизни[767].

В то время как Кроган использовал свои отношения с сэром Уильямом Джонсоном для продвижения своего дела и дела «Страдающих торговцев» в Торговом совете и Тайном совете, житель Новой Англии — менее яркий, но еще более настойчивый — раздувал свои собственные связи в погоне за столь же амбициозными спекулятивными претензиями. Генерал-майор Финеас Лайман командовал войсками Коннектикута с 1755 по 1762 год и к концу войны был, бесспорно, самым опытным провинциальным офицером Америки. Когда выжившие участники гаванской экспедиции, вернувшись из адской кампании и столкнувшись со слабыми перспективами на родине, собрались в Хартфорде в середине июня 1763 года, чтобы сформировать «Компанию военных авантюристов для получения гранта на земли, достаточные для правительства, в некоторых из завоеванных земель в Америке», Лайман был единогласным выбором, чтобы представлять их в Лондоне. В типичной для Новой Англии манере, каждый человек подписался на небольшую сумму (два доллара вначале, три доллара позже), чтобы поддержать усилия Лаймана. Как ни скромно это было, в конечном итоге сумма получилась немаленькая, ведь к середине 1764 года более двух тысяч мужчин-ветеранов, их наследников и родственников приобрели акции компании. К ноябрю 1763 года генерал уже находился в Лондоне, стучался в двери и убеждал всех, кто его слушал, в необходимости выделения крупной субсидии ветеранам Новой Англии. Обещание наградить «поведение и храбрость офицеров и солдат наших армий» земельными щедротами укрепило надежды Лаймана, но он все еще стучал и объяснял, когда Кроган уехал в конце 1764 года. Он продолжал это делать почти десять лет, изо всех сил пытаясь завязать дружбу с британскими офицерами, под началом которых он служил. Наконец, в 1772 году он получил заверения в том, что грант, которого он добивался, будет одобрен, и вернулся в Коннектикут. В 1773 году он возглавил крупную миграцию ветеранов Новой Англии, их семей и других людей, присоединившихся к этому предприятию в качестве компаньонов, в нижнюю часть долины Миссисипи, в новую колонию Западная Флорида[768].

Страдающие торговцы Крогана были горсткой солидных филадельфийских купцов, и их предприятие со временем породило спекулятивные компании с богатыми и влиятельными акционерами по обе стороны Атлантики. Военные авантюристы Лаймана были гораздо более многочисленными, более бедными, неясными людьми, все из Новой Англии, и многие из них были заинтересованы в том, чтобы действительно поселиться на землях, которые они надеялись приобрести, а не просто продать их ради прибыли. Но эти несхожие в остальном группы были похожи тем, что члены обеих образовались в трудные времена в надежде улучшить свое положение. Как Рише смотрел на Гвиану как на место, где риск, смело взятый на себя, может принести баснословные прибыли, так и крупные и мелкие спекулянты рассматривали вновь завоеванные земли как поле возможностей, способное избавить их от ограничений стесненного послевоенного мира.

Подобное восприятие и реакция распространялись не только от города к городу и от региона к региону в колониях, но и по всему морю. Великобритания сама находилась в тяжелом экономическом положении, в некоторых отношениях даже худшем, чем колонии. В 1763 и 1764 годах из Лондона, депрессивных сельских районов северных английских графств и Шотландии уже хлынули потоки переселенцев в поисках облегчения: первые отголоски того, что в течение десятилетия перерастет в поток британской эмиграции. Готовность мигрантов — более обеспеченных семей, ищущих фермы для покупки, беднейших людей, продающих себя в качестве слуг, чтобы избежать нищеты — переехать в Северную Америку пересекалась с доступностью земли в новых колониях, делая спекулятивные предприятия привлекательными для британцев с хорошими связями и сужая возможности для инвестиций[769]. Война, по сути, радикально сузила атлантический мир, сделав Америку критически важной для благополучия Великобритании, ускорив темпы взаимодействия между колониями и метрополией, поощряя регулярные коммуникации и стимулируя трансатлантическую торговлю. Рецессия сузила этот мир еще больше, поскольку обещание дешевой земли стимулировало приток населения на запад в направлении Америки и надежды.

Послевоенный спекулятивный всплеск при благоприятных обстоятельствах мог наладить связи между инвесторами по разные стороны воды, но рецессия увеличила вероятность того, что трансатлантические отношения будут конкурентными, потенциально антагонистическими. В Северной Америке тяжелые времена привели к тому, что конфликты за спорные земли — например, за земли между верхней частью долины Коннектикута и озером Шамплейн, на которые претендовали Нью-Йорк и Нью-Гэмпшир, или за земли между Беркширскими холмами и Гудзоном, которые оспаривали Нью-Йорк и Массачусетс, — стали еще более острыми и, в конечном итоге, еще более свирепыми, чем раньше. Таким образом, если спекуляция землей и пограничные поселения не были чем-то новым в Британской Америке, то условия, в которых они происходили, изменили их характер и повысили ставки для участников. Гораздо более непосредственно, чем до войны, изменения в экономике метрополии, а также сдвиги в имперской политике могли повлиять даже на отдаленные пограничные районы Северной Америки.

Влияние, а не контроль: критическое различие. Обширные территории послевоенной глубинки были просто неуправляемы, и по мере роста миграции к границам беспорядки только усугублялись. Особенно это было характерно для двух Каролин, хотя и по разным причинам. В Северной Каролине проблема возникла из-за обнищания экономики и хаотичной системы распределения земли, которая позволяла британским земельным спекулянтам доминировать на рынке недвижимости, способствовала мелкой наживе их агентов и местных чиновников, а также затрудняла получение скваттерами прав собственности на фермы, которые они уже улучшили. В последние годы войны и в начале 1760-х годов в провинцию хлынули мигранты, пытавшиеся улучшить свое положение и надеявшиеся спастись от набегов индейцев, и вскоре это породило антагонизм между малочисленной, неуверенной в себе элитой низкого побережья и растущим числом фермеров из глубинки. Наконец, хотя война привела к высоким налогам в Северной Каролине, она не привела к процветанию, как в Пенсильвании, Нью-Йорке и Новой Англии; а послевоенный спад сделал эту хронически беспорядочную, бедную провинцию менее стабильной, чем когда-либо[770]. В Южной Каролине, по иронии судьбы, похожие проблемы возникли в результате стечения гораздо более благоприятных обстоятельств.

После окончания войны с чероки Южная Каролина не испытывала серьезных проблем с индейцами и поэтому избежала тяжелого постоянного налогообложения. Когда южно-европейский рынок риса оставался сильным, а британский спрос на индиго сохранял устойчивость на протяжении 1760-х годов, колония стала единственным ярким исключением из правила депрессии в Британской Америке. В 1763 и 1764 годах единственной серьезной проблемой, с которой столкнулись купцы из низких стран, был избыток рабов на местном рынке — наследие последних лет войны, когда низкие цены побуждали их приобретать большие запасы, которые теперь нужно было одевать и кормить, пока цены не поднимутся до прибыльного уровня. Одной из причин их оптимистичного прогноза было «огромное количество людей, оседающих на наших пограничных землях», которые, по мнению чарльстонского торговца (и бывшего провинциального офицера) Генри Лоренса, «при небольшом управлении… незаметно снимут груз [рабов] по одному или по два в партии». Так и случилось, Лоренс и его товарищи неправильно оценили интерес поселенцев из глубинки к приобретению рабов. Однако они были правы в том, что бум населения бэккантри, которому способствовала либеральная политика Южной Каролины по предоставлению земельных участков, начался[771].

Лоренс понимал, что происходит в глубинке, поскольку занимался там спекуляцией землей, и это отличало его от большинства других представителей элиты глубинки. В отличие от своих коллег из Виргинии, дворяне-плантаторы Южной Каролины не способствовали развитию фронтира. Успех их основных культур — риса и индиго — избавил их от необходимости искать дополнительные источники богатства, и они стремились по возможности свести к минимуму политическое влияние сельской местности. Спекулирующие джентльмены Виргинии охотно создавали графства и способствовали росту власти новых графских лидеров (которые, как правило, были их собственными сыновьями, зятьями и племянниками), но плантаторы Южной Каролины опасались, что растущее белое население глубинки будет доминировать в колониальном собрании, и поэтому отказывались создавать новые единицы политического представительства. Если это и была политически целесообразная практика, то вряд ли мудрая. По мере того как в годы после войны с чероки росли пограничные поселения, отсутствие судов на западе стало таким же поводом для недовольства, как и все более гротескное недопредставленность пограничных округов в ассамблее.

Уже к концу войны и все чаще после нее глушь обеих Каролин стала притягивать к себе всевозможные беспорядочные элементы: должников, бегущих от кредиторов, беглых каторжников, военных дезертиров, беглых рабов, беглых слуг, охотников за оленьими шкурами и банды преступников, которые поселенцы с имуществом и семьями, которые нужно было защищать, называли «бандитти». Совпадение недостатка окружных судов, послевоенного спада, подстегивавшего миграцию в поисках возможностей, и движения на юг беженцев с более опасных рубежей Пенсильвании и Виргинии создало серьезные проблемы с правопорядком на всем протяжении каролинской глубинки. Поначалу, когда бродячих головорезов, которых большинство «респектабельных» поселенцев приграничья предпочли бы видеть за решеткой или повешенными, нельзя было ни арестовать (потому что не было шерифа), ни привлечь к ответственности (потому что не было суда), они создавали оппонентов, устраивали суды кенгуру и вершили самосуд. Позже, когда элита низких стран упорно игнорировала их просьбы о создании окружных органов власти, те же респектабельные фермеры из глубинки стали организовывать свои политические организации.

Так называемые движения регуляторов, которые возникнут во второй половине 1760-х годов на границах двух Каролин, будут принимать различные формы в зависимости от условий в каждой провинции. Регуляторы Южной Каролины, как правило, концентрировались на подавлении бандитизма и стремились наладить связи с элитой низких провинций, в то время как регуляторы Северной Каролины придерживались антиавторитарного тона и переходили к вооруженному сопротивлению, что заставляло прибрежных дворян причислять регуляторов к преступникам. Однако в обеих провинциях к 1763-64 гг. наметились явные разногласия между востоком и западом, низменной страной и глубинкой. Это стало проявлением секционного антагонизма и взаимной подозрительности, которые наложили отпечаток на политику нижнего Юга на следующее десятилетие и определили реакцию этих провинций на программу реформ Гренвилла и все последовавшие за ней британские меры.

Возникшие в Каролинах междоусобные противоречия были новыми и непривычными, но в других колониях, где междоусобные противоречия преобладали до того, как война приглушила их проявление, в первые годы мира старые модели вновь проявились, причем зачастую в ярко выраженной форме. Так было в Коннектикуте, где политическая линия разлома отделяла более бедный евангелический восток колонии от более богатого англиканского запада; в Род-Айленде, где меркантильная фракция, сосредоточенная в Ньюпорте, боролась за власть с меркантильно-фермерской фракцией, сосредоточенной в Провиденсе; и в Нью-Йорке, где купцы и дворяне из Олбани присоединились к фермерам с восточной части Лонг-Айленда (группа, состоящая в основном из пресвитериан и других раскольников, известная как партия Ливингстона), чтобы противостоять фракции купцов из Нью-Йорка (в основном англикан, известной как партия Де Ланси), которая контролировала провинциальное собрание во время войны. Только Нью-Джерси, давно раздираемый внутренними противоречиями между собственниками и фермерами и расколотый на восток и запад, вышел из войны с меньшим разделением по сектам и элитой, более сплоченной и явно контролирующей ситуацию[772]. Политические расстановки в других колониях было сложнее нанести на карту, но в целом они отражали старые модели, часто усиливавшиеся после длительного военного затишья.

В Мэриленде и Пенсильвании это была привычная политика тупика. Будучи колониями собственников, обе они создали поляризованные системы, противопоставлявшие интересы собственников, которые контролировали земельные гранты, назначали исполнительную власть и поддерживали блоки голосов в ассамблеях, интересам антисобственнических партий, которые обычно имели большинство в законодательных органах и боролись с собственниками за контроль. Мэриленд практически не участвовал в войне, потому что его губернатор не мог найти общий язык с антисобственнической партией, контролировавшей нижнюю палату; теперь колония оставалась втянутой в неразрешимый конфликт по поводу объема полномочий собственников. Паралич Пенсильвании, по сравнению с этим, носил периодический характер.

Как мы уже видели, в начале войны антисобственническая фракция квакеров, контролировавшая собрание, сопротивлялась созданию военных учреждений, пока индейские и французские набеги не опустошили границы провинции. В 1756 году квакерские гранды ушли из политики, уступив лидерство Бенджамину Франклину и другим людям, не имевшим пацифистских убеждений; эти новые лидеры, в свою очередь, использовали войну, чтобы выбить у губернатора и семьи Пенн уступки по налогообложению и другим вопросам. После возвращения мира и начала индейских восстаний собственники попытались захватить власть в ассамблее, объединившись с западными жителями и шотландско-ирландскими пресвитерианами против антипроприетарной партии, которая по-прежнему была сосредоточена в Филадельфии и восточных графствах. Это фактически возродило яростную довоенную фракционность Пенсильвании, придав ей новые секционные и религиозные оттенки. В 1763 и 1764 годах, когда возрождающиеся интересы собственников получили места в ассамблее, антисобственническая партия предприняла попытку превратить Пенсильванию в королевскую колонию. Как и в 1755 и 1756 годах, защита пограничных поселений вновь отошла на второй план, уступив место политическим распрям[773].

Губернаторы в других местах сохраняли больший политический контроль, чем в Мэриленде и Пенсильвании, хотя и в разной степени и по разным причинам. Королевские губернаторы Джорджии правили без эффективной оппозиции, поскольку колония была молодой, слабой в военном отношении и необычайно зависимой от Британии. В Нью-Гэмпшире Беннинг Вентворт управлял жесткой и цепкой рукой: его семья так крепко держала в своих руках ресурсы, торговлю, государственные должности и системы распределения земли, что ни один соперник не мог бросить вызов, не получив в ответ политического уничтожения. Виргиния и Массачусетс также имели сравнительно сильных губернаторов, способных вызвать сотрудничество со своими ассамблеями и ограничить вызовы королевской власти. Однако в обоих случаях потенциал для оппозиции существовал в таких масштабах, которые были неизвестны в Джорджии или Нью-Гэмпшире.

Дворянство Виргинии, как мы видели, испытывало значительные трудности в связи с сокращением производства табака и ростом долгов. Поскольку элита сохраняла значительную классовую солидарность, а Палата бюргеров оставалась нефракционной, определенные виды вызовов могли настроить всю Палату против губернатора. Таким образом, хотя губернатор Фокьер в целом добился достойного восхищения успеха в отношениях с бургомистрами в период с 1758 по 1763 год, их сотрудничество никогда не было гарантировано. Он обнаружил, насколько условным было его руководство в январе 1764 года, когда призвал палату выделить деньги на оборону границы, но отказался разрешить им выпустить бумажную валюту для ее финансирования. Законодатели практически единодушно отказались подчиниться, что вынудило его провести пророг без фортов и войск, чтобы уберечь глубинку от нападения индейцев. В Массачусетсе, напротив, губернатор Бернард также добился значительного успеха в контроле над Генеральным судом: не потому, что он смог заручиться сотрудничеством единой элиты, а потому, что элита была разделена на фракции таким образом, чтобы сделать ее более или менее управляемой. Осторожно распределяя ограниченные ресурсы патронажа, Бернард и его лейтенант-губернатор Томас Хатчинсон поддерживали эффективную придворную партию в Генеральном суде: твердое (если не неприступное) большинство, которое выдерживало нападки деревенской партии и поддерживало прерогативную власть в спорах о судебных поручениях. В начале 1764 года появились признаки хрупкости большинства придворной партии, но факт оставался фактом: оппозиция была далека от того, чтобы сломить власть Хатчинсона и Бернарда[774].

Таким образом, во всех колониях неспокойный переход к миру привел к тому, что политическая жизнь и расстановки сил оказались в постоянном движении. Несмотря на всю сложность ситуации, большинство условий, преобладавших в начале 1764 года, — рост сектантства на нижнем Юге, возвращение к довоенным моделям конфликтов и резкое возрождение фракционности в большинстве других колоний, растущая нестабильность или тупик в политике всех, кроме, мелких провинций Джорджия, Нью-Джерси и Нью-Гэмпшир — были обусловлены войной и ее последствиями. После возвращения мира колонии стали как никогда разнообразными и, в отсутствие общего врага, вновь разошлись во мнениях. Большинство из них, в зависимости от местных условий и настроений, реагировали на последствия войны (рост государственных долгов и повышение налогов) и на последствия экономического спада (нехватка доходов). В тех колониях, которые принимали самое активное участие в военных действиях, с трудом завоеванная политическая стабильность исчезала. В Нью-Йорке, Коннектикуте и Массачусетсе военные губернаторы использовали крупные оборонные бюджеты, парламентские субсидии, призывы к патриотизму и расширенные ресурсы патронажа, которые дала война, для создания эффективных придворных партий. В Пенсильвании антипроприетарная партия, фракция сельских жителей, фактически использовала войну для кооптации губернатора и доминирования в провинциальной политике. В Виргинии губернатор использовал патриотические аргументы и парламентские компенсации, чтобы заручиться сотрудничеством всей провинциальной элиты. Везде, кроме Мэриленда, апелляции губернаторов к патриотическим инстинктам колонистов сводили к минимуму общественные разногласия с 1758 по 1762 год. Но в 1763 и 1764 годах ситуация стала быстро меняться.

За полвека до этого в Англии сэр Роберт Уолпол ухватился за те же элементы, которые помогли стабилизировать колониальную политику во время последней половины Семилетней войны, — патриотизм, покровительство и корысть — и создал на их основе механизм «влияния» для управления нестабильной политической системой Великобритании. Ему удалось создать стабильный парламентский режим во многом благодаря тому, что финансируемый государственный долг и постоянные вооруженные силы позволили ему сохранить уровень покровительства, который ранее был возможен только во время войны. Как только Уолпол получил в свое распоряжение этот незаменимый ресурс, все остальное можно было осуществить с помощью политического управления (на языке его противников — коррупции), в котором он преуспел. Но в колониях 1760-х годов не было возможности повторить подвиг Уолпола. Колониальные государственные долги нельзя было финансировать и делать вечными, они должны были погашаться за счет отмены валютной эмиссии в течение оговоренного количества лет. Колониальные правительства, обязанные продолжать облагать своих граждан очень высокими налогами до тех пор, пока военные долги оставались непогашенными, изымали деньги из обращения и сдували колониальную экономику даже тогда, когда парламентские субсидии закончились, а сильнейший в англо-американской истории спад задушил колониальную торговлю. Более того, в отличие от британской регулярной армии и Королевского флота, провинциальные армии были распущены по возвращении мира, лишив губернаторов комиссионных и контрактов на поставки, которые были источником политического влияния во время войны.

Таким образом, возвращение мира, прекращение трансфертных платежей из Великобритании и наступление рецессии ослабили способность губернаторов подавлять оппозицию и защищать прерогативу, причем именно в тот момент, когда налоговое бремя провинций достигло самого высокого уровня за всю историю. В этих новых обстоятельствах аргументы патриотизма, которые губернаторы с успехом использовали во время войны, потеряли свою актуальность. Без непосредственного и трансцендентного общего дела, которому нужно было служить, местные проблемы вырисовывались в сознании колониальных ассамблеи, и местные условия кричали громче, чем абстрактные потребности империи, которая, судя по всему, больше не подвергалась опасности.

Учитывая такие потери политического капитала, губернаторы вроде Фрэнсиса Фокьера и Фрэнсиса Бернарда — люди, амбициозные для империи и искренне стремящиеся управлять колониальной политикой в интересах Британии, — никак не могли сохранить тот уровень контроля, которого они достигли в 1758–1762 годах. Возрождение старых упрямств, появление фракционности, усиление разногласий, когда оппозиционные группы маневрировали в поисках общественной поддержки и боролись за скудное покровительство: все это нельзя было ни остановить, ни отложить надолго.

И все же смысл возобновившихся конфликтов и появления новых политических конфигураций не был очевиден никому. Как и их хозяева в Лондоне, губернаторы не понимали, что их влияние в послевоенных колониях ослабевает, потому что в некоторых сферах оно сохраняется, потому что в последнее время наблюдается тенденция к более тесной интеграции между колониями и метрополией, и потому что политические лидеры в их ассамблеях неопределенно реагируют на введение имперских реформ. Действительно, неоднозначный характер реакции колоний на программу Гренвилла не позволял имперским чиновникам понять, что же на самом деле происходит в Америке, в течение, как оказалось, опасно долгого времени.

ГЛАВА 63

Неоднозначный ответ на имперские инициативы

1764 г.

ТОРГОВЦЫ И ДРУГИЕ хорошо информированные колонисты знали, по крайней мере с конца 1763 года, что реформы в торговой системе империи не за горами. Прибытие в Америку десятков ранее отсутствовавших таможенных инспекторов и сопутствующий шквал приказов, предписывающих строгое исполнение существующих правил, стали тревожным предвестником перемен. «Публикация приказов о строгом исполнении» таможенных законов, — заметил губернатор Массачусетса, — «вызвала в этой стране большую тревогу, чем взятие форта Уильям Генри в 1757 году». Беспокойство было не менее сильным и в других местах — более того, повсюду купцы, сделавшие карьеру в непринужденных рамках старой системы, стали замечать, что грузы подвергаются тщательной проверке, а корабли арестовываются за нарушение правил, которые они едва понимали. Торговое сообщество уже было охвачено тревогой, когда в мае 1764 года появились сообщения о речи Гренвилла в День бюджета, которая дала колонистам первое систематическое представление о характере и масштабах программы реформ[775].

Первыми отреагировали бостонские купцы: они созвали Общество поощрения торговли и коммерции, чтобы обдумать ответные меры, а затем представили свои соображения на весеннем городском собрании 24 мая. Их голос отчетливо прозвучал в инструкциях, которые собрание дало делегатам Бостона в Генеральном суде: «Поскольку вы представляете город, который живет своей торговлей, мы ожидаем, что вы, в частности, сделаете предметом своего внимания поддержку нашей торговли во всех ее справедливых правах, защитите ее от всех необоснованных посягательств и будете способствовать ее процветанию. Наша торговля долгое время страдала от огромных препятствий, и мы с глубочайшей тревогой наблюдаем, как на нее надвигаются новые трудности, которые сведут ее к самому низкому уровню, а то и вовсе погубят ее». Представители должны были приложить «все усилия», чтобы ассамблея сделала все необходимые представления в парламенте и заручилась возможным сотрудничеством со стороны других колониальных законодательных органов.

Но резолюции собрания также дали понять, что представителям нужно было защищать не только экономику Бостона. На карту были поставлены конституционные привилегии Массачусетса, сами права его жителей. «Что еще усиливает наши опасения», — продолжали инструкции,

что эти неожиданные действия могут быть подготовкой к новым налогам на нас; ведь если наша торговля может облагаться налогом, то почему не наши земли? Почему бы не облагать продукты наших земель и все, чем мы владеем или пользуемся? Это, как мы полагаем, уничтожает наше уставное право управлять и облагать себя налогами. Это наносит удар по нашим британским привилегиям, которые, поскольку мы никогда не лишались их, являются нашими общими с другими подданными, уроженцами Британии. Если налоги взимаются с нас в любой форме, и при этом мы никогда не имеем законного представительства там, где они взимаются, не низводим ли мы характер свободных подданных до жалкого состояния рабов, приносящих дань?

В этих более бесстрастных предложениях выражалась озабоченность сельской партии, затихшей после того, как ей не удалось помешать верховному судье Томасу Хатчинсону выдать предписания о помощи в 1761 году. Но более конкретно говорил Сэмюэл Адамс[776].

В свои сорок два года Адамс не достиг того статуса, который должны были обеспечить ему гарвардское образование, кругленькое наследство и почтенная фамилия из колонии Бэй. Но этот неудачливый пивовар, мелкий политический активист и мелкий чиновник (в настоящее время он находится в середине срока полномочий в качестве неэффективного сборщика налогов) не стремился к богатству или власти. В отличие от более практичных, светских и мирских людей, он считал, что политика должна способствовать сплочению общества и укреплению гражданских добродетелей — такие взгляды, как правило, объединяли его с высокоморалистской позицией партии «Страна». Со времен споров о письмах о помощи он, как и Джеймс Отис и другие представители оппозиции, видел в Томасе Хатчинсоне все качества, несовместимые с добродетельной политикой. Будучи лейтенант-губернатором, председателем суда высшей инстанции, судьей по завещаниям округа Саффолк и членом совета, Хатчинсон был ведущим чиновником провинции во множественном числе, его главным политическим инсайдером. Поэтому никто (и в первую очередь Хатчинсон) не удивился бы, когда Адамс, избранный городским собранием, посвятил лишь половину инструкции предостережению против опасных реформ парламента. Вторая половина осуждала коррумпированную практику плюрализма и предписывала представителям добиваться принятия закона, лишающего зарплаты любого судью, занимающего более одной должности, и запрещающего любому члену верхней или нижней палаты законодательного органа занимать исполнительные должности[777].

Высказанное на городском собрании осуждение как имперских реформ, так и плюралистических практик Томаса Хатчинсона и его политических союзников стало сигналом к возобновлению кампании сельской партии за контроль над собранием. В начале лета казалось, что эти усилия могут принести плоды. Хатчинсону пришлось покинуть Бостон до конца законодательной сессии, чтобы открыть восточный округ высшего суда, предоставив представителям Бостона — в том числе его заклятому врагу Джеймсу Отису-младшему — возможность действовать в соответствии со своими инструкциями. Когда в конце сессии законодатели назначили один комитет для переписки с другими ассамблеями, а второй — для упреков в адрес представителя Массачусетса Израэля Модуита за неспособность опротестовать меры парламента, Отис обеспечил себе места в обоих комитетах. Когда комитеты направили свои призывы против Закона об американских пошлинах и предложенного Гербового закона, их аргументы повторяли доводы, которые Отис привел в своем недавнем памфлете «Права британских колоний, утвержденные и доказанные» (The Rights of the British Colonies Asserted and Proved). И снова Отис стал человеком времени для сельской партии. Несмотря на то что он осуждал имперские реформы в достаточно туманных выражениях, чтобы обескуражить даже решительно настроенных читателей, его памфлет имел немедленный успех и помог вызвать общественную оппозицию мерам Гренвилля.

Отис исходил из общепринятой предпосылки, что британская конституция не имеет аналогов в истории человечества и что ее благотворный, доброкачественный характер вытекает из наделения короля суверенной властью в парламенте. Поэтому законодательный орган Великобритании обладает неоспоримым правом устанавливать законы для колоний. Однако, несмотря на абсолютный суверенитет, власть парламента не могла распространяться на уничтожение прав колонистов — ни тех, которые принадлежали им как англичанам, ни естественных прав, которыми они обладали как творения Божьи, — поскольку никакая власть на земле не могла нарушить законы природы. «Парламент не может, — писал Отис, — сложить 2 и 2, 5: всемогущество не может этого сделать». Если бы Палата общин приняла закон, изменяющий принципы арифметики, это было бы явным абсурдом; если бы она ограничила право британского подданного на согласие с налогообложением, это было бы тиранией. Таким образом, орган, который мог, по своему усмотрению, законно остановить всю торговлю колоний, не мог справедливо получить ни пенни дохода от налогов на колониальную торговлю (как в Законе об американских пошлинах) или извлечь ни фартинга из карманов колонистов напрямую (как в предложенном гербовом налоге): только после того, как американские депутаты заседали в Палате общин, предлагая согласие своих избирателей. В «Правах колоний» были развиты аргументы, связанные с естественными правами, которые Отис впервые привел в споре о судебной помощи. Как таковые, они очень понравились людям, которые почитали британскую конституцию, но хотели иметь рациональные основания для[778].

Как ни популярны они были в Бостоне и как ни провокационны, когда их читали в других легислатурах, куда их отправил комитет по переписке, однако аргументы Отиса не вызвали в Генеральном суде волны оппозиции. Прежде всего, они были идеологически неадекватны, чтобы оправдать открытое сопротивление. Отис сам признавал, что суверенитет парламента нельзя оспаривать на законных основаниях, поскольку только парламент обладает властью исправить любые нарушения, которые он может совершить. Колонисты могли только протестовать и ждать, пока конституционная система сама себя исправит. Во-вторых — и в краткосрочной перспективе это было наиболее важно — у деревенской партии колонии Бэй все еще не хватало сил, чтобы сломить власть губернатора и придворной партии.

Когда представители вновь собрались на осеннюю сессию и задумались о том, какие официальные петиции они могут подать против Закона об американских пошлинах и предлагаемого гербового налога, Томас Хатчинсон и его сторонники взяли ситуацию под контроль. Палата представителей одобрила амбициозное обращение партии к королю и парламенту, в котором осуждались Закон об американских пошлинах, предполагаемый гербовый сбор и возведение нового вице-адмиралтейского суда в Галифаксе как нарушение колониальных прав; но Совет под руководством Хатчинсона отказался согласиться. Вместо этого верхняя палата предложила петицию, написанную аккуратным почерком самого Хатчинсона и направленную в Палату общин: целомудренный документ, в котором ни разу не упоминались права, а скорее приводились доводы против новых мер, поскольку они будут препятствовать слабеющей торговле Массачусетса.

Лейтенант-губернатор, державший свои личные взгляды при себе, не одобрял идею парламентского налогообложения так же, как Отис и Адамс, и в частном порядке возражал против нее на основаниях, весьма схожих с их. Однако он, в отличие от них, был купцом и составил публичную петицию, чтобы обратиться к торговцам провинции. Избегая аргументов, основанных на правах, он надеялся не только не оскорбить парламент, но и склонить на свою сторону влиятельные деловые круги, которые, как он знал, ценили политические принципы не так высоко, как положительные денежные потоки. Эта уловка отлично сработала. Как объяснил Бернард лорду Галифаксу, когда тот прислал ему копии протоколов заседаний Генерального суда, все попытки «разжечь народ» со стороны партии «не оказали никакого влияния на большинство представителей; сторонники жестоких выступлений вскоре замолчали; и дело постепенно перешло в руки умеренных людей и друзей правительства; и… было завершено с максимальным единодушием и хорошим настроением». Совет с лейтенантом губернатора во главе действовал наиболее благоразумно и устойчиво в течение всего времени»[779].

Таким образом, в Массачусетсе вопли купцов, встревоженных Законом об американских пошлинах, влились в провинциальную политику, как только деревенская партия взяла на себя ответственность за протест. Слияние протеста с традиционной политикой, в свою очередь, позволило умелому лейтенант-губернатору свести к минимуму жесткость петиции собрания и сохранить гармоничные отношения с Лондоном. В большинстве других колоний преобладающие политические расстановки и проблемы также способствовали созданию неоднозначной реакции и ограничению протестов. Только Нью-Йоркская ассамблея направила в парламент петицию, осуждающую акт как налог, взимаемый без согласия колонистов и, следовательно, нарушающий их права[780]. Это единственное исключение из правила сдержанности и умеренности также было обусловлено местными политическими условиями и при ближайшем рассмотрении показывает характер и пределы колониального протеста.

Военный губернатор Нью-Йорка Джеймс де Ланси сколотил придворную партию, носившую его фамилию, и с ее помощью осуществлял достаточно последовательный контроль в ассамблее вплоть до своей смерти в 1760 году. После назначения губернатором генерала Роберта Монктона, не являвшегося резидентом, власть перешла к вице-губернатору Кадвалладеру Колдену. Тем временем выборы в ассамблею придали новую силу деревенской партии, так называемой фракции Ливингстона. Возможно, у Колдена, септуагенарного шотландца, и был друг где-то в провинции, но если это и так, то он не принадлежал к ассамблее. Колден сделал четырехдесятилетнюю карьеру в нью-йоркской политике благодаря назначению генерального землемера Короны и репутации неутомимого защитника прерогатив. В качестве исполняющего обязанности губернатора он был полон решимости уничтожить партии Де Ланси и Ливингстона в качестве первого шага к восстановлению истощенной власти прерогативы в провинции. Он начал с того, что попытался назначать судей «по желанию», а не пожизненно, как это было принято раньше: эта попытка вызвала отторжение у всей нью-йоркской адвокатуры. Вражда юристов усилилась, когда Колден, получивший образование врача, начал вмешиваться в судебные процедуры. В конце 1764 года он предпринял особенно яростную попытку утвердить себя в качестве верховной судебной власти в колонии, согласившись рассмотреть апелляцию по иску, решение по которому принял верховный суд, и сделав это таким образом, чтобы намекнуть, что он намерен уничтожить право на суд присяжных в гражданских делах. Позиция Колдена была такой, что даже ярые роялисты не могли ее поддержать, не будучи при этом сторонниками попыток «злого гения» (или, в лучшем случае, «мелкого чиновника») поставить себя «выше всего свода законов»[781].

Не делая ничего, чтобы подчинить себе самую раздираемую конфликтами политическую систему Северной Америки, Кадвалладер Колден нашел способ объединить приверженцев Ливингстона и Де Ланси против него и его защиты прерогативной власти. Он настолько потрепал нервы и чувствительность нью-йоркской элиты, что к 18 октября 1764 года, когда ассамблея подала петицию в Палату общин против Закона об американских пошлинах и предполагаемого налога на марки, делегаты, которые почти ни в чем не были согласны, сошлись на самом радикальном заявлении, опубликованном в Америке. «Жители этой колонии, — писали они, — вдохновленные гением своей страны-матери, благородно презирают мысль о том, чтобы требовать освобождения [от налогов] как привилегии. Они нашли ее на более почетном, прочном и стабильном основании; они оспаривают ее и славятся ею как своим правом».

Как и Отис в «Правах колоний», законодатели признавали, что парламент обладает «неоспоримой властью издавать законы для развития собственной торговли», но отрицали законность принудительного налогообложения, включая сбор доходов с помощью таможенных пошлин. Однако такие рассуждения в духе Отиса возникли не только из-за «сожаления, что законы торговли в целом меняют течение правосудия с общего права», где суд присяжных и процессуальные гарантии обеспечивали права обвиняемого, на вице-адмиралтейские суды, которые «действуют не по старым цельным законам страны и не всегда заполнены судьями, обладающими необходимыми знаниями и честностью». Эти настроения были в равной степени результатом нападок Колдена на процедуру общего права и на автономию судов общего права. Внезапное сочетание общих и имперских угроз, с одной стороны, и угроз местных и колденовских, с другой, доводило беспокойство представителей до гиперболического апогея:

Генеральная Ассамблея этой Колонии не желает отступать от власти Парламента Великобритании; но она не может не сожалеть об утрате таких прав, какими они пользовались до сих пор, прав, установленных в первой заре нашей Конституции, основанных на самых веских основаниях, подтвержденных неизменным использованием, способствующих лучшим целям; никогда не злоупотребляемых в дурных целях, с утратой которых свобода, собственность и все блага жизни превращаются в незащищенность и разорение: Права, лишение которых удручит народ, ослабит его промышленность, помешает торговле, внесет раздор, нищету и рабство; или, обезлюдив колонии, превратит обширный, плодородный, процветающий край в унылую пустыню; обнищает Великобритания, поколеблет могущество и независимость самой богатой и процветающей империи в мире[782].

Таким образом, внутренняя политика Нью-Йорка сделала петицию легислатуры таким же искаженным зеркалом реакции этой провинции, каким была обманчиво мягкая петиция Массачусетса для жителей Колонии залива. Законодательное собрание Нью-Йорка, отнюдь не состоявшее из радикалов, на самом деле было столь же консервативным, сколь и конфликтным. Кадвалладер Колден, однако, не стеснялся изображать своих личных врагов как врагов короны, парламента, патриотизма и самого здравого смысла. Удивительная болтливость старика позволяла ему и вызывать оппозицию, и выдавать ее за продукт республиканского духа. С другой стороны, врожденная осторожность Томаса Хатчинсона и ловкое управление парламентом позволили ему сгладить политическую ситуацию в провинции, где кипел настоящий радикализм, и создать впечатление, что противники Закона об американских пошлинах заботились не столько о принципах, сколько о набитых карманах. По иронии судьбы, сохраняя в тайне свои глубокие сомнения в мудрости и справедливости имперских реформ — что он делал почти инстинктивно, — Хатчинсон быстро становился таким же символом угнетения, как и Колден, который не испытывал никаких личных сомнений по поводу программы Гренвилла.

Только Массачусетс и Нью-Йорк направили британскому правительству официальные протесты против Закона об американских пошлинах. То, что ни одна из других колониальных ассамблей не была достаточно взволнована, чтобы выразить протест, можно объяснить растерянностью, поскольку целью закона было не только получение доходов, но и регулирование торговли внутри империи, а колонии уже сто лет подчинялись коммерческому регулированию. Но за молчанием колоний скрывалось нечто более значительное, чем просто неясность мышления. Поскольку положения Закона об американских пошлинах затрагивали в основном винокуров, купцов, занимающихся прибрежной торговлей, и потребителей дорогого импорта вроде мадеры, реформы Гренвилла просто не имели всеобщего значения. Дело не в том, что колонистам было трудно понять, что новые пошлины — это налоги: просто большинство американцев не дистиллировали ром, не торговали на каботажных судах и не покупали мадеру тунами — и их не беспокоили налоги, которые им самим не приходилось платить.

Причины, продиктованные местными интересами и местной политикой, заставили законодателей Род-Айленда, Коннектикута, Пенсильвании и Виргинии протестовать против перспективы введения гербового налога и при этом молчать о реальности Закона об американских пошлинах. Все четыре ассамблеи направили петиции или поручили своим представителям выступить против законопроекта о гербовом сборе, когда Гренвилл, как и обещал, представил его в 1765 году. Их петиции и инструкции, как и петиции и инструкции Массачусетса и Нью-Йорка, сильно зависели от местных условий и поэтому были затуманены аргументами. Но все соглашались с тем, что Палата общин не может справедливо голосовать за налоги из карманов непредставленных американцев. Таким образом, путаница в колониальном мышлении по поводу имперских реформ возникла не из-за отсутствия ясности в вопросе о допустимости налогообложения суверенным парламентом. Скорее, как показывает разрозненная реакция колонистов, она возникла из-за того, что американцам было крайне сложно воспринимать себя как политическое сообщество — группу, имеющую достаточно общих черт, чтобы угроза кому-либо из них могла быть угрозой всем им.

В Род-Айленде законодатели мягко попросили короля подтвердить колониальные права и не приблизились к утверждению универсального принципа, ограничившись заявлением о том, что «колонисты могут облагаться налогами только с согласия их собственных представителей, как и другие свободные подданные Вашего Величества». Коннектикутские ассамблеи довольствовались тем, что заказали брошюру с изложением своей оппозиции гербовому сбору под названием «Причины, по которым британские колонии в Америке не должны облагаться внутренними налогами по решению парламента» и отправили ее автора, Джареда Ингерсолла, в Лондон в качестве своего представителя. Избранные чиновники в обеих колониях больше всего заботились о сохранении своих хартий — возможно, единственного вопроса, который мог объединить все фракции в законодательных органах, — и из страха обидеть парламент, который обладал правом аннулировать хартии, предпочли замолчать свои протесты. Беспокойство по поводу сохранения корпоративных привилегий также привело к уникальной попытке Коннектикута выступить против «внутреннего» налогообложения, признав при этом право парламента собирать доходы «внешним» способом — таможенными сборами. Гербовый налог воздействовал бы непосредственно на население, фактически сглаживая институциональные барьеры, которые до сих пор сохраняли автономию колоний в рамках империи. Таможенные пошлины могли быть неприятны, но не ослабляли местный контроль. До тех пор пока новые пошлины не будут настолько высокими, чтобы лишить местных купцов бизнеса, Род-Айленд и Коннектикут могли жить с ними[783].

В Пенсильвании обстоятельства по-другому смягчили реакцию на предстоящий Гербовый акт. Члены ассамблеи Пенсильвании узнали об имперских реформах в разгар борьбы между антипроприетарной партией и возрождающейся проприетарной фракцией: политический спор разгорелся из-за серии ужасающих инцидентов, порожденных индейским восстанием предыдущей зимы. 14 декабря 1763 года около пятидесяти переодетых пограничников ворвались в индейский город на ручье Конестога и убили двадцать индейцев-христиан. Дружинники, называвшие себя Пакстон Бойз в честь шотландско-ирландского поселения на ручье Пакстанг (Пакстон), оправдывали резню самообороной. По их мнению, коннестоги тайно помогали военным партиям делаваров, а собрание, в котором доминировала антипроприетарная партия, оставляло пограничных фермеров беззащитными перед нападениями. Две недели спустя они вновь заявили о своем протесте, вскрыв ланкастерскую тюрьму и зарезав четырнадцать коннестожцев, которых шериф поместил под охрану. По мере распространения информации о том, что дружинники намерены убить всех индейцев в Пенсильвании, их популярность и численность быстро росли. Вскоре они поверили, что могут напрямую запугать правительство провинции. Так, в начале февраля около 500 мальчиков Пакстона двинулись на Филадельфию, объявив, что они убьют 140 или около того новообращенных индейцев, которые нашли там убежище, и Израэля Пембертона, которого они считали главным любителем индейцев в провинции. Бенджамин Франклин и другие правительственные лидеры перехватили их в Джермантауне, выслушали их жалобы, пообещали не преследовать их за предыдущие убийства, если они вернутся домой, и таким образом обезвредили угрозу Филадельфии[784].

Дальнейшего насилия не последовало, но этот инцидент встревожил всех жителей восточной Пенсильвании, еще больше поляризовал политику и повысил ставки в кампании за контроль над законодательным собранием. На осенних выборах и Франклин, и его лейтенант Джозеф Галлоуэй потеряли свои места в ассамблее: ошеломляющий разворот в пользу антипроприетарной фракции, несмотря на то, что она сохранила большинство в законодательном собрании. В этих условиях реформы Гренвилла оставались без внимания, если не сказать незамеченными, до самой осени. Когда законодательное собрание, наконец, начало действовать, оно поручило Ричарду Джексону, своему представителю в Лондоне, направить официальный протест в министерство и лоббировать против гербового налога в Палате общин.

В инструкциях ассамблеи Джексону был лишь кивок на вопрос о колониальных правах, поскольку антипроприетарные политики после выборов сосредоточились на кампании по превращению Пенсильвании в королевскую провинцию. Именно с этой целью, а не протестуя против реформ в имперских отношениях, ассамблея проголосовала за отправку второго агента в Лондон для «помощи» Джексону как представителю Пенсильвании. В ответ на возражения собственнического меньшинства им был назначен Бенджамин Франклин, который имел амбиции стать первым королевским губернатором провинции. Он быстро отправился на новую работу, не подозревая, что по прибытии в Лондон его внимание будет поглощено имперскими, а не провинциальными проблемами. В этом отношении он был не столько прозорлив, сколько представителен. Ни один политик в Пенсильвании не считал, что может существовать более важный вопрос, чем вопрос о том, кто будет контролировать провинцию. Таким образом, в Пенсильвании даже в большей степени, чем в колониях Новой Англии, внутренние вопросы поглощали внимание политических лидеров и сдерживали их реакцию на имперские реформы[785].

Местные проблемы Виргинии нашли отражение в трех официальных протестах Палаты бюргеров — петиции королю, обращении к Палате лордов и обращении к Палате общин. Через все три меморандума проходили смешанные потоки принципиальных и практических возражений со стороны плантаторов, считавших себя обделенными и ущемленными в отношениях с метрополией. Провинциальные налоги, находившиеся на самом высоком уровне за всю историю и предназначенные для погашения военного долга, в последнее время еще больше возросли в связи с мобилизацией ополченцев для защиты границ, но лейтенант-губернатор Фокьер, а затем Закон о валюте не позволили бюргерам ослабить нагрузку с помощью бумажных денег. Тем временем цены на табак продолжали падать, а обменные курсы оставались на самом высоком уровне за всю историю. Долги плантаторов выросли до пугающих размеров, но запрет на продажу табака за пределы империи обрекал плантаторов на торговлю с британскими купцами, которые, по мнению многих, пытались превратить их в постоянных иждивенцев.

Таким образом, бюргеры смиренно молили короля о защите, чтобы он сохранил их «в их древнем и неоценимом праве управляться такими законами в отношении их внутреннего устройства и налогообложения, которые вытекают из их собственного согласия…: Право, которым они, как люди и потомки британцев, всегда спокойно обладали…» С почти равным смирением и оттенком отчаяния они доказывали этим «непоколебимым и наследственным стражам британской свободы», Палате лордов, что они являются потомками людей, которые «принесли с собой все права и привилегии, на которые они могли по справедливости претендовать в своем материнском королевстве»; что обложение их налогами без их согласия сделает их «рабами британцев, от которых они произошли»; и что поскольку они всегда сами облагали себя налогами, «они не могут быть лишены права, которым они так долго пользовались и которое они никогда не утрачивали»[786].

Резонанс, направленный в Палату общин, был больше сосредоточен на практических проблемах, чем на правах, и, возможно, по этой причине звучал спокойнее. Бюргеры не могли, по их словам, «понять, за какие отличия они могут быть лишены священного права рождения и самого ценного наследства [прав англичан] своими согражданами, и с какой вежливостью они могут быть обложены налогами или затронуты в своих владениях парламентом, в котором они не представлены и, более того, не могут быть представлены по конституции». Даже «если бы Парламенту было позволено облагать колонии налогами», делать это «в настоящее время было бы разорительно для Виргинии, которая, как опасаются, прилагала усилия в последней войне сверх своих сил», и чей народ «уже очень сильно страдает от нехватки оборотных денег среди них, и от низкой стоимости их основных продуктов на британских рынках». В случае дальнейшего обременения виргинцев, отмечали бюргеры, они, несомненно, будут вынуждены приостановить импорт и начать производство заменителей британских потребительских товаров, к большому ущербу для бристольских и лондонских купцов. Таким образом, не только потому, что гербовый налог «несомненно, нанесет ущерб торговле [Британии]», но и потому, что «британские патриоты никогда не согласятся на осуществление антиконституционной власти», Палата общин должна быть достаточно мудрой, чтобы не принимать «меру… более подходящую для изгнанников, изгнанных из родной страны… чем для процветания британцев, которые во все времена демонстрировали должное почтение к материнскому королевству и так способствовали его славе и благополучию»[787].

Что Джордж Гренвилл и его коллеги-министры поняли из такого разнообразия американских реакций на имперскую программу реформ, догадаться достаточно легко. Все колонии, кроме двух, безропотно согласились с Законом об американских пошлинах, и только одна ассамблея возразила, что таможенные сборы фактически являются налогами и поэтому не должны взиматься с непредставленных подданных. Перспектива введения гербового налога вызвала более широкие возражения, но менее половины колониальных законодательных органов сделали даже минимальные жесты — подали петицию или поручили своим представителям возразить. По сравнению с сопротивлением, которое акциз на сидр вызвал в Англии, реакция американцев на налогообложение и новый режим имперской администрации была наиболее обнадеживающей, непостоянной и (более чем в половине колоний) апатичной. В них не было ничего, что могло бы удержать Гренвилла от перехода к следующему этапу реформы и введения гербового налога.

Конечно, с учетом двухвековой ретроспективы мы можем сделать выводы, отличные от тех, которые могли бы сделать Гренвилл и его коллеги. Мы видим, что политические конфигурации различных американских законодательных органов и склонность колониальных лидеров быть озабоченными местными проблемами мешали провинциям сотрудничать, хотя вопросы, стоящие на кону, были ясны с самого начала и никогда не вызывали серьезных разногласий среди колонистов. Сам Томас Хатчинсон с отвращением относился к перспективе налогообложения без представительства, и если даже Джеймс Отис не мог убедительно опровергнуть суверенитет парламента над колониями, то никто (за исключением, возможно, Кадвалладера Колдена) не приветствовал его беспрепятственное осуществление власти. Отсутствие скоординированного сопротивления имперским реформам отражало не столько внутренние разногласия по этим вопросам, сколько зачаточное состояние межколониальных отношений и неразвитое чувство общих интересов внутри Америки. В течение предыдущего полувека, и особенно во время Семилетней войны, наиболее важными связями в колониальной Америке были те, что простирались через Атлантику. Наиболее значительные тенденции в политической и экономической интеграции привели не к сближению колоний с колониями, а колоний как группы с метрополией. Таким образом, американские провинции смогли продемонстрировать беспрецедентную координацию действий во время войны, но только в результате указаний сверху, а не в результате консультаций между собой.

Семилетняя война обеспечила два объединяющих элемента: общего врага для стимулирования согласия между колониями, которые в остальном были крайне локалистичны, и главнокомандующего для организации деятельности колоний путем издания директив и передачи требований через губернаторов в законодательные органы. То, что только Мэриленд пересидел войну, свидетельствует не только о грубой эффективности этой системы, но и о ее ограниченности, поскольку только в Мэриленде губернатор и ассамблея, в которой доминировала оппозиция, не смогли найти достаточно общего языка, чтобы губернатор стал проводником указаний и просьб главнокомандующего.

С окончанием войны другие колонии вновь стали вести себя как Мэриленд. Больше не было общего врага, которого следовало бояться, или общего дела, которому следовало служить; главнокомандующий больше не давал указаний губернаторам; у губернаторов не было ресурсов, чтобы контролировать или даже убеждать ассамблеи; а межколониальное сотрудничество военных лет померкло в памяти. В этих условиях неудивительно, что оппозиционные фракции в различных ассамблеях, реагируя как на местные проблемы, так и на реформаторские инициативы Гренвилла, не смогли скоординировать свои протесты. Тем не менее память о межколониальном сотрудничестве явно сохранилась в резолюциях таких ассамблей, как Массачусетс и Род-Айленд, о создании комитетов по переписке для связи с другими законодательными органами. Такие комитеты убеждали другие ассамблеи в том, что они не одиноки в своем убеждении, что парламент не имеет права облагать налогом непредставленных колонистов. Учитывая раздробленность послевоенной Америки, это было немаловажным достижением, но вряд ли оно могло удержать Джорджа Гренвилла от принятия Гербового акта.

Гренвилл и его коллеги-министры также помнили о масштабах и понимали пределы межколониальной координации. Они хотели создать систему, которая позволила бы колониям реагировать на директивы Уайтхолла еще более эффективно (и гораздо более экономично), чем в последние годы войны. Вплоть до 1765 года они не понимали, что их усилия начали вызывать противодействие со стороны американцев, не желающих, чтобы ими управляли на расстоянии, и придерживающихся широко распространенного мнения, что налоги не должны взиматься без согласия. Однако различные колонисты, выступавшие против программы Гренвилла, не могли найти общий язык только на основе локалистских предубеждений и общих предрассудков. Прежде всего, они не могли согласиться с тем, что у них есть общий враг: существовало только британское государство, которое было скорее предметом патриотической преданности, чем источником угрозы. Более того, не существовало органа, пользующегося поддержкой законной власти, — аналога главнокомандующего в военное время, — который мог бы обратиться к ним с просьбой о сотрудничестве. Таким образом, местные проблемы, местные интересы и местная политика преграждали путь к общим действиям, хотя большинство колонистов боялись и не любили программу Гренвилла.

Наконец, существовал еще один фактор, сдерживавший выражение недовольства имперской программой, явно направленной на защиту колоний: восстание индейцев, которое все еще продолжалось на границах от Нью-Йорка до Северной Каролины. Американским политикам было бы достаточно сложно поставить под сомнение полномочия парламента, если бы вопросы суверенитета и представительства можно было обсуждать на уровне абстракции. Но ставить под сомнение полномочия парламента, когда вопросы, стоящие на повестке дня, уже были запятнаны кровью, и особенно когда эта кровь принадлежала британским солдатам, пролитым при защите американских колонистов, — это уже совсем другое дело.

ГЛАВА 64

Успех Понтиака

1764–1765 г.

ХОТЯ НИКТО в штабе армии в Нью-Йорке не понимал этого факта, восстание продлилось до конца 1763 года не столько из-за непокорности индейцев, сколько из-за политики Великобритании. Понтиак предложил майору Гладвину мир, когда тот приостановил осаду Детройта в октябре. Гладвин принял перемирие, но не мог вести переговоры, поскольку не имел соответствующих полномочий; вся индейская дипломатия находилась в ведении сэра Уильяма Джонсона, которому Амхерст, в свою очередь, приказал не заключать никаких договоров, пока мятежные индейцы не будут должным образом «наказаны». Когда осады 1763 года закончились прекращением огня, командир, не испытывавший столь сильной потребности Амхерста поставить индейцев на место, вполне мог бы воспользоваться возможностью заключить мир. Генерал-майор Томас Гейдж, не страдавший от неудач Амхерста и не имевший его жажды мести, должен был бы быстро положить конец кровопролитию. Но по техническим и психологическим причинам Гейдж придерживался планов Амхерста на кампании 1764 года, и это, вместе с предсказуемым набором непредсказуемых несчастий, отложило возвращение мира более чем на год.

Поскольку Эгремонт прикрыл увольнение Амхерста предлогом, что королю нужно его мнение по поводу Америки, Гейдж стал главнокомандующим лишь временно. Пока министерство не решило сделать его назначение постоянным, Гейдж формально оставался подчиненным Амхерста и подчинялся его приказам. На практике, конечно, Гейдж мог изменять планы кампании по своему усмотрению и действительно внес несколько изменений. То, что в 1764 году он предпочел придерживаться большей части инструкций Амхерста, было связано не столько с требованиями военного подчинения, сколько со склонностью к нерешительности. Гейдж находился в Америке с 1755 года и за это время проявил целый ряд достойных восхищения личных качеств, но ни одно из них не перевешивало глубокой врожденной осторожности, порожденной прежде всего недостатком воображения. Он доказал свою физическую храбрость, будучи подполковником 44-го полка при Мононгахеле, и свои дисциплинарные способности, когда восстанавливал батальон в течение нескольких месяцев после катастрофы. Он проявил амбиции в кампании по созданию собственного полка и настойчивость, пережив несколько разочарований, прежде чем получил полковника в 1758 году. И он проявил инициативу: его начальство в конце концов решило создать его новый полк, 80-й легкий пехотный, потому что он убедил их, что он сможет заменить дорогие и недисциплинированные роты рейнджеров. Но хотя солдаты 80-го полка вошли в абатис при Тикондероге вместе с рейнджерами и сражались так же храбро, как и они в той невозможной ситуации, полк так и не заменил их. Гейджу просто не хватило опыта и воображения, чтобы обучить свои войска чему-либо, кроме обычных пехотинцев.

В 1759 году Амхерст принял во внимание скорее старшинство Гейджа, чем его темперамент, и поручил ему командование небольшой экспедицией против форта, охранявшего верховья Святого Лаврентия, Ла-Галетт. Но вместо того, чтобы нанести удар вниз по реке от озера Онтарио, чтобы отвлечь внимание Вулфа от Квебека, Гейдж переживал из-за отсутствия разведданных о численности французских войск, колебался и в итоге засел в Освего. Амхерст не мог простить ему такого безрассудства. Назначив Гейджа на позорную должность командира тылового охранения в год вторжения 1760 года, Амхерст отправил его в Монреаль в качестве губернатора. В Монреале, однако, Гейдж наконец-то нашел свою сильную сторону, управляя регионом с терпением, честностью, хорошим настроением и вниманием к деталям. К тому времени, когда он унаследовал пост главнокомандующего и прилагавшееся к нему звание генерал-майора, он продемонстрировал высокую компетентность как бюрократ и заслужил репутацию порядочного человека. Однако, как показала история его карьеры, он всегда был скорее удачлив, чем проницателен, скорее тверд, чем смел, скорее осторожен, чем креативен. В сорок три года Томас Гейдж был слишком стар, чтобы любить риск. Вероятно, ему и в голову не приходило отклониться от курса, который наметил его сердитый и самоуверенный предшественник[788].

Амхерст планировал наказать западных индейцев так же, как когда-то наказал народ чероки. Он попросил Нью-Йорк собрать 1400 солдат, Нью-Джерси — 600, а также запросил 1000 у Пенсильвании и 500 у Виргинии: в общей сложности 3500 провинциалов должны были быть разделены между двумя штатными полковниками и использоваться для поддержки небольшого числа имеющихся в наличии красных мундиров в подобранных экспедициях. На севере полковник Джон Брэдстрит должен был провести отряд на батоне от форта Ниагара через озеро Эри до Детройта, наказать всех индейцев, оставшихся с оружием в руках, и отправить отряды на открытие постов к западу от Мичилимакинака и Грин-Бей. В стране Огайо полковник Генри Буке получил приказ пройти на запад от форта Питт до долин рек Мускингум и Сциото, покорив там деревни делаваров, минго и шауни — ядро сопротивления индейцев на западе. Брэдстрит и Буке должны были опустошить все сопротивляющиеся поселения, освободить белых пленников, подчинить непокорных вождей британской власти и отправить представителей побежденных племен в Нью-Йорк, где сэр Уильям Джонсон должен был продиктовать условия мира. Пока все это происходило, регулярные войска из Западной Флориды должны были подняться вверх по Миссисипи и занять форт де Шартр и торговые посты в Стране Иллинойса, лишив западных индейцев французской помощи и поддержки. Гейдж изменил план, добавив 300 канадских лодочников и 1600 провинциалов из Новой Англии, но в остальном не стал изменять план Амхерста[789].

Мало что получилось так, как было задумано. Во-первых, майор Артур Лофтус и его отряд из 22-го полка так и не покинули Западную Флориду. Враждебные туники, не являющиеся союзниками племен иллинойсов, но тем не менее не желающие, чтобы британцы заменили французов на реке, заблокировали их продвижение по нижней Миссисипи и отправили их обратно в Мобил. Во-вторых, колонии оказались медлительными или не желали предоставлять провинциалов для участия в экспедициях. Аргументируя это тем, что Валютный закон не позволяет финансировать необходимые расходы, Палата бюргеров отказалась санкционировать создание нового Виргинского полка. Нью-Гэмпшир, Род-Айленд и Массачусетс отказались набирать людей, сославшись на то, что мирные предложения индейцев делают все экспедиции ненужными. Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут прислали меньше половины запрошенного числа. После долгих споров об условиях финансирования экспедиции Пенсильвания, наконец, выполнила свою квоту в тысячу человек, но войска медленно собирались и быстро дезертировали. Менее семисот пенсильванцев вместе с парой сотен конных виргинских добровольцев (которых Буке набрал по собственной инициативе и которым бюргеры отказались платить) добрались до форта Питт. Они прибыли только в середине сентября, что не позволило Буке начать кампанию до 3 октября. В тот день под его командованием было всего пятнадцать сотен человек — на три четверти меньше, чем он ожидал[790].

Северная экспедиция еще больше отстала от запланированных сил. Гейдж обещал Брэдстриту более 4 000 регулярных войск и провинциалов. К тому времени, когда Брэдстрит покинул Ниагару в августе, у него было 1400 человек: 300 красных мундиров, набранных из 17-го полка, все еще слабого после Гаванской кампании; 300 ньюйоркцев; 250 провинциалов из Коннектикута; 240 джерсийских блюзменов; и 300 канадских лодочников. Однако Брэдстрит начал свою кампанию с одним неоспоримым преимуществом перед Буке. Около пятисот индейских воинов, представлявших большинство народов, которые в предыдущем году выступили против англичан, сопровождали его в качестве вспомогательных войск[791].

То, что в экспедиции Брэдстрита было так много индейцев, стало следствием единственного существенного отступления Гейджа от планов Амхерста: он разрешил сэру Уильяму Джонсону созвать мирный конгресс 11 июля в форте Ниагара. Амхерст приказал Джонсону согласиться на мир только «когда индейцы, совершившие военные действия, будут достаточно наказаны». Джонсон едва дождался, пока «Проныра» очистит Паулус-Хук, и начал давить на нового главнокомандующего, чтобы тот разрешил ему отправить эмиссаров с заявлением о готовности Британии заключить мир. Гейдж колебался, но потом согласился. К весне посланцы Джонсона разлетелись по всей территории pays d'en haut, распространяя весть о том, что суперинтендант разожжет костер совета на Ниагаре. Если присутствующие индейцы согласятся зарыть топор войны, англичане «наполнят их каноэ подарками; одеялами, котелками, ружьями, порохом и дробью, а также большими бочками рома, которые не сможет поднять самый крепкий человек»[792].

Отклик был грандиозным, чего нельзя было ожидать. Воины девятнадцати народов собрались в количестве более двух тысяч человек: по оценке Джонсона, «самое большое количество индейцев, возможно, когда-либо собиравшихся по какому-либо случаю», и по численности они не уступали великому собранию в форте Карильон в 1757 году. Среди индейцев были представители всех враждебных племен, кроме потаватоми, делаваров и шони. Несколько знатных воинов, включая Понтиака, отсутствовали, но это, похоже, лишь подчеркивало степень отторжения их наций. Вожди стремились возобновить торговлю и приняли условия, предложенные Джонсоном: вернуть белых пленников, разорвать отношения с индейцами, которые оставались враждебными, выплатить компенсацию торговцам, чьи запасы были потеряны во время восстания, гарантировать безопасность торговцев, которые вскоре прибудут к ним, и передать все споры на рассмотрение Джонсона или коменданта Детройта для урегулирования. Чтобы доказать, что политика Амхерста действительно не имеет под собой оснований, Джонсон раздал феноменальное количество подарков на сумму около 38 000 фунтов стерлингов и, что немаловажно, отменил запрет на продажу алкоголя[793].

Когда 7 августа Брэдстрит отправился в путь по следам великого мирного конгресса, он полагал, что его задача будет заключаться не в том, чтобы пронести огонь и меч от Ниагары до Мичилимакинака, а в том, чтобы принять покорность нескольких оставшихся враждебных групп. По крайней мере, он на это надеялся. Его отряд состоял из необученных провинциалов и больных регулярных войск, а его собственное здоровье вряд ли было крепким: непонятный изнурительный недуг свалил его в мае, и даже в конце июля он не мог ходить без посторонней помощи. Поэтому, когда 12 августа к его лагерю у Преск-Айл под флагом перемирия подошли десять индейских вождей, настроение Брэдстрита резко поднялось. Представившись послами от уайандотов из Сандаски, делаваров, шауни, минго и мунси — «пяти наций индейцев, населяющих равнины в Сциото», — они попросили о мире. Брэдстрит ответил им условиями, подобными тем, которые Джонсон предложил на Ниагаре. Индейцы должны были немедленно прекратить все враждебные действия; через двадцать пять дней доставить ему всех белых пленников в залив Сандаски на озере Эри; отправить всех индейцев, которые впоследствии убьют или ограбят белых, в форт Питт для суда; оставить заложников в своем отряде до выполнения условий, взяв с собой офицера и индейца-переводчика из своей армии, когда они будут нести условия мира в свои деревни. Взамен полковник обещал сообщить о соглашении своему начальству и не допустить, чтобы экспедиция Буке опустошила деревни в стране Огайо[794].

Отправив Гейджу сообщение о своих переговорах, Брэдстрит отправился в путь, который с каждым днем все больше напоминал триумфальное продвижение, чем военную экспедицию. Когда индейские племена встречали его и предлагали свою покорность, он говорил им, чтобы они встретились с ним в Детройте в начале сентября для проведения большой конференции по заключению договора. Уверенный в том, что стал свидетелем последнего краха восстания, 26 августа он отрядил капитана Томаса Морриса из 17-го полка и отправил его вверх по реке Мауми с небольшим эскортом и приказом следовать в Иллинойс и принять там командование. Если по дороге он встретит Понтиака, Моррис должен был сказать ему, чтобы он встретился с Брэдстритом в Сандаски, где полковник будет ожидать доставки делавэрцев, шауни и других пленных. Брэдстрит полагал, что стоит на пороге умиротворения всей внутренней части Америки[795].

Когда в последние дни августа Брэдстрит осуществил формальное освобождение изможденного гарнизона майора Гладвина и отправил отряды на повторное занятие Мичилимакинака и форта Эдварда Огастуса, он считал, что выполнил миссию, возложенную на него Гейджем. Однако когда 5 сентября он приступил к дипломатической работе по подтверждению мира с собравшимися представителями индейцев, он реагировал не столько на приказы, сколько на изменчивую комбинацию грандиозности и жадности, которая всегда определяла его личность. Последствия окажутся губительными для мира и смертельно опасными для расцветающих амбиций Брэдстрита, который хотел стать владыкой Великих озер.

Еще задолго до отплытия из форта Ниагара полковник рассматривал свою экспедицию как возможность послужить не только себе, но и своему королю, поэтому среди бочек с армейскими товарами, предназначенных для Детройта, он припрятал значительное количество торговых товаров, принадлежавших ему самому и некоторым деловым партнерам. Но если в июле он, вероятно, рассчитывал только на то, чтобы сколотить кругленькое состояние на возрожденной индейской торговле, то распад индейского сопротивления пробудил более давнюю мечту. С 1755 года, когда Брэдстрит впервые увидел Освего и понял, что pays d'en haut — это потенциальная империя, центром которой он сам является, он продвигал планы по созданию «владычества на озерах» — сначала тихо, а после триумфа в форте Фронтенак в 1758 году — публично. Тогда его постигло разочарование, но теперь казалось, что мечта находится в пределах его досягаемости. Чтобы овладеть ею, он включил беспрецедентную статью в договор, который представил собравшимся вождям оттавов, чиппева, гуронов, миами, потаватоми и миссиссаугов. Называя индейцев не только «детьми» Георга III, но и его «подданными», договор провозглашал «суверенитет Его Величества над всеми и каждой частью этого округа, столь же полный и столь же обширный, как и в любой другой части его доминионов». Вожди сделали свои пометки, но невозможно поверить, что они полностью осознавали, что Брэдстрит намеревался подчинить их до такой степени, на которую ни один индейский народ никогда не соглашался по доброй воле[796].

Замысел полковника в Детройте стал очевиден лишь позднее, когда он доложил в Уайтхолл о мирной конференции и объяснил, что по условиям договора «Его Величество может по справедливости и при обычном использовании своей прерогативы делать какие угодно гранты на эти земли и возводить такие правительства, которые по его королевской мудрости он сочтет нужными». То, что он имел в виду и гранты, и создание правительства, стало ясно впоследствии, когда он и «шестьдесят офицеров, служащих на верхних озерах в эту кампанию» подали прошение о выделении ста тысяч акров земли в Детройте, на которых они обещали поселить 639 семей. Это поселение, объяснил Брэдстрит, должно было стать сердцем внутренней колонии Короны, для управления которой он сам подходил лучше всего: место, куда можно было бы переселить французов из Страны Иллинойса и держать их под бдительным присмотром полка, сформированного из сослуживцев Брэдстрита, и где индейцев Великих озер можно было бы обучить искусству земледелия, которое обеспечило бы им «надежное пропитание». Географические преимущества Детройта, утверждал Брэдстрит, придавали ему нынешнюю стратегическую ценность и предвещали будущее величие. Он находился достаточно далеко на западе, чтобы доминировать в торговле пушниной во внутренних районах страны, минуя коварных и ненадежных Шести Народов и гарантируя, что индейцы озер и верхней части Среднего Запада не будут отвозить свои шкурки испанским и французским торговцам за Миссисипи. Будучи «правильно заселенным», Детройт стал бы «сильным барьером» против будущих восстаний и источником продовольствия, чтобы облегчить хроническую «нехватку провизии» среди индейцев. Он стал бы краеугольным камнем стабильной внутренней Америки, жемчужиной в имперской короне Британии[797].

Мерцающее перед глазами видение ослепило Брэдстрита и чуть не погубило его, когда он увидел более непосредственные последствия своих действий на конференции. Ошибочно приняв сиюминутное преимущество за контроль над ситуацией, он повел себя скорее как завоеватель, чем как «отец-посредник», за которым индейцы приехали в Детройт. Хотя есть все основания полагать, что они не поняли пункта договора, который наделял их новым статусом подданных, они не могли ошибиться в значении ответа Брэдстрита на мирный пояс, который Понтиак отправил в Детройт вместо своего собственного присутствия. Выразив возмущение тем, что Оттава не явился лично, полковник схватил топор, разрубил пояс на куски и приказал выбросить вампум в реку. Брэдстрит намеревался уничтожить достоинство Понтиака. Однако, не поняв, что его поступок «примерно эквивалентен тому, как если бы европейский посол помочился на предложенный договор», он разрубил на куски свой собственный авторитет, вернув авторитет индейскому вождю, чей собственный народ в значительной степени отрекся от него[798].

Человек, который невольно утопил надежду на мир в реке Детройт вместе с осколками вампума Понтиака, начал видеть, как его мечта рушится вскоре после окончания конференции. 12 сентября от Гейджа пришло первое из нескольких писем, в котором он сообщал, что превысил свои полномочия, заключив мирный договор в Преск-Айле, и что теперь он должен отказаться от своего соглашения, двинуться по суше против деревень шауни и делаваров на реке Сиото и «использовать все средства…..чтобы уничтожить их». Брэдстрит, писал Гейдж, не должен был принимать никаких предложений о мире до тех пор, пока индейцы не выдадут «десять главных зачинщиков войны, которые будут преданы смерти». Только тогда он мог согласиться на перемирие и послать их делегатов «надлежащим образом к сэру Уильяму Джонсону, чтобы просить о мире»[799].

Смущенный как неожиданным упреком, так и невыполнимым приказом, Брэдстрит ответил письмом с самооправданием (первым из длинной серии), а затем поспешил к заливу Сандаски, где его ожидали пленники, которых обещали доставить послы шауни, делаваров и других племен. Полковник не был чужд трудностям и, если уж на то пошло, недоверию начальства. Он всегда добивался успехов, которые заставляли замолчать его критиков, превращая официальные порицания в одобрение (по крайней мере, неодобрительное). Все, что ему было нужно для улучшения настроения Гейджа, — это вернуться с заключенными.

Но пленные в Сандаски не приходили. Вместо них приходили новые письма, и между ними и все более очевидным фактом, что шауни и делавары никогда не приведут пленных, Брэдстрит мог видеть надвигающиеся очертания катастрофы. Самые плохие новости пришли от капитана Морриса, который так и не добрался до Иллинойса. Не успел его отряд проплыть и двадцати миль вверх по реке Мауми, как встретил Понтиака. Хотя он еще не отказался от своей веры в возвращение французского короля, он выслушал обращения Морриса и согласился послать мирный пояс Брэдстриту в Детройт. Он также пообещал Моррису безопасный проход в страну Иллинойс и послал эскорт с вампумом, чтобы облегчить ему путь. Но дальше вверх по реке Моррис обнаружил, что добрые услуги Понтиака мало что значат. Группа воинов майами, недавно принявших от индейцев Огайо боевой пояс, схватила его и привязала к колу. Они уже собирались замучить его до смерти, когда их вождь, родственник Понтиака, отговорил их и отвел Морриса в свою хижину. При первой же возможности потрясенный капитан бежал по суше в Детройт. Там, описывая свои приключения Брэдстриту, Моррис утверждал, что, хотя Понтиак может быть полезен, очевидно, что мирные предложения индейцев в Преск-Айл были уловкой. «Заложена мина и зажжена спичка, чтобы взорвать нас. Сенеки, шауни и делавары разослали свои военные пояса всем народам, которые только и ждут сигнала к общему нападению»[800].

В письмах, прибывших в Сандаски, Брэдстрит слышал шипение и шипение других запалов. От Гейджа и Буке он узнал, что индейцы Огайо не прекратили нападать на пенсильванскую глубинку после заключения договора с Преск-Айлом; более того, темп набегов увеличился. Гейдж с нарастающей ясностью приказывал ему перебросить своих людей вверх по реке Сандаски, перейти в долину Сциото, а затем обрушиться на деревни шауни с севера, в то время как Буке из Питтсбурга двинулся на запад против делаваров. Но это оказалось невозможным. Главнокомандующий, не обращая внимания на западные расстояния и уровень воды в реках в конце лета, вероятно, не понимал, что фактически требует от людей Брэдстрита пройти двести миль по суше, через бездорожный лес, не имея даже вьючных животных для перевозки припасов. Полковник, зажатый между знанием того, что случается с офицерами, не подчинившимися прямым приказам, и уверенностью в том, что Гейдж приказал выполнить самоубийственную миссию, затаился в Сандаски. Оставшуюся часть кампании он провел, безрезультатно умоляя своих индейских союзников напасть на делаваров и шони, и писал Гейджу длинные оборонительные письма. Тем временем его люди поглощали припасы и болели от лихорадки, а провинциалы ожидали окончания кампании с обычной потерей субординации. 18 октября, удрученный и разочарованный, Брэдстрит наконец приказал вернуться в Ниагару и обнаружил, что на его пути лежит катастрофа. В первую же ночь внезапный шторм уничтожил половину лодок экспедиции. Брэдстрит бросил свою артиллерию, отправил сотню или около того ирокезских воинов обратно пешком, упаковал оставшиеся войска в те бато, которые еще могли плавать, и, прихрамывая, двинулся дальше. Но погода ухудшалась, и продвижение замедлилось. Продовольствия не хватало, и лодку за лодкой приходилось бросать; в конце концов, сотни людей сошли на берег, чтобы отправиться домой «без единого кусочка провизии». Уже 3 ноября уцелевшие бато и их избитые гребцы достигли Малой Ниагары. Те, кто был вынужден возвращаться пешком, — те, кто не умер от голода или облучения, — добирались сюда еще несколько недель. Когда вернулись воины Шести наций, которых Брэдстрит вначале бросил, они напали на стражников на Ниагарском переправе, едва не прервав связь с Детройтом[801].

К тому времени, как экспедиция Брэдстрита добралась до дома, полковник Генри Буке завершал гораздо более успешную кампанию в стране Огайо. После мучительных задержек со сбором людей, вьючных лошадей, припасов, скота и погонщиков Буке наконец выступил из форта Питт 3 октября, следуя по Огайо до устья Биг-Бивер-Крик, а затем направился по пересеченной местности к Мускингуму. В отличие от предыдущего года, когда он угодил в смертельную ловушку у Буши-Ран, Буке двигался с большим вниманием к безопасности, не допуская ошибок. Составляя карту местности и расчищая дороги по мере продвижения, люди Буке прошли около восьмидесяти миль, прежде чем пришло известие, что «главные люди делаваров и шаванов прибудут как можно скорее для заключения мира»[802].

Буке приказал вырыть траншеи и построить крепости у Мускингума и ожидал прибытия вождей. С 17 по 20 октября он вел с ними переговоры, предлагая в основном те же условия, что и Брэдстрит, и давая им двенадцать дней на то, чтобы привести своих белых пленников в знак доброй воли. Этот промежуток дал ему достаточно времени, чтобы перенести свой лагерь в сильный пункт в самом центре городов делаваров: «так что с этого места армия была в состоянии нанести удар по всем поселениям врага и разрушить его города, если они не будут пунктуально выполнять заключенные обязательства». Там, в миле над развилками Мускингума, войска Буке построили укрепленный лагерь, похожий на «маленький городок, в котором соблюдались величайший порядок и регулярность», надежно защищенный окопами и «четырьмя редутами» с пушками. К 9 ноября минго и делавары привели более двухсот белых, а шауни, чье основное поселение находилось на реке Сиото в восьмидесяти милях к западу, пообещали доставить своих пленников в форт Питт следующей весной. Сообщив вождям, что им придется отправиться в Джонсон-Холл и подтвердить мир официальным договором, Буке удалился. К 28 ноября, не сделав ни одного выстрела в гневе, его маленькая армия вернулась в форт Питт, и мир в долине Огайо казался надежным[803].

В своем отчете о кампаниях этого года Гейдж отметил «твердое и неуклонное поведение Буке… во всех его делах с этими вероломными дикарями», восстановив порядок на западе. Он признал, что Брэдстрит пострадал от более серьезных проблем, но, тем не менее, счел оправданным отметить, что «страна восстановлена в прежнем спокойствии; и что заключен общий и, надо надеяться, прочный мир со всеми индейскими народами, которые недавно взяли в руки оружие против Его Величества»[804]. Однако мир не был ни таким общим, ни таким прочным, как предполагал Гейдж, и он был связан не столько с твердым и последовательным поведением, сколько с тем, что французский командующий в стране Иллинойс отказался снабжать индейцев боеприпасами и оружием. Французские торговцы, поставлявшие порох и дробь, исчерпали большую часть своих запасов и рассчитывали получить хорошую плату за то, что у них осталось. В этих условиях большинству индейцев к северу от Огайо и к востоку от Вабаша было трудно продолжать верить в возвращение Ононтио, который казался таким безразличным к их усилиям. Они просто сочли более удобным поменять своего французского отца на британского, а свои шкуры и кожу на британские товары, которые в любом случае были дешевле и изобильнее французских.

Эта готовность зарыть топор войны была далеко не всеобщей. От долины Сциото до Миссисипи значительные вожди и их сторонники оставались непокоренными. Уничтожение Брэдстритом мирного пояса Понтиака только укрепило поддержку вождя оттавов среди западных индейцев, которые все еще верили, что французского короля можно разбудить. В Стране Иллинойса полунемец-католик шауни по имени Шарлот Каске становился известным военным вождем, настроенным на сопротивление англичанам гораздо решительнее, чем Понтиак. Таким образом, мирные соглашения 1764 года не столько устранили сопротивление, сколько сместили центр тяжести на запад. Примирение с Понтиаком и установление контроля над Иллинойсом занимали Гейджа и Джонсона в 1765 году, и ни одна из этих задач не оказалась легкой.

Расходы на экспедиции Буке и Брэдстрита привели к необходимости утвердить британскую власть на дальнем западе дипломатическими средствами. Буке и Брэдстрит сообщили Гейджу, что для военного умиротворения Иллинойса потребуется не менее трех тысяч человек, а это было слишком тяжелым финансовым бременем для главнокомандующего, чей бюджет и так на 150 процентов превышал утвержденный уровень. Кроме того, проблемы, с которыми столкнулся майор Лофтус, пытаясь подняться по Миссисипи, диктовали, что первые попытки достичь страны Иллинойс лучше всего предпринимать через Огайо. В январе 1765 года Гейдж отправил Понтиаку послание, в котором предложил ему помочь организовать мирную передачу власти на западе от французов к британцам, фактически попросив человека, который все еще был его врагом, стать его партнером. Для реализации этой инициативы Гейдж уполномочил две отдельные дипломатические миссии отправиться в страну Иллинойс. Первая миссия, возглавляемая лейтенантом 34-го полка Джоном Россом и переводчиком Хью Кроуфордом, переправилась по суше из Мобила в низовья Огайо и достигла форта де Шартр в середине февраля. Комендант, капитан Луи Гростон Сент-Анж де Беллерив, показался им очень сговорчивым. Местные индейцы, напротив, оказались на редкость враждебными. Росс и Кроуфорд бежали, спасая свои жизни, в апреле[805].

Пока Росс и Кроуфорд неистово гребли вниз по Миссисипи, руководитель второй миссии, Джордж Кроган, еще месяц не покинул Форт-Питт. Задержки и неудачи преследовали его с самого начала. После возвращения из Лондона в конце 1764 года неутомимый ирландец надавил на Гейджа, чтобы тот позволил ему попытаться открыть страну Иллинойс. Сэр Уильям Джонсон горячо поддержал эту идею. Гейдж, разумеется, не мог знать, что Кроган намеревался не только заключить мир, но и разведать регион для своей колонизаторской затеи и поставить в угол торговлю пушниной для своих деловых партнеров из филадельфийской фирмы «Бейнтон, Уортон и Морган». Гейдж, однако, был хорошо осведомлен о репутации Крогана как индейского дипломата и в конце 1764 года выделил ему две тысячи фунтов на покупку индейских подарков. Кроган, как всегда, взял за отправную точку конечный результат. К концу зимы, когда он покинул Филадельфию, он потратил почти пять тысяч фунтов на дипломатические подарки для путешествия, практически все из которых он купил либо у Бэйнтона, Уортона и Моргана, либо у себя самого (предварительно подставив кузена без гроша в кармане в качестве торговца, чтобы тот оплатил сделку). В дополнение к этим припасам, которые должны были быть доставлены в Форт-Питт за счет Короны, Бэйнтон, Уортон и Морган отправили еще двадцать тысяч фунтов товаров для сопровождения экспедиции и пополнения запасов западной торговли. Это привело к первой катастрофе во время путешествия.

Не успел вьючный поезд фирмы пересечь графство Камберленд по дороге Форбс, как местные шотландско-ирландские поселенцы узнали, что в его багажниках находится большое количество ножей для снятия шкур — по их мнению, скальпов. Следуя пакстоновской политике прямых действий, пограничники объединились в толпу, выкрасили лица в черный цвет и уничтожили или украли восемьдесят лошадей с припасами; затем они перекрыли дорогу и осадили форт Лигоньер, куда бежали погонщики вьюков, спасая свои жизни. Это поставило Крогана, уже находившегося в форте Питт, в особенно неловкое положение. Почему, гневно вопрошал Гейдж, огромное количество товаров для индейской торговли, включая оружие и боеприпасы, было помечено как собственность Короны и направлено для доставки ему — в форт, где на индейскую торговлю все еще действовало официальное эмбарго?[806]

Кроган поступил мудро. Перед лицом огромного количества доказательств обратного он отрицал, что у него был какой-либо частный интерес в предприятии Бэйнтона, Уортона и Моргана. По его словам, он просто разрешил им переправить некоторые товары в Форт-Питт, чтобы они хранились там до снятия эмбарго. После того как Джонсон активно выступил в его защиту, Гейдж в конце концов отпустил Крогана с выговором, но потребовался весь март и апрель, чтобы убедить его в том, что ирландцу следует разрешить продолжить путь. К тому времени военный связной экспедиции, лейтенант Александр Фрейзер из 78-го полка, потерял терпение и сам отправился в Иллинойс. Кроган посоветовал Фрейзеру остаться в форте Питт, пока он не сможет посоветоваться с Минго, Делаварами и Шоуни, живущими ниже по реке, и организовать безопасный проход через их страну. Шони, пояснил он, нуждались в особом внимании; как народ, расположенный дальше всех на западе в стране Огайо, они имели самые тесные связи с народами долины Вабаш и Иллинойса, с которыми англичане еще не установили контакт. Добрая воля шауни, таким образом, была крайне важна, но далеко не гарантирована: самые неисправимые из мятежных племен, они до сих пор не привели пленников, которых обещали Буке предыдущей осенью. Но ничто не могло разубедить Фрейзера, который набрал лодку добровольцев, чтобы те проплыли с ним тысячу миль по сомнительной воде, и 22 марта покинул Питтсбург. Кроган остался в Питтсбурге, писал неискренние письма, делал приготовления и ждал появления вождей народов Огайо.

В отличие от всех остальных мероприятий той весны, конференция индейцев Джорджа Крогана прошла на удивление успешно, как только она наконец собралась 7 мая. Делегаты от племени шауни не только привели своих пленников и согласились отправить послов для заключения официального мира с сэром Уильямом Джонсоном, но и выделили десять вождей для сопровождения Крогана в качестве жеста доброй воли. Но индейская дипломатия, как всегда, оставалась щекотливым и трудоемким делом, и только 15 мая Кроган и два его бато, нагруженные подарками, отплыли по Огайо. К тому времени лейтенант Фрейзер уже находился в Иллинойсе, и его шея была на отшибе[807].

Он добрался до форта де Шартр 17 апреля, вскоре после бегства Росса и Кроуфорда. Есть все шансы, что он был бы убит сразу же, если бы Понтиак не прибыл в форт чуть раньше него. Вождь оттавов, несмотря на неопределенность, которую Брэдстрит создал в Детройте в предыдущем году, снова был готов заключить мир. На самом деле Понтиак был не тем властным гражданским лидером, каким его представляли Гейдж, Джонсон и другие британские чиновники, а лишь одним из многих военных вождей. Кроме того, он был провидцем, чьи взгляды уже давно были отвергнуты большинством его собственного народа в пользу мира и открытой торговли. Безрассудство Брэдстрита позволило Понтиаку сохранить сторонников среди западных индейцев, которые сохраняли веру в возвращение Ононтио или, по крайней мере, надеялись задержать продвижение британцев до Страны Иллинойса. Но за месяцы, прошедшие после ошибки Брэдстрита, вера самого Понтиака во французов угасла. В отличие от вежливого отказа капитана Сент-Анжа и других чиновников иметь с ним дело, январское послание Гейджа давало ему шанс стать самым могущественным индейским вождем в Америке, поскольку письмо обещало ему нечто вроде верховного вождя западных индейцев в обмен на его помощь в получении контроля над Страной Иллинойса. Итак, Понтиак внимательно выслушал нехитрые ораторские речи Фрейзера с его безошибочными предложениями мира и партнерства, еще раз услышал слова Сент-Анга о том, что отец-француз хочет, чтобы его дети-индейцы прекратили войну, и ответил, что готов зарыть топор войны. На этом все и закончилось. Менее чем через неделю после прибытия Фрейзера все казалось решенным. Обрадованный лейтенант, не подозревая о непрочности своего положения, купил бренди и приказал зарезать быка для пира в честь Понтиака. Делегация вождей отправилась встречать Крогана и сопровождать его в поселение Каскаския, расположенное к югу от форта де Шартр, где его ждали Понтиак и Фрейзер, а в это время готовились пояса вампум для подтверждения мира.

Но политика индейского сопротивления оказалась более сложной, а народы Страны Иллинойс — более разделенными, чем мог мечтать лейтенант, увлеченный собственным успехом. В начале мая в Каскаскию прибыл не Джордж Кроган, а Шарлот Каске, и его приезд поставил план Александра Фрейзера под сомнение. Он приехал в Новый Орлеан, чтобы обратиться за помощью к Шарлю Филиппу Обри, французскому офицеру, назначенному управлять Луизианой до появления постоянного испанского губернатора. Обри не стал продолжать военные действия и отказался дарить оружие и боеприпасы, но разрешил конвою с торговыми товарами, включавшими значительный запас пороха, сопровождать Шарло Каске обратно вверх по Миссисипи. Обри намеревался помочь иллинойским торговцам уклониться от уплаты ввозных пошлин, которые испанцы обязательно введут, когда Луизиана перейдет в их руки. Однако на самом деле он помог Шарло Каске, поскольку конвой дал вождю возможность исказить его истинное положение. Заявив, что губернатор поощрял сопротивление англичанам, и указав в качестве доказательства на бочонки с порохом в лодках, Шарло Каске мгновенно сорвал соглашение с Понтиаком и подверг жизни Фрейзера и его отряда огромной опасности. Теперь надежды Фрейзера и Понтиака полностью зависели от прибытия Крогана. Но Кроган снова не пришел. Вожди, которые отправились к устью Вабаша, чтобы дождаться его, вернулись, разгневанные тем, что их послали с глупым поручением. К концу мая Понтиак больше не мог защищать Фрейзера и признался, что ему и его немногим оставшимся последователям скоро придется вернуться в свои деревни. Поэтому Фрейзер написал поспешные письма Крогану и коменданту форта Детройт, подтверждающие сотрудничество с Понтиаком, передал их вождю оттавов и сел в свое каноэ. Он бежал вниз по Миссисипи 29 мая[808].

Но Понтиак задержался в Каскаскии из-за неожиданного прибытия еще одного британского эмиссара, Пирса Актона Синнотта. Синнотт, представлявший управляющего южными индейцами Джона Стюарта, прибыл из Западной Флориды, не имея ни малейшего представления о положении дел в Иллинойсе. Самый искусный индейский дипломат счел бы свои перспективы ничтожными, но неопытный и «раздолбайский» Синнотт, которого современник назвал «незнакомцем с искусством угождать», оказался еще хуже, чем лейтенант Фрейзер. Через несколько дней он тоже бежал, спасая свою жизнь, но не раньше, чем успел вскрыть письмо от Джорджа Крогана, которое 14 июня привез индейский гонец. В этом письме, написанном в лагере у устья Вабаша неделей ранее, сообщалось, что отряд Крогана скоро достигнет Каскаскии. Известие о скором прибытии Крогана вряд ли могло вселить в Понтиака надежду, но он все равно решил задержаться на несколько дней. Следующее известие объяснило, что Кроган все-таки не приедет. Понтиак узнал, что он столкнулся с неожиданными препятствиями в течение нескольких часов после отправки своего письма от 7 июня. Возможно, только Понтиак мог предвидеть, что то, что случилось с Кроганом 8 июня, даст ему последний шанс поправить баланс, который в последнее время был так тяжел для него[809].

Путешествие Крогана вниз по Огайо было неторопливым и спокойным, что убаюкало агента и его спутников ложным чувством легкости. Однако даже если бы они были начеку, то вряд ли смогли бы противостоять внезапному нападению ранним утром восьмидесяти воинов кикапу и маскутенов, последователей Шарло Каске. В результате нападения погибли три вождя шауни и двое слуг Крогана. Только трое мужчин из отряда избежали ранений; сам Кроган получил опасное ранение топором в голову. Выжившие ожидали, что после нападения их замучают до смерти, и почти наверняка так бы и случилось, если бы один из раненых посланцев шауни не заговорил. Играя роль обреченного человека, он издевался над своими похитителями, угрожая им. По его словам, они были мертвецами; его народ, подружившийся с англичанами, с яростью обрушится на кикапу и маскутенов, чтобы отомстить за убийство своих вождей. Не успокоившись, воины решили пощадить жизни своих пленников, чтобы перевезти их вверх по Вабашу в Винсенн и Уиатенон, где они могли бы посоветоваться с французскими торговцами и обратиться за советом к своим вождям.

Пока они ехали, Кроган постепенно восстанавливал силы, и как только он смог говорить, он тоже начал играть на страхах своих похитителей. Так же поступали и жители деревень, которые они проезжали по пути. Никто из них не хотел войны с шауни, особенно когда Кроган дал понять, что они придут с британской поддержкой и безграничными запасами оружия и боеприпасов. К тому времени, когда отряд достиг Уиатенона, расположенного в 250 милях вверх по реке от места нападения, сами воины были убеждены, что совершили ужасную ошибку, и не стали спорить, когда гражданские вожди деревни освободили Крогана и других пленников. 1 июля вожди пяти народов Вабаша (кикапуа, маскутены, миами, пианкашау и уа) попросили ирландца выступить посредником в урегулировании, которое позволило бы избежать дальнейшего кровопролития. Кроган, радостно отметив, что «толстый череп бывает полезен в некоторых случаях», согласился написать необходимые письма и спонсировать необходимые переговоры[810].

Когда известие о нападении достигло Каскаскии, Шарлот Каске немедленно отправил распоряжение о сожжении Крогана, но Понтиак, поняв, что у него появился шанс выступить в роли посредника и вернуть утраченное влияние, собрал делегацию из минго, делаваров и шони и отправился в Уиатенон. Там, в июле, пять народов Вабаша отказались от лидерства Шарло Каске и попросили Понтиака представлять их на встречах с Кроганом. Ирландец и Оттава без труда поняли, что им представилась возможность, и быстро ею воспользовались. На советах, состоявшихся в Уиатеноне в июле и в Детройте в августе, Понтиак и вожди индейцев вабаш заключили мир с англичанами. Единственным условием Понтиака, которое, как он знал, было необходимым, если бы иллинойцы терпели британские гарнизоны на своих землях, было обещание британцев занять иллинойские посты так же, как это сделали французы, отказавшись от всех претензий на окружающую территорию и даже на землю, на которой стояли форты. Кроган — что весьма сомнительно, поскольку он не собирался отказываться от своего собственного плана колонизации Иллинойса — не стал возражать. Понтиаку еще предстояло отправиться в Нью-Йорк и оформить договор с сэром Уильямом Джонсоном. Кроган знал, что северный суперинтендант может без риска отклонить статью тогда, когда редкаты будут на месте.

Как только предварительные приготовления были завершены, Кроган уведомил Гейджа, что войска можно смело отправлять на пост в Иллинойс. Первый отряд, сотня горцев 42-го полка из форта Питт под командованием капитана Томаса Стирлинга, достиг форта де Шартр 9 октября 1765 года. С немалым облегчением Сент-Анж сдал разрушающийся пост и отвел свои войска в более перспективное место на другом берегу реки, в новую деревню Сент-Луис. Большинство жителей и торговцев ушли, предпочтя жизнь в качестве испанских подданных военному правлению британцев. Шарлот Каске собрал своих последователей, чтобы перебить отряд Стирлинга в низовьях Огайо, в последней попытке остановить захватчиков. Но вскоре стало ясно, что французские торговцы больше не предложат помощи, а племена вабаш не будут предпринимать никаких действий, которые могли бы вызвать ответные действия со стороны шауни и англичан. Так Шарлот Каске последовал за французами через реку осенью 1765 года, последний лидер великого восстания, которое англичане всегда ошибочно считали восстанием Понтиака: повстанец, неспособный принять, как это сделал Понтиак, британского отца вместо Ононтио, который больше никогда не проснется[811].

ГЛАВА 65

Уроки войны Понтиака

1764–1769 гг.

И ЧТО же это доказывало, это кажущееся бесконечным затягивание войны? Что она предвещала? Как обычно, индейцы, англичане и англо-американцы извлекли для себя разные уроки, которые ни в коем случае не были взаимодополняющими или даже взаимосочетаемыми. Сам Понтиак сделал роковой вывод. Он считал, что война снискала ему уважение врага и что обещание Гейджа оказать поддержку утвердит его в качестве вождя над всеми народами старой pays d'en haut. Он был прав в том, что Гейдж и Джонсон были о нем высокого мнения, но ошибался в том, чем это обернется. Соблазнившись иллюзией, что британская поддержка позволит ему возглавить многие народы, он стал лишь объектом недовольства других лидеров. Когда англичане не последовали потоку подарков, необходимых для подтверждения его статуса, с помощью которых он мог бы удержать других в качестве своих сторонников, сами оттавы отвергли его притязания на вождя. К весне 1768 года молодые люди из его собственной деревни так издевались над ним, что, чтобы спастись от их случайных побоев, он удалился жить к родственникам жены в Иллинойс Кантри. Там, оказавшись в еще большей изоляции, он потерял даже способность защищаться. 20 апреля 1769 года один из воинов Пеории избил его дубинкой, а затем заколол до смерти перед торговым пунктом Бэйнтона, Уортона и Моргана в Кахокии, на берегу Миссисипи напротив Сент-Луиса. Никто — даже его собственные сыновья — не чувствовал себя обязанным отомстить за убийство Понтиака[812].

Другие индейские вожди усвоили более надежный, но не менее опасный урок, что британцев можно принудить. Даже если бы вождям повстанцев не удалось пробудить и восстановить своего отца-француза, они не могли бы не заметить, что по окончании войны британцы отменили все меры, против которых возражали индейцы. С заключением мирных договоров возобновились дипломатические подарки, прекратились ограничения на торговлю порохом, дробью и оружием, вновь открылась торговля алкоголем. Индейцы насильно проинструктировали новоприбывших о том, чего требует от них проживание в pays d'en haut, и предположили, что британский король и его представители возьмут на себя роль посредника, от которой Ононтио отказался.

Время покажет, что их вера в британскую добрую волю была столь же ошибочной и, в конечном счете, столь же опасной, как и вера Понтиака в британское могущество. Британцы никогда не будут посредниками в спорах между индейскими народами, как это делали французы, и не будут контролировать действия своих колонистов так же хорошо, как французы; но в 1765 и 1766 годах эти неудобные истины были окутаны будущим. Пока же индейцы, участвовавшие в восстании, знали только то, что их призыв к оружию принес им значительные дивиденды ценой очень небольшого количества жизней[813].

Британские имперские чиновники извлекли другие уроки и применили их соответствующим образом. Иллюзия военного успеха, созданная мнимым освобождением Детройта и Питтсбурга в 1763 году и отсутствием эффективного сопротивления экспедициям Брэдстрита и Буке в 1764 году, не позволила Гейджу и даже Джонсону понять исход войны как, по сути, победу индейцев. Однако ни один из них не был настолько наивен, чтобы принять формальные акты покорности, завершившие конфликт, за безоговорочную капитуляцию. Ни один ответственный чиновник, ни в Америке, ни в Уайтхолле, не считал возможным утвердить прямой суверенитет, как это пытался сделать Брэдстрит, или даже реформировать торговую практику, чтобы сделать индейцев послушными и трудолюбивыми, как планировал Амхерст. Вместо этого, несмотря на расходы, которые это повлекло за собой, британцы согласились на возобновление дипломатической торговли подарками, потому что индейцы не оставили им альтернативы. Они возобновили торговлю спиртным как потому, что индейцы требовали этого, так и потому, что алкоголь казался единственным средством сделать индейцев управляемыми в военном отношении.

Но больше всего война заставила британские власти задуматься, еще до заключения окончательных договоров, о том, смогут ли они в будущем позволить себе сохранять сколько-нибудь значительное военное присутствие на западе. Первым этот вопрос поднял военный секретарь лорд Баррингтон. 10 октября 1765 года он написал Гейджу, что, по его мнению, «если [Прокламация 1763 года] верна, то содержание фортов к западу от этой линии должно быть неправильным. Зачем держать гарнизоны в стране, которая, как утверждается, должна быть пустыней?». Баррингтон надеялся, что «такой старый и добрый друг», как Гейдж, посоветует ему, как ему казалось, здравое предположение, что «трудности с пропитанием, расходы на провизию, стоимость укреплений и т. д…больше не будут существовать, если форты будут разрушены, а войска [выведены] с западной стороны линии»[814].

18 декабря Гейдж написал длинный и продуманный ответ, в котором не только предсказал британскую политику, но и объяснил ее смысл. Он согласился с тем, что форты, возведенные «с огромным трудом и удивительными затратами» во время Семилетней войны, стали обузой в послевоенное время, по причинам, имевшим такое же отношение к событиям в Бостоне и Нью-Йорке, как и условия в Детройте или Каскаскии.

Крепости сохраняли мир для того, чтобы держать индейцев в страхе и повиновении и защищать торговлю. Восстание индейцев показало, что первая цель не была достигнута. Единственная польза от них, которую можно назвать реальной, заключается в том, что они служат защитой для торговцев и не позволяют им обманывать индейцев, спаивать их и натравливать друг на друга так, как они делали это раньше, что приводило к ссорам с провинциями и создавало у индейцев худшее мнение об англичанах в целом.

Но если «цели торговли, привлечения индейцев в наши интересы и предотвращения их нападения на провинции в результате французских интриг» были достаточными для оправдания «содержания фортов в индейской стране; [тогда] можно спросить, эквивалентны ли эти цели расходам на содержание фортов? Это сложный и приятный вопрос, который необходимо решить», и решение полностью зависело от стоимости индейской торговли.

Вопросы обороны колоний, считал Гейдж, не должны омрачать этот вопрос. Учитывая «нынешние нравы почти всех провинций, их скандальное поведение и неблагодарность, их наглость по отношению ко всему Законодательному собранию Великобритании и нежелание вносить свою лепту в нужды государства», следует рассматривать только прямые выгоды для метрополии: «Если бы не то, что Великобритания выигрывает от торговли пушниной… не было бы никаких трудностей в том, чтобы сразу решить, что форты должны быть оставлены, а провинции оставлены для управления своей торговлей, противодействия французам и защиты своих границ так хорошо, как они могут… на свой страх и риск». Колонисты показали себя явно ненадежными в таких вопросах. Колониальные торговцы обманывали индейцев, колониальные спекулянты отнимали у них земли, колониальные скваттеры посягали на их охотничьи угодья. Именно для того, чтобы «не впасть в те же ошибки, [был принят] нынешний план строительства крепостей, обращения с индейцами и ограничения границ провинций» — Прокламация 1763 года. Что же конкретно следует предпринять?

Поскольку форты были в значительной степени обеспечены пушками, стрелковым оружием, боеприпасами и другими припасами, некоторое военное присутствие придется сохранить, но Гейдж утверждал, что оно может быть очень скромным. «Если к весне все будет спокойно, то, по его мнению, можно будет сократить гарнизоны в крупных фортах до минимального уровня: «Миссилимакинак можно смело доверить гарнизону в 40 человек, Детройт — 70, Форт Эри — 25, Ниагару — 40, Освего — 30». В форте Питт будет достаточно 40 человек, а в Иллинойсе придется держать некоторое количество войск, чтобы не дать французским торговцам подняться вверх по Огайо и пообщаться с тамошними индейцами. Все «малые посты связи», путевые станции на пути к этим полудюжине «торговых фортов», могли быть оставлены. Из полудюжины постов в коридоре озеро Джордж — озеро Шамплейн — река Ришелье нужно было сохранить только один — в качестве арсенала для хранения пушек и боеприпасов, привезенных с остальных. Таким образом, не более 350 регулярных войск могли содержать комиссаров индейского департамента и поддерживать королевскую власть в фортах, где торговцы будут вести дела. Регион к северу от Огайо действительно становился индейской страной, как и предполагалось в Прокламации 1763 года[815]. Уступленные земли к югу от Огайо могли быть еще более слабо гарнизонированы. Да они и должны были быть такими, поскольку многие старые форты на юго-западе «рушились», а губернатор Западной Флориды Джонстон так глупо разместил свои новые посты в низовьях Миссисипи, что «в случае ссоры можно сказать, что они попали в ловушку», и их пришлось бы покинуть[816].

Поддерживать символическое присутствие в трансаппалачских внутренних районах — это все, на что Томас Гейдж мог надеяться после 1765 года. Он не был таким большим дураком, чтобы считать, что любой из крупных постов может поддерживаться в рабочем состоянии такими крошечными отрядами, как те, которые он собирался там разместить. Он также не был таким наивным, чтобы верить (как он официально утверждал), что военные офицеры и комиссары индейского департамента смогут арестовывать или изгонять торговцев, которые доставляли свои товары прямо в индейские деревни, как предпочитали индейцы, или уклонялись от правил торговли другими способами. Гейдж мог позволить себе лишь сохранять видимость и надеяться на лучшее. Чтобы не раздражать индейские народы, которые, как он знал, ему никогда не удастся покорить, он полагался на Прокламацию 1763 года и ее запрет на поселение белых за пределами Аппалачского хребта. Однако он также знал, что тысячи колонистов уже живут к западу от линии Прокламации — пятьсот семей, как ему вскоре сообщат, поселились в окрестностях одного только форта Питт, — и что его мизерные воинские контингенты не смогут ни выселить их, ни удержать индейцев от того, чтобы они взяли дело в свои руки[817].

Если что-то и было ясно после великого восстания, так это то, что новый наплыв белых поселенцев в страну индейцев вновь дестабилизирует Запад. Ведь уроки, которые извлекли поселенцы из недавнего конфликта и его предшественника, известного им как Франко-индейская война, были самыми очевидными из всех. Приграничные фермеры понесли самые тяжелые потери в обоих конфликтах, потеряв две тысячи и более мужчин, женщин и детей убитыми или взятыми в плен только за первый год индейской войны, и буквально несчетные тысячи в более масштабной войне, которая ей предшествовала. Смысл всех этих потерь для колонистов можно свести к силлогизму, который лежал в основе плана мальчиков Пакстона по истреблению всех коренных жителей Пенсильвании: если хорошие индейцы не причиняют вреда белым людям, то лучшими индейцами должны быть те, кто не может причинить никакого вреда, причем навечно.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, обширное и успешное восстание убедило индейцев в том, что британцев можно принудить к дружелюбным отношениям, а британская армия не имела ни возможности контролировать запад, ни желания пытаться это делать. Эти обстоятельства, в свою очередь, связали министерство и его североамериканскую армию прокламацией, не имеющей силы против белых поселенцев, которые не собирались ее выполнять, и убедили жителей глубинки, что наиболее разумный подход к отношениям с индейцами — это заряды, забитые до отказа, и молотки на полпетуха. Гейдж, который ненавидел неопределенность почти так же сильно, как боялся принимать решения, не мог не замечать этих надвигающихся трагедий, поскольку был занят беспорядками, неожиданно вспыхнувшими буквально у его собственной входной двери. Ведь на самом деле самые острые проблемы, с которыми главнокомандующий столкнулся к концу 1765 года, находились уже не на потенциально взрывоопасном западе, где было расквартировано так много его войск. Они были в реально взрывоопасных поселениях по всему Атлантическому побережью, где беспорядки грозили обрушить структуру имперского управления и где у Томаса Гейджа почти не было войск.

ЧАСТЬ IX

УСУГУБЛЕНИЕ КРИЗИСА

1765–1766 гг.

Джордж Гренвилл завершает работу над своим шедевром, Гербовым актом, и покорно принимает Закон о четвертовании, который не вызывает у него энтузиазма; затем он теряет доверие короля и вынужден уйти в отставку, так и не успев завершить свой план имперских реформ. Колониальные ассамблеи беспорядочно реагируют на вызов, брошенный Актом о гербе, и толпы берут на себя инициативу протеста против явно тиранической меры. Насилие сводит на нет закон и парализует работу правительств по всей Америке. Колониальная элита пытается усмирить протесты и в конце концов возвращает себе лидерство. Важность ненасильственных методов принуждения для поддержания колониальной солидарности. Вопросы, поставленные на карту в ходе кризиса, связанного с принятием Гербового закона.

ГЛАВА 66

Закон о гербовом сборе и закон о постое

зима-весна 1765 г.

В ТОМ САМОМ донесении государственному секретарю Юга, в котором генерал Гейдж описывал успехи Крогана в «овладении Илинойсом путем договоров, конференций и интриг с дикарями этой страны и другими западными племенами», также содержался его первый рассказ о «шумных волнениях и заговорах» против Гербового закона. В этом письме, написанном 23 сентября 1765 года, наблюдаются два внезапных и значительных сдвига по сравнению с предыдущей перепиской. Самым очевидным было изменение содержания. До этой даты практически все сообщения Гейджа были посвящены западу и проблемам установления там порядка. После этого его письма пополнились новостями о беспорядках в городах и поселках востока — описаниями того, что казалось наводнением анархии. Это изменение отражало удивление Гейджа жестокостью колониальной реакции против того, что он (как и Гренвилл) считал постепенными дополнениями к имперской программе реформ. Другое изменение в письме Гейджа касалось лица, к которому оно было обращено: возможно, менее драматичное, но не менее значимое. Если раньше Гейдж отчитывался перед лордом Галифаксом, то теперь он писал новому секретарю Юга, генералу Генри Сеймуру Конвею. Это отражало правительственный переворот, произошедший в июле, когда по причинам, не имевшим отношения ни к Америке, ни к имперской реформе, король уволил Джорджа Гренвилла и его помощников в пользу нового набора министров. Изменения в настроениях колонистов и в составе министерства произошли с ошеломляющей быстротой, и все вместе они привели к самому серьезному кризису, который еще только предстояло пережить послевоенной империи.

НИКТО не предвидел кризиса 6 февраля, когда Джордж Гренвилл представил законопроект о введении гербового налога для североамериканских колонистов. Гренвилл, как всегда, хорошо подготовил почву. Его самой гениальной тактикой было отложить внесение законопроекта почти на год после принятия Закона об американских пошлинах. Этот перерыв дал его подчиненным в Казначействе время, необходимое для разработки законопроекта, который бы максимально соответствовал американским условиям, а Гренвилл использовал это время для встреч с представителями колоний, выясняя их мнение и заверяя их, что он просит лишь скромной финансовой помощи в оплате колониальной обороны. Год также позволил Гренвиллу оценить реакцию американцев на новые пошлины и ужесточение таможенных правил. Все признаки были обнадеживающими. Хотя было очевидно, что никто в Америке не приветствовал перспективу налогообложения, отсутствие организованного протеста свидетельствовало о том, что к узде имперского подчинения колонии скоро привыкнут. Колониальная тишина, действительно, убаюкала Палату общин, а также министерство, заставив поверить в то, что время для реформ пришло. Поэтому, когда палата собралась в Комитет полного состава для обсуждения Билля о гербовом сборе, только самые радикально настроенные депутаты поставили под сомнение саму меру или сроки ее проведения. Титан оппозиции Уильям Питт не счел вопрос достаточно значимым, чтобы покинуть свое убежище в Кенте и принять участие в дебатах[818].

Лишь один обмен мнениями в среду вечером продемонстрировал накал страстей, и тот был вызван скорее личностными качествами политиков, чем столкновением политических принципов. Он произошел вскоре после того, как Гренвилл закончил речь, в которой с привычной тщательностью перечислил и затем отверг все возможные возражения против колониального гербового налога. Несколько членов оппозиции выступили, признав право парламента обложить колонистов налогом, но поставив под сомнение «правильность» этого. Не должен ли парламент разумно избегать сеяния «раздора и смуты», воздерживаясь от открытого утверждения своего суверенитета? Чарльз Тауншенд со свойственным ему остроумием ответил в поддержку министерства. По его словам, он был рад услышать, что «право облагать Америку налогами утверждается и не оспаривается» почтенными джентльменами, поскольку, если Парламент когда-либо откажется от этого права, то «он должен отказаться от слова «колония», поскольку оно подразумевает подчинение». Тяжелое «положение материнской страны», заключил он, делает необходимым и правильным, чтобы колонии, «посаженные с такой нежностью, управляемые с такой привязанностью и основанные с такой заботой и вниманием», пришли ей на помощь. «Если Америка ищет защиты у Великобритании, она должна позволить [нам] защитить ее. Если она рассчитывает на наши флоты, она должна помогать нашим доходам»[819].

С этими словами подполковник Исаак Барре, покрытый шрамами ветеран битвы при Квебеке и заядлый противник министерства, поднялся на ноги. Ему казалось очевидным, что гладкий Тауншенд — протеже Ньюкасла и бывший золотой мальчик оппозиции, некогда прославившийся как наследник Питта, а теперь доказывающий истинность своего прозвища «Флюгер», — заискивает перед Гренвилем, стремясь получить какой-нибудь выгодный пост. Барре, не задумываясь, сымпровизировал ответ, который сделал его героем в Америке. Он начал с того, что спокойно заметил, что не сомневается в способности американцев платить гербовый сбор, но лишь опасается, что принуждение их к этому вызовет «отвращение. Я уже почти сказал — ненависть». Затем, с нарастающей яростью, он обрушился с презрением на проповедь Тауншенда.

Они посажены вашей заботой? Нет! Ваши притеснения привели их в Америку. Они бежали от вашей тирании в тогдашнюю невозделанную и негостеприимную страну…И все же, руководствуясь принципами истинной английской свободы, они встретили все эти тяготы с радостью, по сравнению с тем, что им пришлось пережить в своей стране от рук тех, кто должен был быть их друзьями.

Они вскормлены вашей снисходительностью? Они выросли благодаря вашему пренебрежению к ним: как только вы начали заботиться о них, эта забота была проявлена в том, что вы послали людей, чтобы управлять ими… шпионить за их свободой, искажать их действия и охотиться на них; людей, чье поведение во многих случаях заставляло кровь этих Сынов Свободы отшатываться от них…

Они защищены вашим оружием? Они благородно взяли в руки оружие для вашей защиты, проявили доблесть среди своего постоянного и трудолюбивого труда для защиты страны, чья граница, хотя и залита кровью, но внутренние части отдали все свои небольшие сбережения для вашего благосостояния. И поверьте мне, помните, я сегодня говорил вам об этом, что тот же дух свободы, который двигал этим народом вначале, будет сопровождать его и впредь. Видит Бог, я говорю сейчас не из партийных побуждений, то, что я говорю, — это искренние чувства моего сердца; как бы ни превосходили меня в общих знаниях и опыте авторитетные члены этой палаты, я все же утверждаю, что знаю об Америке больше, чем большинство из вас, поскольку видел эту страну и общался с ней. Народ, как я полагаю, столь же искренне лоялен, как и все подданные короля, но народ, ревностно относящийся к своим свободам… защитит их, если когда-либо они будут нарушены[.] Но этот вопрос слишком деликатен, и я не буду говорить больше.

По словам Джареда Ингерсолла, агента из Коннектикута, наблюдавшего за происходящим с галереи, «весь дом некоторое время сидел, как пораженный, пристально глядя и не отвечая ни слова»[820].

Ингерсоллу и тем колонистам, которым так понравилось описание достоинств старого солдата, что они стали называть себя Сынами Свободы, хотелось верить, что Барре пристыдил своих товарищей по парламенту и заставил их замолчать. Однако более вероятно, что большинство присутствующих просто не обращали внимания, поскольку палата была полупустой, а час был поздний. Те же, кто действительно слушал, скорее всего, были поражены непоследовательностью одноглазого полковника, чем его красноречием. Ранее он не раз и не два заявлял, что одобряет «этот вид [гербового] налога как наиболее равный и приносящий» наибольший доход. Как бы то ни было, пыл Барре оказался безрезультатным. Когда Уильям Бекфорд, старый союзник Питта и выразитель интересов Вест-Индии, предложил объявить перерыв, чтобы отложить принятие решения, депутаты проголосовали за отказ почти 5 к 1, 245 к 49. Затем они сидели, зевая и тоскуя по мадере, пока клерк зачитывал пятьдесят четыре резолюции, составлявшие законопроект. Часы пробили десять, прежде чем они объявили перерыв. Казалось, что это долгое заседание окончательно подорвало их интерес к этой мере, так как после этого она не вызывала никаких дебатов, достойных названия. Через три недели Билль о гербовом сборе прошел через все необходимые комитеты и официальные чтения, а 27 февраля получил окончательное одобрение при голосовании. 8 марта Палата лордов согласилась с ним без поправок и дебатов, а 22 марта король дал свое согласие. Как только Барре занял свое место 6 февраля, Закон о гербовом сборе не вызвал у него никаких эмоций, кроме тоски[821].

Но если Джордж Гренвилл предпочитал именно так, то лично он не находил ничего скучного в этом законе, своем шедевре. Ведь на самом деле это было произведение редкой изобретательности: налог, который был бы одновременно ненавязчивым и практически самосборным. Никакие акцизники не будут входить на работу или в дом, чтобы вытягивать деньги из кошельков американцев, потому что доходы будут формироваться за счет благотворной монополии Короны на бумагу, которую колонисты использовали для юридических целей и передачи новостей. Прежде чем любой лист бумаги мог быть использован в судебном процессе или продан из типографии, на нем должна была стоять небольшая марка, свидетельствующая об уплате пошлины, установленной для его использования по назначению. Открытого принуждения не потребовалось бы, поскольку судебные клерки не стали бы вносить не проштампованные юридические документы в судебные протоколы, продавцы не смогли бы продавать не проштампованные газеты или брошюры без риска ареста, а таможенники получили бы еще один повод конфисковать суда, если бы хозяева были настолько глупы, что использовали не проштампованные коносаменты или кокетки. Колонисты могли попытаться подделать марки — если они рисковали попасть под уголовное преследование, — но в противном случае они не могли уклониться от уплаты налога.

Наконец, доходы от продажи марок будут расти по мере роста колоний; число судебных исков, коммерческих сделок и газетных публикаций будет увеличиваться в тесной зависимости от роста населения и процветания Америки. Гренвиллу особенно нравился саморегулирующийся характер налога, поскольку это давало ему прекрасный аргумент для противостояния протестам колонистов о ненужности этой меры. Когда колониальные агенты предложили ему собрать тот же доход, потребовав его от колониальных ассамблей, он ответил, что ни сами колонии, ни служащие казначейства не в состоянии справедливо распределить взносы различных провинций. Война показала, как трудно найти приемлемые пропорции; гербовый сбор был единственным способом справедливо распределить бремя, единственным налогом, который не будет несправедливо ущемлять ни бедных колонистов, ни бедные колонии. Кроме того, как Гренвилл не указал агентам, весьма скромная стоимость марок — в среднем всего две трети от британских ставок гербового налога — может быть увеличена, как только американцы привыкнут платить этот сбор[822].

Таким образом, Гербовый закон обещал обеспечить казне, возможно, сто тысяч фунтов стерлингов в год на начальном этапе, но гораздо больше впоследствии. Он утверждал суверенное право парламента облагать налогом американских подданных, но делал это так мягко, так разумно, что колонисты вскоре и не думали вносить свой вклад в содержание армии, которая их защищала. Если поначалу корона посылала в колонии два или три фунта на каждый фунт, который американцы вносили в бюджет империи, то Гербовый закон стал наилучшим средством приучить колонистов к ответственности, мягко подготовив их к тому дню, когда они будут нести полную долю бремени империи.

Как и Закон об американских пошлинах, новый закон был длинным, сложным и тщательно проработанным, чтобы добиться желаемого эффекта. Некоторые положения были явно направлены на то, чтобы развеять опасения колонистов относительно целей налога. Например, в преамбуле говорилось, что этот закон является лишь продолжением закона 1764 года и, как и он, предназначен для оплаты обороны Америки; в разделе 54 оговаривалось, что все собранные средства будут храниться на отдельном счете Казначейства и расходоваться исключительно на территории колоний. Однако большинство положений перечисляли товары, для которых требовались марки, и устанавливали цены на них. Основную часть списка составляли юридические документы, стоимость которых варьировалась от трех пенсов за обычные состязания, подаваемые в гражданские суды, до пяти шиллингов за каждый лист завещания, вступающего в силу. Для оформления сделок с земельными участками площадью менее 100 акров требовалась марка в один шиллинг шесть пенсов, в то время как сделки с более крупными участками стоили дороже (например, пять шиллингов за участки от 200 до 320 акров и еще пять шиллингов за каждые дополнительные 320 акров). Бумаги, на которых писались контракты, требовали марок стоимостью два шиллинга шесть пенсов за лист. Скромные суммы, требуемые для грузовых документов (четыре пенса за лист для таможенных пошлин и коносаментов), были скорее средством предотвращения мошенничества, чем средством получения дохода, но ставки на лицензии для деятельности, приносящей доход, могли быть сравнительно высокими: четыре фунта для розничной торговли вином, десять фунтов для адвокатской практики или нотариальной деятельности. Газеты должны были печататься по пенни за лист, но рекламодатели должны были платить два шиллинга за каждое объявление. За каждый экземпляр короткой брошюры полагалась марка в размере шиллинга, но альманахи стоили дешевле — два пенса за год. Наконец, каждая колода игральных карт, продаваемая в Америке, должна была иметь марку стоимостью в один шиллинг, а каждая пара игральных костей требовала уплаты пошлины в десять шиллингов[823].

На практике закон чаще всего затрагивал адвокатов и печатников, которые, как предполагалось, должны были скрупулезно соблюдать закон и перекладывать его издержки на своих клиентов и заказчиков. Но с меньшей частотой закон затрагивал почти всех свободных подданных в колониях: или, по крайней мере, тех, кто занимался такими обыденными делами, как продажа земли, заключение контрактов, покупка газет, игра в пикет или риск и смерть с достаточным количеством имущества, чтобы завещать его наследникам. Почти повсеместное принятие закона стало еще одним свидетельством фискального блеска первого лорда Казначейства и изобретательности разработавших его чиновников и, несомненно, вызвало у них тихое самодовольство. Однако и это было еще не все. Гренвилл также позаботился о том, чтобы после вступления закона в силу 1 ноября — промежуток времени, необходимый для того, чтобы марки были напечатаны и отправлены в Америку, — управление ими осуществляли сами американцы.

Гренвилл знал, что после его реформ в таможенной службе колонисты жаловались на то, что офицеры и судьи Адмиралтейства, управляющие Законом об американских пошлинах, практически все были британскими чиновниками и бесцеремонно относились к американским чувствам. Поэтому после принятия Закона о гербовом сборе он позаботился о том, чтобы попросить агентов колоний назначить видных колонистов в качестве мастеров гербового сбора. Поскольку в каждой провинции должен был быть дистрибьютор, имеющий право взимать плату в размере 7,5 % от валового объема продаж, это не было пустяковым благом, и агенты поспешили им воспользоваться. Джаред Ингерсолл, чей памфлет объяснял, почему колонии не должны облагаться «внутренними» налогами, и который был восхищен духом речи полковника Барре, тщательно рассмотрел этот вопрос, а затем выдвинул свою кандидатуру. В мае он отбыл в Новую Англию, взяв с собой полномочия дистрибьютора Коннектикута. Новый агент в Пенсильвании, Бенджамин Франклин, выдвинул кандидатуру Джона Хьюза, своего политического союзника на родине и лидера антипроприетарной партии в ассамблее. Дистрибьюторство в Виргинии досталось коллеге и другу Джорджа Вашингтона полковнику Джорджу Мерсеру, который представлял в Лондоне интересы Компании Огайо. Мерсер лишь с небольшим отрывом опередил другого видного и политически влиятельного кандидата от Северной шеи, Ричарда Генри Ли. По совету представителя Массачусетса Гренвилл назначил Эндрю Оливера — зятя вице-губернатора и верховного судьи Томаса Хатчинсона, а также секретаря провинции в качестве дистрибьютора колонии Бэй. Эти люди, как и их коллеги, занимавшиеся изготовлением марок, были социально известными, состоятельными и политически респектабельными фигурами. Их назначение, по мнению Гренвилла, заверит колониальную элиту в его добрых намерениях и укрепит его влияние среди руководителей каждой колонии. Это был еще один удар организационной проницательности. Первый лорд, должно быть, улыбался, думая о том, как мало он оставил на волю случая[824].

Если бы Гренвилл так же скрупулезно следил за своими отношениями с королем, как он следил за перестройкой отношений между колониями и метрополией, его история могла бы сложиться более благополучно. В дворцовых ветрах зашевелились неблагоприятные соломинки. Даже когда парламент послушно принял Гербовый акт, король проявлял раздражающее нежелание назначать на должности кандидатов Гренвилла; более того, назначенцы короля так часто были друзьями графа Бьюта, что Гренвилл подозревал, что Северный Макиавел снова нашептывает на ухо своему старому наставнику. К концу марта первый лорд, не в силах скрыть свой гнев, открыто поссорился с королем из-за назначений. Если бы он лучше знал мысли своего господина, Гренвилл, возможно, попридержал бы язык. Но в то время он был занят другой американской мерой, которая неожиданно возникла в начале марта в связи с просьбой генерала Гейджа: просьба, которую он считал необходимым выполнить, но которая влекла за собой достаточный политический риск, чтобы заставить его действовать с осторожностью. Если обычно в британской политике внутренние проблемы определяли формулирование американской политики, то в данном случае американский вопрос отвлек внимание премьер-министра от политики двора в тот момент, когда он меньше всего мог себе это позволить[825].

На кону стояли старые проблемы, связанные с трудностями размещения войск, ареста имущества и поддержания дисциплины в Америке. Вопрос о расквартировании, так или иначе, занимал Гейджа с 1755 года, когда после поражения Брэддока его полк столкнулся с трудностями в обеспечении зимнего жилья. Колонисты — особенно в окрестностях Олбани, где полковник Джон Брэдстрит управлял закупками и перевозками армии, уделяя особое внимание максимизации прибыли для себя и своих союзников Шуйлера и ван Ренсселаера, — всегда были не готовы предоставить армии своих лошадей, повозки и фураж. А индейская война, последовавшая за изнурительными Карибскими кампаниями, привела к высокому уровню дезертирства, особенно в таких полках, как Королевский американский, в рядах которых было значительное количество колонистов. В начале 1765 года Гейдж наконец решил заняться этими проблемами в надежде предотвратить ухудшение ситуации. Думая о том дне, когда он перебросит войска из индейской страны в колонии морского побережья, он хотел быть готовым как позаботиться об их физических потребностях в походе, так и вооружить себя полномочиями для поддержания порядка в оседлых районах, где они будут размещены. Поэтому он попросил внести ряд поправок в Акт о мятеже. В результате возникли небольшие дебаты о месте армии в Америке и появился плохо проработанный законодательный акт — Закон о постое 1765 года[826].

Каждый год парламент принимал сложный закон, известный как Акт о мятеже, чтобы санкционировать дальнейшее существование армии и регулировать ее внутреннюю дисциплину. Акт о мятеже контролировал практику вербовки, предусматривал наказания за дезертирство, мятеж и другие военные преступления, определял правила перемещения и размещения войск, а также затрагивал практически все важные аспекты управления армией. За некоторыми исключениями, он распространялся только на армию на Британских островах, и в этом, как считал Гейдж, и заключалась проблема. На первом этапе Семилетней войны колонисты и колониальные ассамблеи часто отказывались выполнять приказы главнокомандующего, поскольку в акте ничего не говорилось о Северной Америке. В конце концов главнокомандующий и провинции достигли modus vivendi, когда провинциальные ассамблеи согласились принимать свои собственные ежегодные Акты о мятеже; но все по-прежнему зависело от готовности колоний к сотрудничеству. Гейдж беспокоился, что ему не хватает юридической силы, чтобы заставить колонии выполнить свой долг. Когда срок действия провинциальных законов о мятеже истек, а законодательные органы отказались их возобновить, он предвидел возвращение к конфликтам и разочарованиям десятилетней давности; и когда в ноябре 1764 года мэр Нью-Йорка отказался обеспечить топливом войска, расквартированные в его городе, Гейдж начал действовать. Написав военному секретарю Уэлбору Эллису, он попросил парламент распространить действие Акта о мятеже на Америку, изменив его таким образом, чтобы командиры могли размещать войска в частных домах, если казармы или общественные дома не отвечают их потребностям[827].

Поскольку свобода от размещения солдат в частных домах была драгоценной английской свободой, гарантированной с 1628 года Петицией о праве, любой законопроект, составленный в соответствии с требованиями Гейджа, неизбежно вызвал бы фурор не только в Палате общин, но и в радикальной прессе, и дал бы Питту оружие, которое ему даже не пришлось бы затачивать, чтобы разнести министерство на куски. Однако секретарь Эллис отреагировал с рвением энергичного невежды и уже через неделю после получения письма Гейджа разработал новый закон о мятеже, в котором воплотил все пожелания генерала. Эллис и не подумал посоветоваться с Гренвиллом, который был удивлен 9 марта, когда король, как никто другой, сообщил ему о законопроекте как раз вовремя, чтобы предотвратить катастрофу. Однако, ознакомившись с проектом Эллиса, Гренвилл решил, что сможет найти формулировку, достаточную для того, чтобы позволить Гейджу размещать войска в частных домах, но достаточно расплывчатую, чтобы ускользнуть от внимания зоркой оппозиции[828].

Гренвилл предложил добавить в Акт о мятеже пункт, который наделял бы гражданских магистратов правом при отсутствии казарм или комнат в публичных домах приказывать солдатам размещаться «таким образом, как это до сих пор практиковалось при размещении войск Его Величества в доминионах Его Величества в Америке». Это было лучше, чем прямое нарушение Эллисом Петиции о праве, но не намного. Во время войны в Америке, особенно в бытность Лаудуна главнокомандующим, практиковался насильственный захват помещений в частных домах, и об этом знало достаточно оппозиционных депутатов, чтобы поднять этот вопрос, когда Эллис внес законопроект в Палату общин в День апрельских дураков. В результате дебатов, которые были гораздо острее, чем дебаты по Гербовому акту, выяснилось, что министерство не смогло набрать даже достаточного количества голосов, чтобы распорядиться о печати законопроекта. Смутившись, Гренвилл отозвал законопроект до тех пор, пока его подчиненные не смогут проконсультироваться с агентами и другими экспертами по колониальным делам[829].

Эта тактика на мгновение уменьшила проблемы министерства, но в долгосрочной перспективе только усложнила ситуацию. Чарльз Дженкинсон, помощник Гренвилла, обратился к Бенджамину Франклину за советом по поводу положений, касающихся постоя. Франклин уже связался со своим старым другом Томасом Поуналлом, бывшим губернатором Массачусетса, который теперь рекламировал себя как универсального эксперта по колониальным делам. Вместе они предложили министерству принять формулу, которую, как утверждал Пауналл, он использовал, чтобы разрядить кризис с размещением колонии Бэй в 1758 году. Она запрещала размещать войска в частных домах, но давала колониальным губернаторам право захватывать пустующие дома, амбары и хозяйственные постройки и превращать их во временные казармы; в этом случае провинции должны были снабжать войска «дровами, постельными принадлежностями, свечами, солью, уксусом, кухонной утварью и ежедневной порцией небольшого пива, сидра или разбавленного рома» — предметами, которые обычно предоставляются в общественных домах или которые провинции предоставляли бы войскам в постоянных казармах. Другие агенты давали советы по другим аспектам законопроекта, следя за тем, чтобы в нем требовалось только то, что колониальные законодательные органы уже предоставляли в своих собственных статутах военного времени.

Таким образом, в итоге Закон о постое разрешил Гейджу отдавать приказы о захвате обозов за обычную плату; оговорил, что командиры, чьи люди временно размещались в общественных домах, должны были платить только за еду, но не за жилье; разрешил войскам переправляться через реки на паромах за половину обычной стоимости проезда; и распространил на колонии все наказания, действующие в Великобритании за укрывательство дезертиров. Ни одно из этих положений, по мнению Франклина и других агентов, не выходило за рамки разумных представлений колонистов о поддержке армии. Учитывая их заверения и отсутствие каких-либо других положений, вызывающих явные возражения, оппозиционные депутаты больше не смогут утверждать, что министерство намерено лишить колонистов их прав. Поэтому Гренвилл снова взял в руки общины и 3 мая добился принятия Закона о постое 1765 года с голоса. Лорды согласились, король приложил свое согласие, и 15 мая законопроект стал законом[830].

Но закон о постое, хотя и был приемлем в Лондоне для Палаты общин и американских агентов, не устраивал больше нигде: в первую очередь в Америке, где его предстояло применять. Генералу Гейджу он, вероятно, нравился меньше всех, поскольку закон не разрешал ему размещать свои войска в частных домах. На самом деле, поскольку он прямо признавал только пустующие здания подходящими для временных казарм, он фактически освобождал частные дома от использования, достигая противоположного желания Гейджа и лишая его возможности делать даже то, что когда-то делал Лаудун, — захватывать помещения в соответствии с «Армейским обычаем». Гейдж просил свободы действий, а министерство связало ему руки за спиной[831].

В то же время в Законе о постое не было ничего, что могло бы порадовать колонистов, несмотря на помощь, которую их агенты и предполагаемые друзья оказали министерству при его разработке. Благодаря Франклину, Пауналлу и остальным, новый закон кодифицировал то, что было практикой военного времени практически во всех колониях. Но в своем стремлении угодить они упустили из виду важнейшее отличие, которое не мог не заметить ни один колонист. Когда американские законодательные органы принимали свои собственные версии Акта о мятеже, они добровольно обязывали своих избирателей поддерживать армию. Поскольку дрова имели цену, комнаты в публичных домах стоили денег, а паромщики взимали пошлину, каждый населенный пункт, снабжавший гарнизон топливом, каждый трактирщик, приютивший солдат, и каждый владелец парома, прикарманивший шесть пенсов вместо своего шиллинга за проезд, платили специальный налог. Это были налоги натурой, но тем не менее они были налогами.

Города, трактирщики или паромщики, несомненно, возмущались тем, что их заставляли участвовать в обеспечении армии во время войны, но их собственные представители оказывали такую поддержку, и делали это только после должного учета местных обстоятельств. После окончания войны точно такое же бремя, наложенное далеким парламентом, вызвало совсем другие чувства. Колониальные ассамблеи увидели бы в Законе о квотеринге столь же вопиющую узурпацию своего права на налогообложение, как и в самом Законе о гербовом сборе. Вдумчивые колонисты — не менее консерваторы, чем радикалы — считали, что Акт о постое дышит «воздухом суровости и презрения» по отношению ко всем американцам[832]. В итоге большинство колонистов без проблем проводили различие между тем, что их собрания когда-то свободно предоставили, и идентичными взносами, которые теперь взимались парламентом. Конечно, это был скорее эмоциональный, чем экономический вопрос. Как бы ни исчезал доллар из кармана, он никогда не будет больше, чем просто исчезнувший доллар. Но чувство, которое возникает при передаче его другу, всегда будет отличаться от того, что испытываешь, отдавая его грабителю.

ГЛАВА 67

Конец Гренвилла

май-июль 1765 г.

В то время как Гренвилл и его помощники пытались свести к минимуму ущерб, который могли нанести им оппозиционеры из-за Акта о постое, и одновременно дорабатывали колониальное законодательство предыдущего года с помощью меры под названием Акт об американской торговле 1765 года, король восстанавливался после загадочной болезни. Лихорадка, боли в груди и мучительный кашель приковывали его к постели с середины января по март: симптомы, которые врачи не могли ни диагностировать, ни лечить, вызывали у Георга страх за свою жизнь. Возможно, это ознаменовало начало редкого наследственного заболевания, перемежающейся порфирии, которая позже проявится еще более тревожными способами (бред, выделение кровавой мочи, бессонница, повышенная чувствительность к прикосновениям и психические расстройства) и убедит многих, включая самого короля, что он сходит с ума. В 1765 году болезнь не лишила его рассудка, и король действительно вел дела на протяжении большей части своего заключения. Но у него было достаточно времени для размышлений о своей смертности, и он поднялся с больничной койки, убежденный в том, что ему необходимо позаботиться о регенте, который мог бы взять на себя ответственность в случае его молодой смерти (его сын и наследник, принц Георг, родился только в 1762 году)[833].

Король хотел, чтобы вдовствующая принцесса Уэльская была назначена регентшей на случай, если придется объявить регентство, и отстранить своего безответственного младшего брата, Эдуарда, от этой должности. Это было вполне понятное желание, поскольку король любил свою мать и доверял ей, но, учитывая ее постоянную связь с графом Бьютом, оно вряд ли было разумным. Гренвилл, убежденный, что Бьюти манипулировал королем во время его болезни, был в ярости; он читал Георгу лекции о неуместности попытки назначить собственного регента, чего до него не делал ни один король. Члены кабинета горько ссорились между собой, не в силах выбрать между желаниями короля и убеждениями премьер-министра. В конце концов, после долгих препирательств, общинники отказались заранее назначать регента и вместо этого учредили регентский совет, из которого в случае необходимости можно было выбрать регента. Когда 13 мая билль о регентстве наконец прошел через парламент, никто не был доволен результатом. Король, которому до смерти надоели Гренвилл и его сторонники в кабинете министров, был готов уволить их всех[834].

В этот момент, к изумлению короля и министров, занятых придворной политикой, в Лондоне вспыхнули массовые беспорядки. До этого никто из членов кабинета министров не проявлял заботы о шелкоткачах района Спиталфилдс, которые страдали от жестокой безработицы в результате послевоенной депрессии и конкуренции со стороны итальянских производителей шелка. Сочувствующие им депутаты попытались исправить ситуацию, приняв законопроект о повышении импортных пошлин на шелк, но герцог Бедфордский выступил против этой меры в Палате лордов, убедив своих коллег по палате заблокировать ее. Тысячи ткачей в ответ попытались убить Бедфорда. Они забросали камнями его карету, напали на его дом и устроили беспорядки у здания Палаты лордов в тот самый день, когда король отправился туда, чтобы дать свое согласие на принятие Билля о регентстве. Армии потребовалось три дня, чтобы разогнать и разбить саблями достаточное количество бунтовщиков для восстановления порядка. Георг, все еще слабый после болезни и напуганный масштабами беззакония, обвинил своих министров в нарушении гражданского порядка. Поэтому он попросил своего дядю, герцога Камберленда, быть готовым принять командование армией, а тем временем обратиться к Уильяму Питту с просьбой рассмотреть возможность формирования нового правительства[835].

Король не пытался скрыть все это от Гренвилла и его коллег-министров, но ему не мешало бы попытаться. Когда Питт отверг это предложение, а Ньюкасл отказался формировать правительство, в котором Питт не играл бы никакой роли, Георг был вынужден отступить. Гренвилл, ликуя, думал, что одержал великую победу. Если (как он считал) Бьюти замышлял уничтожить его, но совершил ошибку, преждевременно приведя свой заговор в действие, то теперь у короля не было другого выхода, кроме как отвергнуть Бьюти и объявить о своей безоговорочной поддержке нынешней администрации. Как и в августе 1763 года, когда король в последний раз пытался сместить его с поста, Гренвилл выстоял в политической буре и вышел из нее сильнее, чем когда-либо. Или так он думал[836].

На самом деле, он не мог ошибаться. Влияние Бьюта жило в сознании Гренвилла (и в радикальной печати) гораздо сильнее, чем в королевском кабинете. Король больше не обращался за советом, а тем более под диктовку, к своему бывшему наставнику, и Бьюти не сыграл никакой роли в его решении сменить министра. Таким образом, унижение, которое испытал Георг, будучи вынужденным отступить, лишь удвоило его решимость избавиться от Гренвилла. В июне он попросил Камберленда сделать еще одно предложение Питту. Когда великий простолюдин, не желавший иметь дело с монархом через посредников, снова отказался, Джордж попросил Камберленда самому возглавить новое министерство. В глубокой тайне герцог снова искал среди ньюкаслских вигов людей, которые были бы готовы принять пост. На этот раз, по двум причинам, он их нашел. Во-первых, хотя некоторые все еще переживали из-за отсутствия Питта, готовность Камберленда выступить в роли премьер-министра — хотя он и не имел портфеля, но намеревался председательствовать на всех заседаниях кабинета и руководить разработкой политики — заверила Ньюкасла (и большинство других), что новая администрация будет пользоваться поддержкой короля. Во-вторых, Камберленд предложил ведущие посты друзьям и клиентам — людям, которые вряд ли могли его ослушаться. Двое из них не имели никакой квалификации для занятия должности, кроме членства в Жокей-клубе, кружке скачек Камберленда: Чарльз Уотсон-Уэнтворт, второй маркиз Рокингем, согласившийся стать первым лордом Казначейства, и Огастес Генри Фицрой, третий герцог Графтон, принявший пост государственного секретаря по делам Севера. Человек, которого Камберленд попросил стать государственным секретарем Юга и лидером в Палате общин, генерал Генри Сеймур Конвей, когда-то был его помощником-декамером. Большинство других должностей были распределены между аристократами, включая Ньюкасла, который согласился на церемониальную должность лорда-хранителя печати. Из тех, к кому обратился Камберленд, только Чарльз Тауншенд, обиженный тем, что ему предложили канцлерство казначейства, а не руководство палатой, отказался. Но угрызений совести Тауншенда оказалось недостаточно, чтобы вернуть его в оппозицию, и он ушел с прибыльной и политически неважной должностью генерал-майора.

Для нового министерства было характерно, что Камберленд и Рокингем не отводили герцогу Ньюкаслу никакой роли в управлении патронажем и тем самым лишили себя самой полезной услуги, которую старый герцог еще мог оказать. Как правило, люди, выбранные на самые влиятельные посты, обладали наименьшим политическим опытом. Конвей, которому было сорок восемь лет, был самым старшим из руководителей администрации, и он единственный занимал предыдущую должность (секретаря лорда-лейтенанта Ирландии). Рокингему было тридцать пять лет, а Графтону — всего тридцать; ни один из них не занимал даже незначительных постов. Только Камберленд выполнял крупные административные функции, но они были исключительно военными. Кроме того, герцог страдал ожирением, параличом и был очень слаб. Его близкие отношения с королем могли бы поддержать его администрацию, но без него это было бы министерство без центра, без силы и без авторитета. Если у министров были известные взгляды, их можно было определить исключительно с точки зрения их несогласия с Гренвиллом; в остальном у них не было ни общего чувства политики, ни направления. Даже король в какой-то степени понимал, какой бесперспективный кабинет у них получился. Но он отчаянно хотел избавиться от Гренвилла и поэтому предложил им свою безоговорочную поддержку[837].

Король и его дядя делали все возможное, чтобы скрыть тот факт, что они создают новое министерство, но ничто не могло остановить поток сплетен при дворе. К первой неделе июля Гренвилл понял, что с ним покончено, и решил уйти до того, как его уволят. Поэтому 10 июля он посетил королевский прием, чтобы передать печати своего кабинета и в последний раз прочитать королю лекцию в том напыщенном стиле, который вызывал у Георга отвращение при виде его. В качестве текста для последней проповеди он выбрал колониальную политику, заявив королю,

что понимает, что план его новой администрации полностью перечеркивает прежний; что ни одна мера не была принята без одобрения Его Величества, и он не знает, как дать себя убедить увидеть ее в столь ином свете, особенно в отношении правил, касающихся колоний; что он просит Его Величество, поскольку он дорожит собственной безопасностью, не позволять никому советовать ему разделить или провести границу между его британскими и американскими владениями; что его колонии являются самой богатой драгоценностью его короны; что со своей стороны он должен единодушно придерживаться своих прежних взглядов как в парламенте, так и вне его; что все, что было предложено в парламенте, должно подчиняться приговору, вынесенному ему там, но что если кто-либо осмелится нарушить правила, установленные для колоний, путем медлительности в их исполнении, он должен смотреть на него как на преступника и предателя своей страны[838].

Не провести границу между его британскими и американскими владениями: в этом была суть дела. Все усилия Гренвилла по созданию прочных имперских отношений были направлены на интеграцию колоний в британскую государственную систему и подчинение колонистов суверенной власти короля в парламенте. По его логике, колонии и королевство должны были объединиться в союз, подобный тому, что заключили Шотландия и Англия в 1707 году, распространив власть метрополии на еще более отдаленную периферию, образовав большую Великобританию. Гренвилл не верил в то, что люди, которые придут ему на смену, будут видеть эти проблемы так ясно, и поэтому посвятил последние минуты своего правления тому, чтобы донести до короля их важность. Георг слушал так же вежливо, как и обычно — «не вменяя в вину», отметил Гренвилл, но и «не давая слова одобрения» и ничего не обещая[839]. Король, очевидно, намеревался поддерживать своих новых слуг. Однако будут ли они придерживаться политики своего предшественника, полностью зависело от обстоятельств, с которыми они столкнулись, от того, какие неизвестные события ждали их впереди, от чистой случайности — насколько Гренвилл знал. Как оказалось, все это очень скоро подвергнет новых министров и веру короля в их решения испытанию.

ГЛАВА 68

Собрания колеблются

лето 1765 г.

НОВОСТЬ О ТОМ, что парламент принял колониальный Гербовый акт, пришла в Америку примерно в середине апреля, когда лейтенант Фрейзер греб к форту де Шартр, а король сообщал Гренвиллу, что ему нужен регент, готовый принять власть в случае его смерти. Подобно прибытию Фрейзера и просьбе короля, которые положили начало неделям неразберихи, лишь позже завершившимся драматическими последствиями, известие о принятии Гербового акта открыло затянувшийся период неопределенности. Хотя большинство провинциальных ассамблей заседали на весенних сессиях, когда пришло известие о принятии закона о гербе, реакция их членов варьировалась в диапазоне, не превышающем расстояние, отделяющее амбивалентность от апатии. В то время как в мае и июне газеты публиковали отчеты об акте и анализировали его последствия, в залах провинциальных домов звучали речи о необходимости поддерживать общественные дороги и защищать скот от хищников. Даже в тех местах, где можно было ожидать услышать призывы ораторов к защите прав англичан или обязанности противостоять тиранам, эхом звучало лишь смущенное молчание.

Собрания Род-Айленда, Коннектикута, Нью-Йорка, Пенсильвании, Массачусетса и Виргинии уже обращались с петицией против колониального Гербового закона, но во всех шести провинциях новость о принятии закона вызвала лишь колебания. Законодатели Род-Айленда, Коннектикута и Нью-Йорка вообще воздержались от каких-либо действий. В Пенсильвании, где антипроприетарная партия была занята тем, что наверстывала упущенное на последних выборах, агитация за королевское правительство продолжала поглощать все политические силы. Взяв пример с писем Франклина, лидеры партии — Джон Хьюз в ассамблее и Джозеф Галлоуэй в период вынужденного отдыха, последовавшего за его поражением на выборах, — делали все возможное, чтобы способствовать соблюдению акта. Хьюз с радостью воспринял новость о своем назначении на должность мастера печати провинции, будучи уверенным, что партия собственников не сможет оказать серьезного сопротивления в законодательном собрании. В конце концов, собственники были креатурами губернатора, а работа губернатора заключалась в обеспечении соблюдения законов; распространение марок Хьюза давало ему определенное покровительство в виде выдвижения на подчиненные должности, которое он мог использовать для поддержки интересов своей партии. Гэллоуэй собирался писать газетные статьи, чтобы объяснить скептически настроенной публике, как это мог бы сделать Франклин, «разумность того, что мы облагаемся налогами». Ни Хьюзу, ни Гэллоуэю не нравился Гербовый закон, но необходимость обеспечить его соблюдение Пенсильванией отменяла все сомнения. Благосостояние их партии и ее кампания за королевское правительство требовали не что иное, как безупречной лояльности короне. Аналогичным образом местные соображения приглушили реакцию политиков Массачусетса на Гербовый акт; но там нежелание критиковать парламент проистекало из других источников[840].

Городское собрание Бостона, питбуль политики колонии Бей, собралось 13 мая, чтобы поручить своей делегации в законодательном собрании координировать противодействие акту, объединив усилия с ассамблеями других колоний. Это распоряжение повторяло инструкции предыдущего года, в результате которых Джеймс Отис захватил руководство комитетом по переписке собрания и использовал его для распространения своих взглядов на права колонистов. Только ловкое маневрирование Томаса Хатчинсона не позволило тогда партии страны сохранить инициативу. Однако на этот раз придворной партии не потребовалось вмешиваться, чтобы помешать оппозиции организовать активный протест против британской политики или помешать усилиям ассамблеи по развитию межколониального сотрудничества. Партия страны слепо шаталась во время весенней законодательной сессии не потому, что Томас Хатчинсон нанес ей тяжелый удар, а потому, что это сделал Джеймс Отис.

После публикации в 1764 году книги «Права колоний утверждены и доказаны» Отис вступил в памфлетную дискуссию с роялистом из Род-Айленда Мартином Говардом-младшим. Говард, юрист из Ньюпорта, помог организовать небольшую группу «Ньюпортское джунто», выступавшую за отмену устава колонии в пользу королевского правительства. Когда губернатор Стивен Хопкинс, друг и юридический клиент Отиса, опубликовал памфлет под названием The Rights of the Colonies Examined, в котором повторялись многие аргументы Отиса, Говард ответил памфлетом под названием A Letter from a Gentleman at Halifax to His Friend in Rhode-Island, высмеивающим как позицию Хопкинса, так и Отиса. Отис ответил двумя памфлетами, призванными как опровергнуть Говарда, так и прояснить его прежние позиции, которые, по его мнению, были неправильно поняты. Однако его эссе не прояснили ничего, кроме его ограниченности как полемиста. Хаотичные, неясные и жестоко оскорбительные, памфлеты, казалось, противоречили, а не усиливали аргументы, выдвинутые Отисом в первом эссе. На менее чем семидесяти страницах прозы он посеял достаточно путаницы, чтобы лишить своих политических союзников возможности протестовать против Гербового закона.

В книге «Права колоний, утвержденные и доказанные» (The Rights of the Colonies Asserted and Proved) Отис не отрицал суверенного права парламента облагать колонии налогами и вообще делать все, что он пожелает; он лишь утверждал, что, поскольку право парламента на власть основано на естественном праве, он не может осуществлять свою власть «по своему усмотрению», не ставя под сомнение собственную легитимность. В книге «Оправдание британских колоний против нападок джентльмена из Галифакса» он подтвердил это расширительное определение полномочий парламента, но не подчеркнул, что парламент должен действовать с самоограничением, порожденным уважением к естественному праву. Таким образом, «Виндикация» подорвала его авторитет, но его следующий памфлет, опубликованный всего за неделю до майских выборов, уничтожил его.

В «Кратких замечаниях в защиту Галифаксской клеветы на британско-американские колонии» Отис решил подчеркнуть обязанность колонистов, как лояльных подданных, подчиняться постановлениям парламента. Поскольку парламент олицетворял собой верховную власть в британском государстве, истинным британцам оставалось лишь дознаться о причинах и намерениях его членов: они не могли по праву сопротивляться. Отис дошел до того, что похвалил Томаса Уэтели — сотрудника казначейства, ответственного за разработку большей части Гербового закона, — за его изложение доктрины «виртуального представительства», которая отвергала жалобу колонистов на то, что их не может облагать налогами Палата общин, в которую они не избирали членов. В памфлете Уэтели «Постановления, принятые в последнее время в отношении колоний и налогов, налагаемых на них, рассмотренные» (Лондон, 1765 г.) была сделана попытка сделать достоинством нерегулярный характер представительства в Палате общин, утверждая, что каждый член, будучи избранным, представляет все политическое тело и, таким образом, освобождается от необходимости служить узким интересам какой-либо местности. Поскольку законодательное представительство в колониях, как правило, было гораздо более регулярным — более отражающим распределение населения и собственности, а значит, «реальным», — большинство колонистов инстинктивно отвергали подобные аргументы как софистику. Когда Отис поддержал их, написав, что «колонисты фактически, конституционно, по закону и справедливости, должны считаться представленными в достопочтенной Палате общин», он, похоже, отказался от фундаментального права англичан облагаться налогами только с согласия[841].

По мнению самого Отиса, он лишь развил то, что подразумевалось в «Правах колоний, утвержденных и доказанных». Практически все остальные, запутавшись в дебрях его рассуждений, пришли к выводу, что он от всего отказался. Губернатор Бернард сообщил Торговому совету, что «автор «Прав колоний» теперь раскаивается в мешковине и пепле за то, что приложил руку к этой книге… В недавно опубликованном памфлете он [просил прощения] в самых скромных манерах у министерства и парламента за вольности, которые он с ними совершил». Бостонские избиратели Отиса потребовали от него объяснений, прежде чем переизбрать его, с минимальным перевесом, в Генеральный суд. Однако после этого он вызвал еще большее недоумение, пытаясь объясниться в своих речах и газетных статьях[842].

Под конец заседания, вспомнив о поручении города содействовать сотрудничеству между различными колониальными ассамблеями, Отис предложил Массачусетсу выступить спонсором межколониальной конференции для обсуждения Гербового акта. Никто не знал, как отнестись к этой идее, но никто не смог найти в ней ничего противозаконного, и в конце концов даже губернатор одобрил ее. Таким образом, 8 июня, перед закрытием одной из самых запутанных сессий в своей истории, Палата представителей проголосовала за циркулярное письмо с предложением другим колониальным законодательным органам направить делегатов на конгресс в Нью-Йорк в октябре — собрание «для рассмотрения общего и объединенного, покорного, лояльного и смиренного представления своего положения Его Величеству и Парламенту; и для просьбы об оказании помощи». Делегация Массачусетса отражала крайнюю нерешительность Генерального суда. Двое из делегатов, Тимоти Рагглс и Оливер Партридж, были членами губернаторского совета и служили высокопоставленными офицерами провинции во время недавней войны; они были одними из самых консервативных людей в колонии. Третьим был Джеймс Отис. Не зря губернатор Бернард счел возможным заверить Торговый совет, что делегация Колонии залива «никогда не согласится на какое-либо недобросовестное или неправомерное обращение к правительству Великобритании»[843].

Палата бургов Виргинии также колебалась, прежде чем принять решение, а затем действовала в высшей степени двусмысленно. До самого конца мая ни один бюргер не сказал ни слова о Гербовом акте. Две трети из них, рассчитывая на спокойное завершение сессии, уже вернулись на свои плантации 20 мая, когда новый человек, избранный на место ушедшего в отставку представителя округа Луиза, занял место на задней скамье. Самый младший член палаты, Патрик Генри, был новичком в политике, но не в общественной жизни. После шести недель юридического образования и пяти лет практики он стал одним из самых успешных адвокатов в провинции, завораживающим защитником, который процветал своей репутацией оратора и противостоянием привилегиям, как меч.

До своего двадцать девятого дня рождения Генри оставалось всего несколько дней, и он больше ничего не стеснялся. Новые члены обычно ничего не говорили в течение сессии или двух, спокойно подчиняясь старшим, и, наконец, произносили девичью речь по вопросу, тщательно выбранному из-за его недостаточной значимости. Генри не захотел проявлять подобную скромность и сразу же выступил с нападками на законопроект, поддержанный руководством палаты и самым влиятельным человеком в политике Виргинии Джоном Робинсоном — почтенным человеком, совмещавшим в своем лице должности секретаря колонии, казначея и спикера палаты. Законопроект, который поддержали Робинсон и его соратники, разрешал провинции занять 250 000 фунтов стерлингов в Лондоне под залог налога, который должен был действовать до 1795 года. Предполагаемая цель законопроекта заключалась в том, чтобы позволить Виргинии погасить свою задолженность в валюте; однако одно из положений спокойно позволяло плантаторам, испытывающим нехватку наличности, брать стерлинги из государственного казначейства, закладывая свои земли в качестве залога. Генри высмеял эту меру за ее очевидную корыстность, шокировав старших членов палаты и способствовав ее поражению[844]. Однако следующая речь Генри потрясет не только тех немногих бюргеров, которые оставались в последние, знойные дни сессии.

29 мая, когда законодательные дела были завершены, Палата собралась в комитет полного состава, чтобы обсудить «шаги, которые необходимо предпринять в связи с принятием Гербового закона». Генри сразу же поднялся и представил пять резолюций, которые он написал «один, без совета и помощи, на чистом листе старой юридической книги». В первых четырех из них излагались общие исторические моменты, с которыми не согласился ни один бюргер, поскольку они перефразировали аналогичные петиции предыдущего года. Основатели Виргинии, — начал Генри, — «принесли с собой» английские свободы в XVII веке; королевские хартии (во-вторых) подтвердили эти права; налогообложение с согласия избранных представителей (в-третьих) является центральным условием сохранения всех этих свобод; а право виргинцев устанавливать налоги для себя «никогда не было утрачено или уступлено, но постоянно признавалось королями и народом Великобритании». Пятая резолюция, однако, затронула другую ноту. «Решено, что Генеральная ассамблея этой колонии обладает единственным и исключительным правом и властью устанавливать налоги и повинности для жителей этой колонии и что любая попытка передать эту власть какому-либо лицу или лицам, кроме вышеупомянутой Генеральной ассамблеи, имеет явную тенденцию к уничтожению британской и американской свободы»[845].

Это решение, которое не только отрицало право парламента облагать Виргинию налогами, но и утверждало, что эта попытка угрожает свободе всех британских подданных, вызвало столь бурные дебаты, что даже озабоченный вице-губернатор Фрэнсис Фокьер обратил на это внимание. Он занимался индейской дипломатией — надеялся предотвратить войну между горными чероки и жителями глухих мест за Голубым хребтом — и был удивлен, как и все в Уильямсбурге, «необдуманным накалом» дебатов, в которых «молодые, горячие и легкомысленные члены» «одержали верх» над более взрослыми и трезвыми бюргерами. «Мистер Генри, — докладывал Фаукьер Торговому совету несколько дней спустя, — увлек за собой всех молодых членов» и сумел принять все пять резолюций, хотя и с перевесом в пять голосов или меньше; «яростная и подстрекательская» последняя резолюция была принята «с перевесом в один голос»[846].

Однако Фокьер, хотя и был на мгновение ошеломлен, не встревожился. Как он объяснил Совету, дебаты никогда бы не состоялись, «если бы большее число… Представители исполнили бы свой долг, придя к концу сессии», и он, во всяком случае, устранил ущерб, просто продержав Палату на сессии до 31 мая. Как только Генри уехал домой вечером тридцатого числа, ничто не могло помешать более консервативным членам палаты выступить с предложением о пересмотре решений. Тогда оставалось лишь «вычеркнуть 5-е, которое считалось наиболее оскорбительным…». Уладив таким образом досадные дела, Фокьер распустил палату. В его официальном отчете о сессии ясно сказано, что, по его мнению, резолюции были не более чем грандиозными акциями: попыткой мелкого фогстера поднять свою политическую карьеру[847].

Не все свидетели согласились бы с этим. Томас Джефферсон, двадцатидвухлетний студент Колледжа Уильяма и Марии, который слушал дебаты из коридора возле палаты, наверняка бы не согласился. Ему показалось, что он услышал нечто необычное — хотя он и не был уверен, что именно. Как и разгоряченные и разгоряченные бюргеры, голосовавшие за резолюции, Джефферсон воспринимал дебаты не как изложение колониальных прав, а как своего рода высокоморальный театр. Позже он поймет, что почти ничего не помнит из того, что говорил Генри; только то, что дебаты были «самыми кровавыми», а спикер палаты — в ярости. Так оно и было: Генри так и задумал. Он построил свою карьеру не на абстрактных рассуждениях, а на способности поколебать присяжных, обращаясь к ним в эмоциональной, экстемпоральной манере евангельской проповеди. Поэтому, когда Генри выступал против Гербового акта как нарушения прав и свобод англичан Виргинии, он выражал моральную позицию, а не излагал политические принципы[848].

Патрик Генри обладал всей яростью Отиса, но использовал ее с большей эффективностью, поскольку понимал, что его задача — убеждать, а не излагать. Не обладая техническими знаниями, которые заставляли Отиса отстаивать свою позицию в непроходимых зарослях логики, Генри свободно представлял дебаты как состязание между добром и злом. Обложить англичанина налогом без его согласия означало лишить его прав, обратить его в рабство. Виргинцы были англичанами, и только тираны могли пытаться сделать их рабами. Исходя из столь простых принципов, любой человек, обладающий здравым смыслом — любой, чьи суждения не были испорчены жаждой власти или грязным жалованьем чиновника, — мог сделать свои собственные выводы. Если подобные идеи и перестали звучать в Палате бургов после того, как Генри покинул ее и более спокойные коллеги отменили его последнее звонкое решение, они еще долго и громко звучали за пределами зала заседаний. С того момента, как копии «Решений Виргинии» стали распространяться за пределами Уильямсбурга, простые люди начали бы делать выводы, от которых искушенные политики в страхе шарахались.

ГЛАВА 69

Ответ толпы

лето 1765 г.

Газета «Виргиния» не сочла заседания бюргеров заслуживающими внимания, поэтому первой газетой, напечатавшей постановления Виргинии, стала далекая газета «Ньюпорт Меркури» 24 июня. Другие газеты последовали его примеру, перепечатав либо версию «Меркурия», либо немного отличающуюся от нее, опубликованную в номере «Мэрилендской газеты» от 4 июля. Ни одна из этих версий не опиралась на официальные журналы Палаты представителей, и ни один из редакторов, вероятно, не понимал, что бюргеры сохранили только первые четыре безобидные резолюции, отменив пламенную пятую. Разумеется, ни один читатель «Меркьюри» или «Газетт», а также любой газеты, перепечатавшей их материалы, не мог знать, что шестая и седьмая резолюции, напечатанные вместе с остальными, были совершенно ложными и, возможно, даже не обсуждались. По сей день никто не знает, кто их написал и как они попали в печать вместе с остальными пятью. Ясно лишь, что газетные сообщения убедили читателей во всем мире в том, что законодатели Виргинии заняли смелую позицию в защиту прав колонистов.

Решено, что сеньоры Его Величества, жители этой колонии, не обязаны подчиняться никаким законам или постановлениям, направленным на взимание с них каких-либо налогов, кроме законов или постановлений вышеупомянутой Генеральной Ассамблеи.

Решено, что любой человек, который будет говорить или писать, утверждать или поддерживать, что какое-либо лицо или лица, кроме Генеральной Ассамблеи этой колонии, имеют какое-либо право или власть налагать или устанавливать какие-либо налоги на здешний народ, будет считаться врагом этой колонии Его Величества[849].

Вскоре после появления этой дико неточной версии резолюции оппозиция Гербовому акту начала выходить за пределы обычных политических каналов. С середины августа до конца года протесты простых колонистов поражали всех, кто думал (подобно Гренвиллу или Франклину), что американцы подчинятся парламентскому налогообложению, и приводили в недоумение всех (включая Гейджа и колониальных губернаторов), кто должен был реагировать, как только становилось ясно, что американцы не подчинятся.

Стимул к сопротивлению исходил из Уильямсбурга, но именно в Бостоне разговоры перешли в дела. Горстка ремесленников и мелких торговцев там уже некоторое время собиралась как общественный клуб — достаточно долго, во всяком случае, чтобы придумать себе название «Верная девятка». Это были солидные, но далеко не выдающиеся бостонцы. Среди двух винокуров, двух меднолитейщиков, торговца, ювелира, художника, капитана корабля и печатника только двое были выпускниками Гарварда. Трое занимали городские должности, но ни один из них никогда не был в Генеральном суде. По своим политическим взглядам они принадлежали к сельской партии, но после того, как в городе стало известно о «Решении Виргинии», они, похоже, разочаровались в политиках вообще. Об их настроениях можно судить по колонке, которую Бенджамин Эдес, печатник из их числа, опубликовал в своей газете «Бостон газетт» 8 июля.

Жители Виргинии высказались очень разумно…: Их пылкие решения действительно служат прекрасным контрастом для некой прирученной, пузатой, вымазанной мазью бессодержательной вещи, деликатно приукрашенной и называемой «Обращением», которая недавно была отправлена с этой стороны воды, чтобы угодить вкусу орудий коррупции на другой… Нам говорили с наглостью, тем более невыносимой, что мы прикрыты вуалью общественной заботы, что нам не подобает отстаивать свои права в простых и честных выражениях: Нам сказали, что слово «ПРАВО» не должно быть ни разу названо среди нас! Проклиная благоразумие заинтересованных политиков![850]

В таком настроении «Верная девятка» взяла курс, который вскоре лишит благоразумных политиков возможности ослабить сопротивление Массачусетса Гербовому акту. Они решили собрать самую большую толпу в истории Бостона и с ее помощью заставить назначенного распространителя марок Эндрю Оливера уйти в отставку.

В 1760-х годах в Бостоне было не одна, а две толпы: свободные скопления рабочих, подмастерьев, мелких ремесленников, моряков, чернокожих и других представителей «низшего сорта», которые жили в северной и южной частях города. Эти группы ежегодно устраивали день веселья и карнавала 5 ноября, когда Бостон отмечал поражение Порохового заговора 1605 года. Бостонцы знали этот самый английский праздник как День Папы, а не как День Гая Фокса, потому что местные празднования были сосредоточены на искусных чучелах Папы и дьявола и ритуальных потасовках между жителями Норт-Энда и Саут-Энда по поводу того, кому из толпы достанется честь сжечь их. Состязания в День Папы, возможно, и начались как мужские поединки, но к середине 1760-х годов они превратились в проламывающие черепа и отрывающие конечности потасовки, в которых участвовало до четырех тысяч мужчин и мальчиков.

Уровень насилия в День Папы со временем вырос, потому что члены толпы стали использовать не только кулаки, но и дубинки, а также создали формализованные командные структуры с «капитанами» и подчиненными лидерами для руководства действиями каждой толпы. Поэтому, когда «Верная девятка» решила вывести протесты против Гербового закона на улицы, они смогли обратиться к двум людям — Эбенезеру Макинтошу, двадцативосьмилетнему сапожнику, возглавлявшему толпу Саут-Энда, и Генри Смиту, корабельщику, возглавлявшему толпу Норт-Энда, — имевшим большой опыт в организации действий толпы. Самая сложная задача заключалась не в том, чтобы заставить Макинтоша и Смита вывести своих людей, а в том, чтобы убедить их забыть о своем соперничестве настолько, чтобы заставить Оливера уйти в отставку. Сделать это было нелегко, но «Верная девятка» в конце концов убедила двух лидеров предпринять совместные действия 14 августа[851].

В ту среду утром никто, проходя мимо «Уголка дьякона Эллиота» на Хай-стрит, не мог не заметить пару чучел, свисавших с сучьев большого вяза[852]. Одно из них представляло собой фигуру человека с табличками, обозначавшими его как «А.О.», «Человек-штамп». Другая фигура вызвала большее любопытство, но члены собравшейся толпы объяснили друг другу, что старый сапог, обутый в новую подошву «green-vile» и увенчанный фигурой дьявола, — это остроумный комментарий в адрес графа Бьюта, души Джорджа Гренвилла и движущей силы, стоящей за принятием Гербового закона. Еще до конца дня эти изображения привлекли внимание пяти тысяч мужчин, женщин и детей, причем толпа по большей части пребывала в праздничном настроении. Однако во второй половине дня, когда шериф набрался смелости и попытался срубить чучела, ему стали так угрожать, что он поспешил предупредить губернатора о готовящихся беспорядках.

Вечером три тысячи человек, получив указания от Эбенезера Макинтоша, исполнили предсказание шерифа. Срезав изображения, они прошли три четверти мили до небольшого кирпичного строения, которое Эндрю Оливер недавно построил на своей пристани. Назвав его Гербовой конторой, они снесли его за несколько минут, а затем, неся его бревна в качестве топлива для костра, направились к дому Оливера. Они остановились, чтобы обезглавить его чучело и забросать камнями его окна, а затем поднялись на близлежащий Форт-Хилл, где «проштамповали» фигуры на кусочки и сожгли их. Затем они отправились на поиски самого Человека-штампа.

В тот вечер они не нашли Оливера — он укрылся у друзей — и вместо этого разгромили его дом, выпив содержимое винного погреба, а карету, мебель, обшивку и уборную превратили в спички. Энтузиазм, с которым они уничтожали имущество Оливера, говорит о том, что с наступлением вечера члены толпы действовали не столько по указанию свыше, сколько по собственному разумению. Люди, которые могли работать весь год и зарабатывать меньше пятидесяти фунтов — при условии, что они были полностью заняты, что в разгар депрессии мало кому удавалось, — яростно реагировали, видя, как роскошно живет богатый торговец; и никому не нужно было объяснять, что он станет еще богаче на шиллинги, которые будут извлечены из их собственных тонких кошельков, как только вступит в силу Гербовый закон. Поскольку к полуночи все, что сдерживало поведение толпы, исходило исключительно изнутри, Лояльная Девятка, возможно, почувствовала не меньшее облегчение, чем Оливер, когда бунтовщики разошлись.

На следующий день несколько джентльменов навестили Оливера и убеждали его уйти в отставку, указывая на то, что, по крайней мере, его дом еще стоит, но долго не простоит, если он попытается исполнить свое поручение сборщика налогов. Оливер, который еще не получил документы о своем назначении и не мог подать в отставку то, чего у него не было, согласился воздержаться от сбора пошлин, как только марки прибудут, и пообещал написать в Лондон с просьбой освободить его от работы дистрибьютором. Вечером того же дня, когда на Форт-Хилл собралась вторая толпа и зажгла еще один костер, Оливер отправил письмо с отказом от своего назначения. Толпа трижды приветствовала его, прежде чем разойтись.

Капитуляция Эндрю Оливера решила его насущную проблему, но усугубила недоумение губернатора Бернарда. Бернарду не удалось поддержать порядок четырнадцатого числа. Когда он приказал полковнику бостонского полка ополчения поднять своих людей и разогнать толпу, полковник лишь «ответил, что это ничего не значит, поскольку, как только раздастся барабан, барабанщика собьют с ног, а барабан разобьют; [и] добавил, что, вероятно, все барабанщики полка находятся в толпе»[853]. На это Бернард, никогда не склонный к героическим поступкам, приказал слугам спрятать серебряную посуду и уплыть в замок Уильям. Он провел эту ночь и следующую, наблюдая за кострами на Форт-Хилле, зная, что пока город не успокоится сам по себе, он не смеет покинуть безопасное место в форте.

Стать своего рода пленником таким образом было достаточно унизительно, но еще больше Бернарда беспокоила хрупкость гражданского порядка в провинции. Он был прямым представителем короля, но беспорядки показали, что он управляет Массачусетсом по воле бостонской толпы. Его лейтенант-губернатор Томас Хатчинсон был фактически прогнан по улицам в ночь на четырнадцатое число, после того как он вытащил шерифа, чтобы тот зачитал толпе закон о беспорядках. Правда, они с шерифом бежали достаточно быстро, чтобы спасти все, кроме своего достоинства, от вреда; но, как хорошо понимал Бернард, смелость Хатчинсона лишь выделила его для будущих преследований. Насколько велика опасность, грозящая лейтенант-губернатору, и насколько ослаб контроль над правительством Его Величества, станет ясно только по мере того, как пройдет следующая неделя и «Верная девятка» — а может быть, уже и Макинтош с мафией — будет решать, какие шаги предпринять дальше.

Уже в субботу двадцать четвертого по Бостону и окрестным городам поползли слухи о том, что в следующий понедельник вечером толпа снова выйдет на улицы, а ее мишенями станут ведущие таможенные чиновники, Хатчинсон и, возможно, даже Бернард. Поскольку Оливер уже пообещал уйти в отставку, одним лишь Гербовым актом дело не ограничилось. Хатчинсон, конечно, попал под прицел толпы в ночь на четырнадцатое, и политические сплетни утверждали, что он действительно советовал Гренвиллу, как лучше обложить Америку налогами. Но на самом деле вражда носила личный характер и была обусловлена скорее экономическими, чем политическими факторами. Лучше всего это можно понять, если осознать, что 1765 год, возможно, стал худшим годом в торговой истории Бостона, самым мрачным временем в бесконечно мрачной послевоенной депрессии.

С 1761 года экономика города была не лучше, чем вялой, но ничто не подготовило бостонцев к финансовой катастрофе, которая разразилась в начале 1765 года. В середине января Натаниэль Уилрайт, купец, разбогатевший во время войны за счет того, что одновременно выступал в качестве британского военного подрядчика и торговал с французами, внезапно прекратил выплату своих долгов и бежал в Гваделупу. В Северной Америке еще не было банков, но Уилрайт выступал в роли своеобразного банкира для многих мелких бостонских купцов, лавочников и ремесленников, принимая их деньги на депозит и выдавая взамен процентные именные векселя. Эти банкноты служили своего рода дополнительной валютой в Бостоне и окрестных городах. Теперь он оставил 170 000 фунтов стерлингов в неоплаченных обязательствах, горы бесполезных бумаг и панику, которая разрушила экономику города так же эффективно, как землетрясение 1755 года разрушило Лиссабон.

В панике «тянуть и тащить, прикреплять и вызывать, чтобы обезопасить себя», те, кто ссужал Уилрайту деньги в качестве коммерческих кредиторов и вкладчиков, вскоре стали следовать за ним, объявляя дефолт и бегство. В марте Генеральный суд принял чрезвычайный закон о банкротстве, чтобы упорядочить процессы финансового урегулирования и, как надеялись законодатели, стабилизировать экономику. Это остановило массовое бегство, но отчаявшиеся должники продолжали бежать от своих кредиторов, и удлиняющийся список ордеров на арест беглых должников свидетельствовал об агонии Бостона: три ордера в марте, четыре в апреле, четыре в мае, девять в июне, семь в июле, восемь в августе. Девяносто процентов из них были санкционированы Томасом Хатчинсоном, председателем Высшего суда, который (не случайно) получал щедрые гонорары за ведение дел о банкротствах и арестованных имениях. Пока Бостон погружался в яму депрессии, выражения уважения к Хатчинсону звучали из уст большинства купцов так же редко, как и из уст ремесленников и рабочих, составлявших его толпы[854].

Те немногие бостонцы, которые не презирали Томаса Хатчинсона, в большинстве своем были связаны с ним по рождению, браку или деловому партнерству, и это было еще одной частью его проблемы. Никогда не довольствовавшийся тем, что был ведущим чиновником колонии Бэй во множественном числе — он получал жалованье или гонорары как лейтенант-губернатор, главный судья, судья по завещанию округа Саффолк и командующий замком Уильям, — он усердно продвигал членов клана Хатчинсонов в качестве кандидатов на государственные должности, наряду с многочисленными Санфордами, Фостерами и Оливерами, с которыми он также состоял в родстве. В этом важнейшем отношении таможенники, чьи дома, по слухам, были целью мафии, очень походили на лейтенанта-губернатора. Все они были местными жителями, зарабатывавшими на жизнь за счет пошлин. Все они слыли жадными и коррумпированными. И все они были заметно богаты. Их особняки резко контрастировали с окружавшими их домами ремесленников, лавочников и рабочих[855].

Так личное и политическое сходились в маленьком мирке Бостона, где личные отношения мало способствовали ослаблению обиды, а воспоминания были долгими. И в этом отношении вражда Бостона неумолимо давила на Томаса Хатчинсона. Все в колонии, испытывавшей нехватку денег и погрязшей в долгах, знали, что именно он в 1749 году ввел режим твердой валюты. Если купцы благодарили его за защиту своих инвестиций от инфляции, то фермеры Массачусетса с хроническими долгами, а также торговцы и рабочие Бостона считали его своим врагом. Не случайно после 1749 года он не занимал никаких значимых выборных должностей. Чем выше губернаторы Ширли, Пауналл и Бернард поднимали его на назначаемые должности, тем ниже он опускался в общественном мнении.

Вся эта тревожная вражда расцвела вместе с пламенем костра на Кинг-стрит в сумерках 26 августа. С самого утра в Бостон прибывали люди из близлежащих городов, пополняя толпу жителей Норт- и Саут-Энда, ожидавших указаний Эбенезера Макинтоша. Бернард, опасаясь худшего, собрал свои вещи в замок Уильяма и договорился, что сам укроется там, когда начнутся неприятности. Таможенники города тоже не заставили себя ждать. Но Хатчинсон не предпринял никаких попыток избежать толпы, кроме того, что решил остаться в этот вечер дома, а не ужинать в ресторане. Он отказывался верить, что они могут ненавидеть его так сильно, как это было на самом деле[856].

Собравшиеся на Кинг-стрит люди скандировали «Свобода и собственность!», что, как с горечью заметил Бернард, давало «обычное уведомление о намерении разграбить и разнести дом», и разделились на две группы[857]. Первая направилась к дому Чарльза Пакстона, таможенного инспектора и маршала Бостонского вице-адмиралтейского суда. Пакстон снимал жилье, но толпа обнаружила, что его хозяин дома и с готовностью проявил доблесть, предложив им бочонок пунша. Освежившись, они отправились к особняку Бенджамина Халлоуэлла, таможенного контролера, где выпили еще немало, пока разграбляли дом, круша интерьер и его содержимое. Тем временем в доме регистратора вице-адмиралтейского суда Уильяма Стори другая половина толпы осушала винный погреб, ломала мебель, окна и фарфор, а также предавала огню папки с нерассмотренными таможенными делами. Таким образом, когда обе половины толпы воссоединились, чтобы заняться оставшимися делами вечера, они уже успели употребить изрядное количество алкоголя, что почти наверняка способствовало их удивительно буйному поведению, когда они добрались до красивого георгианского дома Томаса Хатчинсона.

Лейтенант-губернатор ужинал со своей семьей, когда к нему прибежали запыхавшиеся гонцы и предупредили, что толпа уже на подходе. Как позже рассказал Хатчинсон агенту провинции Ричарду Джексону, они бежали

в соседний дом, где я был за несколько минут до того, как эта адская команда набросилась на мой дом с яростью дьявола и в мгновение ока топорами выломала двери и ворвалась внутрь. Мой сын, находившийся в главном входе, слышал их крики: «Черт возьми, он наверху, мы его возьмем». Одни сразу же побежали наверх, другие заполнили комнаты внизу и подвалы, а третьи остались без дома, чтобы там работать. Вскоре в дом, где я находился, одно за другим стали приходить сообщения о том, что толпа преследует меня, и я был вынужден удалиться через дворы и сады в более отдаленный дом, где оставался до четырех часов, а к этому времени от одного из лучших домов в провинции остались лишь голые стены и пол. Не довольствуясь срыванием всех переплетов и вешалок и раскалыванием дверей на куски, они сбили перегородки, и хотя только это стоило им около двух часов, они срубили купол или фонарь и начали снимать шифер и доски с крыши, и только приближение дневного света помешало полному разрушению здания. Садовая ограда была повалена, а все мои деревья и т. д. сломаны до основания. Таких руин в Америке еще не видели. Кроме моей плиты и семейства Пиктов, домашней мебели всех видов, моих собственных детей и слуг, они унесли около 900 фунтов стерлингов деньгами и опустошили дом от всех вещей, кроме части кухонной мебели, не оставив в нем ни одной книги или бумаги, и разбросали или уничтожили все рукописи и другие бумаги, которые я собирал в течение 30 лет вместе, кроме большого количества публичных бумаг, находившихся на моем хранении.

Следующее утро выдалось прохладным, и Хатчинсон — двенадцатью часами ранее один из самых богатых людей в Массачусетсе — обнаружил, что у него нет пальто, чтобы защититься от холода, кроме того, которое ему одолжил хозяин. Он потерял практически все свои личные вещи. Он сказал Джексону, что, по его мнению, сумма ущерба не может быть меньше трех тысяч фунтов стерлингов, и заключил — поскольку одними деньгами невозможно измерить то, что потеряла его семья: «Вы не можете представить себе, в каком жалком состоянии мы находимся»[858].

Однако Хатчинсон был убежден, что «Верная девятка» — «подстрекатели первой толпы» — никогда не планировали, что разрушения зайдут так далеко. На следующий день после бунта политические лидеры провинции и города сделали все возможное, чтобы восстановить порядок. Хатчинсон выразил надежду, что их «презрение к этому беспрецедентному безобразию» принесет пользу из того зла, которое выпало на долю его и его семьи, но он остался в недоумении от свирепого «негодования народа против гербового сбора». Он с содроганием думал о его последствиях. Генеральный суд, думал он, не посмеет «принудить или, скорее, посоветовать уплатить его». Но что можно было сделать? Налог был так устроен, что ни одно дело или судебное разбирательство не могло вестись без гербовой бумаги. Если провинция не подчинится, то «вся торговля должна прекратиться, все суды пасть, а вся власть — прекратиться». Если парламент отменит налог, это «поставит под угрозу потерю их власти над колониями», если же он решит принудить к подчинению «внешней силой», то рискует «полностью и надолго отчудить привязанность». Размышляя о разрушении своей личной жизни, этот мастер политического среднего пути оказался не в состоянии представить себе альтернативу между анархией, с одной стороны, и жестокими репрессиями — с другой. В конце концов ему оставалось только молиться, чтобы «бесконечно мудрый Бог» указал парламенту выход из лабиринта насилия, в котором он, его колония и империя, которую он любил, казались безнадежно потерянными[859].

Когда Хатчинсон писал свое жалобное письмо Ричарду Джексону, он еще не знал, что беспорядки охватили и другие города, помимо Бостона. Сравнительно контролируемые действия толпы 14 августа, которые так быстро привели к отставке Эндрю Оливера с поста распространителя марок, казалось, продемонстрировали практическое средство предотвращения вступления закона в силу. Когда весть об этом дошла до других колоний, члены «Лояльной девятки» — группы, часто называвшей себя «Сынами свободы» после речи полковника Барре, которая теперь приобрела известность, сравнимую с «Решением Виргинии», — принялись набивать чучела, возводить виселицы и поднимать толпы, чтобы настроить мастеров по изготовлению марок на сотрудничество. И нередко они обнаруживали то же, что и «Верная девятка» 26 августа: толпы, поднявшись, могут сами определять свои планы. Жители Род-Айленда впервые проиллюстрировали этот принцип на следующий день после того, как бостонская толпа разрушила дом Хатчинсона[860].

20 августа в Ньюпорте лидеры оппозиции Гербовому акту начали подготовку к выставлению чучела назначенного распространителя колонии, Огастуса Джонстона. 26 августа, за день до повешения и демонстрации, Мартин Говард, который в начале года выступил против Джеймса Отиса, осудил эту идею в прессе. Неразумно: двадцать седьмого числа его чучело и чучела его политических друзей из Ньюпортского хунто висели рядом с чучелом мастера печати. Вечером организованная толпа сожгла чучела. Джонстон, однако, не ушел в отставку, и на следующую ночь, воодушевленные свежими новостями из Бостона, ньюпортовцы подняли ставки. Сначала они разгромили дом Мартина Говарда так же тщательно, как бостонцы разрушили дом Хатчинсона; затем они уничтожили дом и вещи другого члена Джунто и охотились по городу за коллектором и контролером таможни (оба они укрылись на борту британского военного корабля H.M.S. Cygnet в гавани); наконец, чтобы он не подумал, что они его забыли, они унесли все домашнее имущество Огастуса Джонстона, какое только смогли захватить.

На следующее утро Джонстон публично сложил с себя полномочия, и это спасло его дом, вернуло большую часть его имущества и позволило ему вновь занять свое место в обществе. Но таможенный инспектор, англичанин по имени Джон Робинсон, посвятивший себя искоренению контрабандистов, оставался настолько непопулярным, что не осмеливался покинуть «Сигнет» до 2 сентября, когда губернатор Сэмюэл Уорд наконец выделил ему телохранителя. Как и Бернард, Уорд не смог вмешаться и остановить беспорядки. В отличие от Бернарда, он и не хотел этого делать — по крайней мере, до тех пор, пока жертвами были Говард и его Хунто, заклятые враги правительства Род-Айленда. Но вскоре Уорд понял, что таможня не может работать без своего сборщика, корабли не могут входить и выходить без работающей таможни, а Ньюпорт не может жить без своего судоходства.

Таким образом, беспорядки в Ньюпорте показали, что даже институционально автономная колония не может позволить себе отказаться от империи. Значение этого парадокса — того, что колонисты, не желающие мириться с прямым применением парламентского суверенитета, не могли долго выживать вне правовой и торговой системы, созданной парламентом, — станет полностью очевидным только после того, как практически все остальные колонии пойдут по пути Ньюпорта и Бостона, а бунты фактически аннулируют Гербовый акт, прежде чем он успеет вступить в силу. А пока колониальные толпы смаковали сладкое вино власти, а распространители марок давились унижениями.

Благоразумные уходили в отставку при первых признаках угрозы, если не раньше. В Нью-Йорке Джеймс МакЭверс отказался от своего назначения 22 августа, чтобы спасти свой склад; в Нью-Джерси Уильям Кокс сдал свои полномочия еще до того, как взметнулось одно чучело, только потому, что узнал новости из Новой Англии. Джордж Месерв из Нью-Гэмпшира объявил о своей отставке в Бостоне 10 сентября, еще не сойдя с корабля, доставившего его из Англии. Он еще не видел чучела, которые «Сыны свободы» приготовили для его встречи в Портсмуте. Когда он увидел, то снова подал в отставку. Полковник Джордж Мерсер вернулся в Виргинию 31 октября на борту корабля, который вез марки для Виргинии, Мэриленда и Северной Каролины. Встретив такой же прием, он совершил аналогичное поклонение. «Окруженный более чем 2000 человек, — писал он, — без единого человека во всей колонии, который осмелился бы открыто помочь мне… Я был вынужден подчиниться… как единственно возможный шаг, чтобы обезопасить собственность Его Величества, а также мою личность и имущество». Инспектор почтовых марок Южной Каролины прибыл 26 октября, узнал, что двухтысячную толпу лишь с трудом удалось отговорить от сровнения с землей его дома неделей ранее, и двадцать восьмого числа подал в отставку. Дистрибьютор из Северной Каролины, врач, который не стремился занять эту должность, отказался от своей комиссии сразу же после ее получения перед толпой в несколько сотен человек. Ни один из этих мастеров печати не решил бы подать в отставку, поскольку подобные акты покорности лишали их личного достоинства, которым они дорожили. Но все они, по крайней мере, сумели спасти собственность, которую в итоге ценили больше[861].

Другие, менее охотно подчинявшиеся толпе, сталкивались с тем, что за проявление личной храбрости им приходилось расплачиваться экономическим или политическим крахом. Для назначенного распространителя из Мэриленда, купца Захарии Худа, стойкость означала банкротство. 29 августа он выдержал повешение, а 2 сентября толпа разнесла его склад. Бежав в Нью-Йорк, он отдал себя под защиту генерала Гейджа и поклялся исполнять свои обязанности, если потребуется, с палубы военного корабля. Но нью-йоркские «Сыны свободы» сделали его жизнь настолько несчастной, что он не осмелился покинуть форт Джордж. Когда 28 ноября он все-таки решился выйти, сотня конных людей схватила его, провезла пять миль по деревне и заставила уйти в отставку. После этого он вернулся в Аннаполис и попытался восстановить свое состояние, но обнаружил, что никто не хочет иметь с ним дела. Сломленный, в 1771 году он отправился в Англию, чтобы получить компенсацию от короны, но так и не вернулся[862].

И дистрибьютор Коннектикута Джаред Ингерсолл, и губернатор Томас Фитч понесли тяжелые финансовые и политические наказания за попытку провести в жизнь Гербовый акт. Фитч опасался, что парламент ответит на любое сопротивление в Коннектикуте, аннулировав устав колонии. Во время войны он создал партию сторонников среди представителей Старого света из западной части колонии, а хартия была предметом, столь же священным для восточных представителей Нового света, как и для западных, поэтому Фитч счел безопасным созвать специальную сессию ассамблеи и попросить ее одобрить введение гербового налога. Поэтому он призвал Ингерсолла стоять на своем, а мастер печати, в свою очередь, бросил вызов газетным разоблачениям и неоднократным повешениям в чучелах. Но когда Ингерсолл направлялся в Хартфорд на сессию собрания, пятьсот «Сынов Свободы» из восточного Коннектикута — в основном ветераны, возглавляемые бывшими офицерами провинции, — 18 сентября перехватили его в Уэтерсфилде. Там они держали его в заложниках до тех пор, пока он не согласился не только уйти в отставку, но и поднять шляпу в воздух и прокричать три раза «Свобода и собственность». Сформировав эскорт, они доставили его в Хартфорд, усадили в таверне, созвали его коллег-представителей и заставили повторить заявление об отставке.

Ни Ингерсолл, ни Фитч впоследствии не восстановили своего политического положения, а партия Старого света, к которой они принадлежали, вскоре утратила свое господство в ассамблее. Юридическая практика Ингерсолла пришла в такой упадок, что ему пришлось обратиться к лондонским друзьям, чтобы те обеспечили ему должность вице-адмиралтейского судьи; но суд заседал в Филадельфии, и ценой сохранения средств к существованию стало изгнание из родной колонии. Фитч, который двенадцать раз подряд избирался на пост губернатора и, несомненно, был одним из самых ярких политиков в истории Коннектикута, обнаружил, что стал неизбираемым. В следующем году он опубликовал на сайте памфлет, в котором объяснил, что, согласно присяге, он обязан поддержать закон, который лично он не одобряет, но никакие объяснения не смогли восстановить его карьеру. В конце концов он тоже попросил должность в системе вице-адмиралтейского суда — и, как и Ингерсолл, был вынужден покинуть родную колонию, чтобы занять ее[863].

Назначенный дистрибьютор Пенсильвании Джон Хьюз оказался даже смелее Ингерсолла, а его партнер Джозеф Гэллоуэй был так же решительно настроен на политическое решение проблемы, как и Фитч. В конце концов Хьюз заплатил так же дорого, как и любой другой упрямый мастер марок; и хотя в силу причуд пенсильванской политики Гэллоуэй и антипроприетарная партия сохранили контроль в ассамблее, они выжили только для того, чтобы заплатить в другой день[864]. Сообщения о беспорядках в Новой Англии достигли Филадельфии в начале сентября, и на Хьюза вскоре стали оказывать давление, требуя его отставки. Когда он отказался, фракция собственников начала заниматься организацией толпы: ироничный шаг для придворной партии, возможно, но стратегически продуманный, учитывая перспективы запятнать доминирующую фракцию собрания массовой непопулярностью Гербового акта. Когда стали появляться слухи о том, что дома в Филадельфии могут быть снесены так же легко, как и в Бостоне, Гэллоуэй перешел от написания газетных статей, призывающих к покорности, к организации контрмобов. 16 сентября (через неделю после того, как Хьюз, будучи спикером палаты представителей, не смог помешать ассамблее назначить делегатов на конгресс по Гербовому акту) все, что помешало толпе разрушить дом Хьюза и Бенджамина Франклина, — это патрули вооруженных людей, которых Гэллоуэй отправил на улицы. Таким образом, он и его имущество остались в безопасности, но напряжение, вызванное необходимостью не спать всю ночь под оружием после нескольких недель анонимных угроз, довело Хьюза до физического истощения. Когда 5 октября из Британии прибыла бумага с печатью и его комиссия, пятидесятитрехлетний дистрибьютор, казалось, балансировал на краю могилы. Тем не менее образовалась многотысячная толпа противников марки, и семь видных филадельфийцев обратились к нему с призывом уйти в отставку. Он пытался сопротивляться, и ему действительно удалось продержаться еще два дня, прежде чем он наконец пообещал не исполнять акт, если этого не сделают соседние колонии.

Квазиотставка Хьюза не позволила толпе обрушить на него весь дом. Постепенно, по мере ослабления напряженности, к нему вернулось здоровье, но его политическая карьера была закончена. За время его отсутствия ассамблея приняла десять резолюций, объявляющих Гербовый акт неконституционным и подрывающим права англичан[865]. Этот сдвиг в настроениях членов палаты представителей обеих партий уже нельзя было изменить, и Хьюз не смог приспособиться нему. Антисобственническая партия вскоре воспользовалась опасениями беспорядков, вызванных беспорядками, и, утверждая, что виновата фракция собственников, фактически увеличила свое большинство в ассамблее на следующих выборах и укрепила свои аргументы в пользу отмены собственничества. Гэллоуэй организовал возрождение партии и даже вернул себе место, но только убедившись, что имя Хьюза не попало в список антипроприетарных кандидатов. Огорченный и изолированный, Хьюз удалился на ферму под Филадельфией. В 1769 году он принял назначение Короны на должность таможенного инспектора в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, и навсегда покинул Пенсильванию. Гербовый акт, изменивший многое в Америке и империи, превратил его, как и Ингерсолла, как и Фитча, из влиятельного и популярного политика в человека, занимающего место, и изгнанника.

ГЛАВА 70

Аннулирование с помощью насилия и попытка элиты восстановить контроль

октябрь-ноябрь 1765 г.

К МОМЕНТУ официального вступления в силу Гербового закона, 1 ноября, только один королевский губернатор в Америке имел надежду на его исполнение, и то по административной оплошности. Губернатор Джорджии Джеймс Райт все еще командовал несколькими отрядами конных людей, «Джорджийскими рейнджерами», сформированными во время войны для защиты провинции. Поскольку колония была слишком мала и бедна, чтобы платить им, корона перевела рейнджеров на регулярную службу и как-то забыла демобилизовать их после возвращения мира. Таким образом, только Райт обладал достаточной военной силой, чтобы противостоять местным «Сынам свободы» и исполнять закон[866]. В других местах губернаторы могли лишь командовать ополчением (бесполезно, поскольку, как указал губернатору Бернарду полковник бостонского полка, толпы состояли из ополченцев) или запрашивать регулярные войска у главнокомандующего. Но хотя Гейдж предложил по сотне человек губернаторам Массачусетса, Нью-Джерси и Мэриленда, ни один из них не решился принять предложение, опасаясь разжечь толпу до еще больших разрушений. Там, где произошли первые неожиданные беспорядки — в Бостоне, Ньюпорте, Аннаполисе, — гарнизонов не было вообще. Только в Нью-Йорке имелись и рыцари, и губернатор, свирепый старый Кадвалладер Колден, готовый применить силу; но это только усугубляло ситуацию.

Когда 23 октября на Манхэттен прибыла партия бумаги с марками, нью-йоркский дистрибьютор уже давно ушел в отставку. Колден намеревался исполнить закон, несмотря ни на что, и две тысячи человек, решив, что он этого не сделает, выстроились вдоль Батареи, чтобы помешать выгрузке марок. Этой ночью власти тайком перевезли их в Форт-Джордж на хранение, но обнаружили, что тем самым поставили форт под угрозу. Майор Томас Джеймс, комендант, который когда-то хвастался, что может покорить город с двумя десятками солдат, теперь лихорадочно готовился к отражению атаки. К 1 ноября у Джеймса и его гарнизона из 180 солдат было достаточно пушек и гранатометов, чтобы защитить себя и губернатора, но во всем остальном властвовала толпа. Этой ночью две тысячи «бунтовщиков» устроили беспорядки в городе. К четырем утра следующего дня они повесили чучело Колдена, а затем сожгли его на Боулинг-Грин в костре с «его колесницей, двумя санями и креслом»; захватили стражников, выставленных для охраны дома майора Джеймса, а затем выпотрошили строение с необычайной тщательностью; окружили форт, били в его ворота, бросали камни в солдат и насмехались над ними за недостаток храбрости, чтобы стрелять.

То, что красные мундиры в Форт-Джордже не открыли огонь, объясняется не столько сдержанностью майора или мудростью губернатора, сколько страхом генерала Гейджа перед тем, что произойдет, если будет выпущен хоть один пистолет. Поскольку времени на вывоз боеприпасов со складов армии на Ист-Ривер не было, большая часть мушкетов, полевой артиллерии и боеприпасов в Нью-Йорке — очень большая — находилась в пределах досягаемости демонстрантов. Поэтому Гейдж отказался присоединиться к Колдену и Джеймсу в форте, оставшись в своей резиденции в городе, сохраняя внешнее спокойствие и тихо призывая губернатора отказаться от проклятых Богом марок. Наконец, 5 ноября, в День Гая Фокса, столкнувшись с весьма правдоподобными слухами о том, что вечером толпа будет штурмовать форт, Колден передал их мэру, который доставил их в мэрию под конвоем «Сынов Свободы» и толпы, насчитывавшей около пяти тысяч человек. Поскольку в отчетах достоверно утверждалось, что лидеры толпы планировали взять Гейджа в заложники и использовать его в качестве щита, главнокомандующий, должно быть, испытал облегчение, обнаружив, что Колден все же обладает небольшой способностью к компромиссу. Но дело было практически безнадежным, и неверно поставленная нога в конце вполне могла спровоцировать гражданскую войну[867].

Война, конечно, была тем, чего никто не хотел. То, что в Нью-Йорке она была так близка, можно объяснить местными особенностями: достаточно большим гарнизоном, чтобы провоцировать, но слишком маленьким, чтобы быть эффективным; глупым хвастовством майора Джеймса; тараном Колдена; социально раздробленным, практически неуправляемым характером нью-йоркской толпы. В отличие от Бостона, где две постоянные толпы имели внутренние структуры, которые «Верная девятка» и другие местные лидеры могли использовать для установления контроля после 26 августа, нью-йоркская толпа состояла в основном из моряков, большинство из которых не имели глубоких общественных связей и не чувствовали необходимости подчиняться власти городских радикальных лидеров, живущих на берегу. Более того, нью-йоркские «Сыны свободы» появились позже всех в колониях и смогли стать выразителями интересов оппозиции только после 1 ноября[868].

Однако повсюду за пределами Нью-Йорка беспорядки конца лета заставили местных лидеров искать рычаги влияния на толпу, а провинциальные политики пытались занять позиции в оппозиции к акту. Таким образом, именно в интересах установления контроля над изменчивой, потенциально анархической ситуацией, с сентября до конца года колониальные ассамблеи принимали резолюции, осуждающие налогообложение без согласия. В конечном итоге девять провинций приняли антистамповые резолюции, а девять направили делегатов на Конгресс по Гербовому акту, чтобы сформулировать возражения колонистов, подать петицию об отмене акта и попытаться продемонстрировать, что они готовы отстаивать английские свободы и права англичан[869].

Двадцать семь делегатов, собравшихся в нью-йоркской ратуше с 7 по 25 октября, представляли самые разные мнения, а также колонии, но с самого начала они согласились с необходимостью умеренности. Их осторожность можно было заметить, когда они выбрали в качестве председателя консерватора из Массачусетса Тимоти Рагглса, а не менее предсказуемого Джеймса Отиса. В дальнейшем это скопление сорокалетних юристов, землевладельцев и купцов делало все возможное, чтобы стать невидимыми: они собирались тайно, вели журнал, в котором не записывали ничего из сказанного, и отказывались публиковать декларацию и петиции, по которым они в конце концов пришли к согласию. Можно не сомневаться, что они поспешили завершить свои заседания и убраться из города, когда стало ясно, что мафия и Колден идут наперекор друг другу. И хотя публика увидела их только весной следующего года, когда одна из бостонских газет наконец получила их копии, никто не смог бы обнаружить более смелых, чем вежливых, настроений ни в Декларации прав и свобод конгресса, ни в петициях, которые он направил королю, лордам и общинам.

Заявляя о своем «скромном мнении, касающемся самых существенных прав и свобод колонистов и жалоб, от которых они страдают», делегаты пытались построить аргументацию не на абстрактных принципах, а на неоспоримых, как они надеялись, исторических фактах. Колонисты, утверждали они, никогда не отказывались от своих свобод англичан, включая право на налогообложение по согласию и суд присяжных; отсутствие представительства в парламенте означало, что они могли дать свое согласие только через свои собрания; поэтому Гербовый закон «не соответствует принципам и духу британской конституции», а расширение парламентом юрисдикции вице-адмиралтейства в соответствии с Законом об американских пошлинах «имеет явную тенденцию к подрыву прав и свобод колоний». Что касается других таможенных сборов, то конгресс сохранил осторожность. Они были «чрезвычайно обременительными и тягостными» и, поскольку ограничивали торговлю, неразумными; однако делегаты не стали называть их налогами и, следовательно, выходить за рамки полномочий парламента. Конечно, отправка петиции в Палату общин может означать подчинение власти парламента, и делегаты подошли к этому самому деликатному вопросу на цыпочках осторожности[870].

В петиции королю и меморандуме палате лордов делегаты уклонились от вопроса о суверенитете, но в петиции палате общин они не смогли избежать вопроса, который лежал в основе спора. Требует ли «должное подчинение колоний парламенту Великобритании» их безграничного подчинения воле парламента? Осторожно, деликатно — в отличие от шквала практических возражений, которые они выплеснули в других местах, — делегаты ответили лишь вопросом на вопрос: «Также смиренно представляется, не существует ли существенного различия, по крайней мере, с точки зрения разума и здравой политики, между необходимым осуществлением парламентской юрисдикции в общих законах для внесения изменений в общее право и регулирования торговли и коммерции во всей империи и осуществлением этой юрисдикции путем обложения колоний налогами»[871]. Другими словами, Конгресс, принявший Гербовый акт, хотел, чтобы Палата общин добровольно провела различие между своей законодательной властью над колониями и правом облагать колонистов налогами. Американцы, подразумевали делегаты, подчинятся любым законам, которые парламент может наложить на их торговлю или на большинство других аспектов жизни, лишь бы он не пытался облагать их прямыми налогами или вмешиваться в такие фундаментальные английские права, как суд присяжных. Но как делегаты ожидали, что Палата общин проведет линию, отделяющую приемлемое законодательство «в общих актах» от «осуществления юрисдикции» в неприемлемых актах, таких как налоговые законы, осталось таким же туманным, как и их синтаксис.

То, что конгресс по принятию Гербового закона не смог добиться ясности в вопросе о главном предмете разногласий между колониями и британским правительством, не вызывает удивления. Теоретическая точность никогда не была целью делегатов. Они скорее пытались найти консенсус, который бы охватил как консерваторов, так и радикалов среди них, и одновременно убедил британские власти в их принципиальной лояльности и разумности. То, что при этом они подготовили лишь крайне умеренные документы, не должно заслонять того факта, что они действительно действовали сообща. Их неспособность сформулировать последовательный набор принципов также не должна мешать нам понять их отчаянную, общую потребность в их поиске.

Делегаты конгресса по принятию закона о гербовом сборе фактически разыграли в микрокосмосе политическую драму, разыгравшуюся в каждой колонии, когда джентльмены, привыкшие контролировать общественную жизнь, столкнулись с потерей контроля, которая, казалось, могла стать полной. То, что только в Нью-Йорке в день, когда закон должен был вступить в силу, произошли серьезные насилия, свидетельствует об их общем, пусть и несовершенном, успехе. В Бостоне «Верная девятка» (которая теперь называла себя «Сынами свободы») не жалела сил, а купцы города не жалели средств, чтобы положить конец беспорядкам. Они, должно быть, вздохнули почти так же сильно, как губернатор Бернард, когда объединенные толпы Северного и Южного концов прошли парадом 1 ноября и снова в День Папы в «величайшем порядке», не имея оружия, не бросая камней и сжигая свои чучела во второй половине дня, чтобы «город мог быть совершенно спокоен до ночи». В большинстве крупных городов колоний 1 ноября устраивались шуточные похороны в честь американской свободы или проводились другие акции протеста. Однако какими бы ни были ритуалы, везде царила показная благопристойность. Появившиеся лидеры оппозиции акту стремились доказать свою респектабельность, ответственность и лояльность короне. Они хотели отменить Гербовый закон и знали, что парламент никогда не пойдет на это, если колонии останутся ареной разврата и насилия[872].

Таким образом, осенью и в начале зимы 1765 года основная часть усилий активистов, выступавших против Гербового закона, была направлена на поиск средств сопротивления, которые могли бы оказать давление на британское правительство, не провоцируя его на силовое навязывание своей власти. Вероятно, самым значительным фактором, позволившим лидерам взять под контроль действия толпы, стало известие о падении Гренвилла, которое пришло в сентябре и укрепило надежду на то, что новая администрация благосклонно отнесется к петициям колоний. Но что делать в это время и как наиболее эффективно убедить парламент отменить закон? Запугивание чиновников-штемпелевиков сделало налог неподъемным, но это не решило самых важных вопросов, которые возникли в связи с этим актом. Могли ли колонисты, решившие доказать свою лояльность и законопослушность, продолжать после 1 ноября вести дела, для которых должны были потребоваться марки, как ни в чем не бывало? Останутся ли закрытыми суды и таможни, или они будут работать как обычно? Если бы колонисты позволили им оставаться закрытыми, они бы фактически признали законность закона, даже если бы не платили налог. Как выяснил губернатор Род-Айленда после беспорядков в Ньюпорте, даже несколько дней без торговли могут нанести серьезный урон экономике морского порта. Можно ли заставить судебных чиновников и таможенников выполнять свои обязанности, если они решили не присоединяться к большинству колонистов, отрицающих законность его действия?

На эти вопросы, звучавшие в клубах, кофейнях, тавернах и прессе, не было простых ответов, но сам акт обсуждения помогал колонистам прояснить для себя свою позицию. Суды и таможни должны работать, иначе наступит анархия и экономический застой; с этим были согласны все. Все также соглашались, что Сыны Свободы не могут заставить судей решать дела или таможенников очищать суда, приставив пистолеты к их головам. Таким образом, в ходе дебатов от насилия перешли к более тонкому методу принуждения — остракизму. Любой судья, который не открывал свой суд, любой таможенник, который отказывался заверять кокарды на нештемпелеванной бумаге, мог быть изгнан как враг свободы. Даже у тех, кому хватало стойкости, чтобы противостоять враждебному молчанию соседей, в конце концов заканчивалась еда и чистая одежда. Солидарность общины, выражавшаяся в последовательных и решительных бойкотах, могла бы быть более медленным средством добиться сотрудничества чиновников, чем угроза снести их дома, но в долгосрочной перспективе она была бы даже более эффективной[873].

Так и колониальные активисты пришли к выводу, что самым эффективным средством заставить парламент признать их права будет просто отказ от торговли с Британией до отмены оскорбительного налога. Уже в августе 1764 года купцы Бостона задумались о том, чтобы выразить протест против Закона об американских пошлинах, добровольно ограничив ввоз предметов роскоши, а осенью того же года газеты Новой Англии распространили это предложение среди широкой аудитории. В сентябре 1765 года бостонские купцы воплотили свои предложения в действия, отказавшись размещать заказы на потребительские товары из Великобритании до тех пор, пока парламент не отменит Гербовый закон. В конце октября «около двухсот главных купцов» Нью-Йорка последовали этому примеру, договорившись не размещать новых заказов у своих корреспондентов в Британии, «пока не будет отменен ГЕРБОВЫЙ АКТ», и не разрешать продажу товаров, отправленных из Британии после 1 января 1766 года. В ноябре более четырехсот филадельфийских купцов и торговцев заключили соглашение о неимпорте на аналогичных условиях[874].

Архитекторы этих бойкотов намеревались создать настолько тяжелое положение в тех секторах британской экономики, которые зависели от колониальной торговли, чтобы английские промышленники и купцы присоединились к американцам и потребовали отмены Гербового закона. Если британские рабочие, лишенные работы, будут вынуждены бунтовать, тем лучше. Писатель, подписывавшийся Хамфри Плауджоггер, с характерным остроумием заметил в «Бостон газетт», что он «предпочел бы, чтобы спитлфилдские ткачи разнесли все дома в старой Англии и выбили мозги всем злобным великим людям, чем [чтобы американцы] потеряли свою свободу»[875].

Хамфри Плауджоггер высказал свое мнение о «Поллитиках» как скромный деревенский житель, не обладающий «достаточным уровнем знаний, чтобы писать так многословно, как великие джентльмены, которые пишут в газетах»[876]. Но в создателе Хамфри, Джоне Адамсе, тридцатилетнем адвокате с дипломом Гарварда и амбициями, достаточными для дюжины простых мужчин, не было ничего неученого. Сын фермера из Брейнтри, он провел несколько безрадостных лет после окончания университета (в классе 1754 года), прежде чем нашел свое призвание в юриспруденции. После этого он периодически страдал от неуверенности в себе, но не от недостатка успеха; хотя рост его практики и репутации радовал его, в душе он был не столько барристером, сколько писателем о политике, и споры вокруг Гербового акта разожгли его аппетит к публикациям. В 1765 году он практически завалил «Газетт» статьями, начиная с диалектных писем Плауджоггера и заканчивая серией анонимных научных эссе об английских свободах и естественных правах, которые он озаглавил «Диссертация о каноническом и феодальном праве».

Однако, помимо составления инструкций для представителя городского собрания Брейнтри в Генеральном суде, Адамс все же воздерживался от прямого участия в политике. В отличие от своего кузена Сэмюэля, он по темпераменту и предпочтениям был скорее наблюдателем, чем организатором. Однако его сравнительная отстраненность обострила его понимание необычного характера последних событий. В декабре трехдневный северный шторм дал ему возможность поразмышлять о кризисе, вызванном Гербовым актом, когда он сидел у огня на своей ферме в Брейнтри вместе с Абигейл, своей женой, с которой прожил чуть больше года, и их младенцем, дочерью Набби. «1765 год, — размышлял он, -

был самым замечательным годом в моей жизни. Эта огромная машина, созданная британским парламентом для уничтожения всех прав и свобод Америки, я имею в виду Гербовый акт, подняла и распространила по всему континенту дух, который будет запечатлен в нашей чести всеми будущими поколениями. В каждой колонии… распространители и инспекторы гербового закона были вынуждены под неукротимым гневом народа отказаться от своих должностей. Негодование народа было настолько всеобщим, что каждый человек, осмелившийся высказаться в пользу марок… как бы велики ни были его способности и достоинства, или каким бы ни было его состояние, связи и влияние, был повергнут во всеобщее презрение и бесчестье.

Народ, вплоть до самых низших слоев, стал более внимательным к своим свободам, более любознательным к ним и более решительным к их защите, чем когда-либо прежде или когда-либо имел возможность быть. Неисчислимы памятники остроумию, юмору, уму, образованности, духу, патриотизму и героизму, воздвигнутые в нескольких колониях и провинциях в течение этого года. Наши прессы стонали, наши кафедры гремели, наши законодательные органы принимали решения, наши города голосовали[.] Офицеры короны повсюду дрожали, и все их маленькие инструменты и существа боялись говорить и стыдились показываться на глаза[877].

Адамс чувствовал, и в течение следующих недель часто писал, что в колониях зарождается новый тип политики. Его поразило, что «пока не будет отменен Гербовый закон», американцы «единодушно решили держать в полном презрении и отвращении каждого чиновника, принимающего Гербовый закон, и каждого его сторонника, и не иметь никаких сношений с таким человеком, даже не разговаривать с ним, если только не упрекнуть его в подлости. В войнах, которые велись с французами и индейцами, [такой] союз никогда не мог быть осуществлен». В политике, которой восхищался Адамс, как ни в какой другой политике, участвовали практически все: не только представители элиты, но и «народ, вплоть до самых низших слоев»[878].

Абигайль, по меньшей мере равная Джону по интеллекту, вполне могла бы добавить категорию, которая не приходила ему в голову: женщины. Женщины тоже стояли в толпе, наблюдавшей за повешением чучел, и если они не присоединялись к мужчинам и мальчикам, сносившим дома, то невозможно представить, чтобы они не возвысили свои голоса в хоре, требовавшем отставки распространителей марок. Разрабатывая стратегию сопротивления, «Сыны свободы» неявно признавали важность женщин. Остракизм королевских чиновников никогда не сработает, если его не сделать всеобщим, а это невозможно, если женщины, предоставлявшие необходимые домашние услуги и продукты питания, не согласятся принять в нем участие. Точно так же у отказа от импорта не было надежды на успех движения, если женщины, основные потребители британского текстиля и других промышленных товаров, не были готовы отказаться от них и увеличить свое собственное бремя, производя домашнюю пряжу и ткани, чтобы заменить бойкотируемые товары. Если последствия этих фактов все еще ускользали от мужчин вроде Адамса, которые не знали, как думать о женщинах в политических терминах, они были не менее важны и не могли долго ускользать от самих женщин[879].

Действительно, когда 1765 год дрожал и подходил к концу, практически все знали, что происходят удивительные перемены, но никто еще не понимал их значения. То, что столь сильное смятение между колониями и метрополией должно было произойти из-за эпохальной победы Британии в недавней войне, лишь усиливало недоумение. Американские колонисты сражались и жертвовали, как они понимали, ради блага своей империи. Как, недоумевали они, любой политик, не являющийся негодяем, мог отрицать, что колониальные пожертвования людей и денег позволили Британии завоевать Канаду и Вест-Индию? Как мог кто-то, кроме негодяя, требовать, чтобы американцы платили за эти завоевания дважды — один раз своей кровью, потом и сокровищами во время войны, другой раз — своими налогами после нее?

Конечно, все это было вопросом перспективы. Десятилетием ранее, в мрачном начале войны, когда британские офицеры попытались обращаться с колонистами как с подданными, те и их собрания, опасаясь утраты своих прерогатив и ущемления прав своих избирателей как англичан, отказались. Уильям Питт вышел из тупика, обратившись с провинциями как с крошечными Пруссиями, которые нужно субсидировать пропорционально их вкладу в военные действия. Колонисты, считавшие себя не наемниками, а патриотами, добровольно участвующими в завоевании великой империи, понимали эти субсидии не более чем справедливо, поскольку верили, что, отдавая жизни и труд на благо дела, они выполняют все те обязанности, которые по договору должны были выполнять перед своим королем как подданные. Но к концу конфликта у Джорджа Гренвилла на уме были другие обязательства и другие представления о договоре между британским государством и его подданными. Его долг как первого лорда казначейства состоял в том, чтобы выполнить долг Его Величества перед людьми и финансовыми учреждениями, которые одолжили правительству деньги, необходимые для ведения войны. Подобно Брэддоку и Лаудуну, Гренвилл полагал, что колонисты не больше и не меньше, чем британские подданные, и что выплата налогов, а не ношение оружия, определяет их ответственность перед государством.

Но колонисты, такие как Джон Адамс, не понимали, как американцы могли быть одним видом подданных во время военных действий Питта и другим — в реформированной послевоенной империи Джорджа Гренвилла. Единственным разумным объяснением казалось то, что политика принуждения 1755-57 годов была возрождена, и их лишили прав англичан. Но правда заключалась в том, что Гренвилл и его коллеги-реформаторы действительно обращались с колонистами как с англичанами: как с подданными, а не союзниками суверенного государства. Колонистам это так же мало нравилось, как они это понимали.

В 1765 году, как и в 1755-м, большинство американцев считали обращение с ними со стороны англичан простым издевательством и были намерены сопротивляться ему. Но тот факт, что великая война закончилась, все изменил. Военная необходимость больше не заставляла министров колебаться и требовать подчинения, причитающегося суверену; колонисты также не могли остановиться, чтобы не сформулировать свои причины для сопротивления. Но если в 1755-57 годах политики в ассамблеях сопротивлялись, используя традиционную тактику неподчинения и уныния, то в 1765 году колониальные политики уже не могли эффективно контролировать ситуацию. Демонстрации и бунты, более ожесточенные, чем все, что было на памяти людей, вскрыли панцирь колониальной политики, ставший хрупким из-за войны, депрессии и контрпродуктивных попыток имперских реформ. Зарождающаяся внутри форма политики, которая ставила под вопрос отношения колоний с Великобританией и требовала участия простых мужчин и даже женщин, оставалась пока наполовину видимой, непознанной, пугающей. Возникнет ли она и разрушит саму империю, или же люди, которые до этого контролировали колониальные правительства, каким-то образом подчинят ее себе, зависело исключительно от нового и еще не испытанного британского министерства. Когда наступил новый 1766 год, никто в Вестминстере, как и в Брейнтри, штат Массачусетс, не знал, разрешат ли преемники Гренвилла кризис, отменив Гербовый акт, или попытаются сохранить верховенство парламента, отправив в Америку войска для его принудительного исполнения.

ДЖОН АДАМС провел мягкий последний день 1765 года, прогуливаясь по полям Брейнтри и разглядывая молодые клены, росшие на его болиголовом болоте. Он думал о том, «какие жалкие промахи» совершают англичане, пытаясь регулировать жизнь колоний, потому что «не знают характера американцев». На следующий день погода изменилась, и он остался дома, защищаясь от внезапного «сильного холода» чаем, разговорами и чтением. Вечером он сидел с дневником, размышляя о «перспективе снега» и о новом годе, «более ожидаемом, чем все предыдущие». Этот год, — писал он, — принесет гибель или спасение британским колониям. Взоры всей Америки устремлены на британский парламент. Короче говоря, Британия и Америка смотрят друг на друга. И, вероятно, будут смотреть все больше и больше в течение некоторого времени».

С адвокатской точностью он изложил на странице основные вопросы. «Первое. Должна ли Америка по справедливости или политике возместить часть расходов на изгнание французов в последней войне? Второе. Необходимо ли для обороны британских плантаций держать там армию? Третье. Может ли парламент по справедливости облагать нас налогами?» Проанализировав доказательства и авторитеты, включая «Историю колонии и провинции Массачусетс-Бэй» Томаса Хатчинсона, он пришел к выводу, что «колонии раньше рассматривались и здесь, и на родине скорее как союзники, чем как подданные. Первое поселение, конечно, не было национальным актом, то есть не было актом народа или парламента. Не было оно и общенациональным. Ни народ Англии, ни его представители не внесли в него никакого вклада. Поселение также не было создано на территории, принадлежащей народу или короне Англии». С исторической точки зрения, заключил он, у колоний были веские аргументы. Но Адамс также понимал, что такие вопросы никогда не решаются с помощью юридических доводов и исторических аргументов, и закончил свою запись на более мрачной ноте. «В Нью-Йорке говорят, что, согласно частным письмам, великие люди крайне раздражены волнениями в Америке и намерены привести закон в исполнение. Однако у этой раздражительной расы будет удача, если они не смогут привести его в исполнение. Они сочтут это более упорной войной, чем завоевание Канады и Луизианы»[880].

ЧАСТЬ X

ИМПЕРИЯ СОХРАНИЛАСЬ?

1766 г.

Герцог Камберленд в последний раз выходит на сцену британской политики, оставляя своих последователей искать выход из кризиса имперского управления. Администрация Рокингема находит способ отступить, не жертвуя притязаниями парламента на суверенитет: Декларативный акт и тонкая политика отмены Гербового закона. Американцы реагируют на это, не понимая до конца, насколько отмена закона лишь выкристаллизовала расхождения в понимании имперских отношений. Пустота империи в Северной Америке и недостаточность армии как инструмента власти.

ГЛАВА 71

Отмена Гербового закона

январь-март 1766 г.

Лидеры правительства Его Величества отреагировали достаточно спокойно, когда в июле 1765 года в Лондон пришло сообщение о Виргинских решениях. По мнению лейтенант-губернатора Фокьера, событие, вызвавшее столь широкую колониальную оппозицию Гербовому акту, казалось несущественным: кратковременное большинство в Палате бургов откликнулось на красноречие горячих голов, и ущерб вскоре был ликвидирован. Такие дела не требовали от Торгового совета ничего сверх обычного, и кабинет министров просто принял к сведению отчет Фокьера на заседании 30 августа. Однако когда в начале октября из Новой Англии стали поступать более зловещие новости — рассказы об отставках королевских чиновников в страхе за свою жизнь, о разграбленных домах, уничтоженных документах и городах, оказавшихся в руках толпы, — министры уже не могли реагировать так легкомысленно.

Они также не могли прийти к единому мнению о том, что делать. Одни выступали за немедленную жесткую реакцию, другие находили в колонистах меньше вины, чем в Гербовом акте, но большинство просто запуталось. Те, кто занимал самые влиятельные посты, — первый лорд казначейства и два государственных секретаря — либо не имели особых взглядов на колонии, либо активно надеялись сместить имперский курс Британии в менее конфронтационное русло. Только их покровитель, более уверенный в том, о чем идет речь, не испытывал никаких сомнений. Победитель Каллодена никогда не колебался в применении военной силы на службе государства и презирал мысль о том, что колониальному хулиганству может быть позволено определять имперскую политику. С момента получения первых известий о бурных демонстрациях в Бостоне он не оставлял своим коллегам места для сомнений в своей решимости.

Заседание кабинета министров, которое герцог Камберлендский провел 13 октября, заставило напрячься даже самого открыто проамерикански настроенного министра, государственного секретаря по делам Юга Генри Сеймура Конвея. Конвей был одним из немногих членов парламента, вставших на сторону полковника Барре в дебатах по Гербовому акту, но после заседания тринадцатого числа он составил циркулярное письмо губернаторам, которое удовлетворило бы даже самого ястребиного члена кабинета, лорд-канцлера Роберта Хенли, первого графа Нортингтона. Губернаторы, писал Конвей, должны были использовать все необходимые средства для обеспечения соблюдения законов; генерал Гейдж имел приказ поддержать их любыми силами, которые они запросят. Когда из колоний стали поступать новые тревожные сообщения, Камберленд созвал кабинет министров, чтобы вечером 31 октября собраться у себя дома и решить, какие дальнейшие действия — предположительно, отправка войск — будут необходимы для поддержания британской власти в Северной Америке. Он явно намеревался дать еще одну дозу своего бодрящего лекарства любому министру, который останется нерешительным[881].

Но удар или сердечный приступ, отправивший герцога в вечность сразу после обеда тридцать первого числа, прежде чем он успел созвать совещание или даже попробовать портвейн, изменил все. Внезапно группа министров, единственным отличием которых ранее была привязанность к Камберленду, оказалась без головы, без руководства, без авторитета и — что хуже всего — без гарантированной поддержки со стороны короля. Смерть, которая в любом случае потребовала бы прекращения разработки политики до выяснения отношений власти и покровительства, привела к политическому кризису, когда неопытные министры пытались определить свое собственное чувство приоритета и наметить план действий, который позволил бы восстановить мир в колониях без одновременного отказа от британского суверенитета над ними. Ничто в этих процессах не было легким и простым, и пройдут месяцы, прежде чем они достигнут своего завершения.

1 НОЯБРЯ 1765 ГОДА, в день, когда должен был вступить в силу Гербовый акт, объединение ранее незначительных политиков, которых Камберленд превратил в министерство Рокингема, столкнулось с огромным количеством проблем. Самые серьезные из них были вызваны как политическими условиями Британии, так и хаосом в колониях. Некоторые из самых серьезных трудностей, действительно, вытекали из характера и личности маркиза Рокингема, первого лорда Казначейства и по умолчанию лидера администрации. В свои тридцать пять лет Рокингем был чрезвычайно богатым и хорошо связанным йоркширским помещиком, чье богатство, местная известность и сильная привязанность к партии старых вигов делали его наиболее вероятным человеком, способным унаследовать политическую мантию Ньюкасла. Два личных качества также благоприятствовали такой перспективе. Рокингем обладал необыкновенной способностью находить союзников или зависимых людей, более талантливых, чем он сам: например, сразу после вступления в должность он нанял Эдмунда Берка, тончайшего политического мыслителя XVIII века, в качестве личного секретаря и «человека дела» своей партии. Он также пользовался репутацией честного человека, что было ценно благодаря его сравнительной редкости.

Однако Рокингем — возможно, потому, что богатство, честность и приятный нрав предохранили его от грубых проявлений честолюбия, — был также ленив, рассеян и вечно опаздывал. Он не был уверен в своих политических суждениях и почти любой ценой избегал публичных выступлений — два страшных недостатка парламентского лидера. И он не мог (или не хотел) скрывать тот факт, что любил свои поместья, конюшню и народное признание гораздо больше, чем грязные дела по управлению парламентом, укреплению своей партии и власти. Подобные предпочтения и привычки, делавшие его политической диковинкой в оппозиции, настолько плохо подходили для того, чтобы возглавить правительство, что никто из знавших его людей не ожидал, что его министерство продлится более нескольких месяцев[882].

Никто не осознавал ограниченность Рокингема яснее, чем его государственные секретари. И герцог Графтон, и Генри Конвей боготворили Великого простолюдина и мечтали, чтобы он возглавил министерство; да и сам Рокингем, по крайней мере поначалу, был с этим твердо согласен. Но Питт презрел их уговоры, отказавшись, как всегда, возглавить министерство только на своих условиях, что означало принятие должности только по прямой просьбе короля, без обязательств перед какой-либо стороной. Проходили недели, пока министры ждали хоть какого-то знака, что он услышал их обращения. Когда в январе он наконец соизволил ответить, его условия были расчетливо возмутительными: герцог Ньюкасл, единственное выдающееся лицо, имевшее в настоящее время портфель, должен был быть уволен со своего поста, чтобы Питт мог занять место лорда-хранителя печати, а Рокингем должен был уйти с поста первого лорда казначейства в пользу шурина Питта, графа Темпла[883]. Рокингем, оскорбленный, прервал переговоры, но Графтон и Конвей продолжали надеяться, что Питта удастся как-то привлечь к работе. Таким образом, слабая администрация вскоре оказалась внутренне расколотой, поскольку ее главные должностные лица заняли позиции, не лояльные человеку, который должен был стать их лидером[884].

Примечательно, что, пока министры пытались привлечь на свою сторону самого идиосинкразического оппозиционного политика в Британии, они не делали никаких предложений так называемым Друзьям короля — парламентской группе, которая обычно обеспечивала министерствам самую надежную поддержку. Эти пенсионеры, церковники, офицеры, шотландцы и просто люди, не имеющие места, имели около 120 голосов в Палате общин и около 60 — в Палате лордов, и при обычных обстоятельствах поддержали бы любую позицию, которую министерство пожелало бы занять. Но поскольку многие из Друзей короля были также друзьями графа Бьюта, который предоставил им должности, с которых он изгнал сторонников герцога Ньюкасла во время «резни невинных пеламитов» в конце 1762 года, новые министры отказались иметь с ними что-либо общее[885].

Отчасти это отражало нежелание реабилитировать Бьюта, которого многие по-прежнему считали самым опасным человеком в Британии, но в основе проблемы министерства Рокингема с «Друзьями короля» лежала чисто психологическая составляющая. Люди, отвечавшие сейчас за правительство Его Величества, до вступления в должность не знали ничего, кроме оппозиции, и, оказавшись на посту, они сочли невозможным думать о влиянии на государственные дела иначе, как в качестве оппозиционных политиков. Вместо того чтобы обратиться к рычагам власти и покровительства, они искали поддержки там, где всегда находили ее раньше: в народном мнении среднего класса, шумной прессе, лондонском Сити и крупном купечестве. Таким образом, слабое, плохо руководимое, внутренне разделенное министерство лишило себя единственного крупнейшего гарантированного блока голосов в парламенте и вместо этого связало свои интересы с силами, антагонистичными нормальному осуществлению власти; и оно делало это, пытаясь разрешить кризис, который с каждой неделей казался все более вероятным, чтобы втянуть империю ногами в гражданскую войну. Неудивительно, что практически с того момента, как бездарный Рокингем унаследовал власть, Чарльза Тауншенда и его друзей можно было видеть кружащими над головой в предвкушении праздника[886].

У них были веские основания. Сообщения, поступавшие из Америки в ноябре и декабре, ясно говорили о том, что беспорядки там были одновременно кошмарно сложными и не поддавались решению военными средствами. Поэтому не столько из принципа, сколько по необходимости ведущие фигуры из числа бывших протеже герцога Камберлендского отказались от предпочтительного ответа своего наставника. Рокингем, вероятно, первым понял, что Британия столкнулась не с одним кризисом в Америке, а с целым набором взаимосвязанных проблем, которые можно решить только путем примирения. Серия ноябрьских конференций, на которых Рокингем, как правило, консультировался не с членами Торгового совета и не с другими правительственными чиновниками, обладавшими колониальным опытом, а с богатейшими лондонскими купцами, торговавшими с Северной Америкой, убедила его в том, что эти проблемы можно рассматривать, по убыванию срочности, как экономические, политические и институциональные; и что их можно решать соответствующим образом. В декабре и январе — опять же, как правило, не на заседаниях кабинета, а на ряде ужинов и неофициальных встреч, на которые он приглашал Графтона, Конвея и других членов кабинета и других лиц — Рокингем начал обсуждать политику и тактику, которую его администрация могла бы применить в попытке сначала разрешить кризис, а затем начать перестройку имперских отношений по менее антагонистическим линиям.

Первая группа взаимосвязанных вопросов, конечно же, касалась самого Гербового акта: закона, который не работал и, по сути, никогда не мог быть ничем иным, как кинжалом в сердце империи. Практически единодушно колонисты аннулировали этот закон и тем самым так сильно нарушили торговлю, что крупные лондонские купцы, на которых Рокингем полагался в своих советах, стали испытывать крайнюю тревогу. Торговая депрессия, мучившая их с конца войны, опустилась на самое дно, а их американские корреспонденты по-прежнему были должны им огромные суммы. Если колониальная торговля или хотя бы регулярное взыскание колониальных долгов не будет восстановлено в ближайшее время, наступит финансовая катастрофа. Если колонисты не начнут снова потреблять британские товары, рабочие, занятые в отраслях, которые питали колониальные рынки, — а в их число входили, в частности, суконщики в Йоркшире, где жил Рокингем, — останутся без работы. Поскольку беспорядки в Спиталфилдсе недавно продемонстрировали тесную взаимосвязь между безработицей в промышленности и социальными беспорядками, отказ американцев от импорта британских товаров представлял собой угрозу не только для банковских балансов нескольких крупных купцов. Таким образом, на самом фундаментальном уровне анализа Рокингем пришел к выводу, что экономический аспект Гербового акта дает наиболее благоприятные основания для его отмены. В меморандуме, направленном самому себе 28 ноября, он отметил, что на предстоящей сессии необходимо «избегать обсуждения Гербового закона» до тех пор, пока «рассмотрение Н[овой] А[мерики] в коммерческом [контексте] не будет возможно… будет продолжено», а членам Парламента будет показано «большое значение торговли [с] Н[овой] А[мерикой]… для родины»[887].

И все же Гербовый акт был не просто жерновом на шее империи, но и острой политической проблемой. Независимо от того, осознавали они это или нет, американцы, чьи протесты сделали закон неисполнимым, фактически отрицали суверенитет парламента над колониями. Поэтому власть парламента необходимо было восстановить, и как можно скорее. Камберленд инстинктивно понимал это, и члены палат лордов и общин понимали это не менее остро. Но консультации Рокингема с военным секретарем Баррингтоном и Конвеем, которые были в контакте с генералом Гейджем, убедили его в том, что силой восстановить власть парламента невозможно. Армия находилась не в том месте, где нужно было наводить порядок, и у нее не хватало сил для этого. Ужасающие потери от болезней в конце войны, сотни жертв в войне Понтиака, хронический голод в поисках средств и замены, а также трудности с набором в Америке привели к тому, что войска Его Величества ослабли, оставив их способными на самооборону, но не более того. Наконец, большинство батальонов, как и прежде слабых, были рассредоточены по завоеванным территориям. В Новой Англии, где в конце лета начались беспорядки и где оппозиция Гербовому акту разгорелась наиболее яростно, войск не было вообще. В Нью-Йорке к моменту вступления в силу акта находился скромный гарнизон, но поступавшие в декабре отчеты свидетельствовали о том, что присутствие «красных котов» не только не поддерживало порядок, но и стимулировало самые жестокие беспорядки в Америке.

Как будто этого было недостаточно, Акт о размещении войск оказался грубейшей ошибкой. Колонистам он казался еще одной попыткой обложить их налогами и поработить; для Гейджа он представлял собой непреодолимое препятствие для размещения войск в частных домах и, таким образом, для использования их с максимальным эффектом принуждения. Необходимое утверждение парламентского суверенитета, по мнению Рокингема, должно было стать лишь утверждением. Он понимал, какому риску подвергается, полагаясь на слова, когда в Британии не хватало мечей, чтобы придать им смысл. Но его наставники-купцы уверяли его, что американцы возобновят торговлю, как только будет отменен Гербовый закон, а отчеты Гейджа убеждали его, что любая попытка применить силу приведет к восстанию, которое армия не сможет подавить. В отсутствие какой-либо альтернативы пришлось бы ограничиться словами.

Помимо этих самых насущных проблем в отношениях между Америкой и империей, консультации Рокингема в конце концов убедили его в том, что все послевоенные усилия по реформированию имперского управления приводили лишь к обострению напряженности и сокращению торговли. Закон об американской валюте оттолкнул виргинцев, которые впоследствии стали ведущими агитаторами против Гербового закона, и вызвал беспокойство в остальных колониях к югу от Новой Англии, подогревая ярость толпы экономическим беспокойством и классовым антагонизмом. Закон об американских пошлинах также не принес существенных доходов, но очень успешно создал оппозицию британской власти в среде колониальных торговцев. Сложные таможенные положения закона разгневали судовладельцев, прибрежных купцов и их многочисленных союзников-ремесленников во всех важных американских портах, подтолкнув их к участию в зарождающемся движении за отказ от импорта[888].

Эти глубинные проблемы расцвели, как сорняки, в условиях послевоенной депрессии и не были искоренены отменой Гербового закона, но практически наверняка разрослись настолько, что задушили бы добрую волю колонистов после его отмены. Чтобы справиться с ними, Рокингем — опять же по совету своих друзей-купцов и в типично хаотичной манере — начал обдумывать меры по отмене Валютного закона, сокращению правил торговли внутри империи, изменению Закона об американских пошлинах, чтобы снизить пошлины на иностранную патоку, и увеличению количества серебряной монеты, доступной для обращения в Америке, путем открытия путей законной торговли с испанскими и французскими Карибами. Однако он понимал, что все эти усилия должны быть направлены на урегулирование экономических и политических аспектов кризиса, связанного с Гербовым актом. И даже в начале января пути разрешения кризиса были далеко не очевидны[889].

Размещение войск в Северной Америке 1766. Эта карта, показывающая распределение регулярных частей в январе 1766 года, иллюстрирует дилемму Британии в борьбе с беспорядками, вызванными Гербовым актом: практически все люди Гейджа все еще находились в Канаде, Флориде и за Линией прокламации. Лишь немногие были доступны там, где он больше всего нуждался в них. Любезно предоставлено библиотекой Уильяма Л. Клементса Мичиганского университета.

В первые недели 1766 года, когда парламент готовился возобновить работу после рождественских каникул, Рокингем окончательно пришел к выводу, что отмена закона крайне необходима. С ним согласились Графтон и Конуэй. Но Рокингем все еще не мог заставить себя изложить свои взгляды в виде политики, и он знал, что некоторые из его коллег, в частности ведущие юристы короны, лорд-канцлер Нортингтон и генеральный прокурор Чарльз Йорк, решительно выступают за принуждение, а не за примирение. Пока Питт наконец не выдвинул свои невыполнимые требования о вступлении в администрацию, Рокингем цеплялся за надежду, что ему удастся вообще избежать выработки политики, а тем более разработки планов долгосрочного будущего империи. Только 11 января он решил прервать переговоры с Питтом, и это произошло всего за три дня до созыва парламента. Таким образом, в то время как нерешительный маркиз уже давно прояснил для себя спорные вопросы, его министерство вышло на парламентскую сессию как всегда в полном неведении, не имея ни публично сформулированной цели, ни внутреннего консенсуса. Тактика министерства, которая постепенно вырисовывалась в путанице и суматохе январских дебатов, зависела не столько от лидерства Рокингема в палате лордов или способности Конвея управлять палатой общин, сколько от двух случайных факторов: ораторского искусства Уильяма Питта и действий купеческого сообщества. В совокупности стремление Питта к известности и стремление купцов к собственной выгоде подталкивали администрацию в направлениях, которые Рокингем одобрял, хотя и не считал возможным говорить об этом публично[890].

Парламент открылся 14 января, как всегда, тронной речью — обращением, в котором монарх (теоретически) и министерство (фактически) определяли повестку дня сессии. В данном случае, поскольку Рокингхэмы еще не договорились о собственной политике, король просто попросил общинников разрешить кризис, связанный с Гербовым актом, каким-либо образом, согласующимся как с «властью британского законодательного органа», так и с «благосостоянием и процветанием всего моего народа». Столь широкий мандат позволял членам парламента трактовать пожелания короля в соответствии со своими собственными желаниями. В ответ ряд ораторов из оппозиционной фракции Гренвилла и из числа Друзей короля призвали к исполнению Гербового акта. По их мнению, речь шла уже не о доходах, а о праве. Колонисты отрицали законную власть парламента, которую теперь необходимо отстаивать, невзирая на расходы: «Один перечный корешок в знак признания права, — гремел один из ораторов, — имеет большую ценность, чем миллионы без него». На фоне этого хора только один оратор, один из мелких союзников Питта, призвал к отмене. На скамье Казначейства Конуэй и его коллеги молча стояли. Затем Уильям Питт встал и начал длинную речь, в которой изложил свои собственные взгляды — до того момента загадочные — явными[891].

Заявив, что он говорит только за себя, а не за министерство, которому не доверяет («уверенность — это растение, медленно растущее в престарелой груди»), Питт заявил, что, поскольку «американцы — сыновья, а не бастарды Англии», они заслуживают почетного обращения, а не оскорблений со стороны своей матери страны. Суверенитет парламента над колониями действительно был полным, продолжал он, но абсурдно думать, что этот суверенитет дает парламенту право взимать «внутренний» или прямой налог с колонистов. Налоги — это безвозмездный дар общин, и американские простолюдины «стали бы рабами», если бы согласились на тиранию, устроенную поздней администрацией. «Виртуальное представительство», которым Гренвилл пытался оправдать конфискацию имущества колонистов, было самой жалкой из рационализаций, «самой презренной идеей, которая когда-либо приходила в голову человеку». Гербовый акт, — заключил он, — «должен быть полностью и абсолютно отменен как ошибочная политика»[892].

Конвей, с облегчением обнаружив, что находится на одной стороне со своим кумиром, поднялся, чтобы поблагодарить Питта от имени министерства, о котором Питт только что сказал, что не может ему доверять. Великий простолюдин, несомненно, ценил Конвея, как носорог ценит птицу-щелкуна, но какая бы улыбка ни мелькнула, когда он признал благодарность секретаря, она исчезла, когда Джордж Гренвилл поднялся, чтобы высмеять попытку Питта провести различие между внутренним и внешним налогообложением. Гербовый закон, заявил Гренвилл, полностью соответствует суверенитету парламента. Что касается колонистов, то они

граничат с открытым мятежом; и если доктрина, которую я слышал сегодня [разграничение Питтом внутреннего и внешнего налогообложения], будет подтверждена, боюсь, они потеряют это название и примут название революции. Если правительство над ними будет распущено, в Америке произойдет революция. Я не могу понять разницу между внешними и внутренними налогами… То, что это королевство обладает суверенной, высшей законодательной властью над Америкой, — это факт. Этого нельзя отрицать; и налогообложение является частью этой суверенной власти… Защита и повиновение взаимны. Великобритания защищает Америку; Америка обязана повиноваться. Если нет, скажите мне, когда американцы были эмансипированы?.. Нация влезла в огромные долги, чтобы обеспечить им защиту; и теперь, когда их призывают внести небольшую долю в общественные расходы — расходы, возникающие по их вине, — они отрекаются от вашей власти, оскорбляют ваших офицеров и поднимают, я бы даже сказал, открытое восстание[893].

Питт уже говорил, и по правилам палаты не должен был отвечать. Но его шурин задел за живое, и, отбросив каноны дебатов («Я не говорю дважды. Я только заканчиваю»), палата «разразилась криками «Продолжайте! Продолжайте!» Питт ответил величайшей в своей карьере экстемпоральной речью.

Джентльмен говорит нам: Америка упряма; Америка почти открыто бунтует. Я радуюсь, что Америка устояла. Три миллиона людей, настолько мертвых для всех чувств свободы, что они добровольно подчиниться быть рабами, были бы подходящими инструментами, чтобы сделать рабами всех остальных. Я пришел сюда не вооруженным по всем пунктам, с судебными делами и парламентскими актами, со сводом законов, удвоенным в собачьих ушах, чтобы защищать дело свободы: если бы я это сделал… Я бы… показал, что даже при прежних произвольных правлениях парламенты стыдились облагать народ налогами без его согласия и предоставляли ему представителей…

Я не придворный Америки; я выступаю за это королевство. Я утверждаю, что парламент имеет право связывать и сдерживать Америку. Наша законодательная власть над колониями суверенна и верховна. Когда она перестанет быть суверенной и верховной, я бы посоветовал каждому джентльмену продать свои земли, если он может, и отправиться в эту страну. Когда две страны соединены вместе, как Англия и ее колонии, не будучи инкорпорированными, одна из них обязательно должна управлять; большая должна управлять меньшей, но так, чтобы не противоречить фундаментальным принципам, общим для обеих. Если джентльмен не понимает разницы между внешними и внутренними налогами, я не могу ему помочь; но существует очевидная разница между налогами, взимаемыми с целью получения дохода, и пошлинами, взимаемыми для регулирования торговли, для обустройства субъекта; хотя, в результате, некоторый доход может случайно возникнуть от последних.

Джентльмен спрашивает, когда колонии были эмансипированы? Но я хочу знать, когда их сделали рабами… Я возьму на себя смелость утверждать, что прибыль Великобритании от торговли колониями, во всех ее отраслях, составляет два миллиона в год. Это тот самый фонд, благодаря которому вы с триумфом прошли через последнюю войну. Поместья, которые триста лет назад сдавались в аренду по две тысячи фунтов в год, сейчас стоят три тысячи фунтов. Тогда эти поместья продавались за пятнадцать-восемнадцать лет; теперь то же самое можно продать за тридцать. Этим вы обязаны Америке; такова цена, которую Америка платит за свою защиту. И разве может жалкий финансист прийти с бахвальством, что он может принести в казначейство перец-кукурузу, потеряв миллионы для нации?..

О силе, мощи, могуществе Америки сказано много и без обиняков. К этой теме следует относиться с осторожностью. В хорошем деле, на прочном дне, сила этой страны может разбить Америку в пух и прах. Я знаю доблесть ваших войск. Я знаю мастерство ваших офицеров… Но на этом основании, на основании закона о гербовом сборе, когда многие здесь считают его вопиющей несправедливостью, я один из тех, кто поднимет руки против него.

В таком деле ваш успех будет опасен. Америка, если она падет, падет как сильный человек. Она обхватит столпы государства и вместе с ними повалит конституцию. Это и есть ваш хваленый мир? Не убирать меч в ножны, а убирать его в недра своих соотечественников?..

Американцы не во всем действовали благоразумно и сдержанно. Американцев обижали. Несправедливость довела их до безумия. Накажете ли вы их за безумие, которое вы вызвали?..

В целом, я прошу разрешения сообщить Палате мое мнение. Оно заключается в том, что Закон о гербовом сборе должен быть отменен абсолютно, полностью и немедленно; что причина отмены должна быть указана, поскольку она была основана на ошибочном принципе. В то же время пусть суверенная власть этой страны будет утверждаться в столь сильных выражениях, какие только можно придумать, и распространяться на все пункты законодательства: мы можем связывать их торговлю, ограничивать их производство и осуществлять любую власть, кроме той, что вынимает их деньги из их карманов без их согласия[894].

Дебаты продолжались, но выступление Питта уже дало министерству сигнал к действию и смелость, а также фактически ратифицировало законодательную стратегию, которую Рокингем решил, но не имел достаточной уверенности, чтобы предложить. Как и на пике своего влияния за полдюжины лет до этого, Питт вызвал восхищение самой многочисленной и самой непримиримой группы в общинах — независимых сторонников. Теперь партия Гренвилла, фракция Бедфорда и «Друзья короля и Бьюта» могли поднимать любой шум и крик; если Питт сможет заручиться поддержкой независимых, у министерства появится шанс отменить Гербовый закон. Таким образом, в ходе ряда неофициальных встреч, состоявшихся в течение следующих десяти дней, Рокингем наконец заставил себя выступить в поддержку курса, который он обдумывал с ноября. Его министерство будет как можно настойчивее отстаивать суверенитет парламента над Америкой, а затем будет настаивать на отмене Гербового закона, руководствуясь соображениями экономической целесообразности.

Поэтому в последнюю неделю января Рокингем попросил своего жесткого генерального прокурора Чарльза Йорка разработать декларацию о верховенстве парламента, которая не оставляла бы сомнений в юридическом подчинении колоний, и обратился к своим друзьям купцам, чтобы организовать поддержку отмены как меры экономической необходимости. И Йорк, и купцы опередили его. С конца декабря генеральный прокурор утверждал, что независимо от того, что выберет министерство — принуждение или отмену, — ему необходимо сначала добиться одобрения парламентом резолюций, осуждающих насилие колонистов и недвусмысленно провозглашающих суверенитет парламента; более того, он уже нашел образец такой декларации в Законе о зависимой Ирландии 1719 года. С декабря ведущая фигура среди лондонских купцов, торговавших с Северной Америкой, бывший бостонец Барлоу Трекотик, возглавил большую кампанию по сбору петиций, свидетельствующих о бедственном положении дел в торговле с Америкой и документально подтверждающих ущерб, нанесенный британской экономике Гербовым законом. До конца января купцы Лондона и портов, а также промышленники из северных городов направили в Палату общин не менее двадцати четырех петиций, в которых обвиняли Гербовый закон в тяжелых временах и умоляли о помощи[895].

Процедурно стратегия министерства заключалась в созыве комитета всей палаты для обсуждения мер, которые необходимо принять в отношении Америки. Тактически это зависело от того, чтобы не предпринимать никаких попыток использовать Питта (во всяком случае, это было бесполезным предприятием), но в остальном сохранять максимально возможный контроль над дебатами. Рокингем намеревался направить дискуссии сначала на утверждение суверенитета парламента над колониями, а затем привести убедительные доводы в пользу экономической несостоятельности Гербового акта; только после этого его администрация будет выступать за его отмену, руководствуясь чисто прагматическими соображениями. Это решение, по сути, заключалось в том, чтобы говорить слова, которые хотели услышать члены парламента, и одновременно предпринимать действия, которых требовали колонии, и делать вид, что между ними нет никаких противоречий. Для достижения этой цели необходимо было подавить протесты самих колоний. Так, среди всех петиций, поданных в парламент, меморандум конгресса по Гербовому акту был замалчиваемым, похороненным министерством, которое считало, что любой документ, даже незначительный, возникший в результате работы «незаконного конгресса, ставящего под сомнение право парламента», слишком взрывоопасен, чтобы быть зачитанным на открытом заседании[896].

28 января Палата общин собралась в Комитет полного состава и в течение трех долгих дней слушала, как клерк читает вслух официальные документы, в которых подробно описывалась реакция американцев на Гербовый закон. Тридцать первого числа, когда чтение было завершено, палата заслушала устные показания четырех свидетелей. Среди них были Мартин Говард из Ньюпорта, который описал бунт, разрушивший его дом и сделавший его беженцем на борту H.M.S. Cygnet, и майор Томас Джеймс, который заявил, что любая попытка привести в исполнение Гербовый закон военными средствами в Нью-Йорке привела бы к появлению двадцати тысяч бунтовщиков вместо тех четырех тысяч, которые разрушили его дом, осушили винный погреб и осмелились стрелять в его войска. Палата лордов, заседавшая отдельно, заслушала те же документы и свидетельства. В обеих палатах представители министерства с особой тщательностью подбирали показания и вопросы к свидетелям. Подготовив таким образом почву и убедившись, что король даст согласие на отмену, администрация представила резолюции, подтверждающие верховенство парламента над колониями и осуждающие колониальные беспорядки[897].

Первая резолюция, которую Конвей и Графтон представили одновременно в общинах и лордах 3 февраля, впоследствии станет Декларативным актом. В ней говорилось, что король в парламенте «имел, имеет и по праву должен иметь полную власть и полномочия издавать законы и статуты достаточной силы и действительности, чтобы связывать колонии и народ Америки во всех случаях». Лорды обсуждали резолюцию весь день и к девяти часам приняли ее со счетом 125 против 5; палата общин заседала почти до трех часов следующего утра, когда тоже одобрила резолюцию без единого разногласия. В обеих палатах спорили о том, подтверждают ли слова «во всех случаях» право парламента облагать колонистов прямыми налогами. Хотя Питт и полковник Барре затянули дебаты в Палате общин, отрицая, что у парламента есть такое право предоставлять американцам налоги без американских представителей в Палате, отличительным фактом дискуссии было то, что почти никто не разделял их точку зрения. Действительно, два лучших юридических ума эпохи — в Палате лордов лорд-главный судья Уильям Мюррей, барон Мэнсфилд, а в Палате общин выдающийся комментатор конституции Уильям Блэкстоун — согласились, что право парламента на взимание налогов основывается не на принципе представительства, а на его суверенной власти, и отрицали наличие какого-либо различия между налоговыми законами и другими видами законодательства. Если когда-либо и были сомнения в единодушии лордов и общин относительно неприкосновенного, неделимого суверенитета короля в парламенте, то дебаты 3 февраля должны были их развеять[898].

После того как декларативная резолюция была благополучно принята, министерство предложило остальные резолюции. После продолжительных, но в целом не слишком напряженных дебатов они были приняты в форме, осуждающей «беспорядки и мятежи» в Америке, а также «голоса и резолюции, принятые в нескольких ассамблеях», которые «разжигали» народ; заявляющей, что те, кто пострадал в результате беспорядков, «должны получить полную и достаточную компенсацию, предоставленную им… соответствующими колониями»; заверил «послушных и верных подданных» Его Величества в Америке, что отныне они будут «пользоваться защитой» британского правительства; и оградил от судебного преследования всех верных колонистов, которые невольно нарушили закон, когда «беспорядки и возмущения в Северной Америке» помешали им получить гербовую бумагу. Все эти резолюции были достаточно безобидными и даже более мягкими, чем могло бы поддержать британское общественное мнение. Гренвиллу действительно удалось внести изменения во многие проекты, предложенные министерством, чтобы усилить их формулировки: небольшие успехи, которые придали ему сил, позволили 7 февраля представить окончательную резолюцию, бросившую откровенный вызов планам министерства. Когда Гренвилл предложил «представить смиренное обращение в связи с нашей [декларативной] резолюцией, выражающее наше возмущение и озабоченность действиями в Северной Америке, и заверить короля, что мы будем помогать ему в обеспечении соблюдения законов этого королевства», он сделал не что иное, как призвал к вотуму доверия министерству Рокингема и попытался изменить направление политики. Это был его высший гамбит, чтобы вернуть себе власть, и он считал, что «при нынешнем неустойчивом положении людей и вещей» у него есть все шансы на победу[899].

Он ошибся. Последовавшие за этим дебаты показали, что, как бы ни были недовольны многие члены парламента министерством, показания и устные свидетельства убедили их в том, что принудительное исполнение невозможно. Даже Чарльз Тауншенд, как всегда следивший за тем, в какую сторону дует ветер, высказался против принудительного исполнения. Когда резолюция Гренвилла провалилась, проголосовав 274 против 134, путь министерства наконец-то стал ясен. Оппозиция больше не могла надеяться на исполнение закона, и у нее оставалось только два варианта. Она могла попытаться отложить предложение министерства об отмене, надеясь, что новое возмущение в Америке изменит баланс; или же она могла попытаться изменить закон, сохранив какую-то его часть — возможно, «только ставку на карты и кости» — в качестве символического жеста, «чтобы поддержать притязания на право». Таким образом, администрация могла строить свою аргументацию в пользу отмены на доводах экономической необходимости, что означало убедить большинство членов парламента в том, что Гербовый закон — это все, что стоит между Британией и процветанием. Начиная с 11 февраля, именно это и пыталось сделать министерство, заслушивая петиции купцов и промышленников и тщательно допрашивая свидетелей-экспертов о содержании каждой из них[900].

Из двадцати шести свидетелей, допрошенных в Палате общин — лорды решили прервать свое самостоятельное разбирательство и возобновить дискуссию после того, как Палата общин закончит давать показания, — первый, Барлоу Трекотик, был, безусловно, самым важным. Возможно, самый богатый купец, торговавший с Америкой, и важный военный подрядчик времен последней войны, Трекотик пришел, вооружившись фактами и цифрами, которые он представил Палате в бравурном четырехчасовом выступлении. Торговля Британии с Америкой, утверждал он, превышает даже те 2 000 000 фунтов стерлингов в год, которые назвал Питт. Три миллиона были ближе к этой цифре, и ее значение было тем более велико, что торговля Британии с остальным миром падала, в то время как ее американская торговля — до принятия Гербового закона — постоянно росла. Теперь же вся торговля с колониями застопорилась, и из-за перерыва в судебных разбирательствах ни один купец не мог получить ни пенни из того, что задолжали его американские должники. А суммы, о которых шла речь, по утверждению Трекотика, были огромны. Его подсчеты показали, что лондонские купцы держали американские долги на сумму почти 3 000 000 фунтов стерлингов, а если включить купцов из портов, то общая сумма достигла бы примерно 4 450 000 фунтов.

Эти цифры составили самое значительное свидетельство Трекотика, но он также помог членам парламента лучше понять протесты колонистов, объяснив, как именно Закон о гербовом сборе повлияет на экономику колоний. По его словам, верно, что собранные деньги не должны были покидать Америку, поскольку они шли на содержание размещенных там войск; но Америка была большой, и войска Его Величества не были распределены по ней равномерно. Большая часть собранных средств должна была поступать из Новой Англии, испытывающей острую депрессию, и распределяться среди солдат, расквартированных в Канаде и Флориде, где можно было собрать ничтожно малые суммы. Из колоний, наиболее активно выступавших против Гербового акта, только Нью-Йорк и Пенсильвания могли вернуть в виде расходов на армию те деньги, которые гербовый налог изымал из обращения. Таким образом, колониальные купцы возражали не только против налогообложения без согласия. Они также опасались утечки драгоценных металлов из своих экономик, где не хватало спекуляций, и возмущались тем, что их фактически заставляют способствовать процветанию территорий, населенных в основном бывшими врагами[901].

Свидетельства Трекотика, мастерски и тщательно отрепетированные, предсказали аргументы последовавших за ним купцов и колониальных агентов. Суть их показаний подтвердила его утверждение о том, что Гербовый закон усугубляет депрессию в Британии, препятствуя возврату долгов колоний и создавая огромную безработицу в Британии. Из личного опыта они рассказывали о тысячах уже уволенных рабочих и предсказывали, что до ста тысяч могут потерять работу, при этом Бог знает, какие затраты потребуются на помощь бедным и каковы риски социальных волнений. Ключом к восстановлению британского процветания, повторяли они, как литанию, было возобновление американской торговли, а это невозможно без отмены закона. Только Бенджамин Франклин, выступавший в качестве одного из последних свидетелей министерства, отказался петь вместе с этим хором. Представитель Пенсильвании вышел за рамки прежних показаний и высказал свои суждения по целому ряду вопросов — не все из них удовлетворили министерство[902].

Как никто другой в свое время, Франклин символизировал Америку; как ученый и общественный деятель он был самым известным колонистом в Лондоне, да и во всем мире. Кроме того, он терял больше, чем любой другой свидетель, поскольку серьезно просчитался в реакции колонистов на Гербовый акт и нанес ущерб положению своей политической фракции в Пенсильвании, обеспечив дистрибьюторство для Джона Хьюза. Поэтому Франклин выступал не только как защитник Америки, но и как человек, которому было крайне необходимо восстановить свою репутацию на родине. (В этом свете присутствие стенографиста на галерее и немедленная публикация его стенограммы в виде памфлета вряд ли могут быть случайными[903].) Решив отойти от тщательно подготовленной линии министерства, пенсильванец пошел на огромный риск, поскольку подверг себя ожесточенной критике со стороны оппозиционных депутатов, включая враждебно настроенного Гренвилла. Но при этом он явно получал удовольствие от состязания с ними в остроумии. Величайшая американская знаменитость могла предстать перед парламентом шестидесятилетним мужчиной, на кону которого стояло его политическое будущее, но он танцевал на допросе, как дерзкий подросток, вальсирующий по филадельфийской Маркет-стрит с голландским долларом в кармане и большим пухлым рулетом под мышкой.

Почему Британия должна защищать Америку, требовал оппозиционный депутат, если Америка не поможет оплатить расходы? Британия не защищала Америку, ответил Франклин, это сделали американцы: «Колонии подняли, одели и оплатили во время последней войны около 25000 человек и потратили много миллионов». Но ведь парламент щедро возместил Америке ущерб, не так ли? Не особенно, сказал Франклин. Возмещение было необходимо, но «оно составляло очень малую часть того, что мы потратили». Согласились бы американцы на частичное введение гербового налога? Нет. Другой налог вместо него? «Они не стали бы его платить». Значит, они ничего не будут вносить? «По их мнению, когда требуется помощь короне, ее следует просить у нескольких ассамблей в соответствии со старыми обычаями, которые, как они всегда делали, будут предоставлять ее безвозмездно». Предположим, что парламент отказался отменить Гербовый акт и спор зашел в тупик: как американцы смогут прожить без британских товаров? «Я не знаю ни одного предмета, ввозимого в северные колонии, кроме того, без которого они могут либо обойтись, либо изготовить его сами». За три года колонисты могли бы произвести достаточно шерсти, чтобы сшить всю необходимую им одежду, а пока они латали бы свою старую. Предположим, если бы Гербовый закон был отменен, согласились бы американцы на провозглашение парламентского суверенитета? Да, сказал Франклин, но при условии, что парламент будет прилагать не больше усилий для обеспечения выполнения этого требования, чем в Ирландии.

И так продолжалось на протяжении, наверное, четырех часов, пока Франклин использовал возможности, предоставленные дружелюбными вопрошателями, чтобы объяснить разумность американцев, и парировал выпады оппозиции. Он всегда подчеркивал способность американцев самостоятельно обеспечивать свои нужды — по сути, управлять независимо от империи, с которой их связывали лишь быстро ослабевающие узы привязанности. Он всегда останавливался на том, чтобы не утверждать, что американцы намерены сделать себя независимыми. Только парламент, по его мнению, определит, перейдут ли американцы от сопротивления к примирению или от сопротивления к чему-то более окончательному. Франклин привел свой решающий аргумент в ответ на требование оппозиции узнать, сможет ли «что-то меньшее, чем военная сила», добиться подчинения колоний: «Я не вижу, как можно применить военную силу для этой цели». Когда допрашивающий, убежденный, как и Питт, что британская сила может разбить Америку на атомы, ответил: «А почему бы и нет?». Франклин хладнокровно перешел к сути вопроса: «Предположим, что военные силы, направленные в Америку, не найдут никого с оружием; что им тогда делать? Они не могут заставить взять в руки оружие человека, который предпочитает обходиться без него. Они не найдут восстания; они могут его устроить».

Если свидетельство Франклина и подкрепило его репутацию на родине, то оно также дало оппозиции возможность напасть на «неблагодарность» американцев. «Мы сражались, проливали кровь и разрушали себя, чтобы завоевать их, — жаловался бристольский член парламента Роберт Ньюджент, вскоре ставший президентом Торгового совета, — а теперь они приходят и говорят нам в нос, даже за барной стойкой этого дома, что они нам не обязаны!» Однако ни чрезмерно умное выступление Франклина, ни крики Ньюджента против него, ни свидетели, которых оппозиция вызвала для допроса впоследствии, не смогли переломить впечатление, произведенное министерством. Когда вечером 21 февраля, после рассмотрения петиций и завершения экспертизы, в Общине состоялось официальное обсуждение отмены, оппозиция не могла надеяться на то, что ей удастся переломить ситуацию, когда против Гербового закона стало решающее большинство. Как обычно, речи были длинными. Но в 1:45 утра, когда палата разделилась, 275 депутатов проголосовали за отмену против 167 гренвиллитов, бедфордских вигов и друзей короля, которые по-прежнему выступали против[904].

После этого министерству оставалось только облечь соответствующие резолюции в форму Декларативного билля и Билля об отмене Гербового закона и запустить механизм для их введения в действие. Были еще дебаты, примечательные, главным образом, тем, что Питт настаивал на отмене Гербового закона не иначе как по глупости Гренвилла, но результат не вызывал сомнений. 4 марта общины приняли Декларативный акт путем аккламации и одобрили Акт об отмене большинством в 250 голосов против 122. После нескольких дней дебатов в верхней палате — дебатов, как говорили, необычайно высокого качества, поскольку настроения там были скорее в пользу отмены, чем в пользу принуждения, — 17 марта лорды официально согласились с ним. На следующий день король лично посетил Палату лордов, чтобы дать свое согласие на оба акта, и вернулся во дворец из Вестминстера под звон колоколов и ликование толпы под эхо его проезжающей кареты[905].

ГЛАВА 72

Холодность Империи

1766 г.

Народные демонстрации, которые приветствовали отмену Гербового закона как в Америке, так и в Великобритании, были едва ли менее бурными, чем те, что сопровождали Парижский мир. В Лондоне 18 марта пятьдесят карет, полных купцов, проследовали в Вестминстер, чтобы приветствовать короля и лордов. Весь день звонили церковные колокола, а «ночью дома освещались по всему городу». Торговые суда на Темзе расцветили свои флаги и немедленно приготовились отплыть в колонии. Когда два месяца спустя они достигли Америки с новостями, колонисты повсюду праздновали с поминальными проповедями и кострами, банкетами и верными здравицами, осушив «множество бочек пива» в бреду облегчения. Собрания приказывали печатать и бесплатно распространять широкие полосы, сообщая новости всем, кто не слышал их из уст в уста; законодатели произносили речи, а законодательные собрания отправляли благодарственные письма в министерство и монарху. В Чарльстоне члены ассамблеи были настолько охвачены радостью, что заказали памятные портреты нескольких из них и привезли из Англии мраморную статую Питта в тоге[906].

Простые люди, изрыгавшие эль и одобрение при свете костра, как и джентльмены, выдыхавшие свое более изысканное удовлетворение в тостах за короля, Питта и Рокингема, ожидали не только восстановления гармонии среди истинных британцев, но и возрождения процветания внутри империи. Петиционеры и эксперты десятками уверяли Палату общин, что причиной депрессии стал Гербовый закон, а министерство Рокингема намеренно поддерживало веру в то, что его отмена положит ей конец. Разумеется, это была чепуха. И депрессия, и Гербовый акт возникли по причинам, коренящимся в Семилетней войне и способах ее окончания. Но то, что отмена закона не сможет ни восстановить процветание, ни закрыть трещину, разделявшую колонии и метрополию, станет ясно только позже, когда события развеют надежды американцев и британцев на легкомысленные заверения министерства. Пока же все довольствовались верой в то, что все снова будет хорошо.

То, что то, что прозвучало в ходе дебатов в общинах, в большинстве своем оказалось плохим пророчеством, не должно нас удивлять; надежда — это, в конце концов, валюта народной политики, и эту монету удивительно трудно обесценить. Однако, прежде всего, предсказуемое расхождение между риторикой и реальностью не должно отвлекать наше внимание (как оно отвлекало внимание самих колонистов) от гораздо более интересных вещей, которые эта риторика раскрывала о британских представлениях о колониях. Каждому, кто хотел понять, на каком основании политическая элита Великобритании рассуждала об Америке, нужно было обратить внимание на великую речь Питта, произнесенную 14 января.

Если Великий простолюдин и не был глубоким мыслителем, он обладал редкой способностью убедительно излагать общие убеждения. Во время войны он воплотил в себе мечты и страхи своих коллег по партии и, по сути, всей политической нации, и в дебатах об отмене он точно так же отразил их понимание имперских отношений. Эти представления не были строго логичными, а потому не имели формы аргумента. Скорее, они состояли из трех предположений, которые, взятые вместе, закладывали основу практически для всех возможных вариантов британской политики в отношении колоний. На первом месте среди них стояла идентичность.

«Я радуюсь, — сказал Питт, — что Америка устояла». Америка противостояла парламенту, а не американцы, и уж тем более не моряки, ремесленники и подмастерья, заполонившие городские улицы, не политики, беспокойно сидевшие в колониальных ассамблеях, не «Сыны свободы», не спекулянты и скваттеры, жаждущие новых земель, и не другие слои разношерстного, раздробленного населения. Америка сопротивлялась: место, политическая и географическая абстракция, существовавшая в умах британских политиков, но имевшая мало общего с социальной реальностью колоний, и еще меньше — с самопониманием колонистов, которые сопротивлялись не потому, что считали себя американцами, а как британские подданные с правами англичан.

Вторым пунктом был суверенитет. «Я утверждаю, что парламент имеет право связывать и сдерживать Америку. Наша законодательная власть над колониями суверенна и верховна. Когда она перестанет быть суверенной и верховной, я бы посоветовал каждому джентльмену продать свои земли, если он может, и отправиться в эту страну». То, что парламент суверенен, конечно, было трюизмом; но в последовавших за этим любопытных советах Питт раскрыл, что на самом деле означает это клише. Почему джентльмены должны продавать свои земли в Британии и бежать в Америку, если парламент перестанет быть суверенным над колониями, озадачивает нас сегодня гораздо больше, чем это было с Питтом, который полагал, что суверенитет, право государства облагать налогами и лишать жизни, является также источником политического и социального порядка. Суверенитет как высшая власть не мог быть разделен, поскольку раздробить суверенитет означало разрушить его: логически — создав абсурд imperium in imperio, государство в государстве; реалистически — пригласив гражданскую войну. Для парламента было немыслимо разрешить кризис в Америке, признав колониальные ассамблеи равными себе в вопросах налогообложения и законодательства и лишь связанными общей верностью королю. Отказаться от власти таким образом было бы то же самое, что признать корпорацию самого жалкого района в Уэльсе равной Палате общин, и это мгновенно положило бы конец верховенству парламента в Великобритании. В лучшем случае такое отречение воссоздаст Темные века, когда бароны нападали друг на друга по своему усмотрению под взглядом бессильного короля. В худшем случае оно повергло бы Британию в естественное состояние, в гоббсовскую войну каждого человека против своего соседа. Единственным рациональным ответом на подобные кошмары было бы, конечно, убраться к черту: или, как язвительно предложил Питт, продать свои земли и переехать в Америку, где англичане все еще были достаточно мужественны, чтобы свято хранить свою собственность и свободу.

И наконец, сама сила. Питт провозгласил то, что фактически стало статьей веры для членов парламента, когда сказал: «В хорошем деле, на прочном дне, сила этой страны может разбить Америку на атомы». Лишь для того, чтобы напомнить им о своей собственной роли в создании этого обстоятельства, он добавил: «Я знаю доблесть ваших войск. Я знаю мастерство ваших офицеров». Каждый англичанин знал их. Великобритания лидировала в мире по военно-морской мощи. Королевство, способное лишить Францию ее империи и подрезать крылья Испании, могло по собственному желанию уничтожить Америку. Колонии не представляли никакой угрозы такому могуществу, кроме моральной; именно поэтому Питт начал свое утверждение с оговорки: «В хорошем деле». Только косвенно, «потянув за собой конституцию», Америка могла навредить Британии. Только парламент мог разрушить политический порядок в Британии, и он неизбежно сделал бы это, если бы упорно пытался искоренить права колонистов. Если не принимать во внимание моральные факторы, уравнение сил неукоснительно складывалось в пользу метрополии.

Унитарная Америка, суверенный парламент, непобедимая британская армия — эта троица убеждений определяла консенсус среди тех, кто определял политическую жизнь и осуществлял власть в Британии, независимо от их конкретных взглядов на колониальную политику. Но Америка не сопротивлялась; многие американцы сопротивлялись. Они сопротивлялись утверждению суверенитета парламента над ними — не потому, что отрицали власть парламента, а потому, что считали, что суверенитет, утверждаемый в абсолютных терминах, лишает их права на свободу, принадлежащего им по праву рождения — английского. Что касается непобедимости британского оружия, то колонисты, которые никогда не преуменьшали свой вклад в победу Британии над Францией, придерживались других взглядов. На самом деле Америка была более расколота, чем представлялось Питту и его современникам, Британия менее всемогуща, чем они думали, а скала парламентского суверенитета, на которой, по их мнению, зиждилась британская конституция, легко могла стать скалой, на которой будет зиждиться британская империя.

Кризис, связанный с Гербовым актом, показал, что при достаточной провокации колонисты могут преодолеть глубокие внутренние разногласия и противостоять власти Британии во имя английской свободы. История кризиса могла бы с полным основанием предположить, что власть империи можно поддержать, не провозглашая парламентский суверенитет и не оправдывая страхи, которые объединили колонистов, а, скорее, восхваляя британский характер колонистов и культивируя их эмоциональную идентификацию с метрополией — и спокойно позволяя внутриполитическим конфликтам в Америке вернуться в свое естественное русло. Но это послание не мог прочесть никто, ослепленный иллюзией британской военной гегемонии, и мало кто из британцев желал отбросить блестящее видение побед при Квебеке и Гаване, чтобы созерцать более мрачное зрелище индейских воинов, уничтожающих гарнизоны красных мундиров при Мичилимакинаке и Венанго и держащих в заложниках Детройт и Ниагару.

Одновременное принятие Декларативного акта и отмены Гербового закона позволило разрешить кризис империи, не изменив триединства убеждений, на которых основывались британские рассуждения об Америке. Окончание кризиса также никоим образом не примирило колониальные и британские взгляды на имперские отношения — взгляды, расхождение которых стало очевидным под совместным давлением войны, депрессии и попыток Джорджа Гренвилла навести порядок в империи. Программа Гренвилла могла лежать в руинах, но все проблемы, которые он пытался решить, все еще оставались, в формах, усиленных течением времени, восстанием индейцев и самим Гербовым актом. Британское правительство оставалось погрязшим в долгах и стесненным в средствах. Его армия в колониях была более дорогой и менее эффективной, чем когда-либо. Торговая депрессия не закончилась, и государственные доходы, зависящие от торговли, не увеличатся, пока она не закончится. Внутренние районы Северной Америки оставались неуправляемыми, и мир должен был привести к нашествию скваттеров, которые вполне могли сделать их неуправляемыми. И наконец, ко всему прочему, энтузиазм колонистов по отношению к империи, столь мощной и сплоченной в последние годы войны и столь, казалось, безграничной в ее конце, был ослаблен томительными, полуоформившимися опасениями, что в высших кругах имперской власти еще могут замышлять уничтожение собственности и свободы колонистов. Таким образом, у американцев и их британских родственников были все основания радоваться окончанию кризиса, связанного с Гербовым актом. Но когда они, наконец, вытерли пену со своих подбородков, их империя зазвенела так же пусто, как бочка, ответившая на пожелание последнего пирующего.

ГЛАВА 73

Язвительная постлюдия: колонии после отмены

1766 г.

ЕСЛИ НЕ ПРИНИМАТЬ во внимание праздничные мероприятия, отмена Гербового закона принесла колониям мало заметных изменений. В течение зимы и весны 1766 года «Сыны свободы» подавали уведомления судьям и таможенникам

Откройте свои суды, и пусть восторжествует правосудие

Откройте свои офисы, и пусть торговля не терпит неудач

и делали все возможное, чтобы купцы соблюдали соглашения о неимпорте, но в остальном все шло как обычно. Поскольку дела и так шли плохо, корабли, праздно стоящие на якоре, и безработные моряки, ищущие работу, отметили период бойкота как отличающийся от предыдущих месяцев не столько по степени, сколько по характеру. Однако, помимо кратковременного повышения спроса на алкоголь и петарды, новость об отмене бойкота мало повлияла на экономическую жизнь, и отмена импорта закончилась, не вызвав всплеска деловой активности. Хотя официальные письма секретаря Конвея питали надежды на будущее, объясняя, что министерство намерено либерализовать торговлю внутри империи, перспективы купцов оставались мрачными. Период отказа от импорта был слишком коротким, чтобы очистить полки и склады, забитые британским импортом. Имея большие долги, которые нужно было погасить, и скудные рынки для своих товаров, большинство колониальных торговцев продолжали делать то же, что и до кризиса: уклоняться от кредиторов, давить на должников и молиться о лучших временах[907]. Поэтому самые значительные изменения, последовавшие за отменой, произошли не в виде улучшения экономических условий, а скорее в виде усиления внутренней политической напряженности. Провинции, в которых тенденция к озлоблению и внутреннему расколу проявилась наиболее ярко, были теми тремя, которые лидировали по количеству протестов и насилия: Массачусетс, Нью-Йорк и Виргиния.

В МАССАЧУСЕТСЕ признаки того, что кризис оставит горькое наследие, появились еще до того, как пришло известие об отмене, и стали очевидны впоследствии. Со времен правления Уильяма Ширли политическое равновесие в колонии Бэй складывалось в пользу придворной партии, хотя после споров по поводу судебных приказов о помощи все более деликатно. Акт о гербе навсегда изменил ситуацию, дав партии страны рычаг, необходимый для того, чтобы лишить суд большинства в ассамблее и совете. Какими бы жесткими ни были предыдущие противостояния, ни одно из них не сравнится с кампанией, которая предшествовала весенним выборам 1766 года. Деревенские политики обвинили Томаса Хатчинсона и Фрэнсиса Бернарда в сговоре с Гренвиллом с целью уничтожения колониальных прав и опубликовали список из тридцати двух членов Палаты представителей, которые были «зачинщиками, организаторами и исполнителями Гербового акта». Впервые в истории колонии Бэй попытка организовать политическую кампанию в масштабах провинции действительно сработала. Девятнадцать из тридцати двух намеченных членов проиграли кандидатам, принадлежащим к партии кантри, которая немедленно использовала свое большинство в Палате представителей, чтобы выбрать Джеймса Отиса спикером и Сэмюэля Адамса клерком, а также очистить губернаторский совет от Хатчинсона и его союзников, заменив их на ставленников партии кантри. «Таким образом, триумф Отиса и его партии [завершен]», — заметил Джон Адамс, приехавший в Бостон на церемонию в день выборов. «Но какие изменения еще предстоят? Не станет ли другая партия вскоре главной?»[908]

Губернатор Бернард сделал все возможное, чтобы склонить чашу весов в свою пользу, наложив вето на пост спикера Отиса и отказавшись утвердить выборы шести членов совета (включая отца Отиса), которых он причислял к сельской партии. Но, несмотря на вето и «самую азотистую и сернистую речь» в его оправдание, он никогда больше не сделает придворную партию главной. Большинство сельской партии в Палате представителей назначило спикером одного из самых видных последователей Отиса, Томаса Кушинга, и занялось оппозиционными делами. После этого партия страны вела себя более дисциплинированно, чем любой политический блок в Массачусетсе за четверть века; и это, в свою очередь, открыло новую эру разочарований для губернатора, который был достаточно эффективным, хотя и суетливым, слугой короны[909].

Проблемы Бернарда начались всерьез уже на следующий день, когда он получил официальное уведомление об отмене Гербового акта, а вместе с ним и распоряжение секретаря Конвея о выплате компенсации жертвам прошлогодних беспорядков, то есть, главным образом, Томасу Хатчинсону. Губернатор еще не овладел собой, когда сообщил Палате представителей, что Парламент ожидает от него компенсации «пострадавшим от безумия народа», используя настолько резкие выражения, что обвинил законодателей в изменнических намерениях. Новые лидеры палаты, решив преподать Бернарду урок мажоритарной политики, отказались сотрудничать. Только в конце года — после того, как в последний момент была отложена выдача губернаторского жалованья и в закон, санкционировавший выплату компенсации Хатчинсону, была включена амнистия для всех участников беспорядков — представители пришли к выводу, что Бернард был достаточно наказан[910].

В канун Рождества Бернард погрузился в уныние, написав письмо секретарю Юга и пожаловавшись на то, что «демагоги, взявшие верх, намерены передать всю реальную власть в руки народа». Если им это удастся, он будет «низведен до уровня губернатора Род-Айленда». Он не собирался этого допустить, писал он; но при всей своей решительности Бернард также понимал, что больше не сможет влиять на политику колонии Бэй, как раньше, когда Томас Хатчинсон управлял большинством законодательного органа на его службе. Вероятно, он не понимал, в какой степени его беды были вызваны им самим[911].

Помимо того, что Бернард не позволил занять свои места полудюжине наиболее агрессивных новых членов совета, он лишил тех членов Палаты представителей, которых он причислял к партии «Страна», должностей в ополчении, которое он контролировал как главнокомандующий. Лишив местных знатных людей комиссий, которые символизировали их статус, он сделал постоянными врагами десятки умеренных людей, которых Хатчинсон в некоторых случаях культивировал годами. Например, в 1758 году Хатчинсон позаботился о том, чтобы Артемас Уорд, новоиспеченный представитель из Шрусбери с военными амбициями, получил подполковника, которого он хотел. Как позже вспоминал Хатчинсон, «я думал, что смогу привлечь его [на сторону двора], дав ему поручение в провинциальных войсках». По этой же причине он поддержал назначение Уорда полковником полка ополчения графства Вустер в следующем году. Во время кризиса, связанного с Гербовым актом, Уорд старался держаться в стороне, но его присутствие в законодательном комитете вместе с Отисом и Адамсом заставило губернатора сделать вывод, что Уорд стал членом деревенской партии. На самом деле он был всего лишь двусмысленным, но Бернард вскоре излечил его от этого. 7 июля 1766 года губернатор отправил в Шрусбери гонца в форме с отрывистым уведомлением о том, что он «счел нужным лишить [Уорда] звания полковника», тем самым публично унизив человека, у которого не было причин для отчуждения, и сведя на нет восемь лет тщательных усилий Хатчинсона. Отныне Уорд, что неудивительно, будет твердо поддерживать сельскую партию. Как и бывший полковник Джератмил Бауэрс из Суонси, бывший полковник Джозеф Герриш из Ньюбери, бывший полковник Джозайя Куинси из Брейнтри и еще несколько таких же деревенских джентльменов, чья потеря звания ополченца только подтвердила подозрения их избирателей в том, что губернатор — мелкий тиран. Отис и Адамс не смогли бы найти более способного рекрута для своей политической машины, чем Фрэнсис Бернард[912].

Что еще хуже, события лета убедили Бернарда в том, что толпы и некоторые купцы-контрабандисты, почувствовав вкус власти годом ранее, теперь намерены пренебречь законами торговли. И хотя масштабы были не столь масштабными, как в 1765 году, Бернарда беспокоили сообщения, прибывшие из Мэна в августе, о том, что толпа из Фалмута осадила двух таможенников с камнями и дубинками, в то время как вторая толпа увела шерифа, а третья освободила контрабандные товары, недавно изъятые у контрабандиста. Бернард был встревожен еще больше, обнаружив, что никто не откликнулся, когда он предложил вознаграждение в пятьдесят фунтов за информацию. Однако какие бы опасения он ни испытывал по поводу Фалмута, они исчезали, когда в Бостоне произошел еще более возмутительный инцидент[913].

Все началось 23 сентября, когда анонимный информатор сообщил таможенникам, что Дэниел Малкольм, морской капитан, мелкий торговец и контрабандист, припрятал в своем погребе несколько бочек с нерастаможенным вином. На следующий день, вооружившись предписанием, два таможенника и помощник шерифа вызвали капитана Малькольма, который отказался предоставить им доступ в запертую кладовую в своем погребе. Поскольку он отказался, держа в каждой руке по пистолету, а на поясе — шпагу, офицеры отправились за подкреплением. Когда они вернулись с шерифом, то обнаружили, что около четырехсот мужчин и мальчиков перекрыли улицу перед домом капитана. Шериф призвал толпу разойтись, толпа ждала, пока шериф уйдет домой, солнце село, срок действия постановления истек, и Малькольм притащил вино галлонами, чтобы поблагодарить своих сторонников за помощь. Вскоре толпа рассеялась, захлебнувшись уликами. Бернард решил, что за всем этим стоит Джеймс Отис, и стал лихорадочно собирать показания, чтобы переслать их в Лондон. Бостонское городское собрание (Джеймс Отис, модератор) потребовало копии показаний на том основании, что неуказанные лица «замышляли» представить Бостон «в невыгодном свете перед министрами Его Величества», чтобы оправдать просьбу о предоставлении войск для обеспечения соблюдения таможенных законов на острие штыка[914].

Противостояние почти сразу же рухнуло под тяжестью собственной нелепости. Бернард не смог доказать, что Малькольм когда-либо прятал контрабандное вино, а городское собрание просто отправило агенту колонии свою версию этого эпизода, чтобы использовать ее в случае необходимости. В этом смысле дело Малькольма было лишь еще одним шквалом в бостонском чайнике. Но в двух других отношениях оно было более значимым. Во-первых, убежденность Бернарда в том, что Отис и его сторонники хотят подорвать законы торговли и мореплавания, не была фантазией. Во-вторых, и губернатор, и его антагонисты показали себя способными делать поспешные выводы о мотивах друг друга, которые лишь на дюйм не дотягивали до паранойи.

Начиная с декабря 1765 года Отис (писавший в «Бостонской газете» под именем «Хэмпден») публиковал эссе, в которых утверждал, что британские ограничения на колониальную торговлю представляют собой косвенный, но вполне реальный налог на американскую коммерцию. По его мнению, если любое регулирование торговли ограничивает возможность купца распоряжаться своей собственностью, то оно ущемляет его права; если любое обложение — включая акциз, взимаемый с производителя, — увеличивает цену любого импорта на американских рынках, то оно является налогом; а поскольку американцы не имеют представительства в парламенте, то все такие налоги незаконны. Кроме того, продолжал Отис, суммы, о которых идет речь, были несущественными: монополизировав колониальные рынки и навязав экономике разросшиеся таможенные и акцизные учреждения, британцы добавляли до 50 процентов к стоимости продукции. «Какому американцу, — требовал Отис, ссылаясь на Закон об американских пошлинах 1764 года, — приходило в голову, что его дорогой грубый плащ… облагается налогом в половину его стоимости для тех, кто живет и умирает в легкости, роскоши и расточительности Великобритании? Теперь они знают»[915].

Более того, как сообщал Бернард государственному секретарю, Отис довел до новых крайностей свою доктрину, согласно которой «различие между внутренними налогами и портовыми пошлинами не имеет под собой оснований». Утверждая, что Декларативный акт не имеет никакого отношения к налогам, поскольку в нем нет конкретного упоминания о них, Отис заявил, что когда парламент отказался от права взимать прямой налог с колонистов, отменив Гербовый акт, он также обязательно отказался от права облагать их налогами через таможню. Поэтому «купцы были большими глупцами, если подчинились законам, ограничивающим их торговлю, которая должна быть свободной». По мнению Бернарда, Отис заразил меркантильное сообщество принципами, которые высмеивали парламент, бросали вызов королю и оправдывали контрабанду. Эпизод с Малькольмом доказал степень его влияния[916].

Бернард анализировал события одновременно убедительно, с изъянами и глубокими откровениями. Среди бостонских купцов существовала значительная оппозиция парламентским ограничениям на торговлю, но Отис отнюдь не был ее автором. С тех пор как Закон об американских пошлинах ужесточил таможенные сборы, купцы жаловались, что ограничения на торговлю только мешают торговле и продлевают депрессию; некоторые даже оправдывали контрабанду как разумную реакцию на жесткое и необоснованное регулирование. Отис лишь провокационно сформулировал представления о свободной торговле, источником которых были купцы, а не он сам[917]. И это, в свою очередь, указывает на вторую особенность, которую высветило дело о винном погребе Малкольма: необычайную взаимную подозрительность людей, вовлеченных в это дело.

Выставив Отиса автором, а не отражением взглядов, широко распространенных среди бостонских купцов, Бернард выставил своего заклятого врага заговорщиком, а бостонских купцов — его дурочками. На самом деле взгляды купцов на торговлю и контрпродуктивность меркантилизма становились все более распространенными — Адам Смит в более изощренной форме положит их в основу «Богатства народов», а бостонские купцы отнюдь не были революционерами[918]. Если Отис и политики сельской партии находили поддержку среди контрабандистов, то только потому, что давали взглядам контрабандистов правдоподобное политическое обоснование, а не потому, что соблазняли честных купцов на контрабанду хитроумными аргументами. Но Бернард верил, что Отис был автором и вдохновителем оппозиции купцов, и поэтому мог приписывать Отису (и, как следствие, всей сельской партии) дьявольское влияние, которое существовало только в его воображении. В то же время риторика деревенской партии приписывала губернатору, вице-губернатору и их сторонникам ряд намерений и действий, которые делали их заклятыми врагами свободы, собственности и колониальных прав.

Таким образом, то, что началось как обычный таможенный досмотр, вышло из-под контроля, потому что Бернард считал, что Отис и его приспешники замышляют подрыв законов торговли и мореплавания, а Отис и его сторонники — что Бернард, Хатчинсон и их лакеи замышляют уничтожить свободы бостонцев и править городом с помощью военной силы. То, что ни одна из сторон не участвовала в этих заговорах, не имело значения. Внутренний динамизм конспирологического мышления вбирал в себя имеющиеся доказательства, которые, казалось, доказывали существование заговоров, уловок и злого умысла[919].

АНАЛОГИЧНАЯ СИТУАЦИЯ возникла в Нью-Йорке почти до того, как с улиц были убраны обломки ноябрьских беспорядков. Во многом благодаря личности своего лейтенант-губернатора Нью-Йорк в начале кризиса был колонией, еще более охваченной заговорщическими рассуждениями, чем Массачусетский залив, но напряженность, возникшая в конце 1765 года, не выросла непосредственно из столкновений Кадвалладера Колдена с ассамблеей. Фактически, новый губернатор, сэр Генри Мур, прибывший в ноябре, во многом обвинил Колдена и отправился восстанавливать мир путем уговоров. В общем, не Колден и не Мур, а генерал Гейдж стал инициатором беспорядков, и только потому, что пытался выполнить свой долг[920].

До кризиса, вызванного Гербовым актом, Гейдж располагал лишь горстками войск в городских центрах старых колоний: сотней рыцарей в Нью-Йорке, пятьюдесятью в Олбани, возможно, двадцатью в Чарльстоне. Когда начались беспорядки, он начал перебрасывать людей из Канады — значительное пополнение, которое к концу весны 1766 года составило более батальона в Нью-Йорке, большую часть второго батальона в Филадельфии, треть между ними в Нью-Джерси и усиленные отряды в Олбани и Чарльстоне. Гейдж намеревался перебросить эти новые войска на юг вдоль озера Шамплейн и Гудзона, а это означало, что во время марша в Нью-Йорке их нужно было разместить. Поэтому в начале декабря он отправил губернатору Муру копию Закона о постое и попросил, чтобы ассамблея выделила средства, которые требовал закон.

Мур застал ассамблею в дурном настроении. Вместо того чтобы ассигновать деньги (что, по мнению представителей, было бы равносильно налогообложению без представительства, так как парламент санкционировал это без согласия Нью-Йорка), собрание приняло резолюции. В них указывалось, что, когда войска находятся в казармах, Корона оплачивает их размещение; что казармы имеются в Олбани и Нью-Йорке; и что собрание рассмотрит возможность возмещения армии походных расходов, но только «после того, как расходы будут понесены». Порывшись в казначейских счетах, представители обнаружили средства, выделенные в 1762 году — деньги от налогов, собранных до вступления в силу Закона о постое, — и распорядились выделить четыреста фунтов на покупку дров и других предметов первой необходимости для войск, расквартированных в Нью-Йорке. В противном случае они просто отказались подчиниться. Как Гейдж сообщал Конвею, они с Муром сделали все возможное, чтобы объяснить членам ассамблеи условия Акта о квотеринге, но те лишь «уклонялись от выполнения требования». Гейдж ожидал, что вопрос решится следующей весной, и к тому времени в колонии будет больше войск, чем могли вместить существующие казармы[921].

Однако с наступлением весны Гейдж решил, что собрание может оказаться более сговорчивым, поскольку за зиму несколько крупных помещиков из долины Гудзона, которые доминировали в законодательном собрании, больше не могли поддерживать порядок в своих поместьях. В течение пятнадцати лет эти «патроны», чьи права на владение поместьями восходили к периоду голландского владычества, обнаружили, что восточные края их земель все больше заражаются сквоттерами: выходцами из горной западной части Новой Англии, которые утверждали, что имеют право собственности на свои фермы на основании грантов, полученных от Массачусетса и Коннектикута. Притязания янки было трудно опровергнуть, поскольку владение землей к востоку от реки Гудзон было запутано из-за неугасших индейских титулов и неспособности Нью-Йорка и провинций Новой Англии установить между собой четкую границу. После окончания Семилетней войны на манящие просторы долины Гудзона съехалось больше жителей Новой Англии, чем когда-либо. К 1766 году тысячи янки жили на территории длиной 150 миль и шириной 10 миль от Лонг-Айленд-Саунд до реки Хузик, защищаясь от судебных исков маноров в судах Новой Англии, а также объединяясь в роты ополчения — на всякий случай[922].

Зимой 1765-66 годов сопротивление янки приобрело ожесточенный характер. Начиная с графства Датчесс, а затем с наступлением весны распространяясь на юг в графство Вестчестер и на север в графство Олбани, вооруженные банды сквоттеров и недовольных арендаторов начали открытое восстание, запугивая домовладельцев, преследуя мировых судей и шерифов и вскрывая тюрьмы, в которых содержались люди, заключенные за долги по аренде. По своей риторике эти беспорядки были похожи на бунты, вызванные Актом о гербовой печати, но отличались тем, что сельские «толпы», как правило, были дисциплинированными, квазивоенными структурами, состоящими из фермеров, которые стремились защитить свои права на землю, а не сравнительно нестабильными городскими толпами моряков, рабочих и ремесленников, сопротивлявшихся имперской власти во имя прав англичан. Более того, некоторые из патрициев были одними из самых видных Сынов Свободы Нью-Йорка, и им было очень неприятно слышать, как бунтовщики в их поместьях утверждают, что они сами являются Сынами Свободы. Как язвительно заметил капитан Джон Монтрезор в мае, когда пятьсот сквоттеров графства Вестчестер угрожали пойти на Нью-Йорк и снести дом Джона Ван Кортландта (одного из ведущих Сынов Свободы в городе), если он не признает их титулы, «Сыны Свободы [являются] большими противниками бунтовщиков, поскольку они считают, что никто не имеет права на бунт, кроме них самих»[923].

На фоне социальных волнений и роста насилия лорды поместья обратились к губернатору Муру, который попросил Гейджа восстановить порядок. Главнокомандующий подчинился, приказав в середине июня ввести 28-й полк в Филипс-Патент округа Датчесс, а позже отправил отряд 46-го полка в округ Олбани, чтобы использовать его против бунтовщиков в поместье Ливингстон. Гейдж не симпатизировал лордам поместья. Отнюдь: «Они, безусловно, заслуживают любых потерь, которые могут понести, ведь это дело их собственных рук», — писал он Конвею. «Они первыми посеяли семена смуты в народе и научили их выступать против законов». Тем не менее, закон обязывал Гейджа предоставлять войска по требованию ответственных гражданских властей, и он видел потенциальную выгоду в предложении военной помощи. Во-первых, он мог продемонстрировать мощь армии, чего не смог сделать во время волнений, связанных с Гербовым законом. Во-вторых, защищая собственность «богатых и самых могущественных людей провинции», он мог бы вернуть их преданность. После того как регулярные войска восстановили порядок, как могло собрание отказать им в размещении? Таким образом, главнокомандующий мог использовать свои войска и как кнут, и как пряник, и он ожидал результатов. Он их получил — хотя и не в той форме, на которую рассчитывал[924].

Красноказаки 28-го и 46-го полков действительно подавили беспорядки, но не без труда. Майор Артур Браун повел всю боевую силу 28-го полка, 330 человек, в бой со скваттерами в Филипс-Патенте. Ему удалось взять в плен шестьдесят «жалких, ожесточенных негодяев», потеряв при этом трех человек, один из которых умер от ран. Когда в конце июня 28-й отряд отправился в Нью-Йорк, ситуация была еще настолько неспокойной, что Браун оставил две роты для охраны тюрьмы округа Датчесс. Капитан Джон Кларк и его сотня бойцов из 46-го фута столкнулись с еще большим разочарованием во время операции против Роберта Нобла и его последователей в «Ноблтауне», в поместье Ливингстон. Люди Нобла выступили против регулярных войск как партизаны и в течение почти месяца в июле и августе то появлялись, то исчезали в убежищах на границе с Массачусетсом, ведя войска Кларка в дикую погоню по восточной части округа Олбани. «Они наступают и отступают по своему усмотрению, — докладывал раздраженный капитан, — играя в игру, которая ни в коем случае не может быть удовлетворительной». Он сносил их дома и выставлял стражу на их полях, надеясь спровоцировать ответные действия или хотя бы поймать людей, возвращающихся за урожаем. Ничего не помогло[925].

Наконец, в середине августа Кларк расположил своих людей на восточном склоне горы, в четверти мили к западу от городской черты Эгремонта, штат Массачусетс, надеясь поймать рейдеров Нобла на их пути в Нью-Йорк (или, возможно, из Нью-Йорка). Но неверно оценить свое положение было достаточно легко в месте, где никто не согласовывал границы, и вскоре Кларк оказался лицом к лицу с тремя мировыми судьями Массачусетса и батальоном ополченцев, которые считали, что он собирается напасть на Эгремонт. Однако никто не хотел сражения, и Кларк, заявив о своем праве исполнить поручение короля, отвел своих людей назад, на ту сторону горы, которая, как сообщили ему массачусетцы, была нью-йоркской[926].

И на этом все успокоилось. Теперь, когда дело дошло до драки, правительства Массачусетса и Коннектикута оказались не готовы поддержать претензии своих поселенцев силой, и у скваттеров не оставалось иного выбора, кроме как бросить свои фермы или подписать договоры об аренде. Армия, задействованная на стороне нью-йоркских лендлордов, фактически уничтожила претензии Новой Англии. Однако этот результат, выходивший далеко за рамки намерений Гейджа, имел и негативные последствия, когда изгнанные янки опубликовали свою версию истории в Бостоне. В течение нескольких недель в газетах юга Виргинии появились рассказы о красных мундирах, которые «жгли и разрушали… дома, грабили и разворовывали другие, топили печи в бочках с сидром, выволакивали провизию… на открытые улицы, [и] разрывали пуховые перины». Возможно, этого было бы достаточно; но министерство впервые узнало об этом эпизоде не от Гейджа, а от представителя Массачусетса, и сделало выговор и главнокомандующему, и губернатору за то, что они позволили использовать армию для разрешения спора между колониями. Это «дело, — писал государственный секретарь, — не было проведено с тем темпераментом и благоразумием, которые требуются в подобных случаях… Остается надеяться, что права сторон были очень хорошо выяснены до того, как военная власть была призвана на помощь гражданской, ибо лишь немногие обстоятельства могут оправдать подобное решение». Таким образом, Гейдж, сделав себя приятным и свои войска полезными для гражданских властей Нью-Йорка и надеясь заставить ассамблею поддержать армию, оказался виноват в обострении межколониальных противоречий. Но больше всего его, должно быть, поразило то, что Нью-Йоркская ассамблея ответила на его жесты доброй воли резким отказом от Акта о постое и отрицанием полномочий парламента[927].

Именно в июне, когда майор Браун и 28-й полк отлавливали скваттеров и уворачивались от пуль в Филипс-Патенте, ассамблея приняла ряд резолюций и законопроект, призванный обойти Закон о казармах. Законопроект, названный Законом о казармах, выделял из казны 3200 фунтов стерлингов — опять же из средств, выделенных в 1762 году, — на закупку кроватей, постельного белья, дров, свечей и кухонной утвари для двух батальонов сроком на один год. В документе не упоминались пиво, соль и уксус, предусмотренные Законом о постое, да и сам Закон о постое. Губернатор Мур, возмущенный, хотел наложить вето — средства, уже находящиеся в казначействе, предположительно, все равно были в его распоряжении, а Ассамблея ущемляла его полномочия, ограничивая их использование, — но Гейдж, которому деньги были нужны скорее раньше, чем позже, утверждал обратное. Плохой акт был лучше, чем совсем никакой; возможно, другие колонии воспримут его как подчинение Закону о постое; и он все еще надеялся, что патриции в ассамблее оценят усилия армии и придут в себя. Поэтому Мур с сожалением согласился на принятие закона о казармах, утешив себя письмом к государственному секретарю, в котором предупредил его, что ассамблея будет игнорировать любой акт парламента, «не подкрепленный достаточной властью для его исполнения»[928].

Губернатор Мур в последний раз попытался протянуть руку примирения, но (как ему казалось) снова ее укусил. В июне он поддержал инициативу ассамблеи выпустить 260 000 фунтов стерлингов в валюте провинции, попросив Тайный совет сделать исключение из Закона о валюте 1764 года. В ноябре пришло сообщение, что Тайный совет одобрит выпуск валюты при условии, что ассамблея включит в закон пункт о приостановлении действия закона. В том же пакете был ответ государственного секретаря на жалобы Мура на ассамблею, и в нем секретарь недвусмысленно заявил, что Нью-Йоркская ассамблея должна принять Закон о квартетах в том виде, в каком он был принят, и подчиниться ему до буквы, или же столкнуться с последствиями. Губернатор благоразумно не упомянул о распоряжении секретаря, когда сообщил собранию, что Тайный совет одобрил денежный законопроект при условии, что к нему будет приложена статья, приостанавливающая действие закона. Законодатели отказались. Если губернатор не согласится подписать закон без этой «необычной оговорки, — ответили они, — мы готовы переносить наши беды так хорошо, как только сможем»[929].

На этом все закончилось. Мур — теперь он уже наверняка думал о Кадвалладере Колдене лучше, чем тот, — в ответ направил госсекретарю директиву, предписывающую ассамблее безоговорочно подчиниться Закону о квартетах. Члены ассамблеи оценили свое положение, а затем, 15 декабря, устояли. В результате, конечно же, возник тупик. В течение шести месяцев ассамблея отказывалась подчиняться, и прежде чем вопрос был окончательно решен, в дела Нью-Йорка вмешался сам парламент.

ВИРГИНИЮ преследовали другие тревоги, и другие противоречия досаждали ее лидерам; но и здесь они стали более серьезными после принятия Гербового акта. До войны дворянство Старого Доминиона было более сплоченным, чем, возможно, любой другой правящий класс в атлантическом мире, но после кризиса, вызванного Гербовым актом, оно раскололось на фракции, которые будут ссориться в течение десятилетия. Источник этой трещины был личным в том смысле, что ее открыли необдуманные слова и действия плантатора Ричарда Генри Ли с Северной шеи. Однако Ли сделал не больше, чем утверждал, что социальная линия разлома, давно присутствующая под гладкой поверхностью виргинской элиты, берет свое начало в моральных недостатках некоторых из величайших семей провинции. Его обвинения в корысти, в поведении, неподобающем джентльменам, привели к необратимому расколу, потому что взорвали на публичной арене давние, но прежде частные переживания по поводу долгов, сужения возможностей и неуверенности в себе.

Ли не меньше, чем остальным представителям своего класса, было трудно содержать семью в привычном для великих плантаторов стиле. В то время как его сосед Джордж Вашингтон пытался компенсировать разницу между расходами и доходами, занимаясь спекуляцией землей, выращиванием пшеницы и плантационным производством, Ли занимался табаком и пытался использовать свое политическое влияние, чтобы получить доступ к прибыльной работе. Поэтому, хотя, как говорят, только Патрик Генри превосходил Ли как оратор, никто в Виргинии не превзошел его как соискателя государственных должностей. Ли подал заявку на участие в конкурсе по распространению марок колонии, но был разочарован, когда Гренвилл выбрал полковника Джорджа Мерсера, агента Компании Огайо, который в то время находился в Лондоне. Гордому и вспыльчивому Ли было достаточно тяжело переносить потерю дохода, но то, что его обошли, было просто невыносимо. Во время агитации за принятие Гербового закона он возглавил атаку на Мерсера, организовав демонстрации на Северной шее и произнеся шуточную похоронную речь во время сожжения чучела Мерсера. Ничего не подозревающий полковник, прибыв на место и обнаружив, что стал самым ненавистным человеком в Виргинии, обвинил Ли. Он вернулся в Лондон, намереваясь не только добиваться удовлетворения земельных претензий Компании Огайо, но и найти письмо своего врага. Тем временем политическая карьера Ли развивалась необычайно успешно по двум причинам: он яростно выступал против Гербового акта и был одним из немногих, кто усомнился в честности величайшего государственного деятеля Виргинии Джона Робинсона[930].

Когда Робинсон умер в мае 1766 года, он был секретарем провинции, казначеем и спикером палаты бюргеров, что сделало его самым влиятельным политиком, а также одним из самых любимых людей в Виргинии. Любимым для многих, но не для Ричарда Генри Ли, чье неустанное стремление к наживе и почестям приводило его в противоречие со спикером, который недолюбливал его и препятствовал его амбициям. В декабре 1764 года Ли настоял на том, чтобы бюргеры провели аудит счетов Робинсона как казначея. Аудит подтвердил эффективность управления Робинсона — в этом убедились его друзья, — но Ли продолжал сомневаться в его практике. В мае следующего года он поддержал нападки Патрика Генри на предложение Робинсона занять 240 000 фунтов стерлингов в Лондоне для финансирования новой валюты и создания ссудной кассы, в которой нуждающиеся джентльмены могли бы брать займы; и Ли был заметен своим отсутствием среди восхвалителей, когда Робинсон отправился к своей награде. Все это заставляло его казаться не более чем козлом отпущения, каким его считали друзья Робинсона, пока управляющие имуществом Робинсона не обнаружили два потрясающих факта. Во-первых, к моменту смерти Робинсона самые известные люди Старого Доминиона были должны ему около 130 000 фунтов стерлингов. Во-вторых, большая часть этой баснословной суммы образовалась потому, что вместо того, чтобы сжечь бумажные деньги, собранные для уплаты налогов, как того требовал закон, казначей Робинсон одолжил их своим друзьям.

Приветливый старик Джон Робинсон присвоил себе целое состояние с государственных счетов не столько ради собственной выгоды, сколько для того, чтобы спасти своих собратьев-плантаторов от финансовых затруднений[931]. Неудивительно, что больше всего от его щедрости выиграли политические союзники Робинсона, и его смерть подвергла эту группу, в которую входили Бирды, Бервеллы, Картеры, Рэндольфы и другие гранды Прилива, но сравнительно мало представителей Северной Шеи и новых графств Пьемонта, не только общественному порицанию, но и банкротству. Растраченные деньги должны были быть возвращены наследству Робинсона, потому что наследство Робинсона задолжало казначейству, которое, в свою очередь, было юридически обязано изъять их (пусть и с запозданием) из обращения. Но где же импровизированные гранды собирались найти десятки тысяч фунтов, которые закон требовал принести в жертву всесожжения? И как Виргиния могла сжечь столько денег, не зажегши одновременно погребальный костер для половины своих первых семей?

Эти вопросы не особенно беспокоили Ричарда Генри Ли (который был должен поместью Робинсона двенадцать фунтов) или Патрика Генри (который был должен ему одиннадцать), поскольку они требовали полного публичного отчета. В декабре следственная комиссия бюргеров сообщила не только о том, что провинция должна еще сто тысяч фунтов (причем огромные суммы — один только полковник Уильям Берд III задолжал пятнадцать тысяч фунтов), но и о том, что Робинсон позволил некоторым шерифам сильно просрочить налоговые поступления. Робинсон обслуживал своих друзей за счет провинции, и Ли и Генри воспользовались возможностью показать, как частные долги и расточительность привели к злоупотреблению доверием и коррупции, которые поставили под угрозу платежеспособность и честь Виргинии. Таким прямым, неджентльменским способом Ли и Генри нанесли политическому истеблишменту провинции ошеломляющий удар, сделав себя двумя самыми влиятельными — и боящимися, и ненавидящими — молодыми политиками в Старом Доминионе.

И действительно, могло бы последовать массовое отречение от старых лидеров Виргинии, если бы из Лондона не начали приходить письма Джорджа Мерсера. Мерсер нашел копию заявления Ли на должность распространителя марок, и теперь семья Мерсера не теряла времени, публикуя доказательства того, что только невезение спасло самозваного бича коррумпированной элиты Виргинии от превращения в назначенного королевской властью бича прав каждого жителя Виргинии. На фоне этих доказательств Ли утверждал, что вскоре подумал о своей кандидатуре и не согласился бы на назначение, если бы оно ему досталось. Это оказалось ложью — Ли осудил Гербовый акт только после того, как узнал о назначении Мерсера, — но это дало друзьям Ли достаточно прикрытия для контратаки в «Виргинской газете», где спор затянулся на уровне «чайника и котелка» до 1767 года. Разоблачение Ли также побудило его сторонников в ассамблее проявить сдержанность в урегулировании дела Робинсона. Милосердие было настолько велико, что в апреле бюргеры проголосовали за то, чтобы дать управляющим имуществом Робинсона три года для сведения счетов с провинцией. (В итоге потребовалось двадцать пять).

То, что произошло в Виргинии после отмены Гербового акта, было глубже, чем скандал и политические перестановки. Впервые с XVII века дворянство провинции разделилось на открыто враждующие лагеря. Даже такие плантаторы, как Джордж Вашингтон, которые не брали денег Робинсона и отказались присоединиться к нападкам на тех, кто взял, вряд ли могли отвести глаза от этой драки или не заметить, как она изменила политический ландшафт Виргинии. Они также не могли избежать общественной атмосферы, которая становилась все более насыщенной враждебностью и недоверием. Великие плантаторы всегда не одобряли долговые иски между собой, но теперь такие иски становились все более распространенными не только из-за необходимости, но и как политическое оружие. Мало кто мог не заметить угрозы, скрытой в объявлении отца Джорджа Мерсера, опубликованном в «Виргинской газете» от 25 декабря 1766 года, в котором он читал нотации «своим коллегам-плантаторам… за их неспособность вести себя как джентльмены» и уведомлял, что если он не получит быстрой оплаты, то «подаст иск, сразу после следующего апрельского генерального суда, против всех задолжавших ему лиц»[932].

Никто не мог обойти вниманием и неаппетитное зрелище, когда крупные плантаторы устраивали лотереи, чтобы собрать деньги, необходимые им для выплаты долгов. Несколько таких отчаянных попыток восстановить платежеспособность последовали за кризисом, вызванным Законом о гербовом сборе, некоторые из них были непосредственно стимулированы необходимостью урегулировать дела с поместьем Робинсонов. Как правило, они заключались в продаже лотерейных билетов по пять фунтов за штуку, дававших счастливчикам право на владение рабами или землей стоимостью в сотни или тысячи фунтов, а в некоторых случаях — целыми действующими плантациями. Пожалуй, самой печальной из них была лотерея Уильяма Берда III, проведенная с целью собрать (как он надеялся) пятьдесят тысяч фунтов. В итоге он жаловался: «Я продал прекрасное поместье, чтобы уладить свои дела… но, к моему огромному разочарованию, не получил и третьей части денег, за которые продавались билеты»[933]. Берд совершил ошибку, продав билеты в кредит.

Эти события обеспокоили джентльменов Виргинии, поскольку они сделали из них пугающий, но вполне разумный вывод. Многие из крупнейших плантаторов провинции, люди, которые рекламировали свой статус роскошными домами, одеждой, каретами, землями и рабами, на самом деле были банкротами. Некогда единая социальная элита, обремененная долгами, впала в публичные ссоры и разделилась на фракции. Честь, самое ценное достояние джентльмена, казалось, внезапно стала еще более дефицитной, чем деньги. Было неясно, что низшие слои общества в Виргинии будут настолько почтительны, чтобы на неопределенный срок смириться с лидерством таких плантаторов, как эти. Но что могло бы восстановить платежеспособность дворянства и его авторитет? Если такие амбициозные люди, как Ричард Генри Ли и Патрик Генри, требовали ответа на публичном форуме, то большинству плантаторов оставалось лишь с опаской смотреть на открывающиеся возможности, затягивать пояса и мечтать о спасении.

Тем временем экономическая жизнь колонии стагнировала, а политика и культура, казалось, дрейфовали к какой-то неопределенной катастрофе. В конце 1766 года один из авторов «Виргинской газеты» уловил характер недовольства дворянства, заявив: «То, что эта колония находится в упадке или, я бы сказал, на грани разрушения, боюсь, слишком очевидно для самого поверхностного наблюдателя, чтобы нуждаться в каких-либо аргументах для доказательства»[934].Если отмена Гербового акта устранила непосредственную угрозу правам и собственности, то последовавшие за этим события пробудили в умах лидеров Виргинии страхи, которые грызли их еще сильнее, потому что не имели материального объекта и даже не имели определенной формы: никакой формы, кроме кошмарного образа правящего класса, который, потеряв контроль над своими аппетитами, заложил свою священную честь.

ГЛАВА 74

Будущее Империи

1766–1767 гг.

В Массачусетсе — сейсмический сдвиг в расстановке политических сил; в Нью-Йорке — противостояние между губернатором и ассамблеей; в Виргинии — раскол элиты. Все эти события последовали за Гербовым актом, и противоречия вокруг него усилили их все, однако Гербовый акт не стал причиной ни одного из них. Триумф партии кантри в колонии Бэй стал кульминацией кампании против придворной партии Томаса Хатчинсона, которая велась еще до окончания войны, и в ней прослеживались фракционные схемы, которые можно было проследить еще со времен губернатора Ширли. Реакция Нью-Йорка на Акт о размещении войск возникла в результате столкновений с армией, которые начались еще в 1756 году, когда лорд Лаудун захватил кварталы в Олбани и пригрозил разместить батальоны в Нью-Йорке, как в завоеванном городе. Скандал с Робинсоном в Виргинии возник в результате взаимодействия долгов плантаторов, депрессии и ограничения на выпуск бумажных денег, наложенного Законом о валюте. В каждом случае местная конкуренция, напряженность и беспокойство определяли конфликты, которые обострил и усилил Гербовый закон. Хотя фракционность, междоусобицы и тупики уже давно были обычными чертами колониальной политической сцены, в ожесточенности споров после принятия Гербового закона было что-то новое: что-то новое в той кажущейся легкости, с которой участники теряли представление о вопросах, которые на самом деле стояли на кону. Отмена Гербового акта не только не вернула империи процветание, мир и гармонию, но, казалось, каким-то извращенным образом выпустила дьяволов на колониальную политическую арену, а может быть, и в сознание колонистов.

Даже те районы, которых не коснулись волнения, вызванные Гербовым актом, в 1765-66 годах выглядели более неспокойными, чем прежде. В Западной Флориде причудливые споры о рангах и старшинстве возникли между губернатором Джорджем Джонстоном, полуоплачиваемым морским капитаном со знаменитым дурным нравом, и офицерами армии колонии. В отсутствие четкой и последовательной политики, определяющей, кто имеет право командовать войсками в провинции, Джонстон утверждал свою власть над 21-м и 31-м полками. Когда командир 31-го полка в Пенсаколе отказался подчиниться приказу Джонстона, Джонстон приказал 21-му полку выступить из Мобила, чтобы осадить 31-й! В конце концов губернатор арестовал командира полка и обвинил его в государственной измене. Гейдж решил разрешить эту проблему, назначив полковника из гарнизона Сент-Огастина в Восточной Флориде исполняющим обязанности бригадного генерала и регионального командира и отправив его командовать в Пенсаколу. Однако когда этот несчастный бригадир прибыл на место, Джонстон отказался признать его полномочия и вызвал его на дуэль. Если бы все это не происходило в то время, когда провинция находилась на грани войны с племенем криков, поведение губернатора могло бы показаться просто смешным, но в сложившихся обстоятельствах было не до смеха. Джонстон попытался созвать всенародно избранное собрание, чтобы поддержать свое желание объявить войну крикам. Это могло бы привлечь к нему сторонников, так как многие жители Западной Флориды жаждали земель криков, но было уже поздно. Гейдж потребовал отзыва Джонстона, и 19 февраля 1767 года секретарь Юга вызвал его домой, с позором, из провинции, граничащей с анархией[935].

Примерно в то же время в Канаде происходило нечто до странности похожее. Став королевским губернатором в августе 1764 года, Джеймс Мюррей — младший бригадир Вольфа на Авраамовых равнинах — сумел отторгнуть от себя не только англоязычных купцов (в основном жителей Новой Англии), которые поселились там после войны, но и большинство старших офицеров армии своей колонии. В петициях в Торговый совет и обращениях к своим корреспондентам в Лондоне купцы громко требовали наказать его за бесцеремонность и пристрастное отношение к канадцам. Мюррей отказался созвать ассамблею, указывали они, и управлял страной как тиран, поедающий лягушек, вводя налоги по указу и обеспечивая соблюдение таможенных правил без соблюдения правовых норм. Он аннулировал положения Прокламации 1763 года, устанавливавшей в Квебеке английское право, разрешив нижестоящим судам продолжать использовать французские своды законов и разрешив католикам работать в составе присяжных — даже в тех, которые рассматривали иски, стороной в которых были англичане. Тем временем Мюррей рассорился с командирами главных канадских полков из-за вопросов, связанных с размещением и дисциплиной в войсках, но больше всего из-за того, что он, хотя теперь и был офицером с половинным жалованием, настаивал на том, чтобы отдавать им приказы. Они сопротивлялись; вспыхивали публичные споры, когда Мюррей издавал директивы, которые офицеры игнорировали; в конце концов Гейджу пришлось вмешаться. Весной 1766 года министерство вызвало Мюррея домой, чтобы он ответил на выдвинутые против него претензии. Хотя, в отличие от Джонстона, он не был отстранен от должности, ему так и не разрешили вернуться в Квебек. Даже если Мюррей не нарушил никаких законов, он тоже потерял контроль над своей провинцией[936].

Таким образом, в двух новых колониях из четырех, образовавшихся в результате североамериканских завоеваний, государственное управление остановилось в то же время, что и в старых провинциях, по причинам, не имевшим никакого отношения к Гербовому акту. Случаи Западной Флориды и Канады были внешне схожи — ревнивые губернаторы вмешивались в военное управление, но на самом деле корни конфликтов уходили глубоко в организацию послевоенной империи. Проблема была отчасти институциональной, поскольку гражданские и военные полномочия пересекались настолько бессистемно, что конфликт был практически неизбежен везде, где в пределах колониальных владений размещались военные подразделения. Однако даже за пределами колоний, в районах, где их авторитет был неоспорим, в 1765-67 годах военные офицеры не справлялись с ролью колониальных администраторов. События в Трансаппалачии показали, что в основе проблемы лежала сама армия. Какими бы эффективными ни были «красные мундиры» в качестве завоевателей, они совершенно не умели управлять завоеваниями. Ничто не могло показать это яснее, чем их неспособность остановить или даже уменьшить миграцию за пределы Аллегейнского хребта.

По мере того как индейская война отступала в страну Иллинойс, за линией прокламации стали появляться незаконные поселения. Охотники и фермеры строили хижины в пределах видимости фортов, несмотря на протесты индейцев и официальные запреты командиров постов. К июню 1766 года в долине реки Мононгахела и ее притоков проживало более пятисот семей, в основном из Виргинии. В сентябре Гейдж приказал коменданту форта Питт предупредить их и пригрозить им силой, если они проигнорируют его приказ. Ничего не произошло. Следующей весной сквоттеров стало еще больше, чем прежде, и Гейдж пытался оправдаться перед государственным секретарем. Поселения находились на землях, на которые претендовала Виргиния, писал он, а виргинцы в последнее время были недовольны «применением военной силы без их полномочий». Только в мае 1767 года, объяснил он, он счел себя вправе приказать коменданту форта Питт выжечь нелегалов вдоль ручья Ред-Стоун и реки Чит. Однако даже эти усилия оказались тщетными. В течение шести месяцев скваттеры вернулись, причем «в двойном количестве… чем когда-либо прежде»[937].

Гейдж понимал, что сжечь несколько доступных поселений — лишь символический жест, хотя и надеялся, что это отпугнет других самовольных обитателей региона. Как он прекрасно понимал, три регулярные роты в форте Питт никогда не смогут обнаружить всех скваттеров в верхней части долины Огайо, не говоря уже о том, чтобы прогнать их из лесов площадью в тысячи квадратных миль. Но он также понимал, что если они не эвакуируются из региона, то, скорее всего, начнется новая война, и очень скоро. Ведь люди из глубинки не только вторгались на земли индейцев, браконьерски добывали дичь и неразборчиво продавали им спиртное, но и убивали индейцев в ужасающих количествах с конца 1765 года[938].

Десятилетие войн привело к тому, что белым жителям приграничья пришлось свести бесчисленные счеты с жизнью, а ярость подточила их готовность делать различия между потенциальными жертвами. Только за первую половину 1766 года британские подданные в старом pays d'en haut убили более двадцати индейцев, в основном в стране Огайо и особенно в окрестностях Питтсбурга. Джордж Кроган, пытаясь сохранить связь между фортом Питт и Страной Иллинойс, временно разрядил напряженность церемониями соболезнования и подарками: блестящий, хотя и дорогостоящий дипломатический подвиг, который, по словам Крогана, «стоил ему больше хлопот, чем он когда-либо имел в своей жизни». Но темпы кровопролития не ослабевали, и вскоре напряженность возросла как никогда. К середине мая 1767 года, как сообщил Гейджу командир форта Питт, поселенцы в этом районе были «не в ладах с законом»; делавары и шауни угрожали отомстить скваттерам и, казалось, могли развязать всеобщую войну. Гейдж мог только надеяться, что сожжение поселений Ред-Стоун и Чит-Ривер убедит индейцев в том, что империя на их стороне, ведь он не питал иллюзий, что скудный гарнизон Форт-Питта сможет сохранить мир. Он в частном порядке посоветовал командующему офицеру, чтобы его люди не высовывались: пока индейцы мстят только «тем, кто их обидел», войска Его Величества не должны вмешиваться в ссоры между скваттерами и туземцами[939].

То, что новая индейская война не разразилась в Стране Огайо в 1767 году, было связано не столько с действиями Гейджа или гарнизона форта Питт, сколько с тремя другими факторами: Готовность Джорджа Крогана свободно тратить королевские деньги, практикуя свою виртуозную дипломатию, беспрецедентное количество алкоголя, хлынувшее в Трансаппалачию, и трудности, с которыми столкнулись шауни при организации оборонительной коалиции с народами нижней долины. В июне Кроган встретился с вождями Огайо в Питтсбурге, заверив их в британской доброй воле и попросив контролировать своих молодых людей, пока он и сэр Уильям Джонсон не наведут порядок; затем, осенью, он отправился вдоль реки Огайо, вверх по Маскингуму через города делаваров, к озеру Эри и Детройту, соболезнуя индейцам по поводу их потерь, покрывая мертвых подарками и обещая наказания для белых убийц. Церемониальные переговоры Крогана отнимали огромное количество времени и денег, но они помогли сохранить мир. Шоуни обнаружили, что им пришлось отложить с осени на весну и, наконец, до 1769 года конгресс, который должен был создать союз между ними, делаварами и другими западными народами, включая их традиционных врагов с земель к югу от реки Огайо[940].

Если дипломатия Крогана как-то повлияла на предотвращение этого союза, то и неограниченная торговля ромом в западных фортах тоже. В 1767 году торговцы привезли 13 000 галлонов в Форт-Питт и 24 000 галлонов в Детройт — объемы, которые сам сэр Уильям Джонсон одобрил как за их полезность для стимулирования торговли, так и за их изнуряющее воздействие. Но соболезнования и подарки Крогана могли только покрыть прошлые убийства, а пьянство молодых людей, как бы оно ни препятствовало коллективным действиям в краткосрочной перспективе, могло также подпитывать ярость, которая сделала бы возмездие более разрушительным, когда оно наконец наступит. Тем временем западные поселенцы продолжали убивать индейцев и присваивать земли. На основании поездки Крогана и он, и Гейдж пришли к выводу, что если не будет найдено какое-то более постоянное решение проблем заселения, то новая индейская война будет неизбежна[941].

Каким бы ни было решение британских проблем в Северной Америке, к концу 1767 года должно было стать очевидно, что армия — не оно. Войска Его Величества стали отправной точкой для рассуждений британцев о будущем империи в конце войны. Реформы Триумвирата и доходные меры Гренвилла были направлены на оплату американского военного ведомства, которое должно было защищать колонии и контролировать завоеванные территории. Но эти попытки решить проблемы контроля и финансирования до предела обострили отношения между колониями и метрополией, а армия оказалась неспособна проецировать имперскую власть за ворота своих фортов. Главный орган британского суверенитета в Америке оказался в лучшем случае тупым инструментом, но, тем не менее, способным высекать искры везде, где бы он ни находился[942]. Понимал ли кто-нибудь в Лондоне, что послевоенные колонии могут становиться все более горючими с каждым административным просчетом — или, если на то пошло, позволит ли такое прозрение министерству Рокингема изменить британскую политику в сторону от курса, намеченного Галифаксом и Гренвиллом в конце войны, — еще предстоит выяснить.

ТАК НАЧАЛАСЬ ИСТОРИЯ, в которой англо-американские военные пытались проецировать британскую имперскую мощь за Аппалачи, в фортах Огайо, а закончилась британскими военными отрядами, размещенными не только в фортах, но и в Мичилимакинаке в верховьях Великих озер, форте де Шартр на Миссисипи, Пенсаколе в Мексиканском заливе, Сент-Огастине в Восточной Флориде и Луисбурге на острове Кейп-Бретон. Последовавшие за войной беды в виде восстаний индейцев и гражданских беспорядков в колониях были устранены, и непосредственной угрозы спокойствию империи в будущем не было. Поэтому министры, политики и члены парламента вполне могли считать, что, несмотря на маловероятное начало и тревожное завершение, эта история была повествованием об имперском триумфе. Но на самом деле британская армия не контролировала ситуацию ни на одном из этих дальних постов. Огромная империя выжила не благодаря силе Британии, а вопреки ее слабости, благодаря страданиям народов, которые, как считали британцы, они завоевали, и благодаря эмоциональным связям между британцами и англо-американскими колонистами, которые участвовали в завоевании. Великая индейская война, как и кризис, связанный с принятием Акта о гербе, показала, что и терпение якобы завоеванных народов, и преданность колонистов имеют свои пределы, которые очень легко перешагнуть.

ЭПИЛОГ

Маунт-вернон, 24 июня 1767 года

Джордж Вашингтон приказал своим надсмотрщикам начать сбор пшеницы в 1767 году 24 июня, в жаркую и пасмурную субботу в конце засушливой недели. Так начались двадцать дней неустанных трудов рабов Маунт-Вернона и немалого беспокойства их хозяина, который впервые почти полностью отдал свои владения под выращивание зерна. От успеха этого эксперимента зависело многое — он был важнейшим элементом плана Вашингтона по освобождению от долгов, накопившихся за годы неудач с производством табака, который можно было бы продать на привередливом лондонском рынке. Как ни богат он был землей, он боялся, что, как и многие другие его друзья-плантаторы, тоже попадет в постоянную зависимость от своих английских купцов-кредиторов. Этой участи он боялся больше всего, ведь пострадать от нее означало потерять суть характера джентльмена, независимость, а вместе с ней и способность вести себя по-настоящему добродетельно.

Чтобы защититься от зависимости, Вашингтон принял непростое решение превратиться из табачного плантатора в фермера, выращивающего пшеницу; кроме того, он сделал и многое другое. Построив новую мукомольную мельницу, он позаботился о том, чтобы она была достаточно большой и могла перемалывать не только его зерно, но и зерно его соседей, чтобы можно было собирать пошлину с мельницы. Он купил шхуну для рыбалки и сдавал ее в аренду для прибрежной торговли. В его садах выращивали персики для сидра, из которого на винокурне делали бренди — не для потребления, а для продажи. Поскольку выращивание пшеницы требовало гораздо меньше ручного труда, чем выращивание табака, он нанял мастера-ткача, который мог обучать рабов, не имевших достаточной работы, ткать хлопчатобумажные, льняные и шерстяные ткани и управлять их производством, чтобы после удовлетворения потребностей плантации в одежде излишки ткани были «товарного» качества. Однако больше всего хозяин Маунт-Вернона погрузился в спекулятивные операции с землей, которые включали (среди прочего) осушение Большого болота Дисмал, приобретение прав на 2 500 000 акров земли в долине Миссисипи и попытку возродить притязания Компании Огайо[943].

Полковник Вашингтон. Весной 1772 года, когда Джордж Вашингтон пригласил Чарльза Уилсона Пила для написания своего портрета, он решил изобразить себя в форме, которую носил, будучи полковником 18-го Виргинского полка. Из жилетного кармана торчит бумажка с надписью «Мартовский приказ», а на заднем плане пара походных палаток в горной местности рядом с водопадом: детали, которые указывают на то, что Вашингтон хотел увековечить память об участии своего полка в походе на форт Дюкейн в 1758 году. Фон, столь непохожий на прибрежную местность вокруг Маунт-Вернона, где Пил написал портрет, также свидетельствует о постоянном интересе Вашингтона к западным землям, которые он помог завоевать Британской империи. Уже в то время он реализовывал этот интерес, настаивая на претензиях ветеранов кампании 1754 года на грант в Форкс-оф-Огайо, спекулируя другими землями за Линией прокламации, и продвигая план открытия судоходства по Потомаку от Маунт-Вернона до форта Камберленд. Все в портрете свидетельствует о стремлении Вашингтона воплотить в жизнь идеал британского имперского владычества в Северной Америке. Предоставлено коллекцией Вашингтона/Кустиса/Ли, Вашингтон и Lee University.

Столько предприятий требовали постоянного контроля, и для их поддержания Вашингтон заставлял себя достигать все больших высот самодисциплины. Его внимание все больше занимало будущее не только его семьи и его плантаций, но и его класса и его колонии. Эта озабоченность отчетливо проявилась в длинном письме, которое он написал из Маунт-Вернона 24 июня, вероятно, дождливым вечером, последовавшим за днем, проведенным под присмотром комбайнов на ферме Мадди Хоул. Письмо было адресовано капитану Джону Поузи, старому товарищу из Виргинского полка, который недавно попросил 500 фунтов стерлингов в дополнение к займу в 750 фунтов стерлингов, который, по сути, был просрочен на два года. Вашингтону, чье представление о себе как о джентльмене зависело от открытой щедрости в той же степени, что и от независимости, чести и гражданской добродетели, было неприятно сообщать Поузи, что он больше не даст ему взаймы. Чтобы смягчить удар, он пообещал не настаивать на возврате просроченной суммы, а затем предложил «тот же совет, который я дал бы своему брату, если бы он находился в таких же обстоятельствах».

Если Поузи не сможет удовлетворить требования кредиторов, писал Вашингтон, ему следует немедленно продать все, расплатиться с долгами, а затем переехать на запад, ибо

Перед вами большое поле — открывающаяся перспектива в глубине страны для искателей приключений — куда прибегают многие — и где предприимчивый человек с очень небольшими деньгами может заложить основу благородного поместья в новом поселении на Мононгахеле для себя и потомков. Излишки денег, которые вы можете сэкономить после погашения своих долгов, возможно, обеспечат вам столько земли, сколько в течение 20 лет будет продано за 5 раз больше, чем ваше предыдущее поместье — для доказательства этого достаточно взглянуть на округ Фридрих и увидеть, какие состояния были сделаны… первыми, кто взял эти земли: А как были созданы самые большие поместья, которые мы имеем в этой колонии; не путем ли покупки по очень низким ценам богатых задних земель, о которых в те дни ничего не думали, но которые теперь являются самыми ценными землями, которыми мы владеем? Несомненно, это было…

Посмотрите газеты, продолжал он, и вы увидите, что «многие хорошие семьи» продают свои дома и «уезжают во внутренние районы страны ради блага своих детей». Действительно, — заключил Вашингтон, — «некоторые из лучших джентльменов в стране говорят об этом, но не по необходимости, а из соображений выгоды»[944].

Совет Вашингтона открывает окно в мечты виргинского джентльмена, пытающегося сохранить статус и честь перед лицом сужающихся возможностей. Советуя своему старому подчиненному искать новую жизнь на западе, Вашингтон пытался предложить рецепт чего-то большего, чем просто избавление от долгов, перед которыми он сам оставался в плену. Он выступал за новую жизнь, за возрождение добродетели и независимости, которыми, по его мнению, когда-то обладали дворяне.

Это было явно имперское решение, которое отражало веру Вашингтона в то, что британские министры вскоре снимут запрет на заселение Запада. «Я никогда не смогу рассматривать эту прокламацию, — писал он другому старому армейскому подчиненному, которого он пытался убедить стать его конфиденциальным агентом в приобретении земель за Аппалачским хребтом, — ни в каком другом свете (но это я говорю между нами), кроме как в качестве временной меры, призванной успокоить умы индейцев и [которая], конечно, должна быть высокой через несколько лет, особенно когда эти индейцы согласятся на наше занятие этих земель». Поэтому любой человек, который пренебрежет нынешней возможностью выследить хорошие земли и в какой-то мере обозначить и выделить их как свои собственные (чтобы удержать других от их заселения), никогда не вернет их себе»[945].

Во всех этих стремлениях и действиях не было ничего революционного, как и в самом полковнике — человеке настолько англофильском, что он заказывал свои костюмы в Лондоне и предоставлял портному самому выбирать ткань, цвет и покрой в соответствии с последней модой. Поскольку подобные планы требовали доступа к западным землям, они зависели от политики, проводимой в Лондоне, а значит, от факторов, которые ни один американец не мог контролировать. Поэтому Вашингтон и его коллеги решили зарезервировать места в ограниченном членстве Миссисипской компании для «девяти [лондонских] джентльменов с таким влиянием и состоянием, которые могут способствовать ее успеху» в обеспечении миллионов акров, поставленных на карту в этом предприятии. Такие планы предполагали — более того, требовали — столь же тесной интеграции лондонских интересов в управление американскими земельными схемами, как и американских интересов в управление империей. По мнению Вашингтона и большинства других колониальных лидеров, на основе таких отношений сотрудничества обширные владения, которые они помогли завоевать Британии, действительно могут стать основой для самого славного и прочного Imperium со времен самого Рима. Все недоразумения, вызвавшие кризис, связанный с принятием Гербового акта, остались в прошлом; все трудности, сохранявшиеся в экономике, при тщательном управлении будут преодолены. Перспективы империи сверкали перед ними, оставаясь недосягаемыми[946].

НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, во что верили политические лидеры Британии, считая, что их страна способна разбить Америку на атомы, не британская сила могла сохранить империю, которой был предан Вашингтон и ему подобные. На самом деле безопасность империи зависела от неосязаемых качеств, которые энергичное применение силы могло только разрушить: вера в справедливость и защиту короны, надежда на лучшее будущее и любовь к английской свободе. Не все эти качества были одинаково важны для различных народов, населявших североамериканские колонии и завоеванные территории, но все вместе они были необходимы для выживания трансатлантического политического сообщества. Для индейцев, на земли которых наступали англо-американские поселенцы, как и для бывших подданных Людовика XV, которые теперь жили под британским военным правлением, первый элемент был крайне важен: и те, и другие нуждались в могущественном покровителе, который защищал бы их общины от гораздо более многочисленных и агрессивных англо-американцев. Сами англо-американцы воспринимали защиту короны как должное, как основу всей политической жизни. В свете стремительного роста их численности более важным для них была надежда на улучшение материального положения. Это, в свою очередь, зависело от доступа к новым землям империи и рынкам сбыта их продукции, а оба эти условия, наряду с сохранением заветных прав и свобод англичан, были важнейшими условиями верности. Таким образом, чаяния и представления англо-американских колонистов неизбежно расходились с потребностями индейцев и, по крайней мере косвенно, с потребностями их новых соотечественников — канадцев; тем не менее Георг III был обязан беспристрастно предоставлять им всем свою защиту и справедливость.

Учитывая сложность построения любого земного царства на фундаменте веры, надежды и любви, не стоит удивляться тому, что даже искренний, добросовестный царь не смог найти формулу, которая бы гармонизировала столь противоречивые интересы, оправдала столь противоречивые ожидания и укрепила эмоциональные связи, которые были единственным прочным цементом империи. Министры, сформировавшие администрацию Рокингема, и все те, кто последовал за ними на службе Георга III, представляли себе империю в основном как институциональную структуру, в которой суверенная власть, проецируемая из центра метрополии, наводила порядок на ее колониальной периферии, организуя жизнь внутри нее к взаимной выгоде британцев и колонистов. Учитывая ментальные ограничения, которые накладывал их опыт и сама эпоха — память о колониальной непримиримости, отсутствие какой-либо политической теории, которая могла бы обосновать разделение суверенной власти внутри государства, чрезвычайную трудность представить себе политическое сообщество, связанное лишь добровольной преданностью, — приверженность министров строго иерархической концепции империи вполне объяснима. Это не значит, что не существовало альтернативного пути к созданию прочной империи в Северной Америке — просто они его не видели. Или, что более справедливо, они видели этот другой путь и отвергли его с порога. Ведь альтернативный подход к колониальному управлению существовал всегда, и он работал лучше, чем это представлялось кому-либо в Уайтхолле в середине 1760-х годов.

На самом деле и французская, и британская империи в Америке были наиболее успешны до Семилетней войны, когда ни одна из них не пыталась проецировать власть метрополии более чем самыми примитивными способами. Мы видели, как сила французской империи зависела от целого ряда предположений об отеческом отношении Ононтио к своим индейским детям, его готовности использовать в отношениях с ними подарки, торговлю и посредничество, а не силу. Пока сохранялись индейские союзы, созданные благодаря такому мягкому подходу, Франция на удивление надежно удерживала Канаду, Луизиану и страну Иллинойс. Только настойчивое желание Монкальма командовать индейцами как вспомогательными войсками, а не использовать их как союзников в соответствии с нормами, которые они понимали, разрушило веру индейцев в своего отца-француза. Таким образом, на пике своего успеха империя христианских королей в Северной Америке была не столько французским владением, сколько мультикультурной конфедерацией, связанной воедино дипломатией, торговлей и необходимостью защищаться от английской агрессии.

Довоенная империя Британии также покоилась на хрупком фундаменте, поскольку Уайтхолл позволял колонистам выбирать свой собственный курс и воздерживался от вмешательства в колониальные дела, выходящего за рамки урегулирования споров и регулирования торговли. Колонисты хотели получить доступ к земле и рабочей силе, необходимой для того, чтобы сделать эту землю продуктивной, им нужны были торговые точки для сбыта своей продукции и доступ к промышленным товарам, которые они не могли производить сами. Имперские чиновники отвечали на это либо тем, что не препятствовали колонистам в их стремлении, либо тем, что пытались помочь им удовлетворить их потребности. Поскольку британские колонисты сосредоточили свое внимание на приобретении земель у коренных народов, а не на торговле с ними, империя Британии не превратилась в такое обширное мультикультурное сообщество, каким была империя Франции; вместо этого в британских колониях явно преобладали английские поселенцы, осуществлявшие политическую, экономическую и социальную гегемонию при поддержке отстраненного короля в парламенте.

Практически говоря, англо-американские колонисты понимали имперские отношения как сочетание торгового партнерства и военного союза под руководством короля-протектора — в этом смысле понимание не сильно отличалось от того, как индейцы представляли себе свои отношения с Ононтио. В этих минималистских терминах Британская империя до Семилетней войны превратилась в экономически прочную, хотя и институционально анемичную государственную систему, поддерживаемую сотрудничеством и лояльностью колониальных элит, члены которых осуществляли местный контроль. Любая попытка нарушить равновесие в империи могла привести к взрывоопасным результатам. Так, подобно индейцам, яростно отреагировавшим на попытки Джеффри Амхерста поставить их в новые подчиненные отношения с короной, англо-американцы сначала сопротивлялись попыткам главнокомандующих обращаться с ними как с подданными, а не как с союзниками, которыми они себя считали; затем, в послевоенное время, они восстали против попыток парламента распространить свою суверенную власть через Атлантику. Таким образом, ответ на вопрос «Какими средствами британцы могли бы создать прочную империю после Семилетней войны?» сводится к следующему: отказавшись от нового контроля и новой власти над колониями.

Но если бы Британия позволила колонистам самим определять форму послевоенной империи, какими могли бы быть последствия? Конечно, не раннее движение за независимость, поскольку у колонистов, которые всю жизнь вполне удовлетворенно считали себя британцами и только что разделили славную имперскую победу, не было бы причин отвергать британскую власть. Скорее, в отсутствие франко-индейского кордона на западе колонии почти неизбежно отреагировали бы на свой собственный активный демографический рост и на растущую волну иммиграции с Британских островов, расширяя поселение через Аппалачи в сердце континента. Такая экспансия, несомненно, вызвала бы трения между конкурирующими колониальными правительствами и конфликты между спекулятивными синдикатами; но подобные споры, если бы их решали Торговый совет и Тайный совет, лишь укрепили бы имперскую власть, поскольку преобладающий интерес к приобретению земель заставил бы спекулянтов и колонии обращаться к арбитражу чиновников Короны. Победителями в такой децентрализованной, экспансивной империи, очевидно, стали бы англо-американские поселенцы. Проигравшими, что не менее очевидно, стали бы коренные народы, вставшие на их пути.

В отсутствие мощного европейского союзника, который бы торговал с ними, вооружал их и координировал их оборону, сопротивление индейцев могло продолжаться несколько десятилетий в XIX веке, но не могло продолжаться бесконечно. Испанцы, озабоченные реформированием собственной империи после поражения, могли предложить мало полезной помощи за пределами своих опорных пунктов в Луизиане, Техасе и Нью-Мексико. Поэтому можно представить себе британскую североамериканскую империю, которая распространила бы английский язык, а также созданные на его основе правовые и государственные институты по всей территории Северной Америки выше Рио-Гранде. За исключением отсутствия международной границы на 49° северной широты, результат через двести лет мог бы не сильно отличаться от той Северной Америки, которую мы знаем сегодня. Или все же отличался?

Только что описанная адская экспансия за счет коренных народов, хотя и была желанной для колониальных спекулянтов и империалистов вроде Вашингтона и Франклина, была именно тем, что власти метрополии не могли терпеть — по крайней мере, бесконечно. Проблема, которую она поставила перед короной, была в основе своей философской, но отнюдь не академической, поскольку монархическая политическая культура Британии основывалась на утверждении, что преданность и защита являются взаимными обязательствами, налагающими на короля обязанность защищать свой народ от вреда. Парижский мир обязывал Георга III предоставить защиту своим новым подданным, как индейцам, так и французам, и он сам и его министры (как свидетельствует Прокламация 1763 года) относились к этому обязательству вполне серьезно. Даже если бы король и его министры сочли возможным не обращать внимания на то, что колониальное население устремилось в глубь страны, продолжающаяся англо-американская экспансия в конце концов заставила бы корону вмешаться или вынудила бы ее признать, что договор о защите не распространяется за пределы англо-американского сообщества.

Колонисты сочли бы последний вариант беспроблемным, но, поскольку он разнес бы в клочья претензии монархии на легитимность, он мог оказаться малопривлекательным для Георга III или его преемников. Поэтому в определенный момент интервенция метрополии стала бы вероятным исходом, а последующая конфронтация сосредоточилась бы на вопросах имперского контроля, как это произошло в ходе Американской революции — той, которая действительно произошла. Но поскольку речь шла бы об осуществлении власти и определении политики внутри империи, вполне возможно представить себе исход, который привел бы к американской независимости без сопутствующей революции — результат, аналогичный движению за независимость Мексики в 1821 году.

То, что произошло на самом деле, конечно, поставило точку в этом вопросе гораздо раньше, другим способом и с совершенно иными последствиями. Министры, служившие Георгу III, считали, что насущные послевоенные проблемы государственных финансов и имперского контроля не позволяют им медлить, и поэтому решили применить суверенную власть над колонистами, чтобы добиться реформ и предотвратить хаос. Их действия поставили колонистов в оборонительное положение, заставили их скептически относиться к легитимности власти, которая, очевидно, не имела границ, когда применялась к ним. Таким образом, долгие дебаты об условиях империи, возникшие после Семилетней войны, переросли с колониальной стороны в попытку ограничить осуществление государственной власти путем определения естественных и конституционных прав отдельных лиц и групп в рамках политического тела. Таким образом, американские лидеры — такие, как Вашингтон и Франклин, которые в противном случае не желали бы ничего лучшего, чем добиваться почестей, богатства и власти в рамках британской имперской системы, — были вынуждены решать вопросы суверенитета таким образом, чтобы придать новый, универсалистский смысл унаследованному языку прав и свобод. Поскольку защита колонистами местной автономии в конечном итоге потребовала от них войны за независимость, американцы, которые в любом случае были бы империалистами, стали в первую очередь революционерами, а концепции равенства, прав и свободы, на которых они основывались, легли в основу нетрадиционного конфедеративного государства, которое они любили называть «империей свободы».

Но империя свободы, конечно же, оставалась империей, и можно утверждать, что создание Соединенных Штатов привело лишь к порабощению континента и его прежних жителей англо-американцами, которые и так бы на нем господствовали. Конечно, делавары и шауни из Страны Огайо в 1795 году, после неудачного завершения их собственной сорокалетней борьбы за независимость, не увидели бы большой разницы между подчинением Соединенным Штатам и подчинением любой другой имперской державе. И все же в долгосрочной перспективе это имело значение. Как бы ни походила империя свободы на свою имперскую предшественницу в действиях, основатели Соединенных Штатов начали с того, что заложили в основу своих институтов принципиальные положения и фундаментальный закон, определяющие права настолько широко, что любой мужчина — или даже женщина, — стремящийся стать членом политического тела, мог убедительно заявить, что имеет на них право, просто на основании своей человечности. Важнее всего было не то, что такие претензии автоматически удовлетворялись, а то, что они становились основой многократной борьбы за права. Эта борьба станет отличительной чертой американской истории, приведя ко второму революционному перевороту в 1860-х годах и отразившись в нашей общественной жизни вплоть до сегодняшнего дня.

Таким образом, Семилетняя война предстает не просто как фон для Американской революции, но и как ее неотъемлемый предшественник и аналог влияния на становление ранней республики. При всей своей непостоянности, запутанности и культурной сложности конфликт, расширивший владения Британии над половиной Северной Америки, выкристаллизовал конкурирующие видения империи, противоречия и революционный потенциал которой проявились лишь постепенно. Формируя мир и восприятие британских и американских лидеров, война стала необходимой предпосылкой для развития американского национального государства, которое на протяжении большей части своего существования не было ни империей, ни республикой, но и тем, и другим. Если рассматривать Семилетнюю войну и Революцию вместе как эпохальные события, которые связали империализм и республиканизм в американской политической культуре, это может позволить нам сделать еще один шаг к пониманию национальной истории, в которой война и свобода часто переплетались. «Ведь наше наследство, в конечном счете, сформировано не столько стремлением к власти, сколько стремлением к счастью».

Примечания

1

Эрик Хиндеракер, Неуловимые империи: Constructing Colonialism in the Ohio Valley, 1673–1800 (New York, 1997), xi.

2

Этот рассказ отражает выводы, сделанные на основе различных документов и описанные ниже, в примечаниях к главе 5. Он взят из: W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 1, 1748-August 1755 (Charlottesville, Va, 1983), 107-25 (Вашингтон — Динвидди, 29 мая 1754 года [два письма]; Джошуа Фраю, 29 мая 1754 года; Джону Августину Вашингтону, 31 мая 1754 года; Динвидди, 3 июня 1754 года); из «Journal de Joseph-Gaspard Chaussegros de Léry, Lieutenant des Troupes, 1754–1755», Archives de Québec: Rapport de l'archiviste de la province de Québec, 1927-28, esp. 372-3, 378-80; показания Джона Шоу, 21 августа 1754 г., в William L. McDowell, ed., Colonial Records of South Carolina: Documents Relating to Indian Affairs, 1754–1765 (Columbia, S.C., 1970), 3–7; свидетельства из бумаг Динвидди, приведенные в L. K. Koontz, Robert Dinwiddie: Servant of the Crown (Glendale, Calif., 1941), 313-15. Также George F. G. Stanley, New France: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 54-5; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 30-2; Douglas Edward Leach, Arms for Empire: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 334-6; и Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 240-1.

3

Британские колонисты, уже назвавшие одну войну в честь правящего монарха, склонны были называть этот конфликт Франко-Индийской войной. Историки, не менее озадаченные, либо следовали практике колонистов, либо придумывали другие названия (Четвертая межколониальная война, Великая война за империю, Завоевательная война), либо использовали европейское название — Семилетняя война — несмотря на то, что она длилась семь лет в Европе, где военные действия продолжались с 1756 по 1763 год, и чуть больше шести в Северной Америке. Хотя можно привести доводы в пользу того, чтобы называть европейскую и американскую фазы боевых действий разными именами, я буду использовать термин «Семилетняя война» для описания всего конфликта.

4

Происхождение Танагриссона: Francis Jennings et al., eds., The History and Culture of Iroquois Diplomacy (Syracuse, N.Y., 1985), 250-1; Dictionary of Canadian Biography, vol. 3, s.v. «Tanaghrisson.» О Великой лиге и Конфедерации см. в частности: Daniel K. Richter, The Ordeal of the Longhouse: The Peoples of the Iroquois League in the Era of European Colonization (Chapel Hill, N.C., 1992), 1-49; и т. д., «Ordeals of the Longhouse: Пять наций в ранней американской истории» в книге «За пределами цепи завета: The Iroquois and Their Neighbors in Indian North America, 1600–1800 (Syracuse, N.Y., 1987), 11–27; также Anthony F. C. Wallace, The Death and Rebirth of the Seneca (New York, 1970), 21-107. Ирокезы назывались Пятью нациями до 1720-х годов, когда они стали Шестью нациями, приняв в Великую лигу индейцев тускарора. О поражении тускароры от каролинских колонистов, переселении тускароры в Нью-Йорк и принятии их ирокезами см. в Verner W. Crane, The Southern Frontier, 1670–1732 (Durham, N.C., 1928), 158-61; Francis Jennings, The Ambiguous Iroquois Empire: The Covenant Chain Federation of Indian Tribes with the English Colonies from Its Beginnings to the Lancaster Treaty of 1744 (New York, 1984), 297; и id. et al., Iroquois Diplomacy, 173.

5

О траурной войне, ритуальных пытках и практиках усыновления см. в Daniel K. Richter, «War and Culture: The Iroquois Experience», William and Mary Quarterly, 3rd ser., 40 (1983): 528-59. Об эпосе Деганавиды и Хиаваты см. Paul A. W. Wallace, The White Roots of Peace (1946; переиздание, Port Washington, N.Y., 1968). О церемонии соболезнования как основе ирокезской дипломатии см. William N. Fenton, «Structure, Continuity, and Change in the Process of Iroquois Treaty Making,» in Jennings et al., Iroquois Diplomacy, 3-36, esp. 18–21; также Richter, Ordeal, 30–49.

6

Дороти В. Джонс, Лицензия на империю: Colonialism by Treaty in Early America (Chicago, 1982), 26; Wallace, Death and Rebirth, 42-3; Richter, «War and Culture», 528-59.

7

Фрэнсис Дженнингс, «Ирокезские союзы в американской истории», в id. et al., Iroquois Diplomacy, 39.

8

Richard White, The Middle Ground: Indians, Republics, and Empires in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991); см. прим. 1-185. Я перенял концептуальную схему Уайта и вместе с ней большую часть его терминологии. Так, я говорю о группах беженцев, собравшихся к западу от озера Мичиган (сердце географической «срединной территории»), как об алгонкинах, хотя, как указывает Уайт, алгонкины были лишь преобладающей языковой группой среди народов, включавших ирокезов (гуронов-петунов) и сиуанов (виннебагос). Хотя я говорил об отцовстве в терминах алгонкинских систем родства, культурная роль отца как посредника была характерна и для ирокезов, которые, как и их враги, считали родство матрилинейным. (В обоих случаях дисциплинарные родительские обязанности принадлежали матерям и дядям по материнской линии). Для европейцев, чьи структуры родства были патрилинейными и которые мыслили в терминах патриархальной власти, слово «отец» звучало совсем иначе, чем для индейцев в матрилинейно организованных культурах. Однако, как показывает французский опыт, расхождения в значениях могут открыть путь к плодотворным межкультурным отношениям, творчески выстроенным на основе взаимного непонимания; но это может произойти только в том случае, если европейцы воздержатся от принудительного использования власти.

9

Richter, Ordeal, 190–235.

10

Различные взгляды на характер ирокезского нейтралитета см. в Jennings, «Iroquois Alliances», 39; Wallace, Death and Rebirth, 111-14; Richard Aquila, The Iroquois Restoration: Iroquois Diplomacy on the Colonial Frontier, 1701–1754 (Detroit, 1983), 15–18 et passim; и Richter, Ordeal, 236-54.

11

О французской точке зрения на эти аспекты ирокезской политики, которая служила французским интересам, но в то же время, через посредничество с дальними индейцами, усугубляла трудности, вплетенные в структуру пушной торговли, см. в частности W. J. Eccles, The Canadian Frontier, 1534–1760 (Albuquerque, N.M., 1983), 133-6. Уайт склонен согласиться с этим, хотя и утверждает, что все должно быть сложнее; см. Middle Ground, 119-85. Дженнингс считает, что французы получили больше преимуществ; см. «Ирокезские союзы», 39.

12

«Агрессивный нейтралитет»: Wallace, Death and Rebirth, 112. Мой рассказ о действии этой политики следует версиям Уоллеса (111-14), Рихтера (Ordeal, 236-54) и Аквилы (Iroquois Restoration, 15–18 ff.).

Страна Огайо включала территорию между рекой Аллегени и озером Эри и простиралась на запад по долине Огайо до контролируемых французами Иллинойских плантаций — то есть территории, лежащей к югу от озера Мичиган и ограниченной примерно реками Вабаш, Миссисипи и Иллинойс. См. Jennings, Ambiguous Empire, 350-1; также Eccles, Canadian Frontier, 132-85, особенно карты в 161, 169; и Eric Hinderaker, Elusive Empires: Constructing Colonialism in the Ohio Valley, 1673–1800 (New York, 1997).

13

О стране Иллинойс см. в Winstanley Briggs, «Le Pays des Illinois,» William and Mary Quarterly, 3rd ser., 47 (1990): 30–56; и Hinderaker, Elusive Empires, 12–18, 53–64, 90-9. Важность долины Огайо для стратегической дуги Франции: «Мемуар о французских колониях в Северной Америке маркиза де ла Галиссоньера» [декабрь 1750 г.], в Сильвестр К. Стивенс и Дональд Х. Кент, ред: Последняя фаза, 1744–1760 (Торонто, 1968), 35-6.

14

Обезлюдение страны Огайо: Richter, Ordeal, 15, 60-6. Миграции шауни: Hinderaker, Elusive Empires, 18–22; James Howard, Shawnee! The Ceremonialism of a Native Indian Tribe and Its Cultural Background (Athens, Ohio, 1981), 1–8; и Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 14–15. Переселение индейцев Огайо в восемнадцатом веке: id., «The Peoples 'In Between': The Iroquois and the Ohio Indians, 1720–1768,» in Richter and Merrell, Beyond the Covenant Chain, 93-112; Jennings, Ambiguous Empire, 350-3; and id., Empire of Fortune: Короны, колонии и племена в Семилетней войне в Америке (Нью-Йорк, 1988), 22-5. Танагриссон и Скаруади: Jennings et al., Iroquois Diplomacy, 250-2.

15

Работа системы и важность Огайо: Wallace, Death and Rebirth, 112-13. Численность ирокезских и огайских воинов на 1738 и 1748 годы соответственно: Jennings, Empire of Fortune, 31-2. В качестве эксперта по индейцам упоминается Конрад Вайзер, главный официальный переводчик Пенсильвании, писавший в конце 1744 года Томасу Ли из Виргинии; см. Paul A. W. Wallace, Conrad Weiser, 1696–1760: Друг колонистов и ирокезов (Филадельфия, 1945), 200-1. Численность населения, которую приводил Уайзер, была достаточно разумной; утверждение, что такое огромное количество воинов присоединится к ирокезам, когда их призовут, было совершенно фантастическим.

16

О вампуме и дипломатических подарках см. в книге Mary A. Druke, «Iroquois Treaties: Common Forms, Varying Interpretations» и Michael K. Foster, «Another Look at the Function of Wampum in Iroquois-White Councils», in Jennings et al., Iroquois Diplomacy, 85-114; также Wilbur Jacobs, Wilderness Diplomacy and Indian Gifts: Англо-французское соперничество на границах Огайо и Северо-Запада, 1748–1763 (Стэнфорд, Калифорния, 1950).

17

Aquila, Iroquois Restoration, 85–91; Jennings et al., Iroquois Diplomacy, 165-9.

18

Ивс Годдард, «Делавары», в William C. Sturtevant, gen. ed., Handbook of North American Indians, vol. 15, Northeast, ed. Bruce Trigger (Washington, D.C., 1978), 213-22; Michael N. McConnell, «The Peoples 'In Between': Ирокезы и индейцы Огайо, 1720–1768 гг.» в книге Дэниела К. Рихтера и Джеймса Меррелла, изд: The Iroquois and Their Neighbors in Indian North America, 1600–1800 (Syracuse, N.Y., 1987), 93-112; id., A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 5-46; Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 31-5; id., The Ambiguous Iroquois Empire: The Covenant Chain Confederation of Indian Tribes with the English Colonies from Its Beginnings to the Lancaster Treaty of 1744 (New York, 1984), 309-46; Eric Hinderaker, Elusive Empires: Constructing Colonialism in the Ohio Valley, 1673–1800 (New York, 1997), 119-28.

19

Jennings, Ambiguous Empire, 356-60; Kenneth P. Bailey, The Ohio Company of Virginia and the Westward Movement, 1748–1792: Глава в истории колониального фронтира (Глендейл, Калифорния, 1939), 105-6.

20

Jennings, Ambiguous Empire, 360-2; цитата из Bailey, Ohio Company, 117.

21

Об опыте участия ирокезов в войне короля Георга и его влиянии на отношения с Нью-Йорком см. в книге Ian K. Steele, Betrayals: Fort William Henry and the «Massacre» (New York, 1990), 18–27. О политике Нью-Йорка и нейтралитете купцов Олбани см. в Stanley Nider Katz, Newcastle's New York: Anglo-American Politics, 1732–1753 (Cambridge, Mass., 1968), 164-82.

22

Йоко Шираи, «Индейская торговля в колониальной Пенсильвании, 1730–1768 гг: Торговцы и спекуляция землей» (докторская диссертация, Пенсильванский университет, 1985), 35-9.

23

Цитата Крогана: Albert T. Volwiler, George Croghan and the Westward Movement, 1741–1782 (Cleveland, 1926), 35. Возвышение Пикавиллани и деятельность Мемескии: Richard White, The Middle Ground: Indians, Republics, and Empires in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 215-22; и R. David Edmunds, «Pickawillany: Французская военная мощь против британской экономики», Исторический журнал Западной Пенсильвании, 58 (1975): 169-84. Предприятия Крогана: Nicholas Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 5-37. За голову Крогана назначили награду в 1000 долларов, что эквивалентно 225 фунтам стерлингов (Volwiler, Croghan, 78). В целом, похоже, что Кроган мог предлагать мануфактуру примерно за четверть цены, которую французские торговцы назначали за аналогичные товары: свидетельство растущей мощи британской промышленной экономики, которое помогает объяснить беспокойство французов, столкнувшихся с перспективой английской конкуренции в индейской торговле.

24

Надпись: Donald H. Kent, The French Invasion of Western Pennsylvania, 1753 (Harrisburg, Pa., 1954), 8, мой перевод. Цитата из Селорона: George F. G. Stanley, New France: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 38. Эта встреча произошла в Сциото, и на ней присутствовали как английские торговцы, так и индейцы.

25

Тревога по поводу количества торговцев: там же. Отчет Селорона: там же, 33-9; Gustave Lanctot, A History of Canada, vol. 3, From the Treaty of Utrecht to the Treaty of Paris, 1763 (Cambridge, Mass., 1965), 75-6; Kent, French Invasion, 6-10. И White, Middle Ground, 204-8, и Andrew R. L. Cayton, Frontier Indiana (Bloomington, Ind., 1996), 20-5, значительно дополняют эти старые рассказы. Дневники Селорона переведены в A. A. Lambing, ed., «Journals of Céloron de Blainville and Father Joseph Pierre de Bonnecamps,» Ohio Archaeological and Historical Society Quarterly 29 (1920): 335–423.

26

Бейли, Компания Огайо, 68-9.

27

Обследования Гиста: Бейли, Компания Огайо, 90, 94, 95. Сотрудничество Крогана и Гиста: Wainwright, Croghan, 48–50. О конференции в Логстауне в целом см. McConnell, A Country Between, 75-7; Hinderaker, Elusive Empires, 136-8; и White, Middle Ground, 236-7. Протоколы конференции содержатся в книге «Документы Джорджа Мерсера, относящиеся к Огайской компании Виргинии» (Питтсбург, 1954 г.), 127-38. Танагриссон был особенно зависим от подарков, которые ему преподносили англичане; его способность распространять их позволила ему создать себе сторонников среди местных влиятельных вождей. Это сделало его более ярым сторонником Британии, чем большинство шауни и делаваров, и, если уж на то пошло, чем предпочел бы Большой совет (Jennings, Empire of Fortune, 37–45; McConnell, A Country Between, 75-6; Hinderaker, Elusive Empires, 138).

28

О значении Логстауна для индейцев Огайо см. в McConnell, A Country Between, 77–82; и Jennings, Empire of Fortune, 21–45.

29

Цитаты из Charles A. Hanna, The Wilderness Trail, or The Ventures and Adventures of the Pennsylvania Traders on the Allegheny Path…, vol. 2 (New York, 1911), 292. Английский документ, описывающий рейд Лэнглейда, — Альфред Т. Гудман, ред., «Дневник капитана Уильяма Трента из Логстауна в Пикавиллани» (1871; репринт, Нью-Йорк, 1971). См. также версии в Volwiler, Croghan, 78-9; Stanley, New France, 45-6; White, Middle Ground, 228-31; Cayton, Frontier Indiana, 23–35; и единственный наиболее полный рассказ — Edmunds, «Pickawillany». Преобладание в отряде налетчиков оттавов и чиппева — народов, которые практиковали ритуальный каннибализм, чтобы передать духовную силу своих врагов себе, — объясняет последствия капитуляции. Ланглайд не принимал в этом участия, но понимал важность праздника и передал Мемескию индейцам («некоторые из которых, — отмечает Уайт, — были «родней самого Ланглайда») как средство в буквальном смысле реинкорпорировать его во французский альянс (White, Middle Ground, 231).

30

Бейли, Компания Огайо, 154-5.

31

Соперничество Пенсильвании и Виргинии: там же, 103-22. Сотрудничество Гиста и Крогана в Логстауне: Jennings, Empire of Fortune, 44; Wainwright, Croghan, 48–50.

32

Бейли, Компания Огайо, 64-9.

33

Приказы Дюкейна: Антуан-Луи Руйе, граф де Жуи, морской министр, — Дюкену, 15 мая 1752 г., цитируется в Stanley, New France, 45. Строительство французских фортов: там же, 47-8; Lanctot, History 3: 85-6; и, в частности, Kent, French Invasion, 15–68.

34

Если не указано, нижеследующее изложение взято из книги Т. Р. Клейтона «The Duke of Newcastle, the Earl of Halifax, and the American Origins of the Seven Years' War», Historical Journal 24 (1981): 573-84. О Ньюкасле см. Reed Browning, The Duke of Newcastle (New Haven, Conn., 1975), 82-8.

35

Следует сказать несколько слов о любопытной институциональной структуре Британской империи и ведении внешних сношений. Король отвечал за все исполнительные функции в британском государстве XVIII века, но делегировал полномочия членам своего Тайного совета — органа, состоящего из сановников, численность которых варьировалась от тридцати до восьмидесяти человек. Некоторые из членов совета выполняли чисто консультативные и церемониальные функции, в то время как другие отвечали за фактическое управление государством. В 1696 году король Вильгельм III, обеспокоенный тем, что парламент слишком много вмешивается в торговые и колониальные дела, которые по праву относятся к его прерогативным полномочиям, создал Совет по торговле и плантациям в качестве подкомитета Тайного совета. В состав совета вошли 16 чиновников, официально известных как «лорды-комиссары торговли и плантаций»: восемь из них были сановниками Тайного совета, восемь — постоянными членами, получавшими жалованье и выполнявшими реальную работу совета.

Торговый совет консультировал Тайный совет и короля по вопросам назначения чиновников в колониальных правительствах, рассматривал законы, принятые колониальными ассамблеями, чтобы убедиться, что они соответствуют британскому законодательству и интересам королевства (Тайный совет мог «запретить» или наложить вето на любые противоречащие колониальные акты), и служил центром сбора всей официальной информации о колониях. Если бы не две проблемы, Торговый совет мог бы стать действительно эффективным органом по выработке и реализации колониальной политики. Первая трудность заключалась в том, что Совету приходилось заниматься не только колониями, но и буквально всей торговлей Англии и многими смежными вопросами. Так, среди прочих обязанностей на него возлагались консультации по всем торговым договорам, наблюдение за состоянием отечественной промышленности и рыболовства, а также разработка полезных занятий для бедняков королевства. Но вторая проблема в конечном итоге оказалась еще хуже: поскольку Совет мог давать советы только по колониальным вопросам, он не имел ни полномочий назначать офицеров в колониальных правительствах, ни исполнительной власти, чтобы заставить различные правительственные ведомства, занимающиеся колониальными делами, следовать его политике. Вся исполнительная власть оставалась за Тайным советом, который, в свою очередь, делегировал полномочия по колониям государственному секретарю Южного департамента.

Два государственных секретаря, оба являвшиеся тайными советниками, вместе формулировали «волю Его Величества» в официальных документах и указах и, таким образом, были важнейшими посредниками между королем и остальными членами британского правительства. Разделение ответственности между этими «главными секретарями» было скорее традиционным, чем юридическим, что позволяло им вмешиваться в дела друг друга по своему усмотрению. Государственный секретарь Северного департамента обычно отвечал за внутреннее управление Англией, Шотландией и Ирландией, а также за внешние отношения с теми государствами, которые лежали к северу от линии, рассекающей Европу от мыса Грис-Нез на северном побережье Франции до Константинополя. Государственный секретарь Южного департамента вел внешние сношения со всем миром к югу от этой линии и управлял колониальными делами. Колониальные губернаторы подчинялись секретарю Южного департамента и получали от него инструкции. Начиная с 1704 года он также пользовался неоспоримым правом патронажного назначения в колониальной сфере. Нет нужды говорить о том, что у любого, кому было поручено поддерживать внешние отношения с Францией в эпоху постоянной напряженности и враждебности, были бы заняты руки; но если к этому бремени добавить ответственность за отношения с остальной католической Европой, Османской империей и колониями, то государственный секретарь Южного департамента был очень занятым человеком. Слишком занятым, чтобы уделять пристальное внимание колониям — или даже очень пристально интересоваться ими. Большинство секретарей Южного департамента просто игнорировали колонии, используя патронаж, доступный в рамках колониальной системы, для удовлетворения насущных потребностей внутренней политики, а не для поиска способных офицеров для управления колониальными правительствами.

Таким образом, управление американскими колониями было не просто беспорядочным и запутанным, а хаотичным по своей сути. Торговый совет знал о колониях все, что только можно было знать, но не имел возможности воплотить свои знания в политику. Государственный секретарь Южного департамента обладал исполнительной властью над колониями, но не имел реальных знаний о них, и у него не было причин знакомиться с колониальными делами, прежде чем назначать чиновников или обнародовать политику. Это фундаментальное разделение между знаниями и властью, а также раздробленность и внутренняя конкуренция бюрократии, отсутствие последовательного руководства колониальными правительствами и недостаток эффективной политической власти у губернаторов ограничивали возможности британского правительства по установлению контроля над колониями.

Однако даже за этими пределами эффективности имперской системы тот факт, что большинство английских администраторов воспринимали империю в строго коммерческих терминах, не позволял им пытаться превратить ее в нечто большее, чем структура для контроля над торговлей. В некотором смысле Британская империя в 1750-х годах не была и никогда не была территориальным образованием, и она никогда не управляла чем-то большим, чем продукты, товары и кредиты, которые пересекали Атлантический океан. Тот факт, что колониальная политика короны на протяжении большей части первой половины XVIII века сводилась к тому, чтобы ничего не делать, демонстрируя, по знаменитому выражению Эдмунда Берка, «мудрое и полезное пренебрежение» колониями, лишь придавал инерционный вес институциональной неспособности английских чиновников влиять на американские дела. Вмешиваться в местное самоуправление провинций, как хорошо понимали имперские администраторы, означало навлечь на себя сильное местное сопротивление, что, как минимум, плохо скажется на бизнесе.

Об аппарате имперской администрации см. Charles McLean Andrews, The Colonial Period of American History, vol. 4, England 's Commercial and Colonial Policy (New Haven, Conn., 1938), 272–425; Thomas Barrow, Trade and Empire: The British Customs Service in Colonial America, 1760–1775 (Cambridge, Mass., 1967), 106-12; Arthur H. Basye, The Lords Commissionersof Trade and Plantation, Commonly Known as the Board of Trade, 1748–1782 (New Haven, Conn., 1925); Oliver M. Dickerson, American Colonial Government, 1696–1765: Исследование Британского торгового совета в его отношениях с американскими колониями (Кливленд, 1912); и Леонард Вудс Лабари, Королевское правительство в Америке: Исследование британской колониальной системы до 1783 г. (Нью-Хейвен, Конн., 1930). Цитата из Берка: id., Speech… on… Примирение с колониями… (Лондон, 1775), пар. 30.

36

О британской политике баланса сил перед Семилетней войной см. Eliga Gould, The Persistence of Empire: British Political Culture in the Age of the American Revolution (Chapel Hill, N.C., forthcoming), chap. 1; Jeremy Black, British Foreign Policy in the Age of Walpole (Edinburgh, 1985); id., A System of Ambition? British Foreign Policy 1660–1793 (London, 1991); H. M. Scott, «'The True Principles of the Revolution': Герцог Ньюкасл и идея старой системы», Джереми Блэк, ред., «Рыцари и истинные англичане: британская внешняя политика 1600–1800» (Эдинбург, 1989), 55–91.

37

Инструкции губернаторам: протокол заседания кабинета министров, 21 августа 1751 г. Циркулярное письмо: граф Холдернесс губернаторам, 28 августа 1753 года. Оба цитируются в Clayton, «American Origins», 584.

38

Холдернесс — Динвидди, 28 августа 1753 г., в Kenneth P. Bailey, The Ohio Company of Virginiaand the Westward Movement, 1748–1792: A Chapter in the History of the Colonial Frontier (Glendale, Calif., 1939), 202-3 n. 486.

39

Протокол конференции цитируется в книге «Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Короны, колонии и племена в Семилетней войне в Америке (Нью-Йорк, 1988), 81.

40

Лорды торговли сэру Дэнверсу Осборну, 18 сентября 1753 г., цитируется в Jennings, Empire of Fortune,82 n. 28.

41

Роберт К. Ньюболд, Конгресс в Олбани и план союза 1754 года (Нью-Йорк, 1755), 17–37.

42

О Динвидди см. Bailey, Ohio Company, 57-8; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 2, The Southern Plantations, 1748–1754 (New York, 1960), 16–17; L. K. Koontz, Robert Dinwiddie (Glendale, Calif., 1941), 33–49; и J. R. Alden, Robert Dinwiddie: Servant of the Crown (Charlottesville, Va., 1973), 18–19.

43

О споре по поводу платы за пистолет см. Alden, Dinwiddie, 26–37; Koontz, Dinwiddie, 201-35; и Jack P. Greene, The Quest for Power: The Lower Houses of Assembly in the Southern Royal Colonies, 1689–1776 (Chapel Hill, N.C., 1963), 158-65.

44

Хейс Бейкер-Крозерс, Виргиния и франко-индейская война (Чикаго, 1928), 18.

45

Чарльз Мур, ред., «Правила Джорджа Вашингтона о вежливости и приличном поведении в компании и разговоре» (Бостон, 1926), правила 2, 9 и 13. О формировании характера Вашингтона см. Marcus Cunliffe, George Washington, Man and Monument (Boston, 1958), 35–60; James Thomas Flexner, Washington: The Indispensable Man (Boston, 1974), 5-18; John E. Ferling, The First of Men: A Life of George Washington (Knoxville, Tenn., 1988), 8-20; Douglas Southall Freeman, George Washington: A Biography, vol. 1, Young Washington (New York, 1948); Thomas A. Lewis, For King and Country: The Maturing of George Washington, 1748–1760 (New York, 1993), 3-43; Paul Longmore, The Invention of George Washington (Berkeley, Calif., 1988), 1-24; Don Higginbotham, George Washington and the American Military Tradition (Athens, Ga., 1985), 1-38; Edmund Morgan, The Genius of George Washington (Washington, D.C., 1980); и т. д., The Meaning of Independence: John Adams, George Washington, Thomas Jefferson (Charlottesville, Va., 1975), 29–36.

46

Этот рассказ следует за Лоуренсом Генри Гипсоном, Британская империя до Американской революции, том 4, Зоны международных трений: Северная Америка, к югу от района Великих озер, 1748–1754 (Нью-Йорк, 1967), 296–301; и Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Короны, колонии и племена в Семилетней войне в Америке (Нью-Йорк, 1988), 60-8. О Ван Брааме см. L. K. Koontz, Robert Dinwiddie (Glendale, Calif., 1941), 243 n. 299; и W. J. Eccles, The Canadian Frontier, 1534–1760 (Albuquerque, N.M., 1983), 205 n. 15.

47

Развлечения легата: Jennings, Empire of Fortune, 63. Предупреждение Динвидди: Динвидди — Легардеру де Сен-Пьеру, в Сильвестр К. Стивенс и Дональд Х. Кент, изд. «Хроники дикой природы северо-западной Пенсильвании» (Харрисбург, Па., 1941), 76-7. Заметки Вашингтона: «Описание Вашингтоном форта Ле-Бёф», там же, 79. Размах карьеры Легардера и его достижения как офицера и дипломата можно в полной мере оценить в превосходном сборнике документов, отредактированном с комментариями Джозефом Л. Пейзером, Jacques Legardeur de Saint-Pierre: Officer, Gentleman, Entrepreneur (East Lansing, Mich., 1996); документы, посвященные его встрече с Вашингтоном, находятся в 201-4.

48

Legardeur de Saint-Pierre to Dinwiddie, 15 Dec. 1753, in Stevens and Kent, Wilderness Chronicles, 78; ср. более буквальный перевод в Peyser, Legardeur, 205-6. Возвращение Вашингтона: Lewis, For King and Country, 114-19.

49

Динвидди — Тренту, 26 января 1754 г., цитируется в Gipson, North America, 300.

50

Там же, 299–302.

51

Там же, 302-4. Позже Кроган написал губернатору Пенсильвании: «Правительство может иметь какое угодно мнение об индейцах Огайо и считать, что они обязаны делать то, что им прикажет совет Онондаго, но я уверяю вашу честь, что в этот раз они будут действовать сами, не советуясь с советом Онондаго» (губернатору Джеймсу Гамильтону, 14 мая 1754 г., цитируется по Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat [Chapel Hill, N.C., 1959], 61).

52

Нехватка снабжения: Свидетельство Уорда, 1765 г., цитируется в Gipson, North America, 304. Приближение французов: Показания Энса Уорда, 7 мая 1754 г., ibid., 309-10 n. 113 (цитаты из 309).

53

О виргинском форте см. Gipson, North America, 307-10 n. 113; Jennings, Empire of Fortune, 64-5; и George F. G. Stanley, New France: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 51-3, 53. Форт Дюкейн: Чарльз Морс Стотц, Аванпосты войны за империю: Французы и англичане в Западной Пенсильвании: их армии, их форты, их люди, 1749–1764 (Питтсбург, 1985), 81-7.

54

Мнение Вашингтона о том, что в его войсках не хватает продовольствия и жалованья, см. в письме Вашингтона к Динвидди от 7 и 9 марта 1754 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 1, 1748-August 1755 (Charlottesville, Va., 1983), 75–87; о плохом жалованье офицеров, от того же к тому же, 18 мая 1754 г. (два письма), там же, 96-100. О том, что Динвидди не сочувствовал жалобам Вашингтона, см. Динвидди — Вашингтону, 15 марта и 25 мая 1754 г., там же, 75-7, 102-14 (цитаты из Динвидди в 102). См. также Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 22–30; James Titus, The Old Dominion at War: Society, Politics, and Warfare in Late Colonial Virginia (Columbia, S.C., 1991), 46–72; and Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 65–70.

55

«Instructs to Be Observ'd by Majr Geo. Washington on the Expeditn to the Ohio» [Jan. 1754], Papers of Washington, 1:65.

56

Джордж Ф. Г. Стэнли, Новая Франция: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 54. Мой рассказ следует версии Стэнли, с дополнительной информацией из Gipson, Years of Defeat, 30-2; Douglas Edward Leach, Arms for Empire: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 333-6; и Jennings, Empire of Fortune, 66–70.

57

О топографии Грейт-Мидоуз и окрестностей см. Том Томас и Маргарет ДеЛаура, Национальное поле битвы Форт-Несессити, Пенсильвания (Исследование исторических ресурсов, сентябрь 1996 года: Денверский центр обслуживания, Служба национальных парков, Министерство внутренних дел США), 91, 94-6, 99 и др. Плантация Гиста, основанная в 1753 году на участке между ручьем Ред Стоун и рекой Йоугиогени, должна была стать перевалочным пунктом для переселенцев на земли Компании Огайо; в 1754 году там уже поселились двадцать семей. См. Thomas A. Lewis, For King and Country: The Maturing of George Washington, 1748–1760 (New York, 1993), 68–70.

58

Дональд Джексон, ред., Дневники Джорджа Вашингтона, том 1, 1748-65 (Шарлотсвилл, Ва., 1976), 195 (запись от 27 мая 1754 года).

59

Ср. фразеологизмы в дневнике и в письме Вашингтона к Динвидди от 29 мая 1754 г., Papers of Washington, 1:110; то же к тому же, 29 мая 1754 г., там же, 116; и Вашингтон к Джону Огастину Вашингтону, 31 мая 1754 г., там же, 118. Помимо записей Вашингтона и анализируемых ниже свидетельств, сохранился рассказ пятого (гораздо более позднего) очевидца. Написанная капитаном Адамом Стивеном, чтобы доказать, что виргинские войска не были агрессорами, а вели себя дисциплинированно и соблюдали правила цивилизованной войны, эта приукрашенная версия не добавляет никаких поддающихся проверке фактов к другим документам и искажает многое из того, что действительно произошло (например, утверждается, что виргинцы «приблизились к [французам] настолько, насколько могли, с крепкими штыками и получили их огонь», прежде чем выполнить штыковой удар, который могли сделать европейские регулярные войска, но на который полуобученные виргинцы были неспособны). Рассказ Стивена появился в «Мэрилендской газете» от 29 августа 1754 года и «Пенсильванской газете» от 19 сентября 1754 года.

60

Доклад Контрекора был опубликован в Европе. Переведенный на английский язык в Лондоне, он появился вместе с другими документами о начале европейской фазы войны под названием A Memorial Containing a Summary View of Facts, with Their Authorities. In Answer to the Observations Sent by the English Ministry to the Courts of Europe (репринт, Нью-Йорк, 1757). В переизданной версии цитируемый отрывок находится под номером 69; он воспроизведен в Papers of Washington, 1:114. Оригинал см. в Fernand Grenier, ed., Papiers Contecoeur et autres documents concernant le conflit anglo-français sur l'Ohio de 1745 à 1756 (Québec, 1952). То, что члены французской партии спали или только недавно проснулись во время нападения — об этом не упоминают ни Вашингтон, ни Стивен, — кажется очевидным из того факта, что Монсо бежал, не останавливаясь, чтобы надеть обувь. Когда индейский гонец из Форкса присоединился к Вашингтону в Грейт-Мидоуз 5 июня, он сообщил, что «встретил француза, который совершил побег во время действий месье де Жюмонвиля, он был без ботинок и чулок и едва мог идти; однако он пропустил его, не зная, что мы на них напали» (Diaries of Washington, 1:199).

61

«Affidavit of John Shaw», in William L. McDowell Jr., ed., Colonial Records of South Carolina: Документы, относящиеся к делам индейцев, 1754–1765 (Колумбия, С.К., 1970), 4–5.

62

Размер и состав партии Жюмонвиля: Краткий обзор, 67. Я в большом долгу перед моим коллегой Деннисом Ван Гервеном, профессором физической антропологии из Университета Колорадо в Боулдере, за объяснение того, как черепная кость может раздробиться при ударе острым оружием, свойств менингеального мешка, объема крови в голове, консистенции мозговой ткани у живого (или недавно убитого) человека и других аспектов насильственной травмы головы.

63

Майкл Н. Макконнелл приводит параллельный аргумент, хотя и не называет Танагриссона беженцем. См. id., A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 110.

64

«Journal de Joseph-Gaspard Chaussegros de Léry, lieutenant des troupes, 1754–1755», Archives de Québec: Rapport de l'archiviste de la province de Québec (1927-28), 372-3. Мой перевод несколько отличается от перевода в единственной другой английской версии, которую я видел, — мимеографической публикации Администрации труда и развития в серии Frontier Forts and Trails Survey: Sylvester K. Stevens and Donald H. Kent, eds., Journal of Chaussegros de Léry (Harrisburg, Pa., 1940), 27-8. Я благодарен своей коллеге, профессору Марте Ханне, за помощь в переводе.

65

Мы можем сделать разумный вывод, что вид поступка Танагриссона на время лишил Вашингтона способности действовать. Даже если он, как и практически все колониальные виргинцы, видел, как режут животных и бьют рабов, крайне маловероятно, что он когда-либо видел, как кровь хлещет в таких количествах, как из раны, полученной Жюмонвилем: поскольку в любой момент времени почти треть крови человека находится в мозге, находящемся под большим давлением, выделение жидкости было бы огромным. Такие зрелища часто вызывают физиологический шок у наблюдателей; нет причин полагать, что Вашингтон был бы невосприимчив к такой реакции. (Еще раз благодарю Денниса Ван Гервена за его тщательное объяснение мозга и его свойств, а также за описание того, как на современных свидетелей действуют раны, подобные той, что получил Жюмонвиль).

66

Вашингтон — Динвидди, 29 мая (два письма), 3 июня и 10 июня 1754 г., Papers of Washington, 1:110-12, 116-17, 124, 135. В письме от 3 июня Вашингтон изменил свою историю, чтобы приблизиться к признанию случившегося, не предполагая, что несет за это какую-либо ответственность. Рассказывая о столкновении, он отметил, что только семь воинов Танагриссона были вооружены, добавив, что «было еще 5 или 6 индейцев, которые били бедных несчастных раненых по голове и отнимали у них скальпы». Это заявление — в сторону — было достаточно двусмысленным, чтобы Динвидди мог сделать вывод, что убийство произошло между прекращением стрельбы и принятием Вашингтоном капитуляции французов. Льюис делает именно такой вывод на основании письма Вашингтона в своем умелом и тщательном рассказе о юности Вашингтона: «Охваченные паникой, французы повернулись и снова побежали к виргинцам, размахивая руками в воздухе. Прежде чем Вашингтон успел спуститься на дно оврага, чтобы принять их капитуляцию, ирокезы начали томить раненых и собирать скальпы» (For King and Country, 143).

67

Вашингтон — Динвидди, 29 мая (физическая выносливость) и 10 июня 1754 г. (горячее желание получить руководство опытного офицера), Papers of Washington, 1:107, 129.

68

Запись от 2 июня 1754 года, Дневники Вашингтона, 1:199.

69

«Эта маленькая вещь»: Речь Танагриссона в Аугвике, 3 сентября 1754 года, цитируется в Jennings, Empire of Fortune, 67. «Атака 500 человек»: Вашингтон — Динвидди, 3 июня 1754 г., Papers of Washington, 1:124.

70

Gipson, Years of Defeat, 32-3; Nicholas Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 62-3.

71

Дуглас Саутхолл Фримен, Джордж Вашингтон: A Biography, vol. 1, Young Washington (New York, 1948), 391-3; Diaries of Washington, 1:202-7 (записи от 16–21 июня 1754 года).

72

Танагриссон цитируется Конрадом Вайзером, «Журнал действий Конрада Вайзера на пути в Ошвик… в 1754 году», 3 сентября 1754 г., в Paul A. W. Wallace, Conrad Weiser, 1696–1760: Друг колонистов и ирокезов (Филадельфия, 1945), 367. Последователи Танагриссона вернулись в Форкс и заключили мир с французами. Его преемник на посту полукороля, вождь онейда Скаруади, был вместе с Танагриссоном и Вашингтоном, когда Жюмонвилль был убит. Он оставался беженцем в Пенсильвании до 1756 года (см. Дюкейн морскому министру, 3 ноября 1754 года, в Сильвестр К. Стивенс и Дональд Х. Кент, изд. WildernessChronicles of Western Pennsylvania [Harrisburg, Pa., 1941], 84; Фрэнсис Дженнингс и др., изд. The History and Culture of Iroquois Diplomacy [Syracuse, N.Y., 1985], 250-2; и McConnell, A Country Between, 110-11).

73

Freeman, Young Washington, 395-7; «Протоколы военного совета», 28 июня 1754 г., Papers of Washington, 1:155-7.

74

Льюис, Король и страна, 152.

75

Gipson, Years of Defeat, 35.

76

Maryland Gazette, 29 Aug. 1754, цитируется в Gipson, Years of Defeat, 39; см. также Harry M. Ward, General Major Adam Stephen and the Cause of American Liberty (Charlottesville, Va., 1989), 10–11.

77

«Отчет Джорджа Вашингтона и Джеймса Маккея о капитуляции форта Несессити», 19 июля 1754 г., и «Отчет Джорджа Вашингтона о капитуляции форта Несессити», 1786 г., в Papers of Washington, 1:159-64, 172-3; показания под присягой Джона Шоу, 21 августа 1754 г., South CarolinaIndian Affairs, 5–7. Цитата о составе индейских союзников принадлежит Роберту Каллендеру (деловому партнеру Крогана, присутствовавшему в форте Несессити), который сообщил ее жителю Пакстона, штат Пенсильвания, который, в свою очередь, включил ее в письмо губернатору Джеймсу Гамильтону от 16 июля 1754 года; цитируется в Gipson, Years of Defeat, 41, выделено автором. В целом см. там же, 37–43; Lewis, For King and Country, 153-7; и Leach, Arms for Empire, 339-42.

78

Английские потери: Gipson, Years of Defeat, 41 n. 60; французские потери: Варин — Биго, 24 июля 1754 г., в Stevens and Kent, Wilderness Chronicles, 81.

79

Физическое состояние и дезертирство: Titus, Old Dominion, 55-7; и Leach, Arms for Empire, 342. Цитата: Вашингтон — Уильяму Фэрфаксу, 11 августа 1754 г., Papers of Washington, 1:186-7.

80

Stanley, New France, 57; W. J. Eccles, The Canadian Frontier, 1534–1760 (Albquerque, N.M., 1983), 164-7.

81

Hayes Baker-Crothers, Virginia in the Seven Years' War (Chicago, 1928), 41-5; James Titus, The Old Dominion at War: Society, Politics, and Warfare in Late Colonial Virginia (Columbia, S.C., 1991), 103-6; L. K. Koontz, Robert Dinwiddie (Glendale, Calif., 1941), 319-20; J. R. Alden, Robert Dinwiddie: Servant of the Crown (Charlottesville, Va., 1973), 47-8.

82

Ньюкасл — графу Альбемарлю, 5 сентября 1754 г., цитируется в T. R. Clayton, «The Duke of Newcastle, the Earl of Halifax, and the American Origins of the Seven Years' War», Historical Journal 24 (1981): 590-1.

83

О карьере и характере Брэддока см. Lee McCardell, Ill-Starred General: Braddock of the Coldstream Guards (Pittsburgh, 1958); о плане и реакции Галифакса см. в Clayton, «American Origins», 593; и James Henretta, «Salutary Neglect»: Colonial Administration under the Duke of Newcastle (Princeton, N.J., 1972), 333-40.

84

Стэнли Паргеллис, «Лорд Лаудун в Северной Америке» (1933; переиздание, Нью-Йорк, 1968), 31-3.

85

Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Короны, колонии и племена в Семилетней войне в Америке (Нью-Йорк, 1988), 124.

86

Клейтон, «Американские истоки», 596-7, 603.

87

Ньюкасл воспринял французские предложения как искренне направленные на сохранение мира, но Галифакс саботировал переговоры в феврале 1755 года, опубликовав карту претензий Британского торгового совета в Северной Америке, которая исключала возможность дальнейшего компромисса. Переговоры безрезультатно продолжались до июня. Клейтон, «Американские истоки», 597–601; Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 5, Зоны международных трений: Граница Великих озер, Канада, Вест-Индия, Индия, 1748–1754 (Нью-Йорк, 1967), 298–338.

88

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 6, Великая война за империю: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 359-65.

89

Ньюкасл — Бентинку, 17 декабря 1754 г., цитируется в Clayton, «American Origins», 598; я изменил порядок предложений Ньюкасла («the conduct…» и «the great System…») для большей ясности.

90

См. Томас Поуналл — милорду [Галифаксу], 23 июля 1754 г., в Беверли МакАнир, ред. «Личные отчеты о конгрессе в Олбани в 1754 г.», Mississippi Valley Historical Review 39 (1953): 742, 744; и Уильям Смит-младший, История провинции штата Нью-Йорк, изд. Майкл Каммен, том 2 (Кембридж, Массачусетс, 1972), 161.

91

Лидий и схема Вайоминга: Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 5, Зоны международных трений: The Great Lakes Frontier, Canada, the West Indies, India, 1748–1754 (New York, 1967), 90; Smith, History of New-York, 2:88-9; Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 106-7, 153; James Thomas Flexner, Lord of the Mohawks: A Biographyof Sir William Johnson (Boston, 1979), 75-7, 128-30, et passim. План компании Саскуэханна по приобретению земель в Пенсильвании опирался на хартию Коннектикута, которая была раньше хартии Пенсильвании и устанавливала границу колонии по Тихому океану. Ассамблея Коннектикута, среди членов которой было много акционеров компании Саскуэханна, отказалась согласиться с планом Союза, поскольку он изменил бы хартии провинций с патентами на выход к морю. См. Gipson, Great Lakes Frontier, 150; и Robert C. Newbold, The Albany Congress and the Plan of Union of 1754 (New York, 1955), 137-40.

92

О деятельности Вайзера см. Gipson, Great Lakes Frontier, 121-2; Jennings, Empire of Fortune, 103-6; и Paul A. W. Wallace, Conrad Weiser, 1696–1760: Друг колонистов и ирокезов (Филадельфия, 1945), 358-60.

93

О Де Ланси, Джонсоне, Пауналле и конгрессе см. в книге Patricia U. Bonomi, A Factious People: Politics and Society in Colonial New York (New York, 1971), 171-8; Stanley N. Katz, Newcastle's New York: Anglo-American Politics, 1732–1753 (Cambridge, Mass., 1968), 200-13; и Jennings, Empire of Fortune, 71-108. Среди внушительных связей де Ланси были его бывший кембриджский наставник, ставший архиепископом Кентерберийским, и его шурин, адмирал сэр Питер Уоррен, член парламента, который добился для де Ланси должности лейтенанта-губернатора. Уоррен также был дядей Уильяма Джонсона, который приехал в Нью-Йорк в 1737 году, чтобы управлять своими интересами в долине Мохоук. О связи Уоррена и Джонсона см. Flexner, Lord of the Mohawks, 13–27; Milton W. Hamilton, Sir William Johnson, Colonial American, 1715–1763 (Port Washington, N.Y., 1976), 3-14; и Julian Gwyn, The Enterprising Admiral: Личная судьба адмирала сэра Питера Уоррена (Монреаль, 1974), 29–93.

94

Esmond Wright, Franklin of Philadelphia (Cambridge, Mass., 1986), 84–97; Pownall to My Lord [Halifax], 23 July 1754, in McAnear, «Personal Accounts», 744.

95

Хатчинсон: Bernard Bailyn, The Ordeal of Thomas Hutchinson (Cambridge, Mass., 1974), esp. 1-34. Во время войны короля Георга Ширли поддерживал губернатора Нью-Йорка Клинтона, клиента Ньюкасла и, следовательно, врага де Ланси; Ширли считал фракцию де Ланси «вздорным, тщеславным, выскочкой» (Shirley to Clinton, 26 June 1749, цит. по Katz, Newcastle's New York, 206).

96

Принятие плана: Newbold, Albany Congress, 135–171. (Франклин — Питеру Коллинсону, 29 декабря 1754 г., выражает свои взгляды на обязательный союз; обобщен в 171). См. также Gipson, Great Lakes Frontier, 123-40.

97

Назначение Брэддока: Lee McCardell, Ill-Starred General: Braddock of the Coldstream Guards (Pittsburgh, 1958), 124-8; Paul E. Kopperman, Braddock at the Monongahela (Pittsburgh, 1977), 7–8, 277 n. 10; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 57-8. Упреки Брэддока: Alan Rogers, Empire and Liberty: American Resistance to British Authority, 1755–1763 (Berkeley, Calif., 1974), 76. Цитата: Брэддок — Роберту Хантеру Моррису, 28 февраля 1755 г., в Gipson, Years of Defeat, 69. Конференция губернаторов: там же, 64–70.

98

Джон Шутц, Уильям Ширли: King's Governor of Massachusetts (Chapel Hill, N.C., 1961), 189-98; Douglas Edward Leach, Arms for Empire: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 355-6; Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 146-8; Gipson, Years of Defeat, 70-5.

99

Шутц, Ширли, 197.

100

Невозможность создания фонда: «Протоколы совета, состоявшегося в Александрии», 14 апреля 1755 г., цитируется в Gipson, Years of Defeat, 71. Брэддок был связан инструкциями: Leach, Arms for Empire, 355. Маршрут: «Набросок для операций в Северной Америке», 16 ноября 1754 г., в Стэнли Паргеллис, ред., Военные дела в Северной Америке, 1748–1765 гг: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1969), 45.

101

Schutz, Shirley, 198-9.

102

Jennings, Empire of Fortune, 153, 162 и далее; Gipson, Years of Defeat, 143 и далее, 163; Milton W. Hamilton, Sir William Johnson, Colonial American, 1715–1763 (Port Washington, N.Y., 1976), 125-39.

103

«Fine Cuntry»: «Журнал бэтмена капитана Роберта Чолмли», 21 апреля 1755 г., в Charles Hamilton, ed., Braddock's Defeat (Norman, Okla., 1959), 11. Вашингтон и Брэддок: Роберт Орм — Вашингтону, 2 марта 1755 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 1, 1748-August 1755 (Charlottesville, Va., 1983), 241-2; Вашингтон — Орму, 15 марта и 2 апреля 1755 г., ibid., 242-8; Вашингтон — Уильяму Фэрфаксу, 5 мая 1755 г., ibid., 262-4; Вашингтон — Августину Вашингтону, 14 мая 1755 г., ibid., 271-3. Вашингтон служил добровольцем по двум причинам: чтобы получить регулярную комиссию, которую можно было получить, служа у Брэддока, и чтобы избежать понижения в должности. В 1755 году Виргиния изменила структуру своих провинциальных войск, упразднив полки в пользу независимых рот под командованием капитанов, которые получали приказы от регулярных полевых офицеров. Если бы он согласился на понижение в звании до капитана, Вашингтон потерял бы больше статуса и чести, чем мог позволить себе гордый виргинский джентльмен, и никогда не смог бы привлечь внимание Брэддока.

104

Франклин делает себя полезным: Benjamin Franklin, The Autobiography and Other Writings, ed. L. Jesse Lemisch (New York, 1961), 145-51 (цитаты в 146 и 149); Jennings, Empire of Fortune, 149-51; Gipson, Years of Defeat, 75-6. Улучшенное мнение Брэддока о Пенсильвании: id. to Robert Napier, 8 June 1755, in Pargellis, Military Affairs, 85.

105

«Журнал бэтмена капитана Роберта Чолмли», 20 и 23 мая 1755 года, в Чарльзе Гамильтоне, изд. «Поражение Брэддока» (Норман, Окла, 1959 г.), 15–16.

106

Индийская дипломатия Брэддока: Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 151-5 (цитата из «Автобиографии» Франклина в 152; цитаты из отчета Шингаса о конференции в 154-5); также Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 119-21; и Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 85-9. Численность индейцев, сопровождавших Брэддока: «Возвращение войск Его Величества», 8 июня 1755 г., в Стэнли М. Паргеллис, ред., Военные дела в Северной Америке, 1748–1765 гг: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1969), 86–91.

107

Джон Резерфорд — Ричарду Питерсу, переписан 13 августа 1755 г., цитируется в Wainwright, Croghan, 90.

108

«Сто десять миль»: цитируется там же, 85. Артиллерия: Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 79; Pargellis, Military Affairs, 91. (Осадный обоз включал четыре двенадцатифунтовых морских орудия, снятых с H.M.S. Norwich и установленных на колесные повозки, шесть шестифунтовых полевых орудий, четыре восьмидюймовые гаубицы и пятнадцать мортир Coehorn. Двенадцатифунтовые орудия весили более тонны каждое). Подразделение колонны: «Дневник британского офицера», 16 июня 1755 г., в Hamilton, Braddock's Defeat, 42; также дневник денщика Чолмли, 29 мая — 19 июня 1755 г., там же, 17–22.

109

Порядок марша: Paul E. Kopperman, Braddock at the Monongahela (Pittsburgh, 1977), 31–49. Скаутов Минго было только семь, потому что сын Скаруади был застрелен тремя днями ранее солдатом, принявшим его за враждебного индейца, что стало большим ударом для Скаруади, который «едва мог поддержать свою потерю» («Journal of a British Officer», 6 July 1755, in Hamilton, Braddock's Defeat, 48). Болезнь Вашингтона: «Меморандум», 8–9 июля 1755 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 1, 1748-August 1755 (Charlottesville, Va., 1983), 331. Использование фланговых отрядов для обеспечения безопасности: Питер Э. Рассел, «Redcoats in the Wilderness: British Officers and Irregular Warfare in Europe and America, 1740 to 1760,» William and Mary Quarterly, 3rd ser., 35 (1978): 629-52.

110

Papers of Washington, 1:332 n. 3; Kopperman, Braddock at the Monongahela, 19–30; Gipson, Years of Defeat, 90-2.

111

Индейцы расположились в атакующем полулунном строю; см. Leroy V. Eid, «'A Kind of Running Fight': Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century,» Western Pennsylvania Historical Magazine 71 (1988): 147-71.

112

Открытость лесов: Сэр Джон Сент-Клер — Роберту Напье, 13 июня и 22 июля 1755 г., в Pargellis, Military Affairs, 94, 103. О практике выжигания у индейцев см. в William Cronon, Changes in the Land: Indians, Colonists, and the Ecology of New England (New York, 1983), 49–52.

113

Дезинтеграция порядка: Рассказ Роберта Орма в книге Kopperman, Braddock at the Monongahela, 214. (Взвод восемнадцатого века был огневым эшелоном роты, состоящим теоретически из двадцати пяти — тридцати пяти человек; учитывая численность роты в силах Брэддока, эти взводы, вероятно, насчитывали не более двенадцати — пятнадцати человек каждый). Регулярная реакция, тыловое охранение и бегство команчей: там же, 79; Патрик Маккеллар, «Очерк поля битвы…, № 2», в Pargellis, Military Affairs, напротив 115; цитата из Mackellar, «Explanation», ibid., 115; Don Higginbotham, Daniel Morgan, Revolutionary Rifleman (Chapel Hill, N.C., 1961), 4–6; John Mack Faragher, Daniel Boone: The Life and Legend of an American Pioneer (New York, 1992), 36-8. Судьба женщин: Kopperman, Braddock at the Monongahela, 31, 47, 137; Contrecoeur to Vaudreuil, 14 July 1755, in Pargellis, Military Affairs, 132 (двадцать женщин взяты в плен).

114

Цитирую: «Relation sur l'action… par Mr. de Godefroy», в Kopperman, Braddock at the Monongahela, 259.

115

«Old Standers»: «Журнал британского офицера», 16 июня 1755 года, в Hamilton, Braddock's Defeat, 42. Цитаты о том, что индейцев трудно увидеть: выдержка из письма из форта Камберленд [преподобного Филипа Хьюза?], 23 июля 1755 г., в Kopperman, Braddock at the Monongahela, 203; дневник денщика Чолмли, 9 июля 1755 г., в Hamilton, Braddock's Defeat, 29. Военные крики: Рассказ Дункана Камерона, в Kopperman, Braddock at the Monongahela, 178. Рассказы о варварстве индейцев: рассказ «британца А», там же, 164. Память о военных криках: письмо Мэтью Лесли от 30 июля 1755 г., там же, 204.

116

Стрельба по взводам: «Журнал британского офицера», в Hamilton, Braddock's Defeat, 50. Смерть от дружественного огня: рассказ «британца Б» в Kopperman, Braddock at the Monongahela, 170. Вашингтон считал, что две трети британских потерь были вызваны дружественным огнем; см. id. to Dinwiddie, 18 July 1755, Papers of Washington, 1:340. Медицинские данные подтверждают его оценку: «То, что люди стреляли неравномерно, друг за другом, — сообщал доктор Александр Гамильтон, — было видно по пулям, которые хирурги извлекали из раненых; их можно было отличить от пуль французов и индейцев по размеру, поскольку они были значительно крупнее, ведь ствол вражеских мушкетов… был очень мал». Среди раненых было две пули на одну из тех, что извлекли хирурги, и раны были в основном на задних частях тела, так что мы можем обоснованно заключить, что они должны были быть и среди убитых» (Гэвину Гамильтону, август 1755 г., там же, 341 н. 7).

117

Адам Стивен — Джону Хантеру, 18 июля 1755 г., в Kopperman, Braddock at the Monongahela, 226-7; также Harry M. Ward, Major General Adam Stephen and the Cause of American Liberty (Charlottesville, Va., 1989), 17–20.

118

Рум: Дункан Камерон, в Kopperman, Braddock at the Monongahela, 87, 179. Камерон прячется на дереве: ibid., 177-9 (цитата в 178). О культурных ценностях индейцев и их влиянии на ведение войны см. в книге: Ian K. Steele, Betrayals: Fort William Henry and the «Massacre» (New York, 1990), 10–18; и Daniel K. Richter, «War and Culture: Опыт ирокезов», William and Mary Quarterly, 3rd ser., 40 (1983): 528-59.

119

Цитата Вашингтона: Биографический меморандум, ок. 1786 г., Papers of Washington 1: 332-3 n. 4.

120

Дневник денщика Чолмли, 12–17 июля 1755 года, в Hamilton, Braddock's Defeat, 32-3.

121

Из 1 373 англо-американских солдат-срочников «в поле» 430 были убиты или оставлены умирать на поле боя, а 484 получили ранения; из 96 офицеров 26 были убиты и 36 ранены. Эти данные, приведенные через несколько недель после сражения, включали только солдат; данных о количестве убитых и раненых гражданских лиц (женщин, упряжцев и других обитателей лагеря) не сохранилось. Однако в отчете Контрекора о сражении упоминается «около 600 человек убитых, включая многих офицеров, и столько же раненых», но только «20 мужчин и женщин, взятых в плен дикарями». Это позволяет предположить, что в лагере было еще 150 убитых. См. «Пояснения» к карте Маккеллара 1 и «Extrait de La Lettre part Mr De Contrecoeur.. к месье маркизу де Водрёй… 14e Juillet 1755», в Pargellis, Military Affairs, 114, 131, 132, мой перевод.

122

Магготы: Дневник денщика Чолмли, 13 июля 1755 года, в Hamilton, Braddock's Defeat, 32. (Возможно, они действительно оказали благотворное влияние, разъедая гнилостные ткани, и уж точно нанесли меньше вреда, чем попытки хирургов очистить и перевязать раны). Данбар просит предоставить ему зимние покои: Gipson, Years of Defeat, 128.

123

О современных мнениях об ответственности Брэддока см. в частности Russell, «Redcoats in the Wilderness», 629-30.

124

«Отвратительное поведение»: Вашингтон — Динвидди, 18 июля 1755 г., Papers of Washington, 1:339. «Как мало в мире»: Вашингтон — Уорнеру Льюису, 14 августа 1755 г., там же, 361. Более поздние воспоминания (1783 г.): Kopperman, Braddock at the Monongahela, 247-8. Ни в одном из писем Вашингтона к моменту битвы Брэддок не критикуется; см. Papers of Washington, 1:331-54. Обращение Скаруади, 22 августа 1755 г.: Jennings, Empire of Fortune, 152.

125

Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 165-8; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 54; James Titus, The Old Dominion at War: Society, Politics, and Warfare in Late Colonial Virginia (Columbia, S.C., 1991) 102-3; Thomas Lewis, For King and Country: The Maturing of George Washington, 1748–1760 (New York, 1993), 201-2.

126

Потери в Виргинии: Вашингтон — Мэри Болл Вашингтон, 18 июля 1755 г., и Вашингтон — Роберту Динвидди, 18 июля 1755 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 1, 1748-August 1755 (Charlottesville, Va., 1983), 336, 339, 342 n. 10. Беженцы и потери осенью: Titus, Old Dominion, 71, 74. Цитата: Вашингтон — Динвидди, 11 октября 1755 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 2, August 1755-April 1756 (Charlottesville, Va., 1983), 105.

127

Hayes Baker-Crothers, Virginia in the French and Indian War (Chicago, 1928), 82-5; Titus, Old Dominion, 73-7, 108-11. Десятифунтовая награда за скальп лишь поощряла убийства нейтральных, христианизированных и дружественных индейцев и была отменена в 1758 году как «не отвечающая целям… предназначенным» (W. Stitt Robinson, The Southern Colonial Frontier, 1607–1763 [Albuquerque, N.M., 1979], 214). Бюргеры отменили этот акт только после того, как парламентские компенсации позволили Виргинии предложить денежные призывные премии для Виргинского полка.

128

Принятие французского альянса: Майкл Н. Макконнелл, «Народы «между»: Ирокезы и индейцы Огайо, 1720–1768 гг.» в книге «За пределами цепи завета» (Daniel K. Richter and James Merrell, eds., Beyond the Covenant Chain: The Iroquois and Their Neighbors in Indian North America, 1600–1800 (Syracuse, N.Y., 1987), 106. Обращение Скаруади к Моррису и совету, 22 августа 1755 г., цитируется в Jennings, Empire of Fortune, 165. Ирокезское посольство в Водрёй: Луи Антуан де Бугенвиль, Приключения в дикой местности: The American Journals of Louis Antoine de Bougainville, 1756–1760, ed. Edward Hamilton (Norman, Okla., 1964), 30. Капитан Джейкобс: рассказ Шингаса, цитируется в Jennings, Empire of Fortune, 166.

129

Кэннон: Ширли — Роберту Хантеру Моррису, н.д., цитируется в John Schutz, William Shirley: King's Governor of Massachusetts (Chapel Hill, N.C., 1961), 201. Спор с Джонсоном: меморандум, «Резюме споров между губернатором Уильямом Ширли и генералом Уильямом Джонсоном, 1755 г.», в Стэнли М. Паргеллис, ред., Военные дела в Северной Америке, 1748–1765 гг: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1969), 153-4. Горе Ширли: Томас Хатчинсон, История колонии и провинции Массачусетс-Бэй, изд. Лоуренс Шоу Майо, том 3 (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1970), 24.

130

Schutz, Shirley, 209; Gipson, Years of Defeat, 106-15, 132-3.

131

Schutz, Shirley, 212-16.

132

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 5, Зоны международных трений: The Great Lakes Frontier, Canada, the West Indies, India, 1748–1754 (New York, 1967), 186-90, 193–206; Dictionary of Canadian Biography, vol. 4, s.v. «Le Loutre, Jean-Louis.»

133

Энтузиазм по поводу экспедиции: Хатчинсон, Массачусетс-Бэй, 3:20-1. Параллельное продвижение экспедиций Брэддока и Новой Шотландии: «Журнал бэтмена капитана Роберта Чолмли», 2 июня 1755 г., в Чарльз Гамильтон, изд. «Поражение Брэддока» (Норман, Окла, 1959), 18; Дж. Т. Б., изд. «Дневник Джона Томаса», записи 2–3 июня 1755 г., Историческое общество Новой Шотландии, Коллекции 1 (1878): 122; дневник Джона Фроста, записи от 16 и 19 июня 1755 года, там же, 125, 126.

134

Carl Brasseaux, The Founding of New Acadia: The Beginnings of Acadian Life in Louisiana, 1765–1803 (Baton Rouge, 1987), 22–34; Gipson, Years of Defeat, 212–344.

135

Brasseaux, New Acadia, 23; Schutz, Shirley, 204, считает доказательства участия Ширли достаточно убедительными, чтобы заслужить сноску. Гипсон, «Годы поражения», 261, отмечает, что Ширли планировал нейтрализовать акадийскую «угрозу» еще в 1747 году, но не дает оснований полагать, что он планировал экспедицию как окончательное решение акадийской проблемы. Джордж А. Роулик, «Массачусетс Новой Шотландии: A Study of Massachusetts-Nova Scotia Relations, 1630 to 1784 (Montréal, 1973), 145-64, не отводит Ширли решающей роли в депортации. Об оккупации Новой Англии см. там же, 217-21.

136

Ян К. Стил, Предательство: Форт Уильям Генри и «резня» (Нью-Йорк, 1990), 36.

137

Gipson, Years of Defeat, 139-40; Johnson to Pownall, 3 Sept. 1755, цит. там же, 186.

138

Там же, 165-8.

139

Steele, Betrayals, 43; если не указано иное, мой рассказ о французских приготовлениях следует за его превосходной второй главой, «В битве за озеро Джордж», 28–56.

140

Питер Э. Рассел, «Redcoats in the Wilderness: British Officers and Irregular Warfare in Europe and America, 1740 to 1760,» William and Mary Quarterly, 3rd ser., 35 (1978): 633; Steele, Betrayals, 44-6; Dictionary of Canadian Biography, vol. 3, s.v. «Dieskau, Jean-Armand (Johan Herman?), Baron de Dieskau.»

141

Steele, Betrayals, 47-8; Seth Pomeroy to Israel Williams, 9 Sept. 1755, in Louis Effingham DeForest, ed., The Journals and Papers of Seth Pomeroy, Sometime General in the Colonial Service (New Haven, Conn., 1926), 137. О формировании ирокезов см. Leroy V. Eid, «National» War among Indians of Northeastern North America,» Canadian Review of American Studies 16 (1985): 129.

142

Steele, Betrayals, 48-9; Seth Pomeroy to Israel Williams, 9 Sept. 1755, in DeForest, Journalsand Papers of Pomeroy, 137; Peter Wraxall to Henry Fox, 27 Sept. 1755, in Pargellis, Military Affairs, 139; Milton W. Hamilton, Sir William Johnson, Colonial American, 1715–1763 (Port Washington, N.Y., 1976), 157-60.

143

Wraxall to Fox, 27 Sept. 1755, in Pargellis, Military Affairs, 139; Wraxall был личным секретарем Джонсона.

144

Рассказ Даниэля Клауса, цитируемый в Steele, Betrayals, 50. То, что Дьескау столкнулся с тем, что было равносильно мятежу, подтверждается письмом Дьескау к д'Аргенсону от 17 сентября 1755 года, цитируемым в Gipson, Years of Defeat, 172.

145

Pomeroy to Williams, 9 Sept. 1755, in DeForest, Journals and Papers of Pomeroy, 138 («6 Deep & as I judg'd about 20 rods in Length Close Order ye Indians. hilter Scilter ye woods full of them-they Came with In about 20 rods & fir'd Regular Plattoons but we Soon brook there order ye Indians & Cannadians Directly took tree with In handy gun Shot»). Эффект от артиллерии: анонимный артиллерист цитируется в Steele, Betrayals, 50. Последствия смерти Легардера: Водрёй — морскому министру, 30 октября 1755 г., в Joseph L. Peyser, ed., Jacques Legardeur de Saint-Pierre: Офицер, джентльмен, предприниматель (Ист-Лансинг, Мичиган, 1996), 225-6.

146

Ураксолл — Фоксу, 27 сентября 1755 г., в Pargellis, Military Affairs, 139.

147

Цитата: Ураксолл — Фоксу, там же, 140. Взятие трофеев: Steele, Betrayals, 53.

148

Последствия битвы: Дневник Сета Помероя, записи за 9-11 сентября 1755 г., в DeForest, Journals and Papers of Pomeroy, 115-16. Потери: Steele, Betrayals, 47, 53; Wraxall to Fox, 27 Sept. 1755, in Pargellis, Military Affairs, 139. (Англо-американцы потеряли 223 человека убитыми и 108 ранеными; официальный счет французов — 149 убитых, 103 раненых и 27 взятых в плен, не считая потерь индейцев. С учетом индейцев общие потери были почти одинаковыми: 331 англичанин и 339 французов; однако французские войска понесли самые большие потери — около 23 % против 14 % у англичан). Джонсон, понимая требования траурной войны, отдал всех пленных, кроме Дьескау, ирокезам после битвы; также понимая ожидания европейского военного дела, он скрыл этот факт от Ширли (Ian K. Steele, Warpaths: Invasions of North America [New York, 1994], 193).

149

Gipson, Years of Defeat, 174-5; Steele, Betrayals, 55-6; Fred Anderson, A People's Army: Massachusetts Soldiers and Society in the Seven Years' War (Chapel Hill, N.C., 1984), 10.

150

См. Reed Browning, The Duke of Newcastle (New Haven, Conn., 1975), 194–253 passim, esp. 222-3; и Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985), 3–4.

151

W. A. Speck, Stability and Strife: England, 1714–1760 (Cambridge, Mass., 1977), 260-1.

152

H. M. Scott, British Foreign Policy in the Age of the American Revolution (Oxford, 1990), 29–52; id., «'The True Principles of the Revolution': The Duke of Newcastle and the Idea of the Old System,» in Jeremy Black, ed., Knights Errant and True Englishmen: British Foreign Policy 1600–1800 (Edinburgh, 1989), 55–91; см. также, в целом, Eliga Gould, The Persistenceof Empire: British Political Culture in the Age of the American Revolution (Chapel Hill, N.C., forthcoming), chaps. 1 и 2.

153

Browning, Newcastle, 219-21; Speck, Stability and Strife, 262-3.

154

Речь Питта в Палате общин, 13 ноября 1755 г., цитируется в Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 170; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 378-9.

155

Ibid., 386-91. О страхе Фридриха перед Россией см. Speck, Stability and Strife, 263; и Christopher Duffy, The Military Life of Frederick the Great (New York, 1986), 83-4.

156

Армии и население: Андре Корвисье, Армии и общества в Европе, 1494–1789, перевод. Abigail Siddall (Bloomington, Ind., 1979), 113, таблица 1, «Эффективность регулярных армий и население государств».

157

О распаде австрийского альянса см. Gipson, Years of Defeat, 369, 379. О вновь обретенной безопасности министерства см. Browning, Newcastle, 228-30.

158

Gipson, Years of Defeat, 187-8; Stanley M. Pargellis, Lord Loudoun in North America (1933; переиздание, Hamden, Conn., 1968), 39–40.

159

Отчуждение Ширли от Ньюкасла: John Schutz, William Shirley: Королевский губернатор Массачусетса (Chapel Hill, N.C., 1961), 153-4, 166-7, 226. Filius Gallicae: Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 106-9 (письма перепечатаны в American Historical Association, Report 1 [1896]: 660–703). Отзыв Ширли: Gipson, Years of Defeat, 188-9; Schutz, Shirley, 232-3; Pargellis, Loudoun, 76-7. Цитата: Фокс — Ширли, 31 марта 1756 г., цитируется в Gipson, Years of Defeat, 188.

160

Там же, 188-91; Schutz, Shirley, 225-6, 232-4, 240-3, 245.

161

Там же, 30–43.

162

О влиянии французской эффективности против британской медлительности и стремления внедрить более традиционный военный порядок в американские операции см. в книге Ian K. Steele, Warpaths: Invasions of North America (New York, 1994), 195-6.

163

Изображение Фрэнсисом Паркманом Монкальма как трагического героя продолжает оказывать влияние на американских историков; см. David Levin, ed., Francis Parkman: France and England in North America, vol. 2, Montcalm and Wolfe (New York, 1983), 1088-92. Более рассудительная оценка У. Дж. Экклза имеет большую ценность; см. Dictionary of Canadian Biography, vol. 3, s.v. «Montcalm, Louis-Joseph de, Marquis de Montcalm». Ян К. Стил рассматривает колебания исторической репутации Монкальма в книге «Предательство: Fort William Henry and the «Massacre» (New York, 1990), 176-81; см. также id., Warpaths: Invasions of North America (New York, 1994), 199–201, 205-6, 215-19.

164

Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 183-4; Douglas Edward Leach, Arms for Empire: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 381-2; «Information of Captain John Vicars of the 50th Regiment,» 4 Jan. 1757, in Stanley M. Pargellis, ed., Military Affairs in North America, 1748–1763 (1936; reprint, Hamden, Conn., 1968), 286-90.

165

Деятельность Ширли: John Schutz, William Shirley: Королевский губернатор Массачусетса (Chapel Hill, N.C., 1961), 224-30. Зачисления в армию в 1755 году: Gipson, Years of Defeat, 181 n. 65; о способах их оценки в пропорции к населению в возрасте от шестнадцати до двадцати девяти лет, см. Fred Anderson, A People's Army: Massachusetts Soldiers and Society in the Seven Years' War (Chapel Hill, N.C., 1984), 60 n. 83. (Это, очевидно, соответствовало уровню участия в войне в Коннектикуте; см. Harold E. Selesky, War and Society in Colonial Connecticut [New Haven, Conn., 1990], 166-70).

166

Schutz, Shirley, 227-9; Thomas Hutchinson, The History of the Colony and Province of Massachusetts-Bay, ed. Lawrence Shaw Mayo, vol. 3 (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1970), 32-4.

167

Gipson, Years of Defeat, 177-81.

168

Anderson, A People's Army, 169; Douglas Edward Leach, Roots of Conflict: British Armed Forces and Colonial Americans, 1677–1763 (Chapel Hill, N.C., 1986), 119-20.

169

Отчет генерального солиситора сэру Томасу Робинсону, 3 декабря 1754 г., цитируется в Leach, Roots of Conflict, 111.

170

Андерсон, Народная армия, 174.

171

Pargellis, Military Affairs, xviii, 187 n. 2; id., Lord Loudoun in North America (1933; переиздание, Hamden, Conn., 1968), 155-7.

172

Gipson, Years of Defeat, 184-5, 193; Pargellis, Loudoun, 88; Schutz, Shirley, 231.

173

Паргеллис, Лаудун, 83 и далее.

174

Там же, 89–90.

175

Anderson, A People's Army, 170; Pargellis, Loudoun, 88-9.

176

Ibid., 81-2; цитируемое описание принадлежит Питеру Ураксоллу, который сопровождал сэра Уильяма Джонсона, чтобы дождаться нового главнокомандующего.

177

Там же, 47-9, 52–66, 81. Лаудун сменил на посту губернатора Виргинии графа Албемарла, который недавно умер; Динвидди остался на посту вице-губернатора.

178

Ibid., 132-66; Loudoun to Cumberland, 20 Aug. 1756, in id., Military Affairs, 223-30.

179

«Дерево для человека»: ид., Лаудун, 44. Провинциалы впереди регулярных войск: Лаудун — Камберленду, 3 октября 1756 г., в id., Military Affairs, 240 («На карте это выглядит странно, видеть провинциалов впереди войск»). Контрактуализм и сопротивление совместному командованию: Anderson, A People's Army, 167-95, esp. 171-3; Alan Rogers, Empire and Liberty: American Resistance to British Authority, 1755–1763 (Berkeley, Calif., 1974), 69–71; Pargellis, Loudoun, 83–93. «Расторжение брака»: Уинслоу — Ширли, 2 августа 1756 г., в Charles H. Lincoln, ed., Correspondence of William Shirley, Governor of Massachusetts and Military Commander in America, 1731–1760 (New York, 1912), 2:497-8.

180

«Первый контрибьютор»: Лаудун — Камберленду, 20 августа 1756 г., в Pargellis, Military Affairs, 226. Промульгация правила 1755 г.: id., Loudoun, 92; Anderson, A People's Army, 169.

181

«Готов и желаю»: Уинслоу — Лаудуну, 10 августа 1756 г., цитируется в ibid., 174. «Сроки и условия»: Джозеф Дуайт — Лаудуну, 11 августа 1756 г., там же. Условия заключались в том, что Уинслоу должен был быть главнокомандующим провинциалов; что мужчины должны были получать жалованье, льготы и пропитание, установленные соответствующими провинциальными ассамблеями; что их служба должна была ограничиваться районом озера Джордж — озера Шамплейн; и что они должны были служить не более двенадцати месяцев с момента зачисления.

182

Там же, 174-5.

183

Возмущение Лаудуна: ид. к Фоксу, 19 авг. 1756 г.; к Камберленду, 20 и 29 авг. 1756 г., в Pargellis, Military Affairs, 223-33. Провизия: Anderson, A People's Army, 179-85; Pargellis, Loudoun, 184-5.

184

Ibid., 195-6; Rogers, Empire and Liberty, 82-3, 75–89, passim; Loudoun to Cumberland, 29 Aug. 1756, in Pargellis, Military Affairs, 231.

185

Инцидент с четвертованием в Олбани: id., Loudoun, 195-6; Rogers, Empire and Liberty, 83-4. Цитата: Лаудун — Камберленду, 29 августа 1756 г., в Pargellis, Military Affairs, 230.

186

«Оппозиция» и «Сайферы [которые] продали»: Лаудун — Камберленду, 22 ноября — 26 декабря 1756 г., в ibid., 272-3. «Откуда»: Лаудун — Галифаксу, 26 декабря 1756 г., цитируется в id., Loudoun, 185-6.

187

Патрик Маккеллар, «Журнал о событиях в Освего с 16 мая по 14 августа 1756 года», в Стэнли М. Паргеллис, ред: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; reprint, New York, 1969), 207 (запись от 10 августа); Louis Antoine de Bougainville, Adventure in the Wilderness: The American Journals of Louis Antoine de Bougainville, 1756–1760, ed. Edward P. Hamilton (Norman, Okla., 1964), 25 (запись от 10 августа 1756 г.); Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 6, The Great War for the Empire: Годы поражения, 1754–1757 (Нью-Йорк, 1968), 199.

188

Водрёй цитируется в книге Дугласа Эдварда Лича «Оружие для империи: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 379. Ян К. Стил, «Военные тропы: Invasions of North America (New York, 1994), 197–200 и 205-6, мастерски объясняет значение приверженности Водрёйя стратегии petite guerre и отвращения Монкальма к ней — и к нему самому.

189

Сила Монкальма: Leach, Arms for Empire, 385; George F. G. Stanley, New France: Последняя фаза, 1744–1760 (Торонто, 1968), 143. Индейцы: Bougainville, Adventure, 21, 24 (записи от 30 июля и 6 августа 1756 г.); Steele, Warpaths, 199–200.

190

Дорога: Дневник Маккеллара, 11 августа 1756 г., в Pargellis, Military Affairs, 208. Укрепления: Майор У. Х. Берч, «Оборонительные сооружения Освего», Историческое общество Нью-Йорка, Труды 13 (1914): 108-27, esp. 114-20.

191

Дневник Маккеллара, 25 мая 1756 г., и др. «План Освего с его фортами» в Pargellis, Military Affairs, 189-90, 210 и на обороте страницы. Цитата из Сары Малликен, ред. «Журнал Стивена Кросса из Ньюберипорта, озаглавленный «До Онтарио», деятельность ньюберипортских судостроителей в Канаде в 1756 году», Исторические коллекции Эссекского института, 76 (1940): 14 (запись от 13 авг.); см. также 75 (1939): 356-7 (записи от 10–12 авг.). Численность гарнизона: Leach, Arms for Empire, 385.

192

Дневник Стивена Кросса, 13 августа 1756 г., 15.

193

Там же.

194

Ср. Ян К. Стил, Предательства: Форт Уильям Генри и «резня» (Нью-Йорк, 1990), 78-9.

195

Дневник Стивена Кросса, 14 августа 1756 г., 16.

196

Монкальм — д'Аржансону, 28 августа 1756 г., цитируется в Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 296.

197

Бугенвиль — своему брату, 17 сентября 1757 г., в Bougainville, Adventure, 332.

198

Стэнли М. Паргеллис, «Лорд Лаудун в Северной Америке» (1933; переиздание, Хамден, Конн., 1968), 164-5.

199

Gipson, Years of Defeat, 208; Loudoun to Cumberland, 20 Aug., 3 Oct., and 22 Nov.-26 Dec. 1756, in Pargellis, Military Affairs, 223-33, 239-43, 263-80.

200

«Войска на жаловании провинции Пенсильвания и где они размещены», 23 февраля 1756 г., в Stanley M. Pargellis, ed., Military Affairs in North America, 1748–1765: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; reprint, New York, 1969), 166-7; James Titus, The Old Dominion at War: Society, Politics, and Warfare in Late Colonial Virginia (Columbia, S.C., 1991), 94-5; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 38. Цитата Монкальма: Монкальм — д'Аргенсону, 12 июня 1756 г., в Stephen F. Auth, The Ten Years' War: Indian-White Relations in Pennsylvania, 1755–1765 (New York, 1989), 36. Цитата Вашингтона: Washington to? late 1756, in Titus, Old Dominion, 181 n. 54.

201

Gipson, Victorious Years, 35-6, 45-6. Вашингтон действительно ездил в Бостон в марте 1756 г., чтобы попросить Ширли решить вопрос о старшинстве; Ширли вынес решение в пользу Вашингтона. См. Thomas Lewis, For King and Country: The Maturing of George Washington (New York, 1993), 200-7.

202

Хейс Бейкер-Крозерс, Виргиния во Французской и Индийской войне (Чикаго, 1928), 102-3; Титус, Старый Доминион, 77-100 passim; Джон Ферлинг, «Солдаты Виргинии: Кто служил во Французской и Индийской войне?». Virginia Magazine of History and Biography 94 (1986): 307-28. Цитата: Вашингтон — Лаудуну, 10 января 1757 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 4, November 1756-October 1757 (Charlottesville, Va., 1984), 86.

203

Цитата: там же, 88, 83. Ассигнования: Baker-Crothers, French and Indian War, 102-3.

204

Записи Виргинского полка в 1756 году: Вашингтон — Лаудуну, 10 января 1757 г., Papers of Washington, 4:83. Рост дисциплины: Don Higginbotham, George Washington and the American Military Tradition (Athens, Ga., 1985), 7-38. Непрочность границ Виргинии и индейская дипломатия: Titus, Old Dominion, 96-8.

205

Питер Л. Д. Дэвидсон, Война приходит в квакерскую Пенсильванию, 1682–1756 (Нью-Йорк, 1957), 163-4.

206

Gipson, Victorious Years, 48-9; Davidson, Quaker Pennsylvania, 163-5; Jack Marrietta, The Reformation of American Quakerism, 1748–1783 (Philadelphia, 1984), 150-6; Benjamin Newcomb, Franklin and Galloway: A Political Partnership (New Haven, Conn., 1972), 21–32.

207

Там же, 5-32; Marietta, Reformation of American Quakerism, 150-86, passim; Davidson, Quaker Pennsylvania, 166-96.

208

Пленные и скальпы: Отчет Клода Годфри Коккарда, ок. марта 1757 г., в Auth, Ten Years' War, 37. Сожжение форта Грэнвилл: Лаудун — Роберту Хантеру Моррису, 20 августа 1756 г., там же, 36. «Плачевная ситуация»: Денни — совету, 15 октября 1756 г., там же, 37. Рейд на Ливан: Gipson, Victorious Years, 52-4.

209

Рейд на Верхний Киттаннинг: Davidson, Quaker Pennsylvania, 185-6; Gipson, Victorious Years, 53; Auth, Ten Years' War, 204 n. 5. «Без… ободрения»: Повествование Шингаса, цитируемое в Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 166. «Редкий туман»: Отчет Армстронга, цитируемый в Auth, Ten Years' War, 204 n. 5. «Он мог есть огонь»: «Рассказ о пленении Хью Гибсона среди индейцев племени делаваров…», Массачусетское историческое общество, сборники, 3-я серия, 6 (1837): 143. «Нога и бедро»: Pennsylvania Gazette, 23 Sept. 1756.

210

Auth, Ten Years' War, 37-9, 30-5, 62-5. Книга Энтони Ф. К. Уоллеса «Король делаваров: Teedyuscung, 1700–1763 (Филадельфия, 1949 г.) имеет решающее значение для понимания последующих дипломатических столкновений в Истоне.

211

Фракции: Авт, Десятилетняя война, 64. Последствия войны: Wallace, Teedyuscung, 161-2. О непрочности жизни в Шамокине и значении форта Августа см. в частности James Merrell, «Shamokin, 'the very seat of the Prince of darkness': Unsettling the Early American Frontier,» in Andrew R. L. Cayton and Frederika Teute, eds., Contact Points: American Frontiers from the Mohawk Valley to the Mississippi, 1750–1830 (Chapel Hill, N.C., 1998), 16–59.

212

Цитата из протокола Истонского договора, приведенная в Wallace, Teedyuscung, 76.

213

Стэнли М. Паргеллис, «Лорд Лаудун в Северной Америке» (1933; переиздание, Хамден, Конн., 1968), 201-2, Денни цитируется по 202.

214

Споры о размещении войск вспыхнули в Нью-Йорке в августе-декабре 1756 года; Пенсильвании в октябре-декабре 1756 года; Мэриленде в ноябре 1756 года; Массачусетсе в октябре-декабре 1757 года; и Южной Каролине в июне 1757-феврале 1758 года. Города Нью-Джерси и Коннектикута разместили войска с меньшими неудобствами в 1757 году, но только после того, как их ассамблеи (зная о предыдущих спорах) согласились возместить убытки соответствующим городам. См. там же, 204-10; и Алан Роджерс, Империя и свобода: American Resistanceto British Authority, 1755–1763 (Berkeley, Calif., 1974), 84-7.

215

Речь Питта в Палате общин, цитируемая в Horace Walpole, Memoirs of the Reign of King George the Second (London, 1846), 2:189. О крахе министерства Фокса-Ньюкасла см. в Reed Browning, The Duke of Newcastle (New Haven, Conn., 1975), 230-4; и Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985), 22–46.

216

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 6, Великая война за империю: The Years of Defeat, 1754–1757 (New York, 1968), 405-11.

217

Джордж Бабб Додингтон, Политический журнал Джорджа Бабба Додингтона, изд. John Cars-well and Lewis Dralle (Oxford, 1965), 341-2.

218

О поражении Байнга см. Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 1 (London, 1918), 107-24; о потере гарнизона Минорки см. Gipson, Years of Defeat, 413-14; и Corbett, Seven Years' War, 1:131-2. О дезинтеграции министерства см. Middleton, Bells, 5. Цитата Фокса: Dodington, Political Journal, 342.

219

Поощряя адмиралов: Вольтер: Кандид, Задиг и избранные рассказы, изд. Donald M. Frame (New York, 1961), 78-9. Фридрих решает вторгнуться в Саксонию: Christopher Duffy, The Military Life of Frederick the Great (New York, 1986), 86-8; Dennis Showalter, The Wars of Frederick the Great (London, 1996), 132-5.

220

Browning, Newcastle, 238-45; Middleton, Bells, 5–6; Gipson, Years of Defeat, 419-26.

221

Стэнли Эйлинг, Старший Питт, граф Чатем (Нью-Йорк, 1976), 186-8; Миддлтон, Колокола, 6–8; Браунинг, Ньюкасл, 254-6.

222

Rt. Hon. John, Lord Sheffield, ed., Autobiography of Edward Gibbon (London, 1907; reprint, 1972), 105. Гиббон ценил свою военную службу, потому что «привычки сидячей жизни были с пользой разрушены обязанностями активной профессии» и потому что она сделала его «англичанином и солдатом… На этой мирной службе я впитал в себя зачатки языка и науки тактики, что открыло новое поле для изучения и наблюдения. Я усердно читал и размышлял над «Военными записками» Квинта Ицилия (г-н Гишардт), единственного писателя, соединившего в себе достоинства профессора и ветерана. Дисциплина и эволюция современного батальона дали мне более четкое представление о фаланге и легионе; а капитан хэмпширских гренадеров (читатель может улыбнуться) не был бесполезен для историка Римской империи».

223

Ayling, Elder Pitt, 189-91 (политика), 200-3 (недоверие короля). Мари Питерс в книге «Миф об Уильяме Питте, графе Чатеме, великом империалисте. Часть 1: Питт и имперская экспансия», Journalof Imperial and Commonwealth History 23 (1993): 40-2, убедительно доказывает, что в лучшем случае Питту можно приписать оппортунизм, а не последовательный набор взглядов на колонии.

224

Фокс и Камберленд: Browning, Newcastle, 257-8; Ayling, Elder Pitt, 202-3; Lewis M. Wiggin, The Faction of Cousins: A Political Account of the Grenvilles, 1733-63 (New Haven, Conn., 1958), 193–202. «Интерминистериум»: Walpole, Memoirs of George II, 3:20.

225

Миддлтон, Колокола, 16–17.

226

«Министр мер» и «министр денег»: Браунинг, Ньюкасл, 260-1. Распределение должностей: Ayling, Elder Pitt, 100-1, 205-6; Middleton, Bells, 17–18.

227

Облегчение и оптимизм: Миддлтон, Колокола, 18; Эйлинг, Старший Питт, 209. Антагонизм короля: Браунинг, Ньюкасл, 259. Ньюкасл о Питте: Ayling, Elder Pitt, 206. «Горькая… чаша»: там же, 208.

228

Фридрих, цитируется в W. F. Reddaway, Frederick the Great and the Rise of Prussia (New York, 1904), 225. «Ужасная эгида»: граф Бьютт — Питту, 1 июля 1757 г., цитируется в Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 209. Ухудшение стратегического положения: Dennis E. Showalter, The Wars of Frederick the Great (London, 1996), 177-8; Reddaway, Frederick and Prussia, 214-18. Четкие описания этой кампании и проницательные (хотя и разные) анализы полководческого искусства Фридриха см. в Russell F. Weigley, The Age of Battles: The Quest for Decisive Warfare from Breitenfeld to Waterloo (Bloomington, Ind., 1991), 167-95; Showalter, Wars of Frederick, 148-57; и Christopher Duffy, The Military Life of Frederick the Great (New York, 1986), 101-8.

229

Эйлинг, старейшина Питт, 211.

230

Showalter, Wars of Frederick, 176-7 (цитата в 176).

231

Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 120-2; Charles Chenevix Trench, George II (London, 1973), 283-4.

232

Ayling, Elder Pitt, 193; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 8, The Great War for the Empire: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 113-21.

233

Клайв в Бенгалии: Ibid., 127-36. «Это сердечное письмо»: Питт — Бьюту, n.d., цитируется в Peter Douglas Brown, William Pitt, Earl of Chatham: The Great Commoner (London, 1978), 152. «Бесконечно счастлив»: тот же — тому же, н.д., там же, 154.

234

Планы Питта против планов Лаудуна: Stanley M. Pargellis, Lord Loudoun in North America (1933; переиздание, Hamden, Conn., 1968), 231-2; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 90-5. «Ни в чем себе не отказывал»: Арчибальд Кэмпбелл, герцог Аргайл, Лаудуну, февраль 1757 г., цитируется в Pargellis, Loudoun, 236.

235

О системе снабжения см. Daniel J. Beattie, «The Adaptation of the British Army to Wilderness Warfare, 1755–1763,» in Maarten Ultee, ed., Adapting to Conditions: War and Society in the Eighteenth Century (University, Ala., 1986), 62-4; и Pargellis, Loudoun, 292-6. О сопротивлении ассамблей Новой Англии реформам Лаудуна см. в Fred Anderson, A People's Army: Massachusetts Soldiers and Society in the Seven Years' War (Chapel Hill, N.C., 1984), 180-5.

236

Beattie, «Adaptation», 65-7; Pargellis, Loudoun, 296-9. В 1756 году стоимость перевозки бочки говядины к озеру составляла один фунт девять шиллингов нью-йоркской валюты; в 1757 году, по оценке Брэдстрита, стоимость перевозки бочки из Олбани в Форт-Эдуард (около пятидесяти миль) составляла семь шиллингов (ibid., 296, 298).

237

В 1757 году Лаудун реквизировал только четыре тысячи человек из провинций Новой Англии; см. ibid., 212-16. Планы по замене легкой пехоты рейнджерами: там же, 301-4. Американцы использовали роты рейнджеров в качестве замены индейцев во время предыдущих войн; вероятно, они выросли из более ранних попыток бороться с индейцами, предлагая им вознаграждение и поощряя жителей глубинки создавать частные компании по сбору скальпов. В лесных войнах эти отряды редко отличились, хотя в войну короля Георга рота рейнджеров (состоявшая в основном из индейцев-христиан) под командованием Джона Горхэма из Нью-Гэмпшира оказала полезную услугу во время экспедиции в Луисбург (Douglas Edward Leach, Arms for Empire: A MilitaryHistory of the British Colonies in North America, 1607–1763 [New York, 1973], 183-5, 235). Во время Семилетней войны рейнджеры впервые участвовали в экспедиции в Краун-Пойнт в 1755 году — это была рота из Нью-Гэмпшира под командованием капитана Роберта Роджерса и лейтенанта Джона Старка. В 1756 году таких рот было три, в 1757-м — четыре. Ширли, как правило, относился к созданию ранговых рот нерегулярно, платя их офицерам по той же шкале, что и регулярным войскам, а их людям — как провинциалам. В конце концов он обеспечил их из своих собственных средств, фактически сделав их независимыми ротами, оплачиваемыми короной, с отдельным от регулярной армии и провинций штатом. Лаудун систематизировал это соглашение, продолжая платить егерям из своих собственных резервных денег, но зачисляя их (в отличие от провинциалов) на службу на весь период войны. Его беспокоила как их печально известная недисциплинированность, так и расходы на их содержание: в 1758 году содержание девяти рот егерей обходилось в 35 000 фунтов стерлингов — в два раза больше, чем содержание полка регулярной армии (Pargellis, Loudoun, 303).

Колониальные рейнджеры, хотя и стали предметом военных легенд и народного очарования, до сих пор не получили должного освещения в исторической науке. Лучшая из существующих работ — Джон Р. Кунео, «Роберт Роджерс из рейнджеров» (1959 г.; переиздание, Нью-Йорк, 1987 г.). Отличная докторская диссертация, завершенная слишком поздно, чтобы повлиять на эту книгу, обещает заполнить этот пробел в историографии: John Edward Grenier, «The Other American Way of War: Unlimited and Irregular Warfare in the Colonial Military Tradition» (Ph.D. diss., University of Colorado at Boulder, 1999); см. особенно гл. 2–4.

238

Счет за четвертование: Паргеллис, Лаудун, 194. Представление колониальных правительств: ibid., 198–201. Вероятно, из-за неуверенности в своих силах в Общине в начале 1757 года Питт так и не представил обещанный билль о квотинге, и мера лежала без движения, пока не была возрождена по просьбе генерала Гейджа в 1765 году.

239

Лаудун — Генри Фоксу, 22 ноября — 26 декабря 1756 г., Loudoun Papers, Библиотека Генри Э. Хантингтона, Сан-Марино, Калифорния.

240

Pargellis, Loudoun, 265; Alan Rogers, Empire and Liberty: American Resistance to British Authority, 1755–1763 (Berkeley, Calif., 1974), 93-5.

241

Лаудун — Фоксу, 8 октября 1756 г., Loudoun Papers.

242

Pargellis, Loudoun, 266-7; Rogers, Empire and Liberty, 94-7.

243

Gipson, Victorious Years, 97-103; Pargellis, Loudoun, 214-27. Военно-морской эскорт состоял только из одного пятидесятипушечного корабля H.M.S. Sutherland и двух фрегатов (ibid., 238).

244

Об Уэббе см. письма Лаудуна Камберленду, 5 января 1757 г., и Лаудуна Уэббу, 20 июня 1757 г., в Stanley M. Pargellis, ed., Military Affairs in North America, 1748–1765: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; reprint, New York, 1969), 293, 370-1; и Dictionaryof American Biography, s.v. «Webb, Daniel.» Цитата: Pargellis, Lord Loudoun in North America (1933; переиздание, Hamden, Conn., 1968), 234.

245

Ян К. Стил, Предательство: Fort William Henry and the «Massacre» (New York, 1990), 75-7; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 67-9. Еще один шлюп был поврежден, но не уничтожен во время атаки, а третий остался невредим; несколько «заливных лодок и гондол» также уцелели, вероятно, потому, что они были затоплены в море предыдущей осенью, чтобы быть поднятыми после оттепели — обычное средство защиты судов от зимних повреждений (Лаудун — Уэббу, 20 июня 1757 г., в Pargellis, Military Affairs, 371).

246

Разведчик Карильон и ранение Роджерса: John R. Cuneo, Robert Rogers of the Rangers (1959; переиздание, Нью-Йорк, 1987), 45–53. Деятельность французов и индейцев: Steele, Betrayals, 84-5.

247

«Плавание»: Луи Антуан де Бугенвиль, Приключения в дикой местности: The American Journals of Louis Antoine de Bougainville, 1756–1760, ed. Edward P. Hamilton (Norman, Okla., 1964), 116 (запись от 15 июня). Выкуп: Steele, Betrayals, 79.

248

Французские силы: Bougainville, Adventure, 152-3 (запись от 29 июля 1757 года. Армия включала 6 батальонов «французских войск», или регуляров, общей численностью 2570 человек; батальон «войск колоний», или troupes de la marine, численностью 524 человека под командованием Риго; 3470 канадских ополченцев и волонтеров, объединенных в 8 территориальных «бригад» батальонной численности; и 180 артиллеристов). Участие индейцев: см. ibid., 150-1 (запись от 28 июля 1757 г.); и интерпретацию в Steele, Betrayals, 80-1, 111. «В середине»: Bougainville, Adventure, 149 (запись от 27 июля 1757 г.).

249

Сила Гаррисона: Стил, Предательства, 96. «Старый офицер»: Лаудун — Камберленду, 25 апреля — 3 июня 1757 г., в Pargellis, Military Affairs, 344. «На рассвете»: Bougainville, Adventure, 142-3 (запись от 24 июля 1757 г.); см. также Steele, Betrayals, 91, 96-7, 217 nn. 46, 47.

250

Gipson, Victorious Years, 79–81; Steele, Betrayals, 229-30 n. 49.

251

Дуглас Эдвард Лич, Оружие для империи: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 399–400; Bougainville, Adventure, 154-6 (запись от 31 июля 1757 года). «Мы знаем»: Монро — Уэббу, 3 августа 1757 г., цитируется в Steele, Betrayals, 98.

252

Бугенвиль, Приключения, 157 (запись от 1 августа 1757 г.).

253

Steele, Betrayals, 98-9; Bougainville, Adventure, 158-60 (запись от 3 августа 1757 г.). Сад: «План форта Уильям Генри…» в Gipson, Victorious Years, напротив 78.

254

Стил, Предательства, 99.

255

Цитата: Г. Бартман — Монро, 4 августа 1757 г., факсимильная копия в ibid., 103 (рис. 9). Монкальм предлагает сдаться: Bougainville, Adventure, 163, 166-7 (записи от 5 и 7 августа 1757 г.).

256

Ibid., 160-9 (записи от 4–8 августа 1757 г.); Steele, Betrayals, 102-5.

257

К концу 7 августа раскололись или взорвались одиннадцать из двадцати одного орудия, включая обе тридцатидвухфунтовые пушки форта. Большинство орудий форта были железными и, следовательно, подвержены усталости металла после длительной стрельбы. Латунные орудия лучше выдерживали длительную эксплуатацию, но все десять латунных пушек в форте и лагере были малокалиберными полевыми орудиями, не способными нанести ущерб полевым укреплениям осаждающих (ibid., 100-8).

258

Там же, 105-6, 108.

259

Отчет об обстановке: там же, 107-8, 109. (Нехватка боеприпасов была далеко не абсолютной, так как позже французы перечислят 2522 единицы цельной дроби, 542 снаряда и 35 835 фунтов пороха в своем «Возвращении артиллерии, найденной в форте». Скорее, проблема заключалась в острой нехватке дроби и снарядов для пяти малокалиберных пушек, которые оставались исправными. См. Bougainville, Adventure,177 [запись от 22 августа 1757 г.]). «Совсем износились»: Фрай, цитируется в Gipson, Victorious Years, 84.

260

Условия капитуляции из Steele, Betrayals, 110; см. также Gipson, Victorious Years, 84-5.

261

Стил, Предательства, 110-11.

262

Там же, 111-12. «Более чем обычная злоба»: Джозеф Фрай, Журнал о нападении французов на форт Уильям Генри в третий день августа 1757 года и капитуляции 9 числа того же месяца, Parkman Papers, vol. 42, Массачусетское историческое общество, Бостон.

263

Steele, Betrayals, 115-19 (убийства и захват пленных), 144 (максимальное число убитых; нижняя граница оценки Стила — 69), 134 (число пленных), 121 (число укрытых французами и ранний уход индейцев).

264

Прибытие беженцев: Rufus Putnam, Journal of Gen. Rufus Putnam, Kept in Northern New York during Four Campaigns of the Old French and Indian War, 1757–1760, ed. E. C. Dawes (Albany, 1886), 42-3 (записи от 10–19 августа 1757 г.). Заверения Монкальма и его попытки вернуть пленных: Steele, Betrayals, 129-31. Возвращение пленных: там же, 139 (таблица 2).

265

Там же, 130.

266

Ibid., 132, 144-8, 154-6, 165-70; Kerry Trask, In the Pursuit of Shadows: Massachusetts Millennialismand the Seven Years' War (New York, 1989), 234-56.

267

Жан Элизабет Лунн, «Сельское хозяйство и война в Канаде, 1740–1760», Канадское историческое обозрение 16 (1935): 123 n. 3, 133-4, 136; Bougainville, Adventure, 171, 182, 185 (записи от 9 авг., 10–22 и 27 сент., 1-10 окт. 1757 г.).

268

Ответ Коннектикута: Harold E. Selesky, War and Society in Colonial Connecticut (New Haven, Conn., 1990), 110. Ответ Массачусетса: Томас Пауналл — Уильяму Питту, 16 августа 1757 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt (1906; reprint, New York, 1969), 1:94-7. Ополченцы в форте Эдвард: Steele, Betrayals, 127. Эта консервативная цифра отражает желание Уэбба свалить вину за неудачу с подкреплением Монро на вялую реакцию американского ополчения. Другой свидетель оценил число ополченцев, достигших форта Эдвард к 15 августа, в семь тысяч человек («Пенсильванская газета», 25 августа 1757 г.).

269

Расход: Selesky, War and Society, 110. Ополченцы против провинциальных зарплат: Постановление Палаты представителей Массачусетса от 12 июня 1758 г. устанавливало для рядовых ополчения ежедневное жалованье в размере двух шиллингов восьми пенсов, плюс суточные и наем лошадей, или эквивалент четырех фунтов в месяц; провинциальные рядовые получали один фунт шестнадцать шиллингов в месяц, не считая вознаграждения и суточных. (Massachusetts Archives, vol. 77, 623-3a; Fred Anderson, A People's Army: Massachusetts Soldiers and Society in the Seven Years' War [Chapel Hill, N.C., 1984], 225). Сравнение с Англией: Утвержденная численность английского ополчения составляла 32 000 человек, но единственный раз, когда в нем реально служило более 16 000 человек, пришелся на пик угрозы французского вторжения в 1759 году. Даже при теоретическом максимуме английское ополчение составило бы менее 3,3 процента мужского населения в возрасте от шестнадцати до тридцати лет. См. Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 191; и Eliga Gould, Persistence of Empire: British Political Culture in the Age of the American Revolution (Chapel Hill, N.C., forthcoming), chap. 3.

270

П. М. Хамер, «Англо-французское соперничество в стране чероки, 1754–1757», Историческое обозрение Северной Каролины, 2 (1925): 303-22; и др., «Форт Лаудун в войне с чероки, 1758–1761», Историческое обозрение Северной Каролины, 422-58; Douglas Edward Leach, Arms for Empire: A Military Historyof the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 486-8; Tom Hatley, The Dividing Paths: Cherokees and South Carolinians through the Era of Revolution (New York, 1993), 96-9.

271

Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 45-6, 144; Hayes Baker-Crothers, Virginia in the French and Indian War (Chicago, 1928), 119-20.

272

«Не хочу ничего, кроме комиссионных»: Вашингтон — Динвидди, 10 марта 1757 г., в W. W. Abbott et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 4, November 1756-October 1757 (Charlottesville, Va., 1984), 112-15; более полное заявление, чем то, которое он представил в Мемориале Джону Кэмпбеллу, графу Лаудуну, 23 марта 1757 г., ibid., 120-1, и, вероятно, ближе к делу, поскольку он изложил его лично. Ответ Лаудона: Стэнвикс — Вашингтону, 23 мая 1757 г., там же, 159-60.

273

Трудности обороны бэккантри: Gipson, Victorious Years, 43-5; Baker-Crothers, Virginiain the French and Indian War, 111-26; James Titus, The Old Dominion at War: Society, Politics, and Warfare in Late Colonial Virginia (Columbia, S.C., 1991), 73-120 passim. Отряд в Чарльстон: Гарри М. Уорд, генерал-майор Адам Стивен и дело американской свободы (Шарлотсвилл, штат Вавилон, 1989), 42-6. Заброшенные форты: Gipson, Victorious Years, 41-2. Индейцы: Вашингтон — Динвидди, 10 июня 1757 г., Papers of Washington, 4:192-5 (цитата в 192).

274

«Еще одна кампания»: Вашингтон — Динвидди, 24 октября 1757 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 5, October 1757-September 1758 (Charlottesville, Va., 1988), 25; ср. Вашингтон — Стэнвиксу, 8 октября 1757 г., там же, 8-10. «Ничего очень важного… в лес»: Водрёй — морскому министру, 13 февраля 1758 г., в Сильвестр К. Стивенс и Дональд Х. Кент, изд. «Хроники дикой природы северо-западной Пенсильвании» (Harrisburg, Pa., 1941), 109-10. О характере войны в западной Виргинии в 1757 году см. в Samuel Kercheval, A History of the Valley of Virginia (1833; переиздание, Страсбург, Ва., 1973), 78–80, 95-6, 72-108 passim.

275

Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 281, 334-48; также, в целом, Stephen F. Auth, The Ten Years' War: Indian-White Relations in Pennsylvania, 1755–1765 (New York, 1989), 81–90; и Anthony F. C. Wallace, King of the Delawares: Teedyuscung, 1700–1763 (Philadelphia, 1949), 155-60.

276

«Утром»: Ричард Питерс — Томасу Пенну, 29 января 1757 г., цитируется в Nicholas Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 123. Характер переговоров: Jennings, Empire of Fortune, 339-40.

277

Там же, 346-7.

278

Джулиан С. Корбетт, Англия в Семилетней войне: исследование комбинированной стратегии, том 1 (Лондон, 1918), 168-9, 171.

279

Лаудун — Холберну и Холберн — Лаудуну, 4 августа 1757 г., там же, 171-2.

280

Там же, 177-8.

281

Лаудун — Камберленду, 17 октября 1757 г., в Stanley M. Pargellis, ed., Military Affairs in North America, 1748–1765: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1969), 399–403.

282

Деятельность Лаудуна: id., Lord Loudoun in North America (1933; переиздание, Hamden, Conn., 1968), 348. Сопротивление: ibid., 125-9.

283

Ibid., 268-76, 276 n. 45.

284

«Моя ситуация»: Лаудун — Аргайлу, 16 февраля 1758 г., цит. там же, 350. Вино: там же, 167-8.

285

Там же, 346.

286

О стратегическом положении Камберленда и положениях конвенции см. в частности Corbett, Seven Years' War, 1:223-7; также Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 210-12; и Peter Douglas Brown, William Pitt, Earl of Chatham: The Great Commoner (London, 1978), 155-6. О положении Фридриха осенью 1757 года см. Dennis Showalter, The Wars of Frederick the Great (New York, 1996), 177-80; и W. F. Reddaway, Frederick the Great and the Rise of Prussia (New York, 1904), 232-3.

287

«A convention»: король — Камберленду, 21 сентября 1757 г., цитируется в Charles Chenevix Trench, George II (London, 1973), 284. «Его честь»: Ньюкасл [меморандум?], цитируется там же, 284. «Вот мой сын»: Гораций Уолпол, Мемуары о царствовании Георга II, т. 3 (Лондон, 1846), 61. Никакого сожаления: там же, 62-5.

288

О стратегических планах и политике Питта см. в Corbett, Seven Years' War, 1:8–9, 28-9, 148, 150-2, 189-91, 374-6; и Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985). О характере его поддержки среди тех, кто выступал за имперский рост, см. Marie Peters, Pitt and Popularity: The Patriot Minister and London Opinion during the Seven Years' War (Oxford, 1980); и (для скептического взгляда на его стратегию, подчеркивающего прагматизм, а не какое-либо объединяющее видение) id., «The Myth of William Pitt, Earl of Chatham, Great Imperialist, Part 1: Питт и имперская экспансия, 1738–1763», Journal of Imperial and Commonwealth History 21 (1993): 31–74.

289

Речь Питта о смете армии на 1758 год, 14 декабря 1757 года, цитируется в Romney Sedgwick, ed., Letters from George III to Lord Bute, 1756-66 (London, 1939), 19–20 n. 2.

290

Фридрих — Ньюкаслу, 26 июля 1756 г., цитируется в Corbett, Seven Years' War, 1:148.

291

Стэнли М. Паргеллис, Лорд Лаудун в Северной Америке (1933; переиздание, Хамден, Конн., 1968), 344-5; Джон Шутц, Томас Пауналл, британский защитник американской свободы: Исследование англо-американских отношений в восемнадцатом веке (Глендейл, Калифорния, 1951 г.), 81.

292

Паргеллис, Лаудун, 231, 342-5, 351, 358-9.

293

Энсон: Horace Walpole, Memoirs of the Reign of King George II, (London, 1846), 3:32 (выдвижение Питтом кандидатуры Энсона); Corbett, Seven Years' War, 1:180. Ligonier: ibid., 33-4, 230-2; Ayling, Elder Pitt, 191, 213.

294

Потомки: Corbett, Seven Years' War, 1:192-6, 262-8, 287-9, 293–304. Фердинанд и Ганновер: там же, 227-30. Ньюкасл и Питт: Reed Browning, The Duke of Newcastle (New Haven, Conn., 1975), 261 ff.; Middleton, Bells, 54, 60-1, 88-9, 113-18, 141, 148, 153-9, 193-4, 205-6, 213; Ayling, The Elder Pitt, 204-39 passim; Peters, «Myth of Pitt», 42-8; John Brewer, The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783 (New York, 1989), 170-6.

295

Corbett, Seven Years' War, 1:232-4; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the Revolution, vol. 7, The Great War for the British Empire: The Victorious Years, 1758–1760, 125-6; Showalter, Wars of Frederick, 177–206.

296

E. C. Dawes, ed., Journal of Gen. Rufus Putnam, Kept in Northern New York during Four Campaigns of the Old French and Indian War, 1757–1760 (Albany, 1886), 49–50 (запись от 18 ноября 1757 г.); Rowena Buell, ed., The Memoirs of Rufus Putnam (Boston, 1903), 16.

297

Дуглас Эдвард Лич, Оружие для империи: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 403; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 151-3. Стэнли М. Паргеллис, Лорд Лаудун в Северной Америке (1933; переиздание, Нью-Йорк, 1968), 275-6.

298

Изучено: Buell Memoirs of Putnam, 16. Цитата: Dawes, Journal of Putnam, 50-2 (запись от 2 февраля 1758 г.).

299

Ibid., 54-6 (записи от 8-10 февраля 1758 г.); Buell, Memoirs of Putnam, 21.

300

«Он хороший солдат»: там же, 17.

301

«Концертные меры»: «Резолюции Генеральной ассамблеи Массачусетса», 24 декабря 1757 г., в John Russell Bartlett, ed., Records of the Colony of Rhode Island and Providence Plantations, in New England, vol. 7, 1757 to 1769 (Providence, 1861), 115-16. Лаудун и Пауналл: Pargellis, Loudoun, 268-73; Loudoun to Cumberland, 17 Oct. 1757, in id., ed., Military Affairs in North America, 1748–1765: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (New York, 1936), 404-5.

302

Джон Шутц, Томас Пауналл, британский защитник американской свободы: A Study of Anglo-AmericanRelations in the Eighteenth Century (Glendale, Calif., 1951), 85.

303

Принципы Пауналла: ibid., 98. Разрыв с Лаудуном: Schutz, Pownall, 110-18 (в частности, Pownall to Loudoun, 15 Dec. 1757, цитируется по 116-17); Pownall to Pitt, 1 и 28 Dec. 1757, 2 Jan., 15–19 Jan., and 20 Jan. 1758, in Gertrude Selwyn Kimball, ed, Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America, vol. 1 (1906; reprint, New York, 1969), 128-9, 132-3, 155-6, 161-5, 166-7.

304

«Есть дух»: Пауналл — Питту, 15 января 1758 г., Pitt Corr., 1:162-3. Schutz, Pownall, 119-22; Pargellis, Loudoun, 270-2.

305

Лаудун — Питту, 14 февраля 1758 г., Pitt Corr., 1:188-9.

306

Pargellis, Loudoun, 356-8, 276-7, и n. 45.

307

Ibid., 277; Schutz, Pownall, 127; цитаты: Пауналл — Питту, 14 марта 1758 г., Pitt Corr., 1:203.

308

Питт губернаторам Северной Америки, 30 декабря 1757 г., там же, 135.

309

Питт — губернаторам Масс. Бэй, Н.Х., Коннектикута, Р.И., Н.Й. и Н.Дж., 30 декабря 1757 г., ibid., 136-8.

310

Там же, 138-9.

311

Реакция законодателей: Пауналл — Питту, 14 марта 1757 г., там же, 203; Schutz, Pownall, 128. Отъезд Лаудуна: Лаудун — Питту, 31 мая 1758 г., Pitt Corr., 1:263.

312

О количестве проголосовавших см. письма различных губернаторов к Питту в Pitt Corr., 1:203, 209-11, 213, 216, 222, 227, 229, 230, 234, 235-6, 239, 240-1, 244, 311, 329-32. Ассамблея Мэриленда рассорилась с Лаудуном в 1757 году из-за гарнизона форта Камберленд и разорвала все связи с главнокомандующим. На момент отзыва Лаудуна этот вопрос оставался нерешенным. Неучастие Мэриленда в войне после возвращения Лаудуна в Англию было связано не столько с оппозицией войне, сколько с динамикой политики властей. В апреле 1758 года Палата делегатов проголосовала за ассигнование 45 000 фунтов стерлингов и за привлечение тысячи провинциалов, но совет отказался дать свое согласие, потому что деньги были бы собраны методом налогообложения, противным семье собственников. См. Горацио Шарп — Питту, 16 марта, 18 мая и 27 августа 1758 г., там же, 209-11, 242-5, 327-32; и Pargellis, Loudoun, 220-1.

313

Это не значит, что никто из колонистов не записывался в регулярные армейские части; на самом деле, по оценкам Томаса Пурвиса, это сделали одиннадцать тысяч американцев («Участие колониальных американцев в Семилетней войне, 1755–1763» [доклад, представленный на 10-й конференции по истории Уилбурта С. Брауна, Университет Алабамы, 11–12 февраля 1983 г.]; Дон Хиггинботэм приводит это число как авторитетное в работе «The Early American Way of War: Reconnaissance and Appraisal,» William and Mary Quarterly, 3rd ser… 45 [1987]: 235. Мне не удалось выяснить, включает ли эта оценка рабов, зачисленных в британские вест-индские полки). Большинство этих призывов произошло в этнически разнообразных Средних колониях, особенно в Пенсильвании, где в первые годы войны регулярные вербовщики привлекли значительное число немецкоговорящих колонистов в четырехбатальонный 60-й полк — Королевские американцы.

Хотя социальный контекст войны и военной службы в Пенсильвании еще предстоит изучить так же тщательно, как в Массачусетсе, Коннектикуте и Виргинии, три фактора (высокий уровень подневольного труда среди мужчин военного возраста, большая концентрация молодых фермеров-арендаторов в восточной части провинции и социально-экономическая структура, сильно сформированная более бедными немецкими и шотландско-ирландскими иммигрантами), как правило, способствовали призыву в регулярные войска. Однако следует учитывать, что эти призывы, как правило, происходили до 1758 года, когда парламентские субсидии позволили колониям предлагать высокие награды для привлечения мужчин в свои провинциальные полки; и что для набора мужчин регулярные рекрутеры были вынуждены предлагать срочные призывы на три года или на время войны, а не пожизненные (двадцатилетние) призывы, характерные для британской армии в целом.

Однако американские новобранцы так и не пополнили ряды, как предполагали Брэддок и Лаудун. В отличие от провинциальных частей, которые после 1757 года, как правило, набирались почти в полном составе, регулярные части на протяжении всей войны оставались хронически и даже все более недоукомплектованными. В январе 1758 года в 21 регулярном батальоне Америки не хватало 1710 человек; в октябре 1758 года — 3280 человек в эквиваленте 24 батальонов; в 1759 году — 4492 человека в 25 батальонах; в марте 1760 года — 4750 человек в 25 батальонах; в октябре следующего года нехватка составила 700 7000 человек (см. Pargellis, Loudoun, 110-11). Недостаток добровольцев восполнялся различными способами, но в основном замена происходила за счет призыва из ирландских полков. Так, к январю 1759 года лишь четверть личного состава Королевского американского полка, солдаты которого должны были набираться исключительно в колониях, на самом деле были колонистами (в основном немцами). За исключением еще нескольких немцев, набранных непосредственно из Европы, основную часть королевских американцев составляли «отбросы армии в Ирландии» (там же, 112).

Необходимо провести дополнительные исследования, чтобы прояснить социальный и экономический контекст колониального призыва в регулярные полки и изучить опыт этих солдат в военное время. На многие из этих вопросов может ответить докторская диссертация, работа над которой ведется в Университете Западного Онтарио: Александр В. Кэмпбелл, «Наковальня империи: Королевский американский полк, 1756–1775» (готовится к публикации). Кэмпбелл великодушно разрешил мне ознакомиться с проспектом диссертации (апрель 1998 г.), в котором содержится набросок его аргументов.

314

Новоанглийские призывники: Аберкромби — Питту, 28 апреля 1758 г., Pitt Corr., 1:226. Отсутствие энтузиазма в Виргинии до 1758 года: Джон Ферлинг, «Солдаты для Виргинии: Кто служил во Французской и Индийской войне?». Virginia Magazine of History and Biography 94 (1986): 308-9; James Titus, The Old Dominion at War: Society, Politics, and Warfare in Late Colonial Virginia (Columbia, S.C., 1991), 102-3, 138-9. (В 1755 году Виргинский полк составил лишь 25 процентов от утвержденной численности, в 1756 — 41 процент, в 1757 — 55 процентов. Менее 10 процентов мужчин из армии 1756 года вновь поступили на службу в 1757 году). Виргиния изменила свое отношение, 1758 г.: Джон Блэр — Питту, 29 июня 1758 г., Pitt Corr., 1:289. Теперь бюргеры отменили закон, устанавливающий вознаграждение за скальпы вражеских индейцев: конец фантазии о том, что война, которую они не желали финансировать как государственное предприятие, может быть каким-то образом продолжена частным предпринимательством.

315

Цитата: Сэр Джон Сент-Клер полковнику Генри Буке, 27 мая 1758 года, цитируется в Douglas Southall Freeman, George Washington: A Biography, vol. 2, Young Washington (New York, 1948), 309.

316

Стэнли М. Паргеллис, «Лорд Лаудун в Северной Америке» (1933; переиздание, Хамден, Конн., 1968), 356-8.

317

Dictionary of National Biography, s.v. «Abercromby, James», «Amherst, Jeffery», «Wolfe, James», «Forbes, John» и «Howe, Richard». Кроме того, об Амхерсте см. J. C. Long, Lord Jeffery Amherst (New York, 1933); и Daniel John Beattie, «General Jeffery Amherst and the Conquest of Canada, 1758–1760» (Ph.D. diss., Duke University, 1976); о Вулфе — Beckles Willson, The Life and Letters of James Wolfe (New York, 1909); о Форбсе — Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 247-8; об Аберкромби, там же, 211. Об их выборе см. в Rex Whitworth, Field Marshal Lord Ligonier: A Story of the British Army, 1702–1770 (Oxford, 1958), 236-42. Георг II не одобрял нерегулярных повышений и так упорно сопротивлялся назначению Амхерста, что критическое наступление 1758 года, можно сказать, велось не в поле, а в королевской опочивальне, где леди Ярмут, его любимая любовница, лоббировала интересы Амхерста по настоятельной просьбе Лигонье.

318

Gipson, Victorious Years, 177; Whitworth, Ligonier, 240-1; Beattie, «Amherst», 66.

319

Канадские силы обороны: Джордж Ф. Г. Стэнли, Новая Франция: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 165-6; W. J. Eccles, «The French Forces in North America during the Seven Years' War,» in Dictionary of Canadian Biography, vol. 3, 1741 to 1770, xvii-xviii. (На практике канадское ополчение было гораздо эффективнее своего аналога в британских колониях и регулярно отбирало людей для службы в экспедиционных войсках. Тем не менее, это была организация, полезная в основном для обороны дома, поскольку отвлечение значительного числа мужчин от участия в посевных работах и сборе урожая ставило под угрозу продовольственное снабжение Канады, которое в лучшем случае было незначительным). Недовольство индейцев из Верхних провинций: Louis Antoine de Bougainville, Adventure in the Wilderness: The American Journals of Louis Antoine de Bougainville, 1756–1760, ed. Edward P. Hamilton (Norman, Okla., 1964), 197, 204 (записи от 1-13 марта и 12–20 мая 1758 г.).

320

Неурожаи и высокие цены: Жан Элизабет Лунн, «Сельское хозяйство и война в Канаде, 1740–1760», Канадское историческое обозрение 16 (1935): 128, 130. (Минот был эквивалентен примерно трети бушеля.) Рационирование и целесообразные заменители: Бугенвиль, Приключение, 71-2 (22 ноября 1756 г.). Конское мясо: Стэнли, Новая Франция, 194. (Лошадиное мясо было доступно, потому что животных забивали для экономии кормов). Протесты: Бугенвиль, Приключения, 195 (12 декабря 1757-12 марта 1758 гг.). Сокращение пайков, 1758 г.: там же, 201-2 (записи от 15–25 апреля и 3 мая 1758 г.). «Некоторые из жителей»: там же, 206 (21 мая 1758 г.). Паек из четырех унций хлеба: там же, 209 (30 мая 1758 г.).

321

Стэнли, Новая Франция, 191-2.

322

Там же, 201-6; Бугенвиль, Приключение, 196.

323

Инфляция: ibid., 198 (8 ноября 1757 г.). Отсутствие средств обращения: Gustave Lanctot, A History of Canada, vol. 3, From the Treaty of Utrecht to the Treaty of Paris, 1713–1763 (Cambridge, Mass., 1965), 162. Клады: Стэнли, Новая Франция, 196–200.

324

Бугенвиль, Приключения, 213 (18–19 июня 1758 г.) и 215 (23 июня 1758 г.); Stanley, New France, 165; Ian K. Steele, Warpaths: Invasions of North America (Oxford, 1994), 205-6, 211-12; Stanley, New France, 211-12; Lanctot, Utrecht to Paris, 3:159, 162, 165.

325

Экспедиция Аберкромби: Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 217. «Каждая вещь здесь»: E. C. Dawes, ed., Journal of Gen. Rufus Putnam, Kept in NorthernNew York during Four Campaigns of the Old French and Indian War, 1757–1760 (Albany, 1886), 63 (запись от 28 июня 1758 г.). «Перекрыли озеро»: Пенсильванская газета, 27 июля 1758 г. «Ценный багаж»: Dawes, Journal of Putnam, 67 (запись от 6 июля 1758 г.). Хау: Аберкромби — Питту, 12 июля 1758 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., Correspondence of William Pitt when Secretaryof State, with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America, vol. 1 (1906; reprint, New York, 1969), 297.

326

«Его смерть» и «Бабушка»: Rowena Buell, ed., The Memoirs of Rufus Putnam (Boston, 1903), 23. «Я почувствовал это» и отправка инженера: Аберкромби — Питту, 12 июля 1758 г., Pitt Corr., 1:298, 299. «Немного застойный»: Fabius Maximus Ray, ed., The Journal of Dr. Caleb Rea, Written during the Expedition against Ticonderoga in 1758 (Salem, Mass., 1881), 25 (запись от 7 июля 1758 г.).

327

Луи Антуан де Бугенвиль, Приключения в дикой местности: The American Journals of Louis Antoine de Bougainville, 1756–1760, ed. Edward P. Hamilton (Norman, Okla., 1964), 221 (30 июня 1758 г.), 231 («Список и состав французской армии, 8 июля 1758 г.»), 222 (1 июля 1758 г.), 229-30 (7 июля 1758 г.).

328

Gipson, Victorious Years, 226-9; William Eyre to Robert Napier, 10 July 1758, in Stanley M. Pargellis, ed., Military Affairs in North America, 1748–1765: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; reprint, New York, 1969), 420-1; Bougainville, Adventure, 230 (7 July 1758). Хотя пушки на Гремучем холме стреляли с предельной дальности, они бы засекли французские линии и быстро сделали бы их слишком рискованными. Имея слишком мало провизии, чтобы выдержать осаду, Монкальм был бы вынужден отступить; но единственным средством спасения была лодка, и даже несколько пушек на вершине холма превратили бы высадку в смятение.

329

Лейтенант Мэтью Кларк, по словам капитана Чарльза Ли из 44-го фута, был «любимым инженером» Аберкромби, но «неопытным, никогда не видевшим ни малейшей службы» (Lee, «Narrative», приложенный к id. to Miss Sidney Lee, 16 Sept. 1758, New-York Historical Society, Collections 4 [1871]: 12).

330

«Выступить в поход»: Аберкромби — Питту, 12 июля 1758 г., Pitt Corr., 1:300. Британцы атаковали 15 батальонами, или около 13 000 человек, объединенными в 3 бригады; французы противостояли им 7 недоукомплектованными регулярными батальонами, усиленными морскими группами и канадским ополчением, что в общей сложности составляло менее 3 500 человек. Англо-американский порядок сражения см. в письме Уильяма Эйра Роберту Напье, 10 июля 1758 г., в Pargellis, Military Affairs, 420; и John Cleaveland, «Journal,» Bulletin of the Fort Ticonderoga Museum 10 (1959): 199 («Карта, сделанная 8 июля»). Французский боевой порядок: Бугенвиль, Приключения, 231-2 (8 июля 1758 г.).

331

«Деревья были повалены»: Эйр — Напье, 10 июля 1758 г., в Pargellis, Military Affairs, 420, 421. «Срубили… Срублены»: Дневник Джозефа Николса, 8 июля 1758 г., Huntington MS 89, Библиотека Генри Э. Хантингтона, Сан-Марино, Калифорния. «Начался фейерверк»: Архелаус Фуллер, «Дневник полковника Архелауса Фуллера из Миддлтона, штат Массачусетс, в экспедиции против Тикондероги в 1758 году», Исторические коллекции Эссекского института 46 (1910): 209-20 (запись от 8 июля 1758 года).

332

Дэвид Перри, «Воспоминания старого солдата… написанные им самим», The Magazine of History 137 (1928), 9-10 (перепечатано из памфлета с тем же названием, изданного в Виндзоре, штат Вашингтон, 1822).

333

«Constant peele»: Buell, Memoirs of Putnam, 24 (8 июля 1758 г.). «Когда я пришел»: Dawes, Journal of Putnam, 70-1 (8 июля 1758 г.).

334

«Поэтому было вынесено решение»: Аберкромби — Питту, 12 июля 1758 г., Pitt Corr., 1:300. «Пришли новости»: Дневник Джозефа Николса, 9 июля 1758 года. Аберкромби сообщил о 1 610 потерях среди регулярных войск (464 убитых, 1 117 раненых, 29 пропавших без вести) и 334 потерях среди провинциалов (87 убитых, 239 раненых, 8 пропавших без вести). Первый батальон 42-го пехотного полка («Черный дозор») потерял 203 человека убитыми и 296 ранеными, то есть половину своего состава.

335

«Позорно отступил»: Дневник Артемаса Уорда, 8 июля 1758 года; воспроизведено в Frederick S. Allis, ed., The Artemas Ward Papers (Massachusetts Historical Society microfilm edition; Boston, 1967), reel 4. «Этот день»: Дневник Джона Кливленда, 10 июля 1758 года, 200. «Поразительное разочарование»: Дневник Джозефа Николса, 11 июля 1758 года; Провиденциализм, 12 июля 1758 года. «Генерал [и] его советники Реховоама»: Дневник Джона Кливленда, 12 июля 1758 года (орфография соответствует MS в музее форта Тикондерога, а не печатной версии, приведенной выше). Более внимательный взгляд на Библию проясняет, что Кливленд и аналогично настроенные жители Новой Англии сделали из этого поражения: когда израильтяне пожаловались царю Реховоаму, что их бремя слишком тяжело, он посоветовался не с мудрыми старейшинами, а только со своими приближенными. Они велели ему сказать народу: «Если отец мой возложил на вас тяжкое иго, то я прибавлю к нему еще иго ваше. Мой отец наказывал вас плетьми, а я буду наказывать вас скорпионами». Это спровоцировало восстание, и «Израиль восстал против дома Давидова до сего дня» (2 Пар. 10:6-19; цитаты в ст. 11, 19). Правление Ровоама разрушило единство Израиля: «Он делал зло, ибо не устремил сердца своего к Господу» (2 Пар. 12:14).

336

Dawes, Journal of Putnam, 71 (ретроспективная запись, предшествующая 20 июля 1758 года).

337

Чарльз Ли, «Рассказ», 12. Мушкетный шар сломал два ребра Ли, и в момент написания письма он находился на излечении в Олбани.

338

Бугенвиль, Приключение, 235 (10 июля 1758 г.); 242 (12 июля 1758 г.); 264 (12 августа 1758 г.). Латынь переводится более буквально следующим образом:

Кто был лидером? Кто был воином? Что это было за раскидистое, огромное дерево?

Вот знак! Вот победитель! Это Бог, сам Бог торжествует.

Я благодарю профессора Стивена Эпштейна за предоставленный перевод.

339

Там же, 262 (10–12 августа 1758 г.).

340

Там же, 273-6 (6-12 сентября 1758 г.). Монкальм просил отозвать его после победы 8 июля. Маловероятность удовлетворения этой просьбы заставила его отчаяться в своих шансах противостоять британцам в следующем году. О его душевном состоянии можно судить по химерическому плану, который он начал разрабатывать осенью 1758 года. Вспоминая «Анабасис» Ксенофонта, он решил противостоять ожидаемому вторжению в долину Святого Лаврентия, а затем отступить на запад во главе стольких регулярных войск и морских отрядов, сколько удастся спасти. Заручившись поддержкой и провизией в Иллинойсе, он спустится по Миссисипи и займет свое последнее место в Луизиане. См. Фрэнсис Паркман, Франция и Англия в Северной Америке, том 2, Монкальм и Вулф (Нью-Йорк, 1983), 1313, 1317-18.

341

«Необдуманная… попытка»: Вулф — майору Уолтеру Вулфу, 27 июля 1758 года, в Beckles Willson, The Life and Letters of James Wolfe (New York, 1909), 384-5. Как обычно, Вулф пытался свести к минимуму заслуги своего начальника и подчеркнуть собственную роль. Британцы готовятся к осаде: Амхерст — Питту, 11 июня 1758 года, в Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissionersin America (1906; reprint, New York, 1969), 1:274; также карта, «The Landing on Cape Breton Island… 1758», в Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, том 7, Великая война за империю: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), напротив 195. Полный отчет см. в J. Mackay Hitsman и C. C. J. Bond, «The Assault Landing at Louisbourg, 1758», Canadian Historical Review 35 (1954): 314-30. Британцы потеряли пятьдесят человек убитыми (большинство утонуло), шестьдесят два ранеными, один пропал без вести; французы потеряли сто человек убитыми и семьдесят пленными.

342

Оборона Луисбурга: Christopher Moore, Louisbourg Portraits (Toronto, 1982), 209-15. Диспозиция защитников в 1758 году: Gipson, Victorious Years, 198–201. О роли Амхерста в осаде см. Daniel John Beattie, «General Jeffery Amherst and the Conquest of Canada, 1758–1760» (Ph.D. diss., Duke University, 1976), 66–90. О военных кораблях в гавани, представлявших собой внушительную силу, включая шесть линейных кораблей и пять фрегатов, см. в письме Боскауэна Питту от 28 июля 1758 г., Pitt Corr., 1:308.

343

Мур, Портреты Луисбурга, 215.

344

Этот рассказ об осаде следует за Gipson, Victorious Years, 197–207; Amherst to Pitt, 11 и 23 июня, 6 июля, 23 июля и 27 июля 1758 г., in Pitt Corr., 1:271-5, 281-4, 291-3, 303-7; и Boscawen to Pitt, 28 июля 1758 г., ibid., 307-9.

345

Битти, «Амхерст», 83. С момента высадки британцы потеряли всего 172 человека убитыми и 354 больных и раненых; потери флота составили около 50 человек.

346

«Журнал заседаний флота», цитируется в Gipson, Victorious Years, 196 n. 109.

347

Вулф — майору Уолтеру Вулфу, 27 июля 1758 г., Жизнь и письма Вулфа, 385.

348

Битти, «Амхерст», 85-6.

349

Оперативная группа Боскауэна: Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффри Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976), 66; Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 7, Великая война за империю: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 180-5. Осборн и Хоук: там же, 188-90; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 1 (London, 1918), 258-62. Эффективность британского военно-морского перехвата: Ian K. Steele, Warpaths: Invasions of North America (New York, 1994), 210-11. Большая часть достижений британского флота связана с его эффективностью в пресечении конвоев и блокировании портов, но один из капитанов Осборна сразился с самым впечатляющим одиночным кораблем войны в Средиземном море у Картахены. 28 мая 1758 года H.M.S. Monmouth, быстроходный шестидесятичетырехпушечный линейный корабль, преследовал и в конце концов сошелся на расстоянии пистолетного выстрела с гораздо более мощным восьмидесятипушечным кораблем Foudroyant. В ходе кровавого четырехчасового боя «Монмут» снес две мачты своего противника и заставил его командира сдаться. Этот бой привел современников в восторг, поскольку «Фудройант» был флагманским кораблем адмирала Галиссоньера в поражении Байнга у острова Минорка за два года до этого; капитан «Монмута» Артур Гардинер, флаг-капитан Байнга в том бою, вступил в бой с хорошо вооруженным французским кораблем, чтобы стереть пятно Минорки со своей репутации; а офицером, сдавшим «Фудройант» лейтенанту Гардинера (Гардинер был убит в бою), был адмирал Анж де Менневиль, маркиз де Дюкейн. Британцы отремонтировали «Фудройант», который стал одним из самых знаменитых кораблей Королевского флота. Поражение Дюкейна нанесло серьезный урон моральному духу Версаля, хотя и подогрело энтузиазм британской общественности в отношении военных действий.

350

Gipson, Victorious Years, 247-60.

351

О Брэдстрите в целом см. William G. Godfrey, Pursuit of Profit and Preferment in Colonial North America: John Bradstreet's Quest (Waterloo, Ont., 1982); также статью того же автора в Dictionary of Canadian Biography, vol. 4, s.v. «Bradstreet, John». Джон Шай выражает аналогичное мнение об энергии Брэдстрита и менее благоприятную оценку его характера в книге «К Лексингтону: роль британской армии в начале Американской революции» (Принстон, Н.Дж., 1965), 169-71. О его карьере до 1758 года см. Godfrey, Pursuit, 21-6, 50-1, 58-9; Stanley M. Pargellis, ed., Military Affairs in North America, 1748–1765: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1966; reprint, New York, 1969), 187-8 («bridel» quotation at n. 2); and Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 365-6. Своим продвижением по службе Брэдстрит был во многом обязан Ширли, чей план завоевания Луисбурга зависел от необычайно точного знания Брэдстритом крепости. Эти знания Брэдстрит получил, снабжая родственников по материнской линии английскими товарами для продажи в городе. Разумеется, нелегальная торговля с иностранной колонией для регулярного офицера не одобрялась, и английский покровитель Брэдстрита вскоре посоветовал ему «отвязаться», чтобы не портить карьеру. Как правило, Брэдстрит не уходил, пока война не стала неизбежной (Godfrey, Pursuit, 15–20; цитата из письма короля Гулда Брэдстриту, 15 марта 1742 г., на 17).

352

Брэдстрит — сэру Ричарду Литтлтону, 15 августа и 5 сентября 1757 г. в Stanley M. Pargellis, Lord Loudoun in North America (1933; переиздание, Hamden, Conn., 1968), 342 n. 14; Godfrey, Pursuit, 99-110. Брэдстрит мог предложить финансировать экспедицию в частном порядке, поскольку его должность генерал-квартирмейстера давала ему доступ к отличным кредитным линиям в купеческом сообществе Олбани, а он никогда не был слишком щепетилен в разделении частных и государственных дел; кроме того, он не скрывал, что запасы шкур и торговых товаров Форт-Фронтенака делали его самым богатым призом во внутренних районах страны.

353

Приказы Аберкромби, цитируемые в книге «Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции», том 7, «Великая война за империю: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 238-9.

354

Там же, 239.

355

Ibid., 240; Jennings, Empire of Fortune, 366; Godfrey, Pursuit, 126; George F. G. Stanley, New France: Последняя фаза, 1744–1760 (Торонто, 1968), 183. Цитата: [John Bradstreet], An Impartial Account of Lieutenant Colonel Bradstreet's Expedition to Fort Frontenac, to which are added a few reflections on the conduct of that Enterprize, ed. E. C. Kyte (Toronto, 1940), 15.

356

Стэнли, Новая Франция, 185; Гипсон, Победоносные годы, 243.

357

Dictionary of Canadian Biography, vol. 4, s.v. «Payen de Noyan et de Chavoy, Pierre-Jacques»; Godfrey, Pursuit, 129-30. (Поскольку флаг Франции при Бурбонах был белым, французские офицеры обычно призывали к перемирию красным).

358

«Непогрешимый»: Рассказ капитана Томаса Соуэрса, приведенный в книге Дугласа Эдварда Лича «Оружие для империи: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 436-7. «Магазины»: Бенджамин Басс, «Отчет о захвате форта Фронтенак отрядом под командованием полковника Брэдстрита», История Нью-Йорка 16 (1935): 450 (запись от 17 августа 1758 г.). «Гарнизон не проявил ни малейшего беспокойства»: Брэдстрит — Аберкромби, 31 октября 1758 г., «Экспедиция в… Форт Фронтенак в 1758 году», Колониальные войны 1 (1914): 210 н. По оценке Брэдстрита, товары, разделенные в форте Булл, составляли менее «одной четвертой части того, что было сожжено» при разрушении форта (Impartial Account, 25-6).

359

Ожидаемые подкрепления и разрушение форта: там же, 22. Раздел трофеев: Godfrey, Pursuit, 130-1. Брэдстрит имел право претендовать на четверть награбленного, в этом случае равная сумма была бы разделена между офицерами, а оставшаяся половина досталась бы людям. Таким образом, он отказался от около восьми тысяч фунтов стерлингов — удивительный поступок для человека, обычно неравнодушного к деньгам, но объяснимый его собственным признанием, что он сделал это «чтобы ободрить людей» (идент. Чарльзу Гулду, 21 сентября 1758 г., там же). Брэдстрит с самого начала обещал своим солдатам равные доли и достаточно хорошо понимал их договорные взгляды, чтобы знать, что урезать их долю означало бы поднять мятеж и запятнать достижение, от которого, как он надеялся, выиграет его репутация и карьера.

360

«Покинуть свои поселения»: Беспристрастный счет, 29. Аберкромби отказывается: Godfrey, Pursuit, 133.

361

«Была ли у кого-нибудь мера»: Беспристрастный счет, 29–30. «Промахи»: Чарльз Ли — мисс Сидни Ли, 16 сентября 1758 г., Историческое общество Нью-Йорка, сборники 4 (1871): 7–8.

362

Об отсутствии помощи со стороны Джонсона и намерении Форбса полагаться на разведчиков-чероки см. в письме Форбса к Аберкромби, 22 апреля 1758 г., в Альфреде Проктере Джеймсе, изд. «Письма генерала Джона Форбса о его службе в Северной Америке» (Менаша, штат Висконсин, 1938 г.), 69. Двоюродный брат Форбса, Джеймс Глен, губернатор Южной Каролины с 1743 по 1756 год, поддерживал дипломатические связи с чероки; уйдя с поста губернатора, он остался в качестве торговца и использовал свои связи, чтобы получить воинов для Форбса (см. Tom Hatley, The Dividing Paths: Cherokees and South Caroliniansthrough the Era of Revolution [New York, 1993], 69–79). Трудности в общении с индейцами: Форбс — Питту, 19 мая 1758 г., Writings of Forbes, 92; Форбс — Аберкромби, 7 июня 1758 г., там же, 109. «Очень большая чума»: Форбс — Генри Буке, 10 июня 1758 г., там же, 112. Отчуждение чероки: Hatley, Dividing Paths, 102.

363

«У него есть общественная вера»: Форбс — Денни, 3 мая 1758 г., Writings of Forbes, 81-2. «Договор на ногах»: Фрэнсис Халкетт — Вашингтону, 4 мая 1758 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 5, October 1757-September 1758 (Charlottesville, Va., 1988), 164. Ирокезы не пересылали мирные пояса от правительства Пенсильвании племенам Огайо, и сэр Уильям Джонсон не требовал от них этого. Это было вполне логично: Конфедерация не была заинтересована в том, чтобы народы Огайо заключали прямые договоры с англичанами, а дипломатическое положение Джонсона (как и его будущее как спекулянта западными землями) зависело от сохранения системы союзов Covenant Chain.

364

Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Короны, колонии и племена в Семилетней войне в Америке (Нью-Йорк, 1988), 384.

365

Форбс просит разрешения: ид. к Аберкромби, 27 июня и 9 июля 1758 г., Writings of Forbes, 126-8, 134-40 (Аберкромби предоставил Форбсу полномочия вести независимые переговоры 23 июля; см. одобрение, там же, 140). Дипломатический успех: Theodore Thayer, Israel Pemberton, King of the Quakers (Philadelphia, 1943), 155-7; Jennings, Empire of Fortune, 393-4; Anthony F.C. Wallace, King of the Delawares: Teedyuscung, 1700–1763 (Philadelphia, 1949), 191; Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 250; Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 129-30. Важным советником был спутник Пискетомена, Кикьюскунг.

366

О Посте см. Dictionary of American Biography, s.v. «Post, Christian Frederick». Он встретил двух французов около Венанго 7 августа; см. «The Journal of Christian Frederick Post, from Philadelphia to the Ohio, on a Message from the Government of Pennsylvania to the Delawares, Shawnese, and Mingo Indians, Settled There», in Reuben Gold Thwaites, ed., Early Western Travels, vol. 1 (Cleveland, 1904), 191.

367

«Дневник почты», 18–19 августа и 1 сентября 1758 г., в Thwaites, Travels, 1:198-9, 213-17.

368

«Это ясно»: там же, 214. «Мы жаждем этого мира»: 3 сентября 1758 г., там же, 218-20.

369

8-22 сентября 1758 г., там же, 226-33; Jennings, Empire of Fortune, 396.

370

Подробных сведений о встрече Поста с Форбсом не сохранилось. Я собрал этот рассказ из писем Форбса Питту, 6 сентября 1758 года; Денни, 9 сентября 1758 года; Вашингтону, 16 сентября 1758 года; Горацио Шарпу, 16 сентября 1758 года; Буке, 17 сентября 1758 года; Аберкромби, 21 сентября 1758 года; Буке, 23 сентября 1758 года; и Фрэнсис Халкетт — Шарпу, 30 сентября 1758 года; все в Writings of Forbes, 210-22.

371

Форбс — Буке, 23 сентября 1758 г., там же, 218-19.

372

Форбс — Аберкромби, 21 сентября 1758 г., там же, 215-16; Грант — Форбсу, н.д. [ок. 14 сентября 1758 г.], в Sylvester K. Stevens and Donald H. Kent, eds., The Papers of Col. Henry Bouquet, ser. 21652 (Harrisburg, Pa., 1940), 130-5.

373

Форбс — Буке, 23 сентября 1758 г., Письма Форбса, 218-19.

374

Форбс — Аберкромби, 8 и 16 октября 1758 г., там же, 227, 234.

375

Форбс — Ричарду Питерсу, 16 октября 1758 г., ibid., 234-7. Фразу «все фургонщики… такие же храбрые, как лионцы» я вставил из письма Форбса к Аберкромби, написанного в тот же день; ibid., 234.

376

Нижеследующий рассказ об Истонском конгрессе был составлен на основе версий, приведенных в Thayer, Pemberton, 162-70; Stephen F. Auth, Ten Years' War: Indian-White Relations in Pennsylvania, 1755–1765 (New York, 1989), 90-108; Jennings, Empire of Fortune, 396–404; Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 145-51; и Wallace, Teedyuscung, 192–207.

377

Речь Тедюскунга цитируется в Wallace, Teedyuscung, 206; написание слова «Bough» изменено для ясности, вместо оригинального «Bow».

378

Кинг цитируется в Jennings, Empire of Fortune, 400.

379

Тайер, Пембертон, 168 н. 27.

380

Послание Денни к племенам Огайо, цитируется в Jennings, Empire of Fortune, 403.

381

Wallace, Teedyuscung, 239-40; Thayer, Pemberton, 169.

382

«Один из худших»: «Journal of Christian Frederick Post, on a Message from the Governor of Pennsylvania, to the Indians of the Ohio, in the Latter Part of the Same Year [1758]», in Thwaites, Travels, 1:241-2 (здесь и далее цитируется как «Second Journal of Post»), цитата из записи от 6 ноября 1758 года. «Я принимаю эту возможность»: Форбс — шаванцам [sic] и делаварам на Огайо, 9 ноября 1758 г., Writings of Forbes, 251-2; см. также id. to Kings Beaver [Tamaqua] and Shingas, 9 Nov. 1758, 252-3.

383

Враждебный прием в Кускуски: «Второй дневник почты», 253, 254, цитируется по записям от 19 и 20 ноября 1758 года. «Индейцы беспокоятся о себе»: 23 ноября 1758 г., там же, 258.

384

29 ноября 1758 г., «Второй дневник Поста», 278. «Кетюшунд» был Кикьюскунгом, спутником Писквотена в дипломатической миссии делаваров в начале июля; поэтому, когда он говорил с Постом, его слова имели более чем случайный вес.

385

3-4 декабря 1758 г., «Второй дневник почты», 281-3; Чарльз Морс Стотц, Заставы войны за империю (Питтсбург, 1985), 121-5.

386

Dictionary of Canadian Biography, vol. 3, s.v. «Le Marchand de Lignery, François-Marie.» Сокращение гарнизона форта Дюкейн: Водрёй — морскому министру, 20 января 1759 г., в Сильвестр К. Стивенс и Дональд Х. Кент, изд. «Хроники дикой природы Западной Пенсильвании» (Харрисбург, Па., 1941), 126-31.

387

Рассказ о рейде и ошибочном опознании: Форбс — Аберкромби, 17 ноября 1758 г., Writings of Forbes, цитаты в 255-6; также Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the AmericanRevolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 282. Вашингтон не описывал этот эпизод в своей современной переписке, но позже вспоминал, что пытался остановить стрельбу, «отбивая мечом поданные осколки» (заметки Дэвида Хамфри к биографии Вашингтона, опубликованной на сайте, цитируется в W. W. Abbot et al., eds., Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 6 [Charlottesville, Va., 1988], 122 n. 1). Другой современный рассказ, однако, предполагает, что «полковник Вашингтон не обнаружил своей обычной активности и присутствия духа по этому случаю», и что капитан Томас Буллит остановил стрельбу, пробежав «между двумя партиями, размахивая шляпой и обращаясь к ним». «Это порицание… вызвало в душе генерала Вашингтона негодование, которое никогда не утихало» (цитируется по William Marshall Bullitt, My Life at Oxmoor, 3–4, в Papers of Washington, 6:123 n. 1).

388

Общие приказы и приказы по бригаде, 14–15 ноября 1758 г., Papers of Washington 6:125-9; Gipson, Victorious Years, 283.

389

20 ноября 1758 г., «Второй дневник почты», 255-6.

390

Водрёй — морскому министру, 20 января 1759 г., в Kent and Stevens, Wilderness Chronicles, 128-9.

391

Форбс — Аберкромби и Амхерсту, 26–30 ноября 1758 г., Writings of Forbes, 263.

392

Цитаты из письма Форбса Амхерсту от 26 января и 7 февраля 1759 г., Writings of Forbes, 283, 289. См. также: Forbes to Amherst, 18 Jan. 1759, 282-3.

393

Джеймс Грант — Буке, 20 февраля 1759 г., там же, 300. Per tot discrimina: Через столько опасностей; Ohio Britannica Consilio manuque: Силой и решимостью Британия [захватила] Огайо. (Моя благодарность профессору Стивену Эпштейну за перевод этой надписи).

394

Некролог Форбса, «Пенсильванская газета», 15 марта 1759 года.

395

Я подробно излагаю следующие положения в книге «Народная армия: Massachusetts Soldiers and Society in the Seven Years' War (Chapel Hill, N.C., 1984), esp. 65-164 и 196–223. В следующих параграфах конкретные ссылки будут сделаны только на прямые цитаты.

396

Rowena Buell, ed., The Memoirs of Rufus Putnam (Boston, 1903), 25 (запись от 9 июля 1758 года).

397

Fabius Maximus Ray, ed., The Journal of Dr. Caleb Rea, Written during the Expedition against Ticonderoga in 1758 (Salem, Mass., 1881), 36-7 (запись от 25 июля 1758 года). Наказания, отличные от порки, были обычным делом и часто применялись на уровне роты без участия военного трибунала. В порядке возрастания суровости самыми распространенными ротными наказаниями были колесо, кобыла, перчатка, пикет и битье по шее и пяткам. Человек, привязанный к колесу, в течение дня или дольше был привязан к колесу повозки: жажда, голод, потеря сна и унижение, связанное с публичным опорочиванием, — таковы были предполагаемые результаты. Чтобы оседлать кобылу, или деревянную лошадь, нужно было сесть на позвоночник, образованный досками, прибитыми друг к другу в виде перевернутой буквы V. К лодыжкам испытуемого могли привязать мушкеты, чтобы усилить его дискомфорт; наказание могло длиться от нескольких минут до часа с лишним. Мужчину, подвергшегося «перчатке», заставляли идти без рубашки между параллельными линиями людей (обычно членов его роты), вооруженных мушкетными таранами; каждый из них наносил ему удар по спине, когда он проходил мимо. Темп движения жертвы контролировал другой человек, шедший сзади впереди него и державший мушкет с примкнутым штыком, направленным ему в грудь. Для пикетажа с человека сначала снимали обувь, затем привязывали левое запястье к правой лодыжке, а затем поднимали на виселицу за веревку, обвязанную вокруг правого запястья. Под ним устанавливали заостренный кол, или пикет. Если наказание затягивалось, то единственным способом предотвратить вывих руки было встать на острие пикета голой ногой. Самым суровым из неформальных наказаний было укладывание (или связывание) шеи и пяток: человеку со связанными руками набрасывали на шею петлю, другой конец которой обвязывали вокруг лодыжек и затягивали так, чтобы выгнуть спину, притягивая шею и пятки друг к другу. В таком полуудушающем положении человека могли оставить на час и более. Хотя укладывание на шею и пятки оставалось в ряду обычных наказаний на протяжении всего XVIII века, во время Семилетней войны оно практиковалось редко, поскольку слишком часто приводило к гибели дорогих и труднозаменимых солдат.

398

«Выдержки из дневника Гибсона Клафа», Исторические сборники Эссекского института 3 (1861): 104 (запись за 30 сентября 1759 года).

399

«Непокорный и неуправляемый»: Лейтенант Александр Джонсон — Лаудуну, 20 декабря 1756 г., цитируется в Douglas Edward Leach, Roots of Conflict: British Armed Forces and Colonial Americans, 1677–1763 (Chapel Hill, N.C., 1986), 130-1. «Самый грязный и самый презренный»: Джеймс Вулф — лорду Джорджу Сэквиллу, 30 июля 1758 г., в Beckles Willson, The Life and Letters of James Wolfe (New York, 1909), 392.

400

Anderson, A People's Army, 58–62; Harold Selesky, War and Society in Colonial Connecticut (New Haven, Conn., 1990), 166-70. Селески в наиболее полном на сегодняшний день исследовании колониальной военной системы подсчитал, что в войсках Коннектикута во время войны служили 60 % мужчин, имевших право на участие в войне; моя же более ранняя оценка, согласно которой в Массачусетсе служили 40 % мужчин, имевших право на участие в войне, основывалась на скудных данных и была максимально консервативной. На самом деле, участие в войне в Массачусетсе, вероятно, равнялось участию в войне в Коннектикуте.

401

Вашингтон — Фрэнсису Фокье, 9 декабря 1758 г., и Кристофер Хардвик — Вашингтону, 12 декабря 1758 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 6, September 1758-December 1760 (Charlottesville, Va., 1988), 165-7.

402

Дуглас Саутхолл Фримен, Джордж Вашингтон: A Biography, vol. 2, Young Washington (New York, 1948), 301-2, 316-21.

403

Дон Хиггинботэм, Джордж Вашингтон и американская военная традиция (Athens, Ga., 1985), 15; Freeman, Young Washington, 368-99.

404

Вашингтон — Буке, 6 ноября 1758 г., Papers of Washington, 6:116.

405

Джон К. Вебстер, ред., Дневник Уильяма Амхерста в Америке, 1758–1760 (Лондон, 1927), 33-4.

406

Гораций Уолпол, Мемуары о царствовании короля Георга II (Лондон, 1846), 3:134.

407

Цитирую: Уолпол — Джорджу Монтагу, 21 октября 1759 г., в Paget Toynbee, ed., The Letters of Horace Walpole, Fourth Earl of Orford, vol. 4 (Oxford, 1903), 314. Новости о Тикондероге: Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 233-4; Peter Douglas Brown, William Pitt, Earl of Chatham: The Great Commoner (London, 1978), 179. Новости о фортах Фронтенак и Дюкейн: см. Питт — Амхерсту, 23 января 1759 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., Correspondenceof William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:12. (Питт узнал о падении Дюкейна 19 января).

408

Ричард Миддлтон, Колокола победы: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1986), 62-3; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victori ous Years, 1758–1760 (New York, 1967), 129-30; Russell Weigley, The Age of Battles: The Quest for Decisive Warfare from Breitenfeld to Waterloo (Bloomington, Ind., 1991), 180-8; Dennis Showalter, The Wars of Frederick the Great (London, 1996), 207-8.

409

Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in the Combined Strategy, vol. 2 (London, 1918), 233-53; Showalter, Wars of Frederick, 208.

410

Джулиан С. Корбетт, Англия в Семилетней войне: исследование комбинированной стратегии, том 1 (Лондон, 1918), 271–281, 286.

411

Реджинальд Сэвори, Армия Его Британского Величества в Германии во время Семилетней войны (Оксфорд, 1966), 86, 460-1.

412

Ежегодные расходы: Middleton, Bells, 92. Стратегическая ситуация в конце 1758 года: Savory, Army, 112-15.

413

Weigley, Age of Battles, 188-90; Showalter, Wars of Frederick, 212-30.

414

Corbett, Seven Years' War, 1:286–304; Middleton, Bells, 81-2.

415

Финансовые тревоги Ньюкасла: Middleton, Bells, 88–90; Reed Browning, «The Duke of Newcastle and the Financing of the Seven Years' War,» Journal of Economic History 31 (1971): 344-77. Лояльность Ньюкасла и растущее уважение Питта: id., The Duke of Newcastle (New Haven, Conn., 1975), 261-2, 268.

416

Уолпол, Мемуары Георга II, 3:185.

417

Ayling, Elder Pitt, 232; о слепоте и потере слуха короля см. Charles Chenevix Trench, George II (London, 1973), 292.

418

Георг, принц Уэльский, графу Бьюту, ок. 8 декабря 1758 г., в Romney Sedgwick, ed., Letters from George III to Lord Bute, 1756–1766 (London, 1939), 18.

419

О характере британских военных институтов см. Сильвия Фрей, «Британские вооруженные силы и американская победа», в книге Джона Ферлинга, ред. «Мир перевернулся вверх дном: американская победа в войне за независимость» (Нью-Йорк, 1988), с. 167–70.

420

О Баррингтоне см. Lewis M. Wiggin, The Faction of Cousins: A Political Account of the Grenvilles, 1733–1763 (New Haven, Conn., 1958), 299–300; и John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 223-4, 231-50, 365-70. Питт недолюбливал Баррингтона за его связи с Галифаксом и, следовательно, с бедфордскими вигами; прямой контакт с Энсоном и Лигоньером позволял избежать общения с ним.

421

Сэвори (Армия, 88-9) предполагает, что Фердинанд решил перейти к обороне в период с 14 по 24 июля, когда стало ясно, что противники значительно превосходят его числом, а его собственные силы в значительной степени израсходованы.

422

О Камминге и экспедиции см. James L. A. Webb Jr., «The Mid-Eighteenth Century Gum Arabic Trade and the British Conquest of Saint-Louis du Sénégal, 1758», Journal of Imperial and Commonwealth History 25 (1997): 37–58, наиболее полный отчет; также Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 8, The Great War for the Empire: The Culmination, 1760–1763 (New York, 1970), 174-7; и Ayling, Elder Pitt, 193-4, 224, 238. Об экономических последствиях этого предприятия см. в John J. McCusker, Rum and the American Revolution: The Rum Trade and the Balance of Payments of the Thirteen ContinentalColonies (New York, 1989), 2:1144-6 (таблица E-45); а также id. and Russell Menard, The Economy of Colonial British America (Chapel Hill, N.C., 1985), 158, fig. 7.1.

423

Бекфорд — Питту, 11 сентября 1758 г., цитируется в Gipson, Culmination, 84.

424

Об экспорте Мартиники см. в McCusker, Rum and Revolution, 1:143-4, 329 (таблицы 4–2 и 5–2). О значении Мартиники как базы для каперства см. J. K. Eyre, «The Naval History of Martinique», U.S. Naval Institute, Proceedings 68 (1942): 1115-24. Большинство из четырнадцати сотен англо-американских кораблей, захваченных в Вест-Индии во время войны, были потеряны каперами, действовавшими с Мартиники.

425

О численности и организации экспедиции см. Marshall Smelser, The Campaign for the Sugar Islands: A Study in Amphibious Warfare (Chapel Hill, N.C., 1955), 16–27. Об опасениях Энсона см. в Middleton, Bells, 87. Финансовое бремя: Ayling, Elder Pitt, 242; Gipson, Victorious Years, 289; Middleton, Bells, 113; John Brewer, The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783 (New York, 1989), 117 (рис. 4.7). Цитата: Уолпол — Горацию Манну, 25 декабря и 27 ноября 1758 г., в W. S. Lewis, ed., The Yale Edition of Horace Walpole's Cor respondence, vol. 21, Horace Walpole's Correspondence with Sir Horace Mann (New Haven, Conn., 1958), 261, 257.

426

Дипломатические и военно-морские инициативы: Миддлтон, Беллс, 96, 108-11. Армия и ополчение: J. R. Western, The English Militia in the Eighteenth Century: The Story of a Political Issue, 1660–1802 (London, 1965), 135-61; также см. Eliga Gould, Persistence of Empire: British Political Culture in the Age of the American Revolution (Chapel Hill, N.C., forthcoming), chap. 3, о рискованности решения полагаться на ополчение, которое вызвало сопротивление и даже бунты в 1757 году среди людей, не желавших идти на службу в ополчение.

427

Питт — губернаторам Масс. Bay, N.H., Conn., R.I., N.Y., N.J., 9 Dec. 1758, Pitt Corr., 1:414-16; id. губернаторам Pa., Md., Va., N.C., S.C., 9 Dec. 1758, 417-20.

428

«Меморандум о приказах, отправленных генералу Амхерсту», 9 декабря 1758-23 января 1759 г., там же, 426-7; цитата, Питт — Амхерсту, 29 декабря 1758 г., там же, 433.

429

Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффри Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976), 135.

430

«Никаких возражений»: Вулф — Питту, 22 ноября 1758 г., в Beckles Willson, The Life and Letters of James Wolfe (New York, 1909), 400. Предположение о том, что Питт нашел в Вулфе родственную душу, является практически общим местом, хотя нигде не зафиксировано напрямую: см. например, J. H. Plumb, Chatham (New York, 1965), 75; Simon Schama, Dead Certainties (Unwarranted Speculations) (New York, 1991), 15.

431

Ричард Миддлтон, Колокола победы: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985), 115-16; J. R. Western, The English Militia in the Eighteenth Century: История политической проблемы, 1660–1802 (Лондон, 1965), 154.

432

О Мартинике см. Marshall Smelser, The Campaign for the Sugar Islands: A Study in Amphibious Warfare (Chapel Hill, N.C., 1955), 39–65; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 8, The Great War for the Empire: The Culmination, 1760–1763 (New York, 1970), 88–94; и Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 1 (London, 1918), 378-80.

433

Хрупкость Хопсона: Gipson, Culmination, 86-7; Dictionary of Canadian Biography, vol. 3, s.v. «Hopson, Peregrine Thomas». Экспедиция замирает в Бассе-Терре: Smelser, Campaign, 75-102; Gipson, Culmination, 98-101; Corbett, Seven Years' War, 1:380-1. Хопсону, очевидно, было около семидесяти пяти лет на момент его назначения, которое произошло по указанию короля.

434

Smelser, Campaign, 113-20; Gipson, Culmination, 101-2; Corbett, Seven Years' War, 1:382-5.

435

Middleton, Bells, 115-20; Western, Militia, 154-6; Rex Whitworth, Field Marshal Lord Ligonier: A Story of the British Army, 1702–1770 (Oxford, 1958), 297; Reginald Savory, His Britannic Majesty's Army in Germany during the Seven Years' War (Oxford, 1966), 118-50.

436

Граф Холдернесс, 17 мая 1759 года, цитируется в Western, Militia, 156.

437

Middleton, Bells, 120; Smelser, Campaign, 127-43; Gipson, Culmination, 102-3; Richard Pares, War and Trade in the West Indies, 1739–1763 (Oxford, 1936), 186-95.

438

Смелсер, Кампания, 113-15, 143-7.

439

Gipson, Culmination, 94-5; John J. McCusker, Rum and the American Revolution: The Rum Trade and the Balance of Payments of the Thirteen Continental Colonies (New York, 1989), 2:707 (таблица B-99).

440

Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 239; McCusker, Rum and Revolution, 2:924 (таблица D-20). Об импорте рабов см. там же, 673 (таблица B-70). Экспорт на материк: Pares, War and Trade, 488 n.

441

Питт — Баррингтону, 7 июля 1759 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:137.

442

Сундуки с монетой прибывают в Бостон: Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 312, 317-8. Дефолт едва удалось предотвратить: Томас Пауналл — Питту, 30 сентября — 2 октября 1758 г., Pitt Corr., 1:358-64. Gipson, Victorious Years, 317-8. Участие военных и опасающаяся нехватка рабочих рук: Journals of the House of Representatives of Massachusetts, 1758, vol. 34 (Boston, 1963), 340, 364, 372, 376 (здесь и далее цитируется как JHRM). В 1758 году в войсках провинции Массачусетс служили от четверти до трети всех мужчин в возрасте, пригодном для военной службы; этот факт был достаточно тревожным, и 14 марта 1758 года был сформирован специальный законодательный комитет, чтобы определить, каковы будут возможные последствия такого участия. Комитет был достаточно серьезно настроен по этому вопросу, чтобы выделить свое заключение курсивом. «Большая нехватка рабочих рук, которая будет естественным следствием столь большого количества войск, собранных и собирающихся быть собранными для службы Его Величества в этом правительстве в текущем году», — заявил комитет, — «делает необходимым, чтобы те, кто остался, не отрывались от своего труда»; поэтому они рекомендовали освободить всех мужчин, не служащих в качестве провинциалов, от обучения в ополчении во время посадки и сбора урожая, чтобы обеспечить достаточное количество рабочей силы. Палата приняла резолюцию 23 марта 1758 г., по-видимому, единогласным голосованием.

443

Отчет о речи губернатора, 10 марта 1759 г., JHRM 1759, vol. 35 (Boston, 1964), 273; также Поуналл — Питту, 16 марта 1759 г., Pitt Corr., 2:70-3.

444

Обращение к губернатору, 17 апреля 1759 г., JHRM 1759, 35:336-8.

445

Баунти: там же, 335. С учетом причитающихся процентов чистый заработок массачусетского рядового составлял примерно тридцать фунтов в валюте провинции, или двадцать два фунта десять шиллингов стерлингов — по меньшей мере вдвое больше, чем заработная плата сельскохозяйственного рабочего за тот же период. О том, как современники осознавали последствия таких исключительных зарплат, см. в письме Томаса Хатчинсона полковнику Израэлю Уильямсу от 24 апреля 1759 г.: «Надеюсь, в будущем нам не придется прибегать к неприятной мере — навязыванию людей. Баунти экстравагантны и больше, чем я бы проголосовал за них в комитете, и станут плохим прецедентом, по крайней мере, так кажется мне, который, уверяю вас, часто думает о том, в каком плачевном состоянии мы должны быть, если у нас не будет возмещения» (цитируется по Gipson, Victorious Years, 321 n. 128). Чтобы гарантировать, что субсидия провинции не будет задержана, Хатчинсон — теперь уже вице-губернатор — лично проверял все заявления и готовил документы для парламента.

446

Губернатор Томас Фитч — Питту, 14 июля 1759 г., Питт Корр., 2:140; см. также: То же — Тому же, 16 апреля 1759 г., там же, 84-7; см. также: Harold Selesky, War and Society in Colonial Connecticut (New Haven, Conn., 1990), 149 (таблица 5.1), 150.

447

Gipson, Victorious Years, 308-10 (N.J.), 309-10 (N.Y.), 325-8 (N.H.), 313-15 (R.I.). Также см. Джон Рассел Бартлетт, ред., Записи колонии Род-Айленд, т. 6 (Провиденс, 1861), 181, 194, 207, 213-14. Попытка Род-Айленда удержать мужчин на зиму отражала необычную обстановку в колонии, где пятая часть мужского населения военного возраста занималась каперством, а многие купцы вели активную торговлю с вест-индскими островами противника. Привлекательность каперства заставляла платить людям за зиму только для того, чтобы иметь возможность претендовать на их услуги следующей весной; в то же время опасения, что британское правительство накажет колонию за незаконную торговлю, заставляли купцов Ассамблеи стремиться не обидеть главнокомандующего в вопросе сбора войск. О торговле Род-Айленда с врагом см. в частности: «Лаудун — Камберленду, 22 июня 1757 г.» в Стэнли М. Паргеллис, изд. «Военные дела в Северной Америке, 1748–1765 гг: Documents from the Cumberland Papers in Windsor Castle (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1969), 376.

448

Гипсон, Победоносные годы, 317.

449

Финансовые проблемы Амхерста: Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффри Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976), 133-5. Готовность колоний давать деньги в долг: Gipson, Victorious Years, 310. Цитата Амхерста: id. to De Lancey, 8 July 1759, цитируется там же.

450

Там же, 290-2, 296-8; губернатор Генри Эллис — Питту, 12 февраля и 1 марта 1759 г., Pitt Corr., 2:38–40, 45; губернатор Уильям Генри Литтлтон — Питту, 26 марта и 15 апреля 1759 г., там же, 77, 84.

451

Gipson, Victorious Years, 293-6. Бюргеры возобновили предложение десятифунтового вознаграждения и вновь пополнили ряды добровольцев, включая первое значительное количество ветеранов; см. James Titus, The Old Dominion at War: Society, Politics, and Warfare in Late Colonial Virginia (Columbia, S.C., 1991), 197 n. 23.

452

Gipson, Victorious Years, 301-7. В 1760 году Торговый совет и Тайный совет осудили действия законодательного органа и обязали его выплатить компенсацию семье Пенн.

453

О том, что это действительно вызывало беспокойство, свидетельствует паническая реакция Ассамблеи Пенсильвании на слухи о том, что Берда собираются назначить комендантом Питтсбурга. Ассамблея поспешно отправила делегацию к Денни, чтобы выяснить, есть ли в этих сообщениях доля правды, и предупредить его, что если она есть, то Ассамблея откажет ему в поддержке предстоящей кампании (ibid., 300-1).

454

Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 300; Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 160-1.

455

Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 411-12; Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 255. Набеги продолжались и даже усиливались до мая, когда французско-индейская партия из Венанго убила тридцать человек возле форта Лигоньер: это был один из самых смертоносных набегов войны в Пенсильвании (Wainwright, Croghan, 159).

456

План торговли: Эрик Хиндеракер, «Создание американской границы: Europeans and Indians in the Ohio River Valley, 1673–1800» (Ph.D. diss., Harvard University, 1991), 312-13, цитаты из «Акта о предотвращении злоупотреблений в индейской торговле» (1758). Пембертон и Питтсбургская торговля: John W. Jordan, ed., «James Kenny's 'Journal to ye Westward,' 1758-59,» Pennsylvania Magazine of History and Biography 37 (1937): 440 (запись от 2 сентября 1759 г.); Теодор Тайер, Израэль Пембертон, король квакеров (Филадельфия, 1943 г.), 171-4.

457

Хиндеракер, «Создание границы», 316-19; см. также Wainwright, Croghan, 161-3.

458

Wainwright, Croghan, 159-63.

459

Строительство форта Питт: Gipson, Victorious Years, 340-1 (измерения основаны на «Плане нового форта в Питтс-Бурге или Дю Кесне», лицевая сторона 340). Пушки и казармы: анонимное письмо, 21 марта 1760 г., цитируется в Charles Morse Stotz, Outposts of the War for Empire: Французы и англичане в Западной Пенсильвании: их армии, их форты, их люди, 1749–1764 (Питтсбург, 1985), 131.

460

«Журнал Джеймса Кенни», 433 (запись от 24 июля 1759 года, пересказ разговора от 9 июля). Сравнительные размеры фортов Питт и Дюкейн: Stotz, Outposts, 56, 81, 133, 137. Весь форт Дюкейн мог бы удобно разместиться на парадной площади в центре форта Питт, которая занимала 1,3 акра.

461

Амхерст — Питту, 19 июня 1759 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:124-5; «Prideaux and Johnson Orderly Book», James Sullivan, ed., The Papers of Sir William Johnson, vol. 3 (Albany, 1921), 55 (запись от 27 июня 1759 г.). Придо прибыл в Освего с четырьмя тысячами человек, отрядив около тысячи солдат (в основном провинциалов) для гарнизонирования фортов в Карринг-Плейс. Еще тысячу он оставил в Освего, чтобы удерживать устье реки и начать строительство нового поста, форта Онтарио. Таким образом, когда он отправился на Ниагару, его силы состояли примерно из двух тысяч регулярных войск, тысячи провинциалов и тысячи ирокезских воинов. О подразделениях и диспозициях см. в книге Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 344; и Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффри Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976), 143 и приложение. 2. Лучший общий отчет об англо-американской кампании и французской обороне см. в книге Брайана Ли Даннигана «Осада-1759: Кампания против Ниагары» (Янгстаун, штат Нью-Йорк, 1996 г.).

462

Мерсер — Форбсу, 8 января 1759 г., в Sylvester K. Stevens and Donald H. Kent, eds., The Papers of Col. Henry Bouquet, ser. 21655 (Harrisburg, Pa., 1943), 25-6.

463

Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 414-15. Цитата: Джонсон — Амхерсту, 16 февраля 1759 г., Johnson Papers, 3:19. То, что делегация ирокезов обратилась к Джонсону, — это мое предположение, основанное на эпизоде, о котором Мерсер сообщил из Питтсбурга.

464

См. в частности: Gregory Evans Dowd, A Spirited Resistance: The North American Indian Struggle for Unity, 1745–1815 (Baltimore, 1992), 23–46; также Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 186–268. О том, что ирокезы считали угрозу чрезвычайно важной, можно судить по количеству индейцев, сопровождавших Придо на Ниагару: выставить тысячу воинов означало провести нечто вроде полной мобилизации военных сил Конфедерации. В 1736 году (единственный год, по которому есть хоть что-то похожее на достоверную оценку) ирокезы могли собрать около одиннадцати сотен воинов; учитывая медленный рост населения в Ирокезии, маловероятно, что в 1759 году среди Шести Народов было намного больше. Послать столько людей с Придо было одновременно и огромным обязательством, и большим риском, поскольку для защиты ирокезских деревень осталось бы совсем немного воинов. Совет Конфедерации никогда бы не одобрил такие крайние меры, если бы их не оправдал мощный консенсус. (О численности ирокезов см. Jennings, Empire of Fortune, 31-2).

465

Придо был всего сорок один год, и полковником он стал только в октябре 1758 года, когда сменил Хоу на посту командира 55-го пехотного полка; см. Dictionary of National Biography, s.v. «Prideaux, John». О Ниагаре см. Charles Morse Stotz, Outposts of the War for Empire: The French and English in Western Pennsylvania: Their Armies, Their Forts, Their People, 1749–1764 (Pittsburgh, 1985), 71, и особенно Dunnigan, Siege, 11–22, 34–44.

466

Словарь канадской биографии, том 3, s.v. «Pouchot, Pierre». Если не указано иное, рассказ об осаде следует этому прекрасному очерку и рассказу в Gipson, Victorious Years, 347-56.

467

«Плохое дело»: Пушо, Мемуары о последней войне в Северной Америке… 1755-60, 11–14 июля 1759 г., цитируется в Jennings, Empire of Fortune, 417. Кроме рассказа Гипсона о конференциях 11–14 июля в Victorious Years, 349-51, см. Ian K. Steele, Warpaths: Invasions of North America (New York, 1994), 216-17, и Dunnigan, Siege, 57–60.

468

Там же, 61–75; Победные годы, 348-9.

469

Ibid., 351-2; Douglas Edward Leach, Arms for Empire: A Military History of the British Colonies in North America, 1607–1763 (New York, 1973), 455-6; Dunnigan, Siege, 77–82.

470

Там же, 88–93; «плавучий остров»: анонимный свидетель, процитированный в Gipson, Victorious Years, 352.

471

Наиболее полный отчет о сражении при Ла-Бель-Фамиль и преследовании после битвы см. в Dunnigan, Siege, 93-8. Пенсильванская газета» от 23 августа 1759 г. сообщала, что ирокезы преследовали отступающих французов по лесам до «огромной резни». Капитан Чарльз Ли из 44-го фута сообщал своей сестре, что люди Лигнери «были полностью разбиты… со всеми потерями офицеров и людей, за исключением их индейцев», и заметил своему дяде, что «почти вся их партия [была] перебита» (id. to Miss Sidney Lee, 30 July [1759], The Lee Papers, vol. 1, New-York Historical Society, Collections 4 [1871]: 19; Ли — сэру Уильяму Банбери, 9 августа 1759 г., там же, 21). Капитан Джеймс де Ланси, командовавший регулярным отрядом легкой пехоты в абатисе, сообщал, что «наши индейцы, как только увидели, что враг отступил, преследовали его очень резво и взяли и убили большое их количество…» (Капитан Джеймс де Ланси — лейтенанту-губернатору Джеймсу де Ланси, 25 июля 1759 г., в E. B. O'Callaghan, ed., Documents Relative to the Colonial History of the State of New-York, 15 vols. [Albany, 1856–1887], 7:402). Лигнери: см. Словарь канадской биографии, том 3, s.v. «Le Marchand de Lignery, François-Marie»; автор, К. Дж. Расс, предполагает, что Лигнери умер 28 июля. Джонсон, однако, покинул Ниагару только 4 августа, и в это время Лигнери был еще жив; см. Джонсон — Амхерсту, 9 августа 1759 г., Johnson Papers, 3:121.

Жозеф Марин де Ла Мальге (нареченный Марин-сын, крещен в 1719 году), сын человека, которому Дюкейн поручил строительство фортов в Огайо в 1752 году; его история — одна из тех маленьких одиссеи, которые освещают природу европейского колониализма XVIII века. Большую часть своей жизни Марин-сын провел в качестве торговца, государственного администратора и офицера troupes de la marine, занимая должности в огромном географическом диапазоне — от Миннесоты до Акадии. После битвы он был заключен в тюрьму в Нью-Йорке, а в 1762 году «репатриирован» во Францию — страну, которую он никогда не видел. Не сумев там закрепиться, он в конце концов принял участие в попытке основать колонию на Мадагаскаре, где и умер в 1774 году (Dictionary of CanadianBiography, vol. 4, s.v. «Marin de la Malgue, Joseph»).

472

Джонсон — Амхерсту, 31 июля 1759 г., Johnson Papers, 3:115.

473

«Урегулирование союза»: там же. Амхерст отправляет Гейджа принять командование: Амхерст — Джонсону, 6 августа 1759 г., там же, 3:118-20.

474

Новости о падении Ниагары: см. Амхерст — Джонсону, 6 августа 1759 г., в James Sullivan, ed., The Papers of Sir William Johnson, vol. 3 (New York, 1921), 118. Кампания на сегодняшний день: Daniel John Beattie, «Sir Jeffery Amherst and the Conquest of Canada, 1758–1760» (Ph.D. diss., Duke University, 1976), 137-63; о роли Брэдстрита см. William G. Godfrey, Pursuit of Profit and Preferment in Colonial North America: John Bradstreet's Quest (Waterloo, Ont., 1982), 142-52.

475

Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967) 361-4; Dictionary of Canadian Biography, vol. 3, s.v. «Bourlamaque, François-Charles de»; Beattie, «Amherst,» 153-9, 164.

476

«Великий пост»: Дневник Амхерста, цитируется в Beattie, «Amherst», 164. Оценка стратегической ситуации: Амхерст — Питту, 22 октября 1759 г., письмо-дневник, в котором излагаются события с 6 августа и далее; см. особенно записи за 6-18 августа (Gertrude Selwyn Kimball, ed., Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America [1906; reprint, New York, 1969], 2:186-90). 1 сентября Амхерст приказал построить третье судно, «Боскавен», чтобы противостоять новому шестнадцатипушечному французскому шлюпу. Это потребовало строительства новой лесопилки и дальнейших задержек. Руфус Патнэм руководил строительством мельницы (Beattie, «Amherst», 161; E. C. Dawes, ed., Journal of Gen. Rufus Putnam, Kept in Northern New York during Four Campaigns of the Old French and Indian War, 1757–1760 [Albany, 1886], 91 [записи за 26 июля — 4 августа 1759 г.]; Rowena Buell, ed., The Memoirs of Rufus Putnam [Boston, 1903], 26-8).

477

Предчувствие неудачи Вулфа: John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 95. Приготовления и дороги: Амхерст — Питту, 22 октября 1759 г., записи за 6-31 августа, Pitt Corr., 2:186-92.

478

Ход кампании: C. P. Stacey, Quebec, 1759: The Siege and the Battle (Toronto, 1959), 51, 75–80. «Сократил [свои] операции»: Бриг. Джордж Тауншенд — Шарлотте, леди Феррерс [его жене], 6 сентября 1759 г., там же, 93. «Ветряные мельницы, водяные мельницы»: Капитан Джон Нокс, Исторический дневник кампаний в Северной Америке за 1757, 1758, 1759 и 1760 годы, изд. Arthur G. Doughty, 3 vols. (Toronto, 1914-16), 1:375. Зверства: Стейси, Квебек, 91. Скальпирование было обычным делом в ротах рейнджеров из Новой Англии, но регулярные войска также занимались этим, как, например, отряд 43-го полка захватил, убил и скальпировал священника и тридцать его прихожан в Сте-Анне 23 августа. Сам Вулф санкционировал скальпирование, если не обязательно массовое убийство, приказом от 27 июля, который стремился систематизировать то, что уже стало общей практикой: «Генерал категорически запрещает бесчеловечную практику снятия скальпов, за исключением случаев, когда противник — индеец или канадец, одетый как индеец» (General Orders in Wolfe's Army [Quebec, 1875], 29).

479

Кристофер Хибберт, Вулф в Квебеке (Нью-Йорк, 1959), 107-19.

480

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 7, Великая война за империю: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 389.

481

Неудачный урожай: Жан Элизабет Лунн, «Сельское хозяйство и война в Канаде, 1740–1760», CanadianHistorical Review 16 (1935): 2, 128-9. Суровость зимы: Джордж Ф. Г. Стэнли, Новая Франция: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 221-2. Прибытие Бугенвиля: Ian K. Steele, Warpaths: Invasions of North America (New York, 1994), 205-6; Gipson, Victorious Years, 389-90. Водрёй против Монкальма: Roger Michalon, «Vaudreuil et Montcalm-les hommes- leurs relations-influence de ces relations sur la conduite de la guerre 1756–1759,» in Conflits de sociétés au Canada français pendant la Guerre de Sept Ans et leur influence sur les operations, ed. Jean Delmas (Ottawa: Colloque International d'Histoire Militaire, Ottawa, 19–27 Aug. 1978), 43-175, esp. 153-4.

482

Gipson, Victorious Years, 388-9.

483

Stacey, Quebec, 43-4; Stanley, Last Phase, 223-4; Steele, Warpaths, 219.

484

Нокс, Исторический журнал, 1:375.

485

Стейси, Квебек, 41-2.

486

«Мой антагонист»: Вулф своей матери, 31 августа 1759 г., в Beckles Willson, The Life and Letters of James Wolfe (New York, 1909), 469. Тупик и военный совет: Gipson, Victorious Years, 405-7, Willson, Letters of Wolfe, 466-8; Stacey, Quebec, 99-102 и app. («Переписка Вулфа с бригадирами, август 1759 года»), 179-81.

487

Стейси, Квебек, 104-5.

488

Роберт К. Альбертс, Самые необыкновенные приключения майора Роберта Стобо (Бостон, 1965).

489

Стейси, Квебек, 106-8.

490

Вулф — бригадиру [Роберту] Монктону, 81⁄2 часа, 12 сентября 1759 г., в Willson, Letters of Wolfe, 485.

491

Там же, 482-3, 493. Джервис, конечно, станет выдающимся боевым адмиралом в Наполеоновских войнах, выиграв сражение у мыса Сент-Винсент 14 февраля 1797 года и получив пэрство как лорд Сент-Винсент, которое он будет носить до тех пор, пока не станет адмиралом флота и, наконец, первым лордом Адмиралтейства (задача, в которой, в отличие от сражений, он не отличился).

492

Stacey, Quebec, 127-30; Hibbert, Wolfe at Quebec, 134-8.

493

Очевидно, что в этом есть значительная доля спекуляции, поскольку мы не можем знать ни душевного состояния Вулфа, ни его планов на нападение. Однако некоторые факты указывают на это. Бригадный генерал Джеймс Мюррей, четвертый командир экспедиции, так и не простил Вулфу его «абсурдного, провидческого» поведения и особенно возмущался тем, что он отказался от совета бригадиров осуществить высадку на реке в Пуэнт-о-Трембле, где он мог бы отрезать Квебек от снабжения, как и в Л'Анс-о-Фулоне, но с бесконечно меньшим риском для армии. В 1774 году Мюррей все еще был достаточно зол, чтобы написать: «Мне не кажется, что в намерения мистера Вулфеса когда-либо входило довести врага до общего действия» на равнинах; высадка была «почти невозможной» и «успешной… благодаря Провидению» (Джорджу Тауншенду, 5 ноября 1774 г., цитируется в Stacey, Quebec, 176).

Сразу после битвы канадский интендант Бигот расследовал планы Вулфа. 25 октября 1759 г. он написал маршалу Бель-Исле: «Я знаю все подробности этой высадки от знакомых мне английских офицеров, которые сообщили мне их; добавив, что г-н Вольф не рассчитывал на успех; что он не пытался высадиться выше Квебека [в Пуэнт-а-Айсль]. Вольф не рассчитывал на успех; что он не пытался высадиться выше Квебека [в Пуэнт-о-Трамбле или Кап-Руж, двух стратегически обоснованных целях], и что он должен был пожертвовать только своим авангардом, состоящим из 200 человек; что если они будут обстреляны, то все они должны были вернуться к баркам» (цитируется по Gipson, Victorious Years, 416 n. 58).

Другой французский документ, анонимный Journal tenu à l'armée que commandoit feu Mr. de Montcalm lieutenant general, рассказывает похожую историю. На предполагаемом военном совете Вулф якобы заявил о своем намерении вывести на берег 150 человек, «а вся армия будет готова последовать за ними». Если этот первый отряд встретит какое-либо сопротивление со стороны противника, даю вам честное слово, что тогда, считая нашу репутацию защищенной от всевозможных упреков, я без колебаний вновь отправлюсь на берег» (там же).

Хотя форма, в которой это сообщается (речь на военном совете), является очевидной выдумкой, такая чувствительность к упрекам на самом деле была характерна для Вулфа, который беспокоился о своей блестящей репутации и боялся потерять ее больше, чем боялся смерти. В 1755 году он писал матери, что «последствия [моей репутации] в конце концов окажутся для меня весьма фатальными, поскольку, когда я поднимусь в чине, люди будут ожидать от меня значительных выступлений, и я буду вынужден, поддерживая дурную репутацию, расточительно относиться к своей жизни и, вероятно, встречу ту судьбу, которая является обычным следствием такого поведения» (письмо от 8 ноября 1755 года, Willson, Letters of Wolfe, 280).

494

Knox, Historical Journal, 2:94-102 (включая цитату о погоде); Stacey, Quebec, 130-2; Gipson, Victorious Years, 414-16. Мастерскую оценку позиций англичан и французов и их сравнительных преимуществ см. в W. J. Eccles, «The Battle of Quebec: A Reappraisal,» in id., Essays on New France (Toronto, 1987), 125-33, esp. 129 ff.

495

Stacey, Quebec, 121, 133-5; Gipson, Victorious Years, 416-17.

496

Stacey, Quebec, 137 (цитата: майор Малартик — Бурламаку, 28 сентября 1759 г.).

497

Водрёй — Бугенвилю, 13 сентября 1759 г. («В четверть седьмого»), там же, 135.

498

М. де Монбельяр, цитируется там же, 145-6.

499

Willson, Letters of Wolfe, 491-2; Knox, Historical Journal, 2:99. Командиры пехоты XVIII века обычно избегали отдавать приказы людям занимать лежачее положение, поскольку их было трудно поднять из относительно безопасного положения на земле в гораздо более опасное положение стоя. Однако в данном случае люди Вулфа были хорошо дисциплинированы и отделены от противника третью мили; у него были все основания полагать, что они поднимутся, чтобы встретить атаку французов.

500

Нокс, Исторический журнал, 2:103, отмечает, что инструменты для рытья окопов были доставлены на высоту только после битвы.

501

Даже если Вулф не декламировал «Элегию, написанную на сельском церковном дворе» Томаса Грея в ночь перед битвой и не восклицал, что лучше бы он написал это стихотворение, чем взял Квебек, как гласит легенда, он был явно привязан к ней. Его невеста подарила ему экземпляр, который он аннотировал во время путешествия из Англии. Он подчеркнул знаменитое наставление Грея о том, что «Пути славы ведут лишь в могилу», но, похоже, большее впечатление на него произвело замечание о пагубных последствиях «Холодной нищеты», в ответ на которое он написал развернутый комментарий. См. Beckles Willson, «General Wolfe and Gray's 'Elegy», The Nineteenth Century and After 434 (1913): 862-75.

502

Пессимизм: Стейси, Квебек, 84. Топография и битва: John Keegan, Fields of Battle: Войны за Северную Америку (Нью-Йорк, 1996), 127-8.

503

Цитата: Малартик — Бурламаку [28 сентября 1759 г.?], в Stacey, Quebec, 147.

504

На поле боя также находились еще пять батальонов: 2-й и 3-й батальоны 60-го (Королевского американского) полка и 15-й фут, развернутые под прямым углом к линии слева, против флангового маневра; 35-й фут, расположенный аналогичным образом справа; и легкая пехота Хау, расположенная в линии слева и сзади поля боя, для защиты от индейских и канадских скирмишеров, а также для обороны от колонны Бугенвиля, если она появится. См. Stacey, Quebec, map 6; также Beattie, «Amherst», app. 2.

505

Stacey, Quebec, 147 («одно колено» — из Монбельяра, без цитирования); Gipson, Victorious Years, 420 n. 72 («разбросанные выстрелы» — из дневника майора «Монкрифа» [Маккеллара]). Дальность «мушкетного выстрела» относилась к крайнему пределу смертоносного мушкетного огня, около трехсот ярдов, а не к гораздо более короткой максимальной эффективной дальности, составлявшей около восьмидесяти ярдов. Выстрелы с дистанции «полумушкетного выстрела» имели лишь случайную эффективность. Майор Джордж Хангер, британский кавалерийский офицер, позже писал, что «солдат, который будет ранен… на расстоянии 150 ярдов, при условии, что его противник целится в него…», должен быть очень неудачлив. (General Hanger to All Sportsmen… [Лондон, 1814], цитируется в Anthony D. Darling, Red Coat and Brown Bess [Bloomfield, Ont., 1971], 11).

506

«Это ложное движение»: Малартик — Бурламаку, 28 сентября 1759 г., цитируется в Stacey, Quebec, 147. «Близкие и тяжелые разряды»: Нокс, Исторический журнал, 2:101. Эта цитата объединяет одну из сносок Нокса (от «close and heavy discharge» до «une coup de canon») с независимой фразой, которая следует за положением звездочки в его тексте (от «Hereupon they gave way» до конца).

Потеря целостности батальона среди войск Монкальма свидетельствовала не столько о недисциплинированности, сколько о сосуществовании в одном подразделении двух разных режимов обучения, только один из которых был приспособлен к бою в открытом поле. Регулярные войска были обучены делать именно то, что они делали: стрелять, быстро перезаряжаться и наступать. Ополченцы, напротив, умели сражаться только в кустах и перезаряжались «по своему обычаю», лежа или под прикрытием; таким образом, они отставали от регулярных войск, нарушая линию боя. После поражения Брэддока британцы обучали регулярные войска тактике боя в лесу и на открытой местности, стараясь не использовать провинциалов в роли, требующей маневра. Французские регулярные войска также умели сражаться как в лесу, так и на открытой местности, но Монкальм недостаточно хорошо понимал опасность разбавления своих рядов ополченцами, обученными только тактике действий в лесу.

507

Stanley, New France, 232; Stacey, Quebec, 149-50. Вероятно, наиболее точной версией смерти Вулфа является версия Нокса, изложенная в «Историческом журнале», 2:114. Нет причин сомневаться в общем тоне, по крайней мере, его последних слов, как их передал Нокс («Теперь, слава Богу, я умру с миром»). Капитан опрашивал очевидцев, и цитата вполне соответствовала характеру измученного генерала. Она также, по крайней мере по существу, соответствует его последним словам, о которых сообщается в письме из Квебека, цитируемом в «Пенсильванской газете» от 25 октября 1759 года: «Я доволен, мои мальчики».

508

Gipson, Victorious Years, 422; Russell F. Weigley, The Age of Battles: The Quest for Decisive Warfare from Breitenfeld to Waterloo (Bloomington, Ind., 1991), 218; Stacey, Quebec, 152-5; Stanley, New France, 231-3; Willson, Letters of Wolfe, 494 n., 495-6; Knox, Historical Journal, 2:102-8.

509

Стейси, Квебек, 156-8.

510

Gipson, Victorious Years, 423-4.

511

Knox, Historical Journal, 2:121-32; Gipson, Victorious Years, 424-6; Stacey, Quebec, 159-61.

512

Gipson, Victorious Years, 424-6.

513

О Левисе см. Словарь канадской биографии, т. 4, s.v. «Lévis, François (François-Gaston) de, Duc de Lévis».

514

О подготовке зимних кварталов в Квебеке см. Gipson, Victorious Years, 429-30; Монктон — Питту, 8 октября 1759 г., и Мюррей — Питту (реферат), 12 октября 1759 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:177-83.

515

Дневник Амхерста, 9 октября 1759 года [?], цитируется в Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффри Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976), 180.

516

Амхерст — Питту, 22 октября 1759 г., записи от 9-21 октября, в Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Militaryand Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:198–201.

517

«Журнал Роберта Вебстера», Бюллетень музея форта Тикондерога 2 (1931): 146-8 (записи за 26 октября — 18 ноября 1759 г.).

518

Rowena Buell, ed., The Memoirs of Rufus Putnam (Boston, 1903), 28–31 (размышления после записей от 26 июля и 16 декабря 1759 г.); цитаты в 31. Закончив строительство мельницы, Путнэм отправился в Краун-Пойнт, чтобы работать мастером-плотником под началом «майора Скина» [Филиппа Скена], который обещал ему жалованье в размере доллара в день за возвращение в Тикондерогу. Скин командовал постом в Стиллуотере, с которого Путнам и остальные члены роты Ученого дезертировали в феврале 1758 года. Если Скин признал Путнама дезертиром, он, возможно, намеревался нанести ему небольшое возмездие за преступление, за которое он уже не мог наказать.

519

Б. Ф. Браун, составитель, «Выдержки из дневника Гибсона Клафа», Исторические сборники Эссекского института 3 (1861): 104-5 (записи от 26 сентября — 3 ноября 1759 года; цитаты от 26 и 30 сентября).

520

«Принял решение»: Buell, Memoirs of Putnam, 31. «Когда я выйду»: «Выдержки из дневника Гибсона Клафа», 104 (запись от 3 [30] сентября 1759 г.). О войсковых беспорядках среди жителей Новой Англии и их значении см. в книге Fred Anderson, A People's Army: Massachusetts Soldiers and Society in the Seven Years' War (Chapel Hill, N.C., 1984), 167-95; и Harold Selesky, War and Society in Colonial Connecticut (New Haven, Conn., 1990), 187-9.

521

«Провинциалы вбили себе в голову, что они дома»: Дневник Амхерста, запись от 3 ноября 1759 года, цитируется в Beattie, «Amherst», 192. «Пренебрежение приказами»: Амхерст — Дункану, 6 декабря 1761 г., цитируется в Douglas Edward Leach, Roots of Conflict: British Armed Forces and Colonial Americans, 1677–1763 (Chapel Hill, N.C., 1986), 132.

522

Филадельфия: Pennsylvania Gazette, 24 Jan. 1760. Нью-Йорк: Pennsylvania Gazette, 15 Nov. 1759.

523

Boston Evening Post, 22 Oct. 1759; ср. рассказ в Pennsylvania Gazette, 25 Oct. 1759.

524

Сэмюэл Лэнгдон, «Радость и благодарность Богу за… завоевание Квебека» (Портсмут, Н.Х., 1760), 37-8; см. также процитированные и проясненные отрывки в James West Davidson, The Logic of Millennial Thought: Eighteenth-Century New England (New Haven, Conn., 1977), 211.

525

Сэмюэл Купер, Проповедь, прочитанная перед Его Превосходительством Томасом Поуналлом, эск… 16 октября 1759 года. По случаю успеха войск Его Величества при взятии Квебека… (Boston, 1759), 38-9; см. также отрывок, процитированный в Harry S. Stout, The New England Soul: Preaching and Religious Culture in Colonial New England (New York, 1986), 251.

526

Лэнгдон в книге «Радость и благодарность» говорил о Квебеке как о «знаке уверенности в том, что Бог будет «продолжать свою заботу о реформированных церквях, пока не исполнятся все пророчества Нового Завета против мистического Вавилона», включая Пруссию как ведущего партнера в «протестантских интересах»» (Davidson, Millennial Thought, 210). Провиденциалисты без труда объясняли предыдущие нерешительные исходы англо-французских войн, поскольку в них протестантские англичане заключили союз с католическими австрийцами.

527

«Могучая империя» и «Methinks I see»: Jonathan Mayhew, Two Discourses Delivered October 25th, 1759….. (Бостон, 1759), 60-1. О милленаристском содержании этих проповедей см. Davidson, Millennial Thought, 209-10.

528

Stout, New England Soul, 253; Kerry Trask, In the Pursuit of Shadows: Massachusetts Millennialism and the Seven Years' War (New York, 1989), 223-86.

529

Уныние и выздоровление Питта: Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 261-2 («with reason… gives it all over» — Newcastle to Hardwicke, 15 Oct. 1759, цит. по 261). Отчаяние Вулфа: Вулф — Питту, 2 сентября 1759 г., в C. P. Stacey, Quebec, 1759: The Siege and the Battle (Toronto, 1959), 191 («в растерянности»); Вулф — Холдернессу, 9 сентября 1759 г., в Beckles Willson, The Life and Letters of James Wolfe (New York, 1909), 475 («пока что оправился»).

530

«Инциденты»: Horace Walpole, Memoirs of the Reign of King George the Second (London, 1846), 3:219. «Произнесена как похоронная оратория»: там же, 229-30.

531

О битве при Миндене, 1 августа 1759 г., и ее последствиях см. в Reginald Savory, His BritannicMajesty's Army in Germany during the Seven Years' War (Oxford, 1966), 162-84; также в целом см. превосходный рассказ Piers Mackesy, посвященный действиям лорда Джорджа Саквиля (позже Жермена), The Coward of Minden (New York, 1979).

532

Битва при Лагосе: Russell F. Weigley, The Age of Battles: The Quest for Decisive Warfare from Breitenfeld to Waterloo (Bloomington, Ind., 1991), 224; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 2 (London, 1918), 31–40. Французские финансы: Walpole, Memoirs of George II, 3:223-4. («Даже их будущие историки не смогут парировать» такой позор, — хихикал Уолпол. «Поверженные армии часто заявляют о своей победе, но ни одна нация никогда не пела Te Deum, став неплатежеспособной» [223]).

533

Dennis Showalter, The Wars of Frederick the Great (London, 1996), 243-52; Weigley, Age of Battles, 190-1, называет число участвовавших пруссаков 53 000, а их потери — 21 000. Оценка Кристофера Даффи в книге «Военная жизнь Фридриха Великого» (Нью-Йорк, 1986), 183-92, согласуется с оценкой Шоуолтера.

534

Морские операции: Weigley, Age of Battles, 225-6; Corbett, Seven Years' War, 2:48–52; Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985), 142-3. (Французы использовали Гавр для подготовки вторжения, пока рейд контр-адмирала Джорджа Ромни в июле не уничтожил многие корабли вторжения; после этого они перенесли подготовку в другие порты на побережье Бретани. К осени большинство кораблей находилось в бухте Киберон, покрытой островами, в ста милях к юго-западу от Бреста). Уязвимость Британии для вторжения: J. R. Western, The English Militia in the Eighteenth Century: The Story of a Political Issue, 1660–1802 (London, 1965), 162-8, 194 n., et passim. (Парламент, не желая вооружать большое количество шотландцев и ирландцев, создал английское, а не британское ополчение, оставив оборону Шотландии и Ирландии регулярным войскам, которых было слишком мало как для защиты от нападения, так и для подавления восстания, которое неизбежно бы ему сопутствовало).

535

Corbett, Seven Years' War, 2:57–60; Weigley, Age of Battles, 227.

536

О мертвой руке Боевых инструкций 1653 года см. Weigley, Age of Battles, esp. 145-7; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 1 (London, 1918); 116 ff.

537

Характер сражения и его результаты: Weigley, Age of Battles, 228-9; Corbett, Seven Years' War, 2:60–70. Хау (Howe): Dictionary of National Biography, s.v. «Howe, Richard». «Если бы у нас было всего два часа»: Отчет Хоука в Адмиралтейство, 24 ноября 1759 г., в Corbett, Seven Years' War, 2:69.

538

Угрозы государственному кредиту: Middleton, Bells, 113-18, 136 (в марте-мае и снова в июле наблюдались кризисы доверия, вызванные нехваткой денег для выполнения текущих государственных обязательств). Экономическая экспансия и безопасность государственных финансов: там же, 153; Nancy F. Koehn, The Power of Commerce: Economy and Governance in the First British Empire (Ithaca, N.Y., 1994), 52-4. Возможно, не в меньшей степени, чем военные победы, нетипичный опыт процветания в военное время — британский экспорт и реэкспорт за годы войны вырос на треть, торговля с колониями поднялась на новый уровень вместе со всплеском спроса на потребительские товары, а экономика в целом развивалась так, как ни в одном другом военном конфликте, — способствовал формированию чувства безопасности, которое лежало в основе готовности принять такой рост государственной задолженности. Ни один статистический ряд не может более красноречиво свидетельствовать об этом настроении, чем письмо графа Пемброка капитану Чарльзу Ли, написанное в конце 1759 года. После изложения побед года и армейских сплетен он заключил: «Это не часто случается здесь или где-либо еще, я полагаю, но в настоящее время среди всех здесь, безусловно, царит величайший дух и единодушие, которые только можно себе представить, и нет никаких признаков нужды, много дебошей и хорошей жизни, так что молитесь, приезжайте к нам поскорее» (26 ноября 1759 г.; New-York Historical Society, Collections, Lee Papers 1 [1871]: 23).

539

Питт губернаторам штатов Массачусетс, Н.Х., Коннектикут, Р.И., Н.Й. и Н.Дж., 7 января 1760 г.; губернаторам штатов Па, Мэриленд, Ва, Н.К. и С.К., 7 января 1760 г.; Амхерсту, 7 января 1760 г.; в Gertrude Selwyn Kimball, ed, The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:231-42.

540

Амхерст — Питту, 8 марта 1760 г., в Гертруде Селвин Кимбалл, ред. «Переписка Уильяма Питта, государственного секретаря, с губернаторами колоний, военными и морскими комиссарами в Америке» (1906 г.; переиздание, Нью-Йорк, 1969 г.), 2:260-1; Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффери Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760 гг.» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976 г.), 200.

541

Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1968), 446-7; Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 171.

542

Решение удерживать людей сверх стандартного срока призыва вызвало серьезное беспокойство как в Палате представителей, так и в Совете, особенно после того, как стало известно о недовольстве людей на «восточной службе» — гарнизоне Луисбурга. 24 апреля 1760 года члены обеих палат предостерегли Пауналла (и, соответственно, Амхерста) от дальнейшего изменения условий призыва людей, не желающих добровольно идти на дальнейшую службу. Их аргументация, идентичная аргументации Уинслоу и его офицеров в 1756 году, указывает на то, что даже в более благоприятной атмосфере сотрудничества, созданной политикой Питта, жители Новой Англии не изменили своих договорных представлений о военной службе.

Мы должны отметить, что время, на которое эти люди поступили на службу Его Величества, истекло; поэтому они имеют право на увольнение и [имеют право] требовать его. Их содержание под стражей до сих пор было оправдано необходимостью; но эта необходимость больше не существует. Если их будут задерживать еще дольше, это будет не только несправедливо по отношению к ним, но и значительно уменьшит возможности правительства по привлечению людей на службу Его Величества в будущем. Люди никогда не пойдут в армию, если они не могут рассчитывать на обещание правительства освободить их от службы: Поэтому справедливость требует, а хорошая политика — чтобы эти люди были уволены. Мы поклялись в своей вере, а ваше превосходительство в своем прокламации пообещали, что они будут уволены». Принятие генералом этих людей было принятием их с условием, на котором они были подняты; а именно, что они должны быть уволены по истечении времени, на которое они были зачислены. Поэтому честь генерала, как и честь вашего превосходительства, и наша собственная, должна обеспечить освобождение этих людей…». («Журналы Палаты представителей Массачусетса, 1759-60 [Бостон, 1964], 36:333 [Послание Его Превосходительству губернатору по поводу задержания войск в Новой Скотии и т. д., 24 апреля 1760 г.]. Здесь и далее цитируется как JHRM).

543

Расходы на содержание и зачисление солдат: JHRM, 36:113-14 (7 ноября 1759 г.), 191 (24 января 1760 г.); 37, часть 1 (1760-61 гг.); 11 (30 мая 1760 г.). Люди, оставшиеся в Луисбурге, могли заработать значительные суммы, особенно если они выступали в качестве ремесленников, как это было в случае с Клафом и Джонатаном Проктером (еще одним рядовым того же полка). За двадцать месяцев пребывания в Луисбурге Проктер заработал шестьдесят три фунта пять шиллингов законных денег, включая вознаграждение, жалованье и дополнительную компенсацию за работу плотником. За это время он потратил около тринадцати фунтов, так что Проктер закончил службу с пятьюдесятью фунтами в кармане — замечательная сумма для человека, который даже при высокой зарплате военного времени, которую получали гражданские ремесленники в Колонии залива, мог заработать не более сорока пяти фунтов за тот же период дома, и которому также пришлось бы самому покупать жилье, еду и одежду — предметы, поставляемые как часть его обычной компенсации на действительной службе. См. «Дневник, который вел в Луисбурге в 1759–1760 годах Джонатан Проктер из Дэнверса», Исторические коллекции Эссекского института, 70 (1934): 31–57.

544

Gipson, Victorious Years, 445-6. Цифра в четыре тысячи человек для Массачусетса взята из Томаса Хатчинсона, История колонии и провинции Массачусетс-Бэй, изд. Lawrence Shaw Mayo, vol. 3 (1936; переиздание, Нью-Йорк, 1970), 58. Очевидный недостаток вклада Массачусетса, вероятно, объясняется тем, как Хатчинсон подсчитал их: 3300 человек были зачислены на общую службу, а 700 остались служить в Луисбурге. В отличие от других северных провинций, Колония залива также имела собственные гарнизоны фортов, включая замок Уильям в Бостоне, цепь фортов вдоль западной и северной границ провинции, а также форты Ширли, Вестерн и Пауналл в Мэне. Поскольку все они были укомплектованы и находились под командованием исключительно провинциалов, они не считались частью общей службы (то есть солдатами, предоставленными в распоряжение главнокомандующего). Однако это различие было упущено членами Генерального суда, которые рассматривали все войска провинции как равные по затратам и значению, независимо от того, где и под чьим командованием они были размещены. Таким образом, по подсчетам Генерального суда, если не Хатчинсона или Амхерста, провинция выполнила (более того, превысила) квоту в 5000 человек, на которую она первоначально согласилась.

И наконец, несколько слов о медлительности провинциалов в прибытии в пункты сбора в ходе кампаний, на которую постоянно жаловались главнокомандующие, начиная с Брэддока. По крайней мере, в поздние годы войны это, вероятно, не столько из-за нежелания мужчин служить, сколько из-за двух других факторов: необходимости завершить весенний сев, который давал хорошую зарплату пахарям и сельским рабочим, а потому задерживал их призыв; и способности мужчин, намеревавшихся служить, ждать, пока правительство объявит о квоте каждого полка ополчения, а затем продавать свои услуги впечатленным мужчинам в качестве замены. Поскольку в каждой провинции действовал закон, разрешавший призывать людей в ополчение, если квота на призыв не была выполнена добровольно, то для заполнения последних вакансий в рядах ополчения регулярно проводилась импрессия. Однако, поскольку решение о том, кто будет призван в армию, оставалось за местными ополченцами, не всегда и даже не всегда это были бродяги и неженатые мужчины, которых устав выделял в качестве подходящей цели. Скорее, ополченцы старались произвести впечатление на тех, у кого были деньги, чтобы нанять замену на их место. Это, в свою очередь, означало, что мужчины — особенно ветераны, такие как Руфус Путнам, который нанял себя в качестве замены в 1759 году, — должны были ждать, чтобы заключить сделку с впечатленным человеком (или людьми, поскольку два или более призывника иногда объединяли свои ресурсы, чтобы нанять замену), а затем записаться на службу от его имени. Поскольку нанятый человек формально был добровольцем, он имел право на все обычные льготы, а также на зарплату.

Хотя трудно точно сказать, какова была цена на заменители в последние годы войны, несомненно, что к 1758 году возник активный вторичный рынок военного труда. Поскольку война продолжалась, требуя все больше и больше людей, и щедроты росли, должна была расти и цена, необходимая для найма заменителей; но поскольку это были частные сделки, у нас нет систематических данных о соответствующих затратах. Единственный задокументированный случай, о котором мне известно, — это случай Руфуса Путнама, который в 1759 году согласился служить от имени Моисея Лиланда из Саттона в обмен на четырнадцать фунтов тринадцать шиллингов законных денег — сумму, на один шиллинг превышающую максимальное вознаграждение, предложенное в том году (см. Rowena Buell, ed., The Memoirs of Rufus Putnam [Boston, 1903], 25 n. 1). В результате этой сделки Путнам в 1759 году получил бы за свою службу более сорока четырех фунтов законных денег, не считая дополнительного жалованья, которое он получил как ремесленник, и прибавки, которую он получил, когда его повысили до сержанта-санитара. Таким образом, если только случай Путнама не является отклонением — а нет причин подозревать, что это так — существовали значительные экономические стимулы для отсрочки призыва, даже в годы высоких щедрот: стимулы, которые практически гарантировали, что провинциалы будут медленно расти и медленно появляться на поле боя.

545

Это весьма консервативное приближение основано на данных, приведенных в книге Jackson Turner Main, Society and Economy in Colonial Connecticut (Princeton, N.J., 1985), 118-19. Мейн показывает, что между 1756 и концом 1759 года цена на волов выросла на 71 процент; на коров — на 33 процента; на свинину — на 50 процентов. Цена на овец за те же годы удвоилась — вероятно, в результате спроса не на мясо, а на шерсть, которая пользовалась большим спросом для одеял, выдававшихся в качестве части щедрости в каждой провинции на протяжении всех лет войны.

546

Хатчинсон, История, 3:57. Одним из хороших показателей процветания, охватившего провинцию, было то, что одним из налогов, установленных для оплаты войны, был акциз на три основных потребительских товара: «чай, кофе и китайскую посуду». См. JHRM, 36:111-12 (6 ноября 1759 г.).

547

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 7, Великая война за империю: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 434-5.

548

О планах Левиса и трудном, но далеко не безнадежном состоянии обороны Канады см. в частности George F. G. Stanley, New France: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 242-4.

549

Там же, 244-5 (цитата в 244).

550

Stanley, New France, 245-6; Gipson, Victorious Years, 438 n. 40. Когда французы высадились в Пуэнт-о-Трембле, бато перевернулось, выбросив в холодную воду человека; он вскарабкался на льдину, поплыл вниз по реке и был выловлен англичанами, которым он сообщил о приближении армии Левиса.

551

Murray to Pitt, 25 May 1760, in Gertrude Selwyn Kimball, ed., Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:292.

552

Gipson, Victorious Years, 432-4, 428.

553

Цитаты: Мюррей — Питту, 25 мая 1760 г., Pitt Corr., 2:292. Мюррей выходит на поле боя: Stanley, New France, 246-7; Gipson, Victorious Years, 438-9.

554

Этот рассказ о сражении следует из Stanley, New France, 246-8; Gipson, Victorious Years, 438-9; и Murray to Pitt, 25 May 1760, Pitt Corr., 2:291-7.

555

Цитата: Лейтенант Малкольм Фрейзер, Журнал операций перед Квебеком, цитируется в Stanley, New France, 297 n. 15. (Фрейзер пришел к выводу, что Мюррей «обладал несколькими добродетелями, особенно военными, за исключением благоразумия»). Артиллерийская дуэль: там же, 248-9.

556

Об уничтожении конвоя в Бордо см. Gipson, Victorious Years, 436-7; Stanley, New France, 259-61; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 2 (London, 1918), 113; Ian K. Steele, Warpaths: Invasions of North America (New York, 1994), 220-1; и Александр, лорд Колвилл, Питту, 12 сентября 1760 г., Pitt Corr., 2:333-4.

557

Цитата Desandrouins: Stanley, New France, 259. Воклен: там же, 172, 250; Словарь канадской биографии, том 4, s.v. «Vauquelin, Jean». Перед тем как у «Аталанты» закончились боеприпасы, ее команда потопила один из двух фрегатов, с которыми она вступила в бой, H.M.S. Lowestoft. Капитан Воклен оправился от ран, позже был освобожден из британского плена и вернулся на французскую службу. Он участвовал в попытках основать колонии в Гвиане и на Мадагаскаре вплоть до своей смерти в 1772 году. Будучи простолюдином, он так и не дослужился до звания капитан-лейтенанта. Лучшим показателем его мастерства как морского офицера, чем его послужной список, может служить комментарий адмирала Боскауэна, который заявил в Луисбурге — после того, как Воклен дал отмашку своим капитанам, — что если бы француз был одним из его офицеров, он бы поставил его командовать линейным кораблем.

558

Капитан Джон Нокс, Осада Квебека и кампании в Северной Америке, 1757–1760, изд. Брайан Коннелл (Миссиссога, Онтарио, 1980), 262-5; Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 7, Великая война за империю: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 458.

559

Нокс, Осада Квебека, 267-8.

560

Там же, 268.

561

Gipson, Victorious Years, 457-61; George F. G. Stanley, New France: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 251-3.

562

«Сэмюэл Дженкс, его дневник о кампании 1760 года», Историческое общество Массачусетса, Труды 25 (1890): 353-68 (записи за 22 мая — 16 августа 1760 г.); Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 7, The Great War for the Empire: The Victorious Years, 1758–1760 (New York, 1967), 449-50.

563

Джордж Ф. Г. Стэнли, Новая Франция: The Last Phase, 1744–1760 (Toronto, 1968), 256.

564

Gipson, Victorious Years, 461-2.

565

Укрепления: Капитан Джон Нокс, Осада Квебека и кампании в Северной Америке, 1757–1760, изд. Брайан Коннелл (Миссиссога, Онтарио, 1980), 301; «План города и укреплений Монреаля или Виль Мари в Канаде», в Gipson, Victorious Years, напротив 463. Силы защитников: Амхерст — Питту, 4 октября 1760 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:336.

566

Индейцы отказываются от французского союза: Journal de Lévis, цитируется в Gipson, Victorious Years, 462.

567

Стэнли, Новая Франция, 257.

568

Амхерст так и не понял этого факта; в своих официальных отчетах он упоминал индейцев только для того, чтобы похвалить Джонсона за то, что тот удержал их от дикости, которую он ожидал. См. Амхерст — Питту, 8 сентября 1760 г., Pitt Corr., 2:332. Стоит также отметить, что, хотя Амхерст считал приобретение ирокезских воинов непомерно дорогим — он выложил за каждого воина подарки, которые составили пенни или два с лишним фунта нью-йоркской валюты — они стоили почти столько же, сколько провинциалы из Коннектикута (двадцать четыре фунта девятнадцать шиллингов) и Массачусетса (двадцать шесть фунтов четыре шиллинга), которые участвовали в кампании (Harold Selesky, War and Society in Colonial Connecticut [New Haven, Conn., 1990], 151, 152; Fred Anderson, A People's Army: Massachusetts Soldiers and Society in the Seven Years' War [Chapel Hill, N.C., 1984], 226). Как и его предшественники, Амхерст не понимал, что нехватка рабочей силы в Америке означает, что солдаты обязательно будут стоить дорого. Поскольку ирокезские воины составляли большинство мужского населения Шести наций, они на самом деле были бесконечно более выгодной сделкой, чем представлял себе Амхерст.

569

«Samuel Jenks, His Journall», 376-7 (записи от 6 и 7 сентября 1760 г.).

570

Дневник Амхерста, цитируемый в Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффри Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976), 216.

571

Предлагаемые условия: Gipson, Victorious Years, 464; Gustave Lanctot, A History of Canada, vol. 3, From the Treaty of Utrecht to the Treaty of Paris, 1713–1763 (Cambridge, Mass., 1965), 181-2. Окончательно согласованные условия: ibid., 225-36.

572

«Должны сложить оружие»: «Статьи капитуляции Монреаля», статья 1, там же, 225. «Позорная часть»: Knox, Siege of Quebec, 289, цитируя ответ Амхерста французскому офицеру М. де ла Паузу, который протестовал против «слишком строгой статьи», отрицающей воинские почести. Деньги также были важным элементом в гневе офицеров, поскольку их неспособность служить во время войны привела бы к тому, что они получили бы половинное жалованье на все время войны — огромная личная потеря, поскольку пехотный капитан получал всего девяносто пять ливров в месяц и обычно превращал эти гроши в приличное жалованье, собирая жалованье несуществующих людей, записанных в ротный список. Таким образом, статья 1 обрекала на нищету каждого офицера, не имевшего независимых средств к существованию (Lee Kennett, The French Armies in the Seven Years' War: A Study in Military Organization and Administration [Durham, N.C., 1967], 70, 96 n. 39).

573

Амхерст — Питту, 4 октября 1760 г., Pitt Corr., 2:335.

574

Дневник Амхерста, цитируется в J. C. Long, Lord Jeffery Amherst (New York, 1933), 135.

575

Дэниел Джон Битти, «Генерал Джеффри Амхерст и завоевание Канады, 1758–1760» (докторская диссертация, Университет Дьюка, 1976), 125-6 (цитата из анонимного письма офицера, 12 июня 1758 года, в 125); и др., «Адаптация британской армии к войне в дикой местности, 1755–1763», в Маартен Улти, ред: War and Society in the Eighteenth Century (University, Ala., 1986), 71-4.

576

Там же.

577

Значение такого количества фортов и дорог, которые их соединяли, чаще отмечалось, чем анализировалось с точки зрения его важности для американской истории. Стимулирующую попытку разобраться в этой теме см. в книге Джона Кигана «Поля битвы: Войны за Северную Америку (Нью-Йорк, 1996).

578

Амхерст — Питту, 4 октября 1760 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:335-8.

579

«Сэмюэл Дженкс, его дневник о кампании 1760 года», Массачусетское историческое общество, Труды 24 (1889): 373 (запись от 28 августа 1760 г.), 378 (9 сентября), 382 и далее (например, 28 сентября: две трети провинциалов больны, оспа быстро распространяется), 386 (27 октября), 387 (31 октября), 389 (16 ноября: Хэвиленд сломал ногу).

580

«Выдержки из дневника Гибсона Клафа», Исторические коллекции Эссекского института 3 (1861): 201 (запись от 1 января 1761 г.).

581

«Лишен чести»: Rowena Buell, ed., The Memoirs of Rufus Putnam (Boston, 1903), 34 (запись, охватывающая 22 июня-19 ноября 1760 г.). «А теперь»: E. C. Dawes, ed., Journal of Gen. Rufus Putnam, Kept in Northern New York during Four Campaigns of the Old French and Indian War, 1757–1760 (Albany, 1886), 103 (1 Dec. 1760).

582

Питт — Амхерсту, 24 октября 1760 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissionersin America (1906; reprint, New York, 1969), 2:344; Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 274-5.

583

Питт — Амхерсту, 24 октября 1760 г., Pitt Corr., 2:344-7. Амхерст, чья жена начала необратимо сходить с ума, страстно желал вернуться в Англию и просил освободить его от командования после Луисбурга. Питт, для которого личные проблемы Амхерста не имели никакого значения, всегда отказывался.

584

Реджинальд Сэвори, Армия Его Британского Величества в Германии во время Семилетней войны (Оксфорд, 1966), 201-82 и прил. 13, 477-8.

585

Людвиг Рейнерс, Фридрих Великий: A Biography, trans. Lawrence P. R. Wilson (New York, 1960), 208-11.

586

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 8, Великая война за империю: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 144-56.

587

Gipson, Culmination, 159-62.

588

Там же, 166-71.

589

О взглядах Питта на войну в Европе и его настойчивости в отношении предприятия в Беллейсле см. в Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985), 165-9.

590

Уолпол — Джорджу Монтегю, 26 октября 1760 г., в Paget Toynbee, ed., The Letters of Horace Walpole, Fourth Earl of Orford, vol. 4 (Oxford, 1903), 439.

591

J. H. Plumb, The First Four Georges (Boston, 1975), 95.

592

Том Хэтли, «Разделяющие тропы: Cherokees and South Carolinians through the Era of Revolution (New York, 1993), 5-16; также David Corkran, The Cherokee Frontier: Conflict and Survival, 1740-62 (Norman, Okla., 1962), 3-12. «До семисот воинов» — это оценка Форбса, основанная на потребностях в провизии; по оценке Коркрана, их было около 450 (ibid., 146), а Хэтли считает, что их было «триста или больше» (Dividing Paths, 100).

593

Corkran, Cherokee Frontier, 157-9. Тридцать погибших следует рассматривать как нижнюю границу оценки. Джон Ричард Олден в книге «Джон Стюарт и южная колониальная граница» (1944; переиздание, Нью-Йорк, 1966) предполагает, что только из Нижних городов было убито тридцать человек (79 н. 15); губернатор Уильям Генри Литтелтон в октябре 1758 года сообщил, что только в окрестностях Винчестера, Виргиния, было убито тридцать человек (Hatley, Dividing Paths, 100, 268 н. 51).

594

P. M. Hamer, «Fort Loudoun in the Cherokee War, 1758-61», North Carolina Historical Review 2 (1925): 444; Corkran, Cherokee Frontier, 167-8, Hatley, Dividing Paths, 109-15.

595

Hatley, Dividing Paths, 111.

596

Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: New Responsibilities within the Enlarged Empire, 1763–1766 (New York, 1968), 61-5; Hatley, Dividing Paths, 113-15; Corkran, Cherokee Frontier, 170-83.

597

Hatley, Dividing Paths, 120-5; Corkran, Cherokee Frontier, 178-90.

598

Gipson, New Responsibilities, 67-8; Corkran, Cherokee Frontier, 196-8; Hatley, Dividing Paths, 125-9; Alden, John Stuart, 104-5.

599

Hatley, Dividing Paths, 124-5.

600

Corkran, Cherokee Frontier, 198–205.

601

Там же, 208-11; Gipson, New Responsibilities, 70-2. Монтгомери сжег Кеови, Эстатоэ, Токсауэй, Квалэтчи и Конасатче. «Аккуратность этих городов и их знание сельского хозяйства удивят вас, — писал подполковник Джеймс Грант, второй командир Монтгомери, — они изобилуют всеми удобствами жизни, и, возможно, мы проклянем тот день, когда пришли к ним» (Grant to Lt. Gov. William Bull, in Hatley, Dividing Paths, 130).

602

Corkran, Cherokee Frontier, 212-13; Hatley, Dividing Paths, 131; Gipson, New Responsibilities, 73-4. Цитата: Амхерст — Питту, 26 августа 1760 г., цитируется в Hatley, Dividing Paths, 132.

603

Corkran, Cherokee Frontier, 217-19; Gipson, New Responsibilities, 75-8; Alden, John Stuart, 116-17.

604

Цитата: South Carolina Gazette, 18 Oct. 1760, цитируется в Corkran, Cherokee Frontier, 220. Убийства и пленные: Gipson, New Responsibilities, 78-9; Alden, John Stuart, 118-9; J. Russell Snapp, John Stuart and the Struggle for Empire on the Southern Frontier (Baton Rouge, 1996), 55-6. В неправильно датированном письме из форта Тулуза французский морской офицер описывает пытки «месье Дамери»: «Мы только что узнали, что отряд чероков под командованием Вольфа захватил форт Лаудон… и что командир, месье Дамери, был убит индейцами. Они набили ему рот землей и сказали: «Пес, раз уж ты так жаждешь земли, ешь на здоровье»» (Жан-Бернар Боссю маркизу де л'Эстраде, 10 января 1760 [1761] г.; в Seymour Feiler, trans. and ed., Jean-Bernard Bossu's Travels in the Interior of North America, 1751–1762 [Norman, Okla., 1962], 183-4).

605

Теда Пердью, «Отношения чероки с ирокезами в восемнадцатом веке», в Даниэль Рихтер и Джеймс Меррелл, изд-во, За пределами цепи завета: The Iroquois and Their Neighbors in Indian North America, 1600–1800 (Syracuse, N.Y., 1987), 144; Corkran, Cherokee Frontier, 236; William Bull to William Pitt, 18 Feb. 1761, in Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Militaryand Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:394-6. Цитата: Амхерст — Гранту, 15 декабря 1760 г., в Corkran, Cherokee Frontier, 245.

606

Там же, 246, говорится о восьмидесяти одном «негре» в составе экспедиции; Гипсон, «Новые обязанности», 82, считает, что вьючный поезд насчитывал семьсот лошадей, а стадо скота — четыреста голов.

607

Данные о жертвах и цитаты из письма Джона Лоренса Джону Этвейну, 11 июля 1761 г., в P. M. Hamer et al., eds., The Papers of Henry Laurens, vol. 3, Jan. 1, 1759-Aug. 31, 1763 (Columbia, S.C., 1972), 75. Казни: Hatley, Dividing Paths, 139.

608

Perdue, «Cherokee Relations», 144; Corkran, Cherokee Frontier, 255-6; Gipson, New Responsibilities, 84.

609

О политике Стюарта, направленной на снижение напряженности путем контроля над белыми поселенцами, см. Alden, John Stuart, 134-55; а также Snapp, Stuart and the Struggle, 54–67 et passim.

610

Амхерст — Джонсону, 22 февраля 1761 г., в James Sullivan et al., eds., The Papers of Sir William Johnson, vol. 3 (Albany, 1921), 345. О значении этой политики в свете склонности Джонсона и Крогана к свободному дарению подарков см. в Eric Hinderaker, Elusive Empires: ConstructingColonialism in the Ohio Valley, 1673–1800 (New York, 1997), 146-50.

611

«Chastizement» и «Example»: Амхерст — Джонсону, 11 августа 1761 г., Johnson Papers, 3:517. «Абсолютная необходимость»: Джонсон — Амхерсту, 24 июля 1761 г., там же, 513. «Вы благоразумны»: Амхерст — Джонсону, 9 августа 1761 г., там же, 515. Ранее Амхерст пришел к выводу, что, поскольку индейцы не представляют угрозы для правильно организованных и снабженных регулярных войск, с ними можно поступить насильственно, чтобы научить их, кто является хозяином в империи. (См., например, Амхерст — Джонсону, 24 июня 1761 г., там же, 421.) О схеме генуэзских (или ченусийских) сенеков и отношениях с западными индейцами см. в Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1600–1815 (New York, 1991), 271-3.

612

Джон В. Джордан, ред., «Дневник Джеймса Кенни, 1761–1763», Пенсильванский журнал истории и биографии, 37 (1913): 28 (запись от 21 ноября 1761 г.); Hinderaker, Elusive Empires, 148-9.

613

Ср. Anthony F. C. Wallace, King of the Delawares: Teedyuscung, 1700–1763 (Philadelphia, 1949), 232-7.

614

Эрик Хиндеракер, Неуловимые империи: Constructing Colonialism in the Ohio Valley, 1673–1800 (New York, 1997), 148-9; John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Comingof the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 104-5.

615

Численность, распределение и замена войск: там же, 96-9, 112. Отряды: Питт — Амхерсту, 7 января 1761 г., в Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:384-7. (Амхерст принял меры по этим приказам сразу после получения письма, 26 февраля; см. id. to Pitt, 27 Feb. 1761, ibid., 403). Просьба о провинциалах: Jeffery Amherst, The Journal of Jeffery Amherst, ed. J. Clarence Webster (Chicago, 1931), 267 (запись от 8 июня 1761 г.), 332 («Рекапитуляция»).

616

Поощрение поселений вблизи фортов: Амхерст — Питту, 16 декабря 1759 г., Pitt Corr., 2:222-3; Doris Begor Morton, Philip Skene of Skenesborough (Glanville, N.Y., 1959), 17. Нью-йоркские поселения: об участке в десять тысяч акров у Ниагарского портажа см. в Milo Milton Quaife, ed, The Siege of Detroit in 1763 (Chicago, 1958), xxviii-xxix; о разрешении на строительство поселения Форт-Стэнвикс и сопутствующем предоставлении десяти тысяч акров «капитану Рутерфорду, лейтенанту Дункану и другим» см. Поселения вдоль дороги Форбс: Solon J. Buck and Elizabeth Hawthorn Buck, The Planting of Civilization in Western Pennsylvania (Pittsburgh, 1939), 140-1. (Дополнительные поселения, которым Амхерст не препятствовал, выросли в окрестностях форта Берд, у места старого форта Ред Стоун, у слияния ручья Ред Стоун и реки Мононгахела, а также на двух участках, которые Кроган приобрел в частном порядке у ирокезов — один на Аллегени в четырех милях вверх по реке от Питтсбурга, другой на Югиогени в двадцати пяти милях к югу от Форкса). Манориальные амбиции: Полковник Уильям Хэвиленд [из Краун-Пойнта] — Амхерсту, 5 марта 1760 г., цитируется в Morton, Skene, 31 («Майор Скин… так увлечен схемой, что пишет раз в неделю своей жене [которая осталась в Северной Ирландии], и, смею сказать, в основном на эту тему, поскольку я уверен, что очень малое, что здесь проходит, могло бы так часто развлекать кого-нибудь на другой стороне воды; более того, он сам в последний раз мог сказать, что его жена ищет людей, которые могли бы приехать и поселиться здесь»).

617

Поселенцы близ Питтсбурга: Альфред П. Джеймс, Компания Огайо: Its Inner History (Pittsburgh, 1959), 113; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: Новые обязанности в расширенной империи, 1763–1766 (Нью-Йорк, 1968), 89–90. Развитие окрестностей Питтсбурга: Buck and Buck, Planting of Civilization, 140; также Anthony F. C. Wallace, King of the Delawares: Teedyuscung, 1700–1763 (Филадельфия, 1949), 234; Джон В. Джордан, ред., «Дневник Джеймса Кенни, 1761–1763», Пенсильванский журнал истории и биографии, 37 (1913): 28-9. Кенни отметил 20 октября 1761 года сообщение о том, что за стенами форта Питт насчитывается около 150 домов, почти все они были построены с осени 1759 года.

618

О Фридрихе см. Linda Colley, Britons: Forging the Nation, 1707–1837 (New Haven, Conn., 1992), 204-6. О воспитании Георга в Лестер-Хаусе: John Brooke, King George III (New York, 1972), 23; ср. J. H. Plumb, The First Four Georges (London, 1956), 92.

619

Навязчивые качества и любовь к порядку: J. H. Plumb, New Light on the Tyrant George III (Washington, D.C., 1978), 5-17 et passim. Диета: Brooke, George III, 291-2.

620

«Ужасное курфюршество»: Георг — Бьюту, 5 августа 1759 г., в Romney Sedgwick, ed., Letters from George III to Lord Bute, 1756–1766 (London, 1939), 28. «Чернейшее из сердец»: то же самое тому же самому, 4 мая 1760 г., там же, 45.

621

О речи см. черновик Бьюта и правки Питта, перепечатанные в Brooke, George III, 75; и Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985), 170. Джордж сам написал слова: «Рожденный и воспитанный в этой стране, я славлюсь именем британца», чтобы отличить себя от своих предшественников, которые родились и получили образование в Ганновере и ставили интересы этого «ужасного курфюршества» по крайней мере на один уровень с интересами королевства. Критики — особенно Ньюкасл — опасались, что обращение короля к политическому сообществу, включающему Шотландию, свидетельствует о влиянии, которое лорд Бьют будет оказывать на новое правление. (См. Stanley Ayling, George the Third [London, 1972], 70.)

622

«Он должен действовать»: Гилберт Эллиот, сообщая о разговоре между Питтом и Бьютом, 25 октября 1760 г., цитируется в Lewis Namier, England in the Age of the American Revolution (London, 1930), 120-1. «Неизвестный»: Гораций Уолпол, Мемуары о царствовании короля Георга Третьего, изд. G. F. Russell Barker (New York, 1894), 2:9. Рид Браунинг, Герцог Ньюкасл (Нью-Хейвен, Конн., 1975), 275; Миддлтон, Колокола, 170-9; Брук, Георг III, 76.

623

Рассел Вейгли, Эпоха сражений: The Quest for Decisive Warfare from Breitenfeld to Waterloo (Bloomington, Ind., 1991), 191; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 2 (London, 1918), 104, 288; Dennis Showalter, The Wars of Frederick the Great (London, 1996), 285-96; Christopher Duffy, The Military Life of Frederick the Great (New York, 1986), 210-19. Оценки потерь пруссаков варьируются от 40 до 60 процентов. Так или иначе, Торгау стал кровавой бойней, которая ничего не решила.

624

Corbett, Seven Years' War, 2:104; Middleton, Bells, 178, 180-1; Reginald Savory, His BritannicMajesty's Army in Germany during the Seven Years' War (Oxford, 1966), 283–308.

625

Middleton, Bells, 182, 178; John Brewer, The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783 (New York, 1989), 117; Browning, Newcastle, 276-8.

626

Browning, Newcastle, 275-6; Middleton, Bells, 179; Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 280-2.

627

Corbett, Seven Years' War, 2:160-70; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 8, The Great War for the Empire: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 181-4.

628

Middleton, Bells, 188-9; Corbett, Seven Years' War, 2:141-70, esp. 150-4; Gipson, Culmination,204-52 passim. Франко-испанский союз стал возможен после вступления на престол Карла III, саксонская королева которого, Мария Амалия, ненавидела завоевателя своей родины. Питт узнал о переговорах по заключению второго семейного договора Бурбонов в середине марта 1761 года, когда британские агенты перехватили корреспонденцию, адресованную послу Мадрида в Лондоне. В расшифрованных письмах говорилось о том, что Испания может вскоре отказаться от нейтралитета в пользу союза — вполне правдоподобное изменение в свете агрессивного тона недавних переговоров по поводу вырубки британского леса в Гондурасе. Партия мира в кабинете опасалась испанской интервенции так же, как Питт приветствовал ее, по тем же самым причинам.

629

Ayling, Elder Pitt, 284; Corbett, Seven Years' War, 2:172.

630

Цитата: Бедфорд — Ньюкаслу, 9 мая 1761 г., в Corbett, Seven Years' War, 2:172. Gipson, Culmination, 218-21; Browning, Newcastle, 278-80.

631

Gipson, Culmination, 248-51.

632

Middleton, Bells, 192-4; Ayling, Elder Pitt, 289-90; Browning, Newcastle, 280-1; Gipson, Culmination, 222-3.

633

Георг III — Бьюту, 19 сентября 1761 г., Письма Георга III — Бьюту, 63.

634

Middleton, Bells, 198; Ayling, Elder Pitt, 282, 290-2 (цитаты в 291 и 292).

635

Гораций Уолпол, Мемуары о царствовании короля Георга Третьего, изд. G. F. Russell Barker (New York, 1894), 1:215.

636

Льюис М. Виггин, Фракция кузенов: A Political Account of the Grenvilles, 1733–1763 (New Haven, Conn., 1958), 248-58; Philip Lawson, George Grenville: A Political Life (Oxford, 1984), esp. 121-5. Гренвилл был братом Хестер, жены Уильяма Питта; Эгремонт был еще одним шурином Гренвилла. Согласие Гренвилла вызвало глубокий и немедленный разрыв в семье. Питт в срочном порядке разорвал все отношения; граф Темпл (старший брат Джорджа и хранитель семейного состояния) вычеркнул сыновей Джорджа из своего завещания.

637

Рекс Уитворт, Фельдмаршал лорд Лигонье: A Story of the British Army, 1702–1770 (Oxford, 1958), 358, 364.

638

О возвышении Тауншенда см. Льюис Намье и Джон Брук, Чарльз Тауншенд (Нью-Йорк, 1964); и Корнелиус Форстер, Неконтролируемый канцлер: Charles Townshend and His AmericanPolicy (Providence, 1978). О нехватке рабочей силы и необходимости внезапности см. в Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 (Cambridge, U.K., 1985), 202.

639

Цитирую: Эгремонт — графу Бристолю, 19 ноября 1761 г., в Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 8, The Great War for the Empire: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 252.

640

Ibid., 190-6; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 2 (London, 1918), 218-26; Jeffery Amherst, The Journal of Jeffery Amherst, ed. J. Clarence Webster (Chicago, 1931), 280 (запись от 27 марта 1762 г.). У англичан было 97 убитых и 391 раненый; потери французов, вероятно, были сопоставимы в пропорции к меньшему числу защитников (очевидно, менее 3000 человек, включая ополченцев). Амхерст считал, что в ходе кампании погибло «на удивление мало людей».

641

Гипсон, Кульминация, 196.

642

Реджинальд Сэвори, Армия Его Британского Величества в Германии во время Семилетней войны (Оксфорд, 1966), 309-59.

643

Фридрих — графине Камас, н.д. [1761], цитируется в Ludwig Reiners, Frederick the Great: A Biography, trans. Lawrence P. R. Wilson (New York, 1960), 215.

644

Reiners, Frederick the Great, 216; Gipson, Culmination, 61; Dennis Showalter, The Wars of Frederick the Great (London, 1996), 308-10; Christopher Duffy, The Military Life of Frederick the Great (New York, 1986), 226.

645

Reiners, Frederick the Great, 218 (цитата), 283. Фридрих II был женат на принцессе Елизавете Кристине Брауншвейгской почти тридцать лет, но пара оставалась бездетной, поскольку его гомосексуальность оказалась непреодолимым препятствием к деторождению. Таким образом, наследником Фридриха Вильгельма стал сын его брата, принца Августа Вильгельма, которого Фридрих обесчестил в 1757 году после того, как ему не удалось удержать австрийцев от захвата стратегически важного узла и склада снабжения. Август Вильгельм умер в 1758 году, сломленный человек (Duffy, Military Life, 17, 133).

646

Reiners, Frederick the Great, 219 (двустишие, мой перевод); Duffy, Military Life, 233-4; Showalter, Wars of Frederick, 310-13.

647

Ньюкасл — Хардвику, 10 января 1762 г., цитируется в Middleton, Bells, 205.

648

Browning, Newcastle, 283-5; Middleton, Bells, 205-6. Для Казначейства выпустить два миллиона фунтов в векселях Казначейства — краткосрочных долговых инструментах, обычно выпускаемых в небольших количествах в ожидании уплаты налогов — без поддержки Банка Англии, казалось, означало навлечь на себя инфляцию — страшную перспективу для инвестиционного сообщества, которое помнило девальвации военного времени 1709-11 годов. Любой разрыв между банком и казначейством мог серьезно пошатнуть доверие инвесторов, которые уже пережили шок в 1761 году, когда акции банка упали в цене в ожидании войны с Испанией. Оживленное состояние торговли, низкие цены на хлеб в Лондоне и военные победы преодолели этот кратковременный кризис, но Ньюкасл, заядлый тревожник, на этот раз опасался худших последствий — как и большинство «денежных людей», для которых страх дефолта выходил за рамки рационального расчета. См. Рид Браунинг, «Герцог Ньюкасл и финансирование Семилетней войны», Journal of Economic History 31 (1971): 244-77; Julian Hoppit, «Financial Crises in Eighteenth-Century England,» Economic History Review, 2nd ser., 39 (1986): 39–58, esp. 48; и John Brewer, The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783 (New York, 1988), 193.

649

Lewis Namier, England in the Age of the American Revolution (London, 1930), 353-80; цитата из письма Ньюкасла маркизу Рокингему, 14–15 мая 1762 г., стр. 376.

650

Георг III — Бьюту, ок. 19 мая 1762 г., в Romney Sedgwick, ed., Letters from George III to Lord Bute, 1756–1766 (London, 1939), 109.

651

Reiners, Frederick the Great, 219-20.

652

Ibid., 220-1; Duffy, Military Life, 236; H. M. Scott, British Foreign Policy in the Age of the American Revolution (Oxford, 1990), 30-1; Showalter, Wars of Frederick, 318-19.

653

Savory, Army in Germany, 360–434; Russell F. Weigley, The Age of Battles: The Quest for Decisive Warfare from Breitenfeld to Waterloo (Bloomington, Ind., 1991), 192.

654

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 8, Великая война за империю: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 256-60.

655

Walter L. Dorn, Competition for Empire, 1740–1763 (New York, 1940), 375; Gipson, Culmination, 270-2.

656

Джон Роберт Макнилл, Атлантические империи Франции и Испании: Louisbourg and Havana, 1700–1763 (Chapel Hill, N.C., 1985), 26–45, 106–202.

657

Назначение Албемарла генералом, возглавившим экспедицию, ознаменовало собой завершение реабилитации герцога Камберленда, проводившейся с момента воцарения Георга III. См. Rex Whitworth, Field Marshal Lord Ligonier: A Story of the British Army, 1702–1770 (Oxford, 1958), 349; J. C. Long, Lord Jeffery Amherst: A Soldier of the King (New York, 1933), 163; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 2 (London, 1918), 283.

658

Аллан Дж. Куте, Куба, 1753–1815 гг: Crown, Military, and Society (Knoxville, Tenn., 1986), 17; «An Account of the Taking of the Havannah,» Gentleman's Magazine 32 (1762): 459-64.

659

«Мемуары инвалида», цитируется в Gipson, Culmination, 266 n. 39.

660

Джеффери Амхерст, Дневник Джеффери Амхерста, изд. J. Clarence Webster (Chicago, 1931), 283 (9 июня 1762 г.), 287 (5 июля 1762 г.); Gipson, Culmination, 264-8; Corbett, Seven Years' War, 2:265-82. Испанский флот насчитывал сорок восемь линейных кораблей, из которых только двадцать были пригодны для плавания; таким образом, военно-морское поражение в Гаване стало для Испании поистине калечащим. (См. Richard Middleton, The Bells of Victory: The Pitt-Newcastle Ministry and the Conduct of the Seven Years' War, 1757–1762 [Cambridge, U.K., 1985], 210.)

661

Наиболее достоверные данные, имеющиеся в распоряжении, являются лишь частичными, без учета жертв среди провинциалов и эвакуированных регулярных солдат. Тем не менее, они ужасают: 5 366 погибших в сухопутных войсках в период с 7 июня по 18 октября, 88 процентов — от болезней; 1 300 моряков погибли за тот же период, 95 процентов — от болезней, и еще 3 300 все еще болели на момент составления отчета. Ответ доктора Джонсона — «Пусть моя страна никогда не будет проклята еще одним завоеванием» — точно подводит итог последствиям осады, которая день за днем была самой дорогостоящей военной операцией Британии в Семилетней войне. См. McNeill, Atlantic Empires, 104, 248-9 nn. 147 и 148. Единственное провинциальное подразделение, по которому имеются точные данные, говорит о том, что смертность была на самом деле хуже, чем среди регулярных войск: из 1050 человек Коннектикутского полка 625 (59,5 %) умерли до возвращения домой. См. [Альберт К. Бейтс, ред.], «Два Путнама: Israel and Rufus in the Havana Expedition 1762 and in the Mississippi River Exploration 1772-73 with some account of The Company of Military Adventurers (Hartford, 1931), 5.

662

Шкуры: McNeill, Atlantic Empires, 170-3. Табачные и сахарные запасы и монопольная структура кубинско-испанской торговли: Kuethe, Cuba, 53-4, 62-3. Спрос на рабочую силу и переход на сахар: ibid., 66-7; McNeill, Atlantic Empires, 129-30, 166-70. Количество кораблей, посещавших Гавану во время оккупации, приток дешевых британских товаров и рабов: Peggy K. Liss, Atlantic Empires: The Network of Trade and Revolution, 1713–1826 (Baltimore, 1983), 78-9.

663

Льюис М. Виггин, Фракция кузенов: A Political Account of the Grenvilles, 1733–1763 (New Haven, Conn., 1958), 269-72; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 8, The Great War for the Empire: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 300-4; Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis: Первая фаза Американской революции, 1763–1767 (Оксфорд, 1975), 3.

664

Wiggin, Faction of Cousins, 272-6; Julian S. Corbett, England in the Seven Years' War: A Study in Combined Strategy, vol. 2 (London, 1918), 297-8, 318, 342, 361-4; Thomas, British Politics, 3–4.

665

Стэнли Эйлинг, Старший Питт, граф Чатем (Нью-Йорк, 1976), 307-9.

666

Corbett, Seven Years' War, 2:377-90; Gipson, Culmination, 305-11; Walter F. Dorn, Competition for Empire, 1740–1763 (New York, 1940), 378-83.

667

Там же, 378, 384.

668

Гораций Уолпол, Мемуары о царствовании короля Георга Третьего, изд. G. F. Russell Barker (New York, 1894), 1:184; и см. Lewis B. Namier, England in the Age of the American Revolution (London, 1930), 469-70.

669

Там же, 469.

670

J. H. Plumb, The First Four Georges (New York, 1957), 55, 83; Lewis B. Namier, The Structure of Politics at the Accession of George III (New York, 1957), 299–357; id., England in the Age of the American Revolution, 59–65.

671

О политической идеологии георгианской Британии и колоний см. в частности: Caroline Robbins, The Eighteenth-Century Commonwealthman: Studies in the Transmission, Development and Circumstance of English Liberal Thought from the Restoration of Charles II until the War with the Thirteen Colonies (Cambridge, Mass., 1959); Bernard Bailyn, The Ideological Origins of the American Revolution (Cambridge, Mass., 1967; rev. ed., 1992); и J. G. A. Pocock, The MachiavellianMoment: Florentine Political Thought and the Atlantic Republican Tradition (Princeton, N.J., 1975). О популярной политике и прессе см. John Brewer, Party Ideology and Popular Politics at the Accession of George III (Cambridge, U.K., 1976), 139-60. О значении среднего класса и профессионалов см. в Linda Colley, Britons: Forging the Nation, 1707–1837 (New Haven, Conn., 1992), 55-145.

672

Об Уилксе в целом см. Джордж Руде, Уилкс и свобода: A Social Study of 1763 to 1774 (Oxford, 1962); и R. W. Postgate, That Devil Wilkes (New York, 1929). О его контексте в политической культуре (и особенно о скотофобии его сторонников) см. Colley, Britons, 105-17 et passim; Brewer, Party Ideology, 163–200; и Ian R. Christie, Wilkes, Wyvill, and Reform (London, 1962), 1-24. О его связях с графом Темплом и внутренних разногласиях во фракции Гренвилла-Питта см. в Lewis M. Wiggin, The Faction of Cousins: A Political Account of the Grenvilles, 1733–1763 (New Haven, Conn., 1958), 204-5, 267-8, 294-5.

673

О личности Гренвилла см. John Brooke, King George III (New York, 1972), 107-8; и, более милосердно, Philip Lawson, George Grenville: A Political Life (Oxford, 1984). Король испытывал ужас перед способностью Гренвилла надоедать: «Когда он утомил меня за два часа, он смотрит на часы, чтобы понять, не утомит ли он меня еще на час» (цитируется по Brooke, 108).

674

Руде, Уилкс и свобода, 22-7.

675

Луис Кроненбергер, «Необыкновенный мистер Уилкс: его жизнь и времена» (Нью-Йорк, 1974), 54. См. более благоприятную оценку характера и деятельности Сэндвича в N. A. M. Rodger, The Insatiable Earl: A Life of John Montagu, Fourth Earl of Sandwich (New York, 1993), 80-4.

676

Rudé, Wilkes and Liberty, 28–36; цитата из письма Томаса Рамсдена Чарльзу Дженкинсону, 11 декабря 1763 г., цитируется по 35. О попытке Мартина убить Уилкса есть только косвенные доказательства; см. Walpole, Memoirs of George III, 1:249-53.

677

Если не указано, нижеследующий рассказ о Манильской кампании основан на книге Лоуренса Генри Гипсона «Британская империя до Американской революции», том 8, «Великая война за империю: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 275-83.

678

Грегорио Ф. Заиде, Страница филиппинской истории: Political, Economic, and Socio-Cultural, vol. 2, From the British Invasion to the Present (Manila, 1979), 10. Стоимость груза и монет на галеоне «Манила», захваченном 30 октября, составила около трех миллионов долларов; Манила заплатила еще полмиллиона в качестве выкупа, а солдаты, матросы и нерегулярные формирования захватили при разграблении города награбленное на сумму не менее миллиона долларов.

679

Zaide, Pageant, 2:17–24. О сопротивлении Анды см. письма капитана Томаса Бэкхауса военному секретарю от 31 января и 10 февраля 1764 г., а также письма Бэкхауса Дрейперу от 10 февраля 1764 г. в книге «Документы, иллюстрирующие британское завоевание Манилы, 1762–1763» (Лондон, 1971), 196–202. Об административных расходах (см. ниже), см. «Дело Ост-Индской компании в отношении добычи», 2 октября 1764 г., и «Возмещение, запрошенное Ост-Индской компанией за экспедицию в Манилу», 28 июня 1775 г., там же, 208-11.

680

Цитата: Речь Бернарда в Генеральном суде, 14 апреля 1762 г., Журналы Палаты представителей Массачусетса, том 38, часть 2, 1762 г. (Бостон, 1968), 302 (далее JHRM). Бернард (1711-79), связанный узами брака с семьей виконта Баррингтона, военного секретаря, был губернатором Нью-Джерси с 1758 г.; он переехал в Массачусетс после отзыва Томаса Поунолла, прибыв туда 2 августа 1760 г. (см. (См. Словарь американской биографии и Словарь национальной биографии, s.v. «Bernard, Sir Francis»).

681

В 1759 году колонии в целом призвали 81,4 % мужчин, затребованных на год (16 835 из 20 680); в 1760 году — 75,3 % (15 942 из 21 180); в 1761 году — 9 296 из 11 607, или 80,1 %; в 1762 году — 9 204 из 10 173, или 90,5 %. Поскольку практически все эти призывы были добровольными, можно предположить, что после устранения угрозы со стороны Франции и Индии энтузиазм населения северных колоний по отношению к имперскому предприятию практически не ослабел. Документы отдельных колоний подтверждают это: на сайте сравнивается процентное соотношение количества призванных и запрошенных мужчин за каждый год с 1760 по 1762 год. Обратите внимание на общее постоянство Виргинии, Нью-Йорка, Нью-Джерси и провинций Новой Англии (за исключением Род-Айленда, где наличие мест на каперских судах сильно снижало желание мужчин записываться в провинциальные полки).

Качественные оценки современников, как правило, подтверждают количественные последствия этой схемы. Например, комментарий Бернарда к Генеральному суду Массачусетса о повышении статуса провинциалов в 1762 году:

Каким бы ни был исход войны, нас не может не радовать, что эта провинция внесла свою полную лепту в ее поддержание. Все, что от нее требовалось, было с готовностью выполнено: И исполнение полномочий, возложенных на меня для создания провинциальных войск, было столь же полным и совершенным, как и их предоставление. Никогда еще полки не набирались так легко, так хорошо комплектовались и так рано выходили в поле, как в этом году. Простой народ, казалось, был воодушевлен духом Генерального суда и готов служить своему королю (Бернард — Генеральному суду, 27 мая 1762 г., JHRM, vol. 39 1762-63 [Boston, 1969], 10 мая 1762 г.).

Томас Хатчинсон заметил, что к последним годам конфликта жители Колонии залива привыкли к требованиям имперской войны. (См. «История колонии и провинции Массачусетс-Бей», изд. Lawrence Shaw Mayo, vol. 3 [Cambridge, Mass., 1936], 70.)

Джорджия не фигурировала в расчетах Амхерста по участию колониальных войск, поскольку была слишком бедна, чтобы самостоятельно выращивать и оплачивать провинциалов; тем не менее, она внесла свой вклад в военные действия в пропорциях, которые, возможно, приближались к тем, что были у Массачусетса и Коннектикута в последние годы войны, вырастив несколько рот «рейнджеров Джорджии». Эти драгуны, или конная пехота, патрулировали границу против французских (из форта Тулуза), испанских (из Сент-Огастина) и индейских врагов, и были американскими колонистами. Однако они не были провинциалами, поскольку получали жалованье и пайки по штатному расписанию, как и рейнджеры, служившие в северных армиях после 1756 года. О рейнджерах Джорджии см. Shy, Toward Lexington, 214-15; W. W. Abbot, The Royal Governors of Georgia, 1754–1775 (Chapel Hill, N.C., 1959), 103-25; и особенно James M. Johnson, Militiamen, Rangers, and Redcoats: The Military in Georgia, 1754–1776 (Macon, Ga., 1992).

682

О взглядах Амхерста на колонистов см. id., Journal, 267 (8 июня 1761), 279-80 (19 февраля 1762), 286 (29 июня 1762); Pitt to Amherst, 13 Aug. 1761, in Gertrude Selwyn Kimball, ed., The Correspondence of William Pitt when Secretary of State with Colonial Governors and Military and Naval Commissioners in America (1906; reprint, New York, 1969), 2:462-3; и (о мошеннических действиях различного рода) J. C. Long, Lord Jeffery Amherst (New York, 1933), 151-2. Цитата: Эгремонт — заместителю губернатора Джеймсу Гамильтону, 27 ноября 1762 г., в Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 8, Великая война за империю: Кульминация, 1760–1763 (Нью-Йорк, 1970), 261 n. 23.

683

Цитата: Питт — губернаторам Северной Америки и Вест-Индии, 23 августа 1760 г., Pitt Corr., 2:320. О Хатчинсоне и политике Массачусетса в этот критический период см. в книге «Малкольм Фрейберг, прелюдия к чистилищу: Thomas Hutchinson in Provincial Politics, 1760–1770 (New York, 1990), 1-54; Bernard Bailyn, The Ordeal of Thomas Hutchinson (Cambridge, Mass., 1974), 1-69; Clifford K. Shipton's sketch in id., ed., Sibley's Harvard Graduates, vol. 6 (Boston, 1949), 149–217; John Waters, The Otis Family in Provincial and Revolutionary Massachusetts (Chapel Hill, N.C., 1968), 76-161. Нижеследующий рассказ о споре по поводу предписаний о помощи почерпнут главным образом из M. H. Smith, The Writs of Assistance Case (Berkeley, Calif., 1978); John W. Tyler, Smugglers and Patriots: Boston Merchants and the Advent of the American Revolution (Boston, 1986), 25–63; и Gipson, The British Empire before the AmericanRevolution, vol. 10, The Triumphant Empire: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 (New York, 1967), 111-31. Общеполитический контекст см. в William Pencak, War, Politics, and Revolution in Provincial Massachusetts (Boston, 1981), 163-75. (Томас Поуналл назначил Хатчинсона вице-губернатором в 1758 году, надеясь использовать его административные и организационные таланты в управлении военными действиями в Массачусетсе. Хатчинсон служил с отличием, но рассорился с Пауналлом, чью популистскую политику он ненавидел. Бернард, признавая опыт, способности Хатчинсона и его отчужденность от политических сторонников Поуналла, назначил его главным судьей Высшего судебного суда Массачусетса 13 ноября 1760 года. Два предыдущих губернатора, Ширли и Поуналл, обещали этот пост Джеймсу Отису-старшему. Это настолько оттолкнуло Джеймса Отиса-младшего, что он «поклялся отомстить» от имени отца и губернатору, и Хатчинсону, а вскоре стал ведущей фигурой оппозиционной, или сельской, партии в ассамблее [Waters, Otis Family, 119].

684

«Карнавал»: Маркус Хансен, из книги «Смешение канадского и американского народов», цитируется в Bailyn, Voyagers to the West: A Passage in the Peopling of America on the Eve of the Revolution (New York, 1986), 364. Об этом этапе истории Новой Шотландии см. в частности: Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: New Responsibilities within the Enlarged Empire, 1763–1766 (New York, 1968), 129-42; George Rawlyk, Nova Scotia's Massachusetts: Исследование отношений между Массачусетсом и Новой Шотландией с 1630 по 1784 год (Монреаль, 1973), 218-22; Джон Бартлетт Бребнер, Нейтральные янки Новой Шотландии: Маргинальная колония в годы революции (Нью-Йорк, 1937), 3-121; R. S. Longley, «The Coming of the New England Planters to the Annapolis Valley,» in Margaret Conrad, ed., They Planted Well: New England Planters in Maritime Canada (Fredericton, N.B., 1988), 14–28; и Элизабет Манке, «Корпоративная структура и частный интерес: Экспансия Новой Англии в середине восемнадцатого века», там же, 161-77.

685

О ходе строительства поселения Скинэ см. Doris Begor Morton, Philip Skene of Skenesborough (Glanville, N.Y., 1959), 31; о стремительном движении к Мохоку (предположительно вокруг форта Стэнвикс) см. Jack Sosin, Whitehall and the Wilderness: The Middle West in British Colonial Policy, 1760–1775 (Lincoln, Nebr., 1961), 47-8.

686

Майкл Беллесайлс, Революционные вне закона: Ethan Allen and the Struggle for Independence on the Early American Frontier (Charlottesville, Va., 1993), 28–32, 41-6; см. также Matt Bushnell Jones, Vermont in the Making, 1750–1777 (Cambridge, Mass., 1939), 22-3, 42-5, 76-7, 430-2.

687

Роберт У. Рэмси, Колыбель Каролины: Settlement of the Northwest Carolina Frontier, 1747–1762 (Chapel Hill, N.C., 1964), особенно 95-105, 152-70; 193-9; Rachel N. Klein, Unificationof a Slave State: The Rise of the Planter Class in the South Carolina Backcountry, 1760–1808 (Chapel Hill, N.C., 1990), 14, 54.

688

«Перебежать»: Буке — Фокьеру, н.д., цитируется в Solon J. Buck and Elizabeth Hawthorn Buck, The Planting of Civilization in Western Pennsylvania (Pittsburgh, 1939), 141. О попытках Буке изгнать скваттеров см. в Gipson, New Responsibilities, 89–90.

689

Бак и Бак, Насаждение цивилизации, 141.

690

Альфред П. Джеймс, Компания Огайо: Its Inner History (Pittsburgh, 1959), 113-26; Thomas Perkins Abernethy, Western Lands and the American Revolution (1937; reprint, New York, 1959), 10–11; Sosin, Whitehall, 42-6.

691

О деятельности и популярности Компании Саскуэханна в Коннектикуте см. Julian P. Boyd, ed., The Susquehannah Company Papers, vol. 2, 1756–1767 (Wilkes-Barre, Pa., 1930), xvii-xix; Thomas Penn to Lord Halifax, 10 Dec. 1760, ibid, 35; «Протокол собрания компании Саскуэханны», 9 апреля 1761 г., там же, 72-6; и Эзра Стайлз — Пелатии Уэбстер, 21 мая 1763 г., там же, 221-33, 230-1. См. также Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: Новые обязанности в расширенной империи, 1763–1766 (Нью-Йорк, 1968), 387-8.

692

Цитата из заключения Чарльза Йорка, генерального солиситора, 30 марта 1761 г., SusquehannahPapers, 2:68; ср. мнение Чарльза Пратта [генерального прокурора], 7 марта 1761 г., там же, 64-6. О ходе строительства поселений в Кушитанке см. показания Джеймса Хиндшоу о поселенцах в Кушитанке, 29 апреля 1761 г., там же, 81-4.

693

Рассказ о путешествии Дэниела Бродхеда в Вайоминг, 27 сентября 1762 г., там же, 166-9; конференция с Тидиускунгом, 19 ноября 1762 г., там же, 180.

694

Энтони Ф. К. Уоллес, Король делаваров: Teedyuscung, 1700–1763 (Philadelphia, 1949), 253-4.

695

Цитата: Речь Тедюскунга, 28 июня 1762 г., в Wallace, Teedyuscung, 249. О конференции в целом см. там же, 245-50; Stephen F. Auth, The Ten Years' War: Indian-White Relationsin Pennsylvania, 1755–1765 (New York, 1989), 163-72; и Francis Jennings, Empire of Fortune: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 434-6.

696

Auth, Ten Years' War, 183, 236-7 n. 59; Wallace, Teedyuscung, 252-4; Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 179-80.

697

Wallace, Teedyuscung, 255-6.

698

Конференция с Тедюскунгом, 19 ноября 1762 г., Susquehannah Papers, 2:180-1.

699

Об отчуждении делегации Огайо в Ланкастере см. McConnell, A Country Between, 179-81; и Auth, Ten Years' War, 183-4. Кроган — Букету, 10 декабря 1762 г.: «Есть сведения, что даллавайцы [делавары] получили пояс от индейцев на Саскуэханне и Сенсе, который приказал всем их воинам оставаться возле городов, чтобы охотиться этой зимой, и кажется более сердитым, чем обычно, для тех, кто живет среди них» (ibid., 237 n. 70).

700

Размер мигрирующего населения: Стайлз — Уэбстеру, 21 мая 1763 г., Susquehannah Papers, 2:230. Цитата: выдержка из письма Пакстона из округа Ланкастер, 23 октября 1763 г., там же, 277. Битва и ее последствия: Wallace, Teedyuscung, 264 et passim.

701

О Неолине и других пророках племени делаваров см. Gregory Evans Dowd, A Spirited Resistance: The North American Indian Struggle for Unity, 1745–1815 (Baltimore, 1992), 27–34; Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 279-83; Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 179, 220-1; и Peter C. Mancall, Deadly Medicine: Indians and Alcohol in Early America (Ithaca, N.Y., 1995), 116-17. Лучшее современное описание ритуальной программы Неолина см. в John W. Jordan, ed., «Journal of James Kenny, 1761–1763,» Pennsylvania Magazine of History and Biography 37 (1913): 188 (запись от 1 марта 1763 г.).

702

Об эпидемиях, неурожаях и голоде, которые были распространены в долине Огайо, см. McConnell, A Country Between, 177-8, 181; и White, Middle Ground, 275.

703

Военные пояса: там же, 276-7. Новое руководство: McConnell, A Country Between, 183.

704

Всеохватность: Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 194-5. «Притворный заговор»: Буке [Амхерсту?], ноябрь 1762 г., цитируется в McConnell, A Country Between, 181. «Meer Bugbears»: Амхерст — сэру Уильяму Джонсону, 3 апреля 1763 г., цитируется в White, Middle Ground, 286. «Эта тревога»: Амхерст — Буке, 6 июня 1763 г., цитируется в Howard H. Peckham, Pontiac and the Indian Uprising (Princeton, N.J., 1947), 172.

705

Совет Понтиака в лагере на реке Экорс и сила индейцев: [Robert Navarre,] «Journal of Pontiac's Conspiracy,» in Milton Milo Quaife, ed., The Siege of Detroit in 1763 (Chicago, 1958), 5-18; сила детройтского гарнизона и первые успехи индейцев: Peckham, Pontiac, 127-8 n. 12, 144, 156-8, 190, 200, 182-4.

706

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 9, Триумфальная империя: New Responsibilities within the Enlarged Empire, 1763–1766 (New York, 1968), 99-101; Peckham, Pontiac, 159-65; McConnell, A Country Between, 182.

707

Экуйе — Буке, 31 мая 1763 г., цитируется в Gipson, New Responsibilities, 107.

708

Об операциях сенека, делаваров и шауни между озером Эри и Огайо см. Peckham, Pontiac, 167-70; Gipson, New Responsibilities, 105-9; McConnell, A Country Between, 181-90 passim; и Solon J. Buck и Elizabeth Hawthorn Buck, The Planting of Civilization in Western Pennsylvania (Pittsburgh, 1939), 104-5.

709

McConnell, A Country Between, 190.

710

Нехватка войск: J. C. Long, Lord Jeffery Amherst (New York, 1933), 182, 188-9; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 8, The Great War for the Empire: The Culmination, 1760–1763 (New York, 1970), 261-2, 275. Ответ и цитаты: Амхерст — Эгремонту, 27 июня 1763 г., цитируется в Peckham, Pontiac, 177. Амхерст отреагировал на донесения так быстро, как только мог, учитывая ограниченность имевшейся у него информации; см. обсуждение в John W. Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 113-16.

711

«To extirpate that Vermine»: Буке — Амхерсту, 25 июня 1763 г.; «We must Use Every Stratagem»: Амхерст — Буке, н.д. [вероятно, 29 июня 1763 г.]; обе цитаты приведены в Gipson, New Responsibilities, 108. «Немедленно предать смерти»: Амхерст — Гладвину, н.д., цитируется в Peckham, Pontiac, 226. Амхерст — Буке, 16 июля 1763 года: «Вы сделаете все возможное, чтобы попытаться сделать индейцам прививку с помощью одеял, а также испробовать все другие методы, которые могут послужить для истребления этой пагубной расы» (там же, 227). В ответ Буке написал, что «постарается привить ублюдков с помощью одеял, которые могут попасть им в руки, и позаботится о том, чтобы не заразиться самому. Поскольку жалко выставлять против них [индейцев] хороших людей, я хотел бы, чтобы мы воспользовались испанскими методами и охотились на них с английскими собаками» (Bouquet to Amherst, 13 July 1763, цитируется в Long, Amherst, 187).

712

Там же, 188-9.

713

Амхерст — Джонсону, 30 сентября 1763 г., в E. B. O'Callaghan, ed., Documents Relative to the Colonial History of the State of New-York, vol. 7 (Albany, 1856), 568-9.

714

Shy, Toward Lexington, 116-17; Gipson, New Responsibilities, 115-17.

715

Грегори Эванс Дауд, «Французский король просыпается в Детройте: «война Понтиака» в слухах и истории», Этноистория 37 (1990): 254-78; White, Middle Ground, 277-88.

716

Потери: см. Milton Milo Quaife, ed., The Siege of Detroit in 1763 (Chicago, 1958), 211. Пленники: Амхерст — майору Джону Уилкинсу, 29 октября 1763 г., цитируется в Howard H. Peckham, Pontiacand the Indian Uprising (Princeton, N.J., 1947), 239 n. 5.

717

Ibid., 201-10; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: Новые обязанности в расширенной империи, 1763–1766 (Нью-Йорк, 1968), 102-3. В августе «Мичиган» сел на мель и потерпел крушение у Ниагары. Гурон», единственная оставшаяся связь между Ниагарой и Детройтом, едва не погиб от нападения индейцев 1 сентября. Когда на следующий день маленький корабль прибыл в Детройт с бочками муки и свинины, только шесть человек из его команды избежали гибели или ранения. Оружие, которое они использовали для отражения нападения, напомнило одному из очевидцев «топоры на скотобойне». «Короче говоря, — писал торговец Джеймс Стерлинг, — нападение было самым храбрым из всех, когда-либо совершенных индейцами, а оборона такой, на которую способны только британские подданные» (цитируется по Quaife, Siege of Detroit, xx). Даже после того, как в начале октября «Гурон» совершил менее насыщенное событиями плавание, ситуация со снабжением оставалась критической; 3 октября у Гладвина оставалось всего три недели запаса муки. Четыре дня спустя, почти в отчаянии, он написал сэру Уильяму Джонсону: «Я попал в переделку и остался в ней; от меня ждут того, что я не могу выполнить; я мог бы пожелать, чтобы я оставил службу семь лет назад и чтобы здесь командовал кто-то другой» (цитируется по Peckham, Pontiac, 233). Даже после того, как Понтиак объявил перемирие, не прибытие грузов с Ниагары позволило гарнизону форта выжить, а запоздалая готовность французской общины — до сих пор нейтральной — продавать излишки продовольствия англичанам; в течение четырех дней после заключения перемирия они продали Гладвину четыре тонны крайне необходимой муки (там же, 237). Для Детройта это было хорошо, поскольку нападения сенека на Ниагару не позволили гуронам должным образом пополнить запасы форта до наступления зимы (ibid., 240-2). Об общем состоянии Детройта и о том, что Гладвину «так не хватало муки, что он должен был либо оставить свой пост, либо прислушаться к предложениям Понтиака», см. в письме Гейджа в Галифакс от 23 декабря 1763 г. в книге «Переписка генерала Томаса Гейджа с государственными секретарями, 1763–1775, т. 1» (Нью-Хейвен, Конн., 1931), 5.

718

«Я чувствую себя ужасно покинутым»: Буке — Джеймсу Робертсону, 26 июля 1763 года, цитируется в Gipson, New Responsibilities, 110.

719

Об экспедиции Буке для освобождения форта Питт, битве при Эдж-Хилле (или Буши-Ран) и окончании осады см. в Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples (Lincoln, Nebr., 1992), 191-4; Gipson, New Responsibilities, 109-13 и «Plan of the Battle near Bushy-Run», facing 124; Peckham, Pontiac, 211-13; Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 288-9; и John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 119. В отличие от преимущественно шотландских 42-го и 77-го полков, в 60-м полку было много колонистов, особенно немцев из Пенсильвании, которым (после 1759 года) было разрешено записаться в армию на три года или на время войны. Предположительно, именно они требовали от Буке своих увольнительных и угрожали мятежом в случае отказа.

720

Peckham, Pontiac, 224-5, 241-2.

721

Фрэнсис Дженнингс, Империя удачи: Crowns, Colonies, and Tribes in the Seven Years War in America (New York, 1988), 438, 451-2; James Thomas Flexner, Lord of the Mohawks: A Biography of Sir William Johnson (Boston, 1979), 258-60; Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 201-2.

722

Реакция министров: Shy, Toward Lexington, 121-5. Мятежи в регулярных частях: там же, 118-20; Paul E. Kopperman, «The Stoppages Mutiny of 1763», Western Pennsylvania Historical Magazine 69 (1986): 241-54. Нежелание провинциальных законодательных органов сотрудничать: Gipson, New Responsibilities, 115-17.

723

О понижении Лигоньера в должности см. в Rex Whitworth, Field Marshal Lord Ligonier: A Story of the British Army, 1702–1770 (Oxford, 1958), 376-8; о физическом упадке Камберленда — Dictionary of National Biography, s.v. «William Augustus, Duke of Cumberland»; о принятии Гейджем командования — J. R. Alden, General Gage in America: Being Principally a History of His Role in the American Revolution (Baton Rouge, 1948), 61; о запоздалом понимании Амхерстом характера своего отзыва, J. C. Long, Lord Jeffery Amherst (New York, 1933), 189-92.

724

Уильям Джеймс Смит, изд. The Grenville Papers, vol. 2 (1852; переиздание, Нью-Йорк, 1970), 193-4.

725

О прибытии новостей из Америки и первоначальной реакции министерства см. в John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 121-4; о смерти Эгремонта и ее влиянии на политику см. Philip Lawson, George Grenville: A Political Life (Oxford, 1984), 160-3; и Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis: The First Phase of the American Revolution, 1763–1767 (Oxford, 1975), 12–13; о Питте см. Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (London, 1976), 315; о короле см. John Brooke, King George III (New York, 1972), 104-5.

726

Джон Брюер, Силы власти: War, Money, and the English State, 1688–1783 (New York, 1989), 30; Angus Calder, Revolutionary Empire (London, 1981), 586-7.

727

Джон Л. Буллион, ««Десять тысяч в Америке»: More Light on the Decision on the American Army, 1762–1763,» William and Mary Quarterly, 3rd ser., 43 (1986): 646-57; id., «Security and Economy: The Bute Administration's Plans for the American Army and Revenue, 1762–1763,» William and Mary Quarterly, 3rd ser., 45 (1988): 499–509; John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 69–83.

728

Георг III — Бьюту, 13 сентября 1762 г., в Romney Sedgwick, ed., Letters from George III to Lord Bute, 1756–1766 (London, 1939), 135. Король имел в виду, что расходы британских налогоплательщиков на содержание армии будут «на несколько сотен фунтов дешевле», а не то, что общие расходы на армию будут меньше, чем в 1749 году. См. ниже.

729

Bullion, «Security and Economy», 502-4; Shy, Toward Lexington, 73-4.

730

Государственный долг: Brewer, Sinews, 32. (Цифра Брюэра в 132 000 000 фунтов стерлингов представляет собой наиболее консервативную оценку накопительной части долга на конец войны. Сам Гренвилл считал, что накопительная часть долга составляла £137 000 000, а долг в целом — £146 000 000; см. Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 10, The Triumphant Empire: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 [New York, 1967], 182). О зимней сессии и ее политике см. в Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis: Первая фаза Американской революции, 1763–1767 (Оксфорд, 1975), 17–20; и Philip Lawson, George Grenville: A Political Life (Oxford, 1984), 171-80. Ежегодные расходы на двадцать батальонов: Peter D. G. Thomas, «The Cost of the British Army in North America, 1763–1775,» William and Mary Quarterly, 3rd ser., 45 (1988): 510-16. (Сумма, с которой работал парламент, 224 906 фунтов стерлингов, не включала «экстраординарные» — эксплуатационные расходы. Фактические годовые расходы в 1763-73 годах составляли в среднем 384 174 фунта стерлингов). Негибкость бюджета: John L. Bullion, A Great and Necessary Measure: George Grenville and the Genesis of the Stamp Act, 1763–1765 (Columbia, Mo., 1982), 18; Brewer, Sinews, 117. (Гренвилл ожидал, что ежегодные доходы составят около 9 800 000 фунтов стерлингов, из которых около 48 процентов уйдет на выплату процентов по накопительному долгу. Практически каждый фартинг из его 5 000 000 фунтов стерлингов дискреционных доходов уже был направлен на оплату расходов на государственное управление и оборону).

731

Расходы в колониях: Julian Gwyn, «British Government Spending and the North American Colonies, 1740–1775», in Peter Marshall and Glyn Williams, ed., The British Atlantic Empire before the American Revolution (London, 1980), 77. Возмещения: Джек П. Грин, «Семилетняя война и Американская революция: The Causal Relationship Reconsidered», ibid., 98. Современные представления о расходах британского правительства и колониальном процветании: Bullion, Measure, 23-5. Рост колониального потребления: T. H. Breen, «An Empire of Goods: The Anglicization of Colonial America, 1690–1776,» Journal of British Studies 25 (1986): 467-99; и др., «'Baubles of Britain': Американская и потребительская революции восемнадцатого века», Past and Present 119 (1988): 73–87; и др., «Нарратив коммерческой жизни: Потребление, идеология и сообщество накануне Американской революции», William and Mary Quarterly, 3rd ser., 50 (1993): 471–501. Влияние войны на политическую экономию: Nancy F. Koehn, The Power of Commerce: Economy and Governance in the First British Empire (Ithaca, N.Y., 1994).

732

Bullion, Measure, 62-4; Gipson, Thunder-Clouds Gather, 203, 206-7.

733

Слиток, мера, 73.

734

Ibid., 80-2; 106-8; Lawson, Grenville, 166-80, 187-94; Thomas, Politics, 45-7; Koehn, Power, 125-7.

735

Thomas, Politics, 41-3; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: Новые обязанности в расширенной империи, 1763–1766 (Нью-Йорк, 1968), 41-6; Jack Sosin, Whitehall and the Wilderness: The Middle West in British Colonial Policy, 1760–1775 (Lincoln, Nebr., 1961), 52–65.

736

Прокламация также создала четвертое правительство из вест-индских островов, уступленных Британии по Парижскому миру, в колонии Гренада, или Британские Наветренные острова. См. Gipson, New Responsibilities, 232-47. Цитаты, приведенные в следующих параграфах, см. в David C. Douglas, ed., English Historical Documents, vol. 9, American Colonial Documents to 1776, ed. Merrill Jensen (New York, 1955), 640-3.

737

Те же положения о субсидиях распространялись и на «таких сокращенных офицеров нашего флота… которые служили на борту наших военных кораблей в Северной Америке во время сокращения Луисбурга и Квебека» (ibid., 641; матросы и старшины были исключены, возможно, по недосмотру).

738

Проект индейского плана: Галифакс — Амхерсту, 19 октября 1763 г., в Clarence Edwin Carter, ed., The Correspondence of General Thomas Gage with the Secretary of State, and with the War Office and the Treasury, 1763–1775, vol. 2 (New Haven, Conn., 1933), 4–5. (См. полное предложение, перепечатанное как «План будущего управления делами индейцев», 10 июля 1764 г., в E. B. O'Callaghan, ed., Documents Relative to the Colonial History of the State of New-York, vol. 7 [Albany, 1856], 637-41). Также см. John Richard Alden, John Stuart and the Southern Colonial Frontier (1944; переиздание, Нью-Йорк, 1966), 242-4; J. Russell Snapp, John Stuart and the Struggle for Empire on the Southern Frontier (Baton Rouge, 1996), 58–64; Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 207-8; и Gipson, New Responsibilities, 431-2. Парламент так и не осуществил этот план официально (это было слишком дорого), но суперинтенданты организовали индейскую торговлю после 1764 года в соответствии с его положениями.

739

Сосин, Уайтхолл, 52–78.

740

Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 10, Триумфальная империя: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 (New York, 1967), 180-1; Philip Lawson, George Grenville: A Political Life (Oxford, 1984), 171.

741

Этот рассказ о сессии основан на книге Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis: Первая фаза Американской революции, 1763–1767 (Оксфорд, 1975), 17–20; и Lawson, Grenville, 171-80. «Вне всякого примера»: Гренвилл — Нортумберленду, 26 февраля 1764 г., цитируется в John L. Bullion, A Great and Necessary Measure: George Grenville and the Genesis of the Stamp Act, 1763–1765 (Columbia, Mo., 1982), 90. Поддержка короля: William James Smith, ed., The Grenville Papers, vol. 2 (1852; переиздание, Нью-Йорк, 1970), 491.

742

«Краткость»: Гораций Уолпол, Мемуары о царствовании короля Георга Третьего, изд. G. F. Russell Barker (New York, 1894), 1:309. «В этот час»: Речь Гренвилла перед общинами, 9 марта 1764 г., в Lawson, Grenville, 195.

743

Питт и Тауншенд: Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 321; Cornelius P. Forster, The Uncontrolled Chancellor: Чарльз Тауншенд и его американская политика (Провиденс, 1978), 49–54. «Не похоже»: Модуит — секретарю Массачусетского залива, 7 апреля 1764 г., в Gipson, Thunder-Clouds Gather, 231.

744

Закон об американских пошлинах см. в David C. Douglas, ed., English Historical Documents, vol. 9, American Colonial Documents to 1776, ed. Merrill Jensen (New York, 1955), 644-8. О положениях, касающихся таможенного контроля, см. Edmund S. Morgan and Helen M. Morgan, The Stamp Act Crisis: Prologue to Revolution (1953; rev. ed., New York, 1963), 40; Edmund S. Morgan, ed., Prologue to Revolution: Sources and Documents on the Stamp Act Crisis, 1764–1766 (Chapel Hill, N.C., 1959), 4–8; Thomas, Politics, 45-8; and Gipson, Thunder-Clouds Gather, 227-31. О работе более сложной британской системы см. Elizabeth E. Hoon, The Organization of the English Customs System, 1696–1786 (New York, 1938), esp. 143-8, 256-64; об американской таможне — Thomas Barrow, Trade and Empire: The British Customs Service in Colonial North America, 1660–1775 (Cambridge, Mass., 1967), 182-4 (о положениях Закона об американских пошлинах) и passim. Обсуждение этого закона, которое отличается по акценту от моего собственного, подчеркивая антиконтрабандные намерения администрации Гренвилла как свидетельство ортодоксального меркантилизма, см. в John W. Tyler, Smugglers and Patriots: Boston Merchants and the Advent of the American Revolution (Boston, 1986), 75–83.

745

Тун был единицей измерения, от которой произошло большинство других английских стандартных мер (труба, или окурок, составляла половину туна; пуншон — треть; хогсхед — четверть; тирс — шестую часть; бочка — восьмую часть); в 1700 году парламент определил, что тун вмещает 252 «винных галлона». Винный галлон, один из двух официальных английских галлонов объемом 231 куб. дюйм, в конечном итоге стал стандартным американским галлоном. Объемы бочек, разумеется, варьировались в зависимости от объема и высоты, глубины, на которую устанавливалось горлышко, и так далее. Наиболее полное обсуждение британских мер и вариаций их использования с конца Средневековья по XVIII век можно найти в книге John J. McCusker, Rum and the American Revolution: The Rum Trade and the Balance of Payments of the Thirteen Continental Colonies, vol. 2 (New York, 1989), 768–878.

746

О новых пошлинах см. Thomas, Politics, 47-8; Gipson, Thunder-Clouds Gather, 226; и Bullion, Measure, 100-4.

747

Цены на патоку и ром приведены по ценам в Бостоне в 1762 году, из McCusker, Rum and Revolution, 2:1078, 1080; скорректированы на стерлинги в соответствии с курсами в id., Money and Exchange in Europe and America, 1600–1775: A Handbook (Chapel Hill, N.C., 1978), 142. Говоря об открытости торговли, Томас Хатчинсон отмечает: «К этой отрасли незаконной торговли [французской патокой] было проявлено такое снисхождение, что никто не считал ее таковой». Как он объяснил далее, истинной причиной контрабанды было плохое вознаграждение таможенников, которые, по большому счету, были заместителями чиновников-нерезидентов: «они получают больше, чем положено по закону [то есть их работодатели взимают с них больше, чем они могут собрать], и… без взятки и коррупции они должны голодать» (Хатчинсон — Ричарду Джексону, 17 сентября 1763 г., цит. по Gipson, Thunder-Clouds Gather, 208).

748

Цитата: Натаниэль Уэйр — Гренвиллу, 22 августа 1763 г.; перепечатано в Bullion, Measure, 221. Уэйр отметил, что теоретически пошлину в шесть пенсов стерлингов, предусмотренную Законом о мелассе, можно было бы собрать, если бы удалось отменить провинциальные акцизы, взимаемые с рома — меры военного времени для финансирования расходов на содержание провинциальных войск. В Массачусетсе, ведущем производителе рома в колониях, провинциальный налог на ром составлял примерно шесть пенсов за галлон и был необходим для погашения военного долга колонии. Если бы ром был обложен дополнительным налогом в полном объеме, предусмотренном Законом о мелассе, предупреждал Уэйр, «эта торговля должна окончательно прогореть».

749

Morgan, Crisis, 41-2; Gipson, Thunder-Clouds Gather, 208-22; Bullion, Measure, 78–98, 220-3; Thomas, Politics, 47–50.

750

Если не указано, нижеследующее обсуждение взято из книги «Джозеф Эрнст, деньги и политика в Америке, 1755–1775: A Study in the Currency Act of 1764 and the Political Economy of Revolution (Chapel Hill, N.C., 1973), 43–88, 376; и Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis: Первая фаза Американской революции, 1763–1767 (Оксфорд, 1975), 62-6. Информацию о курсах валют, дополняющую графики Эрнста, см. в John J. McCusker, Money and Exchange in Europe and America, 1600–1775: A Handbook (Chapel Hill, N.C., 1978), 211.

751

Джулиан Хоппит, «Финансовые кризисы в Англии восемнадцатого века», Обзор экономической истории, 2-я серия, 39 (1986): 49–50.

752

Закон о валюте приводится в Дэвид К. Дуглас, ред., Английские исторические документы, т. 9, Американские колониальные документы до 1776 г., ред. Merrill Jensen (New York, 1955), 649-50; цитата из 649.

753

О возмещении расходов пропорционально расходам военного времени см. в книге Jack Greene, «The Seven Years' War and the American Revolution: The Causal Relationship Reconsidered», in Peter Marshall and Glyn Williams, eds., The British Atlantic Empire before the American Revolution (London, 1980), 98. Континентальные колонии в целом потратили на войну 2 568 248 фунтов стерлингов и получили от парламента 1 086 769 фунтов стерлингов в качестве «бесплатных подарков» — 42,3 % от общей суммы. Шесть колоний, наиболее активно участвовавших в ведении войны, — Массачусетс, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания и Виргиния — понесли 88,5 % расходов, израсходовав в общей сложности 2 271 804 фунта стерлингов. Парламент в итоге возместил этим провинциям 949 023 фунта стерлингов, или 41,8 %. Коннектикут, по причинам, которые, вероятно, были связаны с покладистым отношением его ассамблеи и скоростью представления отчетности его агентом, получил непропорционально большую долю средств на возмещение: 231 752 фунта стерлингов, или 89,2 % от его расходов. Если исключить эту страну из подсчета как аномалию, то парламентские компенсации остальным пяти колониям составили 717 271 фунт стерлингов, или 35,7 % расходов.

Я утверждаю, что альтернативная схема обороны колоний могла бы предотвратить проблемы, которые возникли позже, не для того, чтобы утверждать, что такая мера легко сработала бы, если бы была предложена — неизбежно возникли бы проблемы с армией, в которой все офицеры были британцами, а все рядовые — американцами, — а для того, чтобы подчеркнуть, что ничего подобного никогда не предлагалось; и, следовательно, указать на ограниченность британских представлений о способности колоний защитить себя.

754

Об ориентированном на прошлое характере британской политики см. в частности John Murrin, «The French and Indian War, the American Revolution, and the Counterfactual Hypothesis: Reflections on Lawrence Henry Gipson and John Shy,» Reviews in American History 1 (1973): 307-18.

755

О характере и сроках спада см. Уильям С. Сакс, «Деловые перспективы в северных колониях, 1750–1775 гг.» (докторская диссертация, Колумбийский университет, 1957), 107-13; Марк Эгнал, «Могучая империя: Истоки Американской революции (Итака, Нью-Йорк, 1988), 126-33; и Томас Дорфлингер, Энергичный дух предпринимательства: Merchants and Economic Development in Revolutionary Philadelphia (Chapel Hill, N.C., 1986), 95-7, 168-80. О британском и макроэкономическом контексте см. Nancy F. Koehn, The Power of Commerce: Economy and Governance in the First British Empire (Ithaca, N.Y., 1994), 52-3. За исключением оговоренных случаев, последующее обсуждение следует этим описаниям.

756

В Нью-Йорке курс обмена провинциальной валюты на стерлинговую начал расти в конце 1760 года. Начав с середины 160-х годов, весной 1761 года он перевалил за 180, а затем до конца 1765 года колебался в диапазоне 182–190. В Филадельфии курс поднялся с середины 150-х годов до 170 в конце 1760 года, ненадолго достиг 180 в середине 1762 года, а затем колебался между 178 и 170 до осени 1765 года. В Бостоне уровень подскочил со 127 в мае 1760 года до 135 к концу года, подскочил до 145 в апреле 1761 года, а затем постепенно упал до 133 к концу 1764 года — этот уровень сохранялся в течение следующих пяти лет. См. таблицы в John J. McCusker, Money and Exchange in Europe and Amer ica, 1600–1775: A Handbook (Chapel Hill, N.C., 1978), 186, 165, 142.

757

Сакс, «Деловой прогноз», 113-26.

758

Там же, 126-30; Koehn, Power, 52-3.

759

Банкротства в Филадельфии и Нью-Йорке: Sachs, «Business Outlook», 131-3; Egnal, Mighty Empire, 131-2; Doerflinger, Vigorous Spirit, 56-7. Дело Томаса Риша: там же, 49, 82, 133, 146-8.

760

Как и все обобщения о колониях, это обобщение нуждается в уточнении. Не все регионы пострадали одинаково или точно синхронно. В 1760-х годах рецессия едва коснулась южнокаролинской низменности. Табачная экономика Виргинии достигла дна в 1764 году, начала восстанавливаться в 1765 году и значительно улучшилась, пока в конце десятилетия не произошел очередной спад. Как мы увидим ниже, филадельфийский сектор производства сухих товаров будет испытывать серьезные проблемы на протяжении всего десятилетия, но торговцы провизией пострадают сильнее всего только в 1764-68 годах, что даст некоторую передышку филадельфийскому бизнесу, пока другие северные купцы погружаются в проблемы, и улучшит его перспективы в 1769 году, когда Филадельфия возглавит северные портовые города в процессе восстановления. Однако, несмотря на локальные исключения и контртенденции, большинство колоний и колонистов (и особенно северные порты и наиболее коммерциализированные сельскохозяйственные регионы) пережили 1760-е годы как десятилетие реальных и постоянных экономических потрясений. Возникшее социальное напряжение имело значительные последствия для колониальной политической жизни и способствовало формированию антагонистического характера отношений между колонией и метрополией.

761

Бостон: Джон Тайлер, Контрабандисты и патриоты: Boston Merchants and the Advent of the American Revolution (Boston, 1986), 65–75, 285 n. 17; Gary Nash, The Urban Crucible: Social Change, Political Consciousness, and the Origins of the American Revolution (Cambridge, Mass., 1979), 254. Нью-Йорк: Sachs, «Outlook», 132-7 passim (цитата из письма Джона Уоттса к Скотту, Принглу, Чипу и Ко., 5 февраля 1764 г., на 136); Nash, Crucible, 250, 497 n. 83. Филадельфия: Doerflinger, Vigorous Spirit, 173-7; Nash, Crucible, 255; Egnal, Mighty Empire, 132.

762

Winifed Barr Rothenberg, From Market-Places to a Market Economy: The Transformation of Rural Massachusetts, 1750–1850 (Chicago, 1992), 109 (таблица 8, «Взвешенный индекс цен на ферме, получаемых фермерами Массачусетса, 1750–1855»); id., «A Price Index for Rural Massachusetts, 1750–1855,» Journal of Economic History 39 (1979): 975-1001.

763

Перебои на табачных рынках: Jacob Price, France and the Chesapeake: A History of the French Tobacco Monopoly, 1674–1791, and of Its Relationship to the British and American Tobacco Trades, vol. 1 (Ann Arbor, Mich., 1973), 588–677; T. H. Breen, Tobacco Culture: Менталитет великих плантаторов Тайдуотера накануне революции (Принстон, штат Нью-Джерси, 1985 г.), с. 125–32. Цитата: Джордж Вашингтон — Джеймсу Гилдарту, 26 апреля 1763 г., в W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 7, January 1761-June 1767 (Charlottesville, Va., 1990), 201. Большая часть табака обыкновенного качества, выращенного мелкими и средними плантаторами в Чесапике, в отличие от душистого высшего сорта, который дворяне выращивали для лондонского рынка, покупалась шотландскими факторами, или кладовщиками, и отправлялась корреспондентам в Глазго, Уайтхейвен и на Клайд, которые реэкспортировали его во Францию по контракту с государственной монополией. Французская корона так нуждалась в доходах, получаемых от табачной монополии, что разрешила продолжать эту торговлю во время войны; однако условия и ограничения военного времени — британские табачные суда должны были возвращаться в балласте, страховые тарифы были чрезвычайно высокими и т. д. — радикально уменьшили прибыль, которую могли получить сами табачные плантаторы.

764

О Вашингтоне как представителе плантаторов, отреагировавшем на спад 1760-х годов, см. Douglas Southall Freeman, George Washington: A Biography, vol. 3, Planter and Patriot (New York, 1951), 71-118; и Breen, Tobacco Culture, 147-50, 208-9.

765

Доходы спекулянтов-плантаторов от продажи земли фермерам-джентльменам пока не определены, но великие плантаторы явно использовали свое положение бургомистров для предоставления земли синдикатам, в которые они сами входили (например, Лойял Компани и Огайо Компани) и из которых извлекали спекулятивные прибыли. Дворянские землемеры, такие как Питер Джефферсон и Джордж Вашингтон, активно занимались приобретением земли как частные лица, а джентльмены-землевладельцы стремились занять доминирующее положение на рынках недвижимости и аренды, где только могли. Возможность контролировать доступ к свободной земле укрепляла социальное господство джентри, даже в приграничных графствах, где доступ к земле был сравнительно проще, чем в прибрежных районах. Таким образом, любое сокращение спекуляций имело не только социальные и культурные, но и экономические последствия для элиты плантаторов. См. Тёрк Макклески, «Богатая земля, бедные перспективы: Real Estate and the Formation of a Social Elite in Augusta County, Virginia, 1738–1770», Virginia Magazine of History and Biography 48 (1990): 449-86.

766

Дистиллирование и авантюра в Великом болоте Дисмал: Freeman, Planter and Patriot, 116-17, 100-3. Миссисипская компания: Статьи соглашения, 3 июня 1763 г., Papers of Washington, 7:219-25.

767

Миссия Крогана: Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 203; Yoko Shirai, «The Indian Trade in Colonial Pennsylvania, 1730–1768: Торговцы и спекуляция землей» (докторская диссертация, Пенсильванский университет, 1985), 151-98. Кроган, Франклин и Иллинойская компания: Сэмюэл Уортон — Франклину, 23 ноября 1764 г., в Leonard W. Labaree et al., eds., The Papers of Benjamin Franklin, vol. 9, January 1 to December 31, 1764 (New Haven, Conn., 1967), 476-7. Упорство Крогана: Wainwright, 253-5, 305-10.

768

О Лаймане и военных авантюристах см. Harold Selesky, War and Society in Colonial Connecticut (New Haven, Conn., 1990), 204-5, 210-11; Bernard Bailyn, Voyagers to the West: A Passage in the Peopling of America on the Eve of the Revolution (New York, 1986), 484-8; и в частности [Albert C. Bates, ed.], The Two Putnams: Israel and Rufus in the Havana Expedition of 1762 and in the Mississippi River Exploration of 1772-73 with Some Account of the Company of Military Adventurers (Hartford, 1931), 1-20.

769

Bailyn, Voyagers; id., The Peopling of British North America: An Introduction (New York, 1986), 7-66.

770

А. Роджер Экирх, «Бедная Каролина»: Politics and Society in Colonial North Carolina, 1729–1776 (Chapel Hill, N.C., 1981), esp. 168-83.

771

Цитата: Лоренс — Ричарду Освальду и Ко, 15 февраля 1763 г., цитируется в Egnal, Mighty Empire, 147-8. О характере процветания Южной Каролины и мягких последствиях спада см. там же, 147-9. В качестве еще одного примера малочисленности англо-американского торгового мира и сильного влияния на него войны следует отметить, что корреспондент Лоренса, Освальд, входил в группу некогда маргинальных, некогда провинциальных британских купцов, которые воспользовались военными контрактами и правительственными связями для получения большого богатства и послевоенного политического влияния. Они приобрели бывшие французские работорговые станции по бросовым ценам, а в конце войны поставляли африканцев в Вест-Индию и на материк. О том, как война и рабство открывали безграничные возможности для тех, кто мог ими воспользоваться, см. в книге «Граждане мира» Дэвида Хэнкока: London Merchants and the Integration of the British Atlantic Community, 1735–1785 (New York, 1995).

772

О Нью-Джерси см. Thomas L. Purvis, Proprietors, Patronage, and Paper Money: Legislative Politics in New Jersey, 1703–1776 (New Brunswick, N.J., 1986), esp. 168-71, 229-45. О Коннектикуте, Род-Айленде и Нью-Йорке: Jackson Turner Main, Political Parties before the Constitution (Chapel Hill, N.C., 1973) 3-17; Patricia U. Bonomi, A Factious People: Politics and Society in Colonial New York (New York, 1971), 140–278; John M. Murrin, «Political Development,» in Jack P. Greene and J. R. Pole, eds., Colonial British North America: Essays in the New History of the Early Modern Era (Baltimore, 1984), esp. 432-47.

773

Egnal, Mighty Empire, 191-8; Main, Political Parties, 8–9.

774

Виргиния: Egnal, Mighty Empire, 217; Merrill Jensen, The Founding of a Nation: A History of the American Revolution, 1763–1776 (New York, 1968), 95-7; Main, Political Parties, 11. Массачусетс: William Pencak, War, Politics, and Revolution in Provincial Massachusetts (Boston, 1981), 158-75.

775

Эдмунд С. Морган и Хелен М. Морган, Кризис гербового закона: Prologue to Revolution (New York, 1963), 43 (цитата из Francis Bernard, Select Letters on the Trade and Government of America [1774]).

776

Джон Тайлер, Контрабандисты и патриоты: Boston Merchants and the Advent of the American Revolution (Boston, 1986), 83-4. Цитаты: «Бостонские инструкции своим делегатам в законодательном собрании Массачусетса», Дэвид К. Дуглас, изд. Английские исторические документы, т. 9, Американские колониальные документы до 1776 г., изд. Merrill Jensen (New York, 1955), 663-4 (здесь и далее цитируется как Am. Col. Docs.).

777

Меррилл Дженсен, Основание нации: A History of the American Revolution, 1763–1776 (New York, 1968), 82-4; Pauline Maier, The Old Revolutionaries: Политические жизни в эпоху Сэмюэля Адамса (Нью-Йорк, 1980), 3-50. См. также William M. Fowler, Samuel Adams: Радикальный пуританин (Нью-Йорк, 1997).

778

Jensen, Founding, 85-7; Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 51-3. Памфлет «Права колоний, утвержденные и доказанные» перепечатан с комментариями в Bernard Bailyn, ed., Pamphlets of the American Revolution, 1750–1775, vol. 1 (Cambridge, Mass., 1965), 419-82, цитата в 454. Комментарии к памфлету см. в особенности во введении Бэйлина, там же, 409-17; и т. д., Идеологические истоки Американской революции (Кембридж, Массачусетс, 1967), 176-81; также Гордон С. Вуд, Создание Американской республики, 1776–1787 (Чапел Хилл, Северная Каролина, 1969), 262-5.

779

Объекты Хатчинсона, частным образом: Malcolm Freiberg, Prelude to Purgatory: Thomas Hutchinson in Provincial Massachusetts Politics, 1760–1770 (New York, 1990), 71-7; Bernard Bailyn, The Ordeal of Thomas Hutchinson (Cambridge, Mass., 1974), 62-4. Цитата: Бернард — Галифаксу, 10 ноября 1764 г., в Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 10, The Triumphant Empire: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 (New York, 1967), 235 n. 30.

780

Ассамблея Северной Каролины также выразила протест против Закона об американских пошлинах как нарушения прав колонистов, но сделала это только на местном уровне, в форме послания губернатору Артуру Доббсу. Оно могло стать известным в Британии только в том случае, если губернатор передал его, чего он, похоже, не сделал. См. Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 57; A. Roger Ekirch, «Poor Carolina»: Politics and Society in Colonial North Carolina, 1729–1776 (Chapel Hill, N.C., 1981), 148-60; Jack P. Greene, The Quest for Power: The Lower Houses of Assembly in the Southern Royal Colonies, 1689–1776 (Chapel Hill, N.C., 1963), 364.

781

О политической власти Джеймса де Ланси см. в книге Patricia U. Bonomi, A Factious People: Politics and Society in Colonial New York (New York, 1971), 171-8. О Колдене см. там же, 152-5; и Milton M. Klein, «Prelude to Revolution in New York: Jury Trials and Judicial Tenure,» in id., ed., The Politics of Diversity: Essays in the History of Colonial New York (Port Washington, N.Y., 1974), 154-77. Цитаты приведены из писем Джона Уоттса Монктону, 10 ноября 1764 г., Уоттса Исааку Барре, 19 января 1765 г., и Роберта Р. Ливингстона Монктону, 23 февраля 1765 г., там же, 168.

782

Петиция в Палату общин, 18 октября 1764 г.; в Edmund S. Morgan, ed., Prologue to Revolution: Источники и документы о кризисе, связанном с Гербовым актом, 1764–1766 (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1959 г.), 8-14.

783

«Колонисты не могут быть обложены налогами»: Петиция Род-Айленда, 29 ноября 1764 г., цитируется в Jensen, Founding, 87. Ассамблея Коннектикута и Ингерсолл: Gipson, Thunder-Clouds Gather, 236-7.

784

Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: New Responsibilities within the Enlarged Empire, 1763–1766 (New York, 1968), 114; Jensen, Founding, 27-8; «Remonstrance of the Pennsylvania frontiersmen», 13 Feb. 1764, Am. Col. Docs., 614-17; Alden Vaughan, «Frontier Banditti and the Indians: Наследие мальчиков Пакстон, 1763–1775», История Пенсильвании, 51 (1984): 1–5.

785

Jensen, Founding, 88–90; Esmond Wright, Franklin of Philadelphia (Cambridge, Mass., 1986), 138-54.

786

Петиция королю и мемориал палате лордов, оба 18 декабря 1764 г., в Morgan, Prologue, 14–15.

787

Резонанс в Палату общин, 18 декабря 1764 г., там же, 16–17.

788

Джон Шай, «К Лексингтону: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 125-34; см. также John Richard Alden, General Gage in America (Baton Rouge, 1948), 65–88.

789

Shy, Toward Lexington, 135-6; Alden, Gage, 93-4; Gage to Egremont, 17 Nov. 1763, in Clarence Edwin Carter, ed., The Correspondence of General Thomas Gage with the Secretaries of State, 1763–1775, vol. 1 (New Haven, Conn., 1931), 1–2; Гейдж — Галифаксу, 9 декабря 1763 г., 2–4; Амхерст — Гейджу, 17 ноября 1763 г., Переписка генерала Томаса Гейджа с государственными секретарями, 1763–1775, т. 2 (Нью-Хейвен, Конн., 1933), 209-14.

790

Alden, Gage, 94-5; id., John Stuart and the Southern Colonial Frontier (1944; переиздание, Нью-Йорк, 1966), 196; William Smith, Historical Account of Henry Bouquet's Expedition against the Ohio Indians, in 1764 (Cincinnati, 1868), 29–44; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: Новые обязанности в расширенной империи, 1763–1766 (Нью-Йорк, 1968), 123-4. Вклад Пенсильвании, как обычно, был отложен из-за непримиримых споров между фракциями противников и собственников в ассамблее.

791

Gipson, New Responsibilities, 117-18; William G. Godfrey, Pursuit of Profit and Preferment in Colonial North America: John Bradstreet's Quest (Waterloo, Ont., 1982), 192-5, 197-8.

792

«Когда индейцы»: Амхерст — Гейджу, 17 ноября 1763 г., Gage Corr., 2:212. «Наполнить их каноэ»: James Thomas Flexner, Lord of the Mohawks: A Biography of Sir William Johnson (Boston, 1979), 268.

793

«Самое большое число»: Джонсон — Кадвалладеру Колдену, 23 августа 1764 г., цитируется в Gipson, New Responsibilities, 118-19. Джонсон заключил договоры с каждой из присутствующих групп, очевидно, все они были схожими; см. E. B. O'Callaghan et al., eds., The Papers of Sir William Johnson, vol. 4 (Albany, 1924), 511-14. Расходы на конференцию: «Дневники капитана Джона Монтрезора», изд. G. D. Scull, New-York Historical Society Collections, 14 (1881): 275.

Запрет на продажу алкоголя никогда не был оценен как стратегический шаг. 1 ноября 1763 года Гладвин предложил Амхерсту: «Если ваше превосходительство все еще намерено наказать их [индейцев] за их варварство, это можно легко сделать без каких-либо затрат для короны, разрешив свободную продажу рома, который уничтожит их эффективнее, чем огонь и меч» (цитируется по Howard H. Peckham, Pontiac and the Indian Uprising [Princeton, N.J., 1947], 238). Амхерст проигнорировал это предложение, но Джонсон принял его. Как и Гладвин, он знал, что среди самых активных потребителей алкоголя будут именно те молодые люди, которые в трезвом состоянии были такими грозными противниками в 1763 году. Если спиртное будет обращать их агрессивность друг против друга, беспорядки, убийства и страдания в индейских общинах, несомненно, увеличатся, но при соблюдении нескольких мер предосторожности (например, разрешить торговлю только на крупных постах и запретить потребление на месте) восстановленным британским гарнизонам будет мало чего бояться и много чего выиграть от возобновления торговли спиртным. В октябре 1764 года он утверждал в Торговом совете, что индейская торговля «никогда не будет столь обширной без» продажи рома по четырем причинам:

Во-первых, крайнее желание индейцев иметь его, и настоятельные просьбы нескольких народов о его продаже, когда я недавно был в Ниагаре, которые я был вынужден обещать, должны быть выполнены, и то же самое одобрено генералом Гейджем. Во-вторых, поскольку индейцы ценят его выше всего остального, они не откажутся дать за него такую цену, которая послужит хорошим дополнением к фонду для целей [Индейского] Департамента. В-третьих, что без него индейцы смогут купить себе одежду на половину количества шкур, что сделает их праздными и уменьшит торговлю пушниной. И, наконец, что, судя по тому, что я обнаружил, без него индейцы будут повсеместно недовольны (Johnson to the Lords of Trade, n.d. [8 Oct. 1764], in E. B. O'Callaghan, ed., Documents Relative to the Colonial History of the State of New-York, vol. 7 [Albany, 1856], 665 [hereafter, DRCHSNY]).

Короче говоря, Джонсон утверждал, что, поскольку спрос на ром практически неограничен, его вполне можно обложить налогом, чтобы поддержать его департамент. Эта циничная точка зрения показалась Торговому совету достаточно разумной, и он санкционировал возобновление торговли ромом. В 1764 году, отвечая на, предположительно, сдерживаемый спрос, северный департамент Джонсона продал индейцам около 50 000 галлонов рома. Это было много, но не слишком далеко от того количества, которое обычно поставлялось в последующие годы. К 1767 году торговцы в форте Питт привезли примерно 13 000 галлонов рома; в том же году в Детройте это количество составило примерно 24 000 галлонов. Годовое потребление среди западных индейцев в целом в 1760-х годах, не считая объемов, полученных от канадских торговцев, составляло, по-видимому, от 80 000 до 170 000 галлонов (Peter C. Mancall, Deadly Medicine: Indians and Alcohol in Early America [Ithaca, N.Y., 1995], 53-4, 163). Другая работа, опубликованная слишком поздно, чтобы использовать ее в данном повествовании, в целом поддерживает этот вывод и предполагает, что с учетом канадской торговли это количество могло быть значительно больше — до 240 000 галлонов в год, или 12 галлонов в год на душу населения для взрослых мужчин. См. Walter S. Dunn Jr., Frontier Profit and Loss: The British Army and the Fur Traders, 1760–1764 (Westport, Conn., 1998), 178-9.

794

Godfrey, Pursuit of Profit, 193-5. Здоровье Брэдстрита так и не восстановилось после этого эпизода, который, возможно, ознаменовал начало цирроза печени, от которого он окончательно умер десятилетие спустя (ibid., 262-3).

795

Godfrey, Pursuit of Profit, 196–205; Gipson, New Responsibilities, 118-21; Peckham, Pontiac, 255-60; Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 291-6.

796

«Конгресс с западными народами», 7-10 сентября 1764 г., цитируется в Godfrey, Pursuit of Profit, 205.

797

«Его Величество»: «Краткий отчет о работе конгресса, состоявшегося в Детройте 7 сент. 1764…», цитируется там же, 206. Последующие цитаты: Брэдстрит — Чарльзу Гулду, 4 декабря 1764 г., и «Мнение полковника Брэдстрита об индейцах и их делах», 4 декабря 1764 г., там же, 234-5. «Мысли полковника Брэдстрита об индейцах», 4 декабря 1764 г., DRCHSNY, 7:690-4, ясно показывают связи между индейской культурой, торговлей, военной силой, географией и стратегией, занимавшие центральное место в его мышлении:

Чтобы обеспечить прочный мир, завоевать их расположение и отучить их от французов, строгая справедливость, умеренность, честная торговля, удерживающая их от частых сношений друг с другом, и респектабельные силы в Детройте — вот способ добиться этого, если только вся их зависимость в обеспечении предметами первой необходимости зависит от англичан, чего никогда не будет, пока французы могут безопасно подниматься по Миссисипи, высаживаться и безнаказанно расширять свою торговлю на нашей стороне…

Совершенно необходимо выбрать места для создания постов, чтобы… дикари каждого озера могли спокойно заниматься своей торговлей;… без этой поблажки они никогда не будут довольны, и заговоры не будут предотвращены.

Таким образом, в Детройте необходимо было поддерживать активную торговлю, а также иметь достаточно сил (два батальона), чтобы комендант «имел возможность отрядить из своего гарнизона триста хороших людей, помимо ополченцев, для преследования любого народа или группы дикарей, как только они того заслужат; ибо, получив немедленное удовлетворение, они будут уважать и бояться нас и тем самым предотвратят всеобщую войну». Наконец, Брэдстрит подчеркивал, что создание империи в Детройте — единственный способ устранить пагубное влияние Шести наций на индейские народы внутренних районов. (То, что это по случайному совпадению искалечит сэра Уильяма Джонсона, также могло прийти ему в голову).

798

Godfrey, Pursuit of Profit, 228-9; Sir William Johnson, «Remarks on the Conduct of Colonel Bradstreet», 24 Nov. 1764, Johnson Papers, 4:601; «Journals of Montresor», 287 (запись от 31 Aug. 1764). «Примерно эквивалентно»: White, Middle Ground, 297.

799

Гейдж — Брэдстриту, 16 августа 1764 г., в Godfrey, Pursuit of Profit, 211.

800

Моррис — Брэдстриту, 18 сентября 1764 г., там же, 212. Также см. «Дневник капитана Томаса Морриса из XVII пехотного полка Его Величества» в книге «Ранние западные путешествия 1748–1846 гг.», том 1 (Кливленд, 1904 г.), 301-28; и Peckham, Pontiac, 256-60. Невозвращение вождей с пленниками, вероятно, не было доказательством того, что Брэдстрита обманули, как утверждали его враги, а свидетельством того, что делегация прибыла в Преск-Айл только от имени мирных фракций в своих деревнях, надеясь, что новости о готовности британцев заключить мир поколеблют местное большинство после их возвращения. В таком случае их неявка доказывала бы лишь то, что они не убедили свои общины в том, что мир близок (что, несомненно, доказывали новости о поведении Брэдстрита в Детройте).

801

Godfrey, Pursuit of Profit, 218-21; Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 206. Капитан Монтрезор описал путешествие от Сандаски до Ниагары (триста миль) в ужасающих подробностях: «Дневники Монтрезора», 311-18.

802

Смит, ред., Экспедиция Буке, 51.

803

Цитаты: там же, 60. Экспедиция: Гипсон, Новые обязанности, 124-6.

804

Гейдж — Галифаксу, 13 декабря 1764 г., Gage Corr., 1:46.

805

Кадровые и финансовые ограничения: «Мысли полковника Брэдстрита об индейских делах», DRCHSNY, 7:693; ср. Буке — Гейджу, 30 ноября 1764 г., цитируется в Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 213. Ежегодные расходы Гейджа составляли от 335 000 до 411 000 фунтов стерлингов по сравнению с 225 000 фунтов стерлингов, предусмотренных в 1763 г.; см. Peter D. G. Thomas, «The Cost of the British Army in North America, 1763–1775,» William and Mary Quarterly, 3rd ser., 45 (1988): 514. (Казначейство ограничило расходы Гейджа средствами, выделенными парламентом, разрешив ему брать займы только в чрезвычайных ситуациях и при строгих ограничениях. [Treasury Minutes, 28 Nov. 1764, Gage Corr., 2:269]). Дипломатические инициативы: White, Middle Ground, 304. Росс и Кроуфорд: Gipson, New Responsibilities, 419-20; Gage to Halifax, 1 June and 10 Aug. 1765, Gage Corr., 1:58–65; John Richard Alden, Stuart, 197, 204.

806

Wainwright, Croghan, 211-17; Thomas M. Doerflinger, A Vigorous Spirit of Enterprise: Merchants and Economic Development in Revolutionary Philadelphia (Chapel Hill, N.C., 1986), 148-9; Гейдж — Галифаксу, 23 янв. и 27 апр. 1765 г., Gage Corr., 1:47-9, 55-8.

807

Wainwright, Croghan, 218-19; McConnell, A Country Between, 204-5; Peckham, Pontiac, 270.

808

Peckham, Pontiac, 270-7; White, Middle Ground, 301-3.

809

Alden, Stuart, 202-4; цитата приведена из письма капитана Джеймса Кэмпбелла майору Роберту Фармару от 26 марта 1765 г., цитируется в 203 н. 53.

810

Wainwright, Croghan, 220-1; Peckham, Pontiac, 280-1; White, Middle Ground, 302-5; цитата из письма Крогана Уильяму Мюррею, 12 июля 1765 г., в C. W. Alvord и C. E. Carter, «The New Regime, 1765–1767», Collections of the Illinois State Historical Library 11 (1916): 58.

811

Peckham, Pontiac, 281-5; Гейдж — Генри Сеймуру Конвею, 23 сентября 1765 г., Gage Corr., 1:66; White, Middle Ground, 303-5.

812

Howard H. Peckham, Pontiac and the Indian Uprising (Princeton, N.J., 1947), 306-16; Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 312-13.

813

Там же, 313-14. Уолтер С. Данн-младший, Frontier Profit and Loss: The British Army and the Fur Traders, 1760–1764 (Westport, Conn., 1988), 182-3, также рассматривает индейское восстание как успех повстанцев.

814

Баррингтон — Гейджу, 10 октября 1765 г., в издании Джона Шая «Противостояние мятежу: Частная переписка лорда Баррингтона с генералом Гейджем, 1765–1775 гг.», Источники американской независимости: Избранные рукописи из фондов Библиотеки Уильяма Л. Клементса, под ред. Говарда Х. Пекхэма, том 1 (Чикаго, 1978), 9-10.

815

Все цитаты приведены из письма Гейджа Баррингтону, 18 декабря 1765 г., там же, 13–16.

816

Гейдж — Баррингтону, 8 января 1766 г., там же, 18–19.

817

Джон Шай, «К Лексингтону: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 229.

818

Стэнли Эйлинг, Старший Питт, граф Чатем (Нью-Йорк, 1976), 322-4.

819

Цитаты: Роуз Фуллер и Чарльз Тауншенд, в дневнике Натаниэля Райдера, в R. C. Simmons и Peter D. G. Thomas, eds., Proceedings and Debates of the British Parliaments Respecting North America, 1754–1783, vol. 2, 1765–1768 (Millwood, N.Y., 1983), 13 (пунктуация изменена, чтобы передать смысл речи Тауншенда).

820

«Отвращение»: Барре, в дневнике Райдера, там же (пунктуация изменена, чтобы передать смысл отрывка). «Они посадили» — «слово»: Резюме Джареда Ингерсолла, ид. к Томасу Фитчу, 11 февраля 1765 г., там же, 16–17. (Резкость Барре, несомненно, отражала его почтение к памяти Вулфа и неприязнь к старшему брату Тауншенда, Роберту — бригадиру, наиболее ожесточенно враждовавшему с Вулфом в Квебеке).

821

Цитата: Резюме из дневника Райдера, там же, 12. Поражение предложения об отсрочке и последующее прохождение: Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis: Первая фаза Американской революции, 1763–1767 (Оксфорд, 1975), 93-8.

822

John Bullion, A Great and Necessary Measure: George Grenville and the Genesis of the Stamp Act (Columbia, Mo., 1982), 147-9, 181-91.

823

Эдмунд С. Морган, ред., Пролог к революции: Sources and Documents on the Stamp Act Crisis, 1764–1766 (Chapel Hill, N.C., 1959), 35–43. Марки не были, как современные почтовые марки, приклеены к бумаге резинкой, а представляли собой оттиски на бумаге высотой в дюйм, сделанные штампом, как печать современного нотариуса. Газеты и большинство юридических документов печатались на предварительно проштампованной бумаге, которую можно было легально приобрести только у распространителей марок или их уполномоченных агентов. Поскольку пергамент (соскобленная кожа животных) не держит оттиск печати, юридические документы, обычно напечатанные на пергаменте (дипломы и т. п.), имели небольшой кусочек гербовой бумаги, прикрепленный клеем и металлической скрепкой, похожей на скобу. Аналогичным образом гербовая бумага приклеивалась в качестве печатей на колоды игральных карт или коробки с игральными костями. Описание печатей и примеры оттисков см. в C. A. Weslager, The Stamp Act Congress (Newark, Del., 1976), 35-9.

824

Лоуренс Генри Гипсон, Американский лоялист: Jared Ingersoll (New Haven, Conn., 1971), 145-7; Edmund Morgan and Helen Morgan, The Stamp Act Crisis: Prologue to Revolution (New York, 1963), 301-11; Bullion, Great and Necessary Measure, 169-70, 173.

825

Philip Lawson, George Grenville: A Political Life (Oxford, 1984), 211-14; Thomas, British Politics, 115-16.

826

Гейдж и предыдущие трудности с квотингом: John R. Alden, General Gage in America: Being Principally a History of His Role in the American Revolution (Baton Rouge, 1948), 32, 34-5; Stanley Pargellis, Lord Loudoun in North America (1933, reprint, New York, 1968), 195-6; Alan Rogers, Empire and Liberty: American Resistance to British Authority, 1755–1763 (Berkeley, Calif., 1974), 82-4. Послевоенные обстоятельства и четвертование: John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 169-71, 174-5.

827

Юридическая сложность квотинга: там же, 163-76. Акты Гейджа: Гейдж — Уэлбору Эллису, 22 января 1765 г., с приложениями, в Clarence Edwin Carter, ed., The Correspondence of General Thomas Gage with the Secretaries of State, 1763–1775, vol. 2 (New Haven, Conn., 1931), 262-6.

828

Thomas, British Politics, 102-3; оценку Эллиса как «действительно некомпетентного» военного секретаря см. в Shy, Toward Lexington, 182.

829

«Таким образом»: законопроект, в Thomas, British Politics, 103. Оппозиция и отзыв законопроекта: Симмонс и Томас, Протоколы и дебаты, 2:42.

830

Shy, Toward Lexington, 187; Thomas, British Politics, 108. Законопроект был одобрен как отдельный акт, а не как поправка к Акту о мятеже, потому что срок действия Акта о мятеже 1765 года истек и он был вновь принят до завершения дебатов по Акту о квотеринге; таким образом, Акт о квотеринге должен был ежегодно приниматься заново как своего рода дополнение, направленное непосредственно против Америки.

831

Цитата: Лаудун герцогу Камберлендскому, 29 августа 1756 г., в Rogers, Empire and Liberty, 82.

832

Джон Уоттс — губернатору Роберту Монктону, 1 июня 1765 года, цитируется в Shy, Toward Lexington, 188. Уоттс не был радикалом, отмечает Шай, но «армейским подрядчиком и будущим тори».

833

Об Американском торговом акте, который ослабил ограничения для небольших каботажных судов, разрешил колониальное железо и пиломатериалы снова экспортировать в Ирландию, установил льготы на колониальное железо и пиломатериалы, экспортируемые в Великобританию, ослабил ограничения на американскую торговлю с Азорскими островами и Южной Европой и ограничил сборы, которые могли взимать таможенники, см. Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis: Первая фаза Американской революции, 1763–1767 (Оксфорд, 1975), 108-12; и Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 10, Триумфальная империя: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 (New York, 1967), 280-1. О болезни короля см. John Brooke, King George III (New York, 1972), 109-10, 318-43; и особенно Ida Macalpine and Richard Hunter, George III and the Mad-Business (London, 1969).

834

Thomas, British Politics, 116-18; Philip Lawson, George Grenville: A Political Life (Oxford, 1984), 214-16; Brooke, King George III, 110-13; Stanley Ayling, George the Third (New York, 1972), 125-7.

835

Безработица была симптомом быстрых изменений в технологии и производственных отношениях, которые в то время происходили в шелкоткачестве — первой отрасли британского текстильного производства, подвергшейся индустриализации. Лондонские ткачи, обладавшие давними интеллектуальными традициями, рано осознали классовую принадлежность, поняли эффективность коллективных действий и сделали первые в Британии шаги к промышленной организации. Разрешив объединениям мастеров и подмастерьев устанавливать заработную плату, законы Спиталфилдса 1765 и 1773 годов фактически признали профсоюз среди ткачей. См. E. P. Thompson, The Making of the English Working Class (New York, 1966), passim; Charles Wilson, England 's Apprenticeship, 1603–1763 (London, 1965), 195, 351; и Harold Perkin, The Origins of Modern English Society, 1780–1880 (London, 1969), 32-3. О реакции короля на беспорядки см. Brooke, King George III, 113-16; и Ayling, George the Third, 127-9.

836

Lawson, Grenville, 217-18.

837

Брук, Король Георг III, 121-2.

838

William James Smith, ed., The Grenville Papers, vol. 3 (1853; переиздание, Нью-Йорк, 1970), 215-16 (10 июля 1765 года).

839

Там же, 215.

840

О реакции различных колониальных ассамблей см. Merrill Jensen, The Founding of a Nation: A History of the American Revolution, 1763–1776 (New York, 1968), 111-19; также, в частности, Edmund S. Morgan and Helen M. Morgan, The Stamp Act Crisis: Prologue to Revolution (New York, 1963): 132-4 (R.I.), 294-5 (Conn.), 121, 196 и далее (N.Y.). Аналогичное бездействие характерно для штата Северная Гвинея (139), N.J. (139, 147, 198), штата Мэриленд (100-8), штата Северная Каролина (139), штата Южная Каролина (201-2) и штата Гавайи (202-3). О Паулине см. там же, 311-12; и Benjamin Newcomb, Franklin and Galloway: A Political Partnership (New Haven, Conn., 1972), 113-18; цитата из письма Галлоуэя Франклину, 18 июля 1765 г., там же, 116.

841

О споре между Хопкинсом и Говардом-Отисом см. Bernard Bailyn, ed., Pamphlets of the American Revolution, 1750–1775, vol. 1 (Cambridge, Mass., 1965), 500-5, 524-30, 546-52; цитата из Defence of the Halifax Libel at 550 (оригинальный курсив здесь удален). О представительстве и различном американском и британском понимании этой важнейшей доктрины см. Gordon S. Wood, The Creation of the American Republic, 1776–1787 (Chapel Hill, N.C., 1969), 25-8, 173-85, et passim.

842

Цитата: Бернард — Джону Поуналлу, май 1765 года, в Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 140.

843

«На рассмотрение»: Циркулярное письмо Массачусетса, цитируется в Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 139. Делегация: там же, 139-41. «Никогда не соглашаться»: Бернард в Совет торговли, 8 июля 1765 г., цитируется там же, 140.

844

Дуглас Саутхолл Фримен, Джордж Вашингтон: A Biography, vol. 3, Planter and Patriot (New York, 1951), 129-30; Richard R. Beeman, Patrick Henry: A Biography (New York, 1974), 22–34.

845

Резолюции: Freeman, Planter and Patriot, 133; Beeman, Henry, 33-5 («необходимые шаги» и «в одиночку, без совета»: цитата из мемуаров Генри о резолюциях, в 35). Резолюции Виргинии перепечатаны в своих вариантах в книге Edmund S. Morgan, ed., Prologue to Revolution: Sources and Documents on the Stamp Act Crisis, 1764–1766 (Chapel Hill, N.C., 1959), 47–50; эти цитаты следуют за рукописью Генри, 47.

846

8 мая отряд из двадцати-тридцати молодых людей напал на десять воинов Оверхилл-Чероки, проезжавших через долину Шенандоа по пути в страну Огайо, и убил пятерых. Фокьер издал прокламацию, предлагавшую вознаграждение за преступников, и срочно попытался заверить вождей чероки, что убийцы будут привлечены к ответственности. Он явно уделял этому делу больше внимания, чем дебатам бюргеров по поводу решений Генри. См. серию писем этого периода в Джордже Ризе, изд. «Официальные документы Фрэнсиса Фокьера, вице-губернатора Виргинии, 1758–1768», т. 3, 1764–1768 (Шарлоттсвилл, Ва., 1983), 1235-48.

847

Все цитаты в этом и предыдущем параграфе взяты из письма Фокьера в Совет торговли, 5 июня 1765 г., там же, 1250-1.

848

Реакция Джефферсона: Dumas Malone, Jefferson and His Time, vol. 1, Jefferson the Virginian (Boston, 1948), 88–94 (цитата из Jefferson to William Wirt, 5 Aug. 1815, at 93). О риторическом стиле Генри см. Rhys Isaac, The Transformation of Virginia, 1740–1790 (Chapel Hill, N.C., 1982), 266-9; и T. H. Breen, Tobacco Culture: The Mentality of the Great TidewaterPlanters on the Eve of the Revolution (Princeton, N.J., 1985), 188-90.

849

О резолюциях см. варианты в Edmund S. Morgan, ed., Prologue to Revolution: Sources and Documents on the Stamp Act Crisis, 1764–1766 (Chapel Hill, N.C., 1959), 49–50; и обсуждение в id. и Helen M. Morgan, The Stamp Act Crisis: Prologue to Revolution (New York, 1963), 127-30. Шестая и седьмая резолюции, вероятно, были написаны Джоном Флемингом, представлявшим округ Камберленд, и/или Джорджем Джонстоном, членом от Фэрфакса; они были единственными коллегами, которым Генри показал свои собственные пять резолюций (Richard R. Beeman, Patrick Henry, A Biography [New York, 1974], 39–40). Цитируемые здесь резолюции соответствуют версии, опубликованной в газете «Ньюпорт Меркури».

850

О составе «Лояльной девятки» см. Morgan, Stamp Act Crisis, 160-1; G. B. Warden, Boston, 1689–1776 (Boston, 1970), 163; Pauline Maier, From Resistance to Revolution: ColonialRadicals and the Development of American Opposition to Britain, 1765–1776 (New York, 1972), 58, 85-6, 307; и описание собрания 15 января 1765 г. Джоном Адамсом в Lyman H. Butterfield et al., eds., Diary and Autobiography of John Adams, vol. 1, Diary, 1755–1770 (New York, 1964), 294. «Народ Виргинии заговорил»: Эйдс, цитируется в Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 135. («Нехитрая штучка» — это вежливый протест против парламентского налогообложения, который Томас Хатчинсон провел через Совет и Палату представителей в конце 1764 года).

851

Maier, From Resistance to Revolution, 53-8, 69–70; Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 161 ff; Peter Shaw, American Patriots and the Rituals of Revolution (Cambridge, Mass., 1981), 16–18, 180-97 passim; Dirk Hoerder, Crowd Action in Revolutionary Massachusetts, 1765–1780 (New York, 1977), 91-7; George P. Anderson, «Ebenezer Mackintosh: Stamp Act Rioter and Patriot,» Colonial Society of Massachusetts, Publications 26 (1927): 15–64.

852

Существует множество описаний событий 14 августа. В данном случае мы следуем Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 161-5; Hoerder, Crowd Action, 97-101; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 10, The Triumphant Empire: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 (New York, 1967), 292-4; Bernard to Halifax, 15 Aug. 1765, in Morgan, Prologue,106-8; и Diary of John Rowe, entry of 14 Aug. 1765, in Anne Rowe Cunningham, ed., The Letters and Diary of John Rowe, Boston Merchant, 1759–1762, 1764–1779 (Boston, 1903; reprint, 1969), 88-9. Бостонская Хай-стрит проходила по всей длине шеи, соединяя городской полуостров с материком; таким образом, в 1765 году она была близка к магистрали, которой мог похвастаться город. Позже переименованная в Вашингтон-стрит, в 1765 году она имела четыре отдельно названных участка от шеи до Провинциального дома: Оранж-стрит, Ньюбери-стрит, Мальборо-стрит и Корнхилл. Угол дьякона Эллиота представлял собой небольшую площадь, где Лягушачий переулок (современная Бойлстон-стрит) входил с запада, разделяя Орандж и Ньюбери. См. Лестер Каппон и др., изд. Атлас ранней американской истории: The Revolutionary Period, 1760–1790 (Princeton, N.J., 1976), 9.

853

Бернард — Галифаксу, 15 августа 1765 г., в Morgan, Prologue, 108.

854

О банкротстве Уилрайта см. John Cary, Joseph Warren: Physician, Politician, Patriot (Urbana, Ill., 1961), 45-7, 120-1. Цитата и сравнение паники с землетрясением в Лиссабоне: Джеймс Отис — Джорджу Джонстону и др., 25 января 1765 г., Историческое общество Массачусетса, Proceedings 43 (1909-10): 204-7 (цитата в 205). См. также рассказ в «Письмах и дневнике Роу», 74-5 (дневниковые записи от 15–21 января 1765 г.). Уилрайт усложнил проблемы Бостона тем, что перед отъездом передал свое имущество родственнику, а затем умер — без завещания — вскоре после прибытия во Французскую Вест-Индию; процедура завещания его имущества длилась более двадцати пяти лет (Nathaniel Wheelwright Probate Records, docket 14148, Suffolk County Courthouse, Boston).

855

Бернард Бейлин, «Испытание Томаса Хатчинсона» (Кембридж, Массачусетс, 1974), 29–32.

856

Нижеследующее изложение взято из Hoerder, Crowd Action, 104-10; Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 166-9; Bailyn, Ordeal, 70-155 passim; Gipson, Thunder-Clouds Gather, 295-7.

857

Бернард в Торговый совет, 31 августа 1765 г., цитируется в Lawrence Henry Gipson, The Coming of the Revolution, 1763–1775 (New York, 1962), 93.

858

Хатчинсон — Ричарду Джексону, 30 августа 1765 г., в Morgan, Prologue, 108-9.

859

Там же, 109.

860

Нижеследующее изложение основано на материалах Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 191-4; Thomas Moffat to Joseph Harrison, 16 Oct. 1765, in Morgan, Prologue, 109-13; and Jensen, Founding, 111-12.

861

Gipson, Thunder-Clouds Gather, 303-4 (McEvers), 306-7 (Coxe), 302-3 (Meserve), 316 (Mercer; цитата приведена из письма Мерсера в Рокингем, 11 апреля 1766 г., там же), 319-20 (Южная Каролина), 317-18 (Северная Каролина).

862

Там же, 312-14.

863

Лоуренс Генри Гипсон, Американский лоялист: Jared Ingersoll (New Haven, Conn., 1971), 177-85. Об участии бывших провинциалов в толпе, вынудившей их уйти в отставку, и о потере Фитчем должности см. в Harold Selesky, War and Society in Colonial Connecticut (New Haven, Conn., 1990), 214-15, 222-4. О попытке Фитча публично оправдаться в памфлете и о его дальнейшей карьере см. в Dictionary of American Biography, s.v. «Fitch, Thomas»; и Gipson, Ingersoll, 252–313, esp. 290-3, 296 n. О передаче господства в собрании от партии Старого света, западной и консервативной, к восточным повстанцам Нового света см. Richard L. Bushman, From Puritan to Yankee: Character and the Social Order in Connecticut, 1690–1765 (Cambridge, Mass, 1967), 261-6; о культурном значении отставки Ингерсолла см. там же, 284-8. См. также Оскар Цейхнер, Годы противоречий в Коннектикуте, 1750–1776 (Уильямсбург, Ва., 1949), 44–77.

864

Нижеследующее изложение взято из Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 312-24; Gipson, Thunder-Clouds Gather, 307-11; и Benjamin Newcomb, Franklin and Galloway: A Political Partnership (New Haven, Conn., 1972), 115-25.

865

Морган, Пролог, 51-2, перепечатывает решения.

866

Джеймс М. Джонсон, Ополченцы, рейнджеры и краснокожие: The Military in Georgia, 1754–1776 (Macon, Ga., 1992), 55–66. См. также John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 214-15; и W. W. Abbott, The Royal Governors of Georgia, 1754–1775 (Chapel Hill, N.C., 1959), 105-16. По иронии судьбы, британское правительство распустило рейнджеров в марте 1767 года в целях экономии (Johnson, Militiamen, 67).

867

«Дневники капитана Джона Монтрезора», изд. G. D. Scull, New-York Historical Society, Collections14 (1881): 336-9 (записи за 23 октября — 5 ноября 1765 г.; цитаты в 337); Shy, Toward Lexington, 211-14; Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 10, The Triumphant Empire: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 (New York, 1967), 304-6. Превосходный рассказ о Нью-Йорке в ближайший послевоенный период и кризисе, вызванном Законом о гербовом сборе, к сожалению, появился слишком поздно, чтобы повлиять на данное повествование и предшествующий рассказ о последствиях послевоенной депрессии для северо-восточных портовых городов. Однако в целом она соответствует моему собственному пониманию, поскольку подчеркивает значение Семилетней войны и Кадвалладера Колдена как факторов, повлиявших на поведение ньюйоркцев в 1763-66 годах. См. Joseph S. Tiedemann, Reluctant Revolutionaries: New York City and the Road to Independence, 1763–1776 (Ithaca, N.Y., 1997), 43-6 (влияние послевоенной депрессии), 49–55 (характер Колдена), 55–61 (значение войны) и 62–82 (бунт и его последствия).

868

Полин Майер, От сопротивления к революции: Colonial Radicals and the Development of American Opposition to Britain, 1765–1776 (New York, 1972), 68-9.

869

Резолюции приняли девять колониальных ассамблей: Ва (31 мая), Р.И. (сентябрь), Па (21 сентября), Мэриленд (28 сентября), Конн (25 октября), Масса (29 октября), С.К. (29 ноября), Н.Дж. (30 ноября) и Н.Й. (18 декабря); см. Edmund S. Morgan, ed., Prologue to Revolution: Источники и документы о кризисе, связанном с Гербовым актом, 1764–1766 гг. (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1959 г.), 47–62. Массачусетс, Р.И., Коннектикут, Н.Й., Н.Дж., Па, Дел., Мэриленд и С.К. отправили делегации на конгресс по Гербовому акту. Ассамблея штата Северная Гавань, находящаяся в кармане губернатора Беннинга Вентворта, отказалась посылать делегацию, а губернаторы штатов Ва, Северная Каролина и Гавайи отказались созывать свои ассамблеи и тем самым помешали избранию делегатов (Edmund S. Morgan and Helen M. Morgan, The Stamp Act Crisis: Prologue to Revolution [New York, 1963], 139). За исключением, где указано иное, нижеследующий отчет о работе конгресса взят из C. A. Weslager, The Stamp Act Congress (Newark, Del., 1976), 107-68.

870

Только Кристофер Гадсден, делегат от Южной Каролины, выступил против подачи петиции в Палату общин на том основании, что колонии не получают от нее никаких прав; он отозвал свое предложение, когда ему возразили более консервативные делегаты (Morgan and Morgan, Stamp Act Crisis, 147-8).

871

Морган, Пролог, 68.

872

Сдержанность мафии: Maier, From Resistance to Revolution, 69–71. Цитаты: Фрэнсис Бернард — Джону Поуналлу, 1 и 5 ноября 1765 г., там же. Бостонские купцы сделали большое пожертвование на нужды толпы и снабдили Эбенезера Макинтоша великолепной формой, шляпой с золотым шнурком, тростью и говорящей трубой. Он шествовал как «генерал-капитан Дерева Свободы» во главе парада, рука об руку с членом Совета. Позже купцы оплатили великолепный «профсоюзный» обед, на котором двести человек из толпы и других антистамповских групп праздновали победу свободы и порядка (Peter Shaw, American Patriots and the Rituals of Revolution [Cambridge, Mass., 1981], 180, 188-90).

873

Maier, From Resistance to Revolution, 72-4.

874

Истоки и распространение неимпорта: там же, 74; Бернхард Нолленберг, Origin of the American Revolution, 1759–1766 (New York, 1960), 192-3, цитирует статьи из Providence Gazette и Connecticut Courant за октябрь 1764 года. Ассоциация Бостона: Arthur Meier Schlesinger, The Colonial Merchants and the American Revolution, 1763–1776 (1918; переиздание, Нью-Йорк, 1966), 78, 80. «До двухсот»: «Нью-Йоркское соглашение, 31 октября 1765 года», в Morgan, Prologue, 106. Филадельфия: Schlesinger, Colonial Merchants, 79. Томас М. Дорфлингер, в книге «Энергичный дух предпринимательства: Merchants and Economic Development in Revolutionary Philadelphia (Chapel Hill, N.C., 1986), 189, отмечает, что филадельфийские купцы в целом разделились на антипроприетарных квакеров, выступавших за подчинение, и проприетарных англикан и пресвитериан, выступавших против него. Их очевидное единство в вопросе отказа от импорта могло отражать страх перед насилием, если они не подчинятся.

875

14 октября 1765 г.; перепечатано в Robert J. Taylor et al., eds., Papers of John Adams, vol. 1, September 1755-October 1773 (Cambridge, Mass., 1977), 147.

876

Ploughjogger в Boston Evening-Post, 20 июня 1763 г., в Papers of Adams, 1:63. (Адамс написал три письма Плауджоггеру в 1763 году, а затем больше не писал до октября 1765 года).

877

Цитата: запись в дневнике от 18 декабря 1765 г., в L. H. Butterfield et al., eds., Diary and Autobiography of John Adams, vol. 1, Diary 1755–1770 (Cambridge, Mass., 1962), 263; погода: запись от 19 декабря, там же, 265 («Ясное утро после сильной бури в течение 3 дней и 4 ночей. Выпало огромное количество дождя»).

878

Дневник и автобиография, 1:285 (запись от 2 января 1766 г.).

879

О значении женщин в сопротивлении см. в частности: Mary Beth Norton, Liberty's Daughters: The Revolutionary Experience of American Women, 1750–1800 (Boston, 1980), 155-94; и Linda K. Kerber, Women of the Republic: Intellect and Ideology in Revolutionary America (Chapel Hill, N.C., 1980), 35–42.

880

Дневник и автобиография, 1:282-4.

881

Paul Langford, The First Rockingham Administration, 1765–1766 (Oxford, 1973), 77–83, и Peter D. G. Thomas, British Politics and the Stamp Act Crisis (Oxford, 1975), 132-8.

882

Оценку характера, личности и привычек Рокингема см. в Langford, Rockingham Administration, esp. 16–21 и 244-8; также (менее критично) Ross J. S. Hoffman, The Marquis: A Study of Lord Rockingham, 1730-82 (New York, 1973), esp. ix-xii, 1-21, 79–80, 94, 333-4.

883

С конца мая 1765 года Темпл примирился со своим младшим братом Джорджем Гренвиллом, что означало, что он отдалился от своего шурина Уильяма Питта; таким образом, требование Питта предложить Темплу пост министра финансов было либо уловкой, чтобы оторвать его от Гренвилла (ведь Темпл, как известно, жаждал почестей и должностей), либо не подлежащим обсуждению требованием, призванным дать понять, что Питт занял пост на своих собственных условиях. Похоже, Темпл надеялся восстановить старый семейный союз: он сам — первый лорд казначейства, а Питт и Гренвилл — государственные секретари Южного и Северного департаментов. См. Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham (New York, 1976), 330-1, 339-40.

884

Langford, First Rockingham Administration, 104-5, 135-8; Ayling, Elder Pitt, 335-7, 343-4; Thomas, British Politics, 175-6.

885

О резне см. Lewis Namier, England in the Age of the American Revolution (1930; переиздание, Нью-Йорк, 1961), 403-15. По подсчетам, в январе 1766 г. число голосов Друзей короля составляло около 148; см. Langford, Rockingham Administration, 156-8.

886

Эдмунд Берк позже сделает отчуждение Рокингемов от друзей короля главной темой «Мыслей о причинах нынешнего недовольства» (1770), утверждая, что союзники Бьюта намеренно подрывали министерство Рокингемов. Пол Лэнгфорд в книге «Вежливый и коммерческий народ: England, 1727–1783 (Oxford, 1989), 527-8, отвергает эту точку зрения как «возвышенную и прекрасную форму кислого винограда»; но ср. Conor Cruise O'Brien, The Great Melody: Тематическая биография и комментированная антология Эдмунда Берка (Чикаго, 1992 г.), особенно i-lii.

887

«План дел», 28 ноября 1765 года [ошибочно датированный 27 ноября], в Langford, Rockingham Administration,111. Я изменил порядок фраз Рокингема для синтаксической ясности.

888

Анализ Рокингема — то есть анализ купцов, с которыми он консультировался, — не распространялся на функционирование Прокламации 1763 года. Эта мера не смогла стабилизировать ситуацию в глубинке и плохо функционировала в Канаде, где прибывшие после войны торговцы-янки фактически восстали против губернатора, который, как они утверждали, благоволил канадским папистам в нарушение условий прокламации (Hilda Neatby, Quebec: The Revolutionary Age, 1760–1791 [Toronto, 1966], 36–55; и Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: New Responsibilities within the Enlarged Empire, 1763–1766 [New York, 1968], 172-6).

889

Лэнгфорд, Администрация Рокингема, 111-18, 200-12.

890

Thomas, British Politics, 168-70; Langford, Rockingham Administration, 135-6, 141-3.

891

«Власть» и «благосостояние»: речь с трона, 14 января 1765 г., в Thomas, British Politics, 170. «Перец-кукуруза»: речь Роберта Ньюджента, лорда Клэра, члена парламента Бристоля, кратко изложенная в Уильяме Стэнхоупе Тейлоре и Джоне Генри Прингле, изд. «Переписка Уильяма Питта, графа Чатема», т. 2 (Лондон, 1838), 364. См. также Edmund S. Morgan and Helen M. Morgan, The Stamp Act Crisis: Prologue to Revolution (New York, 1963), 267.

892

Цитаты от «Доверие — растение медленного роста» до «голова человека»: Chatham Corr., 2:365-7. «Должно быть… ошибочная политика»: краткое изложение позиции Питта Джеймсом Уэстом, цитируется в Thomas, British Politics, 172.

893

Цитируется по Лоуренсу Генри Гипсону, Британская империя до Американской революции, том 10, Триумфальная империя: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 (New York, 1961), 378.

894

Ответ Питта Гренвиллу, 14 января 1766 г., в Chatham Corr., 2:369-73.

895

Йорк и декларативный акт: Langford, Rockingham Administration, 151. Петиционная кампания Трекотика: ibid., 119-24; и Thomas, British Politics, 187-8.

896

Langford, A Polite and Commercial People, 366; id., Rockingham Administration, 153-4; Thomas, British Politics, 189-90.

897

Ibid., 191-5; Langford, Rockingham Administration, 154-6. Встреча Рокингема с королем была лишь минимально обнадеживающей. Георг предпочел модификацию Гербового акта его отмене и предложил свою поддержку только в том случае, если Рокингем воздержится от его огласки. Он отказался отпустить с поста любого министра — он имел в виду своего друга лорда Нортингтона, лорд-канцлера, — который нарушил политику администрации. Затем он отправил Нортингтону отчет о встрече, подразумевая, что ожидает падения министерства. См. письмо короля лорду-канцлеру от 3 февраля 1766 г. в книге «Переписка короля Георга Третьего с 1760 по декабрь 1783 г.», том 1, 1760–1767 (1927 г.; репринт, Лондон, 1967 г.), 252.

898

Thomas, British Politics, 195-9.

899

Резолюции: цитируется в Gipson, Thunder-Clouds Gather, 390-1. Предложение Гренвилла: Гренвилл — Хансу Стэнли, 6 февраля 1766 г., в Thomas, British Politics, 206.

900

Langford, Rockingham Administration, 175-8; Gipson, Thunder-Clouds Gather, 392-3; Thomas, British Politics, 206-17 (цитата: Benjamin Franklin to Joseph Fox, 24 Feb. 1766, at 213).

901

Краткое изложение показаний Трекотика, там же, 217-19.

902

О риске социальных беспорядков, вызванных безработицей, см. Langford, Rockingham Administration, 182-5. Нижеследующее краткое изложение показаний Франклина взято из версии, перепечатанной в Leonard W. Labaree et al., eds., The Papers of Benjamin Franklin, vol. 13, January 1 to December 31, 1766 (New Haven, Conn., 1969), 129-59.

903

Экзамен доктора Бенджамина Франклина перед августейшей ассамблеей, касающийся отмены Гербового закона и т. д. (Филадельфия, 1766).

904

Цитата Ньюджента: Заметки Франклина об экзамене, цитируется там же, 159 н. 1. Голосование: Thomas, British Politics, 233.

905

Ibid., 240-1, 246-7; Langford, Rockingham Administration, 190-5; Gipson, Thunder-CloudsGather, 398–407. Палата лордов фактически имела небольшое большинство в пользу использования войск для обеспечения соблюдения Гербового акта, и ее одобрение законопроекта об отмене выглядело сомнительным, поскольку несколько влиятельных пэров — в частности, герцог Бедфорд и граф Сэндвич — считали Рокингема слишком мягким по отношению к колонистам. В итоге исход дела решил процедурный вопрос. Гербовый закон был «биллем о поставках» — налоговой мерой, которая, согласно конституции, могла быть принята только общинами; таким образом, полномочия по отмене также принадлежали исключительно общинам, а лорды должны были лишь дать совет (что они и сделали в ходе дебатов) и согласие (Langford, Rockingham Administration, 192-4).

906

«Дома ночью»: Ежегодный реестр, 1766 г., цитируется в Лоуренс Генри Гипсон, Британская империя до Американской революции, т. 11, Триумфальная империя: The Rumbling of the Coming Storm, 1766–1770 (New York, 1967), 3. «Много бочек»: Пенсильванская газета, 22 мая 1766 года. Палата собрания общин постановила, что Питт должен быть изображен «в цицероновском характере и одеянии» (Stanley Ayling, The Elder Pitt, Earl of Chatham [New York, 1976], 345).

907

«Откройте свои суды»: Плакат, вывешенный перед Домом провинции Массачусетс, декабрь 1765 г.[?], цитируется в John J. Waters Jr., The Otis Family in Provincial and Revolutionary Massachusetts (Chapel Hill, N.C., 1968), 157. Письма с надеждой, мрачные перспективы: Конвей — Фрэнсису Бернарду, 31 марта 1766 г., цитируется в John Tyler, Smugglers and Patriots: Boston Merchants and the Advent of the American Revolution (Boston, 1986), 94. Во всех крупных портах дела шли своим чередом: корабли растамаживались по нештемпелеванной бумаге, поскольку очень скоро стало ясно, что без торговли экономика полностью рухнет. Генеральный таможенный инспектор Виргинии первым разрешил прибрежным судам проходить таможенную очистку без марок — 2 ноября 1765 года; за ним последовали Ньюпорт — 22 ноября; Филадельфия — 2 декабря; Бостон — 17 декабря; Аннаполис (Мэриленд) — 30 января 1766 года; Саванна — где-то в феврале; и Чарльстон — 4 февраля. Судьи были более неохотно, чем таможенники, готовы работать без марок, и большинство просто предоставляли отсрочки (которые не требовали марок) от сессии к сессии в течение весеннего семестра 1766 года. Тем не менее, по крайней мере две судебные системы открылись до того, как весть об отмене достигла колоний, и работали с документами без печатей: суды низшей инстанции в Массачусетсе — 13 января 1766 года, и вся судебная система Мэриленда — 8 апреля 1766 года (Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 10, The Triumphant Empire: Thunder-Clouds Gather in the West, 1763–1766 [New York, 1967], lxxiv-lxxv).

908

«Контрибьюторы»: цитируется по Merrill Jensen, The Founding of a Nation: A History of the American Revolution, 1763–1776 (New York, 1968), 193. «Итак, триумф»: запись от 28 мая 1766 года в L. H. Butterfield et al., eds., Diary and Autobiography of John Adams, vol. 1, Diary 1755–1770 (Cambridge, Mass., 1962), 313. Этот рассказ следует за Jensen, Founding, 193-8; William Pencak, War, Politics, and Revolution in Provincial Massachusetts (Boston, 1981), 172-5; и Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 11, The Triumphant Empire: The Rumbling of the Coming Storm, 1766–1770 (New York, 1967), 13–38. Губернаторский совет из двадцати восьми членов, выполнявший функции верхней палаты законодательного собрания Массачусетса, избирался совместным голосованием приходящих представителей и уходящих членов совета с согласия губернатора. Губернатор мог наложить вето на нежелательные назначения (и иногда делал это), но состав Совета всегда оставался под контролем Палаты представителей. Чистки в Совете со стороны Палаты представителей были практически неизвестны: процесс выборов (тайное голосование) было трудно контролировать, а координация между представителями была крайне редкой. См. Robert Zemsky, Merchants, Farmers, and River Gods: An Essay on Eighteenth-Century Politics (Boston, 1971), 221-9.

909

Цитата: Дневник Джона Адамса, 29 мая 1766 года, 313. Полномочия Бернарда влиять на назначения на руководящие посты в Палате представителей были строго ограничены условиями Массачусетского устава. Такая слабость исполнительной власти впечатляла современников как один из главных недостатков конституции колонии залива. См. Zemsky, Merchants, Farmers, and River Gods, 221-9; и Bernard Bailyn, The Origins of American Politics (New York, 1967), 131-3.

910

Gipson, Coming Storm, 17–25; Jensen, Founding, 196-7. Объявление амнистии грубо посягало на прерогативные полномочия губернатора и короны. Бернард понимал неконституционный характер акта, но 9 декабря подписал его, потому что знал, что в противном случае Палата представителей не пойдет на это. Это был продуманный ход: Тайный совет позже запретил акт, решив таким образом конституционную проблему — после того, как «страдальцы» получили компенсацию.

911

Бернард — графу Шелбурну [государственный секретарь по делам Юга], 24 декабря 1766 г., там же, 197.

912

Джеймс Ф. Смит, «Возвышение Артемаса Уорда, 1727–1777: Власть, политика и военная жизнь в Массачусетсе восемнадцатого века» (докторская диссертация, Университет Колорадо в Боулдере, 1990), 96, 120, 148-52, 166-7. «Я думал, что смогу»: Хатчинсон — Томасу Поуналлу, 7 июня 1768 года, цитируется по 167. «Считал нужным заменить»: Джон Коттон, заместитель секретаря провинции, Уорду, 30 июня 1766 г.; цитируется там же, 153. Посыльный губернатора вручил это уведомление Уорду, когда Уорд помогал своим прихожанам строить новый дом собраний в Шрусбери. Согласно городской традиции, Уорд прочитал послание вслух присутствующим; затем он велел гонцу передать губернатору, что считает себя «дважды удостоенным чести, но больше в том, что его сместили, чем в том, что ему поручили», поскольку, лишив его должности, Бернард показал, «что я, как и он, являюсь другом своей страны». Ответ Уорда (если он действительно был столь красноречив) едва ли мог быть лучше рассчитан на то, чтобы укрепить его статус ведущего гражданина и общественного посредника Шрусбери, столь внезапно оказавшийся под угрозой. Это также навсегда привязало его к деревенской партии. Как отмечает Смит по поводу этого инцидента, «с этого момента у него не было выбора, если он надеялся сохранить свое местное положение, кроме как противостоять [Бернарду], человеку, чья вспыльчивость так неожиданно разоблачила его в тот летний день» (ibid., 154). О разочаровании Хатчинсона в Бернарде см. в частности Bernard Bailyn, The Ordeal of Thomas Hutchinson (Cambridge, Mass., 1974), 45-7.

913

Гипсон, «Грядущий шторм», 34-5.

914

Ibid., 36-7; Jensen, Founding, 278; Hiller B. Zobel, The Boston Massacre (New York, 1970), 51-4. Письма о помощи действовали только в светлое время суток. Страх перед военным вмешательством был вполне рациональным: основной обязанностью армии на Британских островах были аресты контрабандистов и разгон прибрежных банд разрушителей. См. Pauline Maier, From Resistance to Revolution: Colonial Radicals and the Development of American Opposition to Britain, 1765–1776 (New York, 1991), 153-4; и Tony Hayter, The Army and the Crowd in Mid-Georgian England (Totowa, N.J., 1978), 23, 32, 35, 62, et passim.

915

Бостонская газета, 23 декабря 1765 г.; цитируется в Tyler, Smugglers and Patriots, 92.

916

«Различение» и «купцы»: Бернард — Шелбурну, 22 декабря 1766 г., цитируется в Gipson, Coming Storm, 34.

917

Тайлер, Контрабандисты и патриоты, 25-107.

918

Анализ Томаса Дорфлингера о разобщенном и принципиально аполитичном характере филадельфийского купеческого сообщества в течение большей части послевоенной эпохи корректирует мнение, подчеркивающее радикализм среди торговцев, что также применимо к Бостону, хотя и с несколькими значительными исключениями, особенно Джоном Хэнкоком. См. id., A Vigorous Spirit of Enterprise: Merchants and Economic Development in Revolutionary Philadelphia (Chapel Hill, N.C., 1986), esp. 180-96.

919

О заговорщическом мышлении и его последствиях см. в Bernard Bailyn, «A Note on Conspiracy,» in The Ideological Origins of the American Revolution (Cambridge, Mass., 1968), 144-59; и Gordon S. Wood, «Conspiracy and the Paranoid Style: Причинность и обман в восемнадцатом веке», William and Mary Quarterly, 3rd ser., 39 (1982): 401-41.

920

Если не указано иное, нижеследующее изложение взято из Jensen, Founding, 211-14; Gipson, Coming Storm, 45–65; и John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 250-8.

921

«После расходов»: решение собрания, в Gipson, Coming Storm, 46. «Отложить требование»: Гейдж — Конвею, 21 декабря 1765 г., в Clarence Edwin Carter, ed., The Correspondence of General Thomas Gage with the Secretaries of State, 1763–1775, vol. 1 (New Haven, Conn., 1931), 77. Ожидания Гейджа: тот же — тому же, 6 мая 1766 г., там же, 89.

922

Сунг Бок Ким, Лендлорд и арендатор в колониальном Нью-Йорке: Manorial Society, 1664–1775 (Chapel Hill, N.C., 1978), 298–347.

923

«Дневники Монтрезора», изд. E. D. Scull, New-York Historical Society, Collections 14 (1881): 363 (запись от 1 мая 1766 года). О беспорядках зимы и весны 1766 года см. Kim, Landlord and Tenant, 367-89, а также противоположную интерпретацию Эдварда Кантримена, A People in Revolution: The American Revolution and Political Society in New York, 1760–1790 (Baltimore, 1981), 36–71; также Dixon Ryan Fox, Yankees and Yorkers (New York, 1940), 147-51.

924

Цитаты: Гейдж — Конвею, 24 июня 1766 г., Gage Corr., 1:95. Мотивы Гейджа: там же, и то же самое тому же, 15 июля 1766 г., там же, 99.

925

Цитаты: Браун — Гейджу, 30 июня 1766 г., и Кларк — Гейджу, 29 июля 1766 г., в Shy, Toward Lexington, 219, 220.

926

Там же, 219-21.

927

«Сожженные и разрушенные»: «Географическое, историческое повествование или краткое изложение…» [Lansdowne MSS.], цитируется там же, 222. «Дело не состоялось»: граф Шелбурн — Муру, 11 декабря 1766 г., цитируется там же, 223.

928

Jensen, Founding, 212-14; цитата, Мур — государственному секретарю Южного департамента, 20 июня 1766 г., стр. 213.

929

Собрание к губернатору, 13 ноября 1766 г., там же, 214.

930

Если не указано иное, нижеследующее изложение взято из Jensen, Founding, 198–205; Douglas Southall Freeman, George Washington: A Biography, vol. 3, Planter and Patriot (New York, 1951), 142-3, 146-50, 165-72; и Joseph Ernst, Money and Politics in America, 1755–1775: A Study in the Currency Act of 1764 and the Political Economy of Revolution (Chapel Hill, N.C., 1973), 175-96 (единственный отчет, который последовательно оценивает экономические последствия скандала). О характере и финансах Ли см. в Pauline Maier, The Old Revolutionaries: Political Lives in the Age of Samuel Adams (New York, 1980), 164–200, esp. 195-7.

931

Из этого обобщения было одно заметное исключение, которое иллюстрирует еще один аспект разрушительного влияния скандала на жизнь и отношения джентри. Робинсон вложил десять тысяч фунтов стерлингов в свинцовые шахты, которые его тесть, Джон Чисвелл, эксплуатировал в верховьях Нью-Ривер, притока Канавы, к западу от высоты Аллегейни (и, следовательно, за Линией прокламации). После смерти Робинсона Чизвелл стал фактическим банкротом; напившись и разъярившись, он убил кредитора, Роберта Раутледжа. Его арестовали, но мировые судьи, которые также были его деловыми партнерами, отпустили его — злоупотребление властью, которое обеспокоило многих, опасавшихся за честь дворянского сословия. Вскоре после этого Чизвелл умер сломленным человеком. (См. Карл Брайденбоу, «Добродетель и насилие в Виргинии, 1766 год, или Важность пустяков», Массачусетское историческое общество, Труды 76 (1964): 3-29; Ernst, Money and Politics, 187 n. 43.)

932

Т. Х. Брин, Табачная культура (Принстон, Н. Дж., 1985), 168.

933

Виргинская газета (Ринд), 26 июля 1770 г., цит. там же, 170.

934

Цитируется там же, 176.

935

О карьере Джонстона см. в Dictionary of National Biography, s.v. «Johnstone, George»; о запутанной истории командования и старшинства гражданских и военных властей см. John Shy, Toward Lexington: The Role of the British Army in the Coming of the American Revolution (Princeton, N.J., 1965), 181-4; о военных аспектах спора — там же, 283-5; и о более широком контексте — Lawrence Henry Gipson, The British Empire before the American Revolution, vol. 9, The Triumphant Empire: Новые обязанности в расширенной империи, 1763–1766 (Нью-Йорк, 1968), 210-31.

936

Хильда Нитби, Квебек: The Revolutionary Age, 1760–1791 (Toronto, 1966), 30–44. См. также Gipson, New Responsibilities, 163-76; Shy, Toward Lexington, 287-8; и Walter S. Dunn Jr., Frontier Profit and Loss: The British Army and the Fur Traders, 1760–1764 (Westport, Conn., 1998), 165-6. По крайней мере, частично антагонизм между американскими купцами и Мюрреем имел этническое происхождение. Данн отмечает, что Мюррей, будучи шотландцем, как правило, наиболее благосклонно относился к шотландским купцам, и особенно к тем шотландским офицерам, которые остались в Канаде и занялись торговлей пушниной после войны.

937

«Напряжение»: Гейдж — капитану Джеймсу Мюррею, 5 мая 1767 г., в Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (New York, 1991), 319. «Удвоить число»: Джордж Кроган — сэру Уильяму Джонсону, 18 октября 1767 г., там же.

938

Shy, Toward Lexington, 229; Гейдж — Шелбурну (секретарю Юга), 13 июня 1767 г., в Clarence Edwin Carter, ed., The Correspondence of General Thomas Gage with the Secretaries of State, 1763–1775, vol. 1 (New Haven, Conn., 1931), 142-3. Нежелание Гейджа поднимать этот вопрос, вероятно, также отражало его реакцию на то, что ему грозило порицание за использование регулярных войск для изгнания янки с нью-йоркских владений; поскольку на эту территорию претендовали и Виргиния, и Пенсильвания, изгнав виргинских скваттеров, он мог быть осужден за то, что поставил армию на службу семье Пенн, как он сделал с патрулями долины Гудзона.

939

О дипломатии Крогана, поддерживавшей связь между фортом Питт и фортом де Шартр, см. White, Middle Ground, 436-47; и Nicholas B. Wainwright, George Croghan, Wilderness Diplomat (Chapel Hill, N.C., 1959), 238. (Кроган, очевидно, купил подарки, необходимые ему для этой дипломатии соболезнования, у Бэйнтона, Уортона и Моргана, в которой он был молчаливым партнером; это еще раз говорит о том, что ветер никогда не дул так плохо, чтобы не принести Джорджу Крогану ничего хорошего). «Стоило ему больших неприятностей»: Резюме Уайта о письме Крогана Гейджу, 15 июня 1766 г., в Middle Ground, 347 n. 65. «Ни под какими законами»: Капитан Джеймс Мюррей — Гейджу, 16 мая 1767 г., там же, 344. «Те, кто их обидел»: Гейдж — Мюррею, 28 июня 1767 г., там же, 320 н. 9. О тревожном росте насилия и возмездия на границе см. в Tom Hatley, The Dividing Paths: Cherokees and South Carolinians through the Era of the Revolution (New York, 1993), 183-6; и Michael N. McConnell, A Country Between: The Upper Ohio Valley and Its Peoples, 1724–1774 (Lincoln, Nebr., 1992), 240.

940

Маршрут Крогана: Howard H. Peckham, ed., George Croghan's Journal of His Trip to Detroit in 1767 (Ann Arbor, Mich., 1939), 31–47. Эффекты дипломатии: McConnell, A Country Between, 241-2, 264-5.

941

О количестве рома в Стране Огайо и других местах на западе, а также о роли Байнтона, Уортона и Моргана в торговле см. в Peter C. Mancall, Deadly Medicine: Indians and Alcohol in Early America (Ithaca, N.Y., 1995), 52-7, 181-2; и Dunn, Frontier Profit, 178-9. (По оценкам Мэнколла, потребление алкоголя на душу населения среди западных индейцев при британском режиме составляло примерно от 0,5 до 1,1 галлона в год, или от 2,1 до 4,5 галлона в год для «активно пьющих», в основном молодых мужчин; это значительно выше, чем когда главными торговцами в этом регионе были французы [211 n. 108]. Данн делает гораздо более высокую оценку на душу населения — 12 галлонов в год «на воина» [таблица 10.1, 178]). О том, как Кроган и Гейдж ожидали новой индейской войны, см. Wainwright, Croghan, 248.

942

Shy, Toward Lexington, 290: «Армия, как инструмент имперского контроля в мирное время, имела тупой край».

943

Урожай и погода: Donald Jackson and Dorothy Twohig, eds., The Diaries of George Washington, vol. 2, 1766–1770 (Charlottesville, Va., 1976), 21, 23 (записи от 19–24 июня и 14 июля 1767 г.). Пшеничное земледелие и плантации: Douglas Southall Freeman, George Washington: A Biography, vol. 3, Planter and Patriot (New York, 1951), 179-80. Ткачество: W. W. Abbot et al., eds., The Papers of George Washington, Colonial Series, vol. 7, January 1761- June 1767 (Charlottesville, Va., 1990), 508 n. 1. Спекулятивные предприятия: ibid., 219-25, 268-75 et passim.

944

Вашингтон — капитану Джону Поузи, 24 июня 1767 г., в «Бумагах Вашингтона», т. 8, июнь 1767 — декабрь 1771 г. (Шарлотсвилл, штат Вавилон, 1993 г.), 1–4.

945

Вашингтон — капитану Уильяму Кроуфорду, 17 сентября 1767 г., там же, 28. Упоминание Вашингтона о согласии индейцев на оккупацию белыми земель за Прокламационной линией относится к соглашению Шести наций, заключенному в конце войны с Понтиаком, об уступке земель к западу от Аллегени и к югу от Огайо, вплоть до реки Теннесси. Шоуни, делавары, минго, мунси, майами и виандоты, жившие в этом регионе, разумеется, были полны решимости сопротивляться белой колонизации.

946

Сарториальные вкусы: Вашингтон — Чарльзу Лоуренсу, 26 апреля 1763 г., Papers of Washington, 7:201-2. «Девять таких влиятельных»: протокол заседания Миссисипской земельной компании, 9 сентября 1763 г., там же, 223 n. 2.

Content

Фред Андерсон
Суровое испытание
Семилетняя война и судьба империи в Британской Северной Америке, 1754–1766 гг.

ВВЕДЕНИЕ СЕМИЛЕТНЯЯ ВОЙНА И РАСПАД СТАРОЙ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ

Карты

ПРОЛОГ Лощина Жюмонвилля 28 мая 1754 г.

ЧАСТЬ I ИСТОКИ СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ 1450–1754 гг.

ГЛАВА 1 Ирокезы и Империя 1450–1735 гг.

ГЛАВА 2 Упадок ирокезов Последствия 1736–1754

ГЛАВА 3 Лондон принимает меры по противодействию угрозе 1753 г.

ГЛАВА 4 Вашингтон выходит на сцену… 1753–1754 гг.

ГЛАВА 5 … и спотыкается 1754 г.

ГЛАВА 6 Эскалация 1754 г.

ЧАСТЬ II ПОБЕДА 1754–1755 гг.

ГЛАВА 7 Конгресс в Олбани и колониальное воссоединение 1754 г.

ГЛАВА 8 Генерал Брэддок принимает командование 1755 г.

ГЛАВА 9 Катастрофа на Мононгахеле 1755 г.

ГЛАВА 10 После Брэддока: Уильям Ширли и северные кампании 1755 г.

ГЛАВА 11 Британская политика и революция в европейской дипломатии 1755 г.

ЧАСТЬ III НАДИР 1756–1757 гг.

ГЛАВА 12 Лорд Лаудун принимает командование 1756 г.

ГЛАВА 13 Освего 1756 г.

ГЛАВА 14 Состояние центральных колоний 1756 г.

ГЛАВА 15 Напряжение империи Причины англо-американских трений 1756 г.

ГЛАВА 16 Британия втягивается европейскую войну 1756 г.

ГЛАВА 17 Военные судьбы в Европе 1757 г.

ГЛАВА 18 Наступление Ладуна 1757 г.

ГЛАВА 19 Форт Уильям 1757 г.

ГЛАВА 20 Другие катастрофы и луч надежды 1757 г.

ГЛАВА 21 Питт меняет курс Декабрь 1757 г.

ЧАСТЬ IV ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ 1758 г.

ГЛАВА 22 Тупик и новое начало Январь-май 1758 г.

ГЛАВА 23 Старые стратегии, новые люди и изменение баланса начало 1758 г.

ГЛАВА 24 Монкальм поднимает крест: Битва при Тикондероге июль 1758 г.

ГЛАВА 25 Амхерст в Луисбурге июнь-июль 1758 г.

ГЛАВА 26 Снабжение — ключ к успеху 1758 г.

ГЛАВА 27 Брэдстрит в форте Фронтенак июль-август 1758 г.

ГЛАВА 28 Индейская дипломатия и падение форта Дюкейн осень 1758 г.

ГЛАВА 29 Обучение военному делу 1754–1758 гг.

ЧАСТЬ V АННУС МИРАБИЛИС 1759 г.

ГЛАВА 30 Успех, тревога и власть конец 1758 г.

ГЛАВА 31 Министерские неопределенности 1759 г.

ГЛАВА 32 Избыток энтузиазма, недостаток ресурсов 1759 г.

ГЛАВА 33 Эмблема империи: Форт Питт и индейцы 1759 г.

ГЛАВА 34 Шесть наций присоединяются к битве июль 1759 г.

ГЛАВА 35 Генерал Амхерст колеблется: Тикондерога и Краун-Пойнт июль-август 1759 г.

ГЛАВА 36 Сомнительная битва: Вулф встречает Монкальма в Квебеке июнь-сентябрь 1759 г.

ГЛАВА 37 Осенние разочарования октябрь-ноябрь 1759 г.

ГЛАВА 38 Празднование империи, ожидание тысячелетия октябрь 1759 г.

ГЛАВА 39 День принятия решения 20 ноября 1759 г.

ЧАСТЬ VI ЗАВЕРШЕНИЕ ЗАВОЕВАНИЯ 1760 г.

ГЛАВА 40 Война в полную силу 1760 г.

ГЛАВА 41 Недостаточность доблести: Левис и Воклен в Квебеке апрель-май 1760 г.

ГЛАВА 42 Мюррей поднимается по реке Святого Лаврентия июль-август 1760 г.

ГЛАВА 43 Завоевание завершено: Водрёй сдается в Монреале август 1760 г.

ГЛАВА 44 Причины победы и опыт империи 1758–1760 гг.

ГЛАВА 45 Питт столкнулся с неожиданным вызовом октябрь 1760 г.

ВОСПОМИНАНИЯ О ПОБЕДЕ (СЦЕНОГРАФИЯ)

ЧАСТЬ VII ПОБЕДА В ВЕКСЕЛЕ 1761–1763 гг.

ГЛАВА 46 Плоды победы и семена распада 1761–1763 гг.

ГЛАВА 47 Война с чероки и реформы Амхерста в индейской политике 1760–1761 гг.

ГЛАВА 48 Дилемма Амхерста 1761 г.

ГЛАВА 49 Проблемы Питта 1761 г.

ГЛАВА 50 Конец Альянса 1762 г.

ГЛАВА 51 На пересечении империи, торговли и войны: Гавана август 1762 г.

ГЛАВА 52 Мир сентябрь 1762 — апрель 1763 гг.

ГЛАВА 53 Возвышение Уилкса, падение Бьюта и неусвоенный урок Манилы весна 1763 г.

ГЛАВА 54 Англо-Америка в конце войны: хрупкость империи 1761–1763 гг.

ГЛАВА 55 Янки вторгаются в Вайоминг и расплачиваются за это весна 1763 г.

ГЛАВА 56 Реформы Амхерста и война Понтиака 1763 г.

ГЛАВА 57 Отзыв Амхерста осень 1763 г.

ЧАСТЬ VIII КРИЗИС И РЕФОРМЫ 1764 г.

ГЛАВА 58 Смерть изменила структуру министерства 1763 г.

ГЛАВА 59 Срочный поиск порядка: Гренвилл и Галифакс сталкиваются с необходимостью получения доходов и контроля лето-осень 1763 г.

ГЛАВА 60 Закон об американских пошлинах: (закон о сахаре) 1764 г.

ГЛАВА 61 Закон о валюте 1764 г.

ГЛАВА 62 Послевоенные условия и контекст колониальной реакции 1764 г.

ГЛАВА 63 Неоднозначный ответ на имперские инициативы 1764 г.

ГЛАВА 64 Успех Понтиака 1764–1765 г.

ГЛАВА 65 Уроки войны Понтиака 1764–1769 гг.

ЧАСТЬ IX УСУГУБЛЕНИЕ КРИЗИСА 1765–1766 гг.

ГЛАВА 66 Закон о гербовом сборе и закон о постое зима-весна 1765 г.

ГЛАВА 67 Конец Гренвилла май-июль 1765 г.

ГЛАВА 68 Собрания колеблются лето 1765 г.

ГЛАВА 69 Ответ толпы лето 1765 г.

ГЛАВА 70 Аннулирование с помощью насилия и попытка элиты восстановить контроль октябрь-ноябрь 1765 г.

ЧАСТЬ X ИМПЕРИЯ СОХРАНИЛАСЬ? 1766 г.

ГЛАВА 71 Отмена Гербового закона январь-март 1766 г.

ГЛАВА 72 Холодность Империи 1766 г.

ГЛАВА 73 Язвительная постлюдия: колонии после отмены 1766 г.

ГЛАВА 74 Будущее Империи 1766–1767 гг.

ЭПИЛОГ Маунт-вернон, 24 июня 1767 года

Примечания