Гэй Тализ

Фрэнк Синатра простудился и другие истории

В переводе с английского

Ирины Заславской и Леонида Мотылева

The Kidnapping of Joe Bonanno, A Matter of Fantasy, Frank Sinatra Has a Cold, On Writing «Frank Sinatra Has a Cold», The Kingdoms, the Powers, and the Glories of the New York Times, The Kingdom and the Tower, High Notes

Copyright © 2017 by Gay Talese

Originally published as a part of High Notes: Selected Writings of Gay Talese

The Kick She Missed

Copyright © 2010 by Gay Talese

Originally published as a part of The Silent Season of a Hero.

Peter O’Toole on the Ould Sod

Copyright © 1963 by Gay Talese

Originally published as a part of The Gay Talese Reader: Portraits and Encounters.

The Brave Tailros of Maida

Copyright © 1989 by Gay Talese

Originally published as a part of The Gay Talese Reader: Portraits and Encounters.

All rights reserved.

© И. Заславская, Л. Мотылев, перевод, 2024

© ООО «Индивидуум Принт», 2024

Самый медленный лифт в Нью-Йорке

Предисловие Егора Мостовщикова

Писатель Гэй Тализ, стоя на первом этаже нью-йоркского Hunter College, увлеченно ругается на лифт, который никак не заберет его читать лекцию студентам факультета журналистики. Он нетерпеливо крутится на месте, снова и снова раздраженно нажимает на кнопку и осматривается по сторонам. Проплывающие мимо задерживают на нем взгляд: роскошный седовласый старик, высокий и подтянутый, в дорогом костюме-тройке – сегодня на нем сшитый на заказ темно-зеленый твидовый пиджак, сорочка в полоску, золотистый галстук, кремовый жилет, запонки, тренч и шляпа-федора, одна из 60 в его коллекции. Он выделяется на общем фоне растянутых худи и клубных бомберов, и именно в этом его секрет. Прямо сейчас ему нужна информация, и неизменный денди-прикид, как обычно, ему в этом поможет. Тализ обращает взор на молодую девушку, терпеливо ждущую лифт в углу.

– Вы студентка? – без предупреждения наседает на нее писатель. Девушка, будто выйдя из оцепенения, лишь молча кивает. – Да? Вы здесь учитесь? – Она продолжает кивать. – Это единственный лифт в этом здании? Вы когда-нибудь им пользовались? Он вообще работает? Точно? Почему он так долго едет? Он всегда так долго ездит?

Тализ возмущен: в этом великом городе, где лифты разгоняются до тридцати шести с половиной километров в час, ему достался самый медленный. В коридоре становится совсем тесно – к нам присоединяется медик пожарной службы с двумя огромными красными мешками. Тализ переключает внимание и немедленно заводит разговор – к моменту, когда двери кабины наконец открываются, он уже знает имя пожарного, зачем нужны мешки (в них мобильные аппараты для тренировки сердечно-легочной реанимации) и где пройдет демонстрация. Если бы этот чертов лифт застрял, Тализ смог бы написать про пожарного текст, но мы благополучно добираемся до нужного этажа. Писателю нужно читать лекцию.

Ведущий вечера, представляя Гэя Тализа публике, сразу же оговаривается – конечно же, наш гость не нуждается в представлении; вы и так прекрасно знаете, кто это. В зале народа немного, но все исключительно самоотверженно кивают. Тализ – живая легенда, человек, который в 1960‑е создал «новую журналистику», предполагающую радикальный подход к материалам: вместо сухого инфостиля – приемы, заимствованные из большой литературы: сцены, диалоги, описания, внутренний монолог, переключение между первым и третьим лицами. Его документальные тексты и книги до сих пор изучают во всем мире (удивительно, но эта книга – первый сборник его работ на русском языке; в России Тализ пока неизвестен). Один из последних живых гигантов американской нон-фикшн-прозы прошлого столетия, он вдохновил людей, которых принято считать образцовыми литераторами и репортерами: Нормана Мейлера, Трумана Капоте, Джоан Дидион, Джорджа Плимптона, Джину Стайн, Терри Саузерна и других. Он тратит десятилетие на сбор материала для каждой новой книги – и умудряется залезть к своим персонажам в голову, под кожу, изучить их насквозь.

Представляя Тализа, ведущий опускает важные, но не самые приятные детали – перед студентами стоит проклятая звезда американской журналистики, человек, чья харизма обезоруживает, но чьи книги вызвали множество скандалов. В феврале 2024 года Тализ отпраздновал 92-летие, и сегодня он, как пишет Paris Review, занимает уникальное место, оставаясь одновременно легендарным и непонятым. Его нон-фикшн «Чти отца своего» лег в основу сериала «Клан Сопрано». Из-за книги «Жена твоего соседа», ради которой он несколько лет управлял салоном эротического массажа и посещал свингерские колонии во время секс-революции 1970‑х, его отменили и на время бросила жена. А портретный очерк «Фрэнк Синатра простудился», для которого он так и не смог поговорить со знаменитым певцом, уже полвека называют лучшим журнальным текстом в истории.

Тализ от всех этих регалий только отмахивается – ему никогда не нравилось прозвище «Отец новой журналистики», которым его наградил друг и писатель Том Вулф, ему плевать на почести, плевать на проклятия – по крайней мере, он так заверяет. Тализ во все это ввязался, чтобы рассказывать истории обычных людей и их неудач, и сегодня он ответит на любые вопросы из зала – конечно же, сведя все к нескольким истинам, которые он из раза в раз повторяет во всех беседах, выступлениях и интервью. Первая истина – он с детства изолирован от других, всю жизнь был и остается аутсайдером, который знает, что у каждого есть история, и ему важно ее вытащить – потому что если он не расскажет эти истории, их не расскажет никто. Вторая – он умеет доставать из людей эти истории, потому что родился в семье портного-эмигранта, вырос в ателье, и это научило его всё слышать и хорошо одеваться, что позволяет разговаривать с кем угодно. Третья – в своей работе он всегда щепетильно ищет ответ на один простой вопрос: каково быть вами? Как вы справляетесь с вашими неудачами, проигрышами, тем, что вас презирают или неверно поняли? Чем вы это компенсируете? «Большинство людей поглощены только собой», – сказал мне как-то Тализ – «Они никогда не подумают о вас. Но я подумаю».

Гэй родился 7 февраля 1932 в Оушен-Сити, штат Нью-Джерси, в семье итальянских эмигрантов. Родной город он запомнил консервативным, протестантским и правым: алкоголь под запретом, на океанский пляж нельзя выйти без рубашки, все подчинено религиозным порядкам, на улицах действует ячейка Ку-Клукс-Клана. Именно здесь Тализ сформировался как рассказчик, убежденный, что долг автора – искать маленькие истории и видеть за ними большой контекст. Он и сам взрослел на фоне большого контекста: шла Вторая мировая война, папины братья воевали в Италии в армии Муссолини, а патриотическое, преимущественно ирландское население Оушен-сити малочисленных итальянцев ненавидело и относилось как к грязи. К тому же далекая война пронизывала каждодневный быт: товары продавались по талонам, юноши уходили на фронт, а фонари на променадах закрасили черным цветом, чтобы их не было видно с немецких подлодок, которые в 1942 году добрались до американских территориальных вод. В социальной изолированности, во взрослении внутри меньшинства, в отчужденности Тализ нашел свою суперсилу – стал наблюдателем, который жадно ищет истории потерь и неудач.

Его семья держала магазин женской одежды и ателье мужских костюмов, которые Тализы открыли с двух сторон выкупленного ими здания разорившейся местной газеты на главной улице города. Жили там же, на втором этаже – Тализ до сих пор помнит высокие офисные ступеньки и комнаты, где раньше стояли огромные наборные станки. Каждый день после уроков в католической школе Гэй помогал папе и маме в их магазинах и слушал. К маме за красивыми платьями приходили взрослые обеспеченные дамы: жены владельцев и дилеров автоцентров, чиновников, директоров школ и предприятий. Сами мужчины шли к папе. Они слонялись по городу, заходили на примерку и рассказывали про свою жизнь – переживания, неудачи, открытия, сплетни.

Тализ говорит, что освоил жанр интервью, наблюдая за мамой и ее общением с клиентами – научился у нее слушать заботливо, с терпением, принятием и почтением. И – не перебивать, когда люди не могут объясниться, потому что именно в такие моменты они лучше всего раскрываются: паузы, заминки, переключения темы могут рассказать больше любых слов. В сфере обслуживания, объясняет он, всегда есть элемент определенного раболепия – даже если с тобой общаются не слишком любезно, ты должен быть исключительно вежлив, потому что эти люди дают тебе деньги. Это были уроки от мамы, бизнесвумен, которая содержала семью – папа был художником, творил и не умел продавать. Но у него Гэй научился быть портным – работая не с тканями, но с фактурой, сшивать реальные истории так, чтобы они читались как единое литературное произведение – журналистский рассказ. Тализ так и говорит: «Как журналист я портной».

В журналистику он попал еще будучи учеником колледжа, по дурацкому стечению обстоятельств – решил выслужиться перед тренером по бейсболу, чтобы его чаще выпускали со скамьи запасных, и подвизался диктовать местной газете Ocean City Sentinel-Ledger по телефону сводки со школьных матчей – чистая формальность, пара строчек. Но такая работа быстро наскучила, и подросток стал отправлять в газету напечатанные на машинке авторские отчеты; после седьмого текста ему предложили вести еженедельную спортивную колонку, к окончанию колледжа он напечатал 311 текстов. В них уже тогда проглядывался стиль Тализа – полное отсутствие интереса к самой новости и фокус на человеческих поступках и переживаниях, драме и проигрыше.

Гэй уехал учиться в университет Алабамы на журналиста; стал спортивным редактором кампусной газеты The Crimson White и завел колонку «Sports Gay-zing». После университета перебрался в Нью-Йорк и нахрапом устроился мальчиком на побегушках в «The New York Times». Газета привела его в восторг: огромный улей из нескольких сотен курящих и стучащих по печатным машинкам журналистов, суета, шум, разговоры и лифты – гораздо быстрее, чем в Hunter College. В 21 год он опубликовал свой первый текст в газете: зарисовку про коллегу, который отвечал за отбор и трансляцию заголовков на здании редакции. Вскоре Тализа забрали в армию и отправили на военную базу Форт-Нокс в Кентукки. В танковых войсках быстро поняли, что в строю от него не будет никакого толка и перевели в армейскую газету «Внутри танковой башни» («Inside Turret»). Вскоре он завел собственную колонку – «Секреты Форт-Нокса». Через два года, вернувшись со службы, он восстановился в The New York Times как спортивный журналист и написал сотни текстов – про одного только боксера Флойда Паттерсона опубликовал 38 коротких зарисовок.

Но чрезмерная скрупулезность и нежелание работать в новостном темпе привели к тому, что Тализа в «The New York Times» переводили из отдела в отдел, пока он на год не застрял в ссылке в отделе некрологов – там ему не давали писать больше нескольких абзацев. Для Тализа это была настоящая пытка: он хотел делать крупную журналистскую прозу, рассказывать истории, которые живут годы, десятилетия, а не день, как обычная новость, говорить про людей, которые обделены вниманием прессы, а не бежать за инфоповодами – ведь все новости сводятся к тому, что кто-то что-то сказал и кто-то как-то на это отреагировал. Или просто умер.

Несмотря на страсть рассказывать истории, писать ему всегда было невыносимо сложно. Гэй сравнивает работу над текстами с попыткой вывести камень из почки (очень больно) или поездкой за рулем грузовика, в ночи, на большой скорости, без включенных фар (сбиваешься с пути, проваливаешься в кювет, следующие десять лет торчишь там грязный и воняешь). Но для Тализа как католика ничто, не оплаченное страданием, ценности не представляет.

После армии он поселился в многоквартирном четырехэтажном доме на Лексингтон-Авеню, в трех минутах ходьбы от Центрального парка. В 1959 году женился на книжной издательнице Нэн Тализ (в девичестве – Эйхерн), с которой они до сих пор вместе. Постепенно Тализы целиком выкупили весь дом и живут в нем и по сей день. Здесь же, в просторной гостиной, я познакомился с Тализом в апреле 2014 года, во время моей первой поездки в США. Я тогда еще работал журналистом, писал большие истории в издания, которых сейчас уже нет, и читал немногочисленные очерки Тализа, доступные тогда в интернете. Когда я с удивлением осознал, что Гэй еще жив и продолжает работать, то нашел его e-mail, написал письмо и предложил встретиться – ни на что особенно не рассчитывая. Он мгновенно ответил – сказал, что неважно себя чувствует из-за легкого кишечного гриппа, поэтому может только пригласить в гости на час.

Никогда я не чувствовал себя глупее, чем когда стоял под дверью у Тализов с тремя картонными стаканчиками кофе в капхолдере – надо ведь было что-то принести, но что нести незнакомым людям, никогда не поймешь. Тализ открыл дверь – как всегда в костюме с иголочки – задержал на стаканах снисходительно-непонимающий взгляд, спросил, что это такое, и велел оставить презент где-нибудь в углу, чтобы никогда к нему не притронуться. Мы уселись в кресла, Тализ достал из внутреннего кармана ручку и стопку узких картонных карточек, которые он вырезает из плечиков для рубашек из химчистки, и стал записывать туда мои ответы на пулеметную очередь вопросов. Кто я? Откуда я? Чем я занимаюсь? Сколько я зарабатываю? Кто оплачивает мое жилье в Москве? Я живу один или с родителями, или с близким человеком? Мы вместе оплачиваем жилье? Как зовут родителей? Чем они занимаются? Сколько у меня братьев и сестер? Чем они занимаются? Они живут одни? Они сами оплачивают свое жилье? Я что, Боб Дилан? Нет? А почему я одеваюсь, как Боб Дилан? Почему я в кедах?! Где мой костюм? У меня есть костюм? У меня должен быть костюм, если я хочу быть журналистом и рассказывать истории. Дорогой костюм – пропуск в мир историй. Часовая встреча переросла в ужин в одном из соседних ресторанов (каждый день Тализы обязательно ходят пропустить пару коктейлей и посмотреть на людей), ужин – в дружбу и десятилетнюю переписку.

Каждый раз, когда я приезжаю в Нью-Йорк, обязательно вижусь с Тализом, обсуждаю журналистику и выслушиваю комментарии про свой внешний вид. Идея опубликовать его работы на русском появилась у меня почти сразу после знакомства, название и сцены для этого предисловия я записал в декабре 2014 года, во время третьей поездки в Штаты, когда Тализ пригласил меня посетить с ним лекцию в Hunter College, к работе над книгой за эти годы приложило руку под два десятка человек. Но бесконечных сложностей и препон, с которыми столкнулась эта затея, хватило бы на отдельный текст. Скажу лишь, что каждый раз, как я говорил себе, что хочу напечатать книгу, немедленно случалась какая-нибудь катастрофа – так, все очерки были целиком переведены еще в 2019 году, прямо накануне пандемии, но выходят только сейчас, в издательстве Individuum, которое взялось вместе со мной довести этот многолетний проект до конца, за что мы с Тализом невероятно признательны.

Все эти годы Тализ продолжает работать и каждый день соблюдает строгую дисциплину. Просыпается в спальне на третьем этаже, не произносит ни слова и не здоровается с Нэн, молча поднимается в гардеробную на четвертом этаже, надевает свежую хрустящую сорочку, костюм-тройку, галстук, запонки, выходит из дома и спускается по ступенькам в свой подвал – бывший винный погреб, который он называет Бункер. В продолговатом Бункере больше метров, чем в обычной квартире на Манхэттене, нет окон, зато есть маленькая ванная, кухонька, несколько диванов, два огромных письменных стола, печатная машинка, гигантский и древний монитор Apple, стулья и шкафы, забитые коробками под потолок – архив Тализа. Писатель переодевается в удобный кашемировый свитер и шарф или шейный платок и делает себе легкий завтрак – апельсиновый сок, кофе, маффины. Осматривает свой архив: в каждой коробке – коллекция папок с фотографиями, материалами, результатами ресерча, выдержками и вырезками из книг и статей, планами текстов и детальными заметками о всех прошедших днях. Каждый вечер перед сном Тализ просматривает записи на картонных карточках, если в этот день вел их, или вспоминает все, что с ним случилось, и записывает все на печатной машинке: с кем он виделся и говорил, где, когда и во сколько, сколько стоил ужин, кто во что был одет, что он подумал и приметил, как звали людей вокруг, кто что делал, какая была погода, адреса, детали, нюансы, как прошло интервью (если оно было), что герой говорил, а о чем умолчал. И подшивает наборные записи в архив. Дни организованы в недели, месяцы, годы. Он может в любой момент вернуться в прошлое и детально описать увиденное несколько десятилетий назад. Каждая коробка заклеена фотографиями, картинками, журнальными и газетными полосами – это тематический коллаж, который Тализ вырезает, когда думает над историей и тем, как он будет сшивать воедино ткань текста. Он проводит в Бункере добрую часть дня, выбирается домой на обед, а вечером – без исключений – светский выход в ресторан. В Бункере Тализ написал все свои главные тексты – журнальные очерки, на которые он переключился с газетной работы, и книги.

В 1964 году он опубликовал нон-фикшн роман «Мост» («The Bridge») – историю строительства одного из крупнейших в мире висячих мостов, Веррацано-Нарроус, соединяющий Бруклин и Статен-Айленд. В 1995‑м ушел из «The New York Times» и так и остается до сих пор фрилансером. Еще в 1966 году, когда ему было 34 года, Тализ опубликовал в Esquire три своих самых известных портретных очерка. «Молчаливый сезон героя» – про Джо Ди Маджо, великого бейсболиста и бывшего мужа Мэрилин Монро (не вошел в этот сборник). «Господин Плохие новости», который Тализ называет своим лучшим текстом, – про автора некрологов Алдена Уитмена; это его единственная работа, которая прежде была опубликована на русском языке – в номере российского журнала Esquire (был такой), посвященном его 10-летию, при моем участии. Наконец, «Фрэнк Синатра простудился» – профайл, для которого Тализ поговорил с двумя сотнями людей, но так и не смог обмолвиться даже словом с самим певцом.

В этом сборнике есть подробный рассказ Тализа о работе над материалом про Синатру, но он не упоминает, что вообще-то не хотел про него писать – он и так был большой звездой, про которую пресса говорила каждый день. Но спорить с редактором, бывшим морпехом, Гэй не стал и отправился в командировку в Лос-Анджелес. Сегодня он заверяет, что секрет его прославленного текста прост: он смог увидеть во влиятельной суперзвезде, окруженной несметной свитой, обычного уставшего человека, у которого есть свои неудачи и слабости.

Не считая сборников эссе и профайлов, Гэй Тализ написал девять книг; в это издание вошли выдержки из большей их части, так что у читателя есть возможность как следует познакомиться с Тализом. Очерки «Царство, сила и слава The New York Times» и «Оплот в новой башне» взяты из «Царства и силы» («The Kingdom and the Power», 1969), книги об истории и влиянии знаменитой газеты. Из бестселлера «Чти отца своего» («Honor Thy Father», 1971), посвященного жизни, будням и бизнесу бруклинского мафиозного клана Бонанно – текст «Похищение Джо Бонанно». Из скандальной «Жены твоего соседа» («Thy Neighbor’s Wife», 1981) – очерк про владельца порно-Диснейленда Гарольда Рубина, «Дело фантазии». «Храбрые портняжки из Маиды» рассказывают смешную историю из жизни отца Тализа до эмиграции, когда он и его коллеги-портные смогли избежать смерти от рук мафиозо, которому Тализ-старший случайно испортил костюм; подробнее свои корни Тализ изучал в книге «К сыновьям» («Unto the sons», 1992). Из «Жизни писателя» («A Writer’s Life», 2006) в настоящее издание вошел неопубликованный профайл «Ее незабитый пенальти» про китайскую футболистку Ли Ин.

В 2016 году Тализ опубликовал «Мотель вуайериста» («The Voyeur’s Motel») – книгу про Джеральда Фуса, владельца мотеля, который 30 лет подглядывал, как его постояльцы занимаются сексом, и тщательно фиксировал свои наблюдения в журнале. На Netflix в том же 2016‑м вышел документальный фильм «Voyeur» – команда несколько лет снимала Тализа и Фуса на последних этапах подготовки книги; публикация, однако, закончилась скандалом – журналисты The Washington Post подловили героя на вранье и подтасовке фактов. Тализ, хоть и упоминал не раз в «Мотеле вуайериста», что его герой – рассказчик не самый надежный, даже думал отказаться от продвижения книги, но не стал. А вот Стивен Спилберг и Сэм Мендес от планов снять экранизацию все-таки отказались.

В сентябре 2023 года Тализ выпустил новую книгу – «Бартлби и я: размышления старого писца» («Bartleby and Me: Reflections of an Old Scrivener»); в него, помимо очерков прошлых лет, вошла новая история, которая занимала его сознание последние 17 лет – история доктора Николаса Барты. Барта, уроженец Румынии, бежал от коммунистического режима, который отнял у его семьи дом, добился успеха в Америке и купил себе четырехэтажное здание на Манхеттене – в соседнем квартале от Тализа. В 2006 году Барта взорвал себя вместе с домом, чтобы здание не досталось бывшей жене. Все эти годы Тализ собирал по крохам историю Барты, наблюдал за образовавшимся пустырем и людьми вокруг. Я даже смог немного помочь Тализу с ресерчем для этого текста: новыми владельцами земельного участка оказались выходцы из России, обвиненные в крупномасштабной коррупции и мошенничестве.

Работы Тализа примечательны не только тем, как они написаны, но и тем, как много он умудряется узнать про своих героев – он подбирается к ним максимально близко и говорит, что границы ему не нужны. Например, гангстеру Биллу Бонанно он писал четыре года и предлагал пообщаться, пока тот наконец не ответил – тогда писатель провел пять лет в тесном общении с Биллом и его семьей пять лет, и только после этого написал «Чти отца своего». «Это как ухаживания», – объясняет мне Тализ. – «Нужно не торопиться, вести себя хорошо и действовать осторожно, а не как обычный журналист-мудак, которому нужно просто перепихнуться по-быстрому ради короткой интрижки». По нынешнему курсу Тализ заработал на книге 8,1 миллиона долларов и большую часть гонорара положил в образовательный трастовый фонд, чтобы оплатить учебу своих двух дочерей, Памелы и Кэтрин, и четырех детей Билла Бонанно, – в результате все дети гангстера смогли построить карьеру не в криминале.

В свое время именно этот подход и привел к тому, что Гэя Тализа прокляли. Выход книги «Жена твоего соседа» в 1981 году разделил его жизнь и карьеру на до и после: публикация принесла журналисту как самые большие деньги в его жизни, так и самый большой шквал критики, эхо которой звучит до сих пор. Десять лет Тализ собирал фактуру, погрузившись в дебри секс-революции. Он стал нудистом, посещал секс-вечеринки, оргии, секс-ретриты и секс-колонии, ежедневно бывал в салонах эротического массажа, а затем стал управляющим одного из них – чтобы лучше понимать своих героев и гостей. «Конечно же, я был в гуще событий! – восклицает он. – Ты же не думаешь, что я буду освещать оргию, сидя в каком-нибудь отдельном сраном боксе для представителей СМИ?! Да, внутри меня будто бы всегда есть два чувака, я такой персонаж-шизофреник: одновременно репортер, наблюдатель и участник, и всегда осматриваю комнату в поиске истории и как ее описать». Критики и феминистки обрушились на Тализа с убийственными обвинениями – в непозволительных способах сбора материала и неподобающем отношении к жене, которая ненавидела книгу «Жена твоего соседа» и разошлась с ним после ее выхода. Следующие десять лет Тализа не печатали в журналах, а его терапевт сказал ему, что он совершил литературное самоубийство. Он сбежал в Италию, залег на дно и изучал историю своей семьи – материал потом лег в основу книги «К сыновьям». С Нэн они вновь сошлись. Секрет долгого брака, говорит Гэй, в том, чтобы никогда не терять уважения друг к другу и иметь две раздельные ванные.

После лекции мы идем с Тализом обратно к злополучному лифту, и нас догоняет седой взлохмаченный мужчина. Он только успевает произнести: «Эй! Гэй!», и Тализ, увидев его, бросает: «О, нет! Егор, бежим, мы не будем ждать этот лифт!». Тализ резко дергается с места, неожиданно бодро добегает до пожарной лестницы и стремительно уносится вниз по ступенькам. Я – за ним, за нами – мужчина, кричащий «Гэй! Гэй! Подожди! Ты меня помнишь? Гэй?!». Мы выбираемся на улицу, уже темно, где-то, как обычно в Нью-Йорке, орет полицейская сирена, из-под земли вырываются клубы пара, а прохожие озираются на Тализа.

Мы отрываемся от погони. Что это было? Кто этот человек? Тализ не хочет об этом говорить – и предлагает пойти поужинать. В ресторане он съедает стейк, салат, выпивает два мартини, пиво, полирует шариком ванильного мороженого, опрашивает людей за соседним столиком. Для него ресторан – театральная сцена, на которой он может наблюдать жизнь; примерно как магазин и ателье его родителей: место, где люди открываются, а он может завести с кем угодно беседу. «Я вуайерист. Я наблюдатель», – объясняет он мне. – «Я хочу знать все о людях, даже если они не считают себя интересными. На днях я видел на улице старую бездомную женщину. Мне нужно было спешить, и я не мог с ней поговорить. Какой она была 40, 50, 60 лет назад, когда была моложе? Она могла быть привлекательной, может быть, она работала в магазине, может быть, была замужем. Посмотри на нее сейчас! Она на улице, совершенно седая, даже не протягивает руки, у нее просто стаканчики стоят на тротуаре, и она сидит в мусоре напротив магазина. Может, мы бы смогли найти ее старую фотографию? Может быть, у нее была дочь, или любовник, или кто-то еще. Может быть, она раньше была репортером? Танцовщицей? Кто знает? Почему она в итоге оказалась здесь? Вот это истории».

Гэю Тализу 92 года, в ноябре 2024 года у него выходит новая книга, «A Town without Time», сборник его текстов про Нью-Йорк, который он давно прозвал городом незамеченного. Перед сдачей в печать книги «Фрэнк Синатра простудился и другие истории» я спросил у Тализа, что он думает по поводу того, что книга, которую мы придумали почти десять лет назад, наконец выходит. Он попросил передать следующее: «Я рад и, вообще-то, горд наконец-то быть опубликованным на русском языке. На языке одних из лучших мировых писателей и людей, которые всегда у меня вызывали восхищение». Он продолжает соблюдать строгую рабочую дисциплину и каждый день спускается в Бункер писать: «В таком возрасте ты все время думаешь, что через неделю будешь мертв, так что тебе надо быть на шаг впереди».

Самый аналоговый человек в цифровом мире, от которого, по его словам, он отстал лет на пятьдесят, он презирает диктофоны, спешку, 40‑минутные поверхностные беседы с селебрити. Молодым авторам и журналистам он тоже передает сообщение: «Вы должны уметь писать маленькие истории и в них находить большие. И писать так, чтобы это можно было все прочитать в 2035 году. У вас должно быть что-то вроде рассказов Чехова или его пьес. Гребаный этот «Вишневый сад», ему уже сто лет, и он до сих пор идет в Нью-Йорке! Америка уже устала от этой сраной пьесы, а ее все показывают! Делайте так же!»

Он верен себе до конца: работает в своем темпе, коллекционирует истории, будет писать каждый день до самой смерти и не собирается ни за что извиняться. Гэй Тализ остается самым медленным лифтом в Нью-Йорке.

Март 2024

Фрэнк Синатра простудился

Фрэнк Синатра – стакан бурбона в одной руке и сигарета в другой – стоял в темном углу бара между двумя блондинками, привлекательными, но уже увядающими, которые ждали, когда он что-нибудь скажет. Но он ничего не говорил; он молчал большую часть вечера, а теперь в частном клубе на Беверли-Хиллз казался и вовсе отстраненным, уставясь сквозь дым и полутьму в просторное помещение за баром, где десятки молодых парочек сидели обнявшись вокруг маленьких столиков или извивались под несущийся из стерео грохот фолк-рока. Блондинки знали, как знали и четверо друзей Синатры, стоявших неподалеку, что не самая удачная идея насильно втягивать его в разговор, когда он в таком угрюмом настроении, а оно нападало на него довольно часто в эту первую неделю ноября, за месяц до его пятидесятилетия.

Синатра снимался в фильме, а теперь невзлюбил его и не мог дождаться, чтоб закончить, устал от шумихи, поднятой вокруг его романа с двадцатилетней Мией Фэрроу (сегодня ее рядом не было), гневался на документальный фильм CBS, который должны были показать через две недели – создатели нагло лезли в его жизнь и даже позволяли себе намеки на возможную дружбу с главарями мафии. Он беспокоился насчет появления в часовом шоу NBC под названием «Синатра – человек и его музыка», где нужно было спеть восемнадцать песен голосом, который в данный момент, за несколько вечеров до начала записи, дрожал, звучал слабо и хрипло. Синатра был болен. Он стал жертвой недуга, столь обыденного, что большинство людей даже не стали бы расстраиваться. Но когда дело касается Синатры, такая беда способна погрузить его в смятение, глубокую депрессию, вызвать панику и даже ярость. Фрэнк Синатра простудился.

Простуженный Синатра – все равно что Пикассо без красок, Феррари без горючего, только еще хуже. Ведь банальная простуда крадет у Синатры незастрахованный алмаз – его голос, лишает уверенности, не только ранит его душу, но и вызывает что-то вроде психосоматического насморка у десятков людей, которые работают на него, пьют с ним, любят его, чьи благополучие и стабильность зависят от него. Простуда Синатры заставляет всю индустрию развлечений слегка трястись, подобно тому как болезнь президента Соединенных Штатов способна сотрясти национальную экономику.

Ведь Фрэнк Синатра теперь связан со множеством вещей, затрагивающих многих людей: собственной кинокомпанией, фирмой звукозаписи, частной авиакомпанией, заводом ракетных запчастей, недвижимостью по всей стране, личным штатом в семьдесят пять человек – все это лишь часть империи, которую он сколотил и теперь воплощает собой. Судя по всему, он стал истинным эмансипированным мужчиной, быть может, единственным в Америке. Он делает, что хочет, и может это делать, так как у него есть деньги, энергия и нет за плечами явных преступлений. В эпоху, когда к власти, кажется, рвутся совсем юные, протестующие и пикетирующие, взыскующие перемен, Фрэнк Синатра остается национальным феноменом, одним из немногих продуктов довоенной эпохи, выдержавших испытание временем. Он чемпион, вернувшийся на пьедестал – человек, который всё имел, всё потерял, всё вернул и смёл все препятствия на своем пути. Синатра сделал то, что удается единицам: выдернул себя с корнем из прошлой жизни, оставил семью, порвал со всем, что было ему близко, а в процессе понял, что единственный способ удержать женщину – не удерживать ее. Теперь его обожают и Нэнси, и Ава, и Миа, прекрасные представительницы трех поколений, в нем до сих пор души не чают его дети; и в то же время он свободный холостяк, который не чувствует себя старым, наоборот, заставляет стареющих мужчин ощущать себя молодыми, думать: раз Фрэнк Синатра смог, значит, это реально; конечно, им-то не по плечу, но все равно приятно сознавать, что кто-то в пятьдесят лет в состоянии провернуть такой трюк.

Но сейчас Синатра простужен, он стоит в баре на Беверли-Хиллз и продолжает молча пить. Кажется, что он совсем далеко отсюда, в своем собственном мире; он даже не реагирует, когда из стерео в соседнем зале внезапно звучит его песня «In the Wee Small Hours of the Morning[1]».

Эту прелестную балладу он впервые записал десять лет назад, и теперь она сподвигла молодые парочки, что сидели, устав от твиста, встать и медленно заскользить по танцполу, прижавшись друг к другу. Выверенно резкие, но при этом текучие, полные чувства интонации Синатры придают глубокий смысл простым словам: «В такие краткие утренние часы, / когда огромный мир еще крепко спит, / ты лежишь без сна и думаешь о девушке…» Как и множество его песен, ставших классикой, эта пропитана чувственным одиночеством, а когда оно смешано с полутьмой, алкоголем, никотином и полночными страстями, то становится чем-то вроде афродизиака. Несомненно, слова этой песни и других, ей подобных, заводят миллионы людей: это любовная музыка, и несомненно, под нее люди в Америке предаются любви – ночью в машинах, сжигая аккумуляторы; в коттеджах на берегу озера; на пляжах благоуханными летними вечерами; в глухих аллеях парков; в роскошных особняках и меблированных комнатах; в каютах, кэбах и коттеджах – всюду, где звучат песни Синатры и где его слова согревают, распаляют, покоряют женщин, вынуждая преступать последние запреты – их неблагодарным любовникам следовало бы поблагодарить Синатру. Его баллады облагодетельствовали два поколения мужчин, все эти мужчины остаются пред ним в вечном долгу, что иной раз может вызвать вечную ненависть. И все же вот он, собственной персоной, далекий и недоступный в час, когда в Беверли-Хиллз наступает утро.

Две холеные блондинки за тридцать, упрятавшие зрелые тела в облегающие темные костюмы, скрестив ноги восседали на высоких табуретах и слушали музыку. Потом одна вытащила из пачки «Kent» сигарету, и Синатра проворно подсунул под нее свою золотую зажигалку; женщина взяла его за руку, посмотрела на пальцы – грубые, узловатые, мизинцы оттопырены и с трудом сгибаются из-за артрита. Одет Синатра был, как всегда, безукоризненно: консервативный костюм-тройка стального цвета на кричаще-яркой шелковой подкладке; в начищенных до блеска английских ботинках, казалось, сверкают даже подошвы. Еще он носит – это всем известно – черную накладку на лысину: ни за что не скажешь, что парик; таких у него шестьдесят штук, и за всеми тщательно ухаживает неприметная седовласая женщина; упрятав паричок в крохотный мешочек, она следует за Синатрой по пятам во время его выступлений и получает за это четыреста долларов в неделю. Самая выдающаяся черта в лице Синатры – его глаза, ясные, голубые, настороженные, глаза, способные за секунду заледенеть от гнева, или засиять дружелюбием, или, как сейчас, подернуться задумчивой дымкой, не дающей друзьям приблизиться к нему и заговорить.

Лео Дюроше, один из ближайших друзей Синатры, резался в пул в маленькой бильярдной позади бара. У двери стоял пресс-атташе Джим Махони, узкоглазый, коренастый тип с квадратной челюстью, которого можно было бы принять за ирландского мужлана, не носи он дорогущие европейские костюмы и шикарные ботинки, нередко украшенные полированными пряжками. Рядом с ним высился здоровенный, широкоплечий, девяностокилограммовый актер Брэд Декстер – как обычно, старательно выкатывал грудь, чтобы скрыть выпирающий живот.

Брэд Декстер снялся в нескольких фильмах и телесериалах, проявив себя как талантливый характерный актер, но на Беверли-Хиллз он был не менее известен ролью, которую сыграл два года назад на Гавайях, когда, рискуя собой, проплыл несколько сот метров, чтобы спасти Синатру, захлебывающегося в приливном водовороте. С той поры Декстер стал постоянным спутником Синатры и штатным продюсером его кинокомпании. У него шикарный кабинет рядом с офисом Синатры, он бесконечно ищет литературный материал, подходящий для сценариев, где его кумиру будет обеспечена новая звездная роль. Всякий раз, когда они с Синатрой оказываются в окружении незнакомцев, Декстер тревожится – он знает, что Синатра умеет пробуждать в людях и лучшее, и худшее. Кое-кто из мужчин иной раз становится агрессивен, кое-кто из женщин предается флирту, а прочие стоят вокруг и скептически смотрят; все словно опьянены одним присутствием Синатры. Да и он сам, если чувствует себя так плохо, как сегодня, бывает напряжен, нетерпим, а что в итоге?.. Газетные заголовки. Так что Декстер всегда пытается предугадать опасность и предупредить друга загодя. Он не скрывает своего желания опекать Синатру, а недавно в порыве откровенности признался: «Я убить готов за него».

Такое заявление легко счесть слишком уж драматичным, особенно вне контекста, но оно отражает, насколько предан Синатре его ближний круг. Вполне характерно для Синатры, хотя, может, он сам того не осознает – ему нужно «All the Way», «All or Nothing at All[2]». Это сицилийская черта; другом ему можно быть, если ты готов идти до конца, не то что легковесные англо-саксонские скептики. Но если друзья хранят верность, нет на свете того, чего Синатра не сделает: он одарит роскошными дарами, будет добр, поддержит, когда ты на дне, щедро похвалит, когда на коне. Но друзьям надо всегда помнить одно: он Синатра. Босс. Il Padrone[3].

Я наблюдал эту сицилийскую сторону Синатры прошлым летом в нью-йоркском «Салуне Джилли», на Западной 52-й улице Манхэттена (единственный раз до этой калифорнийской ночи, когда я близко к нему подобрался); Синатра там выпивает, когда бывает в Нью-Йорке, и для него в зале за баром у стены стоит специально приготовленный стул, на который никто не имеет права садиться. Когда он сидит за длинным столом в окружении ближайших нью-йоркских друзей (в их число входят хозяин «Салуна» Джилли Риццо и его жена с лазурными волосами, Хани по прозвищу Синяя Жидовка), возле ресторана разворачивается престранный ритуал. Тем вечером десятки людей – кто-то из случайных друзей Синатры, кто-то просто знакомый, другие вообще ему никто – столпились перед входом в «Салун Джилли» благоговейно, как перед мавзолеем. Люди из Нью-Йорка, Бруклина, Атлантик-Сити, Хобокена. Старые и молодые актеры, бывшие боксеры-профессионалы, усталые трубачи, политики, мальчик с тросточкой. Там была толстая дама, уверявшая, что помнит Синатру, когда он в 33‑м бросал ей на крыльцо газету Jersey Observer. Были супружеские пары среднего возраста, якобы слышавшие, как Синатра пел в «Rustic Cabin» в 38‑м («Мы знали, что он далеко пойдет!») Или они слышали, как он выступал с биг-бендом Гарри Джеймса в 39‑м, или с Томми Дорси в 41‑м («Да, та самая песня “I’ll Never Smile Again[4]”, он пел ее ночью на свалке близ Ньюарка, а мы танцевали»). Кто-то вспоминал его выступления в галстуке-бабочке с девчонками в кинотеатре «Paramount», а еще «The Voice», его дебютный альбом; одна женщина припомнила, как мерзкий восемнадцатилетний сорванец Александр Дорогокупец кинул в Синатру помидором, за что стоявшие на балконе девицы чуть не убили его. Что потом сталось с беднягой Александром? Дама не знала.

Они вспоминали и его провал, когда он пел всякую пошлятину вроде «Mairzy Doats»; вспоминали возрождение… много еще чего вспомнили эти люди, стоя в тот вечер у «Салуна Джилли», куда их не пустили. Кто-то ушел, но большинство осталось в надежде на то, что вскоре пробьются или просочатся к Джилли меж локтей и задов толпы, осаждающей бар, и увидят за столом его. Больше им ничего не было нужно – только увидеть. И несколько мгновений они молча глазели и глазели сквозь сигарный дым. Потом развернулись, протолкались наружу, разошлись по домам.

Некоторым из близких друзей Синатры, которых охранники Джилли знают в лицо, удается пробраться в зал. Но уж там каждый сам за себя. В тот вечер бывший футболист Фрэнк Гиффорд в три захода продвинулся не больше, чем на шесть метров. Другим повезло приблизиться к Синатре на расстояние вытянутой руки, но, конечно, не пожать ее; в лучшем случае они коснулись его плеча или рукава, а то и просто постояли вблизи – вдруг заметит, подмигнет, помашет, назовет по имени (у него потрясающая память на имена); потом можно повернуться и уйти. Они отметились, они выразили уважение. А у меня, пока я смотрел на этот ритуал, создавалось впечатление, что Фрэнк Синатра пребывал одновременно в двух мирах, и оба они не принадлежат сегодняшнему дню.

С одной стороны, он жизнелюб старой школы – когда говорит и шутит с Сэмми Дэвисом-младшим, Ричардом Конте, Лайзой Минелли, Бернис Масси[5] или с кем-то еще из шоу-бизнеса, кто удостоился чести сидеть за его столом; с другой – когда кивает или машет кому-то из ближних приспешников (это тренер по боксу Эл Сильвани, сотрудничающий с компанией Синатры; его костюмер Доминик Ди Бона; здоровяк Эд Пуччи, бывший футбольный судья, а ныне его адъютант). Фрэнк Синатра – Il Padrone. Или точнее, он из тех, кого на Сицилии именуют «uomini rispettati» – уважаемые люди, то есть одновременно величественные и смиренные, всеми любимые, по натуре безмерно щедрые, те, кому целуют руки, когда они шествуют из одной деревни в другую, те, кто не пожалеет себя, дабы искоренить зло.

Фрэнк Синатра все делает лично. На Рождество лично выбирает десятки подарков близким друзьям и родственникам, помня о том, какие украшения они любят, какие цвета предпочитают, какого размера носят рубашки и платья. Когда год назад беда обрушилась на лос-анджелесского друга-музыканта – его дом разрушил сель, а жена погибла – Синатра лично пришел на помощь: нашел ему жилье, оплатил все счета за лечение, не покрытые страховкой, а после сам проследил за тем, какая мебель, столовые приборы, постельное белье и гардероб закуплены для нового дома.

Но не пройдет и часа, как тот же самый Синатра-благодетель может взорваться неудержимой яростью, стоит кому-то из приспешников ошибиться по мелочи. К примеру, когда кто-то из его людей подал ему сосиску с кетчупом (Синатра ненавидит этот соус), певец тут же запустил в провинившегося бутылкой кетчупа и облил им с ног до головы. Почти все окружение Синатры состоит из верзил. Но это его нисколько не смущает и не способно умерить его гнев. Никто из них не посмеет замахнуться на него. Он Il Padrone.

Иной раз люди могут переусердствовать в желании угодить ему. Вот, скажем, он вскользь заметил, что его громадный оранжевый внедорожник в Палм-Спрингс не худо бы покрасить; прислужники спешат передать приказ по всем каналам, и он становится все более срочным, пока не раздается команда «прямо сейчас, немедленно, вчера». Для этого нанимают специальную бригаду автомаляров, чтобы она трудилась ночью, то есть сверхурочно, а значит, приказ следует передать обратно по цепочке, дабы утвердить раздувшуюся смету. Когда дело вновь доходит до Синатры, тот сперва не может понять, о чем речь, а вспомнив, с усталой миной бросает, что ему наплевать, когда именно перекрасят джип.

Пытаться предугадать, как поступит Синатра, неосмотрительно, потому что человек он непредсказуемый, и настроения у него меняются стремительно; его реакция мгновенно следует за инстинктом, никто не знает, насколько дикой и драматичной она будет и во что выльется. Юную корреспондентку лос-анджелесского бюро Life Джейн Хоуг, которая училась в одной школе с дочерью Синатры Нэнси, однажды пригласили на прием в калифорнийский особняк миссис Синатры; гостей принимал сам Фрэнк, а он с бывшей женой поддерживает теплые и сердечные отношения. В начале вечера мисс Хоуг, облокотившись на столик, нечаянно смахнула на пол одну из двух алебастровых птичек, и та разбилась вдребезги. Хоуг вспоминала, как дочь Синатры вскрикнула «Ой, это же мамина любимая…», но закончить фразу не успела – отец бросил на нее такой взгляд, что она осеклась, а сам при всем собрании в полсотни человек подошел к Джейн, обнял за плечи и очень мягко произнес: «Ничего страшного, детка».

Сейчас Синатра наконец сказал несколько слов блондинкам, потом отвернулся от бара и направился к бильярдной. Один из его друзей занял его место, чтобы составить дамам компанию. Брэд Декстер, что вел в углу какие-то разговоры с какими-то людьми, тут же последовал за Синатрой.

В соседнем зале щелкали бильярдные шары. Там собралось около десятка зрителей, в основном молодых мужчин, с интересом наблюдавших, как Лео Дюроше размазывает по стенкам двух неофитов. Среди членов этого частного клуба в Беверли-Хиллс много актеров, режиссеров, писателей, манекенщиц – почти все куда моложе Синатры и Дюроше и не столь щепетильны в вечерних туалетах. У многих женщин волосы свободно струятся по плечам, почти все облачены в плотно облегающие брюки и очень дорогие свитера; а несколько молодых людей одеты в голубые или зеленые велюровые водолазки, узкие брюки, на ногах – итальянские мокасины.

По взгляду, каким Синатра обвел общество в бильярдной, было видно, что оно не в его вкусе, однако он ничего не сказал, а облокотился со стаканом в правой руке на высокий табурет у стены и тоже стал смотреть, как Дюроше бьет по бильярдным шарам. Завсегдатаи клуба, привыкшие видеть здесь Синатру, не выказали ему особого почтения, но от язвительных реплик все же воздержались. Это была расслабленная, стильная калифорнийская молодежь и наиболее непринужденно выглядел паренек небольшого роста, порывистый, с резко очерченным профилем, бледно-голубыми глазами, белобрысый, в квадратных очках. Одет он был в коричневые вельветовые слаксы, зеленый лохматый свитер шетландской шерсти, желто-коричневый твидовый пиджак и охотничьи сапоги, за которые не так давно выложил шестьдесят долларов.

Фрэнк Синатра – он прислонился к табурету и постоянно шмыгал носом – не мог оторвать глаз от этих сапог. Один раз вроде бы отвернулся на мгновение, но тут же снова сосредоточил на них взгляд. Их владельца, который спокойно наблюдал за игрой в пул, звали Харлан Эллисон, он писал книги и сценарии, только что закончил работу над фильмом «Оскар».

В конце концов Фрэнк Синатра не стерпел.

– Эй! – крикнул он, и в его обычно мягком голосе проступила резкая хрипотца. – Итальянские сапоги?

– Нет, – ответил Эллисон.

– Испанские?

– Нет.

– А какие, английские?

– Да не знаю я, приятель, – огрызнулся Эллисон и, нахмурившись, отвернулся от Синатры.

Бильярдная вмиг погрузилась в гробовую тишину. Лео Дюроше наклонился над кием, изготовившись к удару, да так и застыл в этой позе. Никто не шелохнулся. Тут Синатра отлип от табурета и медленно, вразвалочку двинулся к Эллисону; стук его ботинок гулко отдавался в замершем помещении. Слегка приподняв бровь, искривив губы в легкой усмешке, он посмотрел на Эллисона сверху вниз и спросил:

– Ждешь бури?

Харлан Эллисон шагнул в сторону.

– Что ты ко мне прицепился?

– Мне не нравится, как ты одет, – сказал Синатра.

– Жаль тебя огорчать, – ответил Эллисон, – но я одеваюсь так, как нравится мне.

Люди зашевелились, и кто-то сказал:

– Пошли отсюда, Харлан, пора.

А Лео Дюроше завершил удар и добавил:

– Да уж, ступайте.

Но Эллисон не двинулся с места.

– Кем работаешь? – поинтересовался Синатра.

– Водопроводчиком, – ответил Эллисон.

– Ничего подобного! – крикнул из другого угла какой-то парень. – Он написал «Оскара».

– А-а, да, – кивнул Синатра, – я видел. Дерьмовый фильм.

– Это странно, – сказал Эллисон, – ведь он еще не вышел.

– А я видел, – повторил Синатра. – Дерьмовый фильм.

Тут над коротышкой Эллисоном всей своей массой навис Брэд Декстер.

– Слушай, парень, вали-ка отсюда по-хорошему.

– Ты что, – прервал его Синатра, – не видишь, я разговариваю с человеком?

Декстер смешался. В мгновение ока изменив тон и тембр голоса, он обратился к Эллисону почти с мольбой:

– Ну что ты меня так мучаешь?

Эпизод становился смехотворным; похоже, Синатра и сам был не вполне серьезен, просто дурачился – от скуки, а то и из-за глубокого уныния; во всяком случае, обменявшись с ним еще несколькими репликами, Харлан Эллисон покинул бильярдную. Однако слух о сцене между Синатрой и Эллисоном уже достиг танцпола, и кто-то ринулся на поиски управляющего клубом. Но его остановили, сказав, что управляющий уже знает, а потому вышел через черный ход, прыгнул в машину и был таков. Идти в бильярдную выпало помощнику управляющего.

– Никого сюда не пускать без пиджака и галстука! – рявкнул ему Синатра.

Помощник закивал и удалился в свой кабинет.

Наутро начался очередной нервный день для пресс-атташе Синатры Джима Махони. У него раскалывалась голова, и он пребывал в страшной тревоге, но не из-за инцидента минувшей ночью – во время конфронтации с Эллисоном Махони сидел с женой за столиком в другом зале и, вероятно, даже не был в курсе разыгравшейся драмы. Она продлилась не более трех минут, и, вполне возможно, Фрэнк Синатра выбросил ее из головы на всю оставшуюся жизнь; при этом Эллисон, как и многие другие до него, наверняка до конца жизни будет помнить о том, что в предрассветный час ему довелось столкнуться с Синатрой.

Оно и к лучшему, что Махони в тот момент отсутствовал; у него нынче и без того голова была полна забот. Его беспокоили простуда Синатры и весьма спорный документальный фильм CBS, который, несмотря на протесты Синатры и его запрет, все-таки покажут по телевизору, не пройдет и двух недель. Газеты в то утро были полны намеков на то, что Синатра может подать в суд, и телефоны Махони трезвонили без передышки; к примеру, сейчас он втолковывал Кэю Гарделле из нью-йоркской Daily News:

– Да, Кэй, они заключили джентльменское соглашение о том, чтобы не задавать некоторых вопросов о частной жизни Фрэнка, и вдруг Кронкайт прямо просит: «Фрэнк, расскажите о тех ваших связях». Ты подумай, что такое, Кэй! Этот вопрос никак нельзя было задавать!

Махони откинулся в кожаном кресле и медленно качал головой. Коренастый человек тридцати семи лет, круглолицый, румяный, с тяжелой челюстью и узкими бесцветными глазами, он мог бы сойти за бандита с большой дороги, если б не дружелюбные, искренние интонации голоса и безукоризненный стиль в одежде. Когда они познакомились, Синатра первым делом отметил, как великолепно сидит на Махони костюм и как сверкают ботинки. Теперь в его просторном кабинете напротив бара стоит электрическая машина для чистки обуви, а на вешалке, на деревянных плечиках красуются его пиджаки. Рядом с баром висит фотопортрет президента Кеннеди с автографом и несколько снимков Синатры, однако в других комнатах офиса агентства нет ни одной фотографии Синатры; некогда в приемной висел большой портрет, но он, по-видимому, раздражал других клиентов-кинозвезд, а коль скоро Синатра все равно в это агентство никогда не заглядывает, фотографию убрали.

Тем не менее присутствие Синатры ощущается здесь постоянно: даже когда Махони не из-за чего тревожиться за Синатру, он всегда может выдумать повод, ведь тревоги его подхлестывают, вот он и окружает себя воспоминаниями о прошлых моментах, когда было о чем беспокоиться. В его бритвенном приборе спрятана коробочка двухлетней давности со снотворными от аптекаря из Рино, на ней стоит дата похищения Фрэнка Синатры-младшего[6]. На столе в кабинете Махони стоит оправленная в деревянную рамку репродукция записки о выкупе, написанная по вышеупомянутому поводу. У Махони есть привычка, сидя за столом в тревоге, теребить в руках крошечный сувенирный поезд – память о фильме с Синатрой «Экспресс фон Райана»; этот сувенир для близкого окружения Синатры – то же, что галстучная булавка в виде торпедного катера «PT-109» для друзей Кеннеди[7]. Махони катает этот игрушечный состав по путям длиной сантиметров в пятнадцать – взад-вперед, взад-вперед, ту-ту-ту! Хорошо снимает напряжение.

Сейчас пресс-атташе быстро отставил поезд в сторону – секретарь сообщил, что на линии очень важный звонок. Махони снял трубку и голос его стал еще искреннее, еще мягче:

– Да, Фрэнк. Конечно. Конечно. Да, Фрэнк.

Закончив, Махони тихо положил трубку на рычаг и объявил своему штату, что Фрэнк Синатра отправился на личном самолете в Палм-Спрингс, чтобы провести выходные на своей вилле. Лететь туда от его дома в Лос-Анджелесе всего шестнадцать минут. И Махони снова в тревоге: «Learjet», ведомый пилотом Синатры, – точная копия другого самолета, который только что потерпел крушение над Калифорнией.

Следующий понедельник выдался в Калифорнии пасмурным и не по сезону прохладным. В этот день более сотни человек собрались в белой телевизионной студии – огромном помещении с гигантской белой сценой, где белым выкрашены все стены, где с потолка свисают десятки ламп и люстр: не студия, а гигантская операционная. Здесь телеканал NBC наметил снять часовую передачу: ее покажут в цвете 24 ноября, и она отразит, насколько это возможно в столь краткий промежуток времени, всю 25-летнюю карьеру Фрэнка Синатры в шоу-бизнесе. В этой передаче, в отличие от документального фильма CBS, не будет и намека на ту область жизни, которую Синатра считает частной. В этом шоу Синатра споет несколько своих хитов, что перенесли его из Хобокена в Голливуд; изредка эти номера будут перемежаться отрывками из его фильмов да рекламой пива «Будвайзер». До простуды идея необычайно воодушевила Синатру; он увидел в ней возможность не только порадовать старых поклонников, но и блеснуть талантом перед фанатами рок-н-ролла, в каком-то смысле бросить вызов The Beatles на их поле. В пресс-релизе, который подготовило агентство Махони, подчеркивалось: «Если вы устали от юнцов с гривами, под которыми можно спрятать ящик дынь, вы наверняка отдохнете душой, наслаждаясь телефильмом под названием «Синатра – человек и его музыка».

Но сейчас в этой студии NBC в Лос-Анджелесе царит напряженная атмосфера: никто не знает, как будет звучать голос Синатры. Сорок три музыканта оркестра Нельсона Риддла уже на месте; кое-кто разыгрывается на белом помосте. Дуайт Хемион, моложавый светловолосый режиссер, расхваленный за телефильм о Барбре Стрейзанд, сидит за стеклом аппаратной, откуда видны оркестр и сцена. Операторы, техники, охранники, рекламные агенты «Будвайзера» стоят между осветительными приборами и камерами – все они ждут, как и десяток секретарш, которые вообще-то работают в других частях здания, но просочились сюда посмотреть.

За несколько минут до одиннадцати по длинному коридору, ведущему в студию, проносится слух, что Синатра идет от автостоянки к зданию и выглядит превосходно. Радость охватывает всех собравшихся, но по мере приближения худощавой, шикарно одетой фигуры к студии их счастье сменяется отчаянием: это вовсе не Синатра, а его дублер Джонни Дельгадо.

У Дельгадо походка Синатры, стать Синатры, и в определенном ракурсе он смахивает лицом на Синатру. Правда, держится довольно скованно. Пятнадцать лет назад, в начале своей актерской карьеры, Дельгадо пробовался на роль в фильме «Отныне и во веки веков». Его утвердили, но потом он узнал, что будет лишь дублером Синатры. В последнем фильме Синатры «Нападение на «Королеву», где Синатра с подельниками пытается угнать лайнер «Куин Мэри», Джонни Дельгадо дублирует Синатру в сценах в воде; а сейчас, в студии NBC, его задача встать под неумолимые телевизионные софиты и разметить для операторов места, где должен будет находиться Синатра.

Пять минут спустя входит настоящий Фрэнк Синатра. Он бледен, голубые глаза, кажется, слезятся. Он так и не долечил простуду, но все-таки попытается спеть – сетка вещания очень плотная, и на аренду оркестра, съемочной группы и телестудии уже ушли тысячи долларов. Но когда он выглянул из маленького репетиционного зала, где распевался, в студию, то увидел, что сцена и помост оркестра совсем не рядом, как он просил – и губы его сжались от еле сдерживаемого гнева. Через мгновение из репетиционного зала послышались удары кулака по крышке рояля и негромкий голос аккомпаниатора Билла Миллера:

– Ради бога, не расстраивайся, Фрэнк.

Потом к нему зашел Джим Махони и еще кто-то, они сообщили, что, по слухам, в Нью-Йорке рано утром умерла журналистка Дороти Килгаллен. Долгие годы она была заклятым врагом Синатры; он тоже отзывался о ней весьма нелестно, выступая в ночных клубах, но, узнав о ее смерти, не выдал своих чувств.

– Дороти Килгаллен умерла, – повторил он, выходя в студию. – Что ж, пожалуй, придется изменить всю программу.

Музыканты взялись за инструменты и застыли на стульях. Синатра несколько раз откашлялся и, отрепетировав несколько номеров с оркестром, вполне прилично спел «Don’t Worry About Me[8]», но, не зная, долго ли выдержит голос, вдруг заторопился.

– Мы будем снимать, вашу мать, или нет? – крикнул он, обратив взгляд к аппаратной, где сидели режиссер Дуайт Хемион и его помощники. Там, кажется, никто не поднял голову – все смотрели на пульты управления.

– Мы будем снимать, вашу мать? – повторил Синатра.

Ассистент режиссера, стоящий в наушниках возле камеры, дословно передал на режиссерский пульт реплику Синатры: «Мы будем снимать, вашу мать?»

Хемион не ответил. Возможно, его микрофон был выключен – трудно сказать, поскольку из-за яркого освещения студии аппаратная была погружена в тень.

– Может, мы уже наденем пиджак с галстуком, – продолжал Синатра, одетый в желтый свитер с высоким воротом, – и будем снимать?

Внезапно из динамика донесся очень спокойный голос Хемиона:

– Фрэнк, а мы не могли бы еще раз повторить…

– Нет, – рявкнул Синатра, – мы не можем еще раз повторить!

Молчание со стороны Хемиона, длившееся секунду или две, было вновь прервано Синатрой:

– Когда мы перестанем пользоваться допотопными средствами, как в пятидесятом, то, может быть…

Синатра некоторое время продолжал бичевать Хемиона, а заодно ругаться по поводу отсутствия современной техники, но вскоре умолк, видимо не желая без необходимости напрягать голос. А Дуайт Хемион, невероятно спокойный, как будто и не слышал отповеди Синатры, объявил о начале съемок. И несколько минут спустя Синатра зачитывал свои первые реплики (за ними должна была последовать песня «Without a Song[9]») с карточек суфлера. Затем приготовился повторить все то же на камеру.

– «Шоу Фрэнка Синатры», акт первый, страница первая, дубль один! – Парень с хлопушкой щелкнул ей перед камерой.

– Вы задумывались когда-нибудь, – начал Синатра, – чем был бы мир без песни? Он был бы так уныл. Есть над чем поразмыслить, правда?

Синатра сделал паузу.

– Простите, – продолжил он, – мне нужно смочить горло.

Начали снова.

– «Шоу Фрэнка Синатры», акт первый, страница первая, дубль два! – вновь выкрикнул парень с хлопушкой.

– Вы задумывались когда-нибудь, – начал Синатра, – чем был бы мир без песни?

Теперь Фрэнк Синатра прочел все без остановки. Потом отрепетировал еще несколько песен, раз или два прервав оркестр, когда инструментальное сопровождение было не таким, как ему хотелось. Неизвестно, как долго продержится его голос, ведь шоу еще в самом начале; но пока все в студии были довольны, особенно когда он пропел старую сентиментальную песню, написанную более двадцати лет назад Джимми Ван Хойзеном и Филом Сильверсом, – «Nancy», вдохновленную старшей дочерью Синатры, когда она была совсем маленькая.

If I don’t see her each day

I miss her…

Gee what a thrill

Each time I kiss her[10]…

Синатра сотни раз пел эти слова в прошлом, но всем в студии именно сейчас вдруг стало ясно, что в душе этого человека творится что-то особенное, поэтому и слова звучат по-особому. Простуженный или нет, он пропевал эти слова с необычайной силой и теплотой, он отпустил вожжи, забыл о своем высокомерии и просто пел – о чувствах к девочке, которая понимает его лучше, чем кто бы то ни было, поэтому она единственная, с кем он не стыдится быть собой.

Нэнси двадцать пять. После развода с певцом Томми Сэндсом она живет одна в пригороде Лос-Анджелеса, снимается уже в третьей картине, записывает песни на студии отца. Она видится с ним каждый день, а если нет, он звонит ей отовсюду, где бы ни был – хоть из Европы, хоть из Азии. Когда Синатра впервые стал популярен на радио, и пение его приводило в экстаз девчонок, Нэнси слушала приемник дома и плакала. Когда в 1951 году распался первый брак Синатры и он ушел из дому, Нэнси была единственным ребенком, достаточно взрослым, чтобы запомнить отца. Она видела его с Авой Гарднер, Джульет Проуз, Мией Фэрроу, многими другими и даже ходила с ним на парные свидания.

She takes the winter

And makes it summer.

Summer could take

Some lessons from her[11]…

Еще Нэнси видит отца, когда он приезжает навестить ее мать, свою первую жену, в девичестве Нэнси Барбато, дочь штукатура из Джерси-Сити, на которой он женился в 1939‑м, когда зарабатывал двадцать пять долларов в неделю пением в «Rustic Cabin» под Хобокеном.

Первая миссис Синатра, потрясающая женщина, замуж больше не вышла («После того как побывала замужем за Фрэнком Синатрой…» – объясняла она как-то подруге). Живет она теперь в прекрасном доме в Лос-Анджелесе с младшей дочерью Тиной, которой уже семнадцать. Никаких обид между Синатрой и его первой женой нет, а только уважение и дружеское расположение; он всегда желанный гость в ее доме, может, например, заглянуть в неурочный час, развести огонь в камине, прилечь на диван и уснуть. Фрэнк Синатра может уснуть где угодно, этому он научился, когда ездил на автобусах с биг-бендом по ухабистым дорогам; еще в те времена он научился, сидя в смокинге, так заложить складки брюк и завернуть фалды, чтобы во сне ничего не помялось. Но он уже не ездит на автобусах, а его дочь Нэнси, которая в юности чувствовала себя нелюбимой, когда он, вместо того чтобы посидеть с ней, шел на диван, позже поняла – диван остался одним из немногих мест на свете, где Фрэнк Синатра может рассчитывать на малую толику уединения, где никто не станет пялиться на его знаменитое лицо и где оно не вызовет у людей ненормальной реакции. Всё нормальное всегда ускользало от отца, поняла Нэнси: в детстве он был одинок и жаждал внимания, а стоило добиться славы, как он уже нигде не мог остаться один. В окне своего бывшего дома в Хасбрук-Хайтс, Нью-Джерси, Синатра иногда видит лица подростков, которые заглядывают внутрь. В 1944‑м он переехал в Калифорнию и купил дом за трехметровым забором на озере Толука, но обнаружил, что единственный способ спастись от телефонных звонков и других вторжений – сесть на весла в лодке с несколькими друзьями, резаться в карты, поставив меж колен ящик пива, и целый день не возвращаться на твердую землю. Но, признает Нэнси, он пытается, насколько это возможно, быть, как все. Он рыдал в день ее свадьбы, он невероятно сентиментален и раним…

– Ты чем там занимаешься, Дуайт?

В аппаратной – тишина.

– Или у тебя там междусобойчик, а, Дуайт?

Синатра стоял на сцене скрестив руки и горящим взором смотрел мимо камер на Хемиона. Похоже, он спел «Nancy» на пределе своих нынешних голосовых возможностей. В следующих номерах он звучал уже немного хрипло, дважды голос и вовсе сорвался. Хемион какое-то время сидел в недосягаемости, потом появился в студии и прошел прямо к Синатре. Через несколько минут они оба поднялись в аппаратную, где Синатре дали прослушать запись. Он слушал минут пять, потом сморщился и затряс головой.

– Оставь это, – наконец сказал он Хемиону и кивнул на себя, поющего на телеэкране. – Напрасная трата времени. Этот парень простужен и хрипит.

С этими словами он вышел из аппаратной, велел все отменить и отложить съемки до полного выздоровления.

Вскоре слухи поползли, как эпидемия: от офиса Синатры в Голливуд, потом по всей стране до «Салуна Джилли» и на другой берег Гудзона, в дома родителей Фрэнка Синатры, а также родственников и друзей в Нью-Джерси.

Когда Синатра позвонил отцу и сказал, что чувствует себя отвратительно, старший Синатра доложил ему, что чувствует себя не лучше: левая рука и кисть почти не действуют – не иначе, результат многочисленных хуков слева, которые он накидал почти полвека назад, когда выступал на ринге в легчайшем весе.

Мартин Синатра, рыжий, татуированный, голубоглазый коротышка-сицилиец родился в Катании, но боксировал под именем Марти О’Брайен. В те дни в тех краях городскими низами правили ирландцы, поэтому итальянские эмигранты нередко брали себе такие псевдонимы. Большинство итальянцев и сицилийцев, которые перебрались в Америку в самом начале века, были бедны и неграмотны, ирландцы не допускали их в профсоюз строительных рабочих, а ирландская полиция, политики и священники запугивали, как могли.

Единственным заметным исключением была мать Фрэнка Синатры Долли, крупная и крайне честолюбивая женщина, которую мать с отцом, литографом из Генуи, привезли в эту страну в возрасте двух месяцев. Круглолицую, румяную, голубоглазую Долли Синатру часто принимали за ирландку, а потом удивлялись скорости, с которой она замахивалась своей тяжелой сумкой на каждого, кто говорил при ней об «итальяшках».

Умело взаимодействуя с Демократической партией в северном Джерси, на пике своей карьеры Долли Синатра стала кем-то вроде Екатерины Медичи третьего округа Хобокена. Она всегда могла обеспечить к выборам шестьсот голосов итальянцев, и в этом состояла основа ее авторитета. Когда она заявила одному из политиков, что желает продвинуть мужа в пожарную команду Хобокена, и тот возразил: «Но, Долли, у нас нет вакансии», – она отрезала: «Так создайте ее».

И создали. Спустя годы она потребовала, чтобы ее мужа произвели в капитаны, и в один прекрасный день ей позвонил один из политических воротил:

– Поздравляю, Долли!

– С чем?

– С капитаном Синатрой.

– Так вы наконец произвели его. Большое вам спасибо.

И тут же позвонила в пожарную команду:

– Мне нужен капитан Синатра.

Дежурный, подзывая Мартина Синатру к телефону, заметил:

– Марти, по-моему, твоя жена спятила.

Долли же, когда он взял трубку, приветствовала его:

– Поздравляю, капитан Синатра!

Единственный сын Долли, нареченный Фрэнсисом Альбертом, родился и едва не умер 12 декабря 1915 года. Роды были тяжелые, и при появлении на свет он получил зарубки, которые будет носить до самой смерти – шрамы на шее слева, результат неумелого наложения щипцов. Синатра не стал делать пластику, чтобы скрыть их.

С полугодовалого возраста он был в основном на попечении бабки. Мать не покладая рук работала в кондитерской фирме шоколадной глазуровщицей и так в этом преуспела, что компания однажды предложила отправить ее в свое парижское отделение, обучать тамошний персонал. Многие вспоминают, что в Хобокене Фрэнк рос одиноко и часто сидел на крыльце, глядя в никуда; при этом «ребенком трущоб» его не назовешь: в тюрьмах он не сидел и всегда был хорошо одет. Брюки менял так часто, что в Хобокене его прозвали «Слакси О’Брайен».

Долли Синатра не была из тех матерей-итальянок, для которых главное, чтоб ребенок был послушен и сыт. Она воспитывала сына в строгости и требовала многого. Ей хотелось, чтобы он стал авиаинженером. Обнаружив на стене в его комнате фотографии певца Бинга Кросби, по чьим стопам Фрэнк мечтал пойти, она в ярости запустила в сына туфлей. Но позже поняла, что его не отговорить («В меня пошел!») и поддержала его занятия пением.

Многие итало-американские мальчишки его поколения стремились к тому же и обладали талантом к мелодиям, а не к словам; среди них не найдешь ни одного большого писателя: ни О’Хары, ни Беллоу, ни Чивера, ни Шоу, – зато пруд пруди приверженцев бельканто. Такая уж традиция, диплом ни к чему; все видели в мечтах, как благодаря песне их имя воссияет в огнях рампы. Перри Комо… Фрэнки Лейн… Тони Беннетт… Вик Дамоне… Но никто не видел этого лучше, чем Фрэнк Синатра.

Когда он почти всю ночь пел в «Rustic Cabin», это не мешало ему вставать на следующий день ранним утром и петь на нью-йоркском радио – задаром, лишь бы привлечь внимание к себе. Впоследствии он получил место в биг-бенде Гарри Джеймса, и с ним в августе 1939‑го записал свой первый хит – «All or Nothing at All». Он прикипел душой к Гарри Джеймсу и его музыкантам, но когда получил предложение от Томми Дорси, у которого на тот момент был, пожалуй лучший оркестр в стране, сразу принял его. Платили ему 125 долларов в неделю, и Дорси знал, как подать нового вокалиста. И все же Синатра с грустью покидал биг-бенд Джеймса; его последнее выступление было столь памятным, что двадцать лет спустя Синатра делился воспоминанием с другом: «Автобус с остальными ребятами остановился у дома где-то в полпервого ночи. Я попрощался с ними и вышел. Помню, валил снег. Вокруг не было ни души, я стоял один с чемоданом в снегу и смотрел на исчезающие вдали задние фары. Вдруг у меня брызнули слезы, и я побежал за автобусом. Они играли так зажигательно, с таким воодушевлением, что мне было поперек горла уходить от них».

Но он ушел, как после оставил и другие теплые местечки в поисках чего-то большего; он никогда не тратил времени зря, старался достичь всего на протяжении одной жизни, сражался под собственным именем, защищал неудачников, запугивал победителей. Он дал в зубы музыканту за какое-то антисемитское высказывание, выражал солидарность чернокожим за двадцать лет до того, как это вошло в моду. Но однажды запустил подносом со стаканами в Бадди Рича за то, что тот слишком громко играл на барабане.

Он еще до тридцати лет раздарил золотых зажигалок тысяч на пятьдесят; о такой жизни американский иммигрант мог только мечтать. Он ворвался на сцену, когда Ди Маджо[12] молчал, а их земляки скорбели и предпочитали не говорить о том, что на их родине хозяйничает Гитлер. Со временем Синатра самолично стал Лигой защиты итальянцев в Америке; создать подобную организацию они едва ли смогли бы, поскольку, как гласит теория, редко соглашались о чем-либо в силу своего индивидуализма; из них получались классные солисты, но в хоре они пели плохо; герои что надо, но не для парада.

Когда итальянскими именами стали награждать гангстеров в телесериале «Неприкасаемые», Синатра громко выразил свое возмущение. Он и тысячи других итало-американцев оскорбились, когда Бобби Кеннеди[13] выставил мелкого бандита Джозефа Валачи[14] экспертом по мафиозным делам, тогда как от большинства официантов с Малберри-стрит можно было узнать больше, чем из свидетельства Валачи, сделанного с телеэкрана. Многие итальянцы из круга Синатры видели в Бобби Кеннеди всего лишь ирландского полисмена, быть может, более лощеного, нежели во времена Долли, но не менее наглого. Говорят, Бобби Кеннеди вместе с Питером Лоуфордом[15] внезапно «вызверились» на Синатру после избрания Джона Кеннеди президентом, забыв о том, какой вклад он внес в сбор средств, и о его влиянии на анти-ирландски настроенных итальянцев. Есть подозрение, что именно Лоуфорд и Бобби уговорили президента остановиться в доме Бинга Кросби, а не у Синатры, как планировалось вначале, и этого афронта Синатра не забыл. Питера Лоуфорда потом вышибли с «саммита» Синатры в Лас-Вегасе.

«Да, сын весь в меня, – с гордостью говорит Долли Синатра. – Обиды он не забывает». Не отказывая ему в силе воли, она, тем не менее, уточняет: «Но мать он никогда не заставит делать то, чего она не хочет. И по сей день носит трусы той же марки, что я ему покупала».

Сегодня Долли Синатре семьдесят один, она на год или на два моложе Мартина, и целыми днями люди с черного хода стучатся в двери ее большого дома, прося совета или помощи. Когда она не принимает посетителей и не готовит на кухне, то обхаживает мужа, этого упрямого молчуна, напоминая, чтобы тот клал больную левую руку на поролоновую подушку, которую она привязала к подлокотнику его мягкого кресла. «В каких он страшных пожарах побывал, не дай бог!» – сообщает Долли посетителям, восхищенно кивая на восседающего в кресле Марти.

Хотя у Долли Синатры в Хобокене восемьдесят семь крестников, и она по-прежнему ездит в этот город во время политических кампаний, но теперь она живет с мужем в прекрасном доме в шестнадцать комнат в Форт-Ли, штат Нью-Джерси. Дом они получили от сына в подарок на «золотую» свадьбу три года назад. Он со вкусом обставлен, правда, полон интересных сочетаний благочестивого и светского: фото папы Иоанна стоит рядом с фото Авы Гарднер, а папы Павла – бок о бок с Дином Мартином[16], несколько статуэток святых и сосудов со святой водой подле стула с автографом Сэмми Дэвиса-младшего и ряда бутылок бурбона. В шкатулке миссис Синатры лежит великолепная нитка жемчуга, подаренная Авой Гарднер, которую Долли обожала в бытность ее невесткой, до сих пор поддерживает с ней отношения и часто вспоминает. На стене в рамке висит письмо, адресованное Долли и Мартину: «Песок со временем превратился в золото, а любовь по-прежнему распускается лепестками розы в Божьем саду жизни… Да возлюбит вас вечно Господь. Благодарю Его и вас за то, что вы едины. Любящий вас сын Фрэнсис».

Миссис Синатра говорит с ним по телефону не реже раза в неделю, а недавно, когда ездила в Манхэттен, он предложил ей пожить в его квартире на Восточной 72-й возле Ист-Ривер. Это очень дорогой район Нью-Йорка, правда, там расположена небольшая фабрика – и Долли Синатра не упустила возможности вернуть сыну должок за нелицеприятные описания детства в Хобокене.

– Как? Ты хочешь, чтоб я жила в твоей квартире? По-твоему, я смогу ночевать в этом жутком квартале?

Фрэнк Синатра сразу догадался, о чем речь, и ответил:

– Прошу прощения, миссис Форт-Ли.

Проведя неделю в Палм-Спрингс и подлечив простуду, Синатра вернулся в Лос-Анджелес, чудный город солнца и секса, город, который основали испанцы и потеряли мексиканцы, звездную обитель маленьких мужчин и маленьких женщин, что в облегающих брючках выныривают из кабриолетов.

Вернулся он как раз вовремя, чтобы посмотреть вместе с семьей долгожданный документальный фильм CBS. Около девяти вечера подъехал к дому бывшей жены Нэнси и поужинал с нею и двумя дочками. Сын в те дни заглядывал сюда редко, и в тот раз его тоже не было в городе.

Фрэнку-младшему уже двадцать два, и он колесит по стране с группой, у которой ангажемент в Нью-Йорке на Бэзин-Стрит-Ист, вместе с Pied Pipers, с которыми Фрэнк Синатра в 1940‑е пел в оркестре Дорси. Сегодня Фрэнк Синатра-младший, названный, по словам отца, в честь Франклина Делано Рузвельта, живет по большей части в отелях, каждый вечер ужинает в гримерной ночного клуба и поет до двух ночи, без обид принимая (а куда ему деваться?) неизбежные сравнения. Голос у него мягкий и приятный, Фрэнк-младший постоянно работает над его совершенствованием. Отца он очень уважает, но судит о нем объективно и иногда позволяет мягко уколоть.

Как сказал Фрэнк-младший, одновременно с отцовской ранней славой возник образ «Синатры для пресс-релизов», созданный, чтобы «отделить его от обычного человека, от реальности, превратить в Синатру-электромагнит, сверхъестественного Синатру – может, не сверхчеловека, но человека невероятного. И в этом, – продолжает младший, – кроется грандиозный обман, грандиозная липа, ибо Фрэнк Синатра как раз нормальный человек, обычный парень, какого можно встретить на улице. Но этот сверхъестественный облик повлиял и на него самого – так же, как и на всякого, кто смотрит его телевизионные шоу или читает о нем статьи в журналах».

«Жизнь Фрэнка поначалу была столь нормальной, – развивал сын свою мысль, – что в тридцать четвертом никому бы и в голову не пришло, что кудрявый итальянский парнишка станет великаном, монстром, живой легендой. Он познакомился с моей матерью как-то летом на пляже. Ее звали Нэнси Барбато, дочь штукатура Майка Барбато из Джерси-Сити. Вот она-то и встретила сына пожарного Фрэнка однажды летом на пляже Лонг-Бранч, Нью-Джерси. Оба итальянцы, оба католики, оба типичные летние влюбленные из простолюдинов – прямо как в миллионе плохих фильмов с Фрэнки Авалоном…»

«Детей у них трое. Старшая дочь Нэнси – самая нормальная из нас. Выступала в группе чирлидеров, ездила в летний лагерь, водила «Шевроле». Получила самое элементарное воспитание, какое обычно дают дом и семья. Следующий – я. Моя жизнь в семье была тоже более чем нормальна до 1958 года, когда, в отличие от обеих девочек, меня запихнули в подготовительную к колледжу школу. И теперь я уже не вхож в узкий семейный круг. Третий ребенок – Тина. Если быть до конца честным, я понятия не имею, что за жизнь она ведет».

Фильм CBS, где ведущим был Уолтер Кронкайт[17], начался в десять вечера. За минуту до этого семья Синатры закончила ужин и развернула стулья к экрану, готовая единым фронтом встретить любое бедствие. Верные Синатре люди в других концах города и страны изготовились к тому же. Адвокат Синатры Милтон А. Рудин, зажав в зубах сигару, неотрывно глядел в экран, дабы не пропустить ни единого правонарушения. У других телевизоров уселись Брэд Декстер, Джим Махони, Эд Пуччи, гример Синатры Бриттон по прозвищу «Дробовик», его нью-йоркский представитель Генри Джайн, его поставщик галантерейных товаров Ричард Кэрролл, его страховой агент Джон Лилли, его камердинер Джордж Джейкобс, чернокожий красавец, который, приводя к нему в квартиру девиц, ставит пластинки Рэя Чарльза.

И как многие страхи Голливуда, тревога по поводу фильма CBS оказалась беспочвенной. Это был недвусмысленный панегирик, его создатели и не думали углубляться в любовные или мафиозные перипетии или иные аспекты частной жизни Синатры. Хотя документальный фильм выпущен без согласия, писал на следующий день Джек Гулд в «The New York Times», «он вполне мог бы его получить».

Сразу после выхода фильма по всем проводам Синатры понеслись звонки с выражением радости и облегчения; а от Джилли из Нью-Йорка пришла телеграмма: «МЫ ПРАВИМ МИРОМ!»

На другой день, стоя в коридоре NBC, куда он явился для продолжения съемок передачи, и обсуждая с друзьями фильм CBS, Синатра заметил:

– Ох, и трепотня!

– Да, Фрэнк, балдежное шоу.

– По-моему, прав был нынче Джек Гулд в Times, – добавил Синатра, – они могли бы рассказать больше о человеке, чем о музыке.

Все закивали, и никто не упомянул о недавней истерии, охватившей мир Синатры, когда все опасались, что CBS чересчур увлечется человеком; все кивками выразили согласие, а двое посмеялись над тем, что Синатра протащил в фильм свое любимое словцо «птенец». Он часто спрашивал близких друзей: «Ну как твой птенец?», когда чуть не утонул на Гавайях, позже объяснял: «Да так, подмочил малость моего птенчика», и под большой фотографией, что висела дома у друга актера Дика Бакаляна, где Синатра снят с бутылкой виски, стоит надпись: «Пей, Дикки! Твоему птенцу полезно!» В песне «Come Fly with Me[18]» Синатра иногда меняет слова: «только скажи, и понесем своих птенцов до самой бухты Акапулько».

Десять минут спустя Синатра вслед за оркестром вошел в студию NBC – ничего не напоминало о сцене, развернувшейся тут восемь дней назад. На сей раз он был в голосе, отпускал шутки между номерами, и ничто не могло вывести его из себя. Когда пел «How Can I Ignore the Girl Next Door[19]», стоя на сцене рядом с деревом, тележка с камерой наехала на это дерево.

– Ё-мое! – выкрикнул один из ассистентов.

Но Синатра не придал этому значения.

– Небольшая авария, бывает, – спокойно сказал он и запел сначала.

Когда передачу отсняли, он просмотрел ее на мониторе в аппаратной и остался доволен. Благодушно пожал руки Дуайту Хемиону и всей команде. Потом в гримерной распивали виски – там были Пэт Лоуфорд, Энди Уильямс и многие другие[20]. Со всех концов страны продолжали поступать телеграммы и звонки с комплиментами по поводу фильма CBS. По словам Махони, звонил даже продюсер CBS Дон Хьюитт, на которого Синатра еще несколько дней назад был дико зол. Его гнев до сих пор не угас, и, хотя к фильму претензий не было, Синатра все равно считал действия CBS предательством.

– Сбросить звонок Хьюитта? – спросил Махони.

– Можешь ему дать в морду по проводу? – спросил Синатра.

У него всё есть, он не может спать, он делает роскошные подарки, он не счастлив, но даже ради счастья не пожертвовал бы возможностью оставаться собой…

Он часть нашего прошлого, но постарели только мы, он – нет. Нас заел быт, его – нет. Нас мучают угрызения совести, его – нет. Это наша вина, не его…

Он проверяет меню всех итальянских ресторанов в Лос-Анджелесе; хотите попробовать северо-итальянской кухни, летите в Милан…

Мужчины идут за ним, подражают ему, дерутся за то, чтоб быть с ним рядом; в этом есть что-то от раздевалки или казармы… птенцы… птенцы…

Он убежден, что надо играть по-крупному, широко, экспансивно; чем больше ты открываешься, тем больше вбираешь в себя, твои горизонты ширятся, ты растешь, твое «я» становится больше, богаче…

«Он лучше, чем кто бы то ни было, или, по крайней мере, люди так думают, а ему приходится соответствовать». (Нэнси Синатра)

«Он внешне спокоен, а внутри у него творится миллион всего разного». (Дик Бакалян)

«У него ненасытное желание прожить каждый миг на всю катушку, ведь, по-моему, он чувствует, что там, за углом, ждет угасание». (Брэд Декстер)

«Все, что я получила от каждого из моих браков, – те два года на кушетке психоаналитика, которые оплатил Арти Шоу[21]». (Ава Гарднер)

«Мы не были матерью и сыном, мы были приятелями». (Долли Синатра)

«Я за все, что позволяет пережить ночь, – будь то молитва, транквилизаторы или бутылка “Джека Дэниэлса”». (Фрэнк Синатра)

Фрэнк Синатра устал от всех разговоров, сплетен, теорий, устал читать о себе, устал слышать, как люди по всему городу говорят о нем. Это были утомительные три недели, сказал он, так что теперь хочется отойти от них, полететь в Лас-Вегас, выпустить пар. Поэтому он сел в свой самолет, поднялся над калифорнийскими холмами и плато Невады, над бескрайними песками пустыни, полетел в Лас-Вегас на бой Клей – Паттерсон.

Накануне боя он бодрствовал всю ночь и спал почти весь день, хотя его голос в записи был слышен в фойе и залах казино «Sands», даже в туалетах, и прерывался лишь в нескольких барах передаваемыми обращениями: «Мистер Рон Фиш, к телефону, мистер Рон Фиш… с золотою ленточкой в волосах… Мистер Герберт Ротстайн, к телефону, мистер Герберт Ротстайн… воспоминания о ярчайшем из времен не дают уснуть мне этой темной ночью».

В лобби «Sands» и других отелей повсюду стояли за день до боя обычные пророки от мира спорта: игроки, старые чемпионы, инвесторы-стервятники с Восьмой авеню, журналисты, которые круглый год клеймят эпохальные бои, но не пропускают ни одного, писатели, которые вечно пишут роман то с одного, то с другого боксера, местные проститутки, которых поддерживает какой-нибудь талант из Лос-Анджелеса и, конечно, юная брюнетка в мятом черном коктейльном платьице – она орала у столика старшего коридорного:

– Я хочу поговорить с мистером Синатрой!

– Его нет.

– Соедините меня с его номером!

– Мы не вправе это сделать, мисс, – отрезал коридорный.

Тогда девица повернулась на нетвердых ногах, похоже, скрывая слезы, и пошла через холл в казино, где сновали мужчины, которых интересуют только деньги.

Незадолго до семи вечера Джек Энтраттер, высокий седой управляющий «Sands», вошел в зал и объявил игрокам в блэк-джек о том, что Синатра одевается. Еще он сообщил, что не может обеспечить всем места в первом ряду, поэтому кое-кто, скажем Лео Дюроше со своей девушкой и Джои Бишоп[22] с женой, не смогут сидеть в одном ряду с Фрэнком, им придется довольствоваться местами в третьем ряду. У Бишопа вытянулось лицо, когда он услышал такое от Энтраттера; он не вспылил, а просто тупо смотрел на владельца казино, не зная, что сказать.

– Прости, Джои, – сказал Энтраттер, прервав затянувшееся молчание, – но в первом ряду мы можем посадить только шесть человек.

Бишоп все еще молчал. Но когда все явились на бой, он сидел в первом ряду, а жена его в третьем.

Бой, о котором судачили как о священной войне между мусульманами и христианами, предварили выступления трех лысеющих экс-чемпионов – Рокки Марчано, Джо Луиса и Сонни Листона, потом еще один человек из прошлого, Эдди Фишер, спел «Звездно-полосатый флаг». Это было больше четырнадцати лет назад, но Синатра до сих пор помнил все до мельчайших подробностей: Эдди Фишер тогда был новоявленным королем баритонов; рядом с ним стояли Билли Экстайн и Гай Митчелл, а про Синатру на тот момент все и думать забыли. Однажды он шел в студию радиовещания мимо толпы поклонников Эдди Фишера. Увидев Синатру, они стали дразнить его: «Фрэнки, Фрэнки, я балдею от тебя!» У него в то время продавалось всего тридцать тысяч пластинок в год, а еще его крайне неудачно сделали комиком на телешоу, где он исполнял такие провальные номера, как «Mama Will Bark[23]» с Дагмар[24].

– Я лаял и рычал на записи, – говорил Синатра, все еще ужасаясь этой мысли. – Одно хорошо: я был среди собак.

Его голос и вкус в 52‑м никуда не годились, но еще сильнее его тогда подкосил бег за Авой Гарднер, говорят друзья. Одна из первых красавиц мира, в ту пору она уже была королевой экрана. Дочь Синатры Нэнси вспоминает, как однажды увидела Аву в бассейне отца: она проплыла его, выбралась из воды, прошла, роскошная, к камину, на мгновение наклонилась к нему – и казалось, ее длинные темные волосы вмиг высохли и сами по себе чудесным образом уложились в идеальную прическу.

С большинством женщин Синатры (опять-таки по мнению друзей) он никогда не знает, хотят ли они его за то, что он может для них сделать сегодня? Или за то, что еще сделает в будущем? С Авой Гарднер все было иначе, и ей нечего было ждать от него в будущем. Она была выше по статусу. Если Синатра и извлек какой-то урок из брака с ней, возможно, он заключался в том, что, когда гордый мужчина терпит поражение, женщина его не спасет. Особенно та, что много его выше.

И тем не менее, несмотря на усталый голос, и в ту пору в его песни просачивалось искреннее, глубокое чувство. Одна хорошо помнится даже сейчас – «I’m a Fool to Want You[25]», и один из друзей, бывших в студии во время записи, рассказывал: «Фрэнк был совершенно измотан в тот вечер. Песню он записал с одного дубля, а потом просто-напросто повернулся и вышел из студии».

Тогдашний менеджер Синатры, бывший музыкант по имени Хэнк Саникола, говорил: «Ава любила Фрэнка, но не так, как он любил ее. Ему нужно очень много любви. Ему необходимо, чтобы круглые сутки вокруг него были люди – такой Фрэнк человек». Ава Гарднер, по словам Саниколы, «чувствовала себя слишком неуверенно. Она боялась, что не удержит его… Дважды он гонялся за ней по Африке, жертвуя собственной карьерой».

«Ава не хотела, чтобы люди Фрэнка все время вертелись вокруг них, – говорил другой друг, – а его такой подход бесил. С Нэнси он мог притаскивать домой целый оркестр, и она, как хорошая итальянская жена, никогда не жаловалась, наоборот, каждый получал от нее тарелку спагетти».

В 1953‑м, спустя почти два года супружества, Синатра и Ава Гарднер развелись. Мать Синатры, говорят, пыталась их примирить, но если Ава была готова, то Фрэнк – нет. Он начал встречаться с другими женщинами. К тому времени положение изменилось: где-то в этот период Синатра, судя по всему, превратился из юноши-певца, актера в моряцких костюмчиках, в мужчину. Пожалуй, еще до того, как он получил в 53‑м «Оскара» за роль в «Отныне и во веки веков», засверкали вспышки его былого таланта: в записи «The Birth of the Blues[26]», в его выступлении в ночном клубе «Ривьера», которым восторгались все эксперты по джазу. К тому же тогда набрали популярность долгоиграющие пластинки, в противовес трехминутному стандарту – и концертный стиль Синатры, с «Оскаром» или без, прекрасно отвечал новой тенденции.

В 1954 году Синатра, вновь полностью сосредоточившийся на своем таланте, стал «Певцом года» по версии журнала Metronome; позже его назвали лучшим радиодиджеи в опросе новостного агентства UPI – Синатра обошел самого Эдди Фишера, того самого, который теперь в Лас-Вегасе допел «Звездно-полосатый флаг» и вылез за канат, чтоб освободить место боксерам.

Флойд Паттерсон гонял Клея по рингу в первом раунде, но достать не мог, и дальше уже стал игрушкой в руках Клея; в двенадцатом раунде бой закончился техническим нокаутом. Через полчаса почти все забыли про бой и либо сосредоточились на игорных столах, либо встали в очередь за билетами на концерт «Дин Мартин – Синатра – Бишоп» на сцене «Sands». Представление, в котором обычно участвует и Сэмми Дэвис-младший, но сейчас его в городе не было, состояло из нескольких песен и массы шуточных номеров: очень неформальных, очень специфических и зачастую на этнические темы. К примеру, Мартин со стаканом в руке спрашивает Бишопа: «Знаешь, что такое “жидо-джитсу”?» А Бишоп, играющий роль еврея-официанта, предостерегает двоих итальянцев: «Берегитесь, у меня своя крыша – мациози».

После окончания шоу в «Sands» толпа друзей Синатры, которая теперь насчитывала человек двадцать, – к ней примкнули Джилли, прилетевший из Нью-Йорка, спортивный обозреватель Джимми Кэннон, Гарольд Гиббонс, чиновник из профсоюза дальнобойщиков, который, возможно, займет место Хоффы[27], если того посадят, – расселась по машинам и единым кортежем двинулась в другой клуб. На часах три: ночь в самом разгаре.

Компания остановилась в «Сахаре», заняла длинный стол у задней стены и все стали слушать маленького плешивого комика по имени Дон Риклз, пожалуй, самого язвительного из всех комиков страны. Его юмор так груб и так безвкусен, что никто не обижается; слишком оскорбителен, чтобы оскорблять всерьез. Заметив среди публики Эдди Фишера, Риклз начал высмеивать его как любовника: мол, ничего удивительного, что он не совладал с Элизабет Тейлор. Когда два бизнесмена признались, что они египтяне, он прицепился к ним по поводу политики их страны в отношении Израиля. Об одной даме, сидящей за столиком с мужем, Риклз настойчиво предполагал, что она на самом деле проститутка.

Завидев Синатру со свитой, Дон Риклз буквально расцвел. Указывая на Джилли, завопил:

– Каково быть трактором Фрэнка? Да-да, Джилли всегда прет впереди и расчищает ему дорогу. – Потом переключился на Дюроше: – Ну-ка, Лео, покажи Фрэнку, как ты стелешься!

И, наконец, сосредоточил внимание на Синатре: и про Мию Фэрроу не забыл упомянуть, и про то, что Синатра носит парик, и про то, что как певец он весь вышел, а когда Синатра засмеялся и за ним остальные, Риклз показал на Бишопа:

– Джои Бишоп всегда смотрит на Фрэнка, чтобы понять, когда смеяться.

Когда Риклз рассказал несколько еврейских анекдотов, Дин Мартин встал и выкрикнул:

– Что ты все про евреев и ни слова про итальянцев не скажешь?

– А чего про них говорить? – отбрил его Риклз. – Они годятся только на то, чтоб мух сгонять с нашей рыбы.

Синатра опять засмеялся, и все за ним, а Риклз продолжал в том же духе еще почти час, пока Синатра не встал и не заявил:

– Ну ладно, с меня хватит, я пошел.

– Сиди и молчи! – рявкнул комик. – Мне приходилось терпеть твое пение…

– Ты это кому говоришь? – крикнул Синатра.

– Дику Хеймсу[28]!

Синатра покатился со смеху, но тут Дин Мартин схватил бутылку виски, вылил себе на голову, намочив смокинг, и забарабанил кулаками по столу.

– Кто бы мог подумать, что заика станет звездой? – изрек Риклз.

– Погоди, – крикнул Мартин, – я хочу сказать речь!

– Заткни глотку!

– Нет, Дон, я хочу тебе сказать, что ты великий комик, – настаивал Мартин.

– Ну спасибо, Дин – отозвался Риклз, явно польщенный.

– Но мимо меня не ходи, – сказал Мартин и рухнул на стул. – Я пьян.

– С этим не поспоришь, – согласился Риклз.

В четыре утра Фрэнк Синатра увел свою свиту из «Сахары»; многие ушли прямо со стаканами, полными виски, допивали уже на улице или в машинах. Так и вернулись в игорный зал «Sands». Народу там все еще было полно, рулетки вертелись, игроки в кости гомонили в дальнем углу.

Фрэнк Синатра, держа в левой руке стакан бурбона, шел через толпу. В отличие от многих друзей, он выглядел безупречно: смокинг не помят, на ботинках – ни пятнышка. Похоже, он никогда не теряет достоинства и самоконтроля, как бы ни был пьян и сколько б ни провел без сна. Не в пример Дину Мартину, он никогда не шатается при ходьбе, а в отличие от Сэмми Дэвиса – не танцует в проходах и не залезает на столики.

Где бы ни находился Синатра, частично он всегда где-то далеко, и на какую-то толику, пусть малую, всегда остается Il Padrone. Даже сейчас, поставив стакан на стол для блэк-джека и глядя на крупье, Синатра стоит чуть дальше, на стол не облокачивается. Под смокингом запускает руку в карман брюк и вытаскивает толстую, но аккуратную пачку купюр. Отделяет одну, стодолларовую, и кладет на зеленое сукно. Крупье сдает ему две карты. Синатра заказывает третью – перебор – и теряет свою сотню.

Не меняя выражения лица, он выкладывает вторые сто долларов и, снова проиграв, отходит от стола, кивая сдающему и объявляя:

– Хороший крупье.

Толпа вокруг него расступается, давая ему пройти. Но навстречу шагает женщина, протягивая листок для автографа. Он расписывается и говорит: «Спасибо».

В самой глубине ресторана при «Sands» для Синатры зарезервирован длинный стол. В этот час в зале почти пусто, ну, может, наберется человек двадцать, в том числе четыре юные дамы без сопровождающих за столиком рядом с Синатрой. В другом конце, у стены, за другим длинным столом плечом к плечу сидят семеро мужчин; двое в темных очках; все едят, не произнося ни слова, и бдительно следят за происходящим.

Компания Синатры усаживается, заказывает выпивку и еду. Стол у них примерно того же размера, что и забронированный за Синатрой в Нью-Йорке у Джилли, да и люди практически те же, что сопровождают Синатру и в Нью-Йорке, и в Калифорнии, и в Италии, и в Нью-Джерси, и всюду, где Синатре заблагорассудится быть. Когда он садится ужинать, верные друзья всегда рядом; в каких бы элегантных местах ни был, он всегда привносит что-то от родного квартала, потому что Синатра, как бы высоко ни взлетел, на поверку так и остался соседским парнем. Только теперь он может весь свой квартал возить с собой.

В какой-то степени эта квазисемья за столом ресторана заменяет Синатре домашнюю жизнь. Наверное, его устраивает такая замена, ведь у него был дом, который он покинул; впрочем, устраивает не полностью – он с огромной теплотой говорит о своей семье, поддерживает тесную связь с первой женой и уверяет всех, что она не принимает ни одного решения, не посоветовавшись с ним. Он охотно покупает мебель и другие напоминающие о нем вещи в ее дом и в дом дочери Нэнси. С Авой Гарднер он остался в столь же хороших отношениях. Когда снимался в Италии в «Экспрессе фон Райана», они провели некоторое время вместе, и повсюду их преследовали папарацци. Рассказывают, что папарацци предложили ему 16 тысяч долларов, если он согласится сняться с Авой Гарднер. Синатра тут же выдвинул контрпредложение: 32 тысячи – и он сломает одному из них руку и ногу.

Хотя Синатра часто наслаждается полным одиночеством дома, когда может почитать и подумать без посторонних, но бывают случаи, когда его домашнее одиночество оказывалось вынужденным. Допустим, он позвонил по меньшей мере шести женщинам, но почему-то все оказались недоступны – и он звонит своему камердинеру Джорджу Джейкобсу.

– Буду ужинать дома, Джордж.

– Сколько человек с вами?

– Только я. Мне что-нибудь легкое, я не слишком голоден.

Дважды разведенному Джорджу Джейкобсу тридцать шесть, он чем-то напоминает Билли Экстайна. С Синатрой он объехал весь мир и безгранично ему предан. Джейкобс живет в комфортабельной холостяцкой квартире, невдалеке от Сансет-бульвара, за углом от ночного клуба «Whisky a Go Go», и весь город знает, что он водит дружбу с бойкими калифорнийскими девчонками, многие из которых – Джейкобс это признает – заинтересовалась им только потому, что он близок Фрэнку Синатре.

Когда приезжает Синатра, Джейкобс подает ему ужин в столовой. Затем Синатра отпускает Джейкобса домой. Если бы в такие вечера он попросил камердинера задержаться или к примеру, сыграть с ним в покер, Джейкобс был бы только рад. Но Синатра никогда не просит.

На второй вечер в Лас-Вегасе Фрэнк Синатра сидел с друзьями в ресторане «Sands» почти до восьми утра. Почти весь следующий день он проспал, затем полетел обратно в Лос-Анджелес, а на утро уже ехал на гольф-каре по съемочной площадке «Paramount Pictures». Предстояла съемка двух финальных сцен со знойной блондинкой Вирной Лизи в фильме «Нападение на “Королеву”». Маневрируя между громадными студийными зданиями, он заметил актера Стива Росси – вместе с его комическим партнером Марти Алленом он снимался в смежной студии с Нэнси Синатрой.

– Ну ты, пес итальянский, – крикнул он Росси, – кончай целоваться с Нэнси!

– Это по сценарию, Фрэнк, – отозвался тот, оборачиваясь.

– В гараже?

– Так ведь кровь у меня итальянская.

– Так остуди ее.

Синатра подмигнул и лихо свернул за угол к мрачному зданию, где должны были сниматься сцены «Нападения».

– Где этот жирдяй режиссер? – выкрикнул он, входя в студию, где вокруг камер сновали актеры и технический персонал.

Режиссер Джек Донохью, верзила, который в течение двадцати двух лет работал с Синатрой то над одним, то над другим фильмом, с этой постановкой намучился изрядно. Сценарий обкорнали, актеры нервничали, а Синатре все это наскучило. Но теперь осталось снять всего две сцены – одну короткую в бассейне и другую длинную, на «пляже», между Синатрой и Вирной Лизи.

Сцену в бассейне, где Синатре и его пиратам не удается ограбить «Куин Мэри», сняли быстро и удачно. Синатра, после того как несколько минут простоял по плечи в воде, заявил:

– Давайте пошустрей, ребята, вода холодная, а я только-только из простуды выбрался.

Операторская группа подъехала ближе; Вирна Лизи прыгнула в бассейн рядом с Синатрой, а Джек Донохью проорал ассистентам на волномашинах:

– Давай волнение!

Прозвучала команда «Волнение моря!», Синатра запел: «Волнуйся, море, в бурном ритме», но умолк, едва застрекотали камеры.

В следующем эпизоде Фрэнк Синатра лежал на берегу и якобы глядел на звезды, а Вирна Лизи должна была подойти, бросить в него туфлю, заявив о себе, а потом усесться рядом и приготовиться к страстной сцене. Перед началом мисс Лизи решила потренироваться в метании туфли в лежащую на берегу фигуру Синатры. Стоило ей замахнуться, как Синатра крикнул:

– Попадешь в птенца – уйду домой!

Вирна Лизи плохо понимала по-английски и, уж конечно, не знала особой лексики Синатры, растерялась, а люди за камерами начали хохотать. Туфля перевернулась в воздухе и приземлилась Синатре на живот.

– Высоковато! – доложил он.

Актрису снова озадачил хохот за камерами.

Потом Джек Донохью велел им повторить текст, а Синатра, который еще не отошел от путешествия в Лас-Вегас и с нетерпением ждал начала съемок, предложил:

– Давай попробуем снять так.

Донохью был не совсем уверен, что Синатра и Лизи выучили свои реплики, но все-таки согласился. Ассистент с хлопушкой выкрикнул:

– Сцена четыреста девятнадцать, дубль один!

Вирна Лизи подошла с туфлей и бросила ее в лежащего Синатру. На сей раз туфля едва не задела его бедро. Он насмешливо приподнял правую бровь – жест почти незаметный, но операторы поняли намек, усмехнулись.

– Что говорят тебе нынче звезды? – произнесла мисс Лизи свою первую реплику и села на песок рядом с Синатрой.

– Звезды нынче говорят мне, что я болван, – отозвался Синатра. – Болван высшей пробы, что ввязался в это дело.

– Стоп! – скомандовал Донохью.

Оказалось, на песке видны тени от микрофонов, а Вирна Лизи сидит не там, где надо.

– Сцена четыреста девятнадцать, дубль два!

Мисс Лизи снова приблизилась, бросила туфлю – на сей раз недолет, и Синатра еле слышно выдохнул.

– Что говорят тебе нынче звезды? – подала реплику актриса.

– Звезды нынче говорят мне, что я болван. Болван высшей пробы, что ввязался в это дело…

Дальше, по сценарию, Синатра должен был продолжить: «Ты хоть понимаешь, во что мы влипли? В ту минуту, когда мы ступили на палубу «Куин Мэри», мы заклеймили себя». Но Синатра часто импровизировал с текстом и на сей раз не изменил своей привычке:

– Ты хоть понимаешь, во что мы влипли? В ту минуту, когда мы ступили на палубу корабля, мать его…

– Нет, нет! – замотал головой Донохью. – Так не пойдет!

Камеры смолкли, кто-то засмеялся, а Синатра с деланным возмущением приподнял голову.

– Почему это – не пойдет?.. – начал он.

Стоявший за камерой Ричард Конте откликнулся:

– В Лондоне нас не поймут!

Донохью запустил пальцы в седые редеющие волосы и беззлобно сказал беззлобно:

– Сцена хорошо ведь шла, пока кое-что реплику не испортил.

– Да, – согласился оператор Билли Дэниэлс, выглянув из-за камеры, – неплохая была бы сцена.

– Придержи язык! – обрезал его Синатра.

Он обожает изобретать способы не переснимать сцены, поэтому предложил использовать отснятый материал, а строчку с «матерью» перезаписать потом. Предложение одобрили. Камеры опять заработали, Вирна Лизи прислонилась к Синатре, а он притянул ее поближе. Оператор взял их лица крупным планом на несколько долгих секунд, но Синатра и Лизи не перестали целоваться, а продолжали лежать на песке в объятиях друг друга. Вирна слегка приподняла левую ногу; вся студия застыла в молчании, пока его наконец не нарушил Донохью:

– Если вы когда-нибудь закончите, скажите. У меня пленки мало.

Тогда мисс Лизи встала, одернула белое платье, откинула назад белокурую гриву и потянулась за помадой – поправить смазанные губы. Синатра тоже поднялся и, ухмыльнувшись, направился в свою гримерную.

Проходя мимо пожилого оператора, стоящего возле камеры, спросил:

– Ну как твой «Белл энд Хауэлл»[29]?

Оператор улыбнулся.

– Нормально, Фрэнк.

– Хорошо.

В гримерной его дожидались несколько человек: дизайнер автомобилей, задумавший заменить «гиа» за двадцать пять тысяч долларов, на которой Синатра ездил уже несколько лет, на новую модель индивидуального заказа; секретарь Том Конрой с полной сумкой писем от поклонников, в том числе мэра Нью-Йорка Джона Линдси; пианист Синатры Билл Миллер пришел репетировать песни для вечерней записи нового альбома – «Moonlight Sinatra[30]».

На съемочной площадке Синатра не прочь подурачиться, но к записи песен относится исключительно серьезно. Как он объяснял английскому музыковеду Робину Дуглас-Хоуму: «Стоит войти в студию звукозаписи – всё, там ты, и только ты. Если запись провальная, если ее критикуют, то виноват один ты и больше никто. Если хорошая – заслуга тоже только твоя. В кино не так: там продюсеры, сценаристы, сотни других людей, фильм у тебя забирают сразу же. А запись – это ты».

But now the days are short

I’m in the autumn of the year

And now I think of my life

As vintage wine

From fine old kegs[31]

Уже неважно, какую песню он поет и кто написал слова – это всё его слова, его чувства, главы лирического романа о жизни Фрэнка Синатры.

Life is a beautiful thing

As long as I hold the string[32]

Когда Фрэнк Синатра подъезжает к студии, он идет от машины к входу танцующей походкой; потом, щелкнув пальцами, становится перед оркестром в уединенной, тесной комнате, и вот уже властвует над людьми, над инструментами, над каждой звуковой волной. Некоторые музыканты не расстаются с ним уже четверть века и слышали первое исполнение песни «You Make Me Feel So Young[33]».

Когда звучит его голос, как звучал он сегодня, Синатра приходит в экстаз; атмосфера в помещении наэлектризована; волнение передается оркестру, чувствуется и за стеклом аппаратной, откуда ему машет десяток людей, все – друзья. Среди них Дон Драйсдейл, питчер «Доджерс». («Эй, Длинный Ди, – зовет Синатра, – привет, малыш!»); рядом профессиональный игрок в гольф Бо Уинингер; в толпе много красивых женщин, они стоят за спиной звукоинженеров, улыбаются Синатре и слегка покачивают бедрами под томные звуки музыки.

Will this be moon love

Nothing but moon love?

Will you be gone when the dawn

Comes stealing through?[34]

Песня допета, запись проигрывают с пленки. Нэнси Синатра – она только вошла – подходит к отцу, чтобы послушать вместе с ним. Они слушают молча; все глаза устремлены на них, на короля и принцессу, и когда музыка смолкает, из аппаратной раздаются аплодисменты. Нэнси улыбается, а ее отец щелкает пальцами и притоптывает ногой:

– Уба-диба-буби-ду!

Затем подзывает одного из своих:

– Слышь, Сардж, могу я выпить полчашки кофе?

Ирвинг Вайс по прозвищу «Сардж» все еще в музыке и встает медленно, как лунатик.

– Прости, что разбудил, Сардж, – улыбается Синатра.

Вайс приносит кофе. Синатра смотрит в чашку, нюхает, заявляет:

– Я-то думал, он ко мне по-доброму отнесется, но это и впрямь кофе…

Под новые смешки в толпе оркестр готовится к следующему номеру. Проходит еще час, и запись окончена.

Музыканты убирают инструменты в футляры, хватают пальто, тянутся к выходу, желая Синатре доброй ночи. Он знает всех по именам, знает многое о каждом – с холостяцкой поры, через разводы, взлеты и падения, – как и они знают всё о нем. Вот мимо проходит итальянский коротышка, валторнист Винсент Де Роза, который играл с Синатрой еще во времена хит-парада «Лаки Страйк» на радио; Синатра хватает его за руку, задержав на секунду.

– Виченцо, как твоя малютка?

– Хорошо, Фрэнк.

– Да она уж и не малютка, – поправляется Синатра, – а вполне взрослая девица.

– Да, в колледж поступила, в USC.

– Здорово.

– Мне кажется, Фрэнк, у нее есть талант певицы.

Синатра, помолчав минутку, говорит:

– Да, но лучше, Виченцо, пускай сперва получит образование.

Де Роза кивает.

– Да, Фрэнк. Спокойной ночи, Фрэнк.

– И тебе, Виченцо.

Все музыканты ушли, Синатра выходит из студии и присоединяется к друзьям в коридоре. Он собирался поехать куда-нибудь выпить с Драйсдейлом, Уинингером и другими, но прежде идет в конец коридора пожелать спокойной ночи Нэнси, которая уже стоит в пальто, чтобы ехать домой на своей машине.

Синатра целует ее в щеку и быстро возвращается к друзьям. Но не успевает Нэнси выйти из студии, как к ней подходит один из друзей отца, бывший тренер по боксу Эл Сильвани.

– Ну что, Нэнси, едем?

– Ой, спасибо, Эл, но я сама доберусь.

– Папаша велел, – Сильвани поднимает вверх ладони, как бы разводя руками.

Только после того, как Нэнси показывает ему двоих друзей, которые проводят ее домой и Сильвани убеждается, что знает их, он отходит от девушки.

Остаток месяца был теплым и солнечным. Запись прошла великолепно, фильм закончен, с телепередачами разделались, а Синатра в своей «гиа» ехал в офис – разбираться с текущими проектами. У него ангажемент в «Sands», съемки новой шпионской картины «Обнаженный беглец» в Англии, в ближайшие месяцы надо записать еще несколько альбомов. А через неделю ему стукнет пятьдесят…

Life is a beautiful thing

As long as I hold the string

I’d be a silly so-and —

so

If I should ever let go[35]

Фрэнк Синатра остановил машину на красный свет. Пешеходы спешили мимо, все, кроме одной девчонки лет двадцати. Она застыла на бордюре, уставившись на него. Он видел ее краем глаза, и точно знал, о чем она думает – такое ведь случалось каждый день: «Очень похож… неужели правда он?»

За миг до того, как зажегся зеленый, Синатра повернулся и посмотрел девушке прямо в глаза, ожидая той реакции, которая, он знал, последует. Реакция последовала, он улыбнулся. Девушка улыбнулась в ответ, а его уже и след простыл.

О том, как был написан очерк «Фрэнк Синатра простудился»

Как человек, в 1960‑е годы приложивший руку к популяризации литературного жанра под названием «новая журналистика», новшества непонятного происхождения, что оккупировало страницы «Esquire», «Harper’s», «The New Yorker» и других журналов, жанра, который практиковали такие писатели как Норман Мейлер и Лилиан Росс, Джон Макфи и Том Вулф, а также покойный Трумен Капоте, я вынужден безотрадно признать следующее. Сегодня тексты, способные сравниться со впечатляющими образцами журналистской работы прошлого (тщательно выверенными, творчески организованными, четкими по стилю и настрою), встречаются крайне редко. С одной стороны, такие тексты пали жертвами редакторов журналов, которые весьма неохотно субсидируют возросшую стоимость подобных усилий, а с другой – их вытесняет стремление большого числа молодых авторов экономить время и силы и использовать при проведении интервью такого продуктивного, но при этом отупляющего технического средства, как диктофон.

Меня самого интервьюировали журналисты с диктофонами, и отвечая на их вопросы, я видел, что они слушают вполуха, любезно кивают и дают себе расслабиться – их машинка работает за них. Но от меня (и думаю, от других, с кем они беседуют, тоже) они получают не проникновение в суть, невозможное без глубинного анализа, тщательного исследования и «полевой работы» старой школы, а лишь черновик моих мыслей, диалог «спустя рукава». Это не истинное искусство журналистики, а перенесенный на бумагу радиотреп. Возможно, это вполне типично для общества, где доминирует фастфудно-компьютерный, схематично-безличный продукт.

Большинство редакторов и не думают развенчивать эту тенденцию, напротив, молчаливо одобряют ее, ибо зафиксированное на пленке и добросовестно расшифрованное интервью наверняка оградит периодику от обвинений в неверном понимании, неточном цитировании, что в нынешние времена повсеместных судебных разбирательств и воспаривших к звездам адвокатских гонораров вызывает большую тревогу и опасения даже у наиболее независимых и смелых издателей.

Еще одной причиной, почему редакторы принимают диктофон, является то, что он позволяет получать годные к публикации статьи из потока фрилансерской дребедени по ставкам намного ниже тех, что требуют и заслуживают более талантливые и вдумчивые авторы. Взяв одно-два интервью, уместившиеся на нескольких часах пленки, даже не слишком опытный журналист может нынче сварганить статью на три тысячи слов, состоящую в основном из прямых цитат, и (в зависимости от ходкости «товара» в газетных киосках) получить гонорар от 500 до 2000 долларов – плата вполне соответствует уровню квалификации и скорости, но это, разумеется, меньше, чем платили за статьи того же объема и тематики, когда я начинал писать для тех же самых журналов более четверти века назад.

Но в те дни авторы, которыми я восхищался, неделями и месяцами исследовали, собирали материал, писали и переписывали его, прежде чем их статьи сочтут достойными того, чтобы занять журнальное пространство; сегодня наши наследники заполняют его текстами, слепленными за одну десятую затраченного времени. К тому же в наше время журналы не жалели денег на исследования.

Зимой 1965 года «Esquire», помнится, послал меня в Лос-Анджелес брать интервью у Фрэнка Синатры, которое пресс-атташе певца заказал в журнале загодя. Но когда я поселился в «Beverly Wilshire», взял напрокат машину в гараже отеля и провел вечер в просторном номере в компании толстой пачки справочных материалов, не менее впечатляющего размерами бифштекса и бутылкой прекрасного калифорнийского бургундского, мне позвонили из офиса Синатры и сказали, что намеченное на следующий день интервью не состоится.

Мистера Синатру, объяснил звонивший, весьма огорчили недавние заголовки в прессе насчет его предполагаемых связей с мафией, а вдобавок он жестоко простужен и под угрозой назначенные на этой недели съемки телешоу, где я надеялся посмотреть на певца за работой. Возможно, когда мистер Синатра почувствует себя лучше, продолжал мой собеседник, будет определена новая дата интервью – если я обязуюсь представить готовое интервью в его офис, прежде чем публиковать в «Esquire».

Выразив сожаление по поводу простуды Синатры и сообщений про мафию, я, как мог, вежливо объяснил, что связан обязательствами перед моим редактором, который вправе быть первым судьей моей работы, а под конец попросил разрешения позвонить в офис в конце недели и справиться, улучшились ли состояние здоровья и настроение мистера Синатры настолько, что он согласится уделить мне немного времени. Представитель Синатры позволил мне звонить, но сказал, что обещать ничего не может.

Всю неделю, после того как я ввел главного редактора «Esquire» Гарольда Хейеса в курс дела, я брал интервью у актеров и музыкантов, работников студии и музыкальных продюсеров, владельцев ресторанов и женщин, так или иначе знавших Синатру на протяжении многих лет. От большинства этих людей я получил ценные сведения: тут цвет, там эпизод – кусочки мозаики, в которой, как я надеялся, отразится образ человека, несколько десятилетий блистающего в лучах софитов и отбрасывающего длинные тени на столь непостоянную индустрию развлечений и на американское сознание.

По мере продвижения к цели я каждый день возил интервьюируемых на обед и ужин, и мои расходы все накапливались; вместе с номером отеля и прокатом машины они составили 1300 долларов за первую неделю. Я очень редко, если вообще когда-либо, доставал из кармана ручку и блокнот и, уж конечно, мне бы в голову не пришло воспользоваться диктофоном, даже будь он у меня. Ведь это сразу бы сковало языки моим собеседникам или как-то иначе изменило бы свободную, доверительную атмосферу, какую мне, казалось, удалось создать моим ненавязчивым поведением и обещанием, несмотря на цепкую память, не использовать и никому не приписывать ни одного высказывания без разрешения и уточнения источника.

Дословное цитирование, откровенно говоря, далеко не всегда монтировалось со стилем моего письма или с моим желанием наблюдать и изображать людей в привычных, но многое о них говорящих ситуациях, а не помещать их в замкнутое, пассивное пространство монолога. С первых моих дней в журналистике точные слова из уст собеседников интересовали меня гораздо меньше, чем их суть, их подспудный смысл. То, что люди думают, намного важнее того, что они говорят, хотя понять мысли не так-то просто – чтобы их выразить, человеку необходимо подумать, провести умственную работу. Именно к ней я исподволь стараюсь подвигнуть интервьюируемого, когда общаюсь с ним или с ней, по возможности, сопровождаю их на те или иные мероприятия, встречи и даже бесцельные прогулки перед ужином или после работы. Как бы там ни было, я стараюсь физически присутствовать в жизни собеседников, стать их заинтересованным конфидентом, верным попутчиком, заглянуть им в душу и попытаться отыскать, расшифровать и в конце концов описать словами (моими!), что они собой представляют и как мыслят.

Правда, иногда я все-таки делаю заметки. Услышишь вдруг какое-то замечание, любопытный оборот, особенное словцо, личное откровение, переданное неповторимым стилем – их надо записать тут же, а то какая-то часть вылетит из головы. Вот тогда-то я достаю блокнот и говорю: «Бесподобно! Позвольте записать, как замечательно вы это выразили!» Обычно человеку это льстит, и он не только повторяет, но и развивает свою мысль. В таких случаях меж нами может возникнуть особенное чувство общности, почти сотрудничества, ведь интервьюируемый понимает, что внес в интервью существенный вклад, который автор ценит и хочет сохранить на бумаге.

В других случаях я делаю записи незаметно, скажем, когда разговор прерывается и собеседник ненадолго выходит, позволяя мне моментально зафиксировать то, что я считаю необходимым в этом интервью. Еще я делаю заметки после интервью, пока все еще свежо в памяти. Затем, уже ночью, перед сном сажусь за машинку и подробно (иной раз на четырех-пяти страницах, через один интервал) излагаю мои воспоминания об увиденном и услышанном в тот день; к этой хронике я с каждым днем добавляю новые страницы в течение всего исследования.

Хроника хранится в постоянно пухнущих картонных папках, содержащих данные о том, где мы с моим собеседником завтракали, обедали и ужинали (счета из ресторанов прилагаются для финансового отчета); точное время, длительность, местность и тема каждого интервью; вместе с согласованными условиями встречи (иными словами, имею ли я право обнародовать мой источник информации или же обязан позже связаться с ним для уточнения и/или авторизации?). Страницы хроники включают также мои личные впечатления о людях, с которыми беседовал, об их поведении, внешности, мою оценку их искренности и многие другие мои личные чувства и соображения на протяжении дня. Это сокровенное приложение теперь, спустя почти тридцать лет пригодилось для отчасти автобиографической книги, которую пишу; но изначально целью таких вводных заметок было самоутверждение, обретение собственного голоса на бумаге, после многочасового слушания других, а также, и нередко, попытка выбраться из отчаяния, вызванного неудачами в моих изысканиях – и они определенно казались мне неудачными зимой 1965 года, когда мне не удалось встретиться с Фрэнком Синатрой лицом к лицу.

После тщетных попыток назначить новую дату интервью на второй неделе в Лос-Анджелесе (мне сказали, что он все еще простужен) я продолжил встречаться с людьми, задействованными в некоторых из множества деловых предприятий Синатры: в компании звукозаписи, в кинокомпании, в операциях с недвижимостью, на заводе ракетных запчастей, в его частном авиа-ангаре. Виделся я и с людьми, которые состояли в личных отношениях с певцом, к примеру с Фрэнком-младшим, обреченным жить в тени, с хозяином любимого Синатрой магазина мужской одежды на Беверли-Хиллз, с одним из его телохранителей (бывшим футбольным нападающим) и с миниатюрной седовласой женщиной, которая ездила с Синатрой по стране на гастроли и возила в мешке его шестьдесят париков.

Разговоры с этими людьми позволили мне получить разнообразные факты и комментарии, но главное, что я выудил из этих интервью – не какое-то откровение или красноречиво выраженный образ Синатры, а, скорее, понимание: всех этих людей, которые жили и работали в самых разных местах, объединяло то, что они знали: Фрэнк Синатра простудился. Когда я ссылался в разговоре на его болезнь, как на причину отложенного интервью, все кивали и говорили «да», они были в курсе простуды, а также знали от людей, состоящих в ближайшем круге Синатры, что с ним очень трудно общаться, когда у него болит горло и течет из носа. Нескольких музыкантов и техников временно отстранили от работы в его студии звукозаписи из-за его простуды, а другие люди, входившие в его личный штат в семьдесят пять человек, не только почувствовали на себе влияние его нездоровья, но и приводили примеры того, как непостоянен и вспыльчив он был всю неделю, потому что у него не звучал голос. И однажды вечером в отеле я вписал в мою хронику вот что:

«За несколько вечеров до начала записи его голос дрожал, звучал слабо и хрипло. Синатра был болен. Он стал жертвой недуга, столь обыденного, что большинство людей даже не стали бы расстраиваться. Но когда дело касается Синатры, такая беда способна погрузить его в смятение, глубокую депрессию, вызвать панику и даже ярость. Фрэнк Синатра простудился.

Простуженный Синатра – все равно что Пикассо без красок, Феррари без горючего, только еще хуже. Ведь банальная простуда крадет у Синатры незастрахованный алмаз – его голос, лишает уверенности, не только ранит его душу, но и вызывает что-то вроде психосоматического насморка у десятков людей, которые работают на него, пьют с ним, любят его, чьи благополучие и стабильность зависят от него. Простуда Синатры заставляет всю индустрию развлечений слегка трястись, подобно тому как болезнь президента Соединенных Штатов способна сотрясти национальную экономику».

Наутро мне позвонил из офиса Синатры директор по связям с общественностью.

– Говорят, вы встречаетесь с друзьями Фрэнка, водите их по ресторанам. – Его тон был почти обвиняющим.

– Я работаю, – ответил я. – Как простуда Фрэнка? (Внезапно мы заговорили как близкие друзья.)

– Гораздо лучше, но он все еще отказывается от интервью. Но завтра после обеда вы можете поехать со мной на запись, если хотите. Фрэнк попробует записать часть специальной передачи NBC. В три будьте у входа в ваш отель, я за вами заеду.

Я подозревал, что пресс-атташе просто хочет держать меня под присмотром, но все равно мне было приятно, что меня пригласили на запись первой части часовой программы NBC «Синатра – человек и его музыка». Шоу должно было выйти в эфир через две недели.

На другой день, вежливо и пунктуально меня посадили в кабриолет «Мерседес», который вел элегантный пресс-атташе, человек с квадратной челюстью и рыжеватыми волосами в габардиновом костюме-тройке, о котором я одобрительно отозвался, как только сел в машину, побудив его признаться с немалым самодовольством, что костюм куплен в любимом Синатрой магазине мужской одежды. По дороге, пока не прибыли в NBC, мы говорили на такие приятные темы, как одежда, спорт и погода. Подъехав к зданию, припарковались на белой бетонной стоянке, где уже стояло штук тридцать «Мерседесов»-кабриолетов и несколько лимузинов с дремлющими водителями в черных фуражках.

Войдя в здание, я прошел вслед за моим спутником по коридору в огромную студию, в центре которой возвышалась белая сцена, освещенная десятками свисающих с потолка светильников – куда ни глянь, везде лампа. Помещение напоминало гигантскую операционную. В углу его собралось в ожидании Синатры около сотни человек: операторские группы, технические специалисты, агенты по рекламе «Будвайзера», молодые привлекательные женщины, телохранители Синатры и просто зеваки, а также режиссер шоу, добродушный светловолосый человек по имени Дуайт Хемион, которого я знал еще по Нью-Йорку, поскольку наши дочери играли вместе в песочнице. Я разговорился с ним, а краем уха слушал голоса вокруг и звуки, издаваемые сорока тремя музыкантами, которые разогревались на помосте для оркестра. В голове теснились мысли и впечатления, и меня так и тянуло достать блокнот хоть на секунду, но я почел за лучшее не делать этого.

И тем не менее после двух часов, проведенных в студии, на протяжении которых пресс-атташе шагу не давал мне ступить, даже в туалет за мной пошел, я сумел вечером вспомнить до мельчайших подробностей все, что увидел и услышал на записи и занес в мою хронику:

«Наконец Фрэнк появился на сцене в желтом свитере с высоким воротом, и даже издалека мне было видно, что он бледен и глаза его, кажется, слезились. Несколько раз он откашлялся. Затем музыканты, неподвижно сидевшие на помосте с того момента, как на него взошел Фрэнк, заиграли первую песню «Don’t Worry About Me». Фрэнк спел ее, репетируя перед записью; по мне, голос у него звучал отлично, видимо, он тоже остался доволен, поскольку заявил, что уже можно писать.

Он поглядел на Дуайта Хемиона, который сидел за стеклом аппаратной, что помещалась над сценой, и крикнул:

– Мы будем снимать, вашу мать?

Несколько человек засмеялись, а Фрэнк стоял, постукивая ногой и ожидая ответа от Хемиона.

– Мы будем снимать, вашу мать? – повторил Синатра погромче.

Но Хемион не отозвался, хотя и сидел в наушниках, а его окружали помощники, тоже в наушниках; все неотрывно глядели на пульт управления. Фрэнк переступал с ноги на ногу на белой сцене, впившись взглядом в аппаратную, и наконец ассистент, стоявший слева от Синатры опять-таки в наушниках, дословно, по выделенной линии передал на режиссерский пульт реплику Синатры: «Мы будем снимать, вашу мать?»

Возможно, у Хемиона был отключен микрофон – не знаю, – а выражение его лица было трудно разглядеть из-за бликов от яркого освещения на стекле аппаратной. Синатра тем временем ухватил и неимоверно растянул свой желтый свитер и выкрикнул, не сводя взгляда с Хемиона:

– Может, мы уже наденем пиджак с галстуком и будем снимать?

– Хорошо, Фрэнк, – спокойно отозвался Хемион, он, видимо, по-прежнему не понимал, что Синатра в ярости. – А мы не могли бы еще раз повторить…

– Нет, – рявкнул Синатра, – мы не могли бы еще раз повторить! Когда мы перестанем пользоваться допотопными средствами, как в пятидесятые, то, может быть…

Позже Дуайту Хемиону удалось как-то успокоить Синатру и успешно записать первую песню и несколько других, но мало-помалу Синатра все сильнее хрипел, а дважды его голос сорвался, и певец в полнейшем отчаянии решил на этом закончить съемки.

– Оставь это, – наконец сказал он Хемиону и кивнул на себя, поющего на экране. – Напрасная трата времени. Этот парень простужен и хрипит.

Минуту, наверное, в студии не было слышно ни звука, кроме цоканья каблуков Синатры, который покинул сцену и исчез. Музыканты отложили инструменты, и весь народ медленно потянулся к выходу.

В машине, по пути в отель, пресс-атташе Фрэнка сказал мне, что на будущей неделе они попробуют возобновить запись, и тогда он даст мне знать. Еще он сообщил, что скоро Синатра с друзьями собирается в Лас-Вегас смотреть бой боксеров-тяжеловесов Паттерсона и Клея, если я хочу, он забронирует мне номер в «Сэндсе», и мы полетим вместе. Я сказал, что, конечно, хочу, а про себя подумал: долго ли «Esquire» станет оплачивать мои расходы? К концу недели счет перевалит за три тысячи, а я так и не поговорил с Синатрой и при таких темпах, наверное, никогда не поговорю…»

Перед сном в ту ночь я позвонил Гарольду Хейесу в Нью-Йорк, рассказал ему обо всем происшедшем и не происшедшем и выразил озабоченность расходами.

– О расходах не беспокойся, главное – вытащи что-то из этого. Вытащишь?

– Вытащу, – ответил я, – только еще не знаю, что.

– Ну и сиди там, пока не узнаешь.

Я пробыл в Калифорнии еще три недели, потратил около 5 тысяч долларов и вернулся в Нью-Йорк. Потом еще полтора месяца заняла подготовка 55-страничной статьи, выуженной из 200-страничной хроники, что включала в себя интервью более чем с сотней человек и описания Синатры в таких местах, как бар на Беверли-Хиллз, где он затеял ссору, казино в Лас-Вегасе, где просадил приличную по тем временам сумму в блэк-джек, и в студии NBC в Бербанке, где, оправившись от простуды, перезаписал шоу и пел изумительно.

Редакторы «Esquire» назвали статью «Фрэнк Синатра простудился», она вышла в апрельском выпуске 1966 года. В бумажной обложке она по-прежнему выходит из печати в переизданиях серии «Делл», в составе моего сборника «Слава и тьма». Мне так и не дали возможности сесть и поговорить наедине с Фрэнком Синатрой, и этот факт, надо, пожалуй, отнести к достоинствам очерка. Что бы он мог или захотел сказать, будучи одной из самых заметных публичных фигур? Что раскрыло бы эту личность лучше, чем автор, наблюдающий за ним в действии, в стрессовых ситуациях, за боковой линией его жизни?

Метод неспешного наблюдения и описания сцен, характеризующих личность, – его через поколение назовут «новой журналистикой», – был в лучших своих проявлениях, по сути, всегда подкреплен принципами «старой журналистики», которую «ноги кормят», журналистики, базировавшейся на точном воссоздании фактов. Как бы ни было затратно с точки зрения времени и денег мое исследование Синатры и десятки других статей, опубликованных в других журналах в 60‑е годы, их вдохновлял именно этот метод. В ту пору многие авторы проводили еще более глубокие исследования. К примеру, «The New Yorker» был одним из печатных изданий, который мог себе позволить – и до сих пор позволяет – отправлять журналистов в командировки и выделять им средства, чтобы они по-настоящему поняли людей и местность. Среди авторов «The New Yorker», относившихся к работе с огромной преданностью, могу назвать Кэлвина Триллина и вышеупомянутого Джона Макфи; а недавним образчиком метода в «Esquire» стал очерк о бывшей звезде бейсбола Теде Уильямсе, написанный Ричардом Беном Крамером, тридцатишестилетним репортером старой школы, чья блестящая способность слушать не притупилась и не была как-либо иначе скомпрометирована пластмассовым ухом магнитофона.

Но подобные тексты в журналах, как я уже упоминал в начале, в 1980‑е становятся редкостью, особенно среди фрилансеров. Сегодня лучшие из представителей нон-фикшн – те, что не связаны с такими неплатежеспособными институциями, как «The New Yorker», – либо имеют деньги на исследования, выделенные книжной индустрией (они, как правило, публикуют отрывки из будущих книг в журналах); либо являются авторами бестселлеров и могут себе позволить написать добротную журнальную статью, если тема их заинтересовала; либо получают финансовую поддержку от университетов и гранты от различных фондов. А статьи, которые представители последней группы нынче публикуют в периодических изданиях, где гонорары весьма скромны, говорят больше о них самих, чем о тех, о ком они пишут. Это субъективные мнения научного или культурного содержания, статьи, основанные на личных размышлениях, не требующих времени и разъездов, исследования собственных воспоминаний автора, близкие его сердцу и месту обитания. Дорога стала слишком дорога. И автор остается дома.

Дело фантазии

Совсем голая, она лежала ничком на песке пустыни. Ноги широко раздвинуты, длинные волосы треплет ветер, голова откинута назад, глаза закрыты. Казалось, она погружена в свои мысли, далека от мира на этой продуваемой ветром калифорнийской дюне близ мексиканской границы и ничем не стеснена, кроме своей природной красоты. Ни украшений, ни цветов в волосах, ни следов на песке. Ничто не позволяло датировать снимок, и ничто не нарушало его совершенства, кроме сжимающих журнал влажных пальцев семнадцатилетнего школьника, который глядел на модель с тоскливым подростковым вожделением.

Фотографию он высмотрел в журнале, который только что купил в газетном киоске на углу Чермак-Роуд, в пригороде Чикаго. Был вечер 1957 года, ветреный и холодный, но Гарольд Рубин почувствовал, как изнутри поднялась теплая волна, когда разглядывал фото за киоском в свете уличного фонаря, не слыша ни машин, ни людей, идущих мимо.

Он судорожно листал страницы в поисках других обнаженных женщин и думал, смогут ли они вызвать у него такой же отклик. Ему и раньше случалось покупать подобные журналы, а поскольку продавались они из-под прилавка, сразу как следует рассмотреть эротические кадры не было возможности, и подчас он испытывал немалое разочарование. То нудистки-волейболистки в «Sunshine & Health», единственном журнале 1950‑х, показывающем лобковые волосы, грубоваты, то полуголые зайчишки из «Playboy» чересчур гуттаперчевы, то улыбающиеся стриптизерши из «Modern Man» слишком уж стараются соблазнить, а модели из «Classic Photography» – не более чем объекты перед камерой, растворенные в художественной полутьме.

Обычно Гарольду Рубину все-таки удавалось разок удовлетвориться и такими журналами, но вскоре они оказывались в самом низу стопки, которую он хранил дома, в стенном шкафу своей комнаты. Сверху стопки помещалась более достойная продукция – женщины, которые сразу вызывали чувства, стимулировали устойчиво. Гарольд мог забыть о них на недели или месяцы, так как искал новых открытий. А если не находил, то знал, что всегда сможет вернуться, возобновить связь с одной из фавориток своего бумажного гарема и получить награду, вполне сопоставимую с любовными утехами, доставленными знакомой девочкой из средней школы Мортона. Одно более или менее естественно смыкалось с другим. Когда они любились на диване, пока родителей не было дома, он порой думал о зрелых женщинах из журналов. А наедине с журналами вспоминал, как выглядит его подружка без одежды, как она ощущается, чем они вместе занимались.

Но в последнее время, возможно, потому, что им овладели неуверенность и беспокойство и все чаще он подумывал бросить школу и подружку и пойти в военно-воздушные войска, Гарольд Рубин больше обычного отдалился от чикагской жизни ради фантазий, особенно когда глядел на фотографии одной-единственной женщины, которая, приходилось признать, становилась для него наваждением.

Это были фотографии именно той обнаженной на песчаной дюне, чей снимок он только что нашел в журнале, стоя позади газетного киоска. Впервые он увидел ее несколько месяцев назад в ежеквартальном издании. Она часто появлялась в периодике для мужчин и в нудистских календарях. Гарольда привлекли не только ее красота, классические формы и совершенные черты лица, но некая аура, витавшая над каждым снимком, ощущение, что она свободна наедине с природой и самой собой – когда она шла по берегу моря или стояла под пальмой, или сидела на скалистом утесе, глядя вниз на плещущие волны. На некоторых фотографиях она казалась неземной, эфирной, воистину неуловимой, однако оставалась глубоко реальной, и Гарольд чувствовал свою близость с ней. Он уже знал, как ее зовут. Имя он прочел в подписи под фотографией и сразу поверил, что это настоящее имя, а не сказочный псевдоним, какими порой пользуются иные игривые красотки, скрывающие свое истинное лицо от мужчин, дабы возбудить их любопытство.

Ее зовут Дайан Веббер, и живет она в Малибу, на побережье. Журнал упомянул о том, что она танцует балет, что объясняло безупречное владение телом, представшее Гарольду в ее позах перед камерой. На одном из снимков в журнале, который он держал в руках сейчас, Дайан Веббер с почти акробатической грацией балансировала над песком: руки вытянуты, нога вскинута высоко над головой, мысок нацелен в безоблачное небо. На следующей странице она лежала на боку, выпятив округлое бедро, едва прикрывающее лобок, и гордо выставив груди с набухшими сосками.

Гарольд Рубин поспешно закрыл журнал и спрятал его между учебниками, загнанными под мышку. Он уже опаздывал домой к ужину. Обернувшись, поймал взгляд старого киоскера, который подмигнул ему, зажав сигару в зубах, но Гарольд сделал вид, что не заметил. Сунув руки в карманы черной кожаной куртки, Гарольд Рубин заторопился домой. Густые светлые волосы, подстриженные под Элвиса Пресли, задевали поднятый воротник. Он решил не ехать на автобусе, а пойти пешком, чтобы не столкнуться с кем-то из знакомых, кто нарушил бы его уединение в нетерпеливом ожидании ночи, когда родители уснут и он останется у себя в комнате наедине с Дайан Веббер.

Он прошагал по Оук-Парк-авеню, потом свернул на север по 21-й улице, миновав бунгало и кирпичные дома спокойного пригорода под названием Бёрвин, что в получасе езды от центра Чикаго. Народ здесь жил патриархальный, трудолюбивый, прижимистый. Родители и деды многих в начале века эмигрировали из Центральной Европы, главным образом из западной части Чехословакии, именуемой Богемией. Они до сих пор называли себя «богемцами», несмотря на то, что, к вящему их неудовольствию, это слово в Америке больше ассоциировалось с богемой, распущенной молодежью, которая носила сандалии и упивалась поэзией битников.

Бабка Гарольда по отцу (Гарольд ощущал свое родство с ней больше, чем с кем-либо из семейства, и навещал ее регулярно) была родом из Чехословакии, но не из Богемии, а из крошечной деревушки на юге страны, близ Дуная и бывшей венгерской столицы Братиславы. Бабка часто рассказывала Гарольду о том, как в четырнадцать лет приехала в Америку и устроилась служанкой в пансион в мрачном, тесном промышленном городишке на озере Мичиган, куда тысячами съезжались крепкие славянские мужики – на сталелитейные, нефтеперегонные и прочие заводы на востоке Чикаго, а также в Гэри и Хаммонде, штат Индиана. По словам бабушки, люди в те дни жили в жутких условиях: в первом пансионе, где она служила, четверо рабочих дневной смены снимали четыре койки на ночь, а четверо других, с ночной смены, спали на тех же койках днем.

К ним относились, как к скотине, и жили они по-скотски, говорила бабушка. Их нещадно эксплуатировали хозяева на заводах, а они в отместку эксплуатировали девчонок из прислуги, которым, как ей, не повезло жить в то время в тех городах. Работяги так и норовили ее облапить, а по ночам, когда она пыталась заснуть, барабанили в запертую дверь. Она рассказывала все это внуку во время очередного визита, а Гарольд поедал на кухне сэндвич, который она ему соорудила, и представлял себе, как выглядела полвека назад его бабуля, молоденькая робкая служаночка, белолицая, с голубыми, как у него, глазами и длинными волосами, скрученными в пучок на затылке; как сновала она по дому в длинном сером платье, стараясь ускользнуть от сильных, загребущих мужских рук.

По дороге домой Гарольд Рубин сжимал под мышкой учебники вместе с журналом и прокручивал в голове грустный, но странно волнующий бабкин рассказ. Он вдруг понял, отчего она была с ним откровенна. Он единственный из семьи проявлял к ней искренний интерес и не жалел времени навещать ее в большом кирпичном доме, где она все остальное время жила одна. Ее муж Джон Рубин, бывший бригадир шоферов, сделавший состояние на грузоперевозках, проводил все дни в гараже со своими машинами, а ночи с секретаршей, которую бабка в разговорах с Гарольдом не удостаивала иного именования, кроме как «шлюха». Отец Гарольда, единственный плод несчастливого брака бабки и деда, не выходил из отцовской власти и не покладая рук трудился у него в гараже, а с матерью Гарольда бабушка не нашла общего языка, чтобы поведать ей свое горькое отчаянье. Так что лишь Гарольд, иногда в компании младшего брата, временами нарушал тишину и скуку этого дома. А по мере того, как Гарольд рос, выказывал любопытство и все больше отдалялся от родителей и собственного окружения, его тянуло к бабке, чьим доверенным лицом и союзником по отчуждению он стал.

От нее он узнал многое о детстве своего отца, о прошлом деда, о том, что заставило ее выйти за этого тирана. Шестьдесят шесть лет назад Джон Рубин родился в России в семье еврейского лавочника, а когда ему исполнилось два года, родители эмигрировали в город на озере Мичиган, который назывался Собески в честь польского короля XVII века. Проучившись совсем недолго в школе, прозябавший в нищете Джон вместе с дружками был арестован за неудачное ограбление, во время которого застрелили полицейского. Позже он получил условно-досрочное, работал там и сям и однажды поехал в Чикаго навестить старшую замужнюю сестру и обратил внимание на молоденькую чешку, нянчившую сестрина ребенка.

В следующее посещение он застал ее в доме одну, и когда она отвергла его ухаживания, как отказывала раньше работягам в пансионе, он затолкал ее в спальню и изнасиловал. Ей было шестнадцать. Это был ее первый секс, и она сразу же забеременела. В панике, не имея ни родни, ни друзей, от кого можно было бы ждать помощи, она поддалась на уговоры хозяев выйти замуж за Джона Рубина, иначе он с его уголовным прошлым мог загреметь в тюрьму, а ей бы от этого легче не стало. Они поженились в октябре 1912‑го. Через полгода она родила сына, отца Гарольда.

По словам бабушки, стерпелось, но не слюбилось. Муж регулярно колошматил сына, а если она смела вмешаться, доставалось и ей. Кроме грузовиков, его ничто на свете не интересовало. Успешная карьера началась, когда он, послужив возчиком-рассыльным в крупной чикагской торгово-посылочной конторе «Spiegel Inc.», убедил управляющего ссудить ему денег на покупку грузовика, дабы открыть моторизованную службу доставки, которая, по его расчетам, станет намного эффективнее лошадной. Оправдав данное управляющему обещание, он приобрел второй грузовик, потом третий. Спустя десять лет у Джона Рубина был уже десяток грузовиков, выполнявших всю местную доставку «Spiegel», а также нескольких других компаний.

Невзирая на протесты жены, он захомутал сына-подростка в гараж работать подручным водителя. Денег он скопил уже достаточно и не скупился давать взятки местным политикам и полиции («не подмажешь – не поедешь»), но в семейном бюджете был скареден и часто обвинял жену в том, что она ворует случайно оставленную мелочь. Позже пристрастился нарочно оставлять деньги – и всегда точно помнил, сколько и в каком порядке разложил монетки на письменном столе или на буфете, видимо надеясь уличить жену в воровстве или хотя бы в том, что она прикасалась к его деньгам, но так ни разу и не смог.

Бабушкины воспоминания и его собственные наблюдения в леденящем присутствии деда помогли Гарольду понять собственного отца, тихого, безучастного человека сорока четырех лет, ничуть не похожего на красавца в форме капрала со спокойным взглядом победителя, каким отец выглядел на фотографии с пианино, снятой во время Второй мировой за тысячи километров от дома. Но понимать отца еще не означало, что с ним было легко жить, и сейчас, приближаясь к дому, Гарольд испытал привычную тревогу и напряжение, прикидывая, чем отец будет недоволен сегодня.

Прежде, если не получалось прицепиться к неуспехам сына в школе, можно было возмутиться длиной волос, или поздними гуляньями с девочкой, или порножурналами, которые отец увидел разложенными на кровати Гарольда, когда тот случайно оставил дверь открытой.

– Это что за пакость?

Отец употребил гораздо более мягкое определение, чем прозвучало бы в устах деда. Дедов лексикон был сдобрен всеми мыслимыми ругательствами, которые тот изрыгал с гневом и презрением, тогда как отец в выражениях был сдержан и бесстрастен.

– Это мои журналы, – ответил Гарольд.

– Выброси немедленно, – велел отец.

– Они мои! – неожиданно для себя выкрикнул Гарольд.

Отец окинул его взглядом, в котором сквозило любопытство, медленно и с отвращением покачал головой и вышел из комнаты. Несколько недель после того случая отец не разговаривал с ним, и сегодня Гарольду вовсе не хотелось повторять ту стычку. Он надеялся разделаться с ужином быстро и мирно.

Прежде чем войти в дом, он заглянул в гараж и увидел, что машина отца – сверкающий «Линкольн» 1956‑го года выпуска – на месте; отец купил его совсем новеньким год назад, удачно загнав потасканный «Кадиллак» 53‑го. Гарольд поднялся по ступенькам с черного хода и бесшумно вошел в дом. Мать, раздобревшая матрона с миловидным лицом, готовила на кухне ужин; из гостиной доносились звуки телевизора и, бросив туда взгляд, Гарольд увидел отца, читающего «Chicago American». Улыбнувшись матери, Гарольд поздоровался достаточно громко, чтобы приветствие донеслось до гостиной и могло считаться двойным. Отец не отозвался.

Мать сообщила, что брат слег с простудой и высокой температурой, потому ужинать с ними не будет. Гарольд, не говоря ни слова, прошел к себе и тихонько притворил дверь. Комната у него была уютная, хорошо обставленная, с удобным креслом, полированным письменным столом темного дерева и большой дубовой кроватью. Книги аккуратно стояли на полках; на стенах висели копии сабель времен Гражданской войны, винтовки, из которых стрелял в армии отец, а еще застекленный шкафчик с разложенными в нем стальными инструментами, – его Гарольд сработал сам на уроке ремесел и даже удостоился упоминания как участник конкурса под эгидой «Ford Motor Company». Те же «ремесла» принесли ему приз универмага Уибольдта за написанного маслом клоуна. А свое столярное мастерство он продемонстрировал, изготовив деревянную стойку, куда можно было ставить раскрытые журналы без необходимости придерживать их руками.

Сняв куртку и положив на стол учебники, Гарольд раскрыл журнал на снимках обнаженной Дайан Веббер. Затем встал возле кровати, держа журнал в правой руке и прикрыв глаза, а левой мягко погладил ширинку брюк, прикасаясь к гениталиям. Отклик был незамедлительным. Здорово было бы, будь до ужина больше времени: он бы успел раздеться и дойти до оргазма или хотя бы пройти через холл в ванную и получить удовольствие по-скорому, над раковиной; там можно поднести журнал к зеркальному шкафчику и увидеть свое отражение: словно бы он там, с Дайан, на залитом солнцем песке, ее прелестные темные глаза томно скользят по его восставшему члену, а намыленные пальцы кажутся ее рукой.

Он проделывал это много раз, как правило днем, когда запертая дверь его спальни могла вызвать подозрения. Но несмотря на гарантированное уединение в ванной, Гарольд, надо признать, никогда не чувствовал себя там вполне комфортно, отчасти потому, что предпочитал лежачее положение стоячему, а также потому, что возле раковины негде положить журнал, если бы он захотел действовать обеими руками. К тому же в ванной есть большой риск забрызгать журнал водой из крана: кран приходится держать открытым – чтобы его присутствие в ванной не насторожило домашних и чтобы мочить пальцы, когда высохнет мыло. Заляпанные водой фотографии не оскорбили бы эстетического чувства большинства юнцов, однако Гарольд Рубин в их число не входил.

Было и чисто практическое соображение, побуждавшее его предохранять журнал от порчи: в тот год он читал в газетах о развернувшейся по всей стране яростной кампании против порнографии и потому не был уверен, что в дальнейшем сможет покупать журналы с обнаженной натурой даже из-под полы. Не так давно калифорнийский суд обвинил в непристойности даже «Sunshine & Health», выходивший уже два десятка лет и регулярно печатавший семейные фото с бабушками, дедушками и детишками. Журналы художественной фотографии политики и церковные общины тоже клеймили как «похабщину», хотя те и пытались дистанцироваться от «девичьей» журнальной продукции, печатая под обнаженкой такие полезные подписи, как: «Снято 2 1/4 x 3 1/4 Crown Graphic на 101 мм Ektar, ф/11, в 1/100 сек.». Гарольд читал, что генеральный почтмейстер эйзенхауэровской администрации Артур Саммерфилд пытался запретить пересылку по почте эротической литературы и периодики, а нью-йоркского издателя Сэмюэла Рота приговорили к пяти годам тюремного заключения и штрафу в пять тысяч долларов за нарушение федерального почтового закона. В прошлом Рот уже был осужден за распространение «Любовника леди Чаттерлей», а в первый раз его арестовали в 1928‑м, после того, как полиция устроила налет на издательство и реквизировала печатные формы «Улисса», которого Рот тайно вывез из Парижа.

Еще Гарольд читал, что фильм с Брижит Бардо попал в тиски цензуры в Лос-Анджелесе; естественно было предположить, что в таком рабочем городе, как Чикаго, где суров полицейский надзор и сильно влияние католической церкви, любые выражения сексуальности будут подавлять еще жестче, особенно при новом мэре Ричарде Дж. Дэйли. Гарольд уже заметил, что закрылись заведения с бурлеск-шоу на Уобаш-авеню и на Стейт-стрит. Если так пойдет и дальше, то и любимый его киоск на Чермак-роуд вскоре станет продавать только такие журналы, как «Good Housekeeping» и «Saturday Evening Post», и его родители, уж конечно, будут не против.

За все годы жизни в отчем доме он ни разу не слышал от родителей высказывания, связанного с сексом, ни разу не видел их раздетыми, ни разу не подслушал ночью «любовного» скрипа кровати. Вероятно, они все еще занимаются любовью, но нельзя знать наверняка. Точно так же Гарольд не знал, как управляется его шестидесятишестилетний дед с любовницей, а бабушка недавно в приступе желчи призналась, что в их браке секса не было с 1936 года. Вообще-то, в постели он не бог весть что, заявила она, и вспоминая это заявление, Гарольд впервые задумался, были ли у нее любовники; сам он ни разу не видел, чтобы к ней заглядывали мужчины или чтобы она куда-то уходила из дома, однако с удивлением припомнил, как год назад обнаружил у бабки на полке бульварный роман. Он был обернут крафтовой бумагой, а в выходных данных значилось название французского издательства и год, 1909-й. Когда бабушка легла вздремнуть, Гарольд прочитал раз, потом другой 103-страничный роман, увлекшись содержанием и удивляясь откровенному языку. Книга повествовала о несчастной сексуальной жизни нескольких молодых женщин в Европе и на Востоке; покинув от тоски свои городишки и деревеньки, они очутились в Марокко и попали в лапы паши, который запер их в серале. Как-то раз в отсутствие паши одна из них углядела за окном красивого морского офицера и заманила его в дом. После страстной любви все наложницы паши стали наперебой рассказывать ему неприглядные подробности своего прошлого, из-за которых они и оказались в заточении. В последующие визиты Гарольд перечитывал книжицу и уже мог рассказывать наизусть целые пассажи.

«В ответ ее нежные руки обвились вокруг меня, и наши губы слились в долгом восхитительном поцелуе, во время которого мой ствол уперся в ее теплый шелковистый живот. Потом она приподнялась на цыпочки, и мой гребешок зарылся в короткие густые волоски в основании живота. Одной рукой я направил его к гостеприимному входу, а другой притянул к себе ее пухлые ягодицы…»

Гарольд услышал, как мать зовет его из кухни. Пора ужинать. Он спрятал журнал с фотографиями Дайан Веббер под подушку. Ответил матери, немного подождал, когда опадет эрекция, открыл дверь и небрежной поступью двинулся на кухню.

Отец уже сидел за столом над миской супа и все читал свою газету, а мать стояла у плиты и щебетала без умолку, не подозревая о том, что никто ее не слушает. Рассказывала, как нынче, делая покупки в городе, встретила старую приятельницу из налоговой службы «Страны поваров», где когда-то работала на счетной машине. Гарольд знал, что она ушла с работы семнадцать лет назад, незадолго до его рождения, и больше нигде, кроме как по дому, не работала. Он сделал матери комплимент насчет того, что пахнет вкусно, и отец, подняв голову от газеты, кивнул без улыбки.

Гарольд сел за стол и начал есть суп, а мать все не умолкала, одновременно нарезая говядину на тумбе у плиты, прежде чем нести на стол. Домашнее платье, легкий макияж, в зубах сигарета с фильтром. Родители Гарольда были заядлые курильщики – единственная их отрада в жизни, насколько он мог судить. Ни тот, ни другая не любили виски, пиво или вино; за ужином подавали крем-соду или рутбир – и то, и другое еженедельно закупалось ящиками.

Стоило матери усесться за стол, как зазвонил телефон. Отец, всегда державший телефон под рукой, нахмурился и схватил трубку. Кто-то звонил из гаража. Это случалось почти каждый вечер за ужином, и по выражению отцовского лица можно было заключить, что вести не из приятных: то ли грузовик сломался перед самой доставкой, то ли профсоюз объявил забастовку; хотя Гарольд по опыту жизни в этом доме знал, что нахмуренные брови и плотно сжатые губы не обязательно связаны с тем, что говорится по телефону. Такое выражение было неотъемлемой частью отцовского взгляда на мир, и Гарольд нередко думал, что даже если отцу позвонят из телевикторины и сообщат, что он выиграл, он и эту новость встретит с той же угрюмой миной.

Однако несмотря на все раздражение, которое вызывал у него грузоперевозочный бизнес Рубина, отец неизменно поднимался в полшестого утра, чтобы быть первым на рабочем месте, и весь день решал проблемы – от профилактики и ремонта ста сорока двух грузовиков или краж товара до нелегкого общения со сварливым стариком Джоном Рубином, который рвался лично контролировать разросшийся бизнес, хотя это уже было ему не по плечу.

Гарольд недавно слышал, что нескольких шоферов Рубина задержала полиция за вождение без номерных знаков, и старик пришел в бешенство, не думая о том, что всему виной его собственная жадность: стремясь экономить на всем, он закупил всего лишь тридцать два комплекта номеров на сто сорок два грузовика, потому водители либо вынуждены переставлять номерные дощечки с машины на машину, либо ездить без номеров. Гарольд знал, что рано или поздно эта система кончится приводом в суд, тогда дед будет направо-налево раздавать взятки, и даже если выпутается из передряги, она обойдется ему намного дороже покупки номеров.

Гарольд уже поклялся себе, что в дедовском гараже работать не будет никогда. Он попробовал, в летние каникулы, но вскоре бросил, потому что не вынес издевок деда, который называл его «птенчик хренов», а также отца, который как-то бросил, скорчив кислую мину: «Ничего из тебя не выйдет». Впрочем, Гарольда это пророчество не тронуло, ведь он уже понял: чтобы угодить отцу и деду, надо полностью прогнуться под них, а он не намерен повторять ошибок отца и становиться рабом старого хрена, который заделал ненужного ребенка нелюбимой женщине.

Отец повесил трубку и продолжил есть, не раскрыв домашним содержания разговора. Жена поставила перед ним чашку кофе с тяжелой шапкой сливок, как он любил, а сам он закурил «Old Gold». Мать сказала, что уже несколько дней не видела соседей из дома напротив; может, в отпуске, предположил Гарольд. Она встала, чтобы убрать со стола, потом пошла проверить температуру младшего сына, который все еще спал. Отец вышел в гостиную, включил телевизор. Чуть позже Гарольд присоединился к нему, усевшись в другом углу комнаты. Он слышал, как мать моет на кухне посуду, как позевывает отец, одним глазом косясь на экран, другим уткнувшись в кроссворд в газете. Немного спустя отец встал, зевнул еще раз и заявил, что идет спать. На часах было начало десятого. Через полчаса в гостиную вошла мать, пожелать спокойной ночи; вскоре после этого Гарольд выключил телевизор, и в доме воцарилась полная тишина. Он прошел к себе, закрыл дверь и почувствовал тихое блаженное умиротворение. Наконец-то один!

Он разделся, повесил одежду в шкаф. Достал с верхней полки шкафа небольшой пузырек итальянского бальзама для рук и поставил его на тумбочку у кровати рядом с коробкой бумажных салфеток. Включил неяркую настольную лампу, выключил верхний свет, и комната погрузилась в мягкую полутьму.

Дрожа от холода чикагской ночи и слушая, как бьется в зимние рамы ветер, Гарольд забрался под прохладные простыни и натянул поверх них одеяло. Несколько минут лежал неподвижно, согреваясь, потом достал из-под подушки журнал и начал бегло его перелистывать; он не хотел сразу перепрыгивать к объекту своего вожделения – Дайан Веббер, которая ждала его на песке девятнадцатой полосы, – решил просмотреть все пятьдесят две страницы, тридцать девять из которых являли ему фото одиннадцати разных голых женщин – визуальный афродизиак из блондинок и брюнеток, прелюдию главного события.

Худощавая темноглазая женщина на четвертой странице привлекла его внимание, но фотограф неизвестно зачем разместил ее на сучковатой ветке дерева, так что Гарольд сразу почувствовал, как ей неудобно. Обнаженная на шестой странице сидела, скрестив ноги, на полу студии, рядом с мольбертом; у нее была красивая грудь, но какое-то бесцветное выражение лица. Гарольд все еще лежал на спине, слегка согнув колени под одеялом и продолжал шуршать страницами, скользя взглядом по ногам и грудям, бедрам, ягодицам и волосам, тонким пальцам и вытянутым рукам, отведенным от него и прикованным к нему глазам, и время от времени, помедлив, поглаживал гениталии левой рукой, отодвигая правой журнал, чтобы притушить глянцевые блики.

Разглядывая страницу за страницей, он добрался до эксклюзивных фотографий Дайан Веббер, но быстро пролистнул их, не желая пока уступать соблазну. На тридцать седьмой сидела робкая молодая мексиканка, растянувшая рыболовную сеть между бедер; от нее Гарольд переметнулся к пышногрудой блондинке, вытянувшейся на полу рядом с небольшой мраморной статуей Венеры Милосской, а затем к другой, гибкой как лоза блондинке, стоящей в полутени 1/25 сек. на ф/22 на некоем подобии театральной сцены: руки сведены под подбородком, груди с гордым изяществом торчат кверху, подчеркнутые скудным освещением; Гарольд почти наверняка угадал в полутьме ее лобковую поросль и ощутил начальное возбуждение.

Не будь он так влюблен в Дайан Веббер, он бы наверняка удовлетворился этой гибкой молодой блондинкой – возможно, удовлетворился бы неоднократно, что стало бы показателем высокого класса эротической фотографии. В стопках журналов, спрятанных в шкафу, были десятки ню, доставивших ему одинокое наслаждение, были те, кто помог по три-четыре раза, а к кое-кому из пребывающих в забвении, он, возможно, вернется чуть погодя, когда они забудутся и вернутся загадочность и новизна.

Но только фотографии Дайан Веббер обладали способностью удовлетворять его постоянно. В коллекции Гарольда насчитывалось примерно пятьдесят ее снимков, и он в мгновение ока мог отыскать любой из них среди двухсот хранившихся у него журналов. Достаточно было глянуть на обложку, и он точно знал, где она, в какой позе, что там на фоне и каково ее настроение в долю секунды до щелканья камеры. Он хорошо помнил, как впервые увидел эти снимки и где купил тот или иной журнал; по ее позе мог точно определить во времени момент своей жизни и твердо верил, что знает ее лично, поскольку она его часть, через нее он сумел глубже познать самого себя – не просто при помощи действий, которые викторианские моралисты именуют «рукоблудием», но посредством понимания и приятия самого себя, своих естественных желаний и утверждения своего права на мечту об идеале женщины.

Не в силах больше сопротивляться, Гарольд открыл страницу с Дайан на дюне. Посмотрел, как она лежит на животе, приподняв голову навстречу ветру, закрыв глаза, гордо выставив левый сосок, широко раскинув ноги. Клонящееся к закату солнце обливало светом все изгибы ее тела, отбрасывая преувеличенно темную тень на гладкий белый песок. За этим телом не проглядывалось ничего, кроме громадной пустыни; казалось, Дайан здесь абсолютно одна, и так близка, так доступна; стоит Гарольду пожелать, и она станет его добычей.

Он сбросил одеяло, разгоряченный лихорадочным ожиданием. Протянув руку, достал из-под кровати сделанную для школы деревянную стойку и подумал, как удивился бы преподаватель ремесел, если б знал, для чего этот предмет сегодня использует ученик. Он поставил журнал на стойку меж разведенных колен и широко расставленных ног, подложил под голову две подушки и взял с тумбочки итальянский бальзам. Щедро налил на ладони и стал быстро его втирать, согревая руки. Потом слегка коснулся пениса и яичек, ощущая, как нарастает эрекция. Прищурившись, он лег на спину и уставился на свой блестящий член, который, вздымаясь перед фотографией, бросал тень через всю пустыню.

Продолжая массировать его вверх-вниз, влево-вправо по яйцам, он обводил взглядом выгнутую спину Дайан Веббер, приподнятые ягодицы, полновесные бедра, горячий угол между ног и представлял, как подходит, как склоняется над нею и одним решительным движением проникает сзади, без единого слова протеста от нее; делает мощный рывок вглубь, все быстрей, быстрей и вверх, быстрей, чувствует, как вздрагивает ее спина, как ходят ходуном бедра, слышит вздохи наслажденья, стискивая ее бедра ногами, быстрей, и вот она уже громко кричит, и тело ее содрогается в череде частых конвульсий, которые он ощущает с той же полнотой, с какой чувствует, как ее рука тянется назад, чтобы захватить его яйца, в точности как он любит – сперва нежно, потом все сильнее, по мере того как она ощущает пульсирующее приближение оргазма; и тут неудержимая струя спермы выплескивается и течет кверху, а он прерывает поток обеими руками и блаженно закрывает глаза. Несколько мгновений Гарольд неподвижно лежал на кровати, позволяя расслабиться мышцам ног. Потом открыл глаза и посмотрел на нее, все такую же прелестную и желанную.

Наконец он сел на постели, вытерся двумя салфетками, потом еще двумя, чтобы качественно оттереть с ладоней сперму и бальзам. Скатал салфетки в шар и бросил в корзину для мусора, не заботясь о том, что мать может опознать его происхождение, когда утром придет опорожнить корзину. Его дни в этом доме сочтены. Через неделю-другую он вступит в ВВС, а дальше он не загадывает.

Гарольд закрыл журнал и положил его на стопку в шкафу. Деревянную стойку снова засунул под кровать. Потом забрался под одеяло, ощущая усталую успокоенность, и выключил свет. Если повезет, подумал он, засыпая, ВВС пошлет его на базу в Южной Калифорнии. А уж там он как-нибудь разыщет ее.

* * *

В 1928 году мать Дайан Веббер победила в Южной Калифорнии на конкурсе красоты; его спонсорами выступали создатели автомобиля «Грэм-Пейдж», и одним из призов была небольшая роль в немом фильме, поставленном Сесилом Блаунтом Демиллем – Веббер-старшая сыграла хорошенькую застенчивую девчонку, какой и была на самом деле.

Она приехала в Калифорнию из Монтаны, чтобы поселиться у отца, который после неприятного развода ушел из «Billings Electric Company» и устроился в Лос-Анджелесе электриком на студию «Warner Brothers». Отец был ей ближе, чем мать, а еще ей хотелось убежать от северо-западных грубых нравов, из дома, где ее родители так часто ругались, где бабка пять раз выходила замуж, а ее прабабка однажды во время купания была убита стрелой, которую выпустил ей в спину индеец. Правнучка прибыла в Южную Калифорнию, будучи твердо убеждена, что здесь ее ждет гораздо более наполненная жизнь, нежели на просторах «страны большого неба», где у нее взлететь бы не вышло.

Ее ожидания во многом оправдались, хотя звездой после нескольких фильмов, в которых снялась в конце 20‑х – начале 30‑х, она не стала. Но это ее не печалило; жизнь в Лос-Анджелесе была светла, не в пример унылому детству в Монтане. В Калифорнии ей было позволено отдаваться всяким прихотям, там она вновь обрела интерес к религии, там разгуливала по улицам в платье, но без лифчика, там со временем вышла замуж за человека почти на тридцать лет старше себя и там же семь лет спустя нашла второго мужа, на пять лет ее моложе. Типичное южно-калифорнийское презрение к традиционным ценностям, относительный отрыв от корней, подвижность и отсутствие преемственности, – в Монтане эти качества ложились на ее семью тяжелым бременем, а в Лос-Анджелесе она принимала все это с легкостью, отчасти потому, что уже разделила со своим поколением новые ценности и влилась в поток миловидных девушек, оставивших убогие родные города на всех концах Америки и устремившихся в Калифорнию на поиски некой смутной цели. И хотя мало кому из них суждено было стать актрисами, моделями или танцовщицами, гораздо чаще они тратили лучшие годы, подавая коктейли, сидя за конторками гостиниц, обслуживая покупателей в магазинах или пополняя ряды несчастливо замужних женщин в долине Сан-Фернандо, – однако почти все осели в Калифорнии и обзавелись детьми, которые загорали под солнцем во времена Депрессии, круглый год занимались спортом в 40‑е, обретали зрелость в эпоху великого калифорнийского процветания, начавшегося со Второй мировой войны (когда американские инвестиции в оборону вливали миллионы в предприятия Западного побережья, где строились самолеты и другая военная техника). Так к 1950‑м годам в Калифорнии выросло новое поколение, отмеченное красотой, небрежным стилем в одежде, свободным восприятием жизни с акцентом на здоровье и особыми взглядами, которые на Мэдисон-авеню, по всей стране и за рубежом считались типично американскими и проходили под маркой «калифорнийский стиль». Среди тех, кто воспринял подобный стиль в 50‑е годы, хотя мать до последнего не желала это признавать, была Дайан Веббер.

Проблемы с матерью начались у Дайан после развода родителей. Ее отец Гай Эмпи, писатель из Огдена, штат Юта, был старше матери на двадцать семь лет. Коренастый коротышка и властный авантюрист в 1911‑м пошел служить в кавалерию Соединенных Штатов, но поскольку его страна поздно вступила в Первую мировую, он записался в Британскую армию. Побывал на фронтах Европы, заработал боевые шрамы, которые гордо носил на лице всю оставшуюся жизнь, и в 1917‑м описал свой опыт в бестселлере «Через край»; он разошелся тиражом более миллиона экземпляров. По нему сняли фильм, где сам Эмпи выступил режиссером и сыграл главную роль.

В следующее десятилетие Гай Эмпи написал несколько других книг, но ни одна не завоевала сравнимой популярности. Тогда к началу 30‑х он стал строчить чтиво для журналов, зачастую под псевдонимами. Примерно в это время на каком-то голливудском междусобойчике он встретил маленькую бойкую двадцатилетнюю актрису из Монтаны; ее коротко стриженые темные волосы, большие карие глаза и заразительная улыбка напомнили ему звезду немого кино Клару Боу. Он начал заваливать ее букетами, катать на своем двухдверном «Кадиллаке» и вскоре сделал предложение, которое она приняла, хотя в свои сорок шесть он был ровесником ее отца.

Новобрачную он опрометчиво привел в дом матери и сестры, которых обожал и которым посвятил «Через край». Обе были рафинированно-культурными дамами из Нью-Йорка. Дядя матери Ричард Генри Дана был автором знаменитого романа «Два года на палубе», а сестра Гая, вдова одного из боссов мебельного дома «У и Дж. Слоун», каждую неделю читала «The New Yorker», изысканно обставила дом в Лос-Анджелесе и перевезла в него с другого конца страны замечательную библиотеку. Этих двух женщин, в особенности волевую мать, не слишком впечатлила актрисулька из провинции, а Гай Эмпи не смог или не захотел разрешить набирающий силу семейный конфликт, ненадолго прерванный летом 1932 года с рождением их единственного ребенка, девочки, которую в честь популярной тогда песни назвали «Дайан».

Когда Дайан было два, мать ушла от отца; когда исполнилось пять, родители после краткого примирения развелись, и последующие годы Дайан жила на два дома. Будни проводила с матерью, которая в 1939‑м вышла за двадцатичетырехлетнего красавца фотографа из «International News Service»; он подрабатывал, рекламируя в ковбойском костюме сигареты «Честерфилд» для билбордов. К тому же у него был ресторанчик на Сансет-бульвар, и мать Дайан (ей уже стукнуло двадцать девять), спрятав свои актерские амбиции, пошла служить официанткой в заведение нового мужа.

По выходным Дайан ездила на трамвае от Голливудских холмов до Эхо-парка; там ее встречала бабушка, чтобы сопроводить в дом отца, где фонограф негромко изливал музыку Генделя и витала интеллектуальная аура бабки и тетки. Они вдохновляли девочку много читать, водили на достойные фильмы и постоянно употребляли слова, за которыми она лазила в словарь. После обеда женщины ложились вздремнуть, отец с минимальным успехом стучал на пишущей машинке, а Дайан тихонько сидела в своей комнате, читая что-либо от «Энтони Несчастного» до пьес Шекспира, от «Тысячи и одной ночи» до «Анатомии Грея»[36]; в результате чего приобрела основательный, хотя и несколько сумбурный культурный багаж и довольно богатое воображение.

Ее фантазии оформились более четко после того, как ее сводили на балет «Щелкунчик». С тех пор Дайан то и дело представляла себя порхающей по сцене красавицей в трико. Она стала брать уроки балета раз в неделю после школы, но подобную привилегию мать соглашалась ей предоставить лишь при условии примерного поведения и добросовестной работы по дому. Отчим, в чьем присутствии Дайан чувствовала себя неловко, часто смотрел, как она выполняет экзерсисы дома, и порой слегка поддразнивал, когда она, держась за каминную полку, высоко вскидывала ногу и тянула носок. Это зрелище совсем не радовало мать, которая уже восстала против попыток молодого мужа развесить в прихожей полуголых девиц Варгаса и теперь не испытывала воодушевления, видя, сколько внимания он уделяет ее созревающей двенадцатилетней дочери. Как-то раз в приступе раздражительности, ошеломившем Дайан, мать заметила, что вряд ли ей суждено стать такой же красивой, как она сама.

Обстановка дома все ухудшалась; Дайан стало тяжелее, когда в конце года мать родила сына, а еще два года спустя – дочь. Девочка-подросток начала интересоваться свиданиями и мальчиками, ей теперь полагалось после школы сразу возвращаться домой и помогать нянчить детей. Так продолжалось до окончания средней школы, после чего она временно переселилась в квартиру сестры матери и стала зарабатывать на жизнь и уроки танцев, заворачивая подарки в универмаге Сакса на бульваре Уилшир. Спустя несколько месяцев, не желая больше стеснять тетку, которая встречалась с женатым человеком, работавшим в администрации отеля «Беверли-Хиллз», Дайан перебралась в «Hollywood Studio Club», общежитие для женщин, занятых в киноиндустрии; в нем когда-то проживала и ее мать. Именно там Дайан услышала о наборе в кордебалет ночного клуба в Сан-Франциско, и, хотя это было сомнительное предприятие для будущей классической танцовщицы, она решила, что, вероятно, уже стара (в восемнадцать лет) и слишком плохо подготовлена, чтобы преуспеть в столь трудоемком виде искусства, в каком блистала в своих фантазиях. Поэтому она отправилась в Сан-Франциско и прошла испытания. Спросив у матери, стоит ли ей брать ангажемент, она получила ответ: «Не спрашивай меня. Решай сама». И Дайан уехала в Сан-Франциско, так и не поняв, мать предоставила ей самостоятельность или просто была абсолютно равнодушна.

Она зарабатывала восемьдесят долларов в неделю, выступая в трех шоу за вечер в течение шести дней; довольствовалась положением в кордебалете, за спинами главных талантов, таких как Софи Такер. Костюм у Дайан был довольно скромный, лишь чуть обнажавший тело в области талии, но переодеваясь за кулисами, она невольно сравнивала свою наготу с наготой других женщин, и сравнение было в ее пользу. Поэтому она ничуть не удивилась, когда подруга-танцовщица предложила ей подработать натурщицей и дала адрес профессора искусств из Беркли, который платил по двадцать долларов за краткую фотосессию в обнаженном виде.

С изрядной робостью она переступила порог его дома, но профессор держался официально и отстраненно, что ее успокоило. Она разделась, повернулась к нему лицом и услышала щелчок фотоаппарата. Потом другой, третий, и без всяких указаний начала принимать танцевальные позы, вытягивать руки, изгибаться, поворачиваться на цыпочках под звучащую в голове музыку и, казалось, совершенно забыла о присутствии профессора. Она сосредоточилась на своем теле – этом вдохновенном инструменте, которым владела искусно, не зная в этом искусстве преград. Полностью обнаженная, она не чувствовала себя голой; она отдавалась таинству танца, раскованно, безоглядно, изливая в движениях лица и тела обуревающие ее чувства и нисколько не заботясь о том, какое впечатление ее танец производит на профессора, стоящего за камерой. Она с трудом различала расплывчатую серую фигуру в отдалении – Дайан была сильно близорука и без очков.

Вернувшись в Лос-Анджелес по окончании ангажемента в ночном клубе, Дайан обзвонила нескольких фотографов из мира моды, чьи имена были упомянуты в справочнике ограниченного доступа и попросила о встрече. Среди них были Дэвид Бальфур и Кит Бернард, Питер Гоуленд и Дэвид Миллз, Уильям Грэм и Эд Ланге. Почти все были увлечены ею и поражены тем, что девушку столь высоконравственного вида нисколько не смущает обнаженная натура. Дайан по меньшей мере лет на десять опередила время; в 1953‑м ей исполнился двадцать один, а ее фотографиями ню уже пестрели фотожурналы не только всей страны, но и всего мира.

Однако платили за эти съемки скупо, поэтому Дайан постоянно нуждалась в работе, а выбить танцевальные ангажементы получалось не всегда. Одно время она работала лифтершей в универмаге «May Company», на Уилшир и Фэрфакс, и даже смогла отложить немного денег в помощь матери: той едва удавалось оплачивать учебу младшего сына в церковно-приходской школе. Затем девушка устроилась секретаршей на студию KHJ-TV, где кто-то из сотрудников сообщил ей, что президент, увидев ее фото в нудистском журнале, поинтересовался ее моральным обликом; впрочем, лично к ней с претензиями никто не обращался. Наконец ей подвернулась уже вполне престижная работа оператора ЭВМ в ночную смену в «Bank Of America», в самом центре Лос-Анджелеса. Там несколько молодых женщин работали на машинах, за их работой следил куратор, высокий молчаливый мужчина.

С первого раза ей понравилось, как он двигается. У него была мягкая, чувственная походка, словно у крупного кота; она отметила скульптурные икры, узкие бедра, сильные ягодицы. Глядя, как он вышагивает между рядами серых блестящих аппаратов, она тревожилась не столько о том, что он обернется и поймает ее взгляд, сколько о том, что его лицо, не виденное прежде, ее разочарует. Так, продолжая разглядывать его со спины сквозь стеклышки очков, Дайан оценивала этого незнакомца с чисто физической стороны.

Он обернулся. Она испытала облегчение. Хорош, почти слишком хорош. Глубоко посаженные глаза орехового цвета, волевые линии рта и подбородка, нос, пожалуй, слегка вздернутый. Он двинулся назад в ее сторону, глядя на зажатую в руке кипу карточек. Дайан прикинула, что росту в нем не менее метра восьмидесяти и что он всего лишь года на три-четыре ее старше. Она встала при его приближении, но он прошествовал мимо, даже не заметив.

Джозеф Веббер не имел привычки одаривать женщин откровенными взглядами. Пялился, было дело, еще мальчишкой, в Митчелле, штат Южная Дакота, и последствия этого были столь же мрачны и взбаламучены, как пылевые бури, налетавшие в середине лета на тот фермерский район и наметавшие такие высокие холмы грязи, что скот мог перелезать через заборы.

Буря, выросшая из детской дерзости Джозефа Веббера, случилась, когда в первом классе он и его маленькая подружка, с которой он обменивался взглядами весь день, решили после уроков удовлетворить взаимное любопытство касательно своих тел в местечке, где, как они думали, их никто не заметит. Но их заметила разгневанная училка и тут же доложила об этом матери Джозефа, которая так зверски его избила и так красноречиво выразила свое отвращение, что он этого не забудет никогда. Спустя несколько месяцев после того инцидента Джозеф с облегчением узнал, что отец решил покинуть тот нищий и печальный край, упаковал свои немудреные пожитки в «Форд» модели А и перебрался Южную Калифорнию.

Семья сняла небольшой домик в районе Лос-Анджелеса, который теперь называют Уоттс, и отец Джозефа нашел работу, вмещавшую в себя обязанности управляющего и уборщика в некоем музыкально-художественном заведении. Мать, женщина глубоко религиозная, втянулась в южно-калифорнийское духовное целительство, и временами по уик-эндам Джозеф сопровождал ее в церковь «Христианской науки» на службы, где также присутствовали писатель Гай Эмпи и его дочь.

В школе Джозеф успевал хорошо, и все его любили, но свою стеснительность так и не смог преодолеть. Без машины в этом городе человек оказывался все равно что без ног, так что друзей завести было трудно. Он подумывал о профессии лесника, поскольку летом помогал в лесном хозяйстве и получил удовольствие от общения с природой. Но, окончив школу в 1946 году, решил пойти в десантники, чтобы укрепить имидж человека решительного.

На пути в поезде через всю страну с другими юными рекрутами, направлявшимися в военный лагерь в Абердине, штат Мэриленд, Джозеф Веббер вдруг услышал крик о том, что они проезжают мимо лагеря нудистов. Все кинулись смотреть, в том числе и Джозеф, но ему удалось разглядеть только зеленое марево деревьев за окном. А главное он пропустил. Новобранец, первый заметивший зрелище, воздвигся в проходе и всем рассказывал подробности, а Джозеф вернулся на место и задумался. Его странным образом взволновала мысль о голых мужчинах и женщинах, нежащихся под солнцем на лоне природы, вдали от городских табу. Это казалось таким честным, таким здоровым, поистине освобождающим.

Проходя подготовку в 11-й Воздушно-десантной дивизии, Джозеф Веббер одиннадцать раз спрыгнул с парашютом, но на земле никаких лихих дел на его долю не выпало. Затем его откомандировали в состав оккупационных войск в Японии, где торжество победы все еще преобладало над моральными сомнениями по поводу атомной бомбы; во всяком случае Джозеф не испытывал никакой гордости, а просто выполнял свою работу. Однажды в компании других десантников он пошел в восточную баню, но американские офицеры позаботились о том, чтобы женщин там и духу не было, а показанные солдатам премерзкие фильмы про гонорею вытравили у него всякий интерес к женщинам Востока.

Он вернулся домой со службы, став старше, но не слишком мудрее. Пока он отсутствовал, родители разошлись; мать была все так же погружена в религию, отец вкалывал почем зря на заводе компании Lockheed в Бербанке. Закон позволил Джозефу как бывшему военнослужащему продолжить образование: сперва он поступил в Мехико-Сити Колледж, где приобрел первый и весьма приятный сексуальный опыт с одной студенткой, а на следующий год перевелся в Оксидентал-колледж в пригороде Лос-Анджелеса, и вскоре к нему обратился канцелярист с вопросом, не желает ли он приписаться к ЦРУ. В атмосфере, когда в газетных заголовках постоянно мелькала холодная война, а коммунистические агенты якобы окопались в американском правительстве, университетах и голливудской индустрии развлечений, Джозеф решил, что ЦРУ – наиболее достойное пристанище для бывшего десантника. И подал заявление. Но в силу необъяснимых причин его отвергли.

В это же время, в начале 1953‑го, он устроился на вечернюю подработку в «Bank of America». Контора находилась близко от дома, и тамошняя обстановка вполне его устраивала. В первый же вечер он обратил внимание на умопомрачительную блондинку, работавшую на машине IBM. Его тянуло к ней, но он не давал себе воли. Прошло несколько недель, прежде чем он осознал, что сделался объектом внимания брюнетки в очках. Он бы так и не придал этому значения, если б однажды к нему на работу не нагрянул старинный друг из 11-й Воздушно-десантной и за болтовней во время кофе-брейка не спросил:

– А что это за девчонка, такая темноволосая, с потрясающей фигурой?

Джозеф задумался, в то время как друг продолжал описывать девушку в очках (это могла быть только Дайан), и затем признался, что ничего о ней не знает кроме того, что она довольно милая и наверняка вполне скромная, о чем говорила ее одежда, настолько скрывающая фигуру, что ему и в голову не пришло разглядеть под ней женственные формы.

Джозеф решился позвать Дайан на свидание на выходных. Они пошли в кино и вроде неплохо поладили, хотя Дайан он показался чересчур сдержанным, скованным; эти качества она, как правило, ценила в мужчинах, но не в том мужчине, к которому ее неудержимо тянуло. На следующих свиданиях они открыли немало общего: любовь к прогулкам на свежем воздухе, к плаванию, к дальним походам, к общению с природой. Дайан не скрыла от него своего опыта в области обнаженной натуры; Джозеф слушал, сохраняя свою обычную непроницаемость, но в глубине души был сильно взволнован и сразу же вспомнил поезд, проезжавший мимо нудистского лагеря где-то в Мэриленде. И вот теперь эта скромно одетая сотрудница секретариата совершенно спокойно заявляет ему, что позировала десяткам фотографов совершенно голой.

Парочка начала часто встречаться, и скоро Джозеф вживую увидел ее роскошное тело, каким оно выглядит на песке, когда на лице у Дайан нет очков, а длинные волосы свободно колышутся на ветру. Отдаваясь безумным ласкам, они по-разному удовлетворяли друг друга, но в первые полгода воздерживались от половых актов. У нее еще не было секса с мужчиной, как она призналась однажды ночью, а Джозеф был не уверен, что готов зайти так далеко, что, возможно, придется жениться (в 50‑е такие настроения были весьма популярны). Он также сознавал, что девичество Дайан – большая ценность: именно это последнее слово он употребил, объясняя ей, почему им следует подождать, узнать друг друга получше, прежде чем она рискнет потерять то, что ее будущий муж, возможно совсем другой человек, станет боготворить.

Так что на фотографиях обнаженной Дайан Веббер, казавшихся столь целомудренными Гарольду Рубину из Чикаго, была и в самом деле снята девственница.

* * *

К большому его сожалению, Гарольда Рубина не направили служить на базу ВВС в Калифорнии. После краткого пребывания в Техасе, он был послан в Белвилл под Сент-Луисом, в штате Иллинойс, а затем в Миннеаполис, где зимы были еще лютей, чем в Чикаго. Невзирая на попытки военного начальства до предела загрузить его канцелярскими обязанностями, Гарольд все же находил время для «близких контактов» с Дайан Веббер и на протяжении 1957 года покупал разные журналы в близлежащих городках; довольно быстро он понял, что он не единственный призывник военно-воздушных сил Соединенных Штатов, который облизывается на нее.

Да, он уже познакомился с несколькими сослуживцами, которые знали о Дайан не меньше, чем он, что было видно, стоило показать им снимок – они знали не только имя и некоторые факты биографии; по блеску глаз Гарольд догадывался, что ночами под одеялом они занимаются тем же, чем он, хотя едва ли готовы признаться в этом. Возможно, думал Рубин, на Дайан запала половина его поколения, да и не только – мужчины постарше, семейные, предаваясь сексу с женами, держат в голове ее образ. И опять-таки никто в этом не признается. Мужчины довольно скрытны в таких вещах.

Разглядывая последние снимки, Гарольд заметил, что Дайан Веббер несколько изменилась внешне. Она была столь же неотразима, но ее бедра чуть раздались, а грудь стала более налитой, нежели на снимках, которые он помнил по Чикаго. На одном фото, уже в бытность его на базе, Рубину даже показалось, что она на ранней стадии беременности; впрочем, об этом нельзя было судить с уверенностью, поскольку плохая печать нередко искажает фигуру модели, к тому же не всегда можно датировать фотографию. Большинство порно- и фотожурналов (но не все) указывали дату на обложке, но по ней нельзя судить, когда фотограф сделал снимок; так что фото Дайан, которое Гарольд рассматривал в 1957‑м, могло быть сделано три-четыре года назад, и это, окутывая модель флером таинственности, лишь усиливало его замешательство.

Вернувшись в Чикаго после демобилизации и увидев, что отец все так же с ним холоден, Гарольд съехал из дома и снял себе квартиру. Он точно не знал, кем хочет быть, но порой, перелистывая журналы, подумывал, не попробовать ли себя в фотографии. Он не мог представить в себе такого самоотречения, какое, по идее, должно быть свойственно тем, кто снимает голых женщин, но интерес к искусству и дизайну испытывал давно и, наткнувшись в газете на объявление о том, что требуется оператор «Фотостата» в студию, откликнулся и был принят.

Однажды субботним днем его жизнь в Чикаго круто повернулась: войдя в букинистическую лавку, он заметил привлекательную женщину, стоящую за прилавком. На вид ей было тридцать, лет на десять больше, чем ему. Он никогда не встречался с кем-либо старше восемнадцати, но вдруг набрался храбрости, подошел и предложил ей пойти в кино вечером. Она с улыбкой согласилась, а после фильма пригласила к себе на всю ночь. Жила она в Бёрвине, недалеко от дома его родителей, сказала, что разведена, что отец – местный судья, и все эти факты еще больше возбудили его.

Гарольд жил с ней год и после всегда вспоминал о ней как о самой вдохновляющей сексуальной партнерше. Она научила его тому, что он и предположить не мог, несмотря на множество прочитанных порнороманов, опубликованных в последние годы; вдобавок Гарольду было приятно чувствовать, что он удовлетворяет ее. Он привязался к ее маленьким детям, которые услышав однажды, как мать на кухне воскликнула: «Гарольд, ты мое лучшее лекарство!» – стали звать его «мистер Лекарство».

По субботам Гарольд косил газон вокруг дома, подставляя солнцу голую спину, которую она исцарапала прошлой ночью, и позапрошлой тоже. Скоро по всему Бёрвину об их связи поползли скандальные слухи, но ни мать Гарольда, ни судья не сумели положить ей конец, хотя пытались. Однажды, когда дочь судьи пила кофе в ресторанчике, который опекали местные политики и воротилы бизнеса, какой-то мужчина, пытаясь пристыдить ее, громко спросил: «Скажи, ну зачем тебе этот придурок Гарольд Рубин?». Она спокойно ответила, даже не думая понижать голос: «В западном пригороде нету любовника лучше Гарольда Рубина».

Помимо сексуальных наслаждений и уверенности в себе, которую Гарольд обрел, будучи достойным любовником зрелой женщины, этот роман обозначил поворотный пункт в его жизни. Впервые он сумел противостоять консервативной общине, которая взрастила его и против которой он давно мечтал восстать, но только сейчас решился на это.

Возя шумную газонокосилку, показывая всем татуировку, сделанную в летной части и исцарапанную спину, он заявлял о себе не только в сексуальном, но и в политическом плане. Секс и есть политика, думал Гарольд. Правительство управляет людьми, контролируя их сексуальную жизнь. Во имя общественной морали власти посягают на права граждан, законодательно указывая им, что читать, какие фильмы смотреть, о чем позволено думать. Поскольку никакое правительство не способно доказать, что порнофильмы и порнороманы могут подвигнуть людей на сексуальные преступления (насильники вроде его деда едва ли прочли за всю жизнь хоть одну книгу), Гарольд пребывал в убеждении, что власти пытаются оправдать антипорнографические законы на основе следующей теории: порнография провоцирует похотливые мысли. И вот на этом основании полиция устроила травлю некоторых эротических фильмов, ФБР конфисковало целые тиражи эротической литературы, а инспекторы почт запретили рассылку некоторых журналов, которые Гарольд так любил рассматривать.

Если ему хочется мастурбировать в спальне, держа перед собой такие журналы, это его право, и ни правительству, ни католической церкви, ни разным фундаменталистам и ортодоксам до этого дела нет и быть не должно. Они до сих пор считают рукоблудие грехом, если не прямой дорогой к импотенции или безумию. Он же был убежден, что симптомы безумия следует искать не в сексуальных, а в военных действиях, скажем, когда солдаты сбрасывают бомбы на людей, которых не знают, убивают людей, с которыми у них нет личных конфликтов. Вот что казалось Гарольду Рубину настоящим безумием. Но насилие на войне волновало моралистов из правительства и религиозных лидеров куда меньше, чем любая фотография, где люди занимаются сексом.

Но Гарольд также сознавал, что многие в Америке начинают бросать вызов так называемым моралистам, и почти каждый день эта борьба получает документальное подтверждение в печати; он чувствовал, как с началом 1960‑х сексуальная революция все больше проникает в общество, при этом он, Гарольд, – ее часть, и он, и дочь судьи, и Дайан Веббер, и Хью Хефнер, и торговец газетами на Чермак-Роуд, и многие тысячи незнакомых ему людей, которые по-своему реагируют на попытки контролировать их сексуальную жизнь и содержание их фантазий. Однако полиция продолжала прижимать распространителей секс-журналов, и, как прочел Гарольд в 1959‑м, декабрьский номер «Playboy» изъяли из продажи в нескольких городах Северной Калифорнии, потому что шеф полиции Сан-Матео решил, что фотография обнимающейся пары отдает «дурновкусием».

В Чикаго полиция нравов мэра Дэйли арестовала пятьдесят пять киоскеров за продажу эротических журналов, в том числе «Sunshine & Health» и «Modern Man», но национальный дистрибьютор этих изданий отказался уплатить штраф. Дело передали в суд присяжных, и дистрибьютор нанял своим защитником лос-анджелесского адвоката Стэнли Флейшмана, который выступил против цензуры перед Верховным судом Соединенных Штатов. Процесс в Чикаго широко освещался в прессе, и Гарольд не пропустил ни одного слова.

В первый день суда адвокат заметил в первых рядах зала нескольких женщин, что сидели с опущенными глазами, как будто вязали или вертели в руках что-то, чего он сразу разглядеть не смог. По ближайшем рассмотрении Флейшман увидел в руках всех этих женщин четки; сидя на виду у присяжных, они молились. Адвокат заключил, что этих женщин привела в зал суда некая церковная организация, чтобы оказать давление, и после его громких протестов, обращенных к судье, женщинам приказали пересесть в задние ряды.

Процесс длился несколько недель; свидетели с обеих сторон выражали различные точки зрения на темы морали и свободы. Учитывая влияние церкви и режима Дэйли в Чикаго, Гарольд не испытывал оптимизма по поводу исхода дела. Но, к его удивлению и удовольствию, присяжные – семеро мужчин и пять женщин – после почти шестичасового совещания проголосовали за оправдание дистрибьютора эротических журналов. По оглашении вердикта судья выглядел ошеломленным, а потом и вовсе рухнул со скамьи и был срочно доставлен в больницу – с сердечным приступом.

Если в Чикаго и наметились улучшения, они пока не коснулись семьи Гарольда Рубина, и уж тем более – дома его бабушки. Ей уже стукнуло шестьдесят пять, и она нажила себе целый букет недугов, но тем не менее приходила в бешенство при любой мысли о муже, которого поминала без передышки во время каждого из посещений Гарольда. Дед теперь почти все время жил у любовницы, осыпал ее подарками, регулярно раздавал взятки посетителям, с которыми встречался на кухне, а ей, законной жене, отказывал в прислуге и жалел денег хотя бы изредка вызвать уборщицу. Первый на свете эгоист, говорила бабушка, ее лишает самого необходимого, а сам накопил миллионы; несколько хранит в подвале в картонных коробках. Бабка поведала ему об этом таким тоном, что у Гарольда не осталось сомнений: если он присвоит какую-либо сумму, она будет ему только благодарна, ибо это станет небольшим воздаянием за все несчастья, которые навлек на нее старый скряга, изнасиловавший ее пятьдесят лет назад.

Если бабушка хотела возмездия, в лице Гарольда Рубина она обрела надежного сообщника. Он спустился в подвал и из первой же попавшейся под руку коробки извлек около шестидесяти тысяч долларов. Простившись с бабушкой, Гарольд отправился прямо в дилерский центр «Кадиллак» и приобрел новый черный кабриолет. После чего, даже не заходя на квартиру, поехал прямиком на юг, через Индиану и Кентукки, решив немного отдохнуть во Флориде. По дороге приоделся и купил бритвенные принадлежности; останавливался в лучших отелях и щедро угощал женщин, встреченных в барах и ресторанах.

В Форт-Лодердейле он снял дорогую квартиру, купил стерео, взял напрокат красный кабриолет «Кадиллак» для мимолетной любовницы. Он закатывал шикарные вечеринки для новых друзей и предавался всем усладам, которые можно купить за деньги, пока однажды утром не раздался стук в дверь: явилась полиция. Его арестовали за кражу в особо крупных размерах. Полицейские вверх дном перевернули квартиру в поисках оставшихся денег, но ничего не нашли – не догадались размонтировать кондиционер и заглянуть внутрь фильтра.

Вернувшись в Чикаго, он в присутствии адвоката, полиции и пышущего гневом деда полностью отрицал причастность к краже, равно как и его бабка. На следующий день о происшествии прочел в газете директор местного отделения Внутренней налоговой службы, и немедленно принялся выяснять, а платил ли дед налоги с тех денег, которые украл Гарольд. Этот вопрос доконал старика, который теперь места себе не находил от страха, что внуку известен его тайник и что налоговики из-за этого могут обратить очень пристальное внимание на его грузоперевозочный бизнес. От одной этой мысли Джон Рубин разом утратил весь пыл возмездия, и дело закрыли за недостаточностью улик. Гарольд Рубин был свободен. Развенчан, разорен, но свободен.

К регулярной занятости Гарольд Рубин никогда не стремился и с успехом избегал ее в течение почти всех 60‑х годов. Не имея конкретных стремлений, он довольствовался тем, что в основном ничего не делал. К работе, на которой продержался дольше всего – два года и восемь месяцев, – он как раз был менее всего склонен. Это была должность частного сыщика, почти полицейского, охотника на таких же правонарушителей, как он; блестящая должность для лицемера, подумал он с горечью, соглашаясь на нее и оправдывая свое согласие тем, что деньги нужны, а в агентстве занятости ему больше ничего не предложили. Он рассчитывал уйти спустя несколько дней или недель, но расчеты не оправдались. Почти всю уверенность и присутствие духа он растерял, когда дочь судьи оставила его ради мужчины постарше.

После нее Гарольд связался с молоденькой впечатлительной блондинкой, которая работала секретаршей во врачебном кабинете. Гарольд почти сразу сделал ей предложение, и она согласилась, но мать внушила ей, что это ошибка, брак не выдержал и года. Примерно в это время Гарольд впервые узнал, что Дайан Веббер вышла замуж и родила сына. Не вдохновившее его известие появилось в журнале, который он обнаружил в табачной лавке в центре Чикаго; 80-страничный специальный выпуск был целиком посвящен ей и содержал более ста снимков; на нескольких она была снята вместе с мужем и сыном; вдобавок журнал поместил обширный биографический очерк, включающий вехи ее модельной карьеры и личной жизни.

Гарольд купил журнал и принес его домой. Бегло пролистав его, он узнал многие фото из прошлого, где она позировала обнаженной, но теперь он воспринимал их иначе. Она была все еще красива и без труда могла бы привести его в возбуждение, если бы он ей позволил, но теперь он этого уже не хотел. Гарольд сосредоточился на ее многостраничной биографии, из которой узнал дату ее рождения – 27 июля 1932 года, имена родителей, название школы, где она училась; там же были помещены снимки из семейного альбома; на одном круглолицую малышку в белом хлопковом платьице и легком батистовом чепчике держала на руках одетая по моде 30‑х годов мать, блестевшая темными глазами из-полей широкополой фетровой шляпы; на женщине тоже было белое льняное платье с V-образным вырезом и ниткой жемчуга вокруг шеи. Были там фото Дайан – ученицы голливудской средней школы, в которой она выступала в опереттах и ставила танцы; а в самом центре журнала была вклейка ню, которые Гарольд впервые видел в 1956-57‑м, но теперь выяснил, что они были сделаны задолго до того – когда Дайан еще носила фамилию Эмпи. После бракосочетания с Джозефом Веббером в 1955‑м издатели фотожурналов, которые Гарольд привык покупать на Чермак-Роуд, уже подписывали фото фамилией мужа, то есть Гарольд все эти годы вздыхал по чужой жене.

В том же спецвыпуске Гарольд рассмотрел фотографии Джозефа Веббера и вынужден был признать, что тот хорош собой. На снимках супруги плавали вместе, ходили вместе под парусом, бродили рядышком по нудистским лагерям Южной Калифорнии. Иногда снимались вместе с сыном Джоном – он родился в феврале 1956‑го, и теперь, зимой 65‑го, когда Гарольду попался этот журнал, мальчику было уже девять лет.

Рубин отложил журнал. У него испортилось настроение. Зря он купил этот выпуск, где издатели сделали Дайан Веббер слишком светской, слишком земной. Одежда или купальники, которые она демонстрировала на некоторых фото, привязывали Дайан к определенному периоду, тогда как для Гарольда она всегда была красавицей вне времени. Все факты ее биографии – муж, сын, – вся статистика, все доказательства ее существования в реальности делали ее для Гарольда Рубина менее реальной. Журнал испортил их идеальную связь. Как будто одомашнил мечту.

Именно в этом душевном состоянии, под бременем одиночества и сомнений в себе, двадцатипятилетний Гарольд Рубин стал частным сыщиком. И в течение следующих без малого трех лет, когда газетные заголовки кричали о подвигах молодого поколения, бросающего вызов установленному порядку, протестующего против расового неравенства и возвещающего социальную и сексуальную революцию, с которой одно время он отождествлял себя, Гарольд целыми днями отлавливал воришек в магазинах, следил, не крадет ли кто инструменты на фабриках, как подозревали хозяева, выслеживал неверных мужей или жен. Вполне подходящая профессия для разочарованного, ибо убеждает в лживости ближних, разбивает иллюзии, которые они тщатся сохранить. Такая работа удовлетворяла его любопытство к людям, но одновременно погружала в паранойю, вызывала презрение к владельцам крупных компаний из-за их мелочности, заставляла сомневаться в идее брака как такового.

Он снял новую квартиру, подальше от центра, от политической контркультуры, от полиции, которая лихорадочно готовилась охранять съезд Демократической партии[37]. Гарольд поселился в современном жилом комплексе близ аэропорта О’Хара и вел легкомысленную жизнь, ища эфемерных наслаждений у самой эфемерной породы женщин – у стюардесс. С одной он встретился несколько раз, и однажды после ночных утех она позволила сфотографировать ее голой тем самым фотоаппаратом, который он таскал с собой по улицам, подстерегая неверных супругов на пути к романтическим рандеву.

Как-то раз Гарольд шел по северному району Чикаго и заметил на Бельмонт-авеню здание с вывеской «Студия». Вошел; за конторкой сидели две молодые женщины, рядом с ними, за столом, на котором выстроились в ряд «полароиды» – мужчина средних лет. Отвечая на вопрос Гарольда, он ответил, что здесь снимают обнаженных моделей; за двадцать долларов; в течение пятнадцати минут модель позирует голой клиенту, которому дают напрокат один из «полароидов». Гарольду, который до сих пор не знал про такой бизнес, объяснили, что в Чикаго это единственная студия подобного рода, а в Калифорнии и Нью-Йорке их больше, и некоторые вдобавок предоставляют услуги по раскраске тела и массажу.

Гарольд заплатил, выбрал камеру и пошел за моделью по длинному темному коридору в одну из комнат в задней части дома. Девушка была высокая, рыжая, красавицей не назовешь. Она непрерывно жевала жвачку. На ней были мини-юбка, цветастая блузка и под ней ничего. В коридоре Гарольд услыхал голоса, доносившиеся из-за закрытых дверей. Судя по всему, бизнес процветает, зачарованно подумал он.

Модель распахнула перед ним дверь, они обменялись несколькими фразами, затем девица сбросила одежду и приняла расслабленную позу на фоне белой стены. Когда Гарольд приготовился фотографировать, она стала принимать разные позы: то упиралась руками в бедра, то закидывала руки за голову, то поворачивалась в профиль, то спиной. Исполнение было более чем дежурное, и строгая надпись на стене, запрещающая клиентам какие-либо физические контакты с моделями, для Гарольда была абсолютно излишней. Его отвращала не столько внешность девушки, сколько ее равнодушные манеры и резкий, неприятный голос. В журналах женщины не в пример лучше, подумал он, у них нет такого скрежещущего голоса и они не жуют жвачку.

Однако само существование такой конторы в Чикаго его заинтриговало. Он ушел, дав понять, что, скорей всего, вернется. Но когда он снова пришел к зданию, увидел сворачивающую за угол полицейскую машину. В студии он сразу услышал раздраженный голос владельца; тот говорил моделям, что прикрывает лавочку: мол, это уже вторая повестка, в следующий раз точно посадят. Гарольд решительно шагнул вперед и представился. Затем отвел хозяина в угол и шепотом вызвался за небольшое жалование управлять студией, что избавит хозяина от правовых хлопот. Он говорил пылко и убедительно, поскольку вдруг почувствовал, что именно здесь, в этом причудливом заведении, выставляющем напоказ наготу вопреки запретам полиции, ему самое место.

Он наконец нашел для себя дело, за которое готов был биться и которое могло бы высвободить его подавленный бунтарский дух. Пресытившись частным сыском, он жаждал действий, свойственных яростной эпохе, на которую вызверилась полиция мэра Дэйли на недавнем съезде демократов, когда немало демонстрантов было избито дубинками, а многие арестованы.

Нынче арест – это знак почета, думал Гарольд Рубин, ведь даже Дайан Веббер, пишут, несколько недель таскали в федеральный суд Айовы; это касалось дела о рассылке непристойных материалов, возбужденного против дистрибьютора эротических журналов – в том числе того, где обнаженная Дайан идет по полосе прибоя и поднимает ногу так высоко, что все видно. Адвокат дистрибьютора Стэнли Флейшман, который однажды успешно защитил чикагские эротические журналы, проиграл дело в Сиу-Сити, где коллегия присяжных состояла сплошь из фермерских жен: мужчины, которых назначили вначале, отговорились тем, что время горячее, жатва. Впрочем, апелляцию Флейшман выиграл.

Апелляция Гарольда Рубина к владельцу студии тоже увенчалась успехом, и, бросив наконец ненавистную работу сыщика, он ступил на противоречивую стезю торговли сексуальными фантазиями. Пустив в ход свой талант зодчего и плотника, он переоборудовал студию в стиле «беспечных девяностых»[38], повесил викторианские афиши, расставил медные плевательницы, старинные пузырьки от лекарств и разные другие предметы, которые купил задешево у местных старьевщиков. Он нанял новых моделей, более привлекательных и чувственных; одна была подружкой стюардессы, с которой он встречался, другие – студентками колледжей или девицами без определенных занятий. Они не понаслышке были знакомы с контркультурой и отличались сексуальной раскрепощенностью, которую мало кто мог себе позволить в относительно пуританские 1950‑е, до набравших силу акций протеста и противозачаточных таблеток.

Бизнес расширялся, и полиция не замедлила пригрозить Гарольду Рубину. Но он и не подумал откупаться, а сразу сказал, что если его арестуют, дело дойдет до суда. Санитарные и противопожарные инспекторы тоже регулярно посещали студию и выписывали повестки якобы на предмет нарушений – Гарольд исправлял то, что мог, остальное игнорировал. Когда модели, взвинченные бесконечными придирками со стороны полиции, уходили, он нанимал других по объявлениям в газетах или же прямо на улице, заприметив подходящую. Однажды он по ошибке набрал не тот номер и попал на бойкую дамочку, жившую неподалеку, на севере города; она согласилась встретиться и вскоре стала у клиентов самой популярной моделью.

Эту стройную голубоглазую брюнетку звали Милли, и была она столь же миловидна, сколь и отчаянна. Спустя недолгое время они с Гарольдом стали жить вместе.

По выходным летом 1969‑го они уезжали в один из лесных заповедников округа Кук, где в укромных местечках Гарольд снимал Милли голой, в тех же позах, в каких давным-давно видел в журналах Дайан Веббер. Как-то раз он снял любительский порнофильм с Милли и другой студийной моделью (обе девицы были бисексуалками), начал откликаться на объявления свингеров; словом, они с Милли реализовывали все эротические фантазии, когда-либо приходившие им в голову. Со времен дочери судьи у Гарольда еще не было такой возбуждающей партнерши, и в 1970‑м Милли решила, что пора им открыть собственную студию на деньги, которые Гарольду удалось скопить, и значительную ссуду от богатого чикагского бизнесмена, одного из завсегдатаев студии.

Гарольд теперь мечтал не просто о модельной студии, а о чем-то вроде сексуального супермаркета с обширным ассортиментом товаров и услуг: эротические книги и журналы, вибраторы, дилдо и другие сексуальные приспособления; а в задней части здания – комнаты интимного массажа, оснащенные аппаратурой для показа фильмов категории Х. Он планировал декорировать свое заведение под церковь: темное дерево, готический стиль, немного церковной утвари – вряд ли это возвысит его в глазах мэра Дэйли и полиции. Но ему было наплевать. Гарольд Рубин был теперь одержим бунтом против чикагских властей. И, арендовав пустой склад на Саут-Уобаш-авеню, он принялся создавать свой кощунственный храм торговли.

В компании, сносившей католическую церковь на южной стороне, он раздобыл изящный резной наличник, несколько молельных скамей и главное богатство – темную готическую исповедальню весом почти в триста килограммов, куда Гарольд планировал посадить Милли для общения с посетителями. Еще он договорился с чикагским дистрибьютором, который получал товар из Калифорнии, о закупке эротической литературы, секс-аксессуаров и фильмов. Чтобы защитить свои сокровища от воров, которые, как он предполагал, будут так же осаждать его заведение, как и те магазины, которые он патрулировал как сыщик, Гарольд купил несколько маленьких телемониторов и высоко под потолком замаскировал их деревянными готическими конструкциями.

Обороняясь от полиции, Гарольд присвоил своему бизнесу статус частного клуба, куда вход разрешен только клиентам, представившим подлинные удостоверения личности и подписавшим обязательство не сотрудничать с правоохранительными органами, которые отказывают ему в конституционном праве на свободу самовыражения. Такое заявление клиент был обязан не только подписать, но и прочесть вслух перед исповедальней, не ведая о том, что его голос записывает скрытый микрофон, а лицо снимает камера, спрятанная между складок лилового бархата, драпирующего исповедальню.

Рассудив, что его неординарному бизнесу нужно неординарное имя, которое привлечет внимание и легко запомнится, Гарольд припомнил, как его однажды назвала стюардесса, жившая с ним в одном доме. Как-то раз он, надравшись как свинья, стал колошматить в ее дверь, и открыв, она увидела, что на нем из одежды только прусский остроконечный шлем XIX века, а в руках средневековый щит и булава; немного оправившись от удивления, стюардесса произнесла: «Знаешь, Гарольд, все-таки ты настоящий псих». И с тех пор только так его и звала, «психованный Гарольд», или просто «псих», для краткости. Ему понравилось – а теперь, в 1970‑м, он решил, что название «У Психованного Гарольда» отлично отразит суть его заведения.

Именно это прозвище он использовал в объявлении, которое разослал в местные газеты и на телевидение, пригласив их на пресс-пати по случаю открытия. Психованный Гарольд Рубин обеспечил себе изрядную шумиху и продолжал пользоваться славой с тех самых пор, как втянулся в серию разборок с полицией благодаря своему сумасбродному поведению и якобы нарушению им закона. Его арестовали за отсутствие лицензии на массаж. Его дважды осудили за продажу непристойных книг; второй приговор включал в себя 1200 долларов штрафа и судебное предписание издать три тысячи «не грязных» книг и передать их в дар тюрьме Округа Кук. В начале 1973‑го он поместил в витрине вывеску «ДИКнем Никсона, покуда он не ДИКнул нас», которую его все же вынудили снять[39]. В 1974 году он попросил массажистку промчаться по муниципалитету своего родного Бёрвина. В 1975‑м, во время забастовки мусорщиков в Бёрвине, его во всеуслышание обвинили в том, что он вывалил кубометр конского навоза на ступеньки муниципалитета, и хотя обвинение он отрицал, оглаской в глубине души был доволен.

Постепенно его выходки и идеи-фикс, равно как и бесконечные столкновения с законом, переполнили чашу терпения Милли, которая вышла за него замуж, родила сына, но в конце концов бросила Гарольда и переехала во Флориду. Он пришел в бешенство. Наотрез отказался отдать любимого сына и напечатал в желтой газете «Screw» сообщение о том, что не считает себя обязанным выплачивать долги жены.

Какое-то время он заботился о сыне прямо в своем секс-шопе, где тот катался на трехколесном велосипеде среди клиентов, ожидающих массажа, пускающих слюну над выставленными в передней порнографическими книгами и журналами; такую атмосферу Гарольд считал более здоровой для ребенка, нежели та гнетущая, пуританская, в которой вырос он сам. Когда сыну исполнилось пять, Гарольд стал каждое утро возить его в детский сад и нанял няньку, чтобы сидела с мальчиком, пока он не вернется к ночи в свою окраинную квартиру, которую он снимал на паях с массажисткой.

Квартира эта была недалеко от дома его восьмидесятилетней бабки; ее он по-прежнему навещал регулярно. С матерью тоже общался довольно часто, а с отцом не разговаривал годами. Дед в 1974 году умер в возрасте восьмидесяти восьми лет, но ни Гарольд, ни бабка на похороны не пошли.

Квартира Гарольда Рубина декорирована в том же стиле 1890‑х, каким отличалась его первая студия. На стенах афиши рубежа веков, реклама сигарет «Fatima» и оправленные в красивую рамку десять акций компании «Stutz Motor Car». В гостиной немало антикварных вещей, например, есть стулья и кушетки старше его бабушки, до сих пор действующий фонограф Эдисона 1910 года, деревянный холодильник, музыкальный автомат «Паккард», столь же старинный автомат для жевательной резинки «Палвер» и другие экспонаты, напоминающие те, которые рекламировал бланк заказа в каталоге «Spiegel», еще когда дед Гарольда доставлял товары на лошадях и телегах.

В спальне Гарольд по сию пору тщательно хранит журналы с фотографиями обнаженной Дайан Веббер. Правда, рассматривает их значительно реже, чем в юности, но ему знаком каждый снимок в каждом выпуске, и все, что он знает о нынешней жизни и возрасте Дайан, ничуть не уменьшает ее чарующей свежести. По сей день, несмотря на весь его бизнес, который стал продолжением фантазий в подростковой спальне, он признает, что так и не нашел ту, которая смогла бы утолить страсть, порожденную Дайан Веббер.

* * *

Дайан Веббер сейчас сорок три. Она уже двадцать лет живет с мужем на роскошно декорированной яхте в Южной Калифорнии, решив оставить квартиру в Малибу и отдаться на волю волн.

Их сыну Джону девятнадцать; он живет и работает среди юго-восточных холмов Малибу, в нудистской колонии, которой владеет бывший фотограф Эд Ланге, высокий пятидесятипятилетний мужчина с аккуратно подстриженной седой бородкой. Ланге – уроженец Чикаго, но в 40‑х годах он перебрался в Калифорнию, где стал самым плодовитым в Америке фотохудожником, работающим с обнаженной натурой. Именно ему принадлежит большинство фотографий Дайан Веббер 50‑х – 60‑х годов.

Отец Дайан, писатель Гай Эмпи умер в 1963‑м, семидесяти девяти лет, в госпитале ветеранов Уодсворта, штат Канзас, завещав его персоналу свои медали и военный архив. Мать Дайан (ей шестьдесят пять) до сих пор трудится в небольшом ресторане на Сансет-бульвар, под началом второго мужа.

Ресторан окружен студиями: «Columbia Pictures», «Hollywood Film Enterprises», «United Recording», – и многие представители киноиндустрии, завсегдатаи заведения, называют ее Пэт, именем, под которым она играла в немом кино, а не Маргерит, которым ее нарекли при рождении в Монтане. Однако на стенах ресторана развешаны репродукции с картин и рисунков художника и ковбоя Чарльза Рассела, запечатлевшего американский Старый Запад, в том числе ее родную Монтану, откуда она вырвалась полвека назад.

Дайан редко видится с матерью; когда она покидает яхту и гавань, ее путь лежит в другую сторону – в долину Сан-Фернандо, где она почти каждый день дает уроки танца живота в школе «Эври-Вумен-вилладж», что в районе Ван-Найс. Она по-прежнему безупречно владеет телом, когда демонстрирует ученикам трудные движения, отстукивая ритм надетыми на пальцы латунными цимбалами. По торжественным случаям она выступает перед публикой, для пущей загадочности облачая соблазнительное тело в длинный летящий шарф и парчовую юбку на бедрах с поясом из монет; ее извивающиеся движения под восточную музыку флейт, тамтамов и струн невозмутимо эротичны.

На этих выступлениях нередко присутствует ее муж, ныне работающий механиком на показе учебных фильмов. Недавно, после одного из ее экзотических танцев человек из публики, который давно знает Вебберов и в курсе той популярности, какую имели в свое время ее ню в журналах, спросил у мужа, который знаком с Дайан ближе, чем кто бы то ни было, какова она в действительности.

Джозеф Веббер ненадолго задумался – спешка ему не свойственна. А потом негромко ответил: «Она именно такова, какой все ее себе воображают».

Высокие ноты

В погожее воскресенье, сразу после часу дня на Манхэттене, за несколько дней до восемьдесят пятого дня рождения, который он скромно отметит 3 августа в ресторане неподалеку, на Ист-Сайде, с женой Сьюзен (ей через несколько недель предстоит отмечать 45-летие), Тони Беннетт стоял за микрофоном в «Avatar Studios», на Западной 53-й улице и репетировал несколько строчек из песни «The Lady Is a Tramp[40]» в ожидании, когда появится Леди Гага.

Она должна прибыть в два часа вместе с парикмахером, визажистом, креативным директором, репетитором по вокалу, продюсером, охраной и прочими людьми, которые знали ее, еще когда она пользовалась настоящим именем – Стефани Джерманотта. А затем, когда Гага распоется, она исполнит вместе с Беннеттом «The Lady Is a Tramp», которая станет финальной записью его недавнего дуэтного альбома «Duets II» – «RPM Records/Columbia» выпустят его 20 сентября. Это сиквел к альбому Беннетта, получившему «Грэмми» в 2006‑м, на новой пластинке с ним сотрудничают шестнадцать других певцов. Среди них Джон Майер («One for My Baby[41]»), Кэрри Андервуд («It Had to Be You[42]»), Куин Латифа («Who Can I Turn To[43]?»), Мэрайя Кэри («When Do the Bells Ring for Me[44]?»), Арета Франклин («How Do You Keep the Music Playing[45]?»), Вилли Нельсон («On the Sunny Side of the Street[46]»), Андреа Бочелли («Stranger in Paradise[47]») и Эми Уайнхаус («Body and Soul[48]»). С Уайнхаус Беннетт пел в Лондоне в марте, за четыре месяца до ее смерти в двадцать семь лет, вызванной многолетним близким общением с наркотиками и алкоголем.

До записи с Леди Гагой оставалось несколько недель, когда Беннетт сказал мне за ужином, что очень тревожился за Уайнхаус, когда общался с нею в Лондоне. «Я хотел ей сказать, что надо опомниться, иначе она погубит себя». В августе он появился на «MTV Video Music Awards», чтобы отдать дань памяти Уайнхаус. «Она была настоящей джазовой певицей, в традициях Эллы Фицджеральд и Билли Холидей», – сказал он. А после передачи заявил репортеру: «Я в самом деле хотел остановить ее. Хотел ей сказать, что много лет назад тоже баловался наркотиками. В то время продюсер Вуди Аллена – Джек Роллинз, который знал Ленни Брюса[49], – сказал мне одну фразу, которая изменила мою жизнь: ”Он согрешил против своего таланта”. Я очень хотел ей это сказать».

В ожидании Леди Гаги несколько десятков человек собралось в застекленной аппаратной, а Беннетт стоял один на белом помосте в центре студии звукозаписи. На нем был сшитый на заказ у «Бриони» смокинг с красным платком в нагрудном кармашке, белая сорочка и черный галстук – подарок его барабанщика. Беннетт пропевал начальные строки «The Lady Is a Tramp», песни из мюзикла Роджерса и Харта «Красотки в доспехах» 1937 года:

I’ve wined and dined on Mulligan stew

and never wished for turkey

as I hitched and hiked and grifted, too,

from Maine to Albuquerque[50].

Он повернулся к аккомпаниатору Ли Мюзикеру, темноволосому, очень энергичному пятидесятипятилетнему мужчине с резкими чертами лица – тот сидел за роялем.

– Дай я спрошу кое-что, – начал Беннетт в своей обычной мягкой, вежливой манере. – Ты не мог бы сменить тональность?

– Взять повыше? – уточнил Мюзикер.

Беннет кивнул. Пальцы Мюзикера с усиленной энергией понеслись по клавиатуре. Беннетту, кажется, новая тональность понравилась больше, и он снова запел начальные строки:

I’ve wined and dined on Mulligan stew

and never wished for turkey…

Отрепетировав следующие восемь строчек первого куплета, которые он планировал петь один, прежде чем в дуэт вступит Леди Гага, он решил дать голосу роздых. Партнерша должна была приехать через полчаса.

– С гаммами я нынче разделался, – сообщил он, сходя с помоста.

Беннетт поет гаммы пятнадцать-двадцать минут в день под маленький магнитофон, куда вставляет кассету с вокальными экзерсисами, записанную его покойным учителем Пьетро Д’Андреа. Однажды Беннетт при мне сказал: «Когда один день не поешь гаммы, сам чувствуешь. Второй день не поешь – музыканты чувствуют. Третий не поешь – публика чувствует».

Сейчас он засунул в рот желтую пастилку, похожую на монетку, и направился в аппаратную к своим гостям и членам семьи, включая жену Сьюзен, которая нередко приезжает на его концерты или на запись.

Неделю назад она летала с ним и с его квартетом на концерты в Рино, Лас-Вегас и Денвер; это лишь три из почти ста его ежегодных появлений на публике в стране и за рубежом. Сьюзен будет в зале и вечером в воскресенье, 18 сентября, когда он в сопровождении квартета будет исполнять несколько десятков любимых песен на сцене Метрополитен-опера. Но где бы ни выступал Тони Беннетт, что и как он поет остается практически неизменным на протяжении шестидесяти с лишним лет карьеры. Как сказал ему однажды его друг Каунт Бейси: «Зачем менять то, что работает?»

Сьюзен начала встречаться с Беннеттом в 1985‑м; ему должно было стукнуть пятьдесят девять, а ей было восемнадцать. Ее мать Мэрион Кроу, уроженка Сан-Франциско в четвертом поколении и преданная поклонница Беннетта со времен обучения в Монастыре Святого Сердца, познакомила дочь с певцом за пять лет до этого. Тогда Мэрион с дочерью и мужем – Дейлом Кроу, брокером в «Merrill Lynch», а некогда пилотом-истребителем на Корейской войне – отдыхали в Лас-Вегасе. После концерта они увидели Беннетта у выхода, и Мэрион представила ему свою семью. Сьюзен робко пожала певцу руку, но он держался так по-доброму, что ее неловкость вмиг рассеялась.

Мэрион и Дейл впервые встретили Беннетта в Нью-Йорке давным-давно, в 1966‑м. Дейл Кроу приехал в город по делам и взял с собой Мэрион, они остановились в отеле «Plaza». Мэрион прочла в газете, что Беннетт выступает в «Копакабане», и попросила Дейла достать билеты. К их столику перед началом шоу подошла женщина-фотограф и попросила разрешения их сфотографировать.

– Хорошо, – ответила Мэрион, – но только если с нами снимется Тони Беннетт.

Вскоре фотограф вернулась и сообщила, что Беннетт готов их принять в своей гримерной, там они и сделали совместный снимок. Мэрион тогда уже два месяца как носила под сердцем Сьюзен. А сорок один год спустя, после того как они с Тони поженились в 2007 году, Сьюзен объяснила журналисту: «Меня тянуло к нему еще до рождения».

Главными свидетелями на регистрации их брака в Нью-Йорке были Марио и Матильда Куомо[51]. Церемонии предшествовал роман длиною в двадцать четыре года – так долго тянулся скандальный развод Беннетта с второй женой Сандрой, от которой у него было две дочери – Джоанна (р. 1969) и Антония (р. 1974). С обеими он сохранил теплые отношения. Антония стала певицей и часто путешествует с ним и его ансамблем, открывая концерты. Порой они вместе исполняют несколько номеров, например песню Стивена Сондхайма «Old Friends» («Старые друзья»).

С первой женой Патрицией, на которой Тони женился еще в 1952‑м, они расстались мирно. И Патриция, и двое их сыновей – Дэнни (р. 1954) и Дэгал, родившийся годом позже, работают на Беннетта. Вместе со всеми они ждали в студии приезда Леди Гаги. Дэнни, отлично сложенный высокий парень, три раза в неделю боксирует в спортзале и работает у отца менеджером. У него светло-карие глаза, редеющие волосы и обаятельная, не лишенная самоуверенности улыбка. Младший брат ростом пониже, но тоже в хорошей форме; он унаследовал зеленые глаза и римский нос Беннетта. В команде отца он отвечает за звук.

У Дэгала (все зовут его «Дэй») своя студия звукозаписи в Энглвуде, штат Нью-Джерси. На этой неделе там проводилась предварительная запись оркестра из семнадцати музыкантов; вскоре ее загрузят в систему «Avatar», и она сольется с голосами поющих в микрофоны Беннетта и Гаги. Дэй считает, что оркестр всегда лучше записать заранее, в студии Нью-Джерси с идеальной акустикой, что позволяет команде Беннетта быть гибче в общении с партнерами по дуэтам – все они востребованные исполнители с плотным графиком.

Дэй знал, что времени у Леди Гаги обычно немного и страшно нервничал, сидя в аппаратной в ожидании ее прихода. Отец помахал ему из зала, но Дэй этого даже не заметил – он не отрывал взгляда от черного пульта шириной в полтора метра, на котором по вертикали и по горизонтали тянулись ряды светящихся кнопок, попеременно отбрасывающих зеленые, красные, янтарные блики ему на лоб.

Дэнни Беннетт стоял за братом и смотрел через стекло, как документалисты катят камеру по рельсам, проложенным вдоль белого помоста. Около двери аппаратной стояли двое закадычных друзей Беннетта – 74-летний Леонард Риджо, президент книготорговой сети «Barnes & Noble», и 71-летний Джозеф Сегрето, владелец ресторана «Eleven 79» в Новом Орлеане; они познакомились в 1961 году в Лас-Вегасе, когда Сегрето обслуживал на гастролях рок-группу из Филадельфии, игравшую в фойе отеля «Sahara».

И Сегрето, и Риджо были одеты безукоризненно. Рядом с ними стояла кареглазая блондинка Сьюзен, облаченная в оранжевые льняные брюки, блузку с короткими рукавами в желтую и белую полоску и сандалии – все трое болтали.

Когда Беннетт присоединился к ним, Сегрето похлопал его по спине и похвалил за отличное исполнение первого куплета. Беннетт улыбнулся, но тут же перевел разговор на Леди Гагу, с которой виделся в начале мая, когда они оба пели на благотворительном концерте, устроенном Фондом Робин Гуда в Джавиц-центре. В тот вечер он познакомился с ее родителями и с молодым человеком, который предупредил: «Я ее бойфренд, так что берегитесь».

Все засмеялись, а Сегрето покачал головой и сказал:

– Она крутая.

– Она станет круче Элвиса Пресли, – подтвердил Беннетт.

Он продолжил рассказывать про Леди Гагу, про то, насколько она талантлива – не только как певица, но и как танцовщица и пианистка, – и в то же время, уверен Беннетт, под всеми слоями макияжа и маркетинга она простой человек, «милая итало-американская девочка, которая училась в Нью-Йоркском университете».

Беннетт с друзьями разговаривали у двери еще четверть часа, обсуждали среди прочего предстоящий концерт в Метрополитен-опера. Риджо вдруг вспомнил, как свою книгу в «Barnes & Noble» подписывал Лучано Паваротти.

– Тысяч пять человек выстроились перед входом.

Беннетт присвистнул.

– Мы входим в магазин, а Паваротти подписывает медленно, разговаривает с людьми, они протягивают ему фотографии, другие книги. Мне жаль людей, стоящих снаружи, поэтому я говорю: «Только по одной!» – стараюсь очередь поторопить. Паваротти оборачивается ко мне – шмяк меня по лбу и говорит: «Занимайсь сва-им де-лам!»

Все снова захохотали, а как отсмеялись, Беннетт рассказал свою историю про Паваротти:

– Помню, Синатра однажды спросил Паваротти: «Как тихо спеть высокую ноту?» Паваротти ответил: «Закры-там ро-там!»

Разговор повернул на предстоящую поездку Беннетта в Новый Орлеан к Риджо и его жене Луизе, где будут отмечать завершение строительства сто первого дома, построенного средствами их некоммерческого фонда «Project Home Again», который бесплатно снабжает меблированным жильем семьи низкого и среднего достатка, чьи дома были разрушены ураганом «Катрина». Беннетт обещал выступить на этом торжестве со своим квартетом 11 ноября, а Сегрето обязался приготовить нечто особенное в своем ресторане. С момента основания фонда Сегрето поддерживает с этой парой самые тесные связи; теперь Леонард Риджо, чтобы увековечить дружбу, назвал одного из своих рысаков, чистокровного двухлетку, Мистер Сегрето.

– Одобряешь, Тони? – спросил Риджо, а Сегрето слегка поклонился.

– Очень мило, – ответил Беннетт и улыбнулся своей фирменной улыбкой.

Он признался, что в 70‑е был завзятым игроком на бегах, когда жил в Лос-Анджелесе, и к случаю вспомнил день, когда пошел на скачки по приглашению актера Кэри Гранта.

– Дамы в ложах падали в обморок, когда он проходил мимо. Еще бы, сам Кэри Грант! Я спросил: «Вы здесь часто бываете?» – «Да, – ответил он, – это мой ипподром».

– Его ипподром? – хрипло ахнул Сегрето.

– Его ипподром, – подтвердил Беннетт.

– Наверняка выстроен на деньги Фреда Астера, – сказал Сегрето, – он на ставках собаку съел. Никто не ставил на скачках больше, чем два твоих друга – Микки Руни и Фред Астер[52], так ведь?

– Не знал этого, – сказал Беннетт.

– Фред Астер все время торчал на ипподроме, – продолжал Сегрето.

Потом он еще упомянул имя женщины, с которой связался Астер, и Беннетт тоже был с ней знаком. Беннетт подумал немного и негромко сказал:

– Намучился он с ней.

– Ну конечно, намучился, – с видом знатока подтвердил Сегрето. – Но скачки он страстно любил.

Ли Мюзикер подошел к Беннетту и спросил:

– Не хочешь распеться перед ее приездом?

– Давай, – сказал Тони.

Кивнув Сьюзен и друзьям, он вернулся в студию, где занял то же место на белом помосте. Мюзикер заиграл на рояле, а Беннетт с микрофоном в руке запел не в полный голос первые строчки грядущего дуэта.

She gets too hungry for dinner at eight,

Loves the theater but she never comes late[53].

На пюпитре перед ним, на случай если забудет слова, стояло три листа бумаги – на них крупным шрифтом с тройными интервалами напечатан текст песни – примерно сорок строчек, которые он должен пропеть по очереди с Леди Гагой: ее слова красным, его – черным.

ГАГА: I never bother with people I hate…

БЕННЕТТ: Doesn’t dig crap games with barons and earls…

ГАГА: I won’t go to Harlem in ermine and pearls

I won’t dish the dirt with the rest of those girls[54]…

Не успел он спеть дважды второй куплет, как его отвлек гомон вновь прибывших людей – они высыпали из грузового лифта и направились через холл к аппаратной, и во главе их шла Леди Гага, стройная молодая женщина с короткими волосами цвета морской волны. Она была в темных очках и в длинном черном кружевном платье, полностью просвечивающим, поверх него – черная кожаная мотоциклетная куртка, распахнутая, с заклепками на лацканах. Увидев Беннетта, она радостно бросилась навстречу, серебряная пряжка ремня лупила ее по бедру на бегу.

– Привет, Тони! – воскликнула она, раскинув руки.

– Как я рад! – заулыбался певец и спустился с помоста, чтобы обнять ее. Леди Гага сняла очки – над глазами красовались две тонкие саблевидные линии подводки, уходившие к вискам, формой напоминавшие анчоусы. Мюзикер поднялся с табурета перед роялем, чтобы пожать ей руку. Дэй и Дэнни уже спешили вниз из аппаратной: им не терпелось обговорить процедуру записи. Леди Гага стала снимать куртку, Беннет попытался помочь ей, но она добродушно отказалась.

– Нет-нет, не надо. Не утруждайся, – она швырнула куртку в воздух, и какой-то парень поспешно вбежал в студию, чтоб утащить ценный атрибут в ее гримерную.

Несколько секунд Леди Гага молча стояла перед роялем и оглядывала всю студию – высотой метров десять от пола до потолка – потягивая за пояс кружевного платья, про которое упомянула, что оно от Тома Форда. Платье было такое длинное, что волочилось по полу и закручивалось волной вокруг щиколоток. Туфли под платьем было не разглядеть, а на теле сквозь кружево проглядывало нечто вроде черного бикини.

– Тебе очень идет, – изрек наконец Беннетт. – Волшебно.

– Да, я решила, что для Тони можно немного и закрутить.

Беннетт с удовольствием принялся ей рассказывать:

– Представь, мы с женой делали упражнения и смотрели в окно на синагогу напротив. К ней подъехал грузовик, рабочие стали сооружать строительные леса. И я вдруг заметил, что на грузовике громадными буквами написано «ГАГА»!

– Ясно мне, как вы упражнялись! – засмеялась она.

Дэнни Беннетт подошел и представился, потом указал на брата.

– Очень приятно, вау, привет! – начала Леди Гага. Дальше последовали вопросы: «Мы будем петь в один микрофон?». Нет, у каждого свой. «Надо ли надевать наушники?». Дэй объяснил, что отец предпочитает петь без наушников, тогда она повернулась к Беннетту:

– Как я люблю тебя за это!

– В таком шикарном платье… – отозвался он.

– Спасибо. Специально для тебя надела. Всё, с головы до ног, чтоб угодить Тони.

– Прекрасно, – кивнул он, и его бронзовое лицо осветилось всегдашней улыбкой.

Потом она спросила Дэнни Беннетта, ограничено ли время на репетиции до записи.

– Репетируйте, сколько вам надо, хоть до ночи, – ответил Дэнни. – У нас все очень гибко.

– Отлично, – одобрила она. – Спасибо. – И громко объявила: – Тест! – после чего без аккомпанемента пропела: «That’s why this chick is a tramp[55]».

Беннетт рассмеялся.

Тогда она поправилась:

– «That’s why the lady is a tramp[56]», – пропела она, растянув последнее слово.

Она забавлялась, чуть сдабривая музыку Роджерса и Харта южным рэднековским акцентом и чем-то из мюзикла «Парни и куколки». Слова «I never bother with people I hate» – она спела как: «Eye-ha never bother with people I hay-yate».

Беннетт вступил:

– «Doesn’t dig crap games, with barons and earls».

Потом, в строке «I won’t go to Harlem in ermine and pearls» – она пропела слова как «oimens» и «poils».

– Ой, – сказала она, – я так волнуюсь!

– Нет, все отлично, – успокоил ее он.

– Если лажанусь, ты скажи, что так и было задумано.

– Договорились.

Потом, когда они отсмеялись над всем текстом песни, она вдруг повернулась к нему и спросила:

– Это всегда так с девицами?

Он недоуменно посмотрел на нее.

– Они всегда при тебе так выпадают в осадок?

Беннетт так и не нашелся, что ответить, и Леди Гага продолжила:

– Тоже вечно потеют, краснеют и трясутся?

К их смеху присоединились и Сьюзен, и другие в аппаратной, куда теперь набилась и свита Леди Гаги, и ее репетитор по вокалу – 66-летний седой мужчина в очках по имени Дон Лоуренс. Впервые он услышал ее пение, когда ей было тринадцать, кроме нее он работал с Миком Джаггером, Кристиной Агилерой, Уитни Хьюстон, Боно и Джоном Бон Джови.

Дэнни Беннетт, сидевший рядом с Лоуренсом, вернулся в студию с газетной вырезкой из йонкерской Record от 26 августа 1951 года; заголовок на вырезке гласил: «ДЕВИЦЫ БАЛДЕЮТ, КОГДА ТОНИ ПОЕТ СВОЙ ХИТ[57]». Под ним красовалась фотография молодого темноволосого Тони Беннетта в смокинге; его осадили четыре молоденькие улыбающиеся поклонницы; ниже стояла подпись-пояснение: он только что спел им в качестве серенады свой неувядающий шлягер «Because of You[58]».

Леди Гага, стоя рядом с Беннеттом, начала читать статью вслух.

– «Девицы балдеют, когда Тони поет свой хит». – Она придвинулась поближе. – Ты видишь, я же говорила. Вот так ты действуешь на женщин. Глянь, что ты с ними сделал… Ах, Тони, я бы тоже бегала за тобой! Ах, Тони, тебе не хочется умереть от таких слов?

– Да, ты права, – гулким голосом откликнулась Сьюзен Беннетт через микрофон аппаратной. – Девиц к нему близко подпускать нельзя.

– Гагу нельзя подпускать! – поправила ее Леди Гага, а потом повернулась к кому-то из обслуги и попросила принести ей выпить. Парень побежал в студию и принес стакан виски. Беннетт смотрел, как она сделала большой глоток.

– Ну вот, слегка успокоила нервы, – объявила она и снова повернулась к Тони. – И так вот с женщинами тоже бывает рядом с тобой?

– Как – так? – спросил он.

– Ну, они готовы пасть без чувств, лишь бы подольше побыть рядом.

Он усмехнулся.

– Да-да, именно так, – подтвердила она. – Все мы рядом с ним на нервах. – Она еще раз отхлебнула, держа в одной руке стакан, в другой – микрофон.

Из аппаратной послышался голос Дэя:

– Все готово? – (Имелось в виду: можно ли наконец начинать.)

– Я готова, – сказала Леди Гага. – Тони!

– Да?

– Я по тебе скучала, милый.

Внезапно мощные звуки труб наполнили студию, и тут же к ним присоединились два голоса:

БЕННЕТТ: She gets too hungry for dinner at eight,

Loves the theater but she never comes late.

ГАГА: Eye-ha never bother with people I hay-yate.

За две с лишним минуты они без запинок допели песню до конца, и Дэй Беннетт в аппаратной сказал:

– Окей, звучит превосходно. Надо только сделать кое-какие вставки в конце – и дело в шляпе.

– Хорошо, – отозвался Беннетт.

– Круто, – подхватила Гага.

Но потом Беннетт продолжил:

– Все-таки думаю, надо повторить еще несколько раз и потом выбрать лучший вариант. – Он повернулся к Леди Гаге. – Ты не против?

– Классно проведем время, – согласилась она.

Она оглянулась на гостей, стоявших в холле и в аппаратной, углядела щегольски одетого Леонарда Риджо и Джо Сегрето в костюме из легкого крепа, белой рубашке, синем вязаном галстуке и белых туфлях и заметила Беннетту:

– Знаешь, мои друзья – надо будет тебя с ними познакомить – тоже вечно ходят в костюмах-тройках и шикарных шляпах. Как будто вышли прямо из пятидесятых.

– Да, – кивнул Беннетт.

Они договорились сделать еще один дубль.

– Я добавлю ей характера чуток.

Они снова запели, и когда песня закончились, Леди Гага заметила:

– У нас как будто уже третье свидание!

За полчаса они сделали еще шесть дублей, порой включая скэт-вокализы. Сыновья Беннетта в аппаратной сочли все дубли пригодными, но ни Беннетту, ни Леди Гаге не хотелось заканчивать дуэт.

– Прикольно! – воскликнула она после очередного дубля. – Можно продолжать весь день, да?

– Да, мне понравилось, – ответил он.

– Давай еще разок!

– Сколько угодно. Будем петь до полного удовлетворения.

– Оторвемся на всю катушку. Мне так весело!

– Отлично.

– А звукоинженер доволен?

– Пока да, – ответил в микрофон Дэй Беннетт.

– Все счастливы! – объявила Леди Гага. – Счастливые лица! Я никогда еще не писала без наушников. Так освобождает! – И она отпила еще виски.

В новом дубле они решили немного улучшить слова.

Она спела: «Я болею за “Янкиз”». Он подхватил: «Да, Джетер сойдет».

– Нет, – перебила его Леди Гага. – Я, пожалуй, выберу другого. Мой любимчик – Посада. Или он уже не играет?[59]

Кто-то крикнул, что он ушел из бейсбола.

– Жалко, – сказала Леди Гага и ввернула новую строчку: «Скучаю по Посаде!»

Когда они решили, что хватит резвиться, и дуэт наконец был записан, их попросили дать короткое интервью для документального фильма, который продюсировал Дэнни.

– Ну что, нормально получилось? – спросила Леди Гага, сходя с помоста.

– Да что ты! Лучше не бывает.

– Не терпится посмотреть. Я буду рыдать, когда фильм выйдет.

Беннетт и Леди Гага уселись рядышком перед камерой, и Сильвия Вайнер из съемочной группы спросила певицу, какие чувства она испытывала, работая с Тони Беннеттом. Она ответила, что когда узнала о будущем дуэте, то прежде всего подумала, что ей надо сменить гардероб.

– В чем я пойду к мистеру Беннету? Что мне надеть? Надо выглядеть классно? Или элегантно? Или сексуально? Я же не знаю, что он любит. Перемерила все наряды, а потом, – тут она повернулась к нему, – встретилась с твоей обалденной женой. Это было потрясно!

– Так, – продолжала Вайнер, – теперь скажите, почему эта песня так хорошо подходит для вашего дуэта.

Леди Гага немного подумала и ответила:

– Ну, потому что я бродяга. И он, – она указала на Беннетта, – это знает. – И засмеялась.

Но он покачал головой и сказал решительно:

– Я знаю, что ты леди. Которая играет бродягу.

О’Тул на родной земле

Все дети в классе достали карандаши и рисовали лошадок, как им велела монахиня, – все, кроме одного мальчика, который, закончив, сидел за партой без дела.

– Хорошо, – сказала монахиня, посмотрев на его рисунок, – а теперь пририсуй что-нибудь – например, седло.

Через несколько минут она подошла к нему снова. Вдруг ее лицо налилось краской. У коня теперь был пенис, и он мочился на траву.

Монахиня принялась лупить мальчика – неистово, обеими руками. Подбежали другие монахини, и они тоже начали его колошматить, свалили на пол, не слушая его ошеломленных рыданий: «Но я… но я… что видел, то и нарисовал… я просто нарисовал, что видел!»

– Эти белые руки! – сказал Питер О’Тул, теперь уже тридцатилетний, все еще чувствуя боль после стольких лет. – Эти старческие белые руки… охаживают меня…

Он откинул голову, допил свой скотч и попросил стюардессу принести еще. Питер О’Тул сидел в самолете, который часом раньше вылетел из Лондона, где он долго жил на чужбине, в Ирландию, на его родину. Самолет был полон бизнесменов и розовощеких ирландок, плюс несколько католических священников, один из которых, беря сигарету, использовал длинные проволочные щипчики – видимо, чтобы не притрагиваться к табаку теми же пальцами, что будут прикасаться к Святым Дарам.

Питер, не замечая священника, встретил стюардессу, несущую выпивку, улыбкой. Это была цветущая, пышущая здоровьем маленькая блондинка в облегающей зеленой твидовой униформе.

– Этот твид из Коннемары, где я родился, – сказал Питер, когда стюардесса пошла обратно. Затем, глядя, как ее округлые бедра, покачиваясь, движутся по проходу, он добавил: – Самые приятные задницы на свете – это Ирландия. Ирландские женщины по сию пору носят воду на голове и приволакивают мужей домой из пабов, а это формирует фигуру как ничто другое в нашем мире.

Он потягивал скотч и смотрел в иллюминатор. Самолет спускался, сквозь облака Питер видел мягкие зеленеющие поля, белые фермерские дома, пологие холмы близ Дублина, и, похоже, как многие ирландцы, возвращающиеся домой с чужбины, он ощущал и печаль, и радость. Печаль при виде того знакомого, что заставило их уехать, и чувство вины за свой отъезд, хоть они и сознают, что никогда не смогли бы осуществить свои мечты среди этой бедности и удушающей строгости. И вместе с тем – счастье, потому что красота Ирландии кажется неуничтожимой, неизменной с их детских лет, и благодаря этому для них каждая поездка на родину – блаженное воссоединение с собственной юностью. Хотя Питер О’Тул в силу собственного выбора остается пересаженным деревом, он, будучи ирландцем, по-прежнему связан с этой землей, и твердо решил, что, когда у него несколько недель спустя родится второй ребенок, это произойдет в Ирландии, а не в Англии, где родился первый. Он предпринял эту короткую поездку в Дублин, чтобы заранее обо всем договориться с родильным домом.

Но ему, кроме того, просто хотелось вырваться из Лондона на несколько дней. В Дублине можно выпить со старыми дружками, съездить на скачки в Панчестаун, побыть несколько часов одному, поразмышлять. Последнее время ему выпадало очень мало возможностей для размышления без помех. Позади были два изматывающих года в пустыне на съемках «Лоуренса Аравийского». Затем – главная роль в лондонской театральной постановке «Ваала» Бертольта Брехта, а впереди, через две недели, – новые съемки, теперь с Ричардом Бертоном в фильме «Бекет» компании «Paramount» по пьесе Ануя. После этого – главная роль в фильме «Лорд Джим», совместное производство его собственной компании «Keep Films» и «Сolumbia»; далее – «В ожидании Годо» и другие ленты.

Впервые в жизни к нему потекли большие деньги. Он только что купил пятиэтажный девятнадцатикомнатный дом на Хит-стрит в Лондоне, построенный в 1740 году. Наконец-то он смог приобрести свою любимую картину «Эмигрант» ирландского художника Джека Б. Йейтса. И все же довольства, уверенности, чувства безопасности у него и теперь было не больше, чем в юности, когда он, учась в академии драматического искусства, жил впроголодь и ночевал на барже, которая в одну прекрасную ночь затонула, потому что слишком много народу пришло на вечеринку. Он и теперь порой бывал необуздан и вел себя саморазрушительно – психиатры не помогали с этим справиться. Он знал одно: у него внутри, в плавильне его души, кипит на медленном огне смятение и распря, и этим-то кипением, вероятно, и были порождены его талант, его бунтарство, его эмиграция, его чувство вины; и каким-то образом все это было связано с Ирландией и католической церковью, а еще с тем, что он разбил столько машин, что у него пришлось отобрать права, и с его участием в маршах за ядерное разоружение, и с его одержимостью Лоуренсом Аравийским, и с его отвращением к полицейским, к колючей проволоке и к бреющим подмышки девицам, и с его эстетизмом, и с его страстью к игре на скачках, и с тем, что он в прошлом был мальчиком-алтарником, а теперь по вечерам пьяный шатается по улицам, покупает одну и ту же книгу («Моя жизнь усеяна экземплярами “Моби Дика”») и читает в ней одну и ту же проповедь («…И если мы повинуемся Богу, мы должны всякий раз ослушаться самих себя[60]…»); и с тем, что он мягок, великодушен, чуток – и в то же время подозрителен («Ты знаешь, с кем имеешь дело? Я сын ирландского букмекера, ты меня не проведешь!»); и с его преданностью жене, верностью старым друзьям, колоссальной тревогой из-за зрения трехлетней дочери, которая должна теперь носить очки с очень толстыми стеклами («Папа, папа! У меня глаза разбились!» – «Не плачь, Кейт, не плачь – мы тебе купим новые»); и с его сценической гениальностью, которая равным образом проявляется в пантомиме[61] и в роли Гамлета; и с его внезапными приступами злости («С какой стати я буду тебе все выкладывать? Ты кто, Бертран Рассел?»), злости, которая быстро сходит на нет («Слушай, если бы я знал почему, я бы тебе сказал, но я не знаю, просто не знаю»); и с другими, пока еще не осознанными, противоречиями внутри того Питера О’Тула, что вот-вот приземлится в Ирландии… где родится его следующий ребенок… где он осушит следующий стакан.

Два толчка, и самолет благополучно приземлился, покатил по бетонной полосе, затем повернул и двинулся к дублинскому воздушному терминалу. Когда дверь самолета открылась, в салон толпой ввалились репортеры и фотографы с лампами-вспышками наготове, и недолго думая они принялись щелкать – а Питер О’Тул, худощавый, долговязый, рост – метр девяносто, в зеленом вельветовом пиджаке, в зеленом галстуке-бабочке и зеленых носках (носки он носит только зеленые, даже со смокингом), спускаясь по трапу, улыбался и махал, освещенный солнцем.

Те, кто видел О’Тула только в «Лоуренсе», ни за что бы не узнали его при личной встрече. Он обычно носит роговые очки, и с бородой, которую он отпустил для «Бекета», у него был сейчас очень классный голодноватый вид джазового музыканта. Его русые вьющиеся волосы были для «Лоуренса» выпрямлены и осветлены, благодаря чему он приобрел мягкий и очень миловидный облик; и, поскольку в некоторых эпизодах фильма он в длинном одеянии араба из пустыни напускает на себя нарочитую женственность, половина гомосексуалов мира пришла к блаженному заключению, что он один из них. Но это не так.

Если на то пошло, его подлинная мужская внешность куда интереснее, чем его облик в фильме. Лицо худое, жестко очерченное и не лишенное морщин, которых намного больше, чем ожидаешь у тридцатилетнего. Мягкостью отличается только нос – уменьшенный и реконструированный вариант первоначального носа, который был многократно сломан в кулачных потасовках прошлых лет и едва не отшиблен напрочь во время регбийного матча в Британском королевском военно-морском флоте. Единственным, что Питер О’Тул получил от флота, был нос лучшей формы.

Репортеры интересовались, что он намерен делать в Дублине, и он сказал, что намерен выпить в хорошем ирландском пабе и устроить все для рождения ирландского ребенка. Он позировал фотографам, дал интервью для радио, угостил всех выпивкой; он смеялся и хлопал людей по спине; был обаятелен, учтив. Он являл окружающим свое публичное «я», свое «я» для аэропорта. Затем он сел в лимузин, и тот повез его в город по узким извилистым дорогам мимо домов, коз, коров, среди зеленых, очень зеленых просторов.

В городе, в гуще транспорта, когда машина остановилась на светофоре, он смотрел в окно на дублинцев («Погляди на эти лица!»); затем – снова движение: О’Коннел-стрит, Тринити-колледж, памятники Оливеру Голдсмиту и Эдмунду Берку, знаменитый Главный почтамт, где в 1916 году располагалась штаб-квартира восстания, здание, на чьих громадных колоннах еще заметны щербины от пуль.

– Чýдная страна, – сказал Питер, качая головой. – Боже ты мой, ее очень даже можно любить – только вот жить в ней нельзя. Страшно от этого. Мой отец – он тоже в Англии живет – в Ирландию больше ни ногой. Но притом, скажешь ему хоть слово против Ирландии – дико бесится… Свинья, пожирающая своих поросят, – вот что такое Ирландия[62]… хоть одного ирландского художника мне назови, который тут что-то мог сделать, – хоть одного! Господи, Джек Йейтс ни одной картины не мог продать в этой стране. Сколько талантов… ох, старина… знаешь, какой у Ирландии главный экспорт? Люди. Шоу, Джойс, Синг, О’Кейси – не могли они тут оставаться[63]. Почему? Потому что О’Кейси проповедует Доктрину Радости, старина, вот почему… о, ирландцы знают отчаяние, Богом клянусь, знают! – в этом они заодно с Достоевским, – но Радость, светлая любовь, в этой стране… «Ох, Отец Небесный, – он ударил себя в грудь, – прости мне, что я трахнул миссис Рафферти… но я же не получил удовольствия»… Хорошо, хорошо… Ох, Ирландия, ее можно любить… только жить в ней нельзя.

Теперь Питер сидел в отеле недалеко от реки Лиффи и башни, описанной Джойсом в «Улиссе». Он выпил несколько порций в баре. Тут он был очень тихий и сумрачный, совсем не такой, как в аэропорту.

– В основе своей кельты глубокие пессимисты, – сказал он, глядя в свой стакан. – Не знаю, в чем тут дело, но есть во мне что-то такое: построю что-нибудь – и обязательно разрушу, просто так, без причины. Всю жизнь у меня это…

Он допил, что оставалось, купил пачку «Player’s» и отправился договариваться с врачом. Сказал, что вернется примерно через час.

Если Питер О’Тул пессимист в основе своей, это можно понять. Он родился 2 августа 1933 года в Коннемаре («голодный край… самая дикая часть Ирландии… никаких перспектив»), в местности, которую художник Джек Йейтс так хорошо отразил в лицах ирландцев – в лицах, сильно напоминающих Питеру его отца-букмекера Патрика Джозефа О’Тула по прозвищу Гамаши. Патти О’Тул, высокий и худощавый, всегда был впечатляющим и лихим джентльменом, частенько пил лишнее и дрался с полицией. На скачках ему тоже не слишком везло, и соседи нередко качали головами, жалея Констанс, жену Патти («Святая женщина!»), и приговаривали: «Ну что бы Патти О’Тул делал без Конни?»

– Когда он приходил домой с ипподрома в удачный день, – говорил О’Тул, – вся комната освещалась… становилась сказочной страной… но, когда проигрывал, все делалось черно. В нашем доме всегда было одно из двух: либо поминки… либо свадьба.

Когда О’Тул еще был дошкольником, его отец, желая быть ближе к ипподромам промышленных районов на севере Англии, перевез семью в Лидс, в трущобный район, застроенный домиками с одной комнатой внизу и двумя наверху.

(«Мое первое детское воспоминание про Лидс – это как я заблудился… Помню, бродил по городу… Помню, увидел человека, который красил телефонный столб зеленой краской… Помню, он отошел и оставил кисти и все остальное у столба… Помню, я докрасил столб за него… Помню полицейский участок… Помню письменный стол и белый кафель, а за столом большой такой взрослый кусок дерьма, сидит и смотрит на меня сверху вниз».)

В детстве он был худым и болезненным. Из-за постоянных перемещений отца он жил то там, то здесь. В начале Второй мировой, когда Англия подвергалась авианалетам, его отделили от семьи, и он жил то у друзей, то у очень доброго священника – отца Лео Уолша. О’Тул вставал в шесть, чтобы помогать служить мессу, и месса доставляла ему очень большое удовольствие: он чувствовал, как много в ней театральности, отец Лео играл главную роль, а ему, Питеру, была отведена роль поскромнее.

В тринадцать, уйдя из школы, О’Тул ненадолго устроился работать на склад, где он паковал коробки и научился рвать бечевку без ножниц (этот талант у него остался); затем он служил рассыльным и помощником фотографа в газете «Yorkshire Evening News» – эта работа ему чрезвычайно нравилась, пока несколько лет спустя ему не пришло в голову, что газетчики чаще всего пребывают на заднем плане, лишь фиксируя деяния знаменитых людей, а сами редко становятся знаменитыми. О’Тулу очень хотелось стать знаменитым. В восемнадцать он написал в блокноте: «…Я не буду обыкновенным, потому что имею право быть необыкновенным… Я взрыхлю гладкие пески однообразия… Я не жажду безопасности… Я желаю поставить душу на карту случая».

Все это время он был уверен, что хочет стать актером. Он прочел все великие классические пьесы, и разыгрывал сцены в одиночку, и знал, что у него есть талант; затем его вдруг призвали на военную службу и сказали, что он может пойти либо в армию, либо в морскую пехоту, либо в ВВС, но не на флот, потому что происхождение у него не то. О’Тул ощетинился. Он теперь твердо вознамерился поступить именно в Британский королевский флот – и поступил, соврав, что происходит от многих поколений ирландских моряков и хочет всю свою жизнь посвятить морю. Его зачислили и проэкзаменовали, чтобы понять, выйдет ли из него морской офицер. Тест состоял из двадцати вопросов. Правильно он ответил на один: допустим, он офицер, и надо втащить тяжелую бочку на стену высотой в девять метров с помощью всего лишь двух кусков каната по три метра – как это сделать? О’Тул ответил: «Я вызову главного старшину и скомандую: “Втащить эту бочку на стену!”».

На корабле О’Тул начал бунтовать – как будет затем бунтовать против других авторитарных сил, включая католическую церковь; на флоте он упорно называл палубу полом, иллюминаторы окнами, камбуз кухней. Его отправили под арест за кражу добавочного угля в холодный день на море. Потом его отправили под арест за неповиновение. На борту он главным образом маршировал в оркестре в качестве бас-барабанщика, играл в регби, перечитывал Шекспира и, во время одиноких ночных вахт на палубе, «часами разговаривал с чайками».

Через два года флот с большим удовольствием распрощался с ним, а он с флотом; после демобилизации он собрал всю свою морскую униформу до последней нитки, принес на берег Темзы и бросил с высоты в воду. Он смотрел не отводя глаз, как его белая морская бескозырка летит вниз по спирали, все уменьшаясь и уменьшаясь, не поворачиваясь кверху околышем, и он надеялся, что она так и долетит до воды, но под конец она все-таки перевернулась и стала тонуть перевернутой. Почему-то ему очень живо запомнился этот эпизод, как запомнился белый кафель полицейского участка после того, как он выкрасил столб в зеленый цвет, и как запомнились белые руки монахинь; белый цвет наводит О’Тула на нерадостные воспоминания.

Не прошло и года, как он стал ревностным студентом Королевской академии драматического искусства, где он, после того как был однажды безжалостно раскритикован за слишком легкомысленное отношение к маленьким ролям («О’Тул, – кричал на него преподаватель, – нет маленьких ролей, есть маленькие актеры!»), полностью изменил подход и стал хвататься за маленькие роли как за возможность показать, на что он способен при минимуме реплик. В театре «Bristol Old Vic», где он получил первый профессиональный опыт после окончания Королевской академии, он твердо решил, что в первой своей крохотной роли – старого конюха в «Свахе» Торнтона Уайлдера – он «выйдет на сцену, распространяя запах лошадей». Так он и сделал. В другой маленькой роли – в пьесе Чехова – он должен был, играя крестьянина-грузина, ввалиться на сцену со словами: «Доктор Астров, лошади ждут» – и выйти вон.

(«Но только не я… Я решил, что этот грузинский крестьянин – на самом деле Сталин… и я вышел, прихрамывая, как Сталин… и загримировался под Сталина… и, когда я появился на сцене, дымясь от ненависти к аристократии, имея вид очень зловещий, я почувствовал, как зал притих… потом я зыркнул на доктора Астрова… и говорю: «Доктор Лошадь, Астровы ждут!»)

За три года в «Bristol Old Vic» Питер О’Тул сыграл стольких стариков, что театралы считали его пожилым характерным актером. Он был неимущим стариком в «Майоре Барбаре», старым рыбаком в «Ундине», старым морским капитаном в «Дике Уиттингтоне», старым слугой в «Соперниках», старым стряпчим в «Больших надеждах», герцогом Корнуэльским в «Короле Лире», старым Владимиром в «В ожидании Годо» и больным старым дядюшкой в «Oh, mein Papa». Как-то раз один театровед в Кардиффском университете принялся размышлять вслух в аудитории про «этого старика шестидесяти-семидесяти лет, этого Питера О’Тула… которому уже не вырасти до больших ролей… но разве не восхитительно видеть человека, который не проявляет из-за этого ни горечи, ни обиды?» Этот специалист, как и прочие, был поражен, когда пришел в «Old Vic» на «Оглянись во гневе» Осборна и увидел «старика» в роли Джимми Портера.

Из семидесяти трех ролей, сыгранных О’Тулом в «Old Vic», ни одна не принесла ему больше похвал, чем Гамлет, которого он сыграл мощно и оригинально, восставая при этом против закостенелых приемов, используемых великим множеством британских актеров в шекспировских пьесах. («…Я встречаюсь с Шекспиром на его собственных условиях… Шекспир – театральный человек, черт возьми, не божество какое-нибудь… его люди живые… ты слышишь запах у них изо рта… они мочатся на стену… Вот как я играю Шекспира».)

В 1958 году он ушел из «Old Vic» и за два года быстро утвердил себя и как перворазрядный классический актер (то, как он в 1960 году, в двадцать семь лет, в Стратфорд-он-Эйвоне воплотил Шейлока, уподобляли игре великого Генри Ирвинга), и как звезда молодой сцены (за роль дерзкого солдата в «Длинных, коротких, высоких» он получил в 1959 году в Лондоне премию «Актер года»), и как кинозвезда (он сыграл щепетильного молодого лейтенанта в фильме «День, когда ограбили Английский банк»).

Сэм Шпигель[64], увидев игру О’Тула в этом фильме, одним из первых понял его возможности в качестве киноактера и однажды пригласил его на пробу. Едва О’Тул, придя, снял пальто, как из кармана у него выпала бутылка скотча. Шпигель был немного расстроен, но все же дал ему пройти пробу. О’Тул, изображая перед камерой врача, прикинулся, будто разговаривает в больничной палате с миссис Сэм Шпигель. «Все хорошо, миссис Шпигель, – сказал О’Тул успокаивающим тоном, – ваш сын никогда больше не будет играть на скрипке». Сэм Шпигель счел это ужасающе несмешным. О’Тул после этого не виделся с ним больше года. («Есть во мне что-то такое: построю что-нибудь – и обязательно разрушу, просто так, без причины…»)

Между тем режиссер Дэвид Лин, искавший актера на роль Лоуренса (Марлон Брандо отказался, потому что был слишком занят, а Альберт Финни отказался по неизвестной причине), увидел О’Тула в роли лейтенанта в «Дне, когда ограбили Английский банк» и понял, что нашел того, кто ему нужен. Первым делом, конечно, Лин должен был получить одобрение продюсера, которым, к большому сожалению для О’Тула, был Сэм Шпигель. Тот, по словам Жюля Бака, менеджера О’Тула, проявил очень мало энтузиазма; официальным доводом, который выдвинул Шпигель, было то, что нелепо брать актера ростом метр девяносто на роль невысокого (метр шестьдесят два) Т. Э. Лоуренса. Но Лин умел убеждать, и О’Тул получил роль.

О’Тул бросился в работу со всей страстью, как перед исполнением Шейлока (он тогда четыре недели прожил в хижине в валлийских горах, читая книги о еврейском законе и еврейских обычаях, а после этого девять недель репетировал без оплаты). Для роли Лоуренса О’Тул только что не выучил наизусть «Семь столпов мудрости» – 661-страничную книгу этого героя Первой мировой войны; он проштудировал все книги о нем, а затем полетел в пустыню за недели до съемочной группы и там разговаривал с арабами, которые помнили Лоуренса. В Иордании один арабский шейх, знавший «Эль-Оуренса», посмотрел на О’Тула с неодобрением: «Слишком высокий». После чего О’Тул, не говоря ни слова, взял у кого-то арабский кинжал и начал «подрубать» себе ноги чуть пониже колен. Все племя приятно удивилось, и бедуинский вождь быстро сменил недоверие на благосклонность; позднее он научил актера ездить на верблюде, дав ему возможность взамен, как говорит О’Тул, «подарить арабской культуре одно из важнейших новшеств» – верблюжье седло из пористой резины.

После нескольких часов на верблюде О’Тул заявил: «Отдаю вам должное, вы прекрасные бедуины, камни пустыни, но у меня очень нежная ирландская задница». С этими словами он слез с верблюда и не залезал, пока не смастерил губчатое седло, чтобы укрепить его поверх деревянного, на котором привыкли трястись арабы. Вскоре несколько любопытных арабов попросили у него резину, желая попробовать. Позднее О’Тул выписал из Лондона сотни метров губчатой резины – большей частью она была розовая и нежно-голубая, и кончилось тем, что вся местная верблюжья кавалерия захотела ее использовать. В пустыне можно было наблюдать довольно странное зрелище: свирепого вида смуглые воины на резвых верблюдах при каждом подскоке являли взору между своей длинной одеждой и спиной животного слой розовой или нежно-голубой губки.

Здесь, в Дублине, Питер О’Тул вернулся в бар отеля, окончательно договорившись с ирландским родильным домом, чтобы через семь недель там приняли роды. Он заказал скотч и после нескольких глотков согласился поговорить немного о съемках «Лоуренса Аравийского» – вообще-то он этой темы избегает, поскольку, помимо прочего, ему досадно думать, что его теперь главным образом знают как легкого на подъем, падкого до приключений киноактера.

– Лоуренс! – со злостью проговорил О’Тул, глотнув скотча. – Я был одержим этим человеком, а это плохо… настоящий артист должен уметь прыгнуть в бочку дерьма и выйти, распространяя запах фиалок… а я провел на этих съемках два года и три месяца, и все эти два года и три месяца я не думал ни о чем, кроме Лоуренса, я просто-напросто был им, и так день за днем, день за днем, и это было плохо для меня как личности, и это убило потом мою игру. За «Лоуренсом», как ты знаешь, у меня на очереди был «Ваал», и после генеральной репетиции мой близкий друг пришел ко мне за кулисы и говорит: «В чем дело, Питер, что с тобой такое?» Я спросил, что он, к чертям, имеет в виду, а он мне: «Вяло сыграно!» Боже ты мой, меня в ужас привели эти слова. Да, я погано играл! Пялился в пол… голоса нормального не было… весь раскисший был, рассредоточенный. Чуть позже сказал себе: «Ну, старина, ты влип», и я это чувствовал всей своей гребаной кожей. Я был эмоциональный банкрот после этого фильма. На Би-Би-Си в телепрограмме у Гарри Крейга – этот сукин сын слишком глубоко копнул! – я сказал, что после «Лоуренса» на меня напал страх, я боялся, что изувечен. Такие долгие съемки, два года и три месяца, и вся ответственность за исполнение на мне, а контроля у меня никакого… Господи, там в одном эпизоде я увидел крупным планом свое лицо в двадцать семь лет, а потом, через восемь секунд, другой крупный план, когда мне уже двадцать девять! Восемь секунд, черт бы их драл, и двух лет моей жизни как не бывало! Тяжко видеть все это на экране затвердевшим, забальзамированным, – сказал он, покручивая в пальцах стакан с виски и глядя прямо перед собой, на шеренги бутылок. – То, что затвердело, перестало быть живым. Вот почему я люблю театр. Это Искусство Момента. Моя любовь – к мимолетному, а долговечность я ненавижу. Актерская игра – это слова превращать в плоть, и я люблю классическое актерство, потому что… потому что тебе нужен вокальный диапазон оперного певца, ты должен двигаться, как балетный танцовщик… ты должен уметь играть… превращать все свое тело в музыкальный инструмент, на котором сам же играешь… это больше, чем бихевиоризм… а в кино к нему всё и сводится… Господи, ну что такое кино, в сущности?.. просто движущиеся фотографии, черт бы их драл… но театр!.. там есть недолговечность, которую я люблю… это отражение жизни в каком-то смысле… это… это как изваять статую из снега.

Допив свой скотч в баре отеля, он сказал шоферу, чтобы тот отвез его в ирландский паб в центре Дублина. Там он продолжил пить с актрисой Шивон Маккенна, продюсером Кевином Макклори и еще несколькими старыми друзьями из театра Аббатства; стены паба, который они выбрали, были увешаны фотографиями ущерба, нанесенного Дублину английскими захватчиками, и перед каждым новым глотком О’Тул и Макклори крепко брались за стаканы, поднимали правый локоть выше правого уха, и звучал красноречивый тост за Республику. Они размеренно пили до одиннадцати вечера, потом отправились в ресторан ужинать, а потом отдали дань ночным заведениям Дублина, где продолжали пить до пяти утра.

Назавтра О’Тул поднялся раньше двух дня, когда он обычно встает, потому что Макклори забарабанил в его гостиничную дверь: они всей компанией должны были отправиться на скачки за город – в Панчестаун. В машине О’Тул, не выказывавший признаков похмелья (встав, он опохмелился парой гиннесов и скотчем), был в хорошем настроении и вспоминал детские дни, когда его брал на скачки отец, на чьей стойке букмекера было написано краской: «Капитан Патти О’Тул», но которого все называли «Гамаши», потому что он постоянно их носил.

– Теперь он ни за что не хочет признавать, что брал меня на скачки: думает, это плохо его характеризует, – сказал О’Тул, улыбаясь на заднем сиденье. – Думает, это показывает, что он хреново меня воспитывал. Конечно, хреново по общепринятым меркам… но я очень любил ходить с ним на скачки и очень любил, когда он кого-нибудь спрашивал: «Ну, и за кого вы в этом заезде?» Или говорил: «Дайте мне шиллинг ради этого сыночка». О, мне очень нравилось быть сыном «капитана Патти О’Тула».

Случалось так, вспоминал он, что его отец неверно высчитывал шансы или столько терял на той или иной лошади, что не мог выплатить выигрыши всем клиентам; тогда сразу после забега, до того, как клиенты успевали спуститься к его стойке, он хватал Питера за руку: «Пошли, сынок, делаем ноги!» – и они исчезали, скользнув в кусты. После чего «капитану Патти О’Тулу» приходилось менять ипподром.

Его отцу сейчас семьдесят пять, он отошел от букмекерства и живет на севере Англии. Ему есть чем гордиться на склоне дней: Питер О’Тул – его удача, его конь-победитель. Патти вполне себе живчик для своего возраста, пить не бросил и умеет это делать отлично. Всего три года назад они с Конни приехали в Лондон отметить рождение первой внучки, и была вечеринка. Выпили много. В конце концов все разбрелись по кроватям – но не Гамаши с Питером; последний к тому времени оказался на полу – «не спящий, но распятый», – а его отец отправился за новой бутылкой. Вернувшись и найдя сына на полу, он попытался его поднять – «Давай, сынок, давай, на ноги, на ноги» – но ничего не вышло. Тогда папаша пожал плечами: «Ну, раз тебя не поднять, сынок, стало быть, я к тебе опущусь» – и там их обоих назавтра и обнаружили.

В Панчестауне стоял приятный погожий день, и Питер О’Тул, Кевин Макклори, кто-то из рекламщиков Джона Хьюстона[65] и Шеймус Келли из «The Irish Times», получив, казалось бы, хорошие подсказки перед вторым заездом, все как один проиграли; О’Тул поставил несколько фунтов на трех лошадей, и все они споткнулись о барьеры на дальнем повороте и прискакали к финишу без всадников.

И раз за разом О’Тулу все не везло и не везло.

Он проиграл шесть заездов подряд, не забывая при этом пить, и перед последним заездом наугад поставил несколько пятифунтовых купюр на лошадь, о которой совсем ничего не знал. После этого, прислонясь к перилам, он с тихим напряжением вглядывался голубыми с краснотой глазами в происходящее на дистанции в девять километров. Его лошадь вырвалась вперед. Он смотрел, как она, не сбавляя темпа, чисто прошла барьеры, как затем, сохранив лидерство на плавных поворотах трассы, преодолела новые барьеры, как миновала еще один поворот. Вот она уже на финишной прямой, по-прежнему впереди, по-прежнему скачет мощно, красиво. Когда она, подходя к финишу, приблизилась к О’Тулу, он начал кричать и прыгать – и вот она проскакала мимо, одержав легкую победу.

Надо было слышать, как ликовали друзья О’Тула, особенно Кевин Макклори, который поставил на ту же лошадь; он предложил всем отправиться в палатку, чтобы выпить за победу. Но О’Тула в эту минуту не интересовал алкоголь. Он мигом ринулся к окошку забрать выигрыш.

После скачек – назад в Дублин, а там из паба в паб поднимать всё новые и новые тосты за Республику. Время от времени он звонил жене Шан, объяснял, почему задерживается еще на день, и она понимала. Они познакомились в 1958 году, когда Шан Филлипс, актрису из Уэльса, отобрали на роль сестры О’Тула в пьесе «Праздник». Пьеса была дрянная, и на лондонскую сцену спектакль так и не попал, но годом позже, в Дублине, они поженились в регистрационном бюро. Дату ни он, ни она вспомнить не могут.

На следующий день – на три дня позже, чем собирался, – он отправился в аэропорт, чтобы вернуться в Лондон, но вначале попросил шофера отвезти его в долину Глендалох, к тихому, завораживающе красивому озеру меж двух небольших гор недалеко от Дублина и недалеко от тех мест, где похоронены его предки О’Тулы. Туда, где он подолгу гулял мальчиком.

После часа езды шофер с трудом проталкивал лимузин по узким извилистым дорогам у подножия горы. Потом он остановил машину. Дальше дороги не было. Питер О’Тул вышел наружу, посмотрел, щуря глаза от солнца, на озеро, а затем перевел взгляд на гору, поросшую молодыми деревьями, чья зеленая листва колыхалась на ветру.

– Деревья взбегают на склон! – закричал он очень взволнованно. – Они не посажены там – сами взбегают, черт их дери! Какая страна!

Он ускорил шаг, идя вдоль озера по узкой грунтовой дороге. Он дышал глубоко.

– Какие краски! Только посмотри на эти деревья, до чего они соблазнительны – прямо как волосы на лобке… и это озеро! Рыбы тут нет, в этом озере она не водится! И птицы в Глендалох не поют… – его голос делался тише, сходил на нет, – потому что рыба не водится… им не для кого петь.

Минут десять он продолжал идти молча. Потом остановился и, обмякнув, сел, прислонился к большому камню у склона горы. Откинул голову назад, замер ненадолго, потом уселся выше и обхватил руками колени. Потом поднял правую руку.

– Видишь? – спросил он. – Видишь эти шрамы?

Его правая кисть была и с внутренней, и с тыльной стороны исчерчена шрамами, их насчитывалось тридцать или сорок, и мизинец был деформирован.

– Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, старина, но… но я переученный левша. О да, они колошматили меня, когда я использовал левую… и, может быть, – не уверен, но может быть, именно поэтому я так ненавидел школу.

И всю жизнь, сказал он, его правая была жестоким оружием. Он разбивал ею стекло, всаживал ее в бетон, в людей.

– А теперь взгляни на мою левую, – сказал он, поднимая другую руку. – Ни единого шрама. Продолговатая и гладкая как лилия.

Помолчав, он продолжил:

– Знаешь, я ведь могу писать задом наперед. Полностью зеркальное письмо. Вот, гляди…

Он вытащил свой авиабилет и ручку и написал свое имя задом наперед.

Он засмеялся. Потом встал и пошел обратно к машине, теперь слегка поторапливаясь. Он не хотел опоздать на последний сегодняшний лондонский рейс.

Похищение Джо Бонанно

«Похищение Джо Бонанно» – первый из трех фрагментов, выбранных журналом «Esquire» для публикации в 1971 году в книге Тализа «Чти отца своего», переизданной в 2009 году издательством «Harper Perennial».

Зная о том, что видеть чересчур много себе дороже, большинство привратников в Нью-Йорке развили невероятно избирательное зрение: они понимают, что надо видеть и чего не надо, когда проявлять любопытство, а когда лучше оказаться слепыми и глухими. Когда перед зданиями, где они работают, разворачивается драка или происходит что-то неприятное, они обычно обретаются где-то внутри; когда же грабители выбегают из подъезда, привратники, как правило, стоят на улице, поджидая такси. Привратник может не одобрять взяточничества или супружеских измен, но неизменно стоит спиной, когда управляющий передает деньги инспектору пожарной охраны, когда жилец, чья жена в отъезде, идет к лифту с юной красоткой, – и это не повод не обвинить привратников в лицемерии или трусости, вовсе нет, просто в них, видимо, силен инстинкт непричастности. Такой инстинкт вырабатывается с опытом и внушает, что никому не выгодно становиться свидетелем неприглядных аспектов человеческой жизни и безумия большого города. Поэтому неудивительно, что когда двое вооруженных мужчин схватили знаменитого босса мафии Джозефа Бонанно перед шикарным жилым домом на Парк-авеню, близ 36-й улицы, сразу после полуночи в дождливый октябрьский вторник, привратник, стоявший в подъезде и беседовавший с лифтером, ничего не видел.

Все произошло абсолютно неожиданно. Бонанно, возвращаясь из ресторана, вышел из такси позади своего адвоката, Уильяма Пауэра Мэлони, который бодро засеменил под козырек подъезда. Налетчики выступили из темноты, схватили Бонанно и за руки потащили его к стоящему наготове автомобилю. Бонанно упирался изо всех сил, но безуспешно. На похитителей он глядел со смесью ярости и ошеломления: так с ним не обращались со времен «сухого закона»[66], да и то тогда так вела себя полиция, когда он оказывался отвечать на вопросы; а теперь его взяли в оборот люди из его же мира, два дюжих молодца в черных пальто и шляпах, оба немалого роста. Один из них сказал:

– Едем, Джо, мой босс хочет тебя видеть.

Бонанно, красивый седовласый мужчина пятидесяти девяти лет, промолчал. В тот вечер он выехал в город без телохранителей и без оружия, и даже если бы Парк-авеню была запружена народом, он не стал бы звать на помощь, поскольку считал похищение делом частным. Верзилы волокли его по тротуару, он чувствовал, как немеют руки под их хваткой, но уже пытался восстановить самообладание, мыслить хладнокровно. Его бил озноб под ледяным дождем и ветром; серый шелковый костюм намок; в тумане Парк-авеню он ничего не видел, кроме задних фар своего такси, исчезающих вдали, и не слышал тоже ничего, кроме тяжелого дыхания людей, которые тащили его вперед. Потом вдруг сзади раздались торопливые шаги, и раздался крик Мэлони:

– Какого черта? В чем дело?

Один из налетчиков обернулся и предупредил:

– Не лезь! Назад!

– Пошли к чертовой матери! – огрызнулся шестидесятилетний старик, размахивая руками и продолжая бег. – Это мой клиент!

Под ноги ему ударила пуля из автоматического пистолета. Тут адвокат все-таки остановился, попятился и нырнул в подъезд. Похитители запихнули Бонанно на заднее сиденье бежевого седана, оставленного с невыключенным мотором на углу 36-й улицы. Бонанно, как ему было велено, лег на пол, и машина понеслась к Лексингтон-авеню. Вместе с Мэлони на тротуар вышел привратник – слишком поздно, чтобы что-нибудь увидеть. Позднее он утверждал, что и выстрела не слышал.

* * *

Билл Бонанно, высокий, грузный, темноволосый человек тридцати одного года, чей «ежик» и расстегнутая на груди рубаха напоминали о студенческом прошлом в 1950‑е, а недавно отпущенные усы помогали маскировке, сидел в полупустой квартире в Куинсе и напряженно вслушивался в звонки телефона. Но трубку не брал.

Телефон прозвонил три раза, отключился, зазвонил опять и прервался, снова начал и снова перестал. Это был условный знак Лабруццо. Фрэнк Лабруццо стоял в телефонной кабине за несколько кварталов от квартиры и сигнализировал о том, что возвращается. По прибытии к дому он точно так же прозвонился по коммутатору, и молодой Бонанно нажал кнопку, открывая дверь подъезда. Затем подождал с револьвером в руке, глянул в глазок, дабы удостовериться, что из лифта выходит именно Лабруццо. Квартира, где временно проживали они оба, находилась на верхнем этаже кирпичного здания в зажиточном квартале, напротив лифта, так что в глазок было хорошо видно каждого, кто выходил из кабины.

Так осторожничали не только Билл Бонанно и Фрэнк Лабруццо, но и десятки других членов организации Джозефа Бонанно, которые в последние несколько недель носу не казали из таких же домов в Куинсе, Бруклине, Бронксе. Для них всех настало напряженное время. Они знали, что в любой момент могут ожидать стычки с вражеской бандой, которая попытается их убить, либо с агентами ФБР, которые только и ждут, чтоб их арестовать и допросить насчет слухов о жестокой вендетте, носившихся по уголовному миру. Правительство пришло к выводу – в основном на основании сведений, добытых либо из прослушивания телефонов, либо из электронных «жучков», – что даже высшие главари мафии вовлечены в эту внутреннюю распрю, развернувшуюся вокруг Джозефа Бонанно, могущественного дона, действовавшего в Нью-Йорке на протяжении тридцати трех лет. Другие мафиози подозревали Бонанно в чрезмерных амбициях, в стремлении расширить за их счет, а может, и через их трупы, влияние, которое он успел приобрести в различных частях Нью-Йорка, Канады и юго-запада США. С тревогой и скепсисом восприняли они и недавнее повышение его сына Билла до третьего лица в организации Бонанно – такое не понравилось ни некоторым боссам других банд, ни кое-кому из собственной банды Бонанно, насчитывающей около трехсот человек и базирующейся в Бруклине.

Молодого Бонанно в уголовном мире считали отщепенцем, привилегированным выпускником престижных школ и университетов, а его манеры и методы, хотя и не лишенные отваги, отдавали лихостью студенческого активиста. Казалось, он не приемлет систему, не уважает традиции старого, рафинированного мира мафии. Он всегда говорил, что думает, не понижая голоса даже при обращении к гангстерам более высокого ранга и не теряя юношеской самоуверенности, даже когда общался на старомодном сицилийском диалекте, который выучил, беседуя с дедом в бруклинском детстве. Рост под метр девяносто, вес девяносто килограмм, прямая осанка, быстрый ум – все это добавляло ему внушительности и самомнения, подкрепляя его убежденность в том, что он равен или даже превосходит всех входящих в круг его общения, кроме, пожалуй, одного – отца. В компании последнего Билл Бонанно терял часть самоуверенности и браваду, становился тише и нерешительней, как будто каждое его слово и мысль отец подвергал проверке на прочность. Казалось, он держал с отцом дистанцию, общаясь формально, будто с незнакомцем. При этом он был крайне внимателен к нуждам отца и старался изо всех сил ему угождать. Очевидно, Билл робел перед отцом, возможно, до сих пор боялся его – и в то же время боготворил.

В последние недели он всегда был неподалеку от Джозефа Бонанно, но вчера вечером, зная, что отец хочет поужинать наедине с адвокатами и закончить день у Мэлони, Билл Бонанно провел спокойный вечер в квартире вместе с Лабруццо, перед телевизором, почитывая газеты и ожидая вестей. Сам не зная почему, он был немного взвинчен. Быть может, одной из причин был сюжет, который он прочел в «Daily News»: та писала, что жизнь вне закона стала крайне опасна, и сообщала, что старший Боннанно не так давно планировал убийство двух соперников – Карло Камбино и Томаса «Трехпалого Брауна» Лукезе, однако план, судя по всему, провалился из-за того, что киллеры, подкупленные намеченными жертвами, предали Бонанно. Даже если за сюжетом не стояло ничего, кроме сплетен, которые ФБР подслушало в кругах мелких мафиози, само предание их огласке настораживало младшего Бонанно. Он понимал, что такие слухи усилят взаимные подозрения между бандами рэкетиров (курировавшими азартные игры, букмекерство, кредитование по грабительским ставкам, проституцию, контрабанду и крышевание), к тому же огласка может спровоцировать вой политиков, ужесточение полицейских преследований и обернуться многочисленными повестками в суд.

Повестки нынче в уголовном мире стали опасаться больше, чем прежде, из-за нового федерального закона, требовавшего, чтобы подозреваемый, вызванный на допрос, либо дал свидетельские показания, либо схлопотал срок за неуважение к суду. Поэтому мафиози стремились во что бы то ни стало избегать повесток и не попадать в газеты. Стало сложнее даже посылать людей на дело: им приходилось быть чрезвычайно осторожными, что мешало выполнять работу, а иногда – дать отчет руководству, позвонив из телефона-автомата. В тайных обществах, где конспирация крайне важна, осложнения со связью стали испытанием и без того натянутых нервов мафиозного начальства.

Организация Бонанно была прогрессивнее остальных, отчасти благодаря новым методам, которые ввел молодой Билл Бонанно; они в определенной степени решили проблемы связи с помощью системы закодированных звонков и службы, передававшей послания, оставленные на автоответчик. Такой системы не было больше ни у одной банды. Центральное устройство было зарегистрировано на имя вымышленного мистера Бакстера (под этим кодовым наименованием проходил младший Бонанно) и привязано к домашнему телефону одинокой тетки одного из мафиози, которая с трудом изъяснялась по-английски и была глуховата. В течение дня несколько человек звонили, представляясь заранее оговоренными именами, и оставляли шифрованные послания, подтверждавшие, что они в безопасности, а дела вершатся по плану. Если в послании содержались инициалы «IBM» («предлагаем приобрести больше IBM»), это докладывал Фрэнк Лабруццо, который когда-то работал в «IBM»[67]. Слово «монах» обозначало другого члена организации, человека с выстриженной тонзурой, который для конспирации часто использовал монашеское платье. Всякое упоминание «продавца» служило кодом для еще одного из капитанов Бонанно, который параллельно с работой мафиозо приторговывал ювелирными изделиями; а «цветок» намекал на бойца, чей отец на Сицилии разводил цветы. У «Мистера Бойда» мать жила на Бойд-стрит, на Лонг-Айленде, а упоминание «сигары» было шифром лейтенанта, который без нее не появлялся. Сам Джозеф Бонанно в службе именовался «мистером Шепердом».

* * *

Одной из причин того, что Фрэнк Лабруццо вышел из их общей с Биллом Бонанно квартиры, была необходимость позвонить в службу организации по ближайшему телефону-автомату и купить ранний выпуск ежедневной газеты – в поисках новостей или объявлений, которые могли представлять особый интерес. Как обычно, Лабруццо сопровождал третий жилец их квартиры, пес. По предложению Билла Бонанно, все члены банды, кому нужно было залечь на дно, держали собак – поначалу это немного затруднило поиски жилья (не все домовладельцы охотно пускали с животными), но в дальнейшем все согласились с Бонанно: собаки чутко реагируют на любые звуки за дверью, что и людям полезно, к тому же эти звери – незаменимые компаньоны на прогулках: человек, выгуливающий собаку, почти не вызывает подозрений.

Бонанно с Лабруццо вообще любили собак; их объединяло не только это, поэтому сосуществовать в небольшой квартире им было легко. Спокойный, покладистый, довольно приземистый Фрэнк Лабруццо носил очки, в темных волосах была заметна седина. Этот пятидесятитрехлетний мужчина занимал один из высших чинов в организации Бонанно, а вдобавок состоял в ближайшем родстве с боссами: его сестра Фэй была женой Джозефа Бонанно и матерью Билла, которому Лабруццо в чем-то был ближе родного отца. Между ними никогда не существовало ни напряжения, ни соперничества – никаких проблем с эго и тщеславием. Лабруццо не отличался амбициозностью, не так жаждал власти, как Джозеф Бонанно, и деятельности, как его сын. Он довольствовался второстепенной ролью в мире, сознавая, что мир этот намного больше, чем кажется младшему и старшему Бонанно.

Лабруццо окончил колледж и перепробовал много занятий, впрочем, ни на одном месте долго не удерживался. Кроме работы в «IBM», он в разные времена продавал страховки, владел бакалейной лавкой и похоронным бюро. Когда-то на паях с Джозефом он основал ритуальный зал в Бруклине, близ дома, где родился, в центре квартала, где на рубеже веков поселились тысячи сицилийских иммигрантов. Именно в этом квартале старший Бонанно стал ухаживать за Фэй Лабруццо, дочерью зажиточного мясника, который в эпоху «сухого закона» приторговывал вином. Мясник гордился тем, что в зятьях у него будет сам Бонанно, хотя свадьбу в 1930 году пришлось перенести на тринадцать месяцев из-за войны кланов, в которую вовлеклись сотни вновь прибывших сицилийцев и итальянцев, включая Бонанно. Они перевезли свои провинциальные разногласия в Америку прямиком из древних горных деревушек, давно оставшихся позади, но не забытых. Эти люди принесли с собой в Новый Свет старые обычаи и распри, устоявшиеся дружбы, страхи и подозрения – они не только сами варились в них, но и передали в наследство детям, а порой и детям детей. Среди таких наследников были и Фрэнк Лабруццо и Билл Бонанно, которые теперь, в середине 1960‑х, в век космических кораблей и ракет вели феодальную войну.

Обоим казалось нелепым и одновременно знаковым то, что они так и не вырвались из замкнутого мирка своих отцов; эту тему они часто обсуждали во время своего многочасового вынужденного заточения, обсуждали, как правило, в иронических и беззаботных тонах, но временами с сожалением и даже горечью. «Ну да, все еще едем в телегах!» – как-то раз вздохнул Бонанно, и Лабруццо с ним согласился: они, современные люди, затерялись в прошлом, точат древние топоры, что особенно удивительно в случае Билла Бонанно. Он оставил Бруклин в раннем возрасте и поступил в школу-интернат в Аризоне, где вдали от семьи научился ездить верхом, клеймить скот, встречаться с белокурыми дочками ранчерос. Позже, уже студентом Аризонского университета Билл командовал взводом офицерского резерва, маршируя по футбольному полю перед каждым матчем и размахивая американским флагом под звуки национального гимна. То, что он внезапно переместился из кампуса на юго-западе в опасный мир отца в Нью-Йорке, было следствием череды из ряда вон выходящих обстоятельств, то ли зависевших от него, то ли нет. Разумеется, он сделал шаг навстречу отцу и его миру, когда в 1956‑м женился на Розали Профачи, хорошенькой темноглазой племяннице Джозефа Профачи, импортера-миллионера и, по совместительству, члена национальной Комиссии мафии[68].

Билл Бонанно впервые встретил Розали Профачи, когда та вместе с его сестрой училась в монастырской школе на севере штата Нью-Йорк. У Билла в то время была в Аризоне девушка, типичная свободолюбивая американка, а Розали, хоть и была красотка, отличалась робостью и замкнутостью. И все же пара во время летних каникул встречалась все чаще и чаще – в первую очередь благодаря воле родителей; те были очень дружны и ненавязчиво выражали свое одобрение, когда Розали и Билл о чем-то беседовали или просто сидели рядышком в многолюдных помещениях. На одном из больших семейных сборищ, за несколько месяцев до помолвки, Джозеф Бонанно, отведя в сторонку свою дочь Кэтрин (ей уже исполнился двадцать один), спросил, как она смотрит на вероятную женитьбу Билла на Розали. Кэтрин Бонанно, весьма независимая девица, на миг задумалась, а затем сказала, что лично ей Розали очень нравится, но она не думает, что девушка – подходящая партия для Билла. Ей не хватит характера, чтобы принять ее брата – такого, какой он есть и каким может стать. Кэтрин хотела еще что-то добавить, как вдруг мощная оплеуха едва не сшибла ее с ног, и девушка в растерянности и слезах выбежала из комнаты. Никогда раньше она не видела отца в такой ярости. Позже он попытался успокоить Кэтрин и даже извиниться на свой лад, но она много дней с ним не разговаривала, хотя и поняла, насколько нужен отцу этот брак. Его чувства вполне разделяли отец и дядя Розали. И на следующий год событие, которое Кэтрин Бонанно называла «свадьбой отцов», состоялось.

Свадьбу 18 августа 1956 года отпраздновали с великой пышностью. После венчания в Бруклине три с лишним тысячи гостей собрались в бальной зале отеля «Astor» в Нью-Йорке; на расходы родители не поскупились. Для танцев были наняты лучшие оркестры города; «Four Lads» и Тони Беннетт пели для гостей. Рейсом «Pan American Airways» из Калифорнии доставили тысячи маргариток – в Нью-Йорке этих любимых цветов Розали было не достать. Поставщик из Бруклина отправил в подарок грузовик шампанского и вина. Список гостей, вдобавок к законопослушным бизнесменам, политикам и священнослужителям, включал всех воротил уголовного мира. Вито Дженовезе и Фрэнк Костелло запросили и получили неприметные столики у стены[69]. Прибыл на свадьбу Альберт Анастазия – через год его убьют в парикмахерской отеля «Парк Шератон»; почтил событие присутствием и Джозеф Барбара – через три недели после убийства Анастазии полиция накроет его барбекю для семидесяти мафиози в Апалачине, штат Нью-Йорк, что обернется национальной оглаской и бесконечными расследованиями[70]. Из Детройта приехал Джозеф Церилли со своими людьми; явилась и также чикагская делегация во главе с Сэмом Джанканой и Тони Аккардо. Стефано Магаддино, величественному старому дону из Буффало, кузену Джозефа Бонанно, выделили почетное место перед помостом, и рядом с ним расселись другие родственники или близкие друзья Бонанно и Профачи. Все двадцать четыре полунезависимые организации, сформировавшие национальный синдикат, были представлены на бракосочетании, то есть были люди от Новой Англии до Нью-Мексико, одна только группа из Лос-Анджелеса насчитывала около восьмидесяти человек.

* * *

Улыбающийся Билл Бонанно, восседая на помосте рядом с невестой, произносил тосты за гостей и принимал ответные от них; несколько раз на протяжении вечера он задавался вопросом, что бы сделало ФБР, попади ему в лапы список гостей. Но едва ли у Бюро был шанс, ведь зашифрованный список бдительно хранил Фрэнк Лабруццо с помощниками, которых он расставил у дверей принимать гостей и провожать их к столикам. Никто посторонний в тот вечер не явился на празднество – общественность в 1956 году была не так уж озабочена мафией. Слушания Кефовера, состоявшиеся в 51‑м, уже забылись, а до фиаско в Апалачине оставался еще год[71]. Так что свадьба и прием прошли гладко, без происшествий. Кэтрин Бонанно была подружкой невесты, Джозеф Бонанно в элегантном сюртуке председательствовал над благородным собранием, будто средневековый герцог, гордо и галантно отвешивал поклоны собратьям-донам и танцевал с роскошными женщинами.

После приема, на котором новобрачные получили в подарочных конвертах около ста тысяч долларов, пара улетела в Европу в свадебное путешествие. На несколько дней остановились в отеле «Ritz» в Париже, потом в «Excelsior» в Риме, и всюду, начиная с аэропортов, где их стремительно проводили сквозь таможню, их встречали как дорогих гостей. Позже молодожены полетели на Сицилию. Когда самолет после посадки в Палермо медленно скользил к зданию терминала, Билл Бонанно увидел в иллюминатор толпу людей, и в ней было довольно много карабинеров, обступивших старого, плешивого дядюшку Джона Бонвентре. Казалось, что вид у дядюшки мрачный и напряженный – глядя на него, Билл было подумал, что Бонвентре, некогда служившего в Штатах средней руки боссом в организации Бонанно, собираются депортировать с родной Сицилии, куда он удалился в прошлом году на покой, прихватив с собой из Америки пожизненный запас туалетной бумаги (на Сицилии производят очень уж жесткую). Самолет остановился, но прежде, чем открылись двери, стюардесса выкликнула имена мистера и миссис Бонанно. Билл Бонанно медленно поднял руку, и стюардесса попросила их первыми выйти из самолета.

Спускаясь по трапу под жарким сицилийским солнцем и глядя вдаль на склоны гор, усеянные деревушками, Бонанно чувствовал устремленные к нему взгляды толпы, заволновавшейся и загомонившей при его приближении. Старухи стояли, одетые в черное, парни с загорелыми лицами хранили невозмутимость, детишки бегали вокруг, одетые в парадные мундиры карабинеры монументально возвышались над толпой, салютуя серебряными палашами. Затем дядюшка Бонвентре просиял приветственной улыбкой и побежал вперед к чете новобрачных, раскрыв объятия, толпа ринулась за ним, и вот уже молодых супругов обнимали и целовали совершенно незнакомые люди. Розали вся вспыхнула и тщетно старалась скрыть, как ей неловко посреди такого водоворота ничем не сдержанных чувств. Ее мужа, похоже, такой прием ничуть не смутил, даже наоборот: своими длинными ручищами он пытался дотянуться до самых далеких и дальних, низко наклонялся, давая себя обнять женщинам и детям, весь словно купался в этом обожании. Карабинеры некоторое время невозмутимо созерцали эту сцену, затем разом расступились, давая дорогу к совершенно не по правилам припаркованным авто, готовым везти прибывших на первый из торжественных приемов, – завершится череда празднеств посещением Кастелламмаре-дель-Гольфо, города на западе Сицилии, где родился Джозеф Бонанно и где его предки издавна считались «uomini rispettati» – уважаемыми людьми.

Розали надеялась посетить и родину ее отца, городок к востоку от Палермо под названием Виллабате, но супруг безо всяких объяснений заявил, что не получится. Дядюшка сразу после посадки в Палермо шепнул ему о только что полученном послании от старшего Бонанно – в Виллабате молодым лучше не соваться. Оказывается, друзья и родственники Профачи, до сих пор обитавшие в Виллабате, как раз в то время вели беспощадную борьбу с враждебным кланом за контроль над некими операциями, и за последние десять дней уже произошло несколько убийств. Имелись опасения, что враги друзей Профачи в Виллабате захотят отомстить за своих мертвых Биллу Бонанно и его жене, и, хотя Розали настаивала на посещении, мужу удалось, не раз извинившись, уклониться от этого маршрута и взамен предложить супруге другой путь, где не было недостатка в увеселениях. Еще он с облегчением констатировал, что Розали ничего не спросила о группке людей, которая безмолвно сопровождала их повсюду в первый день осмотра достопримечательностей Палермо – кажется, она их даже не заметила. Эти люди, несомненно, вооруженные, служили чете Бонанно телохранителями и даже ночью неотлучно сидели у дверей их номера, чтобы за время их пребывания на Сицилии не случилось никаких непредвиденных происшествий.

Путешествие в Кастелламмаре-дель-Гольфо, что почти в ста километрах к западу от Палермо, стало кульминацией сицилийского вояжа Билла Бонанно. Еще мальчиком он смотрел на развешанные по стенам, оправленные в рамку фотографии родного городка отца, позже стал находить ссылки на него в исторических книгах и путеводителях, правда, ссылки слишком краткие и поверхностные, как будто авторы, за редкими исключениями, промчались через город без остановки, возможно, напуганные опубликованным в печати сообщением о том, что восемьдесят процентов взрослого мужского населения Кастелламмаре отсидели сроки в тюрьме.

Но в городе это не считалось позором, так как местные презирали закон, навязанный захватчиками, угнетавшими островитян на их исконной земле. История Кастелламмаре, как и всей Сицилии, столетиями развивалась бурно; из книг Бонанно помнил, что остров завоевывали и отвоевывали не менее шестнадцати раз – греки, сарацины, норманны, испанцы, немцы и англичане в разных комбинациях, все кому не лень, от крестоносцев до фашистов; все творили там одни и те же бесчинства, какие обычно творят моряки вдали от дома, а потому вся сицилийская история представляет собой долгий перечень моряцких прегрешений.

Когда кортеж после двухчасового кружения по серпантину над морем прибыл в Кастелламмаре, Бонанно вдруг ощутил свое родство с этим пейзажем, простиравшееся дальше простого узнавания; почувствовал свою сопричастность тому, что много лет мысленно представлял себе, что слышал в детстве из воспоминаний земляков, собиравшихся вокруг отцовского стола на воскресный обед. Город, разросшийся из деревушки, что прилепилась к подножию горы, был довольно красив; на самом краешке каменистой исхлестанной волнами земли стоял старый каменный замок, давший городу имя.

Замок, построенный много столетий назад то ли сарацинами, то ли арагонцами – никто доподлинно не знал, – служил сторожевым постом для наблюдения за судами врагов, а теперь, никому не нужный, разрушался. Старший Бонанно и его ровесники вспоминали, как в детстве играли там с другими ребятами.

Возле замка на крохотном кусочке берега вытягивали сети обветренные рыбаки, в черных беретах и дочерна загорелые; занятые делом, они даже не обернулись взглянуть на вереницу машин. На городской площади, перед церковью, выстроенной четыреста лет назад, под руку прохаживались мужчины, отчаянно жестикулируя. Каменные дома – большинство в два или даже в три этажа, с балконами по фасаду – вытянулись плотным строем вдоль дорог, мощенных булыжником, по которому неторопливо цокали ослы, везя ярко раскрашенные телеги и не обращая внимания на тянущийся за ними моторный транспорт. Там и сям у дверей восседали женщины: незамужние сидели спиной к улице, видимо следуя тысячелетнему обычаю, заведенному во времена мавританского нашествия.

* * *

Перед одним крепким, основательным домом на корсо Гарибальди собралась толпа. Завидев кортеж, все шагнули ближе к обочине. Человек тридцать, все в темном, кроме детей; один держал букет цветов. Это и был старый дом, где появился на свет Джозеф Бонанно, и приезд его сына здесь явно приравнивали к событию исторического значения. Бонанно обладали в Кастелламмаре таким высоким статусом, что проведение церемонии крещения маленького Джозефа Бонанно в 1905 году положило конец вражде между местными мафиози и обитателями соседней деревни Алькамо; а когда в 1915‑м умер отец Джозефа – Сальваторе, его похоронили на самом почетном месте, у подножия горы.

После радушной встречи, вырвавшись наконец из объятий незнакомцев, молодые супруги угостились кофе с пирожными в компании кузенов и свояков, а затем проследовали на кладбище, где Билл Бонанно, стоя перед большим надгробьем, на котором красовался портрет человека с подкрученными усами, лучше понял, почему его отец так привязан к прошлому. Взгляд темных глаз с надгробной плиты пронизывал насквозь, так что Билл с легкостью поверил в ту силу убеждения, которой, по рассказам, обладал дед, хотя и трудно было поверить, что властный человек с портрета не дожил до тридцати восьми. Похоже, Сальваторе, в отличие от большинства сицилийцев, был высок и худощав; впрочем, Бонанно по происхождению и не были сицилийцами. Сотни лет назад, если верить Джозефу Бонанно, они жили в Пизе, откуда сбежали, не поладив с правящим семейством. Дома в Штатах Джозеф Бонанно повесил на видном месте семейный герб – щит с пантерой – и утверждал, что его предком был знаменитый Карло Бонанно, архитектор падающей пизанской башни.

Вернувшись из свадебного путешествия в сентябре 1956‑го, Билл Бонанно уговаривал отца посетить Кастелламмаре, и спустя год старший Бонанно последовал совету. Но приятные впечатления от поездки были омрачены событиями 1957 года, эхо которых звучало и в 60‑х. Убийство Анастазии и апалачинское собрание вызвали нежелательную огласку; затем показания перед Сенатом дал Джозеф Валачи, предатель дела мафии, – он указал на Джозефа Бонанно как на крестного отца, главаря одной из нью-йоркских Пяти семей, а также одного из девяти членов национальной Комиссии мафии. Уже в 1963 году в организации Бонанно наметился раскол из-за внутренних разногласий между старыми друзьями, сорок лет назад вместе покинувшими Кастелламмаре. А теперь, в октябре 64‑го, скрывающийся в квартире в Куинсе Билл Бонанно, сын главаря, по уши погряз в интригах и склоках.

Он устал от них, но поделать ничего не мог. Уже несколько дней он не видел Розали и своих четырех малюток, беспокоился за них и жалел, что его отношения с жениной родней Профачи за последние годы так испортились. Они с Розали были женаты уже восемь лет, и много всего стряслось со времен их медового месяца на Сицилии, слишком много; Билл надеялся, что у него получится выправить нанесенный ущерб. Он чувствовал, что им необходимо новое начало, вторая попытка свернуть в другую сторону (первую они предприняли в начале года, когда в феврале перебрались в новый, похожий на ранчо дом на тихой зеленой улице Ист-Медоу, Лонг-Айленд). Они наконец-то выбрались из Аризоны – Розали возненавидела этот штат по целому ряду причин, не последней из которой была одна женщина из Финикса – и переехали на восточное побережье, где несколько месяцев прожили на Лонг-Айленде, в особняке дяди Розали Джо Мальокко в Ист-Айлипе, перед тем как вселиться в собственный дом. Время, проведенное в доме Мальокко, выдалось беспокойным не только для них, но и для их детей.

Дом Мальокко представлял собой настоящую усадьбу – обширную, обнесенную высоким забором, защищенную деревьями, охраняемую сторожевыми псами и стрелками. Джо Мальокко, мускулистый толстяк весом в почти в сто сорок кило, возглавил все операции клана Профачи, включая контроль над игорным бизнесом в Бруклине после смерти в 1962 году Джозефа Профачи. (Отец Розали Сальваторе Профачи погиб еще раньше, до ее свадьбы, в результате несчастного случая – подорвался на собственной яхте, пытаясь починить двигатель.) Мальокко отличался излишней импульсивностью и не мог похвастаться организаторскими способностями, а к тому же унаследовал от прежнего босса немало проблем, худшей из которых был внутренний бунт молодежи, возглавляемой братьями Галло. Хаос, вызванный восстанием внутри семьи Профачи, не утих и в ту пору, когда Розали и Билл Бонанно в 1963 году обосновались в доме Мальокко. Ощущалось, что в конце лета и начале осени хозяин находился на грани отчаяния: в любое время дня и ночи приходили люди, вечно лаяли встревоженные собаки, а сам Мальокко даже на прогулку по усадьбе не выходил без телохранителя.

Однажды декабрьским утром двухлетний сын Бонанно Джозеф, ползая по столовой, влез в узкое пространство между буфетом и стеной и спустил курок ружья, которое там кто-то оставил. Пуля, пробив дыру в потолке, вылетела на верхний этаж – выстрел прозвучал неподалеку от спальни Мальокко. Толстяка будто ветром сдуло с кровати, он заорал как оглашенный, до смерти напугав Розали, которая в другом крыле дома кормила грудью новорожденного. От крика женщины задрожали стены огромного дома; по комнатам с воплями носились обезумевшие от страха люди, пока наконец на первом этаже не обнаружили малыша, который сидел на полу в красной пижаме, ошарашенный, но невредимый, а у ног его валялось дымящееся ружье. Спустя две недели Джо Мальокко умер от сердечного приступа.

* * *

Услышав звонок Фрэнка Лабруццо снизу, Билл Бонанно нажал кнопку домофона и прильнул к дверному глазку. Он увидел, как Лабруццо шагнул из лифта с газетами под мышкой, и по его бледному лицу догадался: что-то стряслось.

Лабруццо вошел в квартиру молча. Подал Бонанно газеты. Огромные заголовки украшали первые страницы каждой, на самом верху:

Банановый Джо – считай, покойник

В Нью-Йорке двумя налетчиками похищен Джо Бонанно

Мафия похитила Бананового Джо

ФБР ищет похитителей

У Билла закружилась голова, его затрясло, как в лихорадке. Он рухнул на стул, все еще не в силах осмыслить происходящее. Крупные буквы заголовков растянулись по газетным полосам, затмив войну во Вьетнаме и социальную революцию в Америке; они, казалось, орали на него и требовали ответа, и ответить хотелось немедленно: мчаться куда-то, устроить нечто кровавое – ненависть к собственной беспомощности охватила его. Но Билл заставил себя остаться сидеть и внимательно прочесть каждый абзац. Почти все авторы статей предполагали, что Джозеф Бонанно уже мертв, скорее всего, закатан в бетон и покоится на дне реки. Было несколько предположений о том, что его удерживают заложником, пока он не пойдет на определенные уступки, и, наконец, была версия, что похищение липовое, а устроил его сам Бонанно, чтобы избежать вызова в федеральный суд, который должен заседать в Манхэттене в конце недели.

Последнюю версию Бонанно-младший отмел как абсурдную. Он был уверен, что отец собирался предстать перед большим жюри[72], как уже бывало в прошлом, ничего не рассказывать, разумеется, но все же явиться, заявить о собственной невиновности или сослаться на свои конституционные права. Еще Билл Бонанно не верил, что отец пошел бы на такое рискованное дело, как инсценировка похищения, без консультаций с Лабруццо и сыном.

Теперь он смотрел, как Лабруццо меряет шагами комнату, словно зверь в клетке. Дядя до сих пор не произнес ни слова – обычно Лабруццо был очень спокоен, но сейчас выглядел нервным, напуганным. В конце концов он почувствовал на себе взгляд Билла, повернулся, и, словно пытаясь восстановить свое положение – хладнокровный человек в трудной ситуации, – сказал почти невозмутимо:

– Ну, если он и вправду мертв, то мы уж ничего поделать не сможем.

– Это верно, – отозвался Бонанно. – Тогда мы следующие.

Лабруццо вновь умолк. Бонанно встал, включил сразу и телевизор, и радио, чтобы послушать последние новости. А сам задавался вопросами, известно ли об их убежище посторонним и кто из их организации мог помочь похитителям? Он был уверен, что без помощи изнутри такую операцию бы провернуть не вышло. Как еще похитители могли узнать, что Джозеф Бонанно собирался переночевать у Мэлони? Дельце обтяпали безупречно: двое налетчиков появились на Парк-авеню как раз в тот момент, когда старший Бонанно вышел из такси, а Мэлони, вышедший первым, побежал вперед, чтоб не вымокнуть под дождем, и ничего не видел, пока не было слишком поздно. Хотя его подозрения потом не подтвердились, и Билл даже устыдился их, но в первый момент он и Мэлони заподозрил в соучастии.

Билл Бонанно, как и его отец, не слишком доверял адвокатам. Адвокаты – служители суда, часть системы (а значит, полностью им доверяться нельзя), – или же любители преступности, чувствующие себя в своей стихии на обочине гангстерского мира и, несомненно, жаждущие заглянуть в его тайны. Иногда таких адвокатов даже вовлекают в интриги мафии, они дают советы тому или иному дону и готовы сменить сторону, когда меняется расклад сил; для них это своего рода игра.

Какая бы группировка ни одерживала верх, адвокаты всегда выходят сухими из воды. Они сопровождают клиентов в суд под щелканье фотоаппаратов, после делают заявления в прессе; они – привилегированная клика, широко разрекламированная и высокооплачиваемая, они часто мухлюют, но их редко ловят; они неприкасаемые. Бонанно вспомнил, что много лет назад слышал о том, как мафиозные доны сетовали меж собой на непомерные гонорары некоторых адвокатов, после того как полиция устроила налет на Апалачинский съезд. Несколько донов признались, что заплатили около пятидесяти тысяч долларов за юридическую защиту, а поскольку в основном оплата производилась наличными, по требованию адвокатов, мафиози могли только догадываться, сколько с этой суммы уплачено налогов. Хотя Бонанно знал, что Мэлони не из таких юристов, он, тем не менее, подозревал худшее, пока в будущем улики не доказали обратного; он, так или иначе, адвокат, а адвокаты живут за счет несчастий ближнего.

Что до непосредственных исполнителей похищения, Бонанно предполагал, что они получили санкцию на свои действия от национальной Комиссии мафии, которая недавно лишила Джозефа Бонанно членства. Еще он предположил, что непосредственное руководство осуществлял босс Буффало, старейший член Комиссии, 73-летний Стефано Магаддино – двоюродный брат отца, бывший друг по Кастелламмаре. Явную неприязнь со стороны Магаддино часто обсуждали в организации Бонанно и в 1963‑м, и в 1964‑м. Говорили, что неприязнь вызвана опасениями Магаддино по поводу амбиций Джозефа Бонанно. Территория босса Буффало простирается от запада штата Нью-Йорк до долины Огайо, что подразумевает контакты с канадскими рэкетирами в Торонто, а клан Бонанно несколько десятилетий работал с группой мафиози в Монреале: они делили барыши от импорта спиртного, не облагаемого налогами, а еще от игорного бизнеса и другой нелегальной деятельности, в том числе контроля над торговлей пиццей и протекционистского рэкета внутри большой итальянской общины Монреаля. В 1963‑м, когда Джозеф Бонанно съездил в Монреаль и позже подал заявку на канадское гражданство, Магаддино истолковал это как еще один знак претензий Бонанно на его, Магаддино, территорию; слышали, как бывший друг сказал про Бонанно: «Да он весь мир флажками огородит!»

Хотя Бонанно отказали в гражданстве, а затем выслали из Канады, подозрения Магаддино не ослабели. Они основывались не только на канадском вопросе, как полагали люди Бонанно – их питали страх и зависть. Люди Бонанно вспоминали, какой угрюмый вид был у Магаддино на свадьбе Билла в 1956‑м, вспоминали, как он стоял у помоста, озирая великое сборище мафиози, которые съехались со всех концов страны из уважения к Джозефу Бонанно, и как громко сказал кому-то за своим столом: «Ты глянь на эту толпу. Теперь моему братцу и слова не скажи – вознесется до небес!»

Билл к тому же чувствовал, что Магаддино не жалует и его самого; достаточно вспомнить, в какое бешенство пришел босс Буффало, когда старший Бонанно назначил сына третьим номером в своей организации, через голову кандидата, которого Магаддино считал более достойным, а именно его зятя Гаспара Ди Грегорио. Ди Грегорио тридцать лет состоял в организации Бонанно, и до недавнего времени Билл считал его одним из самых верных последователей отца. Это был молчаливый, седой человек пятидесяти девяти лет, управлявший фабрикой верхней одежды в Бруклине, такой неприметный, что даже ФБР, кажется, не взяло его на заметку; родился Ди Грегорио в Кастелламмаре, вместе со старшим Бонанно участвовал в знаменитой войне бруклинских банд в 1930‑м, а год спустя, когда Джозеф Бонанно женился на Фэй Лабруццо, был у него на свадьбе шафером. Он крестил Билла Бонанно, был ему другом и советником в школьные и студенческие годы, и Билл толком не понимал, когда и почему его крестный решил отдалиться от организации Бонанно, да еще и сманить с собой часть людей – ведь Ди Грегорио всегда был соратником, а не лидером. Единственное, в чем Билл мог быть уверен – после многолетних усилий Магаддино наконец удалось использовать Ди Грегорио в качестве клина, вбитого в организацию Бонанно. Ди Грегорио увел с собой человек двадцать – тридцать, а может, и больше; Билл Бонанно мог лишь догадываться, скольких, потому что в данный момент нелегко было с точностью определить, кто за кого. Возможно, пятьдесят из трехсот членов семьи Бонанно переметнулись за последний месяц вследствие решения Комиссии исключить старшего Бонанно из своего состава, – добавили масла в огонь и заверения Магаддино в том, что Комиссия защитит их от возмездия верных людей Бонанно.

Какова бы ни была ситуация, Билл Бонанно понимал, что остается только ждать. Отца, может быть, уже и нет на свете, важно теперь самому остаться в живых, чтобы сделать все необходимое. Выходить из дома сейчас было бы глупо, скорей всего, самоубийственно. Выследят – если не полиция, так ребята Магаддино. Поэтому Бонанно попытался обуздать ярость и отчаяние и приготовился к долгому ожиданию вместе с Лабруццо. Телефон уже звонил – третий кодовый звонок за пять минут; члены команды докладывали с других конспиративных квартир, ждали сообщений от него через службу автоответчика. Через какое-то время он позвонит и сообщит, что на месте.

Настал полдень. Через планки жалюзи Билл наблюдал мрачный, бессолнечный день. Лабруццо сидел на кухне за столом и пил кофе; пес лежал у его ног. В кладовой было полно консервов, коробок с макаронами; в морозильнике много мяса и соуса. Бонанно, и так неплохой повар, теперь напрактикуется вдоволь. Несколько дней они тут вполне проживут. Только пес будет тосковать по воздуху.

Бонанно и Лабруццо провели в заточении почти неделю; спали по очереди с оружием наготове; только по ночам их навещали люди из самых надежных, в том числе капитан мафии по имени Джо Нотаро. Он много лет был близок к семье Бонанно и пользовался уважением за трезвость суждений и осторожность. Но в первое же посещение Нотаро покаянно признал, что косвенно в ответе за похищение старшего Бонанно.

Он вспомнил, как в день похищения сидел в своей машине и обсуждал планы Джозефа Бонанно на вечер с одним из соратников, причем довольно громко, так что мог услышать водитель. Шофером у Нотаро служил смирный человек, который состоял в организации уже несколько лет, но никто из членов его не воспринимал особенно всерьез. Как позже выяснил изумленный Нотаро, шофер был осведомителем в клике Ди Грегорио. Должно быть, он затаил злобу на семью Бонанно, когда один из капитанов отбил у него подружку, а Джозеф Бонанно был слишком занят, чтобы вступиться за водителя. То, что обидчик впоследствии загремел на долгий срок по обвинению в торговле наркотиками, по-видимому, не залечило нанесенной раны. После похищения Бонанно шофер исчез, и Нотаро только что узнал, что он теперь возит кого-то у Ди Грегорио.

Среди прочих обрывочных сведений, собранных Нотаро и другими офицерами из разных источников – от букмекеров и кредиторов до сотрудников ночных клубов и других заведений, связанных с преступным миром, – было и то, что Джозеф Бонанно пока жив и люди Магаддино держат его где-то на ферме в горах Катскилл, на севере штата. ФБР и полиция, судя по всему, сосредоточили поиски именно в том районе, а также наведались в дом Бонанно в Тусоне и взяли под наблюдение усадьбу покойного Джо Мальокко, прикинув, что она могла бы стать идеальным убежищем благодаря мощным стенам и частному доку. Что касается положения в организации, офицеры Бонанно полагали, что более двухсот человек сохраняют верность лидерам и моральный дух их не упал. Большинство людей сидели взаперти, спали по очереди и сами готовили себе еду в квартирах и съемных комнатах. Бонанно и Лабруццо доложили, что в одной такой квартире накануне за ужином ребята жаловались на металлический привкус спагетти: позже выяснилось, что повар, энергично мешая мясной соус, выронил пистолет из подмышечной кобуры прямо в котел.

* * *

С каждым визитом офицеры организации приносили свежие газеты; из них Лабруццо и Бонанно узнавали о невероятной шумихе вокруг похищения. В нескольких газетах появились фото младшего Бонанно; были высказаны догадки, что и его похитили враги отца, либо он прячется в Нью-Йорке или в Аризоне, а то и вовсе взят под программу защиты ФБР. Один репортер позвонил в штаб-квартиру Бюро, чтобы подтвердить информацию, но ему отказались давать комментарии.

Газетных писак сюжет явно забавлял, о чем Билл мог судить по заголовкам вроде «Нет ни Джо, ни бананов!» К тому же репортеры осаждали его жену и детей в Ист-Медоу. В одной газете было написано, что Розали, высунувшись из окна, «дрожащим голосом» ответила журналисту, что ничего не знает о местонахождении мужа, и что глаза у нее были «красны от слез». Другая газета рассказала, что эта прелестная, застенчивая женщина днем посетила салон красоты. Третья сообщала, что к семилетнему сыну Бонанно, Чарльзу, игравшему на улице перед домом, подошел сыщик с вопросами о его отце, но мальчик ответил, что ничего не знает. Билл Бонанно почувствовал гордость за сына.

Я хорошо воспитал своих детей, подумалось ему. Не раз он предупреждал их – точно так же, как его самого предостерегал отец, – быть осторожным в разговорах с незнакомцами. Не надо проявлять грубость и неуважение к людям, в том числе и к полиции, внушал он, но следует быть начеку, когда отвечаешь на вопросы о доме и родителях, о родственниках или друзьях родственников. Ябедничать тоже не надо, говорил он. Если видишь, как братья, сестры или двоюродные делают что-то нехорошее, не беги доносить на них взрослым, потому что стукачей не уважают даже те, кому они доносят.

После ухода Нотаро Лабруццо лег спать, а Бонанно, тихо сидя на кухне, вспомнил случай в начале года, когда его наставления детям, кажется, возымели эффект. Семья приехала на денек в гости к родственникам в Бруклине, и после обеда одна из теток пожаловалась, что у нее куда-то пропала стоявшая позади дома тачка, на которой перевозят белье в прачечную, а дети, игравшие с тачкой, говорят, что не знают, куда она делась. Бонанно выстроил детей и принялся их расспрашивать. Когда никто не признался в содеянном, он сказал, что пойдет прогуляется по кварталу, а когда вернется – чтобы тачка стояла на прежнем месте во дворе. Неважно, кто ее взял, он никого наказывать не станет, главное – вернуть чужую вещь. После прогулки Бонанно заглянул во двор: детей видно не было, но тачка стояла на месте.

Бонанно не слишком беспокоился за детей во время своего отсутствия, зная, какая Розали хорошая мать; его больше волновала жена – он понимал, как ей тревожно и одиноко, как осаждают ее эти чувства, стоит ей уложить детей спать. Мать Розали живет в сорока пяти минутах езды, в Бруклине, и, конечно, навещала бы семью, но миссис Профачи не водит машину, поэтому добираться ей будет непросто. Другая родня, равно как и родня Бонанно, вряд ли рискнет появляться у Билла дома, опасаясь неминуемой шумихи в прессе и полицейского расследования. Сестра Бонанно Кэтрин не боится ни шумихи, ни полиции и, бесспорно, могла бы утешить Розали, но она живет с мужем и маленькими детьми в Калифорнии.

* * *

Мать Бонанно была, вероятно, в Аризоне или же скрывалась где-то у друзей, а его девятнадцатилетний брат Джозеф-младший учился в колледже Финикса. Зная Джозефа, Билл не думал, что тот часто посещает занятия. Джозеф в их семье был бунтарем: драг-рейсер, укротитель мустангов, нонконформист и парень настолько недисциплинированный, что нечего и мечтать сделать его членом организации, в этом Билл Бонанно не сомневался. Старший Бонанно был в бегах почти все время, пока подрастал младший сын, чтобы держаться подальше от слушаний Кефовера, слушаний Макклеллана[73], прочих расследований и угроз; а Джозеф-младший остался под опекой матери, которая не смогла с ним совладать. Во всяком случае, Джозеф-младший сейчас в Финиксе, а Розали на Лонг-Айленде, и Билл Бонанно очень надеялся, что она справится в одиночестве с выпавшими на нее тяготами и выдержит то давление, под которым ей приходится жить все последние годы.

Розали наверняка удивилась бы, узнай она, о чем думал Билл – она так часто обвиняла его в том, что ему важны только «те типы», а не она. Но он искренне беспокоился за нее и даже отчасти чувствовал себя виноватым, хотя вряд ли готов был это признать, по крайней мере перед женой. Он не сомневался в своей к ней любви, но та ответственность, которая лежала на нем в мире отца, и все связанные с этим миром события разрушили часть его существа – быть может, лучшую. Он знал, что многое из содеянного им в отношении Розали со времени женитьбы на ней не имеет оправданий, и даже не пытался оправдываться. В душе он воспринимал свое нынешнее состояние как временное бегство от страшного мира, который достался ему в наследство, поблажку посреди бешеной активности с краткими промежутками действия и нескончаемыми часами скуки, когда месяцами надо ждать, скрываться, проводить махинации, завязанные на самые рутинные дела – по телефону позвонить, дверь кому-то открыть. В этом странном и мучительном мире он наделал много мерзостей, и теперь мог лишь надеяться, что жена сумеет сконцентрироваться на дне сегодняшнем, отложив прошлое в сторону. Он надеется, что она сумеет управлять домом, если надо будет, займет денег у родственников и не станет придавать большого значения тому, что прочтет в газетах, увидит по телевизору или услышит на улице. Он знает, что ноша эта нелегка, тем более что никто не готовил Розали с детства к той жизни, какую она теперь ведет. Он помнил по ее рассказам, что в семье ее пытались оградить от реальности, и она привыкла видеть по всему дому газеты с вырезанными кусками в тех местах, где помещались фотографии и статьи, посвященные деятельности организации Профачи.

Детство Билла было совсем другим. Отец и не думал скрывать от него какие-либо аспекты жизни, напротив, он, казалось, гордился собой и всегда был в себе уверен. Старший Бонанно сумел так методично и без драмы описать характер своей жизни, что когда сын понял, чем занимается отец, он не испытал ни шока, ни разочарования, правда, в детстве Билл отмечал довольно странное рабочее расписание отца. То он проводил дома весь день и отлучался ночью, то неделями сидел безвылазно, а потом пропадал на несколько недель. Никакой регулярности в рабочем графике, что отличало Джозефа Бонанно от отцов тех ребят, с которыми Билл пошел в первый класс на Лонг-Айленде. Но он тогда точно знал, что его отец очень занятой человек и вершит много дел сразу; поначалу ему хватало этого знания – оно же объясняло, почему отец организовал дома дополнительный офис.

В тот период жизни Билла Бонанно, в 40‑е годы, отец его владел сырной фабрикой в Висконсине, фабриками верхней одежды и прачечной в Бруклине, а еще молочной фермой в Миддлтоне, Нью-Йорк, где держали сорок голов рогатого скота и двух лошадей – Джозеф Бонанно назвал их в честь своих детей, Билла и Кэтрин. Их семейный просторный двухэтажный дом красного кирпича в тюдоровском стиле находился в Хемпстеде, неподалеку от Ист-Медоу, где жили теперь Розали и Билл. Семья перебралась в Хемпстед из Бруклина в 1938‑м; Билл четыре года ходил в школу на Лонг-Айленде, пока из-за серьезной ушной инфекции – мастоидита, потребовавшего хирургического вмешательства, – мальчика не перевели в школу Аризоны, славившейся сухим климатом. Отец выбрал интернат в Тусоне и каждый год приезжал с женой навещать Билла на всю зиму; поначалу они снимали в Аризоне квартиру, позже купили дом. В течение четырех-пяти лет Билл наблюдал, сколько народу посещает в Аризоне отца – все люди вежливые, почтительные. Многих из них он помнил по Лонг-Айленду: они приходили в гости к ним домой. Еще он помнил путешествие всей семьи на машине из Нью-Йорка в Калифорнию; ему было тогда лет восемь, они посетили Большой каньон и другие достопримечательности; в каждом крупном городе, где они останавливались, у отца было много знакомых, чтобы не сказать друзей, и все они наперебой старались угодить Биллу и его сестре.

Когда Билл Бонанно получил водительские права, которые в Аризоне выдавали с шестнадцати лет, отец стал иногда просить его встретить кого-нибудь на вокзале Тусона или в аэропорту; этих людей Билл уже хорошо знал, а некоторых даже любил, как родных дядюшек. Когда позже он стал встречать фотографии этих людей в газетах и читать статьи, где их называли бандитами и убийцами, то после некоторых сомнений и колебаний пришел к выводу, что газеты плохо информированы и очень предвзяты. Такие описания совсем не подходили его добрым знакомым.

Пожалуй, первый личный контакт с отцовским миром произошел в тусонской средней школе в 1951 году. Однажды его вызвали из класса и велели зайти к директору. С огорченным видом тот спросил:

– Скажи, Билл, не было ли у тебя неприятностей с законом?

– Нет, – удивленно ответил Бонанно.

– Там у меня в приемной сидят двое агентов ФБР, – пояснил директор и добавил: – Вообще-то, ты можешь и не говорить с ними, если не хочешь.

– Мне скрывать нечего.

– Ты бы предпочел, чтоб я присутствовал?

– Ну конечно. Если хотите.

Директор ввел Билла Бонанно в приемную и представил агентам, которые спросили, что ему известно об исчезновении и возможном убийстве мафиозного босса Винсента Мангано. Билл ответил, что ему ничего не известно. Он слышал это имя раньше, но только в связи с Джеймсом Мангано, у которого дочь болела астмой, и на лето их семья снимала дом в Тусоне, когда родителей там не было. Агенты сделали пометки, задали еще несколько вопросов и ушли. Билл Бонанно вернулся в класс в какой-то растерянности. Он чувствовал, что одноклассники пожирают его глазами, но сам ни на кого не смотрел, когда шел к своему месту; в тот день он ощутил, что между ним и остальными выросла стена, какой раньше не было.

Он был уверен, что Розали не испытала в детстве такого чувства, более того, сомневался, появилось ли оно у нее теперь. Казалось, она понятия не имеет о мире, в котором он живет. Временами он воспринимал ее наивность как самозащиту, намеренное нежелание знать о том, чего она не одобряла; а иногда думал, что жена искренне далека от действительности, как будто у ее родителей и впрямь получилось оградить Розали от темных страниц их прошлого. Впрочем, это не могло быть правдой на сто процентов – если бы чета Профачи действительно хотела отделить дочь от своего мира, они бы не выдали ее замуж за Билла.

И все же степень отстраненности Розали иной раз раздражала. Билл надеялся, что теперь, после исчезновения его отца, она откликнется на чрезвычайную ситуацию и не совершит ничего оплошного и глупого. Ему хотелось верить, что когда она выходит из дома вместе с детьми, то не забывает запирать и переднюю, и заднюю двери и тщательно проверяет все запоры на окнах. Он беспокоился, как бы агенты ФБР, замаскировавшись под грабителей, не вломились в дом и не наставили там электронных жучков. Он слышал, что они это часто делают: проникнут в дом, опрокинут мебель и пройдутся по ящикам и шкафам – якобы ценности ищут, а на самом деле устанавливают прослушку. Как только агенты заберутся в дом, будет уже практически невозможно распознать их рукоделье: уж он-то знает, как умны и изобретательны фэбээровцы в этой области. Ему был известен случай, когда агенты нафаршировали дом еще до того, как закончилось строительство. Это случилось с неким Сонни Франчезе, одним из офицеров организации Профачи; агенты, очевидно, наведались на стройплощадку нового дома Франчезе на Лонг-Айленде после того, как рабочие закончили дневную смену, и нашпиговали жучками и каркас, и фундамент. Франчезе потом долго недоумевал, откуда ФБР так много о нем знает.

В шкафу Билл Бонанно хранил специальное электронное устройство из пластика, оснащенное антенной, которая, по идее, должна была вибрировать, почувствовав жучка, но в надежности прибора он сомневался. Если агенты проберутся к нему домой, то наверняка найдут там что-либо инкриминирующее. Несколько винтовок в гараже, пистолеты в ящике стола. Может, два-три фальшивых удостоверения личности, несколько водительских прав и международных паспортов. Возможно, извлекут на свет его обширную коллекцию четвертаков, упрятанных в длинные пластиковых трубки – их возят в бардачках машин и используют в пути для дальних звонков из телефонных кабин. Агенты, вероятно, угостятся отличными гаванскими сигарами: помнится, он оставил коробку наверху своего бюро в спальне, в том же сосуде, где обычно держал ушные палочки, которыми каждое утро прочищал загноившееся левое ухо, – из-за этой инфекции Билл когда-то и очутился в Аризоне. Хотел бы сейчас он быть там. Не исключено, что фэбээровцев заинтересуют книги в библиотеке: там есть три о ФБР и все, что выходило по мафии, включая опусы сенаторов Кефовера и Макклеллана; есть и другие тома, которые вряд ли агентам не по зубам: сочинения Черчилля, Бертрана Расселла, Артура Кёстлера, Сартра, поэзия Данте. Но одну книгу они уж точно захотят перелистать: большой альбом его свадебных фотографий. Там несколько фотографий с приема, включая переполненную бальную залу в «Astor»; на них можно узнать многих известных гостей; а то, чего не обнаружат на фотографиях, наверняка откроется им в бобине с любительским фильмом с той свадьбы, упрятанной в нижний ящик книжного шкафа. Там метров шестьсот кинопленки, которую они с Розали время от времени с удовольствием пересматривали за прошедшие восемь лет. Это пышное свадебное торжество, по-видимому, стало высшей точкой жизни Джозефа Бонанно, апогеем его престижа; историк и социолог криминальных структур (если такой существует), вероятно, охарактеризовал бы это событие как «последнюю великую гангстерскую свадьбу», перед тем как апалачинское разоблачение и другие неприятности положили конец подобным сборищам.

Более всего в этой съемке Биллу Бонанно нравилось, особенно после третьего-четвертого просмотра, кастовое самосознание приглашенных мафиози; наверняка оно заинтересует и федералов, если они доберутся до коробки. По стилю одежды того или иного мафиози можно определить его ранг в организации. Нижний эшелон, как на подбор, вырядился в белые смокинги; гангстеры средней руки – лейтенанты и капитаны – были в светло-голубых. А высшие доны все без исключения надели черные, кроме, разумеется, мужчин, непосредственно вовлеченных в торжество – те щеголяли в визитках.

Пятого ноября, когда Биллу Бонанно исполнилось тридцать два года, через пятнадцать дней после исчезновения старшего Бонанно, пятеро офицеров решили, что сыты по горло добровольным заточением, им нужна короткая передышка. Билл Бонанно согласился. Не похоже, что враги планировали напасть; странный был бы шаг, когда вся полиция поднята по тревоге; да и ему не мешало наконец сменить обстановку. Через одного из доверенных людей он уведомил Розали о том, что жив, – только об этом сообщил, но Розали большего и не ждала. Главный вопрос состоял в том, куда податься на отдых, не привлекая внимания. На юг штата нельзя: там аэропорты слишком хорошо патрулируются, их засекут даже при всей маскировке. Слишком далеко уезжать от Нью-Йорка тоже рискованно: вдруг произойдет что-то важное? Ехать надо было на машинах и ночью; после нескольких часов раздумий Бонанно решил устремиться в лыжные края Новой Англии. Никто из его людей на лыжи никогда не вставал и не собирался. Им просто хотелось движения, открытых дорог, ветра в лицо, чтобы прочистить мозги, хотелось перезарядить аккумуляторы машин, выгулять собак поодаль от гнетущего нью-йоркского пейзажа.

Выдвинулись они в тот же вечер, едва стемнело. По двое в машине; встречу назначили в большом мотеле близ Олбани. Зеленый «Кадиллак» Бонанно стоял запаркованный в соседнем квартале, под фонарем. Он подошел к нему неторопливо, осторожно, чутко вслушиваясь во все шорохи и звуки вокруг, держа пса на сворке левой рукой, правая – свободна, чтобы, если что, выхватить пистолет.

Поставив чемодан на землю, Бонанно обошел машину, покрытую пылью и опавшими листьями. Осмотрел крылья и капот на предмет отпечатков, как делал всегда, перед тем как открыть дверь: а вдруг в машину подложили бомбу? Убедившись, что машину не трогали с тех пор, как он прикасался к ней в последний раз, он сел за руль и включил зажигание. Машина завелась мгновенно, что его не удивило, поскольку свое авто он всегда содержал в безупречном порядке: менял аккумуляторы и другие запчасти задолго до того, как они переставали исправно действовать. Откинувшись на мягкую, прохладную кожу сиденья в ожидании Лабруццо, он по-новому ощутил свою привязанность к машине, к ее мощному, тихонько урчащему мотору, к поблескивающей приборной панели, оснащенной стерео. Это был большой комфортабельный автомобиль для высокого, тяжеловесного человека. Кажется, за последние недели нервного затворничества он прибавил четыре-пять кило, и теперь весит, по ощущениям, хорошо за сотню. В зеркале заднего вида было видно отражение, непохожее на его фото в газетах: лицо отяжелело, а борода, очки с простыми стеклами в роговой оправе и низко надвинутая шляпа придавали ему сходство с джазовым музыкантом, как Билл себе их представлял.

Лабруццо устроил собаку на заднем сиденье, револьвер спрятал под переднее, после чего машина медленно двинулась по переулкам Куинса, которые Бонанно знал как свои пять пальцев. Через полчаса, не проронив почти ни слова – слушали стерео, – они благополучно вырулили на автостраду и оставили огни города позади. Бонанно был доволен, что покидает Нью-Йорк. Он никогда особо не любил этот город, а с недавних пор и вовсе возненавидел. Часто он задумывался, как удивительно, что такое множество мафиози, чьи корни уходят глубоко в почву залитых солнцем полей Южной Европы, поселились в этих холодных, загаженных каменных джунглях, где полно полиции, пронырливых газетчиков и опасностей всех сортов.

Мафиозным боссам на юге или на дальнем Западе, в таких местах, как Боулдер, штат Колорадо, вне всяких сомнений, живется лучше, чем любому из пяти донов, чьи организации базируются в Нью-Йорке. Дон из Колорадо небось владеет компанией по грузоперевозкам или небольшим ночным клубом; у него под началом всего десять – двенадцать человек, из работы только контроль за подпольными казино да немного рэкета. Работает такой дон не круглые сутки, днем наверняка играет в гольф, а вечера проводит с семьей. Сыновья его оканчивают колледжи и становятся бизнесменами высшего ранга или адвокатами – так или иначе, учатся воровать, не нарушая закон.

У каждого из пятерых нью-йоркских донов в подчинении от 250 до 500 человек. Стало быть, примерно две тысячи мафиози – сорок процентов от пяти тысяч по всей стране – ютятся в одном городе, сражаясь с пробками и друг с другом. Какой бы силой ни обладали нью-йоркские доны, ни один из них не может чувствовать себя в безопасности. Зачем же оставаться тут, в Нью-Йорке? Бонанно, разумеется, знал ответ: где Нью-Йорк, там большие деньги, большой рынок, центр всего. Каждый день миллионы грузовиков въезжают и выезжают из Нью-Йорка, этого бандитского рая, города длинных теней, острых углов и прожженных мошенников. Большинство ньюйоркцев – от полицейских до проституток – жадны до наживы. Даже обычным гражданам явно нравится нарушать закон, так или иначе обманывать систему. Игорный бизнес, самое выгодное из дел мафии, успешен в том числе благодаря нелегальности. Если бы законодатели вздумали узаконить букмекерство, дела наверняка бы пошли хуже, ибо клиенты лишились бы того благословенного чувства, когда ты хитрее системы, обставил полицейских и судейских – всего-то сделав ставку. Похожее чувство они испытывали сорок лет назад, в годы «сухого закона», когда общались со своим бутлегером или заходили в тайный магазинчик со спиртным.

Вдобавок Нью-Йорк – бесподобное место для укрытия. В толпах этого города легко затеряться, раствориться в мельтешении размытых, смутных теней. Люди в Нью-Йорке не лезут в чужие дела, не суют нос к соседям, и это великое преимущество для тех, кому надо скрыться. Бонанно знал, что один из приспешников отца, человек по имени Джозеф Морале, двадцать лет прятался от федеральных властей, но не прекращал деятельности и почти все время жил в своем доме в Куинсе. Он приходил и уходил в разные часы, ни разу не последовав предсказуемой схеме, а его семья была достаточно обучена, чтобы не выдать его ни словом, ни жестом.

Отец Билла однажды на год с лишним залег на дно в Бруклине, во время бандитских разборок 1929‑го – 1930‑го, когда конкурирующий босс выдал «контракт» на его умерщвление. Билл Бонанно был уверен в том, что если отец жив, он может бесконечно прятаться в Нью-Йорке, так как был для этого достаточно дисциплинирован. Дисциплина – самое главное. Маскировка, тайники, фальшивые документы и верные друзья также важны, но нет ничего важнее личной дисциплины. Надо уметь менять повадки, переносить одиночество, быть все время начеку, но не поддаваться панике, избегать знакомых и мест, где ты часто бывал в прошлом. Когда отец в 29‑м ушел в подполье (а он в то время как раз активно ухаживал за Фэй Лабруццо), то внезапно, без всяких объяснений перестал появляться у нее дома. О нем несколько месяцев не было ни слуху, ни духу, и она решила, что помолвка их расторгнута. Но однажды муж одной из ее сестер заметил, что в доме напротив, на Джефферсон-стрит в Бруклине, одно окно всегда закрыто жалюзи – а как-то раз меж планками блеснули винтовочные стволы; кто-то явно поджидал, когда Бонанно появится возле дома Лабруццо.

Билл Бонанно был уверен в том, что при желании и сам сможет сколько угодно скрываться в Нью-Йорке. Он верил, что обладает дисциплиной, что не станет паниковать при приближении поисковых команд, и что есть в нем талант становиться неуловимым. Даже сейчас, когда он вел машину по автостраде штата Нью-Йорк, строго соблюдая ограничение скорости, он бдительно следил в зеркале заднего обзора за едущими следом машинами, за сигналами габаритных огней. Обгоняя ту или иную машину, он успевал взглянуть на ее корпус, номерной знак, и, по возможности, на лицо водителя; если задняя машина шла на обгон, его реакции мгновенно обострялись. Он старался держать дистанцию с другими, менял ряд и при необходимости сбрасывал скорость. Перед выездом он тщательно изучил карту, как делал всегда, и потому знал все съезды, все окольные пути, все возможные маршруты бегства.

Планируя задержаться на несколько дней в каком-нибудь городке, Билл непременно изучал расположение холмов и придорожных деревьев, что могли на время спрятать его от глаз тех, кто едет за ним. Он даже наносил на карту зоны прикрытия, в которые двинется, если почувствует слежку – места, где легко скрыться из виду благодаря резким поворотам, холмам, съездам на другие шоссе.

Например, если он оказывался на Лонг-Айленде и чувствовал, что кто-то повис на хвосте, то приводил предполагаемых преследователей в Гарден-Сити, где прекрасно был знаком с короткими дорогами, с которых удобно вдруг съехать, с местами, где дорога то поднимается в горку, то ныряет вниз и снова поднимается, отрезки пути, где машина на несколько секунд исчезает из виду, если не ехать совсем уж впритык. А еще Билл знал примерно семь разных въездов и выездов в Гарден-Сити, так что там мог почти наверняка избавиться от любой слежки, будь то федеральный агент или кто-то из недружественных «amici[74]».

Еще одной причина, почему Бонанно был уверен: прятаться он умеет, была связана с его легким отношением к одиночеству. Он еще подростком привык к нему в Аризоне, где жил один в номере мотеля, а потом в доме отца, всю осень и зиму, пока родители были в Нью-Йорке; так сложилось, когда в интернате ему запретили оставаться на ночь в кампусе после того, как он вместо посещения музея повел группу одноклассников в кино на весьма сомнительный с точки зрения морали фильм «Амбер навсегда». Он до сих пор помнит, как обидело его это наказание. К тому же его удивило, что отец не смог повлиять на директора, который в прошлом принимал от семьи Бонанно щедрые подарки, в том числе целые партии сыров и масла для школы с фабрики в Висконсине – и это в годы войны, когда часть продуктов выдавали по карточкам. Родители тогда жили в Нью-Йорке из-за дел отца и ничего не смогли сделать для Билла, кроме как поселить в мотеле «Луна», откуда он мог пешком дойти до остановки школьного автобуса.

В отместку за наказание Билл забрал свою лошадь из школьной конюшни и стал держать во дворе, позади мотеля. Та лошадь и карликовый пинчер (той же породы, что и пес, которого он вез сейчас на север штата) были его основными спутниками во время отсутствия родителей. Так он стал независим и самодостаточен. Каждое утро он вставал, готовил себе завтрак, а много вечеров скоротал в мотеле, слушая радио. Он помнил пулеметную речь Гарри Мура на шоу Джимми Дуранте и вселяющий уверенность голос доктора Кристиана[75]. Порой на закате он совершал долгие прогулки верхом по аризонской пустыне, мимо ранчо богачей, лачуг индейцев зуни, пропыленных ковбоев и участников родео, которые неизменно кивали ему, когда он проезжал мимо.

Его впервые посадили на лошадь в три года на Лонг-Айленде, и с тех пор он ездил по выходным на верховые прогулки с отцом и его подручными. Многие из людей Бонанно были отличными наездниками, с детства привыкнув к седлу на Сицилии, где ослы и лошади были основным средством передвижения. У Билла осталось немало фотографий, на которых он скачет вместе с другими мафиози по лесам Лонг-Айленда. Отец приказал сразу посадить его на взрослого коня, а не на пони, и его успехи в верховой езде компенсировали недостаток прочих спортивных достижений в средней школе.

Участие в командных видах спорта ограничивал не столько ушной недуг, сколько разъезды его родителей. Он было записался в футбольную команду тусонской средней школы, но к началу тренировок в августе опоздал, поскольку проводил лето у родителей в Нью-Йорке. Зимой и весной, когда родители наезжали в Аризону, он после школы спешил к отцу. Его жизнь протекала меж двух полюсов: либо в полном одиночестве, либо в окружении родни и друзей отца. Иной раз его посещало желание избавиться от этих крайностей, и спустя какое-то время после изгнания из кампуса он прихватил денег и сбежал. Сел в автобус до Нью-Йорка, ехал пять суток, по прибытии в терминал на 43-й улице близ Бродвея пересел на другой автобус и отправился на север штата, на семейную ферму в Миддлтоне, то есть совсем недалеко от места, куда он держал путь сейчас по автостраде штата Нью-Йорк. Его так и подмывало съехать с дороги и заглянуть на ферму, которую отец уже продал, но он устоял перед соблазном, хотя и не мог выбросить из головы давнее воспоминание о том, как приехал туда много лет назад и увидел, как расстроились фермеры: Джо Бонанно им уже звонил, а потом полетел в Тусон на поиски сына.

Через несколько дней старший Бонанно добрался до фермы, сначала – в ярости, но вскоре сменил гнев на милость. Он признался, что и сам в пятнадцать сбежал из дома на Сицилии: должно быть, такие мальчишеские выходки надо считать признаком взросления. Однако ему удалось убедить Билла вернуться в Тусон, где его якобы ожидает новенький желтый джип.

Вернувшись в Аризону, Билл сразу пошел на прием к врачу. Его в тот год периодически мучили боли в животе, и медицинское обследование обнаружило у него язву желудка.

* * *

Вряд ли поездку Бонанно, Лабруццо и других мафиози через штат Нью-Йорк в Новую Англию можно было квалифицировать как отпуск: в основном каждый день сводился к наматыванию сотен километров, по ночам оставались в мотелях, смотрели телевизор и болтали между собой.

После Олбани они проехали Беннингтон, Вермонт и продолжили путь на север в Берлингтон, вдоль озера Шамплейн. Затем двинулись на восток в Нью-Гэмпшир, а два дня спустя – на юг, в Массачусетс. Маршрут каждое утро намечал один из команды, уроженец Новой Англии, а вечером они встречались в назначенном месте, регистрировались по двое в разных мотелях неподалеку друг от друга, но выбирали строго номера, оборудованные кухнями.

В местных магазинах они закупали продукты, а выгуляв собак, собирались ночью в номере Бонанно на ужин. Бонанно в своем чемодане привез различные специи и травы, а также кулинарную книгу Джеймса Бирда в мягкой обложке. Еду он готовил лично, другие убирали и мыли посуду. Его поразили современные мотели (не сравнить с «Луной» времен его отрочества): в дополнение к оснащенным всеми удобствами кухням, там были машины для приготовления льда, вибромассажеры на кроватях, ковры на полах, цветные телевизоры, коктейль-бары с рум-сервисом.

Самой приятной частью путешествия для Бонанно было просто ехать – десятки километров без пробок и остановок на светофорах, смотреть на маленькие тихие городки, представлять, как мирно там живут люди. Иногда мимо проезжали машины с молодыми людьми за рулем, с лыжами, привязанными на крыше, с налепленными на окна эмблемами колледжей и греческими буквами – знаками студенческих братств. Эту символика напоминала Биллу, как же далеко он отошел от студенческой жизни, еще десять лет назад столь привычной.

Перемены приходили постепенно, неспешно, растянулись на годы, так что он сам не смог бы с точностью определить, когда переступил порог отцовского мира. На протяжении учебы в колледже, куда он поступил летом 1951‑го и, несмотря на перерывы, окончил его в конце 1956‑го, он вел, что называется, двойную жизнь. Временами, особенно когда отец был в конфликте с другими боссами или подвергался травле со стороны федеральных агентов, Билл ощущал и долг, и желание встать плечом к плечу с отцом, оказать ему словесную и моральную поддержку, хотя отец ни о чем подобном не просил, а, напротив, твердил, что Биллу нужно учиться и концентрироваться на занятиях. В иные моменты Бонанно-младший и сам думал исключительно про жизнь в кампусе: он добросовестно посещал занятия, участвовал в студенческих кружках, болел за футбольную команду. Он был общителен и щедр, пользовался популярностью у сокурсников, никогда не оставался без машины и девушки.

Но долго хранить концентрацию он не умел: если предмет не давался ему легко, интерес быстро исчезал. В старшей школе он привык получать хорошие оценки при минимуме затраченных усилий, поскольку интернат дал ему приличный запас знаний, но в колледже такого преимущества у него уже не было. К тому же его довольно часто отвлекало беспокойство за отца, с годами все более сильное, и множество противоречий, которые он осознавал в себе самом. Билл не хотел быть наследником отцовских проблем, не хотел, чтобы его имя отождествлялось с бандитизмом, не хотел, чтобы его полоскали в прессе и осуждали, но не хотел и отмежевываться от жизни отца, оправдываться или защищаться от нападок, тем более что он вовсе не считал отца виновным в преступлениях против общества, иногда чувствуя, что все как раз наоборот – это общество использует таких людей, как Джозеф Бонанно, заставляя платить за грехи системы. Так или иначе, невзирая на то, сколь пагубными последствиями для него все это могло обернуться, Билл не мог, да и не хотел идти против отца. Его эмоциональная связь с отцом отличалась такой крепостью, что превосходила обычные узы сыновней преданности; она была сильнее, лишена всего рассудочного, было в ней единство в жизни на острие и романтика опасностей и риска; ощущалось в отношении Билла к отцу и нечто религиозное – сочетание слепой веры, страха, обрядов и любви. Периоды долгой разлуки странным образом сближали их, превращая каждую встречу в событие, в праздник радостного единения; а во время многомесячных расставаний в юношеском воображении и в памяти Билла старший Бонанно вырастал в абсолютное, непререкаемое божество, каким, разумеется, не был в действительности.

Джозеф Бонанно отличался красотой, сочетавшей в себе силу и спокойствие. У него были кроткие карие глаза, четко выписанные черты лица, вечно полного благодушия – оно бросалось в глаза даже на фотографиях, снятых в полиции. Учитывая, что полицейские фотографы и репортеры таблоидов редко льстят своим моделям и обычно изображают всех подозреваемых в причастности к мафии в угрюмо-зловещем свете, Билл не раз удивлялся тому, как отец смог сохранить изящный, интеллигентный вид почти на каждом из сотен снимков в газетах и на полицейских плакатах, расклеенных по городу, включая и последние, распространившиеся после его исчезновения. «Никогда не показывай своих чувств», – говорил Джо Бонанно сыну, и Билл старался следовать совету. Ему вспомнился давний случай, когда он принял приглашение прийти на встречу выпускников в старом интернате. После небольшой приветственной речи, в которой он выразил надежду, что и его дети смогут когда-нибудь вкусить благ бесподобной образовательной системы и строгих принципов, он прошел, улыбаясь, через всю сцену и пожал руку директору, выгнавшему его из кампуса.

Путешествуя по Новой Англии, Билл припомнил еще несколько событий из прошлого, которые в свое время казались незначительными, но теперь, в ретроспекции, вскрыли всю двойственность его детской жизни, битв, которые он вел внутри себя, сам того не ведая. Тогда он знал лишь одно: вся его жизнь подчинена человеку с мягким голосом в шелковых костюмах, который каждую зиму приезжал из Нью-Йорка положить конец его одиночеству, давал советы как оракул, предлагал старинные лекарства от современных болезней. Билл вспомнил, как отец выводил его в полуденный час под солнце пустыни, усаживал на стул и наклонял его голову так, чтобы жаркие лучи били прямо в левое ухо, – он говорил, что так перестанет гноиться; и переставало. Вспомнил летний день на Лонг-Айленде, когда сестра сильно порезала ногу, перелезая через забор, и отец усадил ее на стол, выдавил на рану сок лимона и так медленно, особым образом стал массировать, что не только кровь остановилась, но и не осталось никакого шрама после того, как рана зажила. Вспомнил, как отец договорился с судьей, чтобы его, Билла, выпустили без штрафа, когда он в свои тринадцать гонял без прав; как вызволял из других ситуаций, прощал мальчишеские проделки и даже мелкие преступления в средней школе, во времена, когда его одолело любопытство к таинственному отцовскому миру.

Билл тогда часто думал, сможет ли стать вровень с мужчинами, которые окружали отца. Временами он слышал, с какой небрежностью они говорят о грозящих им опасностях, и спрашивал себя, сможет ли он сохранять такую выдержку в схожих обстоятельствах.

Перспектива оказаться в тюрьме в те времена его одновременно тревожила и очаровывала; он помнил, как еще в школе его однажды арестовали. Он был с ребятами на футболе, и вели они себя не лучшим образом: толкались, орали, разбрасывали бумажные стаканчики и так надоели остальной публике, что полиция в конце концов вывела их со стадиона, обвинив в нарушении общественного порядка. Ночь они провели в тюрьме. Опыт, показавшийся Биллу любопытным на первых порах, спустя примерно час обернулся скукой. И все-таки он сознавал, что нарочно буянил на матче, стремясь попробовать тюрьмы, а позже чувствовал некоторое удовлетворение – не утратил за решеткой выдержки и хладнокровия.

Отец об этом инциденте не узнал, зато узнали учителя – их такая история и разочаровала, и удивила. В отличие от других мальчиков, в младших классах Билл Бонанно не входил в число школьных хулиганов. Наоборот, считался образцовым учеником, примером для других: возглавлял антиалкогольный клуб, организовал группу доноров, был редактором журнала. Он не курил сигареты, так как обещал одной старушке, лечившейся от туберкулеза в Тусоне (он познакомился с ней в кафе), избегать этой вредной привычки. Она тогда попросила его записать свое обещание на салфетке и дала ему пять долларов; Билл хранил и купюру, и салфетку, и ни разу обещание не нарушил.

Но, несмотря на школьный образ приличного парня и лидера, ночами, бывало, его охватывало беспокойство, и он отправлялся вместе с бандой мексиканской шпаны снимать с колес «Кадиллаков» колпаки и другие запчасти, которые можно было перепродать торговцам подержанными машинами или автолюбителям. Кое-кто из этих ребят летом 50‑го прибился к взрослой банде, промышлявшей контрабандой оружия на границе с Мексикой; этот рискованный бизнес притягивал Билла Бонанно, но он не смог им заняться, поскольку в июне поехал с родителями на восток.

Он вспоминал то странное, нервное путешествие, где все часто молчали, а он узнал кое-что новое о жизни отца. Билл ожидал, что отец посадит его за руль на всем пути через Аризону в Техас и даже дальше, в направлении Нью-Йорка, как тот делал раньше, уезжая туда на лето; но в 1950‑м отец не дал ему порулить, более того, кроме матери и младенца-брата в машине с ними в тот раз ехал один из людей отца. Да и путь отец на этот раз выбрал не тот, что прежде, – через Эль-Пасо и Ван-Горн, отменив обычный визит в Даллас, зато в Техасе задержался на два дня в Браунсвилле, где к нему пришли поговорить несколько человек. Билл вспомнил, как во время ночевки в Сент-Луисе мать и отец не стали занимать один номер; старший Бонанно поселился вместе со своим попутчиком, а миссис Бонанно с двумя сыновьями – в апартаментах в другом крыле. Сент-Луис они покинули среди ночи и еще до рассвета въехали в Висконсин, опять-таки выбрав не ту дорогу, что обычно.

Весь июнь и большую часть июля Бонанно провели в Висконсине – в мотелях или бунгало вдоль озер к северу от Грин-Бея, – и в Нью-Йорке очутились только к концу июля. Расположились они в доме на северной оконечности Лонг-Айленда и жили уединенно, если не считать визитов мужчин. То было траурное лето: разговоры свелись до уровня шепота; за ужином даже звона тарелок и серебра было не слышно. Билл не задавал вопросов, но знал, в чем дело: отец и его друзья чувствовали нажим комиссии Кефовера и шли на все ухищрения, чтоб ускользнуть от повесток для дачи показаний Сенату и, разумеется, от телекамер.

Хотя главной мишенью Комиссии тогда был Фрэнк Костелло, на чью внешность наложил печать его бешеный нрав (камеры то и дело выхватывали его нервно барабанящие пальцы), каждый день в газетах упоминались всё новые имена, знакомые Биллу Бонанно. То и дело в сенатских отчетах мелькало имя Джозефа Профачи, и заодно с ним – Джозефа Мальокко. Джозефа Бонанно также не обошли, но уделили меньше внимания, и он успешно избежал допроса у следователей. Тем не менее такое внимание его серьезно встревожило: впервые за много лет его имя прозвучало в контексте организованной преступности. Особенно Бонанно-старшего огорчило то, что обвинения, выдвинутые против него, достигли ушей дочери, и шестнадцатилетняя Кэтрин несколько дней рыдала. Впрочем, это нисколько не уменьшило ее привязанности к отцу. Как и Билл, она от души ему сочувствовала и стала даже ближе к нему, чем прежде.

В конце того лета Билл уехал из Нью-Йорка в Тусон, где начинался последний школьный год. Позаимствовав машину на сырной фабрике, он в компании однокашника проехал через всю страну, испытывая непередаваемое чувство освобождения и радость быстрой езды. В Аризону они прибыли за неделю до начала занятий, а он еще успел проделать полторы тысячи километров до Сан-Антонио, навестить девочку, в которую был влюблен, сестру одноклассницы по интернату. Ее отец, промышленник из Мичигана, разводил породу пони для поло, и Билл вспомнил, как скакал на них по равнине, воображая увлекательную жизнь наездников в белых касках и белых штанах, размахивающих клюшками на фоне неба.

Но последний школьный год тянулся уныло, и единственным памятным событием стал отцовский подарок на выпуск: новенький седан «Шевроле Бель Эйр». В июне того же года он поступил в Университет Аризоны, рассчитывая получить диплом юриста, но вскоре переключился на агротехнику, решив, что это будет ему полезней, когда он вступит во владение долей отцовского капитала в громадной хлопководческой ферме на севере Тусона. В двадцать один год он станет хозяином не только земли, но и большой части доходного отцовского имения, которое тот, будучи мастером выгодных вложений в недвижимость, приобрел, как только приехал в Аризону. Билл мечтал сам зарабатывать деньги, поскольку в отношении карманных денег отец всегда был прижимист – довольно странная черта этого, в общем-то, щедрого человека: он мог запросто купить сыну новую машину, но на карманные расходы выдавал столько, что Биллу не хватало на горючее.

В результате он стал подрабатывать после уроков, чего как раз и добивался отец; старший Бонанно терпеть не мог праздности и часто повторял: «Лучший способ убить время – вусмерть уработаться». Билл работал лет с тринадцати, а в колледже стал торговать по ночам гамбургерами в придорожном ресторанчике, где познакомился с белокурой разведенной официанткой, которая приобщила его к сексуальной жизни.

До той поры его эротический опыт сводился к ласкам с такими девочками, как подружка из Сан-Антонио, или к поспешному семяизвержению в городскую проститутку, которая впервые соблазнила его в пустой будке киномеханика тусонского кинотеатра «Каталина». У него были возможности привести девочек в отчий дом, но он ни разу не воспользовался долгими отлучками родителей. В те времена он был, можно сказать, пуританином и не позволял себе осквернить чистое белье матери. Он даже не устраивал вечеринок, опасаясь, что кто-нибудь из друзей станет рыться в вещах отца.

Роман с разведенкой протекал в ее квартирке больше года, родители его ни о чем не знали. Хотя о женитьбе речь не заходила, но Билл считал себя вправе ревновать и пришел в бешенство, когда узнал, что она в его отсутствие встречалась с жокеем, приезжавшим в Аризону на скачки. Страх потерять первую настоящую любовницу, шок оттого, что она ему изменяет, привели его в ярость и отчаяние. Впервые в жизни он обнаружил в себе тягу к насилию.

Он вспомнил, как дождался ее в квартире, как увидел из окна, что она идет по тропинке к дому с двумя загорелыми, дорого, но безвкусно одетыми коротышками. Открывая дверь, она засмеялась над какой-то репликой одного из них. Билл шагнул вперед, нависнув над ними, и стал орать. Коротышка в ответ тоже заорал, и тогда Билл сгреб его в охапку, встряхнул и принялся со всей силы молотить об стенку. Девица завизжала, а второй жокей убежал.

Вскоре прибыла полиция и арестовала Билла за разбойное нападение. Но потом, видимо, благодаря вмешательству отца, дело было закрыто.

Окончание романа наложилось на гнетущий год в целом. Учеба шла плохо. Девушка из Сан-Антонио сообщила, что плотно встречается с футболистом из Техаса. У отца случился сердечный приступ, и он уехал поправлять здоровье в Ла-Хойю, курортный район Сан-Диего. Билл опять провел в одиночестве всю зиму, весну и даже один летний месяц.

Вторую часть лета он пробыл в лагере военной подготовки, ожидая призыва в армию. К лагерной муштре он приспособился легко, его даже повысили до сержанта-инструктора по строевой подготовке в элитном подразделении «Стрелков Першинга». На полигоне он показал себя отличным стрелком, как из винтовки, так и из пистолета, поскольку в интернате напрактиковался стрелять по мишеням, а с оружием вообще был накоротке с раннего детства, еще когда видел оттопыренные карманы мужчин, навещавших его отца. А уж в Аризоне, когда он туда переехал, оружие носили открыто и небрежно: и в автомобиле, и в седле, и ранчерос, и индейцы. Биллу порой казалось, что он на съемках вестерна, и это ощущение грело душу.

Нравилась ему и мода в этом штате: он быстро привык носить сапоги, брюки-клеш, галстуки-ленточки; отец тоже носил их в Аризоне, как и многие мужчины, надолго приезжавшие туда погостить, хотя толстякам в такой одежде было неудобно, и выглядели они смехотворно, когда над пряжкой ковбойского ремня нависало брюхо. И все же эти люди связаны неким братством с легендарными американскими ковбоями, думал Билл, находивший немало общего между историями о старом Диком Западе и рассказами о перестрелках конных мафиози среди холмов западной Сицилии, о которых ему рассказывали в детстве. Говорят, его бабка в Кастелламмаре тоже носила под юбками пистолет и была настоящей Мамашей Баркер[76], а сицилийцы из тех краев по сей день чтят память бандита Джулиано, главаря банды, раздававшей награбленное беднякам.

В западной Сицилии Джулиано считали героем, но в других местах вполне могли называть вором: все зависит от точки зрения, и то же самое можно сказать о жизни любого человека, о деятельности любой организации, о политике любого государства. Если Билл Бонанно и усвоил что-либо из мемуаров великих государственных деятелей и генералов, так то, что грань между добром и злом, моралью и пороком порой действительно очень тонка, а окончательный приговор выносят победители. Когда он отправился в военный лагерь, а потом на сборы армейского резерва, его вполне легально обучили технике убийства. Он уяснил, как пользоваться штыком, как стрелять из винтовки М1, как наводить прицел орудия в танке «Паттон». Он помнил наизусть воинский устав Соединенных Штатов, который, в принципе, мало чем отличался от кодекса мафии, ибо проповедовал честь, уважение к субординации и необходимость молчать на допросах. Доведись Биллу попасть на войну и убить несколько северокорейцев или китайских коммунистов, он стал бы героем. Но убей он одного из врагов отца в мафиозной войне, подоплекой которой была все та же смесь алчности и самодовольства, что подпитывает все войны великих государств, – и его могут посадить за убийство.

Нынче в ряды мафии вступило немало американских ветеранов Второй мировой; один прославленный пехотинец стал личным телохранителем Джозефа Бонанно. Этот ветеран носил металлическую пластину на лбу и много шрамов на теле, полученных в сражениях с немцами. Он воевал в Северной Африке, а также участвовал в операции союзников на Сицилии, где американские войска вербовали местных мафиози в разведку и в подрывные группы, действующие в тылу нацистов и фашистов. Многих из этих агентов после войны союзники наделили легальной властью, что задокументировано в разных книгах о мафии, которые читал Билл Бонанно; многие мафиози благодаря своим антифашистским настроениям и ненависти к Муссолини стали мэрами городов или членами региональных правительств. Во времена правления фашистов в Италии Муссолини объявил кампанию террора против мафии; подозреваемых в связях с организацией нередко пытали, а то и расстреливали без суда и следствия. Билл помнил, как радовались отец и его друзья, когда узнали, что Муссолини самого поймали и вздернули. Отца выдворили из Сицилии за участие в студенческих волнениях против фашистской политики, и в результате он поселился в Штатах. А иначе, может быть, остался бы на родине, и Билл думал, кем бы сейчас мог быть он сам, если бы родился и жил в Кастелламмаре. Возможно, жизнь его была бы лучше. Возможно, хуже.

Хотя поездка по Новой Англии вместе с Фрэнком Лабруццо и остальными была спокойной и бессобытийной, Билла поедом ела необъяснимая тревога. Как будто он забыл что-то, не выполнил обязательство, обманул чье-то доверие, не сделал чего-то, что отец мог бы ожидать. Он убеждал себя, что, скорей всего, речь о каком-то пустяке: что-либо серьезное он легко бы вспомнил. Но это чувство продолжало его беспокоить на всем пути вдоль Массачуссетского залива на запад, в направлении Конкорда.

Темнело. Скоро они с Лабруццо остановятся в мотеле, где позже за ужином к ним присоединятся остальные. Они уже неделю в дороге, и за все время ни в газетах, ни на радио никто ничего не говорил об изменении ситуации в Нью-Йорке. Банды по-прежнему прячутся в тени. Никаких сообщений, требующих немедленного ответа, через систему Бонанно не поступало. Правительственные силы по-прежнему не нащупали следов отца. Кое-кто из полицейских полагает, что Джозеф Бонанно по-прежнему прячется в Катскильских горах, другие уверены, что он мертв. Билл не знал, чему верить, и за последние несколько дней отучил себя постоянно думать об отце. Возможно, это его и тревожило. Он не знал.

После ужина Билл пошел один выгуливать собаку по узкой проселочной тропе неподалеку от шоссе, а его люди остались в номере у телевизора. Они смотрели «Неприкасаемых», детективный сериал, косвенно основанный на деятельности мафии, – он возмутил немало итало-американцев по всей стране, поскольку сценаристы частенько давали гангстерам итальянские имена. Но реальные гангстеры с удовольствием смотрели шоу, знал Бонанно, хоть нравилось им и не то, чем завлекали рядового зрителя продюсеры. Гангстеры считали сериал, наряду с другими, такими как «ФБР» и «Перри Мейсон», комедией или сатирой. Они смеялись над репликами, которые не должны были вызывать смех; насмехались над идиотскими карикатурами на них самих; улюлюкали и ухмылялись, глядя на персонажей, представляющих федералов или полицию, – просмотр превращался в некую психодраму. Больше всего им нравился сериал «Перри Мейсон», где разгадка убийства обычно становилась очевидна еще до второго перерыва на рекламу, а над сценой суда в конце каждой серии – где главный подозреваемый не выдерживает перекрестного допроса и вскакивает с места, признавая свою вину, – хохотали едва ли не до слез.

Билл вернулся в мотель, продрогший до костей, – отвык от климата Восточного побережья после стольких зим в Аризоне – и подумал о Розали и детях: хоть бы позвонить им. Если бы с Розали можно было бы поговорить по «чистому» телефону без прослушки, он бы набрал номер прямо сейчас… и пока он думал об этом, его осенило. Стало понятно, что за мысль тревожила его.

Билл вспомнил разговор с отцом четыре месяца назад, в конце июля, сразу после того, как старшего Бонанно выслали из Монреаля обратно в Штаты. Тогда Джозеф Бонанно подробно рассказал про юридические препоны, поставленные канадскими иммиграционными властями, и о том, как его расстроил день, бесцельно проведенный в суде Монреаля, после которого даже нельзя было позвонить Биллу без прослушки. Если им суждено вновь расстаться на длительный срок, сказал отец, надо придумать систему для связи. Джозеф Бонанно затем разработал план – вполне эффективную систему, подумал тогда Билл, но позже, в течение нескольких напряженных месяцев, окончившихся исчезновением отца, он забыл о том предложении. Теперь же, ноябрьской ночью в Массачусетсе, вспомнил.

Согласно плану, в случае внезапного обрыва связи Биллу надо отправляться к определенному телефону-автомату на Лонг-Айленде каждый четверг, ровно в восемь вечера, и ждать, когда старший Бонанно сможет позвонить ему. Кабина располагалась рядом с закусочной на Олд-Кантри-Роуд, между Хиксвиллом и Уэстбери, и у Джозефа Бонанно был записан ее номер, как и номера десятков других телефонных кабин, которыми он пользовался в прошлом для разговоров с тем или иным из своих людей в назначенный час. Для связи со старшим сыном он выбрал именно этот телефон, поскольку он был недалеко от дома Билла, и прежде его использовали не так уж часто, чтобы полиция могла взять его на заметку. Еще одним преимуществом кабинки было то, что рядом с ней стояла другая кабина, на случай если эта вдруг окажется занята.

Ворвавшись в номер мотеля, Билл объявил всем, что возвращается в Нью-Йорк рано утром. Он объяснил причину и добавил, что следующий день, 12 ноября, как раз четверг. Все были почти уверены, что старший Бонанно не позвонит; даже если он жив и невредим и не забыл системы, придуманной четыре месяца назад, все равно из предосторожности либо по иной причине звонить не станет. Так они сказали – но разубедить Билла никому не удалось. Если отец жив, он позвонит. Не в этот четверг, так в следующий, либо через четверг, и он, Билл, будет на месте каждый раз, на всякий случай, пока не убедится, что отца нет в живых. Он также отметил, понизив голос до почти покаянного, что неделю назад, когда они выехали из Нью-Йорка ночью 5 ноября, тоже был четверг, и возможно, один звонок отца он уже пропустил.

В итоге было решено, что все возвращаются в Нью-Йорк. Остальные поедут сразу по своим квартирам и сообщат подчиненным, что вернулись по местам, а Бонанно и Лабруццо отправятся на Лонг-Айленд.

Они добрались до Нью-Йорка без нескольких минут семь; далекий горизонт светился мягким вечерним светом, последние пригородные автобусы спешно покидали город. В четверть восьмого Бонанно и Лабруццо подъехали к закусочной на Олд-Кантри-Роуд, поставили машину на стоянку, остановились у кабины со стеклянными панелями, обрамленными в зеленый алюминий; она была пуста. Они посидели некоторое время в машине, с работающим мотором и выключенными фарами. Затем, без пяти восемь Бонанно вылез из машины, вошел в кабину и застыл в ожидании.

Слава богу, прорезь для монет не заклеена хорошо знакомой желтой лентой с надписью «не работает». Опустив монету и услышав успокаивающий звук в трубке, Билл снова положил ее на рычаг. Исправность телефонов-автоматов имела для него и для остальных принципиальное значение; он знал, в какое бешенство приходят все мафиози семьи Бонанно, обнаружив неисправный автомат, и как клянутся покарать мелких воришек, сломавших его. О сломанном телефоне тут же заявляют в телефонную компанию, потом обязательно зайдут проверить, починили ли, и удостовериться, что номер не изменился. Если изменился – заносят его в особые списки, которые возят с собой в машинах – туда занесены не только адреса и номера кабин, но даже идентификационные номера, отличающие одну кабину от другой. Эти цифры люди Бонанно зазубрили так же твердо, как фанаты бейсбола учат номера любимых игроков – благодаря такому подходу любые проблемы со связью в организации легко решались. К примеру, старший Бонанно хочет поговорить с сыном, но оба их домашних телефона прослушиваются: тогда отец звонит сыну по обычному телефону, они энергично болтают на сицилийском диалекте, и отец невзначай вбрасывает два номера, означающих необходимость срочного приватного разговора: первый обозначает расположение телефонной кабины, в которую надлежит явиться, второй – время, когда ему необходимо там быть. Затем, в назначенный час Джозеф Бонанно выходит из дома и отправляется в телефон-автомат, откуда набирает номер другой кабины, чтобы поговорить с сыном свободно, без прослушки.

Похожую систему Джозеф Бонанно предложил в июле, правда, тогда Биллу было сказано просто идти в кабину № 27, около закусочной, каждый четверг в восемь и ждать – и теперь, ноябрьским вечером, он ждал. Он озяб, тело онемело в четырех стеклянных стенах кабины, давивших на него. Надо бы сесть на диету, подумал Билл, телефонные будки становятся ему малы. Подняв левую руку, он глянул на часы, золотые, с бриллиантами, подаренные несколько месяцев назад одним из друзей отца. Семь пятьдесят девять.

Тишина в кабине становилась гнетущей, напоминая Биллу детство – пугающие минуты ожидания в исповедальне перед тем, как суровый священник отодвинет створку. Ровно в восемь все его чувства были до того обострены, что, казалось, он уже слышит звон внутренним ухом, а взгляд был намертво прикован к зеленому аппарату в поисках малейших признаков вибрации. Но тот недвижно спал в своем гнездышке.

Сквозь стеклянные двери Билл бросил взгляд на припаркованную машину и на Лабруццо за рулем. Тот сидел совершенно спокойно, зато пес прыгал на заднем сиденье, упираясь лапами в закрытое стекло. Потом Бонанно услышал звуки сзади: три человека, громко разговаривая и смеясь, вышли из закусочной и уселись в универсал. К нему ни разу не повернулись и вскоре отъехали. Билл все ждал. Наконец вновь глянул на часы.

Четыре минуты девятого. Наверное, сегодня уже ничего не будет, подумал он. Если отец не позвонил точно в срок, значит, не позвонит вовсе. Он понимает, что ни к чему торчать в будке, привлекая к себе внимание – отец бы такого не желал. Нехотя Билл потянул на себя дверь кабины, вышел и медленно двинулся к машине. Лабруццо тут же включил фары. В молчании они поехали в Куинс, на прежнюю квартиру.

Остаток недели и последовавшие за нею, вплоть до декабря, текли в основном монотонно. Бонанно и Лабруццо занимались хозяйством в своей берлоге. По ночам решались выходить, а днем сидели взаперти. Разговаривали со своим кругом, читали газеты, слушали радио, почти ничего не узнавали.

Но по четвергам настроение менялось. Этот день был кульминацией недели: уже утро заполнялось напряженным ожиданием, накал все повышался в течение дня и вечером – с каждым километром, приближающей их к кабине. Поездка приобретала странный, едва ли не мистический смысл для Бонанно и Лабруццо, становилась актом религиозным, испытанием верности, поэтому к кабине, одиноко сияющей в пустынной тьме, они подъезжали медленно, почти благоговейно, опасаясь произнести хоть слово. Затем Билл, выйдя из машины, две минуты – с 7:59 до 8:01 – стоял в ярко освещенной будке. Так же молча выходил, стараясь не выдать своих чувств, и шел к машине. Впереди маячил новый четверг и новое паломничество к телефону-автомату, которое, возможно, свяжет их наконец с таинственным миром, где обретался Джозеф Бонанно.

Власти всё искали следы отца – или его изрешеченный пулями труп – но безуспешно, и это обнадеживало Билла Бонанно. С момента исчезновения отца прошло уже шесть недель, и если он убит, весть об этом наверняка бы уже просочилась в преступный мир – враги старшего Бонанно объявили бы о смерти врага с радостью, а нет, так все равно бы среди мафиози проскользнула сплетня. Но пока что предположения о его смерти высказывали в основном газеты, осведомленные из правительственных источников, которые вне всяких сомнений испытывали неловкость за столь долгие и бесплодные поиски.

Молодого Бонанно ободряли и собственные его усилия. Он быстро оправился от первоначального шока и принял на себя ответственность за поддержание единства в организации, при этом оставаясь недосягаемым для потенциальных охотников и демонстрируя всем уверенность и оптимизм. Несмотря на молодость, он верил, что большинство сподвижников приняли его как исполняющего обязанности босса; отношение к нему существенно изменилось с тех пор, как он вступил в их ряды в середине 50‑х и звался «сынком Дж. Б.», а уважение ему выказывали исключительно из-за имени. Отец понимал такое положение дел и даже подумывал не брать Билла в свою «семью», а пристроить под начало Альберта Анастазии. Близкий друг Джозефа Профачи, Анастазия познакомился с Биллом во время его летних каникул, иногда брал с собой в «Копакабану» и уж конечно нашел бы для него местечко в своих рядах. Анастазии это тоже сыграло бы на руку, так как укрепило бы его связь с Бонанно и Профачи и в будущем, возможно, привело бы к тройственному союзу семей, который бы превзошел два более крупных нью-йоркских объединения – одно во главе с Вито Дженовезе, другое – под началом Томаса Лукезе.

Но в конце концов Бонанно все-таки решил удержать сына подле себя, возможно, почуяв растущее в мафиозных структурах недовольство амбициями и диктаторскими замашками Анастазии, который был в любой момент готов преступить общепринятые границы, за что в конце концов и поплатился. А Билл Бонанно, выйдя из колледжа без ученой степени, последовал по пути отца, хотя какое-то время обитал в двух мирах: управлял в Аризоне легальной ветвью семейного бизнеса, охватившей оптовую торговлю продовольствием и операции с недвижимостью. В то же время он сотрудничал с небольшим юго-западным филиалом отцовской организации – там курировали букмекерство и прочий игорный бизнес.

Связь с отцовским миром в те годы претила Биллу – не по моральным соображениям, а потому что он занимал явно подчиненное положение в организации. Где бы он ни находился – в Нью-Йорке или в Аризоне, – отец не поручал ему ничего ответственного и неизменно отмахивался от всех предложений сына, даже не дав себе труда их обдумать. Похоже, отец постоянно испытывал его, сомневался в нем, и это обижало Билла.

Он помнил случай, когда не сдержался, вспылил и накричал на отца; помнил, как отец был этим удивлен, потрясен и в первый миг даже не нашелся, что ответить. Должно быть, на старшего Бонанно никто еще не повышал голос так грубо, и он не знал, как реагировать, по крайней мере, когда себя так ведет родной сын. Билл быстро опомнился и попытался оправдаться: «Понимаешь, я рожден командовать, а не подчиняться». Отец немного помолчал и отозвался тихо, но твердо: «Прежде чем командовать, научись подчиняться».

Билл в самом деле научился держать себя в руках при разговорах с отцом, хотя возражать ему наедине не перестал, – но приказы теперь не обсуждал. Если ему велели быть в таком-то месте в такой-то час, он выполнял это неукоснительно и оставался там до тех пор, пока не отпустят. Однажды утром он привез отца в аптеку, и тот приказал ему ждать на улице. Он прождал час, потом второй. Вышел из машины, заглянул в аптеку и увидел отца, сидящего в закутке и неспешно беседующего с каким-то человеком за чашкой кофе. Билл вернулся в машину и продолжал ждать. День стал клониться к вечеру. Наконец, через двенадцать часов отец вышел, кивнул Биллу, но ни извиниться, ни объяснить долгую отлучку даже не подумал.

Теперь, спустя много лет, припоминая тот случай и подобные, Билл понимал, что отец воспитывал в нем терпение, дисциплину, проверял реакции, пестовал то, что было крайне важно в такой организации, а неугомонным натурам казалось неестественным – умение ждать. Но для Билла ожидание не было проблемой. Он почти всю жизнь ждал, главным образом отца; ждал подростком в Аризоне, когда тот приедет зимой; ждал с такой же надеждой и терпением, как сейчас. Прошлое подготовило его к настоящему, приучило к железной дисциплине, выработало способность не отчаиваться в худшие моменты. Так он думал о себе и был этим очень доволен.

Вечером в четверг 17 декабря Билл Бонанно и Фрэнк Лабруццо нанесли еженедельный визит к телефонной кабине на Лонг-Айленде. Они ездили туда уже шестой четверг подряд. Через неделю придет Рождество, и оба по дороге вслух размышляли вслух, станут ли в нынешнем году банды соблюдать рождественское перемирие, как во все прошлые годы. В нормальной обстановке стали бы непременно, забыли бы все разногласия до 1 января включительно; но, коль скоро люди, верные Бонанно, технически уже не были частью общенационального союза, ни Билл, ни Фрэнк Лабруццо не могли быть уверены, что праздничная политика распространится на их команду. Видимо, надо ожидать худшего, поэтому оба пришли к мнению, что теперешнее Рождество им не придется встретить с женами и детьми.

Без пяти восемь они въехали на стоянку перед закусочной и остановились рядом с кабиной. Ночь выдалась очень холодная, и Билл, выключив радио и приоткрыв окно, решил подождать в машине. Темное небо было затянуто тучами, и стоянку освещала лишь большая неоновая вывеска над заведением. Перед ним стояли три машины, сегодня там почти пусто, если не считать нескольких посетителей за стойкой да пожилую пару за столиком. Кормят наверняка ужасно, думал Билл: сколько он ни ездил, ни разу не видел в закусочной много народу; впрочем, не исключено, что оживленно там ночами, когда наезжают дальнобойщики, недаром тут такая большая стоянка. Многие считают, что в заведениях, где столуются водители, должны хорошо кормить, но Билл придерживался иного мнения. Он не раз ел в придорожных забегаловках, когда колесил по стране, и по большей части наблюдал, что шоферня ест куриную лапшу да соленые крекеры; можно не сомневаться, что у большинства гастрит и геморрой.

Он поглядел на часы. Ровно восемь. Они с Лабруццо сидели молча и слушали, как тикают секунды. Билл уже готов был смириться с очередным четвергом без событий, как вдруг телефон зазвонил.

Он распахнул дверь, выпрыгнул из машины и так резко влетел в кабину, что она заходила ходуном. Лабруццо выбежал за ним и привалился к стеклянной двери, которую Билл успел захлопнуть.

Он услышал женский голос, очень далекий и официальный – телефонистка диктовала номер, проверяя, соответствует ли он номеру кабины.

– Да, – ответил Билл, пытаясь унять бешеное сердцебиение. – Все правильно.

Затем в трубке раздались приглушенные звуки; на секунду воцарилась тишина, и в прорезь со звоном посыпались монеты – шесть четвертаков, звонок междугородный.

– Алло, Билл?

Мужской голос, не отцовский, незнакомый.

– Да, кто это?

– Неважно. Ты главное слушай. Отец твой здоров, ты наверняка через несколько дней его увидишь.

– Где гарантия, что он здоров? – внезапно взорвался Билл.

– Откуда я, по-твоему, взял этот номер? – раздраженно ответил собеседник.

Билл взял себя в руки.

– Значит, так, – продолжал тот, – не гони волну! Все о’кей. Сиди тихо, не рыпайся и ни о чем не беспокойся.

Не успел Билл ответить, как человек повесил трубку.

* * *

Волнение, близкое к экстазу, нахлынуло на Билла Бонанно, и на пути назад, в Куинс, он все прокручивал разговор в голове и повторял его Лабруццо. «Отец твой здоров, может, через несколько дней ты его увидишь». Он был так счастлив, что даже хотел закатиться в бар и отметить такое дело, но потом они с Лабруццо решили, что, несмотря на добрые вести, надо соблюдать осторожность и быть начеку, как раньше. Они последуют совету человека в трубке: будут сидеть и ждать. Через несколько дней Джозеф Бонанно объявится и сделает свой ход.

И все же в интересах дела Билл счел необходимым подготовиться к будущему возвращению отца: к примеру, стоило сообщить о развитии событий отцовскому адвокату Уильяму Мэлони. Билл рассудил, что после возвращения отца, которое вызовет большой шум и судебную суету, Мэлони снова будет его представителем, и ему надо будет выработать стратегию появления Джозефа Бонанно перед большим федеральным жюри. К тому же Билл чувствовал себя виноватым перед Мэлони за свои подозрения после инцидента на Парк-авеню. Пожилому адвокату пришлось раз пять или шесть давать показания и защищаться от инсинуаций властей, будто он замешан в похищении, и в связи с этим его реноме наверняка пострадало. Поэтому на следующий же день Билл Бонанно позвонил из телефона-автомата в офис Мэлони.

– Добрый день, мистер Мэлони, это Билл Бонанно, – сказал он жизнерадостным тоном и представил, как старик выпрыгнул из кресла.

– Где ты? – завопил Мэлони. – Где твой отец?

– Погодите, – сказал Бонанно, – успокойтесь. Вам следует выйти из конторы, дойти до телефонной будки и позвонить мне по этому номеру. – Он продиктовал номер.

Через несколько минут адвокат перезвонил, и Билл поведал ему все, что случилось накануне вечером.

Но Мэлони был не удовлетворен этими скудными деталями. Он требовал уточнений, спрашивал, когда объявится старший Бонанно, где остановится, как и через кого можно будет с ним связаться. Билл ответил, что ничего ему не известно, кроме уже сказанного, и обещал тут же позвонить Мэлони, как только узнает новые подробности. Мэлони стал настаивать, но Билл прервал его, сказав, что ему пора. И повесил трубку.

Он вернулся к себе в квартиру. Лабруццо пригласил на вечер нескольких человек и уже сообщил им новости. Жизнь набирала темп, становилась деятельной; Билл Бонанно был уверен, что скоро если не все, то кое-какие вопросы разрешатся, скоро он и другие смогут вздохнуть с облегчением, избавившись от проклятой конспирации. Возвращение отца укрепит статус организации, уменьшит неопределенность. Отец, несомненно, договорился с похитителями, иначе его не было бы в живых, но теперь надо уладить дела с правительством. Отец предстанет перед большим федеральным жюри, Биллу и другим людям, которых искали, вероятно, тоже этого не избежать. Они выйдут из подполья, получат повестки и после консультаций с адвокатами явятся в суд. Если их ответы не удовлетворят судью, он может и срок им навесить за неуважение к суду – на месяц, на год, а то и больше, но это не так уж страшно, главное – чтоб восстановилась какая-то стабильность, возможно, даже их положение в обществе. Есть надежда, что они не сядут в тюрьму как изгои криминального мира. Тюремное существование будет намного более сносным при наличии определенного социального статуса и уважения – не только от остальных заключенных, но и от надзирателей, охранников, начальников, которых можно умаслить снаружи. Уважаемый человек, мотая срок, всегда знает, что ему не надо беспокоиться о жене и детях, что представители организации позаботятся о них, а если ему самому понадобится помощь за решеткой, он ее получит.

Пока Билл Бонанно сидел в гостиной и читал дневные газеты, Лабруццо задремал под звуки телевизора. Для вечерних новостей еще рано, а всякие викторины, мыльные оперы и комедии, заполонившие экран, ни ему, ни Биллу не интересны.

Вдруг программу прервали для спецвыпуска новостей. Билл Бонанно поднял голову от газеты, глянул выжидательно. Может, началась война и русские бомбардировщики уже летят? Но вместо этого диктор объявил:

– Главарь мафии Джозеф Бонанно, похищенный и, как предполагалось, убитый конкурирующими группировками в октябре, жив. Соответствующее заявление сделал сегодня адвокат Бонанно Уильям Пауэр Мэлони. Он также отметил, что его клиент предстанет перед Большим федеральным жюри, которое расследует организованную преступность, в 9 утра в понедельник и…

Билл Бонанно окаменел. Лабруццо вбежал, чтобы послушать. Бонанно начал ругаться сквозь зубы. Мэлони не просто созвал пресс-конференцию, но и сослался на него как на источник информации. Билл уткнулся лицом в ладони, чувствуя жар во всем теле и пот, от которого вмиг намокла рубаха на спине. Он понял, что совершил страшную ошибку, поговорив с Мэлони, во-первых, и не взяв с него слово молчать, во-вторых. Теперь он не знал, что ждет его отца. Он вспомнил слова человека, который по телефону приказал не гнать волну и ничего не делать. А он, дурак, не послушал и, возможно, все испортил – теперь заявление разлетится по первым полосам по всей стране и загонит старшего Бонанно еще глубже в подполье; оно непомерно ужесточит расследование и заставит встрепенуться тех агентов, которых убаюкали слухи о смерти Джозефа Бонанно.

По телевизору показали фотографию Мэлони, потом фотографию дома на Парк-авеню, и Билла вдруг затошнило от всего этого; он потянулся за тяжелой стеклянной пепельницей, стоявшей рядом на журнальном столике, и со всей силы вмазал ею в экран, в самый центр. Телевизор взорвался, как бомба. Тысячи крохотных кусочков стекла фонтаном брызнули по комнате, полопались трубки, свернулись спиралью и загорелись разноцветным пламенем провода, искры полыхнули во всех направлениях; невероятное пиротехническое шоу разыгрывалось на 21-дюймовом пространстве телеэкрана, и Бонанно с Лабруццо как зачарованные смотрели на него, пока все внутренности телевизора практически не испарились и не утекли в тлеющее отверстие с рваными краями, вокруг которого шипели волокна.

Царство, сила и слава «The New York Times»

Большинство журналистов – неугомонные вуайеристы, фиксирующие язвы мира, любые изъяны в людях и местах. Благополучие, которого в жизни хватает, огромные пространства планеты, где не царит безумие, не привлекут их так, как бунты, налеты, распадающиеся страны и тонущие корабли, банкиры, бежавшие в Рио, буддистские монахини в огне. Мрак – предмет их интереса, зрелище – их страсть, нормальность – их враг.

Журналисты ходят стаями, нагнетая напряжение, и могут лишь догадываться, до какой степени накаляют атмосферу, заводят людей одним своим присутствием. Пресс-конференции, микрофоны, камеры стали столь важной составляющей всех важных событий 60‑х, что сегодня никто уже не понимает – люди создают новости или новости создают людей. Нгуен Као Ки, премьер Южного Вьетнама, наверняка почувствовал свою силу, когда в шестой раз появился на обложке журнала, вот и бросил вызов коммунистическому Китаю. После рейда полиции на логово юных бандитов стало известно, что кое-кто из главарей вклеивал в альбомы вырезки об их преступлениях. В Балтиморе через день после того, как в программе «Huntley-Brinkley Report» упомянули, что город прожил все лето без межрасовых стычек, начались межрасовые стычки.

Когда прессы нет, политики отменяют выступления, борцы за гражданские права откладывают шествия, и даже паникеры не изрекают мрачных пророчеств. Когда все стали читать о Вьетнаме и забыли про Берлин, солдаты у Стены зажили спокойно, глазеют себе на девчонок. Необъявленная новость никого не волнует, ее могло бы и вовсе не быть. Следовательно, журналист – важный союзник всех людей с амбициями, фонарщик, зажигающий звезды. Его приглашают на приемы, обхаживают, улещают, охотно вручают телефонные номера, которых в справочниках не найти, пускают повсюду. Он может отправить в Америку провокационный сюжет об африканской нищете, об угрозах трайбализма и племенных войн – а затем пойти купаться в посольском бассейне.

Журналист порой ошибочно приписывает такие привилегии не приносимой им пользе, а личному обаянию; но в большинстве своем журналисты – люди трезвомыслящие, их не одурачить. Они используют людей так же, как те используют их. И все же им нет угомону. Их тексты-однодневки мгновенно забываются, и они вынуждены бесконечно искать что-то новенькое, суетиться, лупить заголовками, чтоб не обошли, удовлетворять непомерные аппетиты газет и новостных каналов, участвовать в рекламной гонке за новыми физиономиями, фасонами, фантазиями, фанатами; им нельзя бояться, когда что-то происходит, ведь их работа – быть в гуще событий, и ничего страшного, что все ими увиденное и написанное в течение жизни займет в лучшем случае две строчки в антологиях ХХI века о делах наших дней.

Каждый день, не заботясь о наследии, погруженные в сиюминутное, журналисты всех мастей и страстей сообщают новости о мире, каким они его видят, слышат, понимают и трактуют. В Америку поступают миллионы слов в минуту, и тысячи из них оседают в огромной четырнадцатиэтажной фабрике новостей на 43-й улице, недалеко от Бродвея, в здании «The New York Times», где каждый день недели в четыре часа – прежде чем новость будет готова к печати, прежде чем потрясет Госдепартамент, или озадачит президента, или разозлит Дэвида Меррика[77], или погрузит в хаос Уолл-стрит, или спровоцирует резню в Конго, – редакторы «Times», сидя за круглым столом, представят ее одному человеку, главному редактору Клифтону Дэниэлу.

Внешность у этого человека весьма интересная, но описать его трудно, так как самые точные и подходящие для него слова поначалу кажутся совершенно неуместными. Но впечатление остается: Клифтон Дэниэл почти красив. У него длинное, бледное, с мягкими чертами лицо, большие темные глаза с очень длинными ресницами, безупречно причесанные волнистые седоватые волосы – все это создает облик человека, по-другому не скажешь, почти красивого. Его костюмы не иначе как с Сэвиль-Роу[78], его руки и ногти выглядят безукоризненно, голос льется мягко, плавно, в нем слышится смесь акцентов Северной Каролины, где он родился в табачном городишке, и Англии, где сформировался как журналист и дамский угодник, заслуживший кличку «Шейх Флит-стрит».

Лондон во время и сразу после Второй мировой войны был Меккой молодых американских журналистов. Там разворачивалась драматическая история жизни в темноте под бомбежками, контрнаступления и победы союзных войск. Американцев и британцев в Лондоне объединяли крепкая дружба и общая цель. Английское общество было поистине демократическим, а американских корреспондентов там более чем уважали, что обеспечила работа таких светил, как Эдвард Марроу[79]. А если американец, и в особенности ладно скроенный холостяк, вел себя, как Клифтон Дэниэл, с некоей официальной сдержанностью и ненавязчивым шармом, – манеры английского аристократа в его случае восходили корнями к скромности юного провинциала-южанина, – то Лондон бывал к нему еще более отзывчив.

Его привечали хозяйки лондонских салонов, коих он нередко сопровождал в театр или в оперу; как правило, мужским клубам он предпочитал гостиные, где, в обществе Беатрис Лилли, Ноэла Кауарда, Марго Фонтейн или Клариссы Спенсер-Черчилль, будущей жены Энтони Идена[80], мог узнать последние сплетни, в том числе политические – точь-в-точь как много лет назад, когда он слушал разговоры посетителей в отцовской аптеке в городе Зебулон.

Зебулон – маленький тихий городок, выстроенный по обе стороны дороги к городу Роли, в самом сердце табаководческого региона Северной Каролины. В Зебулоне три светофора, пять полицейских, три протестантских церкви и 18 тысяч населения: как правило, живут зебулонцы в белых домиках c деревянным каркасом и знают друг о друге все, что можно. Эти приветливые люди делают покупки на одной и той же улице, и многие заходят в угловую аптеку Дэниэла зарядиться последними новостями, выпить колы, поздороваться с Элбертом Клифтоном Дэниэлом-старшим, фармацевтом восьмидесяти с лишним лет, чьи черты лица, и особенно глаза, очень напоминают сыновьи; правда, седые волнистые волосы он стрижет короче, а в одежде не столь консервативен.

Мистер Дэниэл иногда появляется в аптеке в серых в полоску штанах и двубортном пиджаке; под ним голубая рубаха, тоже в полоску, со светлым галстуком-бабочкой в горошек, а довершают облик коричневая шляпа, черные ботинки и коричневая тросточка; все это смотрится на нем великолепно. Его считают самым выдающимся гражданином Зебулона, едва ли не достопримечательностью – в свое время у него первого в городе завелся телефон. Почти все его любят, хотя есть люди, – их очень и очень немного, – которые находят его немного высокомерным. Дважды Дэниэла-старшего избирали мэром; в первый раз он провел в город водопровод, во второй – заменил керосиновые уличные лампы на электрические фонари. Одно время он зачем-то владел кинотеатром «Vakoo», а еще был случай, когда он запатентовал собственные таблетки от печеночных колик и поноса. В задней комнате аптеки он обычно держит бутылку бурбона, чтобы при случае угостить друзей или угоститься самому.

На свадьбе сына и Маргарет Трумэн в 1956‑м Дэниэл-старший познакомился с Гарри Трумэном, и они прекрасно поладили. Однажды Трумэн сказал Дэниэлу: «Черт побери, ты преуспел ничуть не хуже меня, только вот остался в своем городишке помогать беднякам, а я поднялся наверх и общаюсь тут с богатыми ублюдками».

Не случись в 1902 году у восемнадцатилетнего Дэниэла-старшего приступа аппендицита, он бы, наверное, не избежал тяжкой судьбы отца-деревенщины, деда и всего рода Дэниэлов; но благодаря болезни он встретил молодого врача из Роли, который вдохновил его заняться аптечным промыслом. И в 1905‑м, одолжив денег у деда, Закарии Дэниэла, неграмотного, но предприимчивого фермера-табаковода, эмигрировавшего из Англии, и приобретя у друга-врача аптекарскую «лицензию», Клифтон-старший купил долю в своей первой аптеке.

По этой лицензии он практиковал до 1911‑го, а потом прошел специальное обучение в Гринсборо. В том же 1911‑м в своей аптеке он заприметил среди других девчонок, потягивавших содовую, мисс Эльву Джонс, хорошенькую дочку хозяина табачного склада. Она окончила колледж в Роли, и однажды была выбрана королевой на майских гуляньях. Клифтон быстро взял ее в оборот, и в декабре того же года, в доме ее бабки в соседнем округе, они сыграли свадьбу, а на следующий год в сентябре родился их единственный сын, будущий главный редактор «The New York Times» Элберт Клифтон Дэниэл-младший.

Ребенок, как все единственные дети, не был обделен любовью и вниманием и рос без каких бы то ни было осложнений. В девять месяцев у него вылез первый зуб, в год малыш пошел, но осторожно, стараясь не испачкаться: такая манера присуща ему с младенчества. Ничего фермерского в нем не наблюдалось. Он был сдержан, как мать, опрятен в одежде, точен и аккуратен во всем. Отца одно время беспокоило, что сын по большей части сидит дома и читает книжки, но парень хорошо учился, слушался родителей, после уроков часто помогал в аптеке, вдобавок продавал в городе журнал «Grit» и копил деньги. Словом, жаловаться отцу было не на что.

Аптека тогда находилась в самом центре жизни общины – куда больше, чем сейчас. Там вечно торчали помощник шерифа и шеф полиции, равно как и фермеры, обсуждавшие цены на табак и хлопок; иногда и заезжие политики заглядывали поздороваться. В переднем зале стояло пианино, и чернокожий Тэд Чевис, когда не толок лед для напитков и не развозил товары на велосипеде, играл на нем рэгтайм, стараясь заглушить громкие хрипы фонографа Эдисона, откуда неслась песня «In a Little Spanish Town». Радио в аптеке тогда не было, и юный Клифтон Дэниэл иногда заскакивал в продуктовую лавку через дорогу, послушать по приемнику новости и счет бейсбольных матчей. По его воспоминаниям, именно в той лавке он услышал про перелет Линдберга[81]. Но долго там Клифтон не задерживался, потому что в аптеке всегда было много народу, и в его обязанности входило обслуживать клиентов за столиками, где он часто знакомился с красивыми девчонками, отвечать на звонки людей, которые вызывают врача, или слушать отчет помощника шерифа о какой-нибудь местной разборке. Однажды ночью в аптеку вошел человек с перерезанным от уха до уха горлом. Дэниэл вызвал врача. А потом позвонил в «Zebulon Record».

Все лето он посылал новостные заметки в эту газету и зарабатывал пять долларов в неделю; аптека, центр местных сплетен и новостей, была идеальным местом для юного репортера. Уже вернувшись осенью в школу, он продолжал писать для «Zebulon Record» – о школьных и спортивных мероприятиях. Сам он никогда спортсменом не был. Юный Клифтон Дэниэл не стремился завоевать призы на футбольном поле; он был немного глуховат на левое ухо и вообще довольно слаб здоровьем, хотя дома в ванной регулярно занимался гимнастикой. Правда, однажды утром слишком сильно наклонился, поскользнулся и сломал передний зуб о край ванны. На этом его программа физического развития надолго прервалась, Клифтон стал черпать удовлетворение в другом: описывать действия других, публиковать заметки, видеть свое имя в газете. Иногда, если случалось написать материал, состоящий из небольших новостей, он отделял их друг от друга монограммой своих инициалов, «ЭКД», и кое-кто в городе находил такое чересчур самонадеянным.

Что-то такое надуманное есть в молодом Дэниэле, говорили те, кого раздражала формальность его манер в городе, где все вели себя неформально. Они отмечали, что он слишком много думает о себе и несколько высокомерно себя ведет. Но девушки, которым он назначал свидания, влюблялись без памяти; им нравились не только его изящная одежда и вежливость, но и его уважение к старшим, особенно к родителям; нравилось им и то, что он учился лучше всех в классе, и то, что его единогласно выбрали «самым красивым» учеником Уэйклонской средней школы в 1929 году.

Но с ним девочки чувствовали, что шансов у них нет – не из-за каких-то его слов и поступков, а скорее из-за их отсутствия. Он держался отстраненно. У него были собственные планы насчет того, куда направиться в будущем и что сделать со своей жизнью. Первый шаг прочь из Зебулона вел в Чапел-Хилл, где находится Университет Северной Каролины. Правда, уже началась Великая депрессия и денег ни у кого особенно не было. «Zebulon Record» обещал годовую подписку за крупную курицу или ведро картошки. Кассир банка, с которым водил дружбу Э. К. Дэниэл-старший, советовал ему не посылать сына в колледж: дескать, лучше вместо этого выучить его на аптекаря. Но мистер Дэниэл этот совет проигнорировал и начал обменивать запасы лекарств на кур и кукурузу, а миссис Дэниэл мариновала курятину и делала сэндвичи с куриным салатом, их продавали в аптеке по десять центов за штуку; деньги откладывали на комнату и питание сына в колледже. Он и сам скопил шестьдесят пять долларов за лето, и осенью 29‑го Элберт Дэниэл-младший стал первокурсником колледжа.

В том же 1929 году «The New York Times» постепенно становилась самой важной газетой в мире, если уже не стала таковой. Ее великий основатель Адольф Окс, который в 1896 году приобрел «Times» и вдохнул в нее новую жизнь, был уже болен, но его кредо: «сообщать новости беспристрастно, без опасений и привилегий, не оглядываясь ни на какие партии, секты или интересы», – прочно укоренилось в редакции, и отделом новостей по-прежнему руководил блестящий главный редактор – Карр Ван Анда.

Ван Анда отличался суровостью и бесстрастностью, а взгляд его один из репортеров газеты Альва Джонстон окрестил «лучом смерти». Когда группа сотрудников направила ему петицию с требованием указывать их имена под статьями, Ван Анда отрезал: «Times» – не репортерский справочник!» Подписи тогда ставились только в порядке исключения: скажем, такой привилегией пользовался корифей журналистики Эдвин Л. Джеймс, знаменитый виргинец, который сам в 30‑е годы стал главным редактором (впоследствии его сменили два других южанина – Тёрнер Катледж в 1951‑м и Клифтон Дэниэл в 1964‑м).

Если Карр Ван Анда и не был кумиром всей редакции, каким станет впоследствии Эдвин Джеймс, то уважали его, как очень немногих – он был не только блестящий журналист, но и ученый, математический гений, поклонник науки и логики. Именно он подвигнул «Times» много писать об исследовании полярных широт и об авиации, заложив тем самым основы для освещения космического века в будущем. Он стал первым редактором, популяризовавшим Эйнштейна, и проверяя сюжет о лекциях великого ученого, нашел ошибку в его уравнении. Ван Анда знал иероглифику и написал много статей о важных археологических раскопках, а как-то вечером, изучив под лупой надпись на 4000-летней египетской гробнице, обнаружил подделку, и этот факт, позже подтвержденный египтологами, привел их к заключению о том, что юный фараон Тутанхамон был убит военачальником по имени Хоремхеб. Ван Анда поставил под сомнение миф о том, что недавно построенный «Титаник» непотопляем, а когда корабль перестал отвечать на радиовызовы после сигнала о помощи, редактор раньше многих понял, что стряслось, и отправил сотрудников писать о катастрофе, которая станет мировой сенсацией. Во время Первой мировой Карр Ван Анда, вооружившись всеми доступными военными картами, рассчитал ход сражений и предвосхитил многие будущие кампании; он загодя посылал в важные места военных корреспондентов, поэтому в ту пору никто не мог превзойти «Times» в мастерстве освещения войны.

К 1929 году, пока Клифтон Дэниэл жил в кампусе Северной Каролины и даже читал «Times» редко, не говоря уже о желании там работать, в штате редакции выросли многие талантливые и честолюбивые журналисты с собственным стилем и идеями. Кое-кто из них будет в фаворе долгие годы, другие спустя тридцать лет, ко времени появления Дэниэла, станут врагами «Times» из-за тихой революции внутри газеты, революции, полной хитрой тактики и интриг, одной из немногих революций, которую «Times» не смогла осветить на своих страницах.

Революция продолжается и сегодня, и, хотя пыль, казалось бы, уже осела в отделе новостей на третьем этаже, фигуры двух деятелей, двух южан из провинции, по-прежнему высятся надо всем. Эти двое совершенно разные, но оба весьма обаятельны.

Один из них, Тёрнер Катледж – высокий человек с очаровательной улыбкой, родившийся шестьдесят пять лет назад в Акермане, штат Миссисипи. Его молодому единомышленнику Дэниэлу нынче сорок четыре. Катледж потратил лучшие годы на завоевание власти; Дэниэл сможет потратить их на то, чтобы править в свое удовольствие.

Катледж – любитель виски, хохмач, в прошлом политический репортер в Вашингтоне, – мог бы сам сделать блестящую карьеру политика. Он редко наживает врагов, никогда не заключает соглашений, из которых не сможет выйти, никогда не прет напролом. Он изящно обходит острые углы, но всегда выглядит благородно и руководствуется исключительно интересами «Times», как он их понимает. В бытность Катледжа главным редактором с 1951‑го по 1964-й (со временем он занял новую должность исполнительного редактора, подотчетного только сорокалетнему издателю, Артуру Оксу Сульцбергеру) «The New York Times» пребывала в зените своей силы и славы; но в то же время Катледжу приходилось почти постоянно вести внутреннюю борьбу против множества видных редакторов и репортеров, которые в годы смуты, после того как ушел Ван Анда и главным редактором стал Эдвин Джеймс, сумели отхватить кусок власти.

Не то чтобы Эдвин Джеймс по прозвищу Джимми, лихой военный корреспондент в годы Первой мировой, бонвиван и завсегдатай ипподрома, любимый ученик Адольфа Окса и Карра Ван Анды, был слаб или наивен, но он принадлежал к старой журналистской школе. Бесшабашный репортер в роли администратора заскучал из-за необходимости заниматься тысячами мелких дел. Пока Джеймс возглавлял редакцию с 1932 года и до самой своей смерти в 1951‑м, газета расширялась, штат рос, управлять им становилось все сложнее. «Times» охватила всю страну, весь мир. Учитывая натуру Джеймса, было понятно, что другие талантливые и амбициозные люди со своим пониманием того, что есть благо для «Times», тоже захотят выдвинуться на первые места. Словом, газета в каком-то смысле раскололась на маленькие феоды, где у каждого феодала были свои верные вассалы и своя территория, за которую тот стоял горой.

Катледж исповедовал противоположный подход к делу; он верил в иерархию и структуру, и в газете видел регулярно обновляющуюся, работающую как часы институцию, где верховная власть пользуется непререкаемым авторитетом. Таким образом, Тёрнер Катледж, заняв пост главного редактора, столкнулся с проблемой: что делать с феодалами?

Будь это другое издание, вопрос решился бы легче, но убрать людей из «Times», тем более тех, кто наделен определенной властью или имеет негласные связи с владельцем или членами его семьи, не так-то просто. Сотрудники «Times» на ключевых постах держатся за них, готовы за них драться, ведь работать в штате такой газеты весьма престижно: все двери для тебя открыты, все просьбы выполняются, большие шишки здороваются за руку, и вообще жить в мире проще. К тому же еще со времен Адольфа Окса здесь ценили преданных сотрудников и редко унижали увольнением тех, кто пользовался популярностью среди коллег. Кроме того, многие феодалы были людьми, очень полезными для газеты; дела у издания шли действительно хорошо, и многие думали, что менять ничего и не стоит.

Чтобы воплотить в жизнь свою идею, совершить революцию, свергнуть феодалов и постараться вернуть всю власть под эгиду главного редактора, Тёрнеру Катледжу необходимо было действовать тонко. И рассчитывать на удачу.

Но в 1929 году Катледж еще был простым репортером «Times», Дэниэл и подавно учился в колледже, а многие из тех, кого заденет будущая революция (Артур Крок и Лестер Маркел, Джеймс Рестон и Дрю Миддлтон, Теодор Бернстайн и Гаррисон Солсбери, Томас Дж. Гамильтон и Эйб Майкл Розенталь, а также десятки других), еще не появились на сцене, или не делали пока свой ход, или вообще об этом не задумывались еще долгие годы.

В колледже Клифтон Дэниэл достиг почти всего, к чему стремился, а чего не достиг, о том не жалел. Он вступил в братство «Фи Дельта Тета», хорошо учился, писал в университетскую газету «Daily Tarheel». Ему хотелось занять место редактора, но из редколлегии его вскоре выгнали, поскольку он якобы вел себя слишком нагло с ее председателем. А когда восстановили в штате, должность его уже не привлекала.

Зато он стал редактором университетского литературного журнала «Carolina», а еще был избран вице-президентом студенческого совета. Впоследствии он мог бы баллотироваться в его президенты, но не стал – позже он признавался, что уже тогда «несколько самонадеянно» считал себя журналистом и полагал, что, объективности ради, обязан не занимать сторон и не поддерживать слишком сильно каких-то людей или движения; такую точку зрения разделяют почти все журналисты, хотя у нее есть своя цена. Как сторонние наблюдатели, журналисты зачастую лишены опыта, который дает вовлеченность, и превращаются в вуайеристов, которые много видят, но мало чувствуют. Смерть и бедствия трогают их не более и не менее, чем забастовка докеров; они как должное воспринимают право обнародовать чужие слабости, трактовать решения Сената и критиковать чужие пьесы, но редко сами рискуют головой. Конечно, если журналист занимает чью-то сторону, какого-либо дела или человека, ему легко превратиться в апологета, пропагандиста, лакея сильных мира сего. Клифтон Дэниэл знал тех, с кем это могло случиться, но с ним – никогда. Он был слишком уверен в себе, слишком хорошо понимал, чего хочет, и, возможно, слишком привык держаться поодаль, вести себя бесстрастно. Если он когда и шел на компромисс в профессиональной или частной жизни, мало кому становилось об этом известно; до скандала он никогда не доводил и умел заметать следы.

Окончив Университет Северной Каролины в 1933 году и проработав год в провинциальной газетенке, Клифтон перебрался в Роли, в тамошний «News and Observer». Там с 34‑го по 37-й он вел политическую и уголовную хронику, выполнял любые задания, узнал многих интересных людей, в том числе Кэтрин Корнелл, первую актрису, у которой брал интервью, и Томаса Вулфа, чей роман «Взгляни на дом свой, ангел» вышел из печати всего несколько лет назад. Как-то раз в Роли Дэниэл познакомился и с Тёрнером Катледжем; знакомство было мимолетным и осталось в памяти у Дэниэла, а не у Катледжа; вновь они встретятся лишь спустя пару лет.

Катледж тогда подавал большие надежды в «The New York Times». Он работал в вашингтонском бюро, которое возглавлял Артур Крок, влиятельный феодал, пользовавшийся большей автономией внутри газеты, чем кто бы то ни было, кроме, может быть, Лестера Маркела, редактора воскресного выпуска, чей стиль однажды сравнят с манерой «короля-солнце» Людовика XIV. Артур Крок возглавил вашингтонское бюро в 1932‑м – выдвижение более чем уместное, поскольку его предшественник Ричард Улахан порядочно распустил штат: репортеры делали, что им вздумается, например, если трое изъявляли желание написать один и тот же репортаж в один и тот же день, они так и делали, иногда бюро отсылало для печати в Нью-Йорк все три версии.

Крок быстро привел всех в чувство и создал крепкую команду – свою команду, самым энергичным членом которой стал Тёрнер Катледж. Он иной раз писал по четыре – шесть крупных статей в день, хорошо разбирался в налоговом законодательстве, разрабатывал новые источники информации по всему Вашингтону, и эта неуемная энергия, быть может, сослужила бы ему плохую службу, не будь у него одного качества, которое все искупало.

Он умел найти подход к людям, особенно к тем, кто старше и кто облечен властью. Этому вряд ли можно выучиться, но некоторым, совсем немногим молодым такая черта присуща от рождения, потому что они талантливы, но не кичливы, почтительны и лишены привилегий, уверены в себе, но не слишком – этот образ привлекает внимание старших, прежде всего тех, кто добился успеха самостоятельно; от них эти юноши получают немало полезных советов и помощи. Видимо, эти пожилые люди до некоторой степени видят в них себя или думают, что именно такими они были в молодости. Поэтому они охотно помогают молодым взбираться вверх по лестнице, не чувствуя в них угрозы, так как их протеже хорошо понимают, что всему свое время.

Тёрнер Катледж обладал всеми этими качествами, как никто другой в «Times», пока в 1939 году в редакции не появился Джеймс Рестон, и неудивительно, что эти двое соперничали друг с другом (в своей вежливой манере) в 40‑е, 50‑е и главным образом в переломные для «Times» 60‑е.

Одним из первых среди высокопоставленных особ Катледжа поддержал Герберт Гувер, который был министром торговли и в 1927 году отвечал за ликвидацию последствий катастрофического наводнения на Миссисипи. Катледжа послала туда мемфисская газета «Commercial Appeal». В 1923‑м он покинул родной штат Миссисипи и уехал в Мемфис на поезде зайцем, c двумя долларами и семью центами в кармане. И вот теперь, спустя четыре года, вышел в люди благодаря яркому репортажу о наводнении. Сирота Гувер любил инициативных молодых людей и был настолько очарован Катледжем, что написал о нем хвалебное письмо Адольфу Оксу, владельцу и издателю «The New York Times». Тем не менее в штат Катледжа взяли только в 1929‑м, после того как Гувер стал президентом.

На Артура Крока Тёрнер тоже произвел впечатление, и в 1936‑м, когда Кроку исполнилось пятьдесят, а Катледжу – тридцать пять, Крок намекнул ему, что не намерен всю жизнь торчать в Вашингтоне, а Катледж – самая подходящая кандидатура на пост главы бюро. Катледжу, разумеется, намек очень польстил, но Крока он по-прежнему величал «мистер Крок» и не делал попыток перейти с ним на дружескую ногу. Отношения стали еще чуть более прохладными, когда Крок узнал, что о Тёрнере Катледже с восхищением отзывается президент Рузвельт. Крок не любил Рузвельта, причем взаимно; отчасти это было связано с тем, что Крок после 1936 года ополчился на «Новый курс», а отчасти – с более ранним эпизодом перед инаугурацией Рузвельта в марте 1933‑го. Рузвельт заподозрил Крока в попытке посредничества между ним и другой фигурой по некоему вопросу, который Рузвельт призван был решить после избрания президентом. Тому человеку, считал Рузвельт, вовсе не нужна протекция Крока, он вполне мог обратиться к кандидату в президенты напрямую, и Кроку нечего было лезть в эти дела, изображая важную персону.

После Национального съезда Демократической партии 1936 года, возможно, для того, чтобы принизить Артура Крока, президент Рузвельт сказал Катледжу, что он может проверять или получать информацию непосредственно у президента; другими словами, он предложил Катледжу прямую линию связи в обход Крока.

Катледж почувствовал неловкость и тут же отправился к Кроку, рассказав ему обо всем; еще он поделился с Лайлом Уилсоном, близким другом из «United Press». Катледж хотел показать Кроку, что не собирается вести двойную игру, но на всякий случай поведал все другу, не работающему в «Times» – и правильно сделал. Потому что потом Крок перевернул все с ног на голову (по крайней мере по словам Катледжа) и пустил слух, что Катледжа предложение Рузвельта весьма заинтриговало. Катледж при поддержке Лайла Уилсона сумел опровергнуть подозрения Крока и заявил, что нисколько не заинтригован, а напротив, оскорблен и даже напуган действиями Рузвельта.

Антипатия Рузвельта к Кроку, по сути, касалась и других в «Times», в том числе Артура Хейза Сульцбергера, который после смерти в 1935 году тестя Адольфа Окса стал издателем этой газеты. Рузвельт рассчитывал немного умерить независимость «Times» в то время, когда наследникам мистера Окса пришла пора выплачивать налог за вступление в права. Президент ожидал, что семья Окс будет вынуждена продать часть своих акций «Times», чтобы собрать необходимую сумму.

Но когда семья продала часть привилегированных акций вместо обычных, Рузвельт очень расстроился и поведал об этом кому-то из своих конфидентов в Сенате. Кое-кто из редакторов газеты счел тогда и до сих пор считает, что нелюбовь Рузвельта к «Times» была вызвана исключительно тем, что ему не удалось взять ее под свой контроль. Действующие президенты редко верят в свободу прессы: Трумэн не верил, и Эйзенхауэр, и Кеннеди, и Джонсон; не верят и большинство издателей, включая издателей «Times», когда на карту оказываются поставлены их личные интересы – и любой автор, который берется за биографию издателя, узнает об этом неверии.

Во всяком случае, Тёрнер Катледж так и не стал руководителем вашингтонского бюро «The New York Times». Артур Крок, который в 1936‑м уверял, что не намерен всю жизнь торчать в Вашингтоне, все еще сидел там тридцать лет спустя. В 38‑м, после того как он обвинил администрацию Рузвельта в том, что она предоставляет «негласные привилегии лояльно настроенным обозревателям», Крок внезапно удостоился эксклюзивного интервью с президентом Рузвельтом, за которое получил Пулитцеровскую премию. А Катледж почувствовал, что карьера его застопорилась: он бился головой «об днище кресла Артура Крока», как он однажды описал эту ситуацию другу. Зимой 1941‑го сорокалетний Катледж ушел из «The New York Times». Он уехал в Чикаго, где стал главным корреспондентом, а позже главным редактором «Chicago Sun». Но еще до его ухода Крок позвонил Сульцбергеру в Нью-Йорк и сказал издателю, чтобы тот не сжигал мосты за Катледжем: он, скорее всего, вернется.

К 1941 году Клифтон Дэниэл уже уехал из Роли и работал в «Associated Press». Он успел попытать счастья в Нью-Йорке весной 37‑го, но его отвергли все ежедневные газеты, кроме «World-Telegram», а туда на зарплату тридцать пять долларов в неделю он сам не пошел, потому что в Роли получал на десять долларов больше. Собеседование в «Times» было коротким, и отказ его не особенно огорчил. «Конечно, я знал про "The New York Times", – объяснял он позже, – однако не испытывал благоговения. Сознавал, что работать там почетно, но, откровенно говоря, не рвался туда».

Журналисты, чьи статьи он регулярно читал в то время, работали в вечерних газетах либо в «Herald-Tribune». К примеру, Гарри Аллен Смит и Джозеф Митчелл; последний в 1929‑м окончил Университет Северной Каролины и впоследствии стал непревзойденным репортером журнала «The New Yorker». В «Times» всегда работало много прекрасных репортеров и почти ни одного хорошего писателя; заметное исключение составлял Мейер Бергер[82], но находились люди, которые и его недооценивали; так, один редактор вечерних новостей как-то сказал ему: «Майк, не выйдет из тебя газетчика».

Когда агентство «Associated Press» предложило Клифтону пятьдесят долларов в неделю, он тут же согласился и следующие три года – с 37‑го по 40-й – работал в нью-йоркском и вашингтонском отделениях, а в ноябре 40‑го, в двадцать восемь лет, когда его темные волнистые волосы уже начали седеть, отправился от «AP» в Швейцарию на корабле, где среди пассажиров была леди Джерси, сногсшибательная голубоглазая блондинка, которая прежде была замужем за графом Джерси, а до него – за чикагским адвокатом и за Кэри Грантом. После войны она еще раз вышла замуж за поляка, пилота британских ВВС, но в Лондоне во время войны, примерно через год после встречи с Дэниэлом на борту корабля, они общались достаточно близко, чтобы их друзья предполагали, что дело идет к свадьбе. Но Дэниэл и тогда, и впоследствии по-настоящему всерьез относился только к работе и понимал, что если хочет отличиться в «Associated Press», для этого от него потребуется полная самоотдача, потому что рядом с ним трудились очень талантливые и честолюбивые молодые люди. Их было много: Дрю Миддлтон, и Глэдвин Хилл, и Уильям Уайт, если назвать тех, кого позже переманит «The New York Times»; а еще был Джеймс Рестон, который к 1939 году ушел из лондонского бюро «AP» в «Times» и начал продвигаться на самый верх, да с такой скоростью, которую не показывал никто из молодых ни до, ни после него.

Помимо энергии и блестящего стиля Рестон обладал тем же редким качеством, что и Катледж, а именно умением расположить к себе стариков. Одним из тех, кто первым принял в нем участие, стал бывший губернатор Огайо Джеймс Миддлтон Кокс: он владел целым рядом газет, а в 1920‑м баллотировался в президенты от Демократической партии. Рестон, в ту пору еще подросток, подавал ему клюшки в Дейтонском гольф-клубе. Очень бедная и очень набожная семья Рестона (мать хотела, чтобы он стал проповедником – позже он им и станет, будучи колумнистом) эмигрировала из Шотландии, когда ему было одиннадцать. Студентом он звезд с неба не хватал, предпочитая парте поля для гольфа, причем играл очень хорошо; после побед на нескольких турнирах он вполне мог стать профессионалом, но мать воспротивилась: «В люди выходить надо!» Джеймс Кокс ссудил ему денег и помог окончить Университет Иллинойса. В 1932 году Рестон стал работать в одной из газет Кокса.

В 33‑м Ларри Макфейл нанял его разъездным секретарем бейсбольной команды «Cincinnati Reds», а в 34‑м Рестон уже писал спортивные репортажи для «Associated Press». В 37‑м осел в лондонском бюро «AP», где летом писал о спорте, а зимой о международных делах. К этому времени 29-летний Рестон был женат на очень неглупой и бойкой девушке, и у них уже родился первенец. Вскоре Рестоном заинтересовался Фердинанд Кун, глава лондонского бюро «The New York Times», и в 39‑м молодого репортера взяли в ее штат.

Коллегам по Лондону Джеймс Рестон по прозвищу «Скотти» вспоминается как человек, стремительный во всем, кроме общения с пишущей машинкой. За нею он творил в окружении своих записей и книг, откуда черпал лакомые кусочки мудрости, неторопливо выстраивая мысли и фразы (редкий репортер позволил бы себе такую медлительность). Вне редакции он не был ни душой общества, ни плейбоем: либо работа, либо дом и жена Салли, которую он обожал и которой гордился. Она была дочерью адвоката родом из Сикамора, штат Иллинойс, и состояла в студенческой организации «Фи Бета Каппа»; Рестон со смехом говорил: «Жена выше меня на голову».

В 1941‑м Салли ждала второго ребенка, а центр тяжести мировой политики смещался в Вашингтон – Соединенные Штаты готовились вступить в войну. Рестон добился перевода в бюро Крока. Год спустя вышла книга «Прелюдия к победе», получившая восторженные отзывы, а вскоре лондонские коллеги услышали, что Скотти Рестон стал помощником издателя «Times» Артура Хейза Сульцбергера и отправится со своим боссом в Советский Союз. Это путешествие, несомненно, выдалось интересным для обоих, но неясно, помогло ли издателю «Times» и восходящей звезде журналистики подружиться. Внутри газеты ходили слухи, что Рестон с его привычками жаворонка и строгой нравственностью отнюдь не скрасил жизнь Сульцбергера, который был не дурак выпить и поволочиться за юбками, словом, умел наслаждаться жизнью вдали от работы. Журналистом Рестоном Сульцбергер по-прежнему восхищался, но на роль эпикурейца и попутчика тот не годился. Для этого идеально подходил другой человек, Катледж.

Тёрнер Катледж вернулся в газету весной 1943‑го. В Чикаго у него не сложилось, несмотря на жалование в двадцать шесть с половиной тысяч долларов, и он вернулся в «Times» на двенадцать. Осенью 44‑го, во время работы на политической кампании в Фарго, штат Северная Дакота, Катледж получил телеграмму от Артура Хейза Сульцбергера, в которой тот спрашивал, не хочет ли он вместе с издателем отправиться в инспекционную поездку на тихоокеанский фронт. Катледж телеграфировал согласие, и в ноябре они полетели на сорок три тысячи километров – с пересадкой в Сан-Франциско. Там они остановились в отеле «Mark Hopkins» и сразу отправились в бар взбодриться перед ужином. Уселись на удобном диване, любуясь панорамой севера города и заливом, где курсировали суда. Слева от них красовался мост Золотые Ворота.

Издатель и репортер заказали скотч, затем повторили. На третьем заходе Сульцбергер предложил взять по двойному. Потом еще два раза по двойному – все это время продолжалась беседа обо всем: о «Times», о ландшафте Сан-Франциско, о «Times», о женщинах, о «Times», о странных извивах восточного ума. Заказали еще по двойному. Официант принес.

– Ты уверен, что это двойные? – спросил Сульцбергер.

– Уверен ли? – изумился официант. – Да вы уже практически бутылку выпили.

Они повторили еще несколько раз, после чего пошли ужинать. Но прежде чем выйти из бара, Артур Хейз Сульцбергер поглядел на Катледжа, протянул ему руку и сказал:

– Ну, считай, ты прошел.

В январе 1945 года Тёрнер Катледж был назначен заместителем главного редактора, вторым в иерархии после Эдвина Лиланда Джеймса. При этом другие редакторы не были ни удивлены, ни возмущены; никто не считал себя вероятным преемником Джеймса, кроме, может быть, Брюса Рэя, блестящего репортера, ставшего замглавреда еще раньше, чем Катледж. Но Рэй однажды совершил оплошность – сел в кресло Джеймса, когда главный был болен. Джеймс услышал об этом и пришел в ярость.

Места в отделе новостей «Times» распределены не абы как. Молодые репортеры, не имеющие особого статуса, обычно ютятся в глубине редакционного офиса, по соседству с отделом спорта; с годами старики умирают, а молодняк становится более опытным и уже не столь молодым, поэтому перебирается вперед. Но никто никогда не должен пересаживаться по собственной инициативе. Как-то раз одному способному репортеру сказали, чтобы он переключился на освещение трудовых вопросов: обрадованный, он мигом освободил свой стол возле двери и передвинулся на пять рядов вперед, за свободный стол одного из ушедших репортеров, писавших на эту тему. Через несколько дней заместитель начальника отдела городских новостей пересмотрел назначение молодого да раннего, и тот вернулся за свой старый стол, а год спустя вообще вылетел из газетного бизнеса.

Клифтон Дэниэл в феврале 1944 года ушел из лондонского «Associated Press» и был принят в «The New York Times» по рекомендации главы лондонского бюро Реймонда Дэниэлла, почти однофамильца. Дэниэлл с двумя «л» был репортером первой руки в «Times» с 1928 года, вел репортажи со Скотсборского дела[83], освещал восход звезды Хьюи Лонга[84], забастовки испольщиков в Арканзасе и трудовые конфликты на угледобывающих предприятиях Кентукки. В 1939‑м его командировали в Мехико, но по мере расширения масштаба боевых действий в Европе Дэниэлл срочно вернулся в Лондон; в 40‑м штаб-квартира «Times» в «Linkoln’s Inn» была разрушена бомбежкой, и бюро перебралось в отель «Savoy», где репортеры и жили. Разница во времени между Лондоном и Нью-Йорком – пять часов; все работали ночами до рассвета, пока город сотрясался под бомбами, а спали днем, несмотря на воздушные налеты; потом привычно заправлялись мартини и опять за работу под гул «чужих» и «наших» («чужими» называли немецкие воздушные рейды, «нашими» – ответные вылеты королевских ВВС).

При первом знакомстве Рэймонда Дэниэлла с почти однофамильцем из «AP» тот ему не понравился, особенно внешне: уж больно гладок и обходителен. Наблюдения других репортеров о Клифтоне Дэниэле лишь укрепили изначальное впечатление: держится надменно, в редакции никогда не снимает пиджак, никто, кроме него, не носит жилеты с лацканами, – репортеры имели еще массу других претензий к его одежде и прическе и не унимались много лет, еще и в 56‑м язвили, что Клифтон купил себе костюмов больше, чем удалось продать Гарри Трумэну[85].

Но Рэймонд Дэниэлл не поленился копнуть поглубже и выяснил, что у Клифтона Дэниэла не только быстрое и легкое перо – ему нередко доверяют руководить лондонским бюро в самые горячие моменты, и он это делает спокойно и оперативно. Более того – Дэниэл во всем поддерживает своего шефа, никогда не преступает границ, не пытается тянуть одеяло на себя.

В итоге Рэй Дэниэлл предложил ему работу, и Клифтон согласился. Но сначала взял небольшой таймаут и отправился в Нью-Йорк, где вроде бы незначительное происшествие чуть было не стоило ему места в «The New York Times». Дэниэла попросили произнести короткую речь о военном Лондоне на званом обеде «Dutch Treat Club», и он, заметив среди публики мундиры, позволил себе несколько шуток, которые, по его разумению, могли понравиться служивым. Например, про американского полковника, угодившего в фонтан во время затемнения. А еще добавил, что у солдат, если судьба занесет их в Лондон, не будет недостатка в женщинах: на улицах их полно, на любой вкус.

Сидевший в зале генерал Джулиус Окс Адлер, один из боссов «Times» и член правящего семейства, пришел в неописуемую ярость. Такому непочтительному пошляку нечего делать в редакции, заявил он позже, и более терпимым руководителям газеты немалого труда стоило уговорить генерала Адлера дать Дэниэлу еще один шанс. И в лондонском бюро тот изрядно преуспел. Буквально каждую ночь Дэниэл сидел среди своих коллег в «Savoy» или ездил «в поле», собирая материалы, а дальше писал тексты, которые назавтра окажутся под его подписью на первой полосе.

За один день в ноябре, следуя на джипе за наступающей 1-й армией Соединенных Штатов, Клифтон Дэниэл посетил три страны и отправил репортажи из Эйпена (Бельгия), Ахена (Германия) и Валса (Нидерланды). Потом в марте 1945‑го побывал в Париже, понаблюдал, «как громадные зеленые заляпанные грязью машины мчатся по рю Лафайет, как скрежещут по булыжнику тяжелые шины, как хлопают на зимнем ветру брезентовые тенты. И люди в кузове, – писал он, – изнурены этой одиннадцатичасовой тряской. Последняя острота отпущена полторы сотни километров назад. Но вот один выглядывает наружу, читает название улицы и говорит: «Лафайет, прибыли». И грузовик с ревом останавливается… Люди вылезают, с трудом разминая ноги, закуривают, оглядываются. Рассматривают карнизы Гранд-опера и народ, снующий мимо Галереи Лафайет, выхватывают взглядом девочек – куда ж без них?»

Весной Дэниэл вернулся в Лондон и описал город, где уже снят режим затемнения, но не успел он привыкнуть к свету и спокойствию, как его отправили в Северную Африку, снова под орудийный грохот и крики; из Египта он перекочевал в Иран; с двумя другими репортерами прибыл в Тебриз за несколько часов до иранской армии, восстановившей контроль над городом после коллапса азербайджанского режима, который поддерживал Советский Союз. Когда Дэниэл и его коллеги въезжали в город, вдоль дороги их приветствовали тысячи крестьян, даже принесли в жертву нескольких овец. Так персы оказывают высшие почести: овцу обезглавливают на одной стороне дороги, а потом переносят голову на другую, с тем чтобы гость прошел между головой и телом.

Экзотические зрелища и звуки, важные шишки и охотники за головами от Ближнего Востока до Великобритании – таким стал мир Дэниэла на следующие семь лет, но теперь, в 66‑м, те события и лица если и не совсем забыты, то редко вспоминаются, разве что теми, кто, как Дэниэл, двадцать лет назад в Дахране видел, как поджаренный горб молодого верблюда подавали королю Ибн Сауду; слышал в полночь из номера гостиницы в Иерусалиме, как солдаты с автоматами маршируют к площади Сиона; ужинал и танцевал в каирском отеле «Shepherd» с прелестной англичанкой, когда туда прибыл король Фарук, пригласил их выпить вместе с ним и обсудить темы, которые нынче имеют мало значения. Затем Дэниэл вернулся в Лондон, где лицезрел «престарелого херувима с толстенной, как турник бильярдного кия, сигарой» – Уинстона Черчилля, одного из немногих людей, чье имя пережило мимолетное безумие газетных сенсаций; другие имена гаснут мгновенно или понемногу затухают: Нагиб, Мосаддык, Клаус Фукс[86]… Такие, как Дэниэл, не застревают на чем-то одном, а находятся в вечном поиске новых имен, новых мест, хотя иногда и задумываются о непостоянстве профессии и размышляют, куда еще она их заведет.

Дэниэл был бы не прочь возглавить лондонское бюро «Times», но место получил Дрю Миддлтон: у него, как подозревали некоторые нью-йоркские сотрудники, были личные связи с издателем, Артуром Хейзом Сульцбергером. Дэниэла отправили на замену Миддлтону в Германию, но как англофил он с трудом выносил немцев. Его репортажам оттуда недоставало вдохновения, а некоторые были пронизаны откровенным пренебрежением. «БЕРЛИН. В холодной грязной слякоти выпавшего ночью снега несколько тысяч многомиллионного берлинского населения стоят вдоль Потсдамер-штрассе, глядя на проезжающий мимо кортеж лимузинов с вершителями судеб Германии. Эти наблюдатели – типичные берлинцы: потрепанные, циничные, говорят грязно».

Катледжа тем временем в Нью-Йорке терзали другие беды. В 48‑м он расстался с женой и много времени проводил в баре «Sardi» – так много, что скоро там повесят на стену его портрет, а фамилию упомянут в меню («Телячья котлета Катледжа»); его мечта низвергнуть феодалов и вернуть власть главному редактору пока была далека от осуществления. Хотя Катледжа назначил сам Сульцбергер, он не дал ему карт-бланш – в «Times» так вообще не принято, – а вокруг мистера Сульцбергера появилось много молодых людей, которым было что порассказать о деяниях или намерениях Катледжа.

Одним из них был Орвил Драйфус, друг Рестона, одно время работавший брокером на Уолл-стрит, а после женитьбы на дочери Сульцбергера ставший помощником издателя (в 1961 году он и сам займет высший пост «The New York Times»). Другой – Амори Хоуи Брэдфорд, высокий светловолосый выходец из Йеля, женатый на Кэрол Варбург Ротшильд, чья семья дружила с Сульцбергерами. Брэдфорд тоже приобрел большое влияние в «Times», и оно сохранилось до начала 60‑х.

Серьезной силой внутри газеты был и Джеймс Рестон, особенно после того как в 1953‑м возглавил вашингтонское бюро, сменив Крока – ему подчинялось двадцать четыре человека. Руководство быстро отдало Рестону эту должность, как только он стал подумывать об уходе из «The New York Times» на лучшее место в «The Washington Post». А самым независимым феодалом в нью-йоркском офисе был, само собой, редактор воскресного Лестер Маркел, который начинал работать в 1923‑м с тремя младшими редакторами, секретарем и курьером. К 1951‑му в штате было восемьдесят четыре человека, в том числе пятьдесят восемь редакторов, группы фотографов и оформителей и спецкоры в Париже, Лондоне и Вашингтоне.

Тёрнер Катледж, хотя он стал вторым номером при Эдвине Джеймсе в 1945‑м, не продвинулся дальше и к 1951‑му; Джеймс уже давно был болен, но все же оставался главным редактором, а Катледж никогда ему не перечил, хотя ветераны и сплетничали в редакции, что Сульцбергер Джеймса недолюбливает. Джеймс был креатурой Окса, подчеркивали они, а Адольф Окс, чья единственная дочь вышла замуж за Артура Хейза Сульцбергера в 1917‑м, намекал Джеймсу на бурную ночную жизнь Сульцбергера – тот наверняка неслышно посмеивался, поскольку много лет назад был посвящен в ночные вылазки самого Адольфа Окса в Париже и в иных местах.

Когда Окс в 1935 году умер и Сульцбергер стал издателем, он, как замечали все, не слишком жаловал Джеймса; впрочем, это могло объясняться разницей во вкусах: Сульцбергер предпочитал более спокойные аристократические манеры своего любимого Лондона, тогда как Джеймсу была больше по душе пьянящая свобода Парижа, и он продолжал мысленно фланировать по Большим бульварам еще долго после того, как перестал быть главным парижским корреспондентом «Times». В Нью-Йорке он одевался экстравагантно, сверкал начищенными ботинками, постукивал тросточкой по кабине, когда лифт двигался слишком медленно, делал ставки у букмекера, который работал клерком в отделе городских новостей (этот клерк никуда не делся и через много лет после смерти Джеймса, разве что тихонько перекочевал в отдел финансовых новостей).

В течение многих лет Катледж терпеливо ждал, стараясь сохранять сдержанность, но не был уверен, что станет преемником Джеймса; вполне вероятно, что на это место метит Рестон, а может быть Сайрус Лео Сульцбергер, племянник издателя, который стал корреспондентом «Times» в Париже после Джеймса. Шесть лет Катледж работал заместителем Джеймса и все это время вел себя крайне осмотрительно; лишь один раз он вызвал на себя гнев; причиной тому был сын Джеймса Мишель.

Мишель Джеймс родился во Франции, но образование получил в Принстоне и, по протекции Сайруса Сульцбергера, собирался работать репортером в «Times». Катледж заподозрил заговор. В то время все зарубежные корреспонденты были именно в ведении Сайруса Сульцбергера, и в их ряды, как полагал Катледж, Сайрус наметил Мишеля Джеймса – в качестве заложника, чтобы влиять на Джеймса-старшего.

Катледж высказался против найма Мишеля, чем довел Эдвина Джеймса до бешенства. В итоге Мишеля все же наняли, и он стал весьма любопытным пополнением в штате редакции. Мишель был очень худой дурашливый юноша, вечно носил довольно странную, узкую одежду, жил в Гринвич-Виллидж и посещал крайне сомнительные места. Он был отличным фотографом, правда, большинство его сюжетов «Times» едва ли сочла бы уместными для публикации.

Он мог похвастаться кое-каким журналистским талантом, но расходы на его работу зарубежного корреспондента зашкаливали; порой несколько дней, а то и недель, о нем не было ни слуху, ни духу; потом он мог внезапно объявиться в Камбодже, или в Бонне, или вернуться в Париж с резвой обезьянкой на плече, которая довела до исступления шефа парижского бюро Гарольда Кэллендера.

Мишель Джеймс освежил атмосферу в коллективе, где все воспринимали себя даже слишком всерьез, но Катледж не видел ничего забавного в его присутствии на протяжении всех лет, что Мишелю осталось провести в «Times». А был ли Мишель полезен в качестве «заложника» – трудно сказать. В декабре 1951‑го Эдвин Джеймс умер, и на доске сообщений в отделе новостей появилась записка Артура Хейза Сульцбергера:

К сведению всех сотрудников. Когда смерть отнимает ценного члена организации, это всегда очень грустно. Мы скорбим о кончине мистера Эдвина Л. Джеймса. Но деятельность нашей организации должна продолжаться, и потому сегодня я назначил Тёрнера Катледжа на должность главного редактора «Times»…

Теперь Катледж, стараясь произвести как можно меньше сумятицы, начал кампанию по централизации газеты и привлечению дружественных сил в свой лагерь. В 52‑м он выдвинул на должности заместителей главного редактора двух человек: Роберта Гарста и Теодора Бернстайна. Причем обоим дал понять предельно ясно, но вежливо, что выше они не поднимутся и на посту главного редактора его не сменят.

В то время ни один из них не возразил против такого положения дел, но с годами, по мере того как Тёрнер Катледж отвлекся на другие заботы, Теодор Бернстайн набрал невиданную силу. Возможно, действуя в соответствии со словами Катледжа, требовавшего отличного качества статей, Бернстайн присвоил себе право быть последней инстанцией в решении, что хорошо и что плохо. Он был прекрасным преподавателем журналистики в Колумбийском университете, великолепным администратором; в 1939‑м отвечал за всю военную корреспонденцию; впоследствии под эгидой «Times» издал мемуары Черчилля, Корделла Халла и генерала Уолтера Беделла Смита. По характеру Бернстайн был приветлив, дружелюбен, общителен, но стоило ему взять в руку карандаш, становился холодным догматиком, строгим приверженцем правил, особенно тех, что он сам установил. Сидя в своей секции в юго-восточном углу отдела городских новостей, прозванной «загоном», – там он собрал подчиненных редакторов, глядевших ему в рот и разделявших его мнения по поводу новостей и грамматики, – Бернстайн, вдобавок к множеству других обязанностей, издавал небольшую внутреннюю газету под названием «Winners & Sinners»[87] и рассылал ее коллегам в Нью-Йорке и во всем мире; в ней печатались образцы их работ – плохие и хорошие, – в недавнем прошлом опубликованные в «Times», а также свод правил и комментариев мистера Бернстайна. Их заучивали на память сотрудники всего громадного отдела новостей, обязанные поддерживать его принципы; таким образом они, во имя высокого литературного качества и грамматической непогрешимости газеты, приобретали новую власть вместе со своим ментором. Тот стал главным грамотеем «Times», или, как метко выразились потом в журнале «Encounter», – «строгой гувернанткой» газеты.

Такое положение, разумеется, не устраивало журналистов, у которых было свое понимание стиля. Они обвиняли редакторов, слепо следовавших правилам Бернстайна, в том, что они вымарывают из статей нестандартные обороты и выхолащивают всю оригинальность. Катледж в эти конфликты в ту пору не вмешивался, рассуждая, что если «приспешники» Бернстайна зайдут слишком далеко, их всегда можно будет укоротить, а ускорившийся ритм послевоенной жизни, наступление телевидения, возросшая цена новостного производства требовали, чтобы «Times» стала более компактной, структурированной и читалась легко и быстро. Кроме того, кто-то, разумеется, должен был следить за правильным употреблением «что» или «какой», «кого» или «кто», а Катледж озаботился более серьезными проблемами, каких было немало.

С начала Второй мировой войны, когда рабочий день в отделе городских новостей увеличился, с тем чтобы «Times» могла публиковать максимальный объем последних новостей, между различными редакторами «дневной» и «ночной» смен практически отсутствовала координация: одни не знали, что делают другие, процветали интриги и конкуренция. Такая же ситуация царила в множестве отделов «Times»: городских новостей, науки, спорта, финансов и десятке других, – и все они были привержены традиционному ходу дел. Редакторы некоторых отделов иногда заглядывали в подшивку «Times» годовой давности, чтобы прочесть, как ту или иную тему трактовали, заявляли, излагали – чтобы тщательно воспроизвести год спустя.

Моральный дух редакции в Нью-Йорке оставлял желать лучшего – ей давно уже приходилось довольствоваться третьим местом, по сравнению с зарубежным корпусом, куда часто переманивали лучших людей из Нью-Йорка, и с элитными кадрами вашингтонского бюро, которое возглавлял Рестон. (Кстати, Рестон в то время сам нанимал людей – как правило, высоких, сильных, самоуверенных мужчин, которые родились и провели юность подальше от Нью-Йорка.)

Спортивный отдел работал вяло, и Катледж решил при первой возможности избавиться от его начальника. Штат был раздроблен на мелкие клики, между ними то и дело летали искры. Однажды старший наборщик Фрэнк Бланк подрался с помощником редактора Гарри Гиреном. Бланк сказал Гирену, чтоб не посылал ему больше рукописей для первого выпуска, потому что места нет, а Гирен ответил:

– Не тебе меня учить, что посылать, а чего не посылать!

– Кончай, Гарри, – увещевал Бланк, – первый выпуск сверстан, забудь о нем!

– Нет, не забуду!

– Еще рот откроешь – получишь по носу.

Гирен открыл рот и тут же получил в нос.

Он бросился бегом через отдел городских новостей, влетел в «загон» и подал официальную жалобу Бернстайну. На следующий день Фрэнк Бланк объяснял в офисе Катледжа, что много лет просит перевести его к редакторам, поскольку не в силах работать в одном помещении с Гарри Гиреном. Катледж отреагировал незамедлительно, назначив Бланка репортером с автогонок – шикарная должность, которая позволяла ему проводить зимы во Флориде и Нассау; Бланк после этого совершенно убедился, что маленький человек в крупной организации может добиться, чего хочет, только устроив заваруху.

Смерть международного обозревателя Анны О’Хары Маккормик открыла перспективу захватывающей работы для Сайруса Сульцбергера, и он перестал рваться в зарубежные бюро «Times». Сам Катледж часто ездил за границу, общался с корреспондентами и всякий раз поражался, в каких шикарных домах они живут и сколько у них прислуги.

В Мексике он навестил молодого шефа бюро Сидни Грусона, который сразу же заявил:

– Слушай, Тёрнер, пока ты здесь, мы каждое утро можем выходить и встречаться с разными людьми, и я буду звонить всем подряд, делая вид, что так вот и работаю. Или же… – добавил он, просияв, – можно заняться моим привычным делом. У меня пять скаковых лошадей, и два-три раза в неделю я бываю на бегах, а еще три или четыре раза в неделю играю в гольф. Что тебе больше по душе, а, Тёрнер?

– Глупый вопрос, – ответил Катледж. – Не будем нарушать твоего обычного распорядка.

И они целую неделю наслаждались жизнью. Ездили на вечеринки, ставили на лошадей Грусона, всякий раз проигрывая, ходили на корриду, где бой, по просьбе Грусона, посвятили Катледжу.

Спустя десять дней, когда Катледж вернулся в Нью-Йорк, Грусон тут же получил сообщение, что его командировка в Мексику окончена и ему надлежит вернуться в нью-йоркский офис. Через несколько месяцев его направили в Прагу. Катледж настаивал, что его мексиканский вояж тут ни при чем. (Грусон блестяще проявил себя и в Восточной Европе, и в Бонне, и в Лондоне, а в 65‑м возглавил отдел международных новостей «Times».)

Одной из главных кадровых проблем стал в 54‑м для Катледжа поиск замены Гаррисону Солсбери в качестве корреспондента в Советском Союзе. Солсбери, высоченного замкнутого индивидуалиста, однажды вышибли с поста редактора ежедневной газеты Миннесотского университета за курение в библиотеке. Спецкором «Times» в Москве он сидел с 1949 года; работал много и тяжело в самых жестких условиях, при сталинской цензуре; Катледж долго не мог найти другого квалифицированного кандидата, который согласился бы поехать в Москву. Наконец вызвался Клифтон Дэниэл.

Катледж обрадовался. Энтузиазм Клифтона подтвердил многое из того, что он подозревал и так; на самом деле Катледж уже два года обдумывал выдвижение Клифтона Дэниэла в руководство и видел в нем возможного наследника, поскольку Дэниэл отлично справился в лондонском бюро, и как администратор, и как журналист; был доволен Катледж и тем, как Дэниэл принял назначение в Бонн. Он был на одиннадцать лет моложе Катледжа и обладал организаторскими способностями, которые вполне вписывались в корпоративный дух «Times». Вдобавок – он южанин. Сними с него английские костюмы, убери курчавые волосы и придворную обходительность, и Дэниэл станет тем, чем был сам Катледж – деревенским парнем, который вышестоящим говорит «сэр», уважает свое прошлое на Юге и лелеет мечты о будущем в большом городе.

Так что Клифтон Дэниэл вернулся в Нью-Йорк для изучения русского языка в Колумбийском университете. Однажды после занятий он обедал в «Sardi» и проверил вновь обретенные знания в раздевалке с блондинкой. Еще как-то раз съездил в Зебулон проведать родителей и друзей. На почте к нему робко обратилась служащая Уитли Чембли:

– Скажи, правда, что ты едешь в Россию?

Дэниэл подтвердил.

– А ты не мог бы мне там купить часы с кукушкой?

– Уитли, я не думаю, что в России делают часы с кукушкой, – ответил Дэниэл. – Их делают в Германии и Швейцарии. Но если увижу, конечно, куплю.

Через год Клифтон из Москвы прилетел в Женеву на конференцию «Большой четверки», где присоединился к команде «Times», освещавшей встречу. Там он купил часы с кукушкой и отправил их Уитни в Зебулон.

В Москву Дэниэл прибыл в конце лета 1954 года, когда новости из СССР поступали особенно интересные. Сталин умер каких-то полтора года назад, Хрущев провозгласил новую линию партии – журналистов принимали в Большом кремлевском дворце под тосты с водкой. После одного из приемов Дэниэл сообщил читателям «Times»: «Мистер Маленков был от меня не дальше, чем эта газета от вашего носа».

Его репортажи в «The New York Times» были замечательны тем, что отражали не только политические речи, но и настроения людей: публики в Большом театре, парикмахера в Харькове, спортсменов, готовящихся к Олимпийским играм, манекенщиц, демонстрирующих соцреалистические модели одежды в стране, где «груди – все еще груди, талия – по-прежнему талия, бедра – как ни крути, бедра, и нет никаких сомнений в том, что они все такое и где находятся». Еще он сообщал, что чаевые – «пережиток темного буржуазного прошлого» – всем очень нужны, хотя советская власть этого и не одобряет. А вот как он изображал приход зимы:

«Рождественское утро в России, и злобный ледяной ветер дует прямо со страниц русской истории и литературы и свищет по крышам и замерзшим улицам Москвы. В полночь звонят на колокольне Елоховского собора, и гул неумолимо разносится по городу. Верующие русской православной церкви – женщины, укутанные в платки и мужчины в пальто с меховыми воротниками и в шапках – спешат прочь с церковного двора, спасаясь от колючего ветра».

Поскольку Клифтон Дэниэл был тогда единственным постоянным корреспондентом западной некоммунистической газеты в российской столице, он имел возможность самостоятельно выбирать сюжеты и писать, что хочет, не оглядываясь на советы редколлегии, которые непременно летели бы из Нью-Йорка, будь в Москве представители конкурирующих газет, осаждавшие пресс-секретарей с их бесконечными официальными заявлениями. Но и работать Дэниэлу в одиночестве приходилось сильнее, чем когда-либо. Он нажил язву и потерял килограмм пятнадцать веса. После того как он побывал на конференции «Большой четверки» в Женеве в 1955‑м, коллеги по «Times» сообщили в письмах Артуру Хейзу Сульцбергеру, как неважно выглядит Дэниэл, и Тёрнер Катледж по распоряжению издателя срочно отозвал Дэниэла в Штаты.

Вернулся он из Москвы совершенно изнуренным, но восстановился быстро: вскоре Дэниэл уже трудился в нью-йоркском офисе. Его должность именовалась «помощник редактора международных новостей», хотя никто в редакции, возможно, даже сам редактор международных новостей, не знал, что она означает. Однако по тому, как Дэниэл ходил по отделу, и по тому, как весь отдел вращался вокруг него, было ясно, что «помощником» ему оставаться недолго.

Стол Дэниэла, вопреки четкой иерархии, помещался в непонятном месте, в южном краю редакционного зала, где сидели старшие редакторы, но при этом был задвинут за выступ стены и к тому же втиснут между столами двух секретарш, на равном расстоянии от редактора международных новостей и «загона» Бернстейна. Но Дэниэл за столом сидел нечасто. Обычно он медленно вышагивал по просторному помещению, подчас водрузив очки как тиару поверх седеющих волос. Иногда он останавливался, садился, чтобы перекинуться словом с кем-нибудь из репортеров или редакторов отдела науки, или спорта, или образования, или финансов, или общественных проблем. Порой захаживал в какой-то из этих отделов каждый день в течение недели или двух, усаживался в разных местах и задавал ни к чему не обязывающие, обезоруживающие вопросы о «The New York Times», о том, что людям нравится или не нравится в их работе.

Жил он тогда в отеле «Algonquin»; по вечерам после посещения театра его видели в «Sardi», а в опере кто-то углядел его с высокой, потрясающе красивой брюнеткой.

Еще два раза побывав в опере, парочка попала в колонку Уолтера Уинчелла[88]. Дама была слегка огорчена тем, что редактору «Times» будет неловко от упоминания его имени в колонке сплетен, тем более что их отношения так невинны: коктейль, ужин, опера, потом, возможно, еще один коктейль – и по домам. Не более того. Милое «доброй ночи» на глазах у привратника. Вот и все.

Познакомились они с Клифтоном Дэниэлом на вечеринке в Нью-Йорке, незадолго до отъезда в Москву; оттуда дама получила от него открытку, а теперь была рада снова видеться. Надеясь, что он не сердится за Уинчелла, она позвонила Дэниэлу в «Times».

Он был сама любезность. Над колонкой сплетен лишь посмеялся и даже не думал ни о чем сожалеть, что «несколько удивило меня», как потом признавалась она подруге.

Вскоре после этого, прочитав в марте 56‑го в газетах объявление о помолвке Маргарет Трумэн с Клифтоном Дэниэлом, она послала ему записку с поздравлением, а он в ответной записке поблагодарил ее «за то, что обеспечили нам с Маргарет столь замечательное прикрытие».

Брюнетка была «убита» этой запиской и два года не разговаривала с Дэниэлом, даже не виделась с ним. Теперь, оглядываясь назад, она допускает, что зря так обиделась, возможно, он вел себя просто «непринужденно» или «шутливо».

С Маргарет Трумэн Клифтон Дэниэл познакомился в ноябре 1955‑го в Нью-Йорке, в доме миссис Джордж Беккер, приятельницы Дэниэла еще по Лондону 40‑х. Мужа миссис Беккер, весьма активного политика, некогда издателя «New York Post», в тот день не было в городе, и на ужине присутствовали только Тёрнер Катледж, Дэниэл и Мадлен Шервуд, вдова Роберта Шервуда. После ужина пришли новые гости. Среди них были Алан Кэмпбелл, бывший муж Дороти Паркер, и его спутница Маргарет Трумэн.

Маргарет и Алан ужинали у Эдны Фербер и, по настоянию Кэмпбелла, зашли к Беккерам пропустить стаканчик на сон грядущий. Миссис Беккер представила Дэниэла Маргарет Трумэн.

По сей день он до мельчайших подробностей помнит, какой она предстала ему в тот вечер: ее изумительный цвет лица, какой ни одна фотография передать не может, ее прическу, туфли, темно-синее с глубоким вырезом платье от «Сестер Фонтана». Дэниэл несколько лет спустя рассказывал другу: «Я заглянул в этот вырез и больше взгляд уже не отрывал».

Вскоре у Беккеров Дэниэл и мисс Трумэн сидели и беседовали в уголке; он говорил ей, что будь она дочерью выдающегося российского политика, ее бы там «практически никто не знал», поскольку политики в России оберегают свои семьи от публичности. Ее это заинтересовало, и он продолжал рассказывать обо всем в своей легкой светской манере. Перед ее уходом Дэниэл пригласил Маргарет на обед.

Они поженились в Индепенденсе, штат Миссури, 21 апреля 1956 года. Ей было тридцать два, ему – сорок три. Венчались в протестантской епископальной церкви Святой Троицы, где невеста когда-то пела в хоре; присутствовало полсотни родственников и ближайших друзей, а также служанка и экономка из дома Трумэна. Большинство присутствующих были из двух маленьких городков, где выросли жених с невестой. Шафером был Джон Бэрроу-младший, друг детства Дэниэла из Зебулона, сосед по комнате в колледже, состоявший в одном с ним студенческом братстве, а ныне владелец крупной лесозаготовочной компании в Ахоски, штат Северная Каролина. Церемонией руководили Джордж Беккер и Тёрнер Катледж.

В течение следующих пяти лет Клифтон Дэниэл неуклонно шел вверх: в 57‑м стал заместителем главного редактора, в 59‑м – первым заместителем. В этом качестве он улаживал проблемы для Катледжа и писал многочисленные, многословные служебные записки сотрудникам – полные критики, что делало объектом критики и его самого. Однажды в отдел городских новостей заглянула Маргарет Дэниэл, нечастая гостья в редакции, и один из репортеров заявил ей:

– Очень рад познакомиться, миссис Дэниэл. Я обожаю вашего отца.

– А мужа? – спросила она.

– Насчет этого, – ответил он с натянутой улыбкой, – надо еще подумать.

Хотя влияние Катледжа – Дэниэла в те годы, без сомненья, укреплялось, но это не значило, что они не встречали препятствий на своем пути. Рестон по-прежнему держал в руках всю власть в вашингтонском бюро. Во время «стальной» забастовки 1959 года главный репортер «Times» по трудовым вопросам Эйбрахам Генри Раскин, работавший в нью-йоркском офисе, явился в вашингтонское бюро, чтобы продолжить освещение событий: намечались слушания президентской комиссии на предмет срочного судебного запрета, – но Рестон Раскину отказал. Сюжет о «стальной» забастовке смещался в Вашингтон, и Рестон хотел, чтобы писал о нем его собственный спец по трудовым вопросам Джозеф Лофтус. Так и вышло. Раскин вернулся в Нью-Йорк. Тёрнер Катледж на тот момент был в отъезде, но, узнав об этом, разразился гневной речью о том, что, вообще-то, «Times» управляется с 43-й улицы, а не из вашингтонского бюро; впрочем, всерьез бодаться с Рестоном тогда никто не желал.

Близкий друг Рестона Орвил Драйфус был президентом компании «The New York Times» и, несомненно, будущим наследником своего тестя; ожидаемое свершилось в 1961 году, когда семидесятилетний недужный Артур Хейз Сульцбергер назначил Орвила издателем. Драйфус и Катледж относились друг к другу с сердечным уважением, но это, разумеется, не шло ни в какое сравнение с крепкой дружбой, связывавшей Драйфуса и Рестона. Рестон был к тому же признанным поэтом газеты, журналистом, чей стиль отличался тонким лиризмом, даже если речь шла о скучных злободневных материях; а штат бюро в Вашингтоне, куда он лично подбирал людей, безусловно, повысил престиж «Times». На место Катледжа Рестон не метил, поскольку подозревал, что потеряет больше, чем приобретет – придется переехать из Вашингтона в Нью-Йорк, город, который он никогда не любил, и отказаться от своей колонки, чего он точно делать не планировал.

Колонка в «The New York Times» была амвоном, с которого Рестон проповедовал свои кальвинистские взгляды на жизнь, поражал тысячи американцев безупречной логикой и острым словом, влиял на ученых, студентов и политиков, иногда даже раздражал президентов – Эйзенхауэр как-то спросил: «Да кто он такой, черт возьми, чтоб учить меня править страной?»

В общем, пока Рестон вел колонку и управлял своим бюро, как хотел, – эту прерогативу он считал вполне законной, так как лично нес на себе бремя ответственности за успех, – он мог спокойно жить в Вашингтоне и оставаться довольным жизнью человеком. Все так и оставалось, пока жив был Орвил Драйфус. Но весной 1963‑го Драйфус умер. Ему было пятьдесят.

Умер он от сердечной недостаточности вскоре после завершения 114-дневной газетной забастовки; как уверяли друзья, это тяжелое и напряженное время напрочь подорвало его здоровье. Именно он в критический момент, когда переговоры, казалось, вот-вот взорвутся взаимными обвинениями, убедил стороны продолжить договариваться и забыть о вражде. Причем изрядную долю враждебности вызывал коллега и советник Драйфуса Амори Брэдфорд, генеральный управляющий «Times» и на тот момент главный представитель комитета нью-йоркских издателей в профсоюзе. «The New York Times» уже после окончания забастовки (но до кончины Драйфуса) опубликовала большую аналитическую статью – образец журналистики подлинно независимой. В этой статье говорилось, что Амори Брэдфорд «вносил в конференц-зал столько ледяной ненависти, что у модератора не раз появлялось желание попросить администрацию отеля прибавить отопление в батареях». Статья, написанная Эйбрахамом Раскином, характеризовала Брэдфорда как «надменного» человека с «терпением как у пороховой бочки», который назвал методы мэра по борьбе с забастовкой «идиотскими» и заявил, что «ему до смерти надоела вся эта процедура».

Когда Катледж прочел статью Раскина, он тут же позвонил Драйфусу и попросил взглянуть на ее. Драйфус пообещал прочесть уже когда статья выйдет в «Times». Катледж все же уговорил его ознакомиться с текстом до публикации – Драйфус взял черновик с собой в Центральный парк, чтобы прочесть в тиши и одиночестве на берегу озера. А Катледж остался в кабинете, не понимая, как отреагирует Драйфус и следует ли подписывать статью в печать. Но вернувшись, Драйфус вернул черновик, сказав, что Катледж может ее печатать.

Амори Брэдфорд, увидев экземпляр статьи Раскина, пришел в ярость и умолял Драйфуса пустить ее под нож. Драйфус ответил, что не считает себя вправе цензурировать новости. Издатель знал, что Катледж не сомневается в точности слов Раскина, потому и дал добро на публикацию.

На похороны Орвила Драйфуса в храме Эману-Эл на Пятой авеню собралось две тысячи человек. Амори Брэдфорд не сел в первых рядах среди редакторов «Times», а выбрал себе место на несколько рядов сзади – Гаррисон Солсбери, у которого был нюх на такие вещи, мгновенно предсказал скорую отставку Брэдфорда.

Надгробную речь произнес Джеймс Рестон, и она стала прекрасно выписанным портретом издателя с трогательными рассказами об идеях и идеалах покойного. Рестон вспомнил, как в ночь выборов 1960 года Драйфус первым «почувствовал, что мы слишком торопимся с Кеннеди, об этом стоит задуматься. А в 1961‑м, – продолжал Рестон, – когда мы были готовы раньше времени сообщить о вторжении на Кубу, именно его мудрые оценки и сомнения остановили нас»[89].

Последняя ремарка подразумевала легкий укол в адрес редакторов из Нью-Йорка. Те планировали широко рассказать о планах высадки в Заливе Свиней, но Драйфус, согласившись с Рестоном, что такой подход противоречит национальным интересам, смягчил акценты в репортаже и вымарал оттуда все обороты, указывавшие, что вторжение на Кубу – дело решенное. (Спустя три года, в июне 1966‑го, когда власть в «Times» сменится, Клифтон Дэниэл отыграется в собственной речи во Всемирном институте прессы в Миннеаполисе: он скажет, что операция в Заливе Свиней «могла быть отменена и страна избежала бы гигантского позора, если бы «The New York Times» и другие газеты более добросовестно выполняли свой долг». Припомнит он и более позднее признание президента Кеннеди Тёрнеру Катледжу: «Если бы вы напечатали побольше об этой операции, то уберегли бы нас от колоссальной ошибки».)

После похорон Драйфуса в отделе городских новостей потянулись недели, полные догадок и предположений, кто же станет следующим издателем. Звучали различные имена: Джон Оукс, автор передовиц «Times», чей покойный отец, брат Адольфа Окса, сменил фамилию в Первую мировую из-за ее немецкого звучания; Рут Сульцбергер Голден, дочь Артура Хейза Сульцбергера, которая тогда работала издательницей «The Chattanooga Times», газеты, основанной в 1878 году Адольфом Оксом; рассматривались и не члены семьи, в том числе Джеймс Рестон; а еще в списке кандидатов был тридцатисемилетний сын Артура Хейза Сульцбергера – Артур Окс Сульцбергер по прозвищу «Панч», которое он получил из-за того, что его младшую сестру звали Джуди.

Панч Сульцбергер был обаятельный и скромный молодой человек, но многие в редакции сомневались в том, что в силу своей молодости и неопытности он справится с таким сложным организмом, как «The New York Times». У него еще в школе было много проблем, о чем поведала однажды старшая сестра Рут во внутреннем издании «Times»: «Едва ли не каждую школу в Нью-Йорке и окрестностях Панч рано или поздно удостоил своим присутствием. Все были, разумеется, очень рады видеть его в своих стенах, но еще больше бы их обрадовало, если бы он в них что-то делал».

Панч и сам потешался, вспоминая свою учебу в «Браунинг», или в «Лоуренс Смит», или в «Лумис», или репетиторство на Морнингсайд. Но как ни старался он скрыть это за смехом и беспечностью, иногда становилась заметной глубокая рана, тяжелая память о недовольстве отца. «Меня послали в «Сент-Бернард», где обучение велось по английской системе, и я взбунтовался, – рассказывал он. – Я был левшой, а меня заставляли писать правой. В результате до сих пор делаю много ошибок: вместо того чтобы написать «197», пишу «179». В общем, я проучился в «Сент-Бернарде» лет пять-шесть и до сих пор получаю письма с обращением «Старина…». – Поджав губы, он тихо добавлял: – Я никогда в жизни не дал им ни гроша».

В 43‑м он пошел в морскую пехоту. Служил на Филиппинах и в Японии, с теплым чувством вспоминал сурового капрала морских пехотинцев Россидеса («Он помог мне повзрослеть».) Демобилизовавшись в 46‑м, поступил в Колумбийский университет («Отец был в ученом совете») по специальному списку декана. Во время Корейской войны его снова призвали и произвели в лейтенанты. В 54‑м, проработав год репортером в «Milwakee Journal», Панч Сульцбергер перешел в «The New York Times», где до самой смерти Орвила Драйфуса почти никто в отделе городских новостей ничего о нем не знал и мало о нем думал. Он был просто Панч, веселый сын Артура Хейза Сульцбергера, темноволосый, кудрявый парень, который курит трубку, носит костюм от Пола Стюарта, в лифте говорит всем «привет», иногда бродит по отделу новостей, рассматривая краску на стенах или вентиляционные люки. А как только в четыре часа дня заканчивалась общая планерка, Панч обычно удалялся в комнатушку за кабинетом главного редактора, садился там, выпивал и болтал с закадычным другом Тёрнером Катледжем.

Они дружили много лет, и в этом не было ничего необычного; Тёрнер Катледж, казалось, дружил со всеми: с рассыльными и с сенаторами, с коридорными и с бутлегерами. Вполне естественно, что Панч Сульцбергер, у которого, как и у Катледжа, были нелады в семье, домой никогда не торопился, а торчал с пяти часов в прокуренной комнате, выпивая что-нибудь с Катледжем и другими членами «клуба» – бухгалтером Джо Альдуино, кадровиком Ирвином Таубкином (они тоже не ладили с женами), а также менеджером по распространению Натом Голдстейном, чья супруга смирилась с тем, что он «женат» на «Times» и особо не ждала его дома.

Катледж относился к молодому Сульцбергеру по-отечески, но без снисходительности, охотно давал советы, но Панч предпочитал принимать решения сам. И все же с годами их дружба крепла, притом что большинство боссов «Times» в те годы держались с Панчем вежливо, не более. Даже Джеймс Рестон, когда прилетал в Нью-Йорк из Вашингтона, после спешного рукопожатия проносился мимо него в кабинет издателя «Times» Орвила Драйфуса. Все в редакции, видя Драйфуса в более или менее добром здравии, думали, что он останется на своем посту еще и в 80‑е; никто и помыслить не мог, что Панч станет кем-либо иным, кроме как Панчем.

Спустя почти месяц после смерти Драйфуса Панч Сульцбергер в тридцать семь лет стал самым молодым издателем в истории «The New York Times». О его назначении сообщил всем 72-летний отец, председатель совета директоров. В том же коммюнике он выразил сожаление в связи с отставкой Амори Брэдфорда: «Амори Брэдфорд был прекрасным руководителем и опорой нашей организации. Мы глубоко сожалеем о его решении уйти со своего поста. Нам всем будет его не хватать».

В первый год пребывания Панча на посту издателя он разработал планы самого драматического передела власти в истории «Times». В эти планы входило назначить Тёрнера Катледжа на новую должность исполнительного редактора, обеспечив ему тем самым безоговорочную власть над «воскресным» отделом Лестера Маркела, вашингтонским бюро Рестона и всеми отделениями «Times» в стране и за рубежом. Маркел, согласно плану, становился «помощником главного редактора» с упоминанием его имени в выходных данных – ту же должность занял теперь и Джеймс Рестон, за которым осталась и его колонка; оба сохранили авторитет в газете, но решения Катледжа оспаривать более не могли.

Маркел заявил решительный протест, но ему к тому времени стукнуло семьдесят, редактором воскресного выпуска он проработал уже сорок один год. Сульцбергер, признавая громадный вклад Маркела в развитие газеты, настоял на его замене благоразумным человеком по имени Дэниэл Шварц, который с 1939 года работал заместителем Маркела. Большая часть отдела приветствовала эти изменения. Авторитарные методы Маркела за долгие годы сломили дух многих репортеров и редакторов; у одних случались настоящие истерики, другие уходили и потом выписывали бывшего шефа в плохих романах. «Все эти годы, – сказал один редактор, – Лестер Маркел был нашим великим иудейским патриархом, а мы были его сыновьями, и он прекрасно умел внушить нам, насколько же мы его недостойны».

С Джеймсом Рестоном в Вашингтоне дело обстояло иначе. Подчиненные обожали его и подражали ему; он был всегда уверен в себе, держался неофициально, даже курьеры называли его «Скотти». Когда Рестон говорил, в тембре его бесподобного голоса, будто доносящегося издалека, в том, как он тщательно подбирал слова, как держал паузу, звучало нечто, придававшее всему сказанному вес творящейся здесь и сейчас истории.

Близкие друзья Рестона в вашингтонском бюро возмутились, но не удивились, услышав про план Сульцбергера. Ничто, поступавшее из Нью-Йорка, – любая нелепость, как ворчали они, – не казалось удивительным. Так, два года назад, в 1962‑м Гаррисона Солсбери назначили «национальным редактором», и все истории, исходившие из-под пера журналистов «Times» во всех американских бюро, включая вашингтонское, должны были проходить через офис национального редактора, так что Гаррисон Солсбери обладал прерогативой давить на Вашингтон – что и делал. Вашингтонцы жаловались, что Солсбери одержим идеей заговоров и тайных темных дел американского правительства, а если его подозрения не подтверждаются, он начинает подозревать коллег в недобросовестности и в выгораживании друзей на Капитолийском холме. Люди Рестона в ответ клеймили Солсбери конспирологом, на которого повлияли долгие годы, проведенные в качестве корреспондента в СССР, – как выразился один сотрудник вашингтонского бюро, «Солсбери так долго наблюдал соратников Сталина, что теперь сам как из Политбюро!»

Так или иначе, Солсбери продолжал обрушивать на Вашингтон свои указания, идеи, вопросы. Не стоят ли за сделкой Джонсона деньги Клинта Мерчисона? Что на самом деле на уме у Эйба Фортаса?[90] Верны ли слухи о том, что Госдепартамент намерен признать Монголию? (Люди Рестона говорили, что Солсбери задавал им последний вопрос столько раз, что, вероятно, Госдепу придется действительно признать Монголию.)

Именно Солсбери, говорили вашингтонцы, и, возможно, Клифтон Дэниэл приняли решение напечатать в «Times» едкое замечание президента Кеннеди во время конфронтации администрации со сталелитейщиками в апреле 1962 года. Уоллес Кэрролл из вашингтонского бюро написал в своей статье, что президент Кеннеди негодовал по поводу решения воротил стальной промышленности повысить цены на всю продукцию и отозвался о них очень резко, но Кэрролл не вкладывал в уста Кеннеди прямую цитату, которая потом появилась в его статье: «Отец не раз говорил мне, что все бизнесмены – сукины дети, а я-то до сих пор не верил!» Это выпускающие редакторы в Нью-Йорке узнали из достоверного, на их взгляд, источника, что президент употребил такое выражение – и Солсбери позвонил Кэроллу, велев ему добавить цитату в готовый текст. Автор ответил, что он сам таких выражений из уст президента не слышал. А когда Солсбери стал настаивать, отрезал: «Черт с вами, сами вписывайте!»

Джеймсу Рестону приходилось одновременно писать свою колонку, управлять бюро, поддерживать контакты с источниками в Вашингтоне и, разумеется, проводить время с семьей – борьба с нью-йоркскими редакторами стала бы еще одной полноценной работой. Но Рестону было уже за пятьдесят, и ему пришлось удовлетвориться политикой взаимных уступок (вечный Артур Крок ворчал на заднем плане, что в его-то годы во главе бюро никаких уступок Нью-Йорку не было). Скорее всего, так бы и продолжалось, если бы Рестон не узнал о плане Панча Сульцбергера выстроить вертикаль власти в системе новостей «Times» с тем, чтобы во главе всего оказался Катледж.

Рестон разъярился, и его друзья в Вашингтоне и других местах восстали вместе с ним, убеждая его немедля отправиться в Нью-Йорк и потребовать главный пост – не ради себя, а во имя спасения «The New York Times» от вредителей, ее осаждающих. И если пост исполнительного редактора предложили бы Рестону, уверяли потом его союзники, он бы согласился, хотя ему тогда пришлось бы переехать из Вашингтона в Нью-Йорк и отказаться от колонки. Но этот пост ему не предложили – предлагали другие руководящие должности, но на них он по-прежнему подчинялся бы Катледжу.

Рестон в разговорах с Панчем пробовал иные подходы – предлагал молодому издателю сделать ставку не на старую гвардию, а на молодых талантливых людей из поколения самого Панча – таких как Том Уикер, Макс Франкель и Энтони Льюис (все, конечно, из вашингтонского бюро). Но Сульцбергера к тому времени поглотила идея объединить все новостные потоки под властью одного человека, – в полном соответствии со стремлениями, которые Катледж лелеял двадцать лет.

Учитывая такое положение дел, Джеймс Рестон задумался об отставке. Его помощник в Вашингтоне Уоллес Кэрролл, которого Драйфус видел преемником Маркела в должности редактора воскресного выпуска «Times», уволился летом 63‑го, став редактором и издателем «Winston-Salem Journal and Sentinel». Но Кэрролл работал в «The New York Times» лишь с 1955‑го, и его увольнение не вызвало такой бури эмоций, какую вызвал бы уход Рестона, который пришел в газету в 39‑м, рос вместе с ней, вместе с ней стал знаменит на всю страну и пользовался большей свободой в том, о чем писать, чем любой из сотрудников газеты до или после него.

И все-таки непомерная гордость не позволила Рестону сдаться перед Нью-Йорком. Кэтрин Грэм, его близкая подруга и президент The Washington Post Company, владевшей одноименной газетой, предложила ему не только собственную колонку, но и участие в управлении всем изданием с тем чтобы бросить вызов «The New York Times», а еще место в руководстве другого издания компании – журнала «Newsweek». Грэм обещала Рестону такое жалование и такую долю акций, что, согласись он, стал бы весьма богатым человеком – да и вся его семья. Рестон обдумал предложение, посоветовался со своим другом Уолтером Липпманом, но в итоге отказался. Он не мог оставить «Times».

Так что он продолжал вести свою колонку на первой полосе – это позволяло ему избежать прямого подчинения отделу новостей. Вашингтонское бюро возглавил отобранный самим Рестоном преемник, Том Уикер, правда, перед утверждением Катледж кратко объяснил ему новый порядок субординации. К своим тридцати семи Том Уикер был блестящим журналистом – его репортаж из Далласа об убийстве Кеннеди занял больше полосы в номере «Times» от 23 ноября 1963 года. Достаточно давно Уикер, уроженец Северной Каролины и выпускник местного университета, проходил собеседование в «Times» (он тогда носил бороду), но ему отказали – не кто иной, как Клифтон Дэниэл. А вот в 60‑м, уже без бороды и с шестью книгами за плечами (тремя выпущенными под псевдонимом), Уикер съездил к Рестону, и его взяли в штат. Двое других протеже Рестона из Вашингтона – Макс Франкель и Энтони Льюис – назначение Уикера шефом бюро приняли без энтузиазма. Франкель, писавший о дипломатии и международных делах, тем не менее, остался в бюро, удержавшись от соблазна перейти в журнал «Reporter». А Энтони Льюис покинул Вашингтон, возглавив лондонское бюро «Times» и сменив Сидни Грусона, который вернулся в Нью-Йорк в качестве редактора международного отдела, сменив, в свою очередь Эмануэля Ральфа Фридмана, который стал заместителем главного редактора. Гаррисон Солсбери уступил пост национального редактора пробивному уроженцу Атланты по имени Клод Ситтон, а сам стал первым замом главного редактора – третьим в иерархии после Дэниэла и Катледжа.

Еще до всех этих пертурбаций Катледж летал в Токио, чтобы уговорить тамошнего корреспондента Эйба Майкла Розенталя вернуться в нью-Йоркский офис и возглавить отдел городских новостей, которым до этого довольно жестко управляли румяный здоровяк, перешедший в Принстон, и его заместитель, отставной полковник. Розенталю тогда было чуть за сорок; многие считали, что никто в «Times» не сочетает черты писателя и репортера лучше, чем он. Его материалы из Японии, а до этого из Польши и Индии, были хлесткими и яркими, легко читались и отличались тонким чутьем – политическим и человеческим. Его репортаж о посещении Освенцима стал журналистской классикой: «Нельзя рассказать ничего нового об Освенциме – но есть долг написать что-то, ведь если побывать здесь и не сказать ни слова, это ощущается как страшное предательство всех, кто погиб в этом месте».

Розенталь пришел репортером в «The New York Times» в 44‑м, еще будучи студентом Нью-йоркского Сити-колледжа. Он стремился стать зарубежным корреспондентом, освещая события в целом государстве, но его не назначали на эту позицию до 54‑го – не из-за недостатка квалификации, а скорее из-за инцидента, произошедшего в 48‑м, когда в Париже Розенталь освещал сессию Генеральной ассамблеи ООН. Однажды, вернувшись в номер отеля, он заметил, что из ящика письменного стола пропал дорожный чек на двадцать долларов. Он возмущенно заявил об этом администратору, пригрозив, что если чек ему не вернут, сумма будет вычтена из счета. Администратор тоже возмутился, позвонил в парижский офис «Times» и пожаловался на беспардонность молодого корреспондента Сайрусу Сульцбергеру.

Вернувшись в Нью-Йорк, Розенталь продолжил работать в бюро, освещавшем работу ООН, но, как ни пытался, не смог добиться желанного назначения за рубеж следующие шесть лет. Спустя долгие годы, когда Розенталь закрепился в качестве репортера, да еще и получил Пулитцеровскую премию, он отправился в командировку в Женеву вместе с Сайрусом Сульцбергером. Они разговорились, и Сульцбергер внезапно напомнил ему об инциденте в отеле в 48‑м и не моргнув глазом признал, что Розенталя так долго не выпускали из Нью-Йорка по его, Сульцбергера, настоянию. Он пояснил: тогда ему казалось, что с Розенталем непременно будут проблемы. Прямо в машине Розенталь почувствовал, как его охватывает ярость – все эти невыносимо скучные годы освещения ООН… а сохрани Сульцбергер свое влияние в 50‑е, ему бы и не пришлось выбиться в зарубежные корреспонденты. Воспоминание о дурацком случае в отеле, который так дорого ему обошелся, настолько его разъярило, что он с трудом, с огромным трудом не сорвался на Сульцбергера, пока они ехали до Женевы.

Переговорам Катледжа с Розенталем в Токио предшествовали серьезные споры: поначалу Катледж не был уверен в решении лишить газету одного из самых звездных и популярных у читателей репортеров с тем, чтобы усадить его за стол редактора. Идея изначально принадлежала Теодору Бернстайну – Катледжа она поначалу удивила, поскольку для «Times» шаг выглядел беспрецедентным, почти безумным. У Розенталя не было редакторского опыта, он прожил почти десять лет вдали от города, и сама громадная ответственность, связанная с такой должностью, могла его напугать. И все-таки отдел городских новостей, как считал Катледж, погрузился в полную спячку – необходимо было как следует его встряхнуть, и, возможно, для этого требовалось как раз беспрецедентное решение.

Розенталь откликнулся на предложение, но поначалу попытался уговорить начальника поручить ему колонку об азиатских делах для первой полосы. Катледж ненавидит колонки. Он открыто называет их «вредоносными» и верит, что в хорошей газете должны быть только новости – качественно написанные новости, а не колонки, позволяющие репортерам чесать языком, хотя им иной раз и сказать-то нечего. Если Розенталь согласится на предложение, решительно заявил Катледж, то ему не придется довольствоваться единственным упоминанием его имени в газете – у него будут не одно, а сорок, пятьдесят имен каждый день; каждый сюжет, написанный одним из людей Розенталя, будет частицей его самого, и каждый вечер будет для него наградой, а каждое утро – вызовом; за пределами работы редактора такое и представить невозможно.

Во время краткого пребывания Катледжа на Востоке Розенталь провел с ним немало времени и в конце концов сказал, что готов попробовать. Катледж обрадовался. Оставалось дождаться, когда Розенталь закончит свою деятельность в Токио и вернется домой. Перед отъездом в Нью-Йорк коллеги обсудили еще кое-какие вопросы – в частности, Катледж сообщил, что в газете все-таки появится новая колонка… Рассела Бейкера. Сообщая об этом Розенталю, Катледж старался не смотреть собеседнику в глаза – он понимал, что выражение лица у мечтавшего о собственной колонке корреспондента примерно такое же, как если бы начальник вывалил ему на голову ведро навоза.

Случайный посетитель отдела городских новостей «The New York Times» в 1962–1964 годах ни за что не догадался бы, какая смена власти, какая несравненная внутренняя борьба разворачиваются в редакции. Казалось, в отделе царят тишь да гладь: ряды столов стального цвета, за ними сидят репортеры и спокойно беседуют по телефонам; в других углах за длинными изогнутыми столами восседают младшие редакторы, то уткнувшись в бумаги, то подняв голову и уставившись в пустоту – не иначе, придумывая заголовок. Заголовки могли касаться убийств, беспорядков, насилия, войн, но газетчика ничего не связывает с этими вещами, кроме карандаша. Над головой у него стремительно, но тихонько проползает механическая змея, поворачивает и изгибается, сжимая в своих крошечных металлических щупальцах листы бумаги – они идут из отдаленной застекленной телеграфной через отдел городских новостей и редакционный холл в самое дальнее помещение за архивом, где попадают в руки глухонемого, сидящего за клавиатурой громоздкой черной машины. Единственный громкий глас на всю редакцию исходит из серебристого микрофона, стоящего на столе редактора городских новостей; его иногда берет в руки клерк, чтобы сообщить репортеру: «Мистер Арнольд, в городские новости». И мистер Арнольд с легким вздохом поднимается и идет по проходу к большому столу, возвышающемуся перед входом в отдел.

Случайный читатель «The New York Times» в 1960‑х тоже не заподозрил бы, что в издании вершится тихая революция. Газета, конечно, размещала небольшие объявления (согласно которым едва ли не все получали повышение) и даже целые подвалы, возвещавшие о назначении Панча Сульцбергера или с прискорбием сообщавшие о кончине Орвила Драйфуса, но их скрытого смысла никто бы не уловил.

В те же самые годы, вплоть до 66‑го, «The New York Times» печатал тексты о значимых изменениях в других изданиях, например «Saturday Evening Post», и подробные отчеты о событиях, которые привели к краху «New York Mirror» в 63‑м и «Herald Tribune» в августе 66‑го. Газета блистала – каждодневным освещением новостей, скрупулезным расследованием деятельности ЦРУ, текстами о движении «власть черным», о любовнице Франклина Делано Рузвельта, о новых левых и об оральных контрацептивах.

И только о триумфе Катледжа и возвышении Дэниэла семьсот с лишним тысяч читателей, каждый день покупавших «Times», могли прочесть лишь скучнейшие, не привлекавшие внимания материалы, – соответствующий сюжет мелькнул во второй секции газеты 2 сентября 1964 года. Заголовок гласил: «КАТЛЕДЖ НАЗНАЧЕН ИСПОЛНИТЕЛЬНЫМ РЕДАКТОРОМ ‘TIMES’» и далее мелким шрифтом: «Маркела, Рестона повысили до заместителей главного редактора; Шварц – шеф воскресного выпуска; Дэниэл – главный редактор; Уикер возглавит Вашингтонское бюро».

Сюжет начинался так: «О шести важных изменениях в редакционной структуре «The New York Times» объявил вчера издатель Артур Окс Сульцбергер».

Большой кабинет и комната, которые Катледж занимал как главный редактор, перешли к Дэниэлу; сам исполнительный редактор перебрался в новый кабинет с новой комнатой. В новый офис Катледжа можно было пройти не через отдел городских новостей, а из внешнего холла, то есть если бы ему понадобилось хоть тридцать раз в день выйти и подняться на четырнадцатый этаж к Панчу Сульцбергеру, или если бы Сульцбергеру вздумалось хоть тридцать раз в день повидаться с Катледжем на третьем этаже, они могли легко это сделать, не спровоцировав никаких сплетен у подчиненных.

Когда Клифтон Дэниэл переселился в бывший кабинет Катледжа площадью десять на шесть метров, он значительно изменил убранство. Первым делом он превратил комнату, напоминавшую о девятнадцатом веке, в элегантную гостиную. На стенах теперь висели фотографии Клифтона Дэниэла в Белом доме с семействами Линдона Джонсона, Гарри Трумэна, Джона Кеннеди; последних было особенно много в его коллекции; некоторые нечеткие – их снимала Жаклин Кеннеди.

За гостиной Клифтона Дэниэла располагаются уютный бар и ванная; только Дэниэл и Катледж среди обитателей третьего этажа, да еще Теодор Бернстайн, могут похвастаться кабинетами с ванными. Бернстайн, настолько же противник формальностей, насколько Дэниэл – их сторонник, с удовольствием подшучивает над помпезным и грандиозным кабинетом Дэниэла напротив его собственного. Дэниэл велел застелить пол новым твидовым ковром в черно-синих тонах – Бернстайн заказал (и получил) старый, потертый ковер Катледжа, который сняли, чтобы выбросить, и бросил его на пол в своем офисе. Дэниэл работает в традиционном английском кабинете, где в дополнение к его письменному столу разместили новенький овальный стол для совещаний в окружении восемнадцати дубовых стульев – Теодор Бернстайн сидит на старом деревянном стуле за обшарпанным столом и, закатав рукава рубашки, пишет, тщательно соблюдая все правила грамматики, на самой дешевой офисной бумаге, какую только в состоянии найти.

За два года на посту главного редактора Клифтон Дэниэл, по его словам, повысил голос лишь однажды (когда – не уточняет). Но его соседи из отдела городских новостей уверяют, что главный редактор свои достижения преуменьшает, ведь они все слышали, как они с Бернстайном кричат друг на друга в кабинете, слышали не однажды, а добрый десяток раз – как правило, это происходит из-за нелестных замечаний Бернстайна по поводу любимых проектов Дэниэла. Чаще всего – женской страницы.

Дэниэл приложил руку ко многим изменениям в работе «Times»: газета стала больше писать о культуре, журналисты теперь более тщательно работают над некрологами, а редакторы – поощряют вкус и чуткость в освещении «трудных новостей», о которых раньше писали сухо. Но больше всего нового главного редактора хвалят (и ругают) именно за женскую страницу.

Оппозиционеры внутри газеты говорят, что женская страница занимает слишком много места и особенно им не нравятся длинные репортажи Шарлотты Кертис, маленькой быстроногой блондинки, которая пишет о прожигательницах жизни в Палм-Бич, в то время как подавляющее большинство американцев ратует за большее равенство. Мисс Кертис обычно пишет без всякой лести по отношению к своим героиням – пусть и не у всех хватает остроумия это понять. Но главное в творчестве мисс Кертис – Клифтону Дэниэлу оно очень нравится. Младшим редакторам редко приходится причесывать ее статьи, и она всегда тщательно проверяет факты, зная, что на любой ошибке Дэниэл тут же ее поймает.

Несколько лет назад в сюжете, посвященном княгине Радзивилл, она упомянула имя ее супруга князя – Сташ, и на следующий же день получила от Дэниэла замечание: многие произносят его имя как «Сташ», но пишется «Стас». А мисс Кертис еще раньше проконсультировалась насчет правописания с Памелой Турнюр, тогдашней секретаршей свояченицы князя Радзивилла, Жаклин Кеннеди. Поэтому журналистка позвонила мистеру Дэниэлу и заявила, что он ошибается: писать следует «Сташ».

– Откуда информация? – осведомился он.

– Из Белого дома.

– Хм, я общался с князем, – заметил Дэниэл. – И его имя пишется «Стас».

И повесил трубку. Она решила, что тем дело и кончится. Но Дэниэл специально пересекся с князем во время поездки в Европу, и через несколько месяцев мисс Кертис получила еще одну записку от Дэниэла – «Стас».

Еще одна значимая перемена в «Times» в первые годы правления Дэниэла едва не довела до инфаркта старую гвардию отдела городских новостей – и началось все с прибытием из Японии Эйба Майкла Розенталя, нового заведующего отделом. Быстрый, энергичный темноволосый человек в роговых очках, низкого роста, на вид на десяток лет моложе своих сорока, Розенталь ратовал за то, чтобы новости из Нью-Йорка читались живее. До старых порядков, царивших в городских новостях, ему не было ни малейшего дела.

Прежде, во всяком случае по мнению одного репортера, пожившего в Европе, отдел напоминал нечто вроде парижского кафе. Ближе к вечеру, как он заметил, репортеры, откинувшись на стульях, попивали кофе, читали газеты, глазели на коллег, шествовавших мимо них туда-сюда. За каким-нибудь из столов непременно шла игра в карты, за другими просто болтали, и повсюду царило сонное спокойствие. Парочки, крутившие романы, стоило старшим редакторам удалиться на планерку в четыре часа, отправлялись прямиком в гостиницы на Таймс-сквер – им нужно было лишь сделать контрольный звонок приятелю в офис и вернуться до шести двадцати, когда шеф проходит по отделу, чтобы традиционно пожелать доброй ночи всем сотрудникам дневной смены.

Однажды репортер Альберт Гордон уехал домой, не дождавшись этого пожелания – позже его разыскали по телефону и сообщили, что редактор желает обсудить с ним весьма важный вопрос, немедленно и лично. Гордон жил далеко, к тому же в Нью-Йорке в тот день шел проливной дождь, несмотря на это, он как штык явился в редакцию, и там, весь мокрый, дрожащий, стоял перед столом шефа, пока тот не соизволил поднять голову и сказать с полуулыбкой: «Доброй ночи, мистер Гордон».

В те дни задания распределяли привычным порядком: самые интересные сюжеты каждое утро доверяли ветеранам из первого ряда, а молодые репортеры с задворок обычно довольствовались новостями вроде прорыва канализационной трубы в Йорквилле или небольшого пожара во Флашинге, или их посылали в Уотертаун в пяти часах езды от Нью-Йорка освещать учения 77-й дивизии, родной для генерала Джулиуса Окса Адлера – традиционный долг журналистов «The New York Times».

Тем молодым нью-йоркским репортерам, кто особенно лихо писал, старшие в то время не доверяли: они подозревали, что такие «писатели» готовы пожертвовать фактами ради красного словца, поэтому им, как правило, доставались прогнозы погоды, или парады, или ситуация в зоопарке Бронкса или цирке… начальство рассчитывало, что даже если молодежь малость приукрасит цитаты, клоуны и звери не станут заваливать жалобами отдел писем.

При Розентале, разумеется, все изменилось. Теперь материал должен был быть не только исчерпывающим и достоверным, но и написанным, не просто составленным. В результате некоторые обиженные старожилы, которые проигрывали молодым в искусстве письма, принялись распространять слухи о том, что новая редакционная политика якобы приветствует «привирание» в сюжетах. А когда Розенталь давал репортеру «проектное» задание со всеми вытекающими – три-четыре дня сбора информации, тщательное выстраивание фактов для формирования нарратива – на него сыпались обвинения, что якобы он пытается превратить ежедневную газету в журнал.

Еще большую непопулярность у старожилов в то время заслужил заместитель Розенталя, которого он выбрал из всей редакции, – долговязый Артур Гельб, настоящая башня под высоким напряжением. Его не любили за избыток «диких» идей. Каждое утро, прибыв на поезде из Уэстчестера, Гельб, высокий и худой, вихрем врывался в отдел городских новостей и вбрасывал по двадцать – тридцать новых идей: у кого взять интервью, чьи наводки проверить, в какие уголки заглянуть, над какими большими историями поработать (иногда это требовало недель труда). Порой идеи были блестящими, большинство заслуживали внимания, некоторые и впрямь были дикими, и все требовали огромных усилий. Поэтому те газетчики, кто не отличался большими амбициями, стоило им увидеть, как Гельб вылезает из-за стола и оглядывается вокруг, спешили спрятаться в туалете или в закутке, где стояли словари.

Естественно, больше всего идей Гельба доставалось молодым и активным; он их буквально гипнотизировал, доверительно что-то нашептывая, обнимая за плечи, разгуливая с избранником по проходу, прикрывая рот рукой: подразумевалось, что идея столь оригинальна и дорога Гельбу, что не дай бог прознают другие репортеры – будут завидовать избраннику. А прежде чем юный репортер опрометью кидался выполнять задание, Гельб снова шептал ему: «Запомни, в этом сюжете мы особо заинтересованы» – намек на то, что идея принадлежит Розенталю, а может быть, даже Дэниэлу или Катледжу, поэтому репортер обязан расстараться, как никогда. Репортер убегал, а Гельб шел к следующему, клал руку на плечо другому парню и снова шептал: «Запомни, в этом сюжете мы особо заинтересованы».

Позже Розенталь и Гельб (за глаза их часто называли «Розенкранц и Гильденстерн») прочитывали готовые тексты страницу за страницей, выверяя, на месте ли все нюансы, освещены ли события под всеми нужными углами, выясняли, не зализал ли текст слишком сильно один из редакторов Бернстайна; время от времени, чтобы избежать вымарывания целых абзацев, Розенталь шел лично сражаться с Бернстайном.

Если Розенталь был особенно доволен статьей, автор получал записку с поздравлением. Кроме того, заведующий отделом городских новостей методично выбивал из Дэниэла и Катледжа дополнительные средства на прибавки своим любимцам. Одной из его восходящих звезд был Рэймонд Эппл-младший – вряд ли он завоевал большую популярность у старой гвардии, когда те узнали, что спустя всего несколько месяцев в команде Розенталя он уже получал 350 долларов в неделю.

Если так и было, он заслужил. Круглолицый, с ежиком на голове – ни дать ни взять располневший кадет – Эппл трудился как проклятый, бегал без остановки так, что к двум часам дня рубашку на нем можно было выжимать, и никогда не отказывался от идей Гельба, по крайней мере сразу. В итоге Эппл приносил в газету больше, чем кто-либо другой из команды Розенталя. Но не это беспокоило старожилов – они признавали, что Эппл может слепить крепкий сюжет и красиво изложить его: нет, их сбивал с толку невиданный энтузиазм Эппла ко всему, что ему поручали, будь то нудное заседание бюджетной комиссии, интервью с налоговым комиссаром или репетиция предвыборных речей Бобби Кеннеди, а еще навязчивое желание по возвращении с задания поведать всем сотрудникам отдела обо всем, что он видел, слышал и пережил. Однажды, вернувшись со съезда Демократической партии в Атлантик-Сити, он взахлеб рассказывал о том, как Этель Кеннеди, подкравшись к нему сзади, ущипнула его за задницу.

Многих сотрудников заразил тот энтузиазм, который пестовали Розенталь и Гельб, и вскоре страницы «Times», посвященные жизни города, пестрели длинными, пытливыми материалами о нью-йоркских больницах, о гомосексуалах, о межрасовых браках, о букмекерах. Эксклюзивная история о том, как ночью в Куинсе убивали девушку, а тридцать восемь человек слышали ее вопли, и никто пальцем не шевельнул, повлекла за собой вереницу колонок и новостных историй о «безучастности» ньюйоркцев. (Никто, однако, не задумался, что, возможно, не будь ньюйоркцы равнодушны к крикам по ночам, к кричащим заголовкам, к тем, кто кричит, разжигая ненависть, город погрузился бы в бездну хаоса и политических убийств, так что людская безучастность к смерти одних, возможно, позволяет сохранить жизнь других.)

Так или иначе, искра, которую жаждал высечь в отделе городских новостей Катледж, и которую успешно раздули Розенталь и Гельб, дотла спалила предвечернюю игру в карты – теперь все бегали, выискивали, писали и переписывали. Вслед за картами пала и традиция желать «доброй ночи»: Розенталю было глубоко плевать, когда его репортеры приходят и уходят, главное – сдать текст. Третьим результатом стало то, что национальные и зарубежные бюро, прежде бесспорно превосходившие Нью-Йорк, теперь почувствовали себя неуютно: за место на первой полосе пришлось конкурировать не на шутку.

Национальный редактор Клод Ситтон тоже выжимал теперь все что мог из своих репортеров, особенно таких, как Рой Рид, отрабатывавший расовые демонстрации на юге США – Ситтон и сам в бытность репортером фокусировался именно на этой теме. Когда в Миссисипи застрелили Джеймса Мередита, фото распростертого на дороге активиста передали по телеграфу в Нью-Йорк; Ситтон схватил снимок, внимательно изучил и спросил: «А почему Роя Рида не видать?»

На Тома Уикера в Вашингтоне наседал человек Дэниэла – Гаррисон Солсбери, вечно укорявший главу бюро в недостатке эксклюзивных материалов. Позже в Нью-Йорке принялись обсуждать, а не стоит ли сместить Уикера с поста шефа бюро. В Вашингтоне Солсбери невзлюбили еще больше – Дэниэла тоже, но по касательной. Солсбери теперь называли «Распутиным» при исполнительном редакторе.

Уикера стойко защищал Джеймс Рестон, но Нью-Йорк не ослабил натиска. На вашингтонское бюро обрушились обвинения в фаворитизме по отношению к их друзьям из правительства, а самого Уикера ругали и за плохое руководство, и за репортажи. Он не приносит эксклюзивов, говорили они, не уточняя, впрочем, какие именно эксклюзивные истории Уикер упускал и откуда должен был их выуживать, когда эксклюзива нет ни у кого. Нью-йоркские редакторы подчеркивали, что Рестон в молодые годы поставлял много уникального материала, но сам Рестон тут же возразил, что тогда Вашингтон был совсем другим: только закончилась война, то и дело появлялись новые государства, новости лежали на поверхности. А теперь, говорил он, Вашингтон – это город одного человека, Джонсонвилл; и если бы Уикер переживал об атаках Нью-Йорка, он бы только и делал, что освещал все телодвижения и настроения президента.

Больше года Нью-Йорк бодался с Вашингтоном; кое-кто из столичного бюро жаловался, что Нью-Йорк не может простить независимости, какой пользовались Крок, а потом Рестон, и заставляет Уикера расплачиваться за нее.

Еще в июле 1966‑го центральные власти были решительно настроены убрать Тома Уикера из Вашингтона. Если Артур Крок выйдет в отставку – ведь ему в ноябре исполнится восемьдесят, хотя внешне он так же бодр, как когда пришел в «Times» в 27‑м, – Уикеру как раз получилось бы дать колонку на первой полосе.

Но внезапно у Нью-Йорка круто изменились планы. То ли там осознали, насколько подорван моральный дух Вашингтона, то ли не нашли лучшей кандидатуры для замены, но нью-йоркские редакторы пошли на попятную. Уикеру сказали, что он и останется главой бюро, и будет писать колонку. Уикер был доволен, хотя кабинетные войны его порядком измотали. Катледжу он заявил, что не хочет руководить бюро, находясь под постоянным давлением. Нельзя эффективно управлять филиалом «Times» в Вашингтоне, если тебя воспринимают как «парня Рестона» или кого-то еще – все должны знать, что за тобой центральный офис и сам Тёрнер Катледж. Уикер высказал все это – и получил заверение, что Нью-Йорк за него стоит горой.

Тем временем отдел городских новостей сотрясли новые слухи. Солсбери уехал. Его стол занял Розенталь. Гельб перебрался за стол Розенталя. Розенталь теперь считался явным «номером три» в редакции после Катледжа и Дэниэла. А где же сам Дэниэл? И где Катледж? Кто за главного?

Слухи клубились в редакции все лето – возможно, масла в огонь подлила кругосветная командировка Солсбери, который решил после четырех лет на административной должности вернуться к журналистской деятельности. Редакция бурлила.

А у Клифтона Дэниэла выдалось изумительное лето. Жена родила четвертого сына; позиции «Times» были крепки как никогда, несмотря на все перестановки; сам он на посту главного редактора стал своего рода знаменитостью. В 66‑м о нем написали в «Current Biography», после этого авторы журналов наперебой бросились брать у него интервью – уже не как у мужа президентской дочери, а из-за его позиции у руля одной из немногих газет, чье выживание не вызывало сомнений.

Теперь, когда журналисты ищут встречи с ним, Дэниэл далеко не так обходителен, как в ту пору, когда брал интервью сам. Однажды он сорок пять минут заставил прождать журналиста из «Saturday Evening Post», а потом, вместо того чтобы извиниться, видимо, попытался отшутиться – примерно как с той брюнеткой, которую назвал «замечательным прикрытием» для них с Маргарет. Интервьюера он поприветствовал словами: «Если бы меня кто-нибудь заставил столько ждать, когда я был репортером, я бы встал и ушел». Человек из «Post» никак не отреагировал. Впрочем, за автором всегда остается последнее слово, поэтому в статье о «Times» о Дэниэле сказано было мало приятного.

Миссис Дэниэл, у которой в таких делах намного больше опыта, чем у мужа, иногда присутствует при его интервью, если журналисты приходят к ним домой. Однажды вечером он небрежно бросил реплику, которая могла прозвучать высокомерно; жена тут же подалась к нему и предупредила:

– Смотри, он ведь это напечатает.

– Не напечатает, – сказал Дэниэл, отметая ее страхи.

– Напечатает.

– Не напечатаю, – возразил журналист. – Как знать, может, когда-нибудь приду к вам просить работу.

– Вот именно, и не получите, если напечатаете.

– Да что ему до этого? – пожала плечами Маргарет.

– Ну, не скажите! – запротестовал интервьюер.

– Что ему до этого? – повторила Маргарет и вновь неодобрительно покачала головой на промах мужа.

Самое милое в поведении Дэниэла дома – то, насколько он любит своих четверых детей. С ними он полностью раскован и непринужден – в редакции таким его не видит никто, никогда. По выходным его легко найти в Центральном парке со старшими мальчиками – Клифтоном Трумэном Дэниэлом девяти лет и семилетним Уильямом Уоллесом Дэниэлом. Когда он летает в командировки, в аэропортах всегда тщательно исследует лотки с игрушками – ищет подарки для детей. Каждое лето семья выезжает из особняка на Парк-Авеню в дом в Бедфорде, штат Нью-Йорк, и Дэниэл ездит оттуда в «Times» на поезде. Возвращается он вечером, Маргарет ждет его на станции, припарковавшись всегда на одном и том же месте. Увидев его, она жмет на клаксон. Он подходит: костюм безупречно выглажен, ни единый волос не выбивается из прически, – и садится за руль, а супруга перебирается на пассажирское сиденье. Дэниэл целует ее в щеку, она рассказывает мужу, что нового, пока он заводит мотор универсала «Шевроле», разворачивается, и они едут домой – типичная американская чета.

Миссис Дэниэл говорит, что муж чем-то напоминает ее отца. Гарри Трумэн сохранил в себе нечто задиристое, и его крутой нрав известен многим, но дома он сдержан и никогда не позволит себе скверного слова. «Ругалась дома только мать», – вспоминает Маргарет. У обоих мужчин «характер жесткий, но в хорошем смысле. Я бы не смогла жить с человеком нерешительным, мягкотелым», – добавляет она. Да, ее отец и муж близки по духу, и когда журналист в том же году, но немного раньше посетил мистера Трумэна в Индепенденсе, штат Миссури, чтобы поговорить о Клифтоне Дэниэле, напоследок бывший президент мягко предостерег: «Вы уж смотрите, не пишите плохого про моего зятя. Он славный малый и ни разу не сделал ничего, за что мне было бы стыдно. – Потом помолчал немного и добавил: – Думаю, и я не сделал ничего, за что было бы стыдно ему».

Дэниэлы иногда возят детей к чете Трумэнов в Миссури, а Клифтон часто берет одного или двоих сыновей в Зебулон. Маргарет боится самолетов и по возможности избегает летать, а Дэниэл их любит и наслаждается комфортом в салонах первого класса. Ему нравятся простор и чистота терминалов, хорошо одетые люди; он с удовольствием пропустит стаканчик-другой перед ужином, поданным приветливой стюардессой, которая прельщает его не только безупречной прической, идеально сидящим костюмом, милой улыбкой и желанием угодить, но и почти обрядовой, сдержанной грацией и пластикой. «Это же американские гейши, – заметил он однажды, возвращаясь в Нью-Йорк после выступления на Среднем Западе. Потом задумчиво изрек: – Я никогда не был знаком со стюардессой. Некоторые жили в доме, где я обитал много лет назад в Лондоне. Я их иногда слышал по ночам. Но знаком никогда не был. Жена премьера Ки когда-то была стюардессой. – И после паузы: – Очень красивая».

Речи, которые Дэниэл произносит, выступая по всей стране, обычно затрагивают роль свободной прессы в обществе; он выступает сдержанно и элегантно, спокойно отвечает на вопросы публики. Людям очень интересно узнать побольше о «Times», и многие, слушая речи Дэниэла, получают подтверждение своим представлениям о газете – «Times» сдержанна и полна достоинства, уважает традиции и стремится к добродетельности. Дэниэл точно передает то, как институция «Times» воспринимает сама себя, – но это не вся правда. У «Times» есть и другие стороны, и ее сотрудники произносят совсем другие речи, выпивая в баре на 43-й улице или беседуя сами с собой в постели в четыре часа утра. Тогда им случается проговорить отчаяние, накопившееся в результате работы в таком гигантском, богатом, уверенном в себе концерне – на фабрике новостей, где все рабочие отлично понимают: незаменимых нет. Без любого из них газета обойдется. Руководители отрицают такое положение вещей, никто не любит его упоминать, но дело обстоит именно так.

И эта суровая правда наполняет грустью и горечью душу любого, кто искренне, романтически предан газете, как некой серой богине, снизошедшей до романа с ним – кто бы он ни был, как бы хорошо ни писал, все равно он скоро окажется слишком стар для нее. А она не стареет, и значит, придется уступить место новым, юным, его заменят по достижении определенного возраста, как лампочку на потолке громадного кинотеатра, заменят автоматически, хоть она еще не перегорела; и те в «Times», кто еще остался на сцене, об этом хорошо знают. Они сожалеют об уходе стариков, таких как Брукс Аткинсон, который ни разу с тех пор не появился в редакции; или научный сотрудник Уильям Леонард Лоуренс по прозвищу Атомный Билл; или спортивный обозреватель Джон Дребинджер, который заявил на прощальной вечеринке: «Если бы я знал, что пенсия – такое блаженство, я бы давно ушел!» Его шеф с прохладцей ответил: «Ну и чего ради ты нам так долго плешь проедал, Джон?»

Автоматизм правит бал – весь мировой бизнес сталкивается с этой сложной проблемой, но в «The New York Times» еще упрямо цепляются за идею, что журналистика – не бизнес, а призвание, поэтому сотрудники c негодованием смотрят, когда в отдел городских новостей в ночь выборов вкатывают полдюжины машин, которые делают то, что недавно так здорово удавалось спортивному комментатору Лео Игану, – предсказывают исход. В наборном цехе заляпанные чернилами парни с яростью наблюдают, как растет число машин, которые все делают лучше людей – и на забастовки не выйдут. В отделе городских новостей с неудовольствием косятся на предметы, обеспечивающие бесконтактную связь, – на автоматическую внутриредакционную почту, на серебристый микрофон и прочее. Даже руководство, пожалуй, понимает: если раньше «Times» процветала за счет «поддержания тесных связей», то теперь так разрослась, что не знает, что делается у нее под крышей. Весной 66‑го в корпоративном журнале «Times» появилось объявление о том, что дипломированные психологи, практикующие под эгидой исследовательской организации «Daniel Yankelovich, Inc.» проинтервьюируют ряд «выбранных произвольно, по научной методике представителей» персонала «Times» в целях «определить, каким образом в столь обширной и разноплановой организации можно укрепить взаимопонимание между сотрудниками».

В речах Клифтона Дэниэла и других руководителей не звучит даже намека на эти внутрисемейные дела; публика на выступлениях, читатели, которые покупают «Times» каждый день, и даже многие сотрудники, включая редколлегию, не подозревают, что есть разница между внешним и реальным обликом газеты. Авторы передовиц, к примеру, по-прежнему твердят о высоких принципах, клеймят заторы на городских улицах (не думая о ночных пробках, которые создают припаркованные перед зданием фуры со свежим тиражом); сетуют на исчезновение достопримечательностей и снос исторических зданий (не объясняя, зачем газета продала знаменитое здание штаб-квартиры на Таймс-сквер корпорации «Allied Chemical» и почему всем известная световая вывеска по периметру здания, по которой ползли заголовки «Times», теперь принадлежит журналу «Life»). «Times» немедленно осуждает замалчивание новостей и идей, даже таких, которые не близки ее издательской политике, однако в последние годы отдел новостей категорически отказался публиковать что-либо, исходящее из-под пера Герберта Лайонела Мэттьюса; этот журналист теперь очень тихо сидит в комнате 1048 в глубине коридора неподалеку от редколлегии. В 1963 году Мэттьюс побывал на Кубе и посетил Фиделя Кастро, с которым сделал комплиментарное интервью еще до революции 1959 года; вернувшись, журналист предложил написать ряд статей, но отдел новостей отверг его предложение. Мэттьюс понимает, что оказал газете медвежью услугу, но до сих пор убежден, что Кастро не был коммунистом, когда началась революция на Кубе.

Весной 66‑го Герберт Мэттьюс снова вернулся на Кубу как представитель редколлегии «Times», а не ее новостного отдела; он вновь встретился с Фиделем Кастро, познакомился с новой Кубой и написал заметок на двадцать пять тысяч слов. По возвращении в Нью-Йорк он снова предложил отделу новостей свои услуги в качестве автора – вновь отказ. Теперь Мэттьюс пишет для первой полосы «Times» анонимные статьи о латино-американских делах, охватывающих в том числе Кубу; о ней он нередко отзывается критически; кроме того, Мэттьюс посвятил себя написанию книг и пребывает в убеждении, что история в конце концов оправдает его. Но в шестьдесят шесть лет он уже не рассчитывает, что это случится при его жизни.

Клифтон Дэниэл появляется в редакции «The New York Times» каждое утро около десяти, после того, как прочитает все газеты, включая «Wall Street Journal», а до недавних пор и «Women’s Wear Daily». Секретарша Пэт, встречающая его перед кабинетом, очень хороша собой и безукоризненно одета; он сам ее выбирал, и немудрено. «Мне есть дело до внешности», – признает он. Это касается не только причесок и одежды, но и того, как люди обустраивают свою частную жизнь. Он не согласен с теми, кто называет его «пуританином», говоря, что ему все равно, пускай хоть весь штат «The New York Times» пустится во все тяжкие – в плане секса или как-то еще; главное, чтобы «внешне» все выглядело пристойно.

Каждый день в кабинет Дэниэла в соответствии с отлаженным графиком заходят подчиненные, которым нужен его совет или утверждение, и посторонние, которые надеются получить его добро на прием в «Times». Он также выделяет время перед общей четырехчасовой планеркой, чтобы у себя в кабинете пересмотреть моменты в газете, вызвавшие у него вопросы, – нечеткой ли формулировкой или ощущением, что репортер чересчур «включен» в сюжет (а это непростительный грех), или ошибкой, которая потребует написать опровержение – всегда неприятный момент в его повестке дня.

Как-то раз, погожим летним днем 66‑го он читал материалы и не заметил нечто подозрительное с первого раза; на тридцатой странице, мелким шрифтом, в глубине списка студентов Сити-колледжа, получивших те или иные награды: «ПРЕМИЯ БРЕТТ вручена студенту, усердно трудившемуся, несмотря на тяжелую инвалидность, – Джейку Барнсу».

Для всех, кто читал «Фиесту» Хемингуэя, отсылка очевидна: леди Бретт и влюбленный в нее герой-импотент Джейк Барнс. И это в «Times»!

Эйб Розенталь, чьи подчиненные вычитывали и проверяли материал, тоже ничего не заметил – до следующего дня, когда весть о «премии Бретт» пронеслась по всем изданиям. Розенталю сообщили о ней по телефону коллеги из журнала «Newsweek» – искренне посмеявшись над этой историей.

Но Розенталь ничего забавного в ней не нашел, а мгновенно пришел в ярость. Если молодой корреспондент, работавший в Сити-колледже, виновен в том, что намеренно вставил липовую информацию в раздел новостей «Times», выход один – немедленное увольнение. Много лет назад Э. Дж. Либлинг, тогда работавший редактором в отделе спорта, допустил нечто подобное: однажды вместо того, чтобы вписать фамилию судьи баскетбольного матча в таблицу результатов, Либлинг, который вечно не мог добиться от корреспондентов нужной фамилии рефери (никто их не запоминал), просто вписал итальянское слово «Ignoto» – «неизвестный». Вскоре фамилия Иньото появлялась в таблицах двух, трех, даже четырех матчей за один день – слишком энергичен и вездесущ был мистер Иньото, чтоб руководство долго оставалось в неведении. Когда обман раскрылся, Либлинга уволили, и он нашел своей буйной фантазии куда более благоразумное применение в журнале «The New Yorker».

Трудность с инцидентом в Сити-колледже состояла в том, что, по-видимому, виновным корреспондентом (Розенталь пока не звонил ему) был Клайд Габерман, один из фаворитов редактора, молодой человек двадцати одного года, напоминавший Розенталю его самого: такой же тощий и хваткий, каким Розенталь был двадцать лет назад, когда, как Габерман сейчас, совмещал учебу в Сити-колледже с работой на «Times». Габерман чувствовал нерв истории и лихо писал. За восемь месяцев он передал в редакцию более шестидесяти новостей и текстов – для журналиста, который пока пишет лишь об одном учебном заведении, достижение изрядное. Розенталь видел, как предан Клайд журналистике, как он проявил себя в «Times» за столь короткое время, словом, видел в Клайде Габермане потенциал стать новой молодой звездой «The New York Times».

Но если «Премия Бретт» – дело рук Габермана, ему придется уйти. В такой ситуации Розенталь не смог бы отстаивать юношу, как отстаивал другого сотрудника, чернокожего Джуниуса Гриффина, который написал в «Times» о гарлемской банде «Кровный брат», боевиках, которые владеют карате и, если ситуация не изменится, вскоре переберутся в Манхэттен. В Гарлеме и по всему Нью-Йорку тут же раздались раздраженные голоса, опровергающие существование «кровных братьев»; одни говорили о преувеличении, другие и вовсе называли сюжет фальшивкой. Розенталь проверил сведения и до сих пор убежден, что Джуниус ничего не выдумывал; но тогда другие газеты и журналы бурно критиковали «Times» – никто и никогда не упускал такой возможности, если уж предоставился случай. А над Розенталем издевался кое-кто из старожилов отдела городских новостей – они назвали сюжет о «Кровном брате» «Заливом Свиней Розенталя».

Звонок Розенталя застал Клайда Габермана в постели в его квартире в Бронксе. Пятнадцатью минутами раньше его разбудил звонок из Сити-колледжа: в отдел общественных связей начали поступать запросы насчет «Премии Бретт». Только тут до Габермана дошло, что он забыл, как собирался вымарать шуточную премию из длинного наградного списка, прежде чем сдать материал редактору. «Премию Бретт» он придумал от скуки, пока битый час перепечатывал список, который – он не сомневался – никто не будет читать. Он присудил премию Джейку Барнсу, посмеялся и продолжил печатать; потом отвлекся на что-то другое, забыл про Барнса и леди Бретт и сдал материал, не вспомнив о нем до утренних звонков – сперва от пресс-атташе колледжа, потом от самого Розенталя.

– Клайд, – вкрадчивым тоном начал Розенталь, – ты видел наградной список Сити-колледжа?

– Да.

– И «Премию Бретт» видел?

– Да.

– Как она туда попала?

– Хм, да вроде бы это я написал, – признался Габерман. – В момент отупения.

– Ты написал, – раздельно произнес Розенталь, и в его голосе зазвучал металл. – Что ж, после такого момента в газетах тебе не работать.

Габерман не поверил своим ушам. Впоследствии он рассказывал другу, что был совершенно ошарашен: «В газетах не работать! Да он шутит! Не может быть, чтоб из-за такой ерунды!»

Габерман оделся – Розенталь велел ему немедля явиться в редакцию. Пока молодой человек ехал в метро на Таймс-сквер, ему все еще не верилось, что его выгонят из «Times». Это ведь тот же Розенталь, который по себе знает, как важно давать и получать второй шанс в «Times», тот Розенталь, который написал классический текст о Варшавском гетто, «настолько прочувствованный, – говорил Габерман, перечитав тот текст, – что, кажется, ему самому неловко так обнажать душу»! Не может быть, редактор просто огорчен нелепым инцидентом. Габерман знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: насмешку над «Times» Розенталь воспринимает как насмешку в свой адрес; и все же молодой репортер был уверен: как только выяснится, что все вышло случайно, ему все простят и забудут.

В полдень Габерман вошел в отдел городских новостей. Почти все уже ушли обедать. Он подошел к широкоплечему седому клерку по имени Чарли Бевилаккуа, который работал в отделе с незапамятных времен.

– Мистер Розенталь у себя?

– Обедает, – сообщил клерк.

Габерман отошел было, но Бевилаккуа резко окликнул его:

– Ты бы дождался его. Он хотел с тобой поговорить.

Габермана так и подмывало обернуться и рявкнуть: «Да пошел ты, идиот! Что же мне никто не сказал?» Но не в том он был положении, чтоб скандалить, а потому тихонько двинулся меж рядами пустых столов; на местах сидели только автор некрологов Олден Уитмен, репортер Бернард Вайнтрауб и молодой стажер Стив Конн, друг Габермана.

– Привет, Клайд, – с усмешкой сказал Конн. – Видал «Премию Бретт» в газете?

Габерман признался, что это его ляп – Конн хлопнул себя по лбу и простонал:

– О господи!

Габерман уселся посреди комнаты и стал ждать возвращения Розенталя с обеда. Он вперил взгляд в устрашающий серебристый микрофон на столе клерка: всей газетной молодежи это устройство внушает страх, думал он, потому что после сдачи материала все ждут, что редактор возьмет этот микрофон и гаркнет в него имя автора на весь отдел, вызывая на ковер: объяснять допущенные двусмысленности и ошибки. По одному звучанию голоса из микрофона молодой репортер легко мог понять настроение редактора: если тон отрывистый, командный – «Мистер Габерман!» – значит, к нему всего один небольшой вопрос, который шеф хочет спешно обсудить и перейти к другим делам и в другом месте; но если главный редактор тяжело растягивает фамилию: «Мистер Г а б е р м а н!» – значит, он еле сдерживается и дело крайне серьезное.

Через двадцать пять минут Габерман увидел, как Розенталь входит в отдел городских новостей и направляется к своему столу. Габерман опустил голову и услышал усиленный микрофоном голос клерка Чарли – протяжный, печальный, отдающий безнадежностью:

– Мистер Г а б е р м а н.

Габерман поднялся и зашагал по длинному проходу мимо выстроившихся рядами пустых столов, внезапно вспомнив курс сценарного мастерства, который он прослушал у Пэдди Чаефски. Он пожалел, что у него нет камеры, чтобы панорамной съемкой помещения запечатлеть напряжение этой сцены.

– Садись, – сказал Розенталь.

Габерман сел и сразу услышал:

– Ты никогда ничего больше не напишешь для этой газеты.

Габерман уже осознал реальность происходящего, но все-таки предпринял последнюю попытку напомнить Розенталю о работе, сделанной им в Сити-колледже, о множестве эксклюзивов и историй. Розенталь перебил его:

– Да-да, а потом ты повел себя невероятно глупо. Я поддерживал тебя, писал докладные про тебя, через год-другой тебя бы взяли в штат. А ты меня выставил идиотом, и всех нас в «Times» заодно!

Потом голос его смягчился, в нем послышались грустные нотки. Розенталь объяснил, что новости – самое главное, самое неприкосновенное, что есть в «Times». Люди должны верить каждому слову, и никаким подтасовкам не будет прощения. Более того, продолжал Розенталь, если простить Габермана, пострадает общая дисциплина, ведь каждый потом сможет допустить ляп и сказать: «Но Габерману-то с рук сошло!»

Последовала пауза. После Розенталь опять сменил интонацию: Габерману есть, на что надеяться, – просто не в «Times». Талант у него имеется, надо лишь принять тот факт, что роман с Серой Богиней окончен, и решительно идти дальше, делать карьеру где-нибудь в другом месте.

С теплотой и энтузиазмом Розенталь говорил еще минут пять, потом оба встали и пожали друг другу руки. Потрясенный Габерман пошел писать заявление об увольнении. Клифтон Дэниэл был в курсе дел – Розенталь с ним уже переговорил, равно как и с другими редакторами в офисе Дэниэла, и все согласились подписать заявление Габермана, как только он его отпечатает.

Сдавая заявление, Габерман чувствовал, что весь отдел городских новостей наблюдает за ним. Он не стал мешкать, а быстро вышел из помещения и нажал кнопку лифта в холле. К своему удивлению, он заметил бегущую за ним долговязую фигуру. Артур Гельб.

– Клайд, постой!

Под влиянием «старой гвардии» Габерман не особенно жаловал Гельба, но теперь неожиданно увидел в его глазах искреннее сочувствие. Гельб сказал юноше, что мир на этом не кончается, что еще наступят светлые дни. Габерман от души поблагодарил его; он был очень тронут.

Потом он спустился в лифте на первый этаж и, не задержавшись в вестибюле ни перед суровой статуей Адольфа Окса, ни возле группы его приятелей, которые как раз входили во вращающиеся двери, вышел из здания. Он вернется в Сити-колледж на последнюю осеннюю сессию, получит диплом, а потом подумает, что делать дальше. На следующий день в «Times» появилось опровержение – совсем небольшой абзац, который, тем не менее, подтвердил, что, как бы ни менялись местами люди, как бы ни изменялись идеи, кое-что в «Times» остается неизменным. Текст, написанный Клифтоном Дэниэлом, гласил:

В среду «The New York Times» опубликовала список наград и премий, врученных на актовом дне Сити-колледжа. В них включена «Премия Бретт». Такой премии не существует. Это был розыгрыш репортера. «Times» весьма сожалеет о появлении на ее страницах ложной информации.

Оплот в новой башне

Когда Артур Гельб в 1944 году пришел в «The New York Times» рассыльным, лифтеры еще носили униформы и белые перчатки, а младшие редакторы надевали зеленые прозрачные козырьки, чтобы сохранить зрение. Чтобы сделать звонок, репортерам с третьего этажа в отделе новостей нужно было сначала набрать номер телефонисток, сидевших за коммутаторами на одиннадцатом (возможно, нигде во всем Нью-Йорке не сплетничали так живо и энергично, как в той комнате); а на четырнадцатом этаже, по соседству с офисом издателя, располагалась квартирка, куда временами заглядывала его любовница. К квартире примыкала спальня издательского камердинера, человека высоконравственного и крайне тактичного.

Средневековый вид цитадели коммуникаций «Times» на Западной 43-й улице, 229 – неоготические флероны, фестоны и французские лилии – вполне соответствовали видению юного Артура Гельба: он мыслил о себе как о честолюбивом вассале Дома Окса. Нынче же оплот «Times» – в небоскребе на Восьмой авеню, между 40-й и 41-й улицами, туда газета переехала совсем недавно, подведя черту под шестьюдесятью тремя годами 83-летнего мистера Гельба в старом здании. В истории издания нет большего «долгожителя», чем он.

Пришел он как рассыльный, в 1947‑м стал репортером, в 1967‑м – заведующим отделом городских новостей в 1986‑м – главным редактором (и проработал на этой должности до 1990‑го), дальше ведал обучающими программами и другими видами корпоративных щедрот. Теперь он продолжает карьеру в «Times» как консультант – насколько это кому-то нужно в век, когда журналистика, которой он отдал жизнь, находится на грани забвения, – и выступает в роли серого кардинала и церемониймейстера на таких мероприятиях, как, например, прощальная вечеринка в здании на Западной 43-й в прошлый четверг.

Сотни сотрудников газеты и гостей были приглашены проститься с замком «Славной Серой Леди[91]» – потанцевать в проходах и выпить пива на опустевшем третьем этаже, где мистер Гельб когда-то следил за работой отдела городских новостей, – а теперь его нынешний преемник Джо Секстон, подтянутый 47-летний человек в очках и с поседевшей бородкой отплясывал с таким рвением, что бледно-голубая рубашка потемнела от пота. Редактора кто-то сфотографировал, и вот уже снимок, благодаря блогу «Gawker», облетел весь свет – вместе с описанием вечеринки.

Это было похоже на Фестиваль Чудил – 2007… В отделе новостей – пустые столы с клубами пыли, примерно сотня пицц, 500 бутылок пива, и сотни журналистов, редакторов, фотографов потеют под музыку… Народу пришло столько, что нормально двигаться было почти невозможно – поэтому некоторые запрыгивали на столы и шкафы и зажигали прямо там.

Но круче всех был Джо Секстон, завотделом городских новостей, всегда раскованный, веселый и бодрый любитель вечеринок – он к тому же обожает хип-хоп, так что никто его не мог перещеголять. Он танцевал без передышки как минимум часа два, весь в поту.

Мистер Гельб наблюдал за всем этим издалека, с выражением мягкой отстраненности на лице. Облаченный в костюм и галстук, он болтал с группкой ветеранов «Times», в которую входил и я. Час назад мы все вместе отужинали в баре «Sardi» на Западной 44-й, что рядом с черным ходом в здание газеты. Трапеза началась с того, что мистер Гельб помянул добрым словом нескольких сотрудников «Times», покинувших наш мир, – Дэвида Халберстама, Рэймонда Эппла-младшего, Сэмми Соловица (мужчину крошечного роста, всю жизнь прослужившего рассыльным) и Эйба Розенталя, которого мистер Гельб сменил на посту заведующего отделом. Стиль руководства мистера Розенталя часто описывали как «режим репрессий».

Бернард Вайнтрауб вспомнил, как столкнулся с Эйбом Розенталем в мужском туалете – тот вошел и тут же спросил:

– Слушай, Берти, тебе не кажется, что я похудел?

Мистер Вайнрауб окинул его взглядом и ответил:

– Да нет, Эйб, не похоже.

– Ах ты, сукин сын! – крикнул Эйб и пулей вылетел вон.

Бернард, который тогда был очень молод, немного опомнившись, бросился к мистеру Гельбу, рассказал ему про инцидент и спросил:

– Скажи, Артур, моей карьере конец?

– Не уверен, – отозвался мистер Гельб.

Другой репортер рассказал еще одну историю – о том, как Митико Какутани[92], вскоре после того, как ее наняли освещать новости культуры, рыдала и полчаса отказывалась выходить из дамской комнаты – ей сказали, что Розенталь раскритиковал ее тексты, найдя в них ряд клише.

А Джозеф Леливельд, бывший репортер и исполнительный редактор, совершенно между прочим и без всякого отношения к Розенталю, вспомнил о самоубийстве почтенного и несомненно благонадежного сотрудника Расселла Портера – однажды он вышел из здания «Times», приехал домой и выбросился из окна.

Много чего, хорошего и плохого, но пережитого вместе, вспомнили тем вечером двадцать гостей мистера Гельба – вспомнили бы и больше, если бы он не прервал беседу:

– Хватит, поздно уже, пошли праздновать.

Мы вышли из «Sardi», Гельб – впереди всех. На тротуаре он остановился и достал из кармана ключ, по его словам, совершенно особенный.

– Много лет назад мне его дал [тогдашний издатель] Панч Сульцбергер. Этот ключ открывает кратчайший путь из «Sardi» в «Times», то есть нам не надо обходить кругом все здание, чтобы попасть внутрь. Тысячу раз я пользовался этим ключом. Сегодня будет последний.

Гельб вставил ключ в замочную скважину металлической двери всего в нескольких шагах от входа на склад, куда раньше въезжали грузовики, доставляющие тираж. Вскоре мы уже следовали за ним через отдел рассылки, помещавшийся прямо над цехом с громадными печатными станками, которые работали там до 1997 года, пока типографию не перевели на предприятие за городской чертой. И все же из нескольких баков, стоящих рядами вдоль стен, до сих пор сочилась краска.

Затем мы поднялись на одном из грузовых лифтов на третий этаж, и сразу нас оглушила громкая музыка из двух громкоговорителей, укрепленных на огромных треногах по обе стороны от стола администратора; а два проигрывателя с вертящимися на них дисками по очереди обрушили на нас голоса Джеймса Брауна («Sex Machine»), Ареты Франклин («Respect»), Майкла Джексона («Don’t Stop ’Til You Get Enough»), Дайаны Росс («I’m Coming Out»), Джастина Тимберлейка («SexyBack») и группы «Temptations» («Ain’t Too Proud to Beg»). Джо Секстон продолжал двигаться в такт всей этой музыке, а в толпе танцоров и зевак (отличить одних от других было нелегко) мелькали исполнительный редактор Билл Келлер, главный редактор Джон Геддес и замглавреда Уильям Шмидт.

Именно секретарша мистера Шмидта и мистер Секстон договорились с диджеем Гербертом Холлером («для друзей – просто Кенни»), который оказывает услуги стоимостью в тысячу долларов за час, вооружившись сотней виниловых пластинок и двухканальным микшерным пультом «Рейн». Он отказался признаться, сколько «Times» ему заплатила, но рассказал, что мистер Келлер просил его не уходить в заранее оговоренные десять вечера. «Может, покрутишь еще часок?» – «Не могу». – Кенни объяснил, что его уже ждут на другой вечеринке в районе Митпэкинг на Нижнем Манхэттене. – «Но поставлю вам еще один долгий танец». – Он выбрал песню «Love Thang» группы «First Choice».

Вечер удался на славу, сказал мне Чарльз Кайзер, работавший репортером отдела городских новостей «Times» до 1980‑го. Впервые он обратил на себя внимание мистера Гельба в начале 70‑х, когда еще учился в Колумбийском университете и был внештатным корреспондентом. «Такого, как сегодня, мы и близко не видели, когда я начинал здесь репортером в семьдесят четвертом, – рассуждал Кайзер. – Сколько здесь молодых людей всех цветов кожи, и кто угодно танцует с кем угодно – мужчины с мужчинами, мужчины с женщинами, женщины с женщинами. Все действительно изменилось в «Times», когда издателем стал Артур Окс Сульцбергер-младший [в 1992‑м]. Когда на заре 80‑х он только начал работать помощником заведующего отдела городских новостей, то вычислил, кто из репортеров – гей, каждого позвал обедать и каждому отдельно сказал: «Я знаю, что ты гей. Не переживай – когда Эйб Розенталь уйдет, я позабочусь, чтобы этот факт не отразился на твоей карьере».

Музыка смолкла, и народ стал расходиться, но кое-кто, как и я, задержался, чтобы побродить по зданию и даже заглянуть в апартаменты руководства на четырнадцатом этаже, осмотреть легендарные помещения, которые много лет назад занимали издатель, его любовница и камердинер. Хотя кровати уже вынесли, думаю, я составил представление, как примерно тут все выглядело полвека назад – несмотря на разостланные на полу портьеры, снятые с потолка люстры, раскиданные там и сям, иной раз перевернутые бархатные стулья, столы и другую мебель. Правда, один предмет остался на месте – трехметровой высоты напольные часы резного дуба. На видном месте гравировка: «Адольфу С. Оксу от жителей Чаттануги. 8 декабря 1892 года». Тогда Окс еще был издателем «The Chattanooga Times»; часы ему подарили за четыре года до того, как он покинул юг, чтобы взвалить на себя проблемную «The New York Times», основатель которой Генри Дж. Рэймонд в 1851 году снял для редакции помещение по адресу 113, Нассау-стрит. Часы до сих пор ходят отменно. Их не выставляют на аукцион, поскольку на них заявил свои права 55-летний правнук Окса Артур Окс Сульцбергер-младший, нынешний издатель газеты.

Теперь здание по адресу 229, Западная 43-я улица, принадлежит израильскому алмазному миллиардеру Льву Левиеву – он выложил за него 525 миллионов долларов и, если захочет, может переделать интерьер в своих интересах так, как семье Окс и не снилось. Но фасад здания останется неизменным – в соответствии с законом об охране памятников истории.

Новая штаб-квартира «Times» на Восьмой авеню – 52-этажная «сверкающая башня прозрачного стекла» (по словам архитектурного критика Пола Голдбергера). Архитектурные критики вообще ее хвалят, а вот сотрудники газеты иногда ругают – несмотря на то, что в старом здании на 43-й улице куда больше внимания уделяли высшему руководству. Так, в распоряжении главного редактора и всех, кто выше в иерархии (будь то мистер Гельб, мистер Розенталь или мистер Сульцбергер), были кабинеты с ванными комнатами. В новом здании таких нет. Даже мистер Сульцбергер обойдется без ванной комнаты, так как он явно желает прослыть сторонником равноправия – искренне или нет. В то же время он очень хочет подчеркнуть полную прозрачность газеты: все репортеры и редакторы сидят в помещении со стеклянными стенами, все на виду – не уединиться, чтобы подумать, не пофлиртовать с коллегой, сидящей через ряд, не заткнуть раздраженного соседа, подняв указательный палец. Впрочем, вряд ли мне следует углубляться в эти предположения, ведь мой визит в новое здание был очень краток; меня любезно сопроводили туда в прошлый уик-энд мистер Гельб и двое дружелюбных сотрудников газеты, которым политика мистера Сульцбергера вполне нравится.

Во время этого визита мы с мистером Гельбом узнали следующее:

1. Из 52 этажей башни только нижние 20 занимает газета; остальные сдаются в аренду.

2. В старом здании было меньше 40 конференц-залов, а в новом их 113. Создается впечатление, что мистер Сульцбергер настроен сделать руководство «Times» поистине разговорчивым.

3. В старом здании, особенно когда мы с мистером Гельбом работали там в 60‑е годы, мы привычно общались с множеством сотрудников из рабочего класса. Сидели в кафетерии бок о бок с перемазанными типографской краской печатниками, знали по именам лифтеров, столяров, электриков, полотеров и так далее, – почти все они, как мне кажется, гордились принадлежностью к «Times» и с гордостью рассказывали о своей работе соседям. Теперь, в ХХI веке, в «Times» работают в основном люди одного и того же классового происхождения – рабочих в здании меньше не стало, но они утратили чувство общего единения, поскольку их нанимают через внешних подрядчиков.

Когда мы с мистером Гельбом уже направлялись к выходу из нового здания, благодаря наших сопровождающих за экскурсию, я увидел в вестибюле бронзовую статую Адольфа Саймона Окса, которая занимала видное место в здании на 43-й улице; теперь же она стоит за стойкой ресепшна: постамент обернут упаковочной тканью, повернут Окс как-то косо, и властный взгляд патриарха, кажется, устремлен неизвестно куда.

– Куда ее денут? – спросил я одного из сопровождающих.

– Пока не знаем, – ответил он.

Ее незабитый пенальти

Ниже следует фрагмент из книги Гэя Тализа 2006 года «Жизнь писателя». В ней он рассказывает о своей профессиональной жизни, в частности, о том, как он писал для различных изданий на темы спорта. Он также описывает поиски журналистом темы для новой большой книги, рывки и остановки, с которыми это бывает сопряжено. Какое-то время он думал, что будет писать о Лю Ин – китайской футболистке, не забившей важный мяч на чемпионате мира 1999 года.

Монетка выпала так, что первыми бить должны были китаянки. Они отправили к мячу круглолицую брюнетку с конским хвостиком и номером 5 на футболке; она была повыше и несколько атлетичней на вид, чем ее характерным образом довольно миниатюрные подруги по команде. И все же выглядела не так впечатляюще, как мощная чернокожая американка-вратарь весом под семьдесят килограмм, которая стояла перед ней и смотрела на нее; впрочем, китаянка не обращала на вратаря особого внимания – она медленно, держа мяч двумя руками, опустила его на белую одиннадцатиметровую отметку. Она считалась самой надежной китайской пенальтисткой, потому-то тренер и поручил ей бить первой, ожидая, что она положит серии ударов хорошее начало. Сил у нее к тому же было хоть отбавляй: она не бегала весь матч на жаре, ее выпустили на замену в конце дополнительного времени. После судейского свистка она побежала к мячу и ударила так сильно и уверенно, что американка-голкипер в лучшем случае лишь увидела, как мяч влетает в угол ворот над ее правым плечом. Под аплодисменты тренеров и подруг пенальтистки по команде Китай повел 1:0.

У американок первой вышла бить одиннадцатиметровые капитан команды, номер 4, высокая спортсменка с каштановыми волосами и мягкими, тонкими чертами лица, но с репутацией неутомимой, отнюдь не мягкой защитницы. Сейчас она к тому же показала себя меткой и уверенной пенальтисткой, мощно и без колебаний отправив мяч по низкой траектории мимо китаянки-голкипера в противоположную часть ворот по отношению к той, куда била перед ней ее соперница. Увидев, как мяч вонзился в сетку, американка торжествующе вскинула кулак, а затем побежала обратно к краю поля. Подруги по команде бросились ее обнимать, большинство болельщиков, радостно крича, вскочили на ноги. Счет стал 1:1.

Второй китайской пенальтисткой была стройная брюнетка, номер 15. Она участвовала в игре, выйдя на замену, но ключевым игроком не считалась – разве только в такие моменты, как сейчас. Одиннадцатиметровые она умела бить великолепно. Некоторые подруги по команде считали, что она делает это не хуже, чем главная из бьющих пенальти – не знающая промахов спортсменка под номером 5. Я читал, что в китайской команде – как, впрочем, и в американской, и в других – есть прекрасные футболистки, испытывающие при необходимости бить пенальти своего рода «страх сцены». Они в своей стихии, когда надо бегать по полю и бороться за мяч в окружении партнерш и соперниц, но не в том случае, когда приходится стоять в одиночку перед неподвижным мячом, который нужно отправить в сетку мимо вратаря. Когда необходимо выиграть поединок с соперницей на глазах у всех болельщиков на стадионе и, возможно, у миллионов телезрителей. Иные из футболисток практически умоляли тренеров не включать их в число бьющих послематчевые пенальти, не помещать их в центр внимания, не подвергать их риску колоссального унижения, если мяч будет отбит или, еще хуже, пролетит мимо.

Но вторая из китайских бьющих, номер 15, спортсменка, по отзывам, невозмутимая, была известна в команде как девушка довольно-таки нарциссического склада, которой нравилось быть в фокусе общего внимания и которая умела сохранять сосредоточенность, когда на нее устремлены все взгляды. Разбежавшись и точно отправив мяч в левую от себя часть ворот, она остановилась и с явным удовлетворением проследила, как он минует пальцы вратаря и вонзается в сетку; тренер и подруги по команде, в отличие от зрителей на стадионе – в подавляющем большинстве болевших за американок, – радостно заулыбались. Затем она повернулась и неспешной трусцой двинулась обратно к кромке поля; в ней чувствовалась уверенность в себе и желание подольше побыть у всех на глазах. 2:1 – китаянки снова повели в счете.

Вторая американская пенальтистка тоже славилась способностью сохранять выдержку под давлением, и, хотя она не считалась сосредоточенной на себе личностью, она хорошо проявляла себя, когда ситуация требовала сольного выступления. Эта тридцатиоднолетняя калифорнийка, номер 14, почти десять лет была лидером американской команды, хотя уходила на время из спорта, чтобы родить двух детей и оправиться от перелома правой ноги, полученного на соревнованиях в 1995 году. Хотя ее самой сильной стороной была защита (именно она в этом матче в первом тайме дополнительного времени не позволила китаянкам забить гол, отразив в прыжке мяч, пролетевший над головой вратаря), она великолепно играла и в нападении, забив третий гол в четверть финале этого мирового чемпионата, когда ее команда победила Германию со счетом 3:2. Сейчас она двинулась к мячу, лежащему на одиннадцатиметровой отметке, отработанно-неторопливо, расчетливо, вводя китаянку-голкипера в заблуждение, оставляя ее в неподвижности посреди ворот; мяч после удара пролетел в сетку на приличном расстоянии от поднятой левой ладони вратаря. Счет снова стал равным – 2:2.

Третьей в китайской команде к мячу вышла двадцатипятилетняя уроженка Пекина с коротко остриженными черными волосами и прямой фигурой – номер 13. В национальной команде она играла уже шесть лет, последние два года выходила в стартовом составе, могла и угрожать чужим воротам, и стойко защищаться. Благодаря разносторонности и усердию на поле ее, если только она не была травмирована, не заменяли при близком счете, и сегодня на стадионе «Роуз Боул» она была активна каждую минуту этого долгого и изнурительного испытания воли и упорства.

В то время как она готовилась к удару (диктор назвал ее имя – Лю Ин, одно из немногих китайских имен, какие я был способен произнести), за ней с одиннадцатиметрового расстояния наблюдала Бриана Скарри, крупная, мощная американка-вратарь, пригнувшаяся, самим видом своим бросавшая сопернице вызов. В школьные годы Бриана Скарри играла в американский футбол в Миннеаполисе, своем родном городе; затем, в старших классах, занималась легкой атлетикой, баскетболом и добилась блестящих успехов в европейском футболе, что позволило ей получить стипендию в Массачусетском университете. С 1994 года она привлекала к себе внимание как единственная чернокожая среди белых в стартовом составе американской национальной сборной. В разговоре с одним репортером она назвала себя «мухой в молоке». В статье в «The New York Times», опубликованной через несколько недель после этого матча, приводятся ее слова, что когда третья китаянка, упомянутая Лю Ин, пошла к мячу, «в том, как она двигалась, не было большой уверенности. Чувствовалось, что она не хочет брать его в руки. Я посмотрела не нее и сказала себе: этот – возьму.

В «The Times» также говорится, что в этот критический момент Бриана Скарри решила попробовать уменьшить шансы Лю Ин, нарушив правила: она сделала пару шагов вперед до удара, уменьшая угол обстрела. К этой вратарской уловке голкиперы, включая Бриану Скарри, иногда прибегают в надежде компенсировать в какой-то мере свое невыгодное положение во время пенальти, которое вратари часто сравнивают с русской рулеткой. Порой на ненадлежащее движение вратаря судья реагирует свистком, давая бьющему второй шанс, если мяч не попал в сетку. В других случаях судья не замечает нарушения или не настолько в нем уверен, чтобы вмешаться; зачастую очень трудно определить, действительно ли вратарь шагнул вперед за долю секунды до того, как ступня бьющего коснулась мяча. Что касается Брианы Скарри на стадионе «Роуз Боул», некоторым репортерам и зрителям показалось, что она двинулась вперед раньше времени, когда била первая китайская пенальтистка, номер 5, – но судейский свисток не прозвучал, и номер 5 нанесла удар.

Но третьей из китайских бьющих, Лю Ин, повезло меньше. Ударила она так себе. Работа ног при разбеге выглядела неуверенной. Возможно, ее отвлекло движение Скарри, если та двинулась преждевременно. Свисток промолчал. Так или иначе, Скарри инстинктивно почувствовала или верно угадала, что мяч полетит в левый от нее угол, и когда Лю Ин нанесла удар правой бутсой, Скарри уже начала свой прыжок, метнувшись вытянутым телом параллельно земле, вскинув обе руки и жестко распрямив пальцы в перчатках; налетевший мяч заставил ее пальцы чуть прогнуться назад, но, тем не менее, изменил траекторию и, минуя ворота, ускакал за пределы поля.

Рухнувшая на траву (позднее она сказала, что, болезненно упав, испугалась за свою тазовую кость и мышцу живота), Скарри, однако, мигом ожила, услышав гром аплодисментов, увидев залпы конфетти и ликование подруг по команде, прыгавших и обнимавших друг друга у скамеек. Скарри вскочила на ноги и триумфально потрясла руками над головой, а капитан американской команды подняла указательный палец над высоким лбом, возможно, показывая этим, что американки сейчас одни на вершине.

Если так, то жест был преждевременным. Игра не была окончена, хотя если все оставшиеся пенальтистки (три американки и две китаянки) забьют, то окончательный счет будет 5:4 в пользу американок и они станут чемпионками мира.

Так в итоге и вышло. Последние две китаянки – номера 7 и 9 – аккуратно пробили в ворота мимо Скарри, одна левее, другая правее. Но американское трио – в том числе Миа Хамм, бившая четвертой, – тоже не допустило ошибок. Последний, решающий удар нанесла номер 6 – Брэнди Частейн, блондинка из Калифорнии с конским хвостиком и загорелой, изящно-атлетичной фигурой, спортсменка, которую журнал «Gear» сфотографировал нагишом («Послушайте, я избегалась вусмерть ради этой фигуры, – сказала она журналистам. – Я ею горжусь».) После победного удара, когда мяч пролетел в сетку слева от безуспешно метнувшейся китаянки-голкипера, Частейн стянула с себя футболку и, оставшись в черном спортивном бюстгальтере, упала на колени перед воротами и торжествующе вскинула сжатые кулаки – такой ее и представил читателям на обложке ближайшего номера журнал «Newsweek», снабдив фотографию подписью: ДЕВЧОНКИ ЖГУТ!

Я стоял, не испытывая особого воодушевления, перед своим телевизором, и смотрел, как американская команда продолжала праздновать победу на поле, и продолжал смотреть, когда блуждающий объектив телекамеры стал крупным планом давать ликующих американских болельщиков – множество улыбающихся лиц, нередко раскрашенных в цвета национального флага, праздничные шляпы, дудки, рожки, объятия, поцелуи – этакая летняя прелюдия к Новому Году, и в воздухе над всем этим парил большой дирижабль компании «Goodyear»[93]. Но мои мысли были сейчас сосредоточены на той, что исчезла с экрана, на молодой китаянке Лю Ин, не забившей пенальти.

Я представил себе, как она сидит в эту минуту в раздевалке вся в слезах. Ничто в жизни этой двадцатипятилетней спортсменки не могло подготовить ее к тому, что она, должно быть, сейчас переживала, ибо никогда в истории Китая отдельный человек не претерпевал такой внезапный конфуз перед глазами столь многих зрителей – включая сто миллионов ее соотечественников. Окружили ли ее в раздевалке подруги по команде, утешают ли? Или она сидит одна после выволочки от тренера? Виноват ли тренер в том, что отправил ее бить пенальти, хотя должен был знать, что она слишком истощена физически и психологически для такого испытания? Уволят ли теперь этого тренера партийные бюрократы от спорта? А если он сохранит должность и если Лю Ин не исключат из сборной страны, будет ли он впредь доверять ей бить пенальти в важных матчах?

Я задавал себе мысленно эти вопросы так, словно вновь, как в молодости, был спортивным журналистом с доступом в раздевалку, и если бы я работал в той же сфере и сейчас, мой репортаж был бы о ней – о той, кто, вполне вероятно, не уснет этой ночью, кого, может быть, всегда теперь будет преследовать воспоминание об ужасном моменте под ярким солнцем, когда к ней было приковано внимание немалой части человечества. Или я преувеличиваю драматизм ситуации, переоцениваю чувствительность этой молодой футболистки? В числе предполагаемых достоинств сильного спортсмена – способность преодолевать свои неудачи и ошибки, не зацикливаться на них, забывать их и – пользуясь навязшим в зубах выражением девяностых годов – двигаться дальше. И все-таки мне чудилось в не забитом Лю Ин пенальти что-то намного более судьбоносное и душераздирающее, чем запоротый сейв бейсболиста Мариано Риверы из «Янкиз» и даже чем унизительное избиение, которому у меня на глазах десятилетия назад Мухаммед Али подверг Флойда Паттерсона.

Проигрыш американкам в финале чемпионата мира по футболу в 1999 году, когда Китай кипел на медленном огне из-за политической напряженности и полного неприязни соперничества с Соединенными Штатами, придал исходу этого матча значение, какого в иной ситуации он бы не имел; эта игра возбудила амбициозные надежды и националистические страсти китайского народа, но ее результат принес разочарование. Я не мог себе представить более длительного и неуютного авиаперелета, чем предстоявшее возвращение этой спортсменки и ее подруг по команде из Лос-Анджелеса в Пекин. В Китае, где, как известно, родители в большинстве своем не слишком радуются появлению на свет дочери, какая встреча ждет эту молодую женщину, эту дочь? Что ей скажут родные? Что бы я ей сказал, будь она моей дочерью? Как отреагируют люди, живущие с ней по соседству, как поведут себя мужчины-чиновники, отвечающие за развитие спорта в стране?

Телекамеры сосредоточились на вручении американкам медалей. Было примерно 18:45. Я просидел перед телевизором около пяти с половиной часов. Я был на взводе. Моя жена по-прежнему читала у себя наверху. Ее дверь была закрыта. Некоторое время назад она, подав голос со второго этажа, попросила меня убавить звук телевизора. Еще она предложила поужинать в ресторане, но не раньше половины девятого. Я собрался было выключить телевизор, но решил подождать. Обычно после крупного спортивного события – такого, как бейсбольная Мировая серия, как поединок боксеров за чемпионский титул, как финал Уимблдона, как Супер Боул, – проигравшую сторону приглашают к микрофону, чтобы она могла высказать свой взгляд на произошедшее, дать свои объяснения. Я надеялся услышать что-нибудь от китайской команды и особенно от Лю Ин. Но телетрансляция окончилась вскоре после 18:45, и не прозвучало ни слова от нее, и никаких сведений о том, как она переносит случившееся.

Какое, собственно, мне дело? Почему я втихомолку думал о ней в течение всего ужина, безучастно слушая жену и нескольких наших друзей, которые подсели к нам у «Элейн»? Почему я был так разочарован и раздосадован на следующее утро, когда проглядел несколько газетных статей о матче и не увидел ничего, что мне хотелось знать о Лю Ин? Через несколько дней, убедившись, что еженедельные журналы, вынесшие на обложки заголовки статей о чемпионате мира по футболу, тоже не дали в своих публикациях даже краткого интервью с ней, не сообщили о ней ничего, что могло бы удовлетворить мое любопытство, я позвонил своему знакомому – влиятельному редактору Норману Перлстайну, ведавшему публикацией ряда периодических изданий компании «Time Warner», в том числе «Sports Illustrated», «Time» и «People», и спросил, не закажет ли он для одного из своих журналов материал о том, как в Китае отреагировали на возвращение Лю Ин, как она сама пережила и переживает случившееся в «Роуз Боул» и, наконец, что все это говорит (если говорит) о нынешних установках и ожиданиях по отношению к молодым женщинам в меняющемся Китае.

Если мои слова – слова человека, присвоившего роль редактора в разговоре с одним из самых искушенных и успешных нью-йоркских редакторов, – звучали по телефону несколько спесиво, это не слишком меня беспокоило. Мне было шестьдесят семь, ему – около пятидесяти. В своем возрасте я привык к поблажкам, которые мне дают люди более молодые, – во многих случаях, несомненно, их вдохновляет тот факт, что осталось не очень уж долго давать мне поблажки. Так что я предоставил Норману Перлстайну возможность дать мне поблажку. Я говорил и говорил, развивал тему, отклонялся от нее, и он меня не прерывал; никаких обещаний дано не было, даже суждений о моей идее он не высказал – и все же не возразил, когда я предложил послать ему свои соображения в письменном виде.

Я немедленно отправил ему факс:

Дорогой Норман!

Как я сказал Вам по телефону, мне думается, что отбитый вратарем удар китайской футболистки Лю Ин в финале чемпионата на прошлой неделе может дать нам журналистский угол зрения, благодаря которому мы сумеем сопоставить Китай и Соединенные Штаты в намного более широком плане, нежели спортивные соревнования.

В сегодняшней «The New York Times» помещена фотография: президент Клинтон принимает американок-победительниц в Белом доме. Как встретили китайские власти своих женщин, когда они вернулись на родину? Кто был в аэропорту? … история должна быть рассказана через эту отдельно взятую женщину, Лю Ин, шаг за шагом повествуя о ее жизни после того, как нога подвела ее на стадионе «Роуз Боул».

В пятидесятые я начинал в «The Times» как спортивный журналист, и раздевалка проигравшего всегда была для меня источником чего-то важного и поучительного; я думаю, что поражение китаянок на прошлой неделе в Калифорнии может многое рассказать нам о наших двух обществах так, чтобы мы могли их сравнить.

Я буду счастлив содействовать, если Вы и Ваши коллеги сочтете меня полезным. Я мог бы помочь Вашим корреспондентам в Китае каким угодно образом: интервью, колонка на другую тему или что-либо иное.

Я, безусловно, был бы заинтересован в посещении страны, если Вы решите, что это целесообразно… когда Вы обдумаете это предложение, дайте мне, пожалуйста, знать…

Отправив этот факс, я пожалел, что не убрал два последних абзаца. Я позвонил Перлстайну лишь потому (по крайней мере так я говорил себе), что хотел заинтересовать его своей идеей, предполагая, что он затем поручит развить ее и написать материал своим людям. В определенном смысле я оказывал ему любезность. У меня возник необычный взгляд на событие, пресса явно упустила из виду эту сторону, и я отдавал Перлстайну свой замысел даром.

Но в конце своего факса я беззастенчиво ввел себя в проект, подталкивая Перлстайна к тому, чтобы послать меня (за свой счет) в далекую страну ради «содействия» его корреспондентам в Китае в осуществлении моей журналистской идеи. Как бесконечно глупо с моей стороны было предложить такое! Если его корреспонденты в Китае нуждаются в моей помощи, то они не годятся для этой работы и их надо уволить. Меня ужаснула, кроме того, интонация ложной скромности в последнем абзаце и собственный неприкрытый оппортунизм – попытка извлечь профессиональную выгоду из личного знакомства с журнальным магнатом в «Time Warner». Одно дело – поделиться чем-то, совсем другое – с запозданием попытаться встрять в проект или забрать обратно идею публикации после того, как в телефонном разговоре с Перлстайном я отказался от права собственности на нее, ходатайствуя лишь о помощи в создании и обнародовании интересующего меня материала.

Позже я рассудил, что слишком уж себя накручиваю, Перлстайну, скорее всего, понравился мой факс, и он уже отправил его, сопроводив одобрительной заметкой, в один из своих журналов, и вскоре со мной свяжутся и спросят, как скоро я смогу отправиться в Китай.

Через несколько дней мне позвонил высокопоставленный сотрудник «Time Warner». Норман Перлстайн, сказал он, сейчас в отъезде, но редакторы нашли мою идею очень интересной и благодарны мне за то, что я ею поделился. Реализовывать они ее они не станут, но, заверил он меня, искренне хотят, чтобы я и дальше рассказывал им о своих идеях. Я пообещал, что буду.

Кладя трубку, я был сильно разочарован, но испытал и облегчение. Китай очень далеко. Мне надо было заканчивать книгу, которую я и так уже задержал. Чемпионат мира уже был вчерашней новостью. Лю Ин неделю с лишним владела моими мыслями, но сейчас я был благодарен людям из «Time Warner» за то, что вправили мне мозги. Кто захочет читать про китайскую футболисточку, которая не сумела пробить как следует? На носу двадцать первый век, есть много нового, о чем мне надлежит думать.

Если так, то почему я вскоре оказался на борту самолета, летящего в Китай (я отправился за свой счет, без редакционного задания и понятия не имея, где в огромной стране отыщу Лю Ин), в надежде на встречу с ней?

Храбрые портняжки из Маиды

Как один непростой клиент получил свой пасхальный костюм

Среди тех, кто занимается портновским делом, широко распространен определенный тип легкого душевного расстройства. В психику моего отца это расстройство начало проникать, когда он еще был подмастерьем в Италии, в ателье своенравного мастера Франческо Кристиани, чьи предки по мужской линии были портными четыре поколения подряд и все без исключения проявляли признаки этого профессионального заболевания.

Оно никогда не привлекало внимания специалистов и потому не имеет официального названия; мой отец однажды описал это расстройство как продолжительную меланхолию, изредка сменяющуюся припадками раздражения, – результат, по мнению моего отца, многочасовой медленной, микроскопически кропотливой работы, которая продвигается стежок за стежком, сантиметр за сантиметром, гипнотизируя портного поблескиванием иглы, то ныряющей, то выныривающей из ткани.

Глаз портного должен следить за швом неукоснительно, но его мысль вольна отклоняться куда угодно – погружаться в события его жизни, осмыслять прошлое, сожалеть об упущенных возможностях, творить драмы, раздувать обиды, воображать, преувеличивать; проще говоря, у того, кто шьет, слишком много времени, чтобы думать.

Мой отец, который каждый день до и после школы трудился в ателье в качестве подмастерья, знал, что портные могут тихо сидеть за шитьем час за часом, держа работу между наклоненной головой и скрещенными коленями, и шить без моциона, практически без физической активности, без притока свежего кислорода для прочистки мозгов. И вдруг с необъяснимой внезапностью кто-нибудь из них на глазах у моего отца вскакивал на ноги и обрушивал злую ругань на товарища по работе, оскорбившись из-за невинного замечания, высказанного без всякого провокационного умысла. Частенько мой будущий отец забивался в угол, спасаясь от летающих по мастерской катушек и стальных наперстков; а бывало и так, что обиженный, распалясь из-за бестактности товарищей, хватался за самое устрашающее, что было в пошивочной, – ножницы длиной чуть ли не с меч.

Случались столкновения и в переднем помещении ателье, споры между клиентами и хозяином – низкорослым и тщеславным Франческо Кристиани, который бесконечно гордился своим ремеслом и не допускал мысли, что он и его портные способны допустить серьезную ошибку; если ошибка и случалась, он не желал ее признавать.

Однажды, когда клиент пришел примерить новый костюм, но не смог просунуть руки в слишком узкие рукава, Франческо Кристиани не только не извинился перед ним, но и повел себя так, словно его оскорбило неведение заказчика о нюансах мужской моды, с которыми хорошо знакомо ателье Кристиани. «В рукава таких пиджаков руки не просовывают! – сообщил Кристиани клиенту высокомерным тоном. – Пиджаки такого покроя накидывают на плечи!»

В другой раз, когда Кристиани вышел после обеда на главную площадь Маиды послушать дневной уличный концерт, он заметил, что воротник новой униформы, которую третий трубач накануне получил из ателье, вздувается пузырем, едва музыкант поднимает инструмент к губам.

Встревожившись, что это заметят и плохо подумают о его портновской квалификации, Кристиани велел моему отцу, в то время худенькому восьмилетнему мальчику, затаиться за тканью, декорирующей эстраду, и всякий раз, как у трубача под воротником появится этот пузырь, украдкой одергивать его мундир. Когда концерт окончился, Кристиани, придумав какую-то хитрость, выманил мундир у музыканта и исправил оплошность.

Примерно в это же время, весной 1911 года, в ателье произошла беда, от которой не видно было спасения. Положение выглядело до того серьезным, что первым побуждением Кристиани было уехать на время из Маиды, избегая последствий. Происшествие, вызвавшее такую панику, случилось в пошивочной в предпасхальную субботу, и заключалось оно в том, что некий подмастерье нечаянно, но бесповоротно повредил новый костюм, сшитый для одного из самых взыскательных клиентов Кристиани, для человека из числа uomini rispettati – уважаемых лиц – округи, а попросту говоря, из мафии.

До того, как Кристиани стало известно о случившемся, он радовался урожайному утру в своем ателье, где с ним расплатились несколько довольных клиентов, в последний раз примерявших и забиравших костюмы, чтобы надеть их завтра на пасхальную passeggiata – прогулку, которая традиционно давала мужчинам Южной Италии самый важный в году повод покрасоваться. В то время как скромные женщины городка – исключая тех более смелых, чьи мужья уехали в Америку на заработки, – проводили время после мессы, благоразумно сидя на своих балконах, мужчины прохаживались по площади, брали друг друга под руку, беседовали, курили и, скашивая глаза, поглядывали на новые костюмы друг друга. Ибо несмотря на бедность, царившую в Южной Италии, или, может быть, как раз из-за нее внешнему виду там придавали избыточное значение – это входило в присущий региону синдром fare bella figura (показать себя наилучшим образом); поэтому мужчины, собиравшиеся на пьяцце Маиды, как и на десятках подобных площадей по всему Югу, были очень хорошо осведомлены о тонкостях мужской моды.

Им хватало нескольких секунд, чтобы оценить покрой чужого костюма, они могли отдать должное каждому искусному стежку, могли уверенно судить о том, как портной справился с самой трудной задачей – с плечом, от которого зависит, будут ли двадцать с лишним индивидуально подогнанных элементов пиджака пребывать в гармонии и гладко переходить друг в друга. Едва ли не каждый уважающий себя мужчина, входя в ателье, чтобы выбрать ткань для нового костюма, знал наизусть свои двенадцать главных размеров, начиная с расстояния между линией шеи и талией и кончая точной шириной отворотов брюк. Многие из таких клиентов имели дело с семейной фирмой Кристиани всю свою жизнь, а до них – их отцы и деды. Предки Франческо Кристиани шили мужскую одежду в Южной Италии с 1806 года, когда регион находился под властью Наполеона Бонапарта; когда Иоахима Мюрата, зятя Наполеона, которого тот в 1808 году сделал королем Неаполитанским, расстреляли в 1815 году в городке Пиццо в нескольких километрах к югу от Маиды солдаты, подчиненные Испанским Бурбонам, гардероб, оставшийся после Мюрата, включал в себя костюм, сшитый дедом Франческо Кристиани.

Но сейчас, в 1911 году, в Великую субботу, Франческо Кристиани оказался в положении, из которого его не могла вызволить долгая семейная профессиональная история. Он держал в руках новые брюки с дыркой на левом колене – с разрезом длиной почти в три сантиметра, который случайно сделал подмастерье, балуясь с ножницами на столе, где эти брюки были выложены для того, чтобы Кристиани бросил на них окончательный взгляд.

Хотя подмастерьям постоянно напоминали, что они не должны браться за тяжелые ножницы (их главными задачами было пришивать пуговицы и наметывать швы), иные из юнцов, желая поскорей набраться портновского опыта, легкомысленно нарушали запрет. Но проступок этого мальчишки утяжеляло то, что поврежденные брюки были сшиты для мафиозо по имени Винченцо Кастилья.

Новый клиент из близлежащей Козенцы, Винченцо Кастилья был до того откровенен насчет своей криминальной деятельности, что месяцем раньше во время примерки попросил Кристиани оставить внутри пиджака достаточно места для кобуры с пистолетом. Тогда же, однако, синьор Кастилья высказал ряд других пожеланий, которые подняли его в глазах портного, охарактеризовали как человека с чувством стиля, знающего, что подходит к его довольно корпулентной фигуре. К примеру, синьор Кастилья попросил сделать плечи пиджака пошире – тогда бедра будут казаться более узкими; чтобы не так бросалась в глаза тучность живота, он заказал плиссированный жилет с широкими заостренными лацканами и отверстием посередине, сквозь которое можно пропустить золотую цепочку, идущую к часам с бриллиантами.

Кроме того, синьор Кастилья потребовал, чтобы брюки были с отворотами по последней европейской моде; оглядев пошивочную в ателье Кристиани, он выразил удовлетворение тем, что все портные у него, не пользуясь разрекламированными швейными машинками, шьют вручную: да, машинки быстры, но им недостает способности тонко формировать швы и углы, которой наделены руки даровитого портного.

Кивнув в знак почтительного согласия, портной Кристиани заверил синьора Кастилью, что его ателье никогда не соблазнится этим пошлым механическим изобретением, пусть даже швейные машинки уже широко используются и в Европе, и в Америке. Услышав слово «Америка», синьор Кастилья улыбнулся и сказал, что побывал однажды в Новом Свете; там, добавил он, обосновались несколько его родственников. (В их числе был молодой Франческо Кастилья, который затем, начиная с эпохи сухого закона, прославится и колоссально разбогатеет под именем Фрэнк Костелло.)

В последующие недели Кристиани уделил много внимания удовлетворению нужд видного мафиозо, и тем, что получилось в итоге, он был доволен и горд – до Великой субботы, когда он обнаружил разрез на левом колене новых брюк синьора Кастильи.

Вскричав от душевной боли и ярости, Кристиани вскоре добился признания от подмастерья, который покаялся в том, что резал ножницами ненужные куски ткани по выкройке, лежавшей на этих брюках. Потрясенный Кристиани несколько минут стоял молча, окруженный столь же встревоженными, потерявшими дар речи портными. Он мог, конечно, убежать и укрыться в холмах – таким было его первое побуждение; или же вернуть заказчику из мафии деньги, объяснить ему, что случилось, и выдать виновника на расправу как жертвенного агнца. Второму, однако, мешали особые обстоятельства. Провинившийся подмастерье был юным племянником Марии, жены Кристиани, урожденной Талезе. Она была единственной сестрой лучшего друга Кристиани – Гаэтано Талезе, работавшего тогда в Америке. Восьмилетний сын Гаэтано, подмастерье Джузеппе Талезе, который впоследствии станет моим отцом, теперь бился в рыданиях.

Стараясь успокоить племянника, полного раскаяния, Кристиани напряженно искал приемлемый выход. За считанные часы, остававшиеся до прихода Кастильи, не было никакой возможности сшить еще одни брюки, пусть даже в ателье был бы такой же материал. Не представлялось возможным и безупречно замаскировать зашитый разрез, как ни изощряйся в портновском мастерстве.

Портным, настаивавшим, что самое разумное – это закрыть ателье и оставить синьору Кастилье записку о болезни или придумать какой-нибудь другой предлог, чтобы отсрочить встречу, Кристиани твердо напомнил, что, не сумев изготовить для мафиозо костюм к Пасхе, он не оправдается ничем, и потому решение необходимо найти сейчас, немедленно, по крайней мере – за те четыре часа, что остаются до появления синьора Кастильи.

Когда с церковной колокольни на главной площади донесся полуденный звон, Кристиани мрачно заявил:

– Сегодня – никакой сиесты ни для кого из нас. Не время отдыхать и принимать пищу – пришло время самопожертвования и глубоких раздумий. Поэтому всем оставаться, где вы есть, и искать способ спастись от беды…

Некоторые портные, не желавшие отказываться от обеда и дневного сна, перебив его, заворчали, но Кристиани был непреклонен; он мигом отправил одного из своих сыновей-подмастерий к женам портных сообщить им, что мужья не вернутся до вечера. Затем велел другим подмастерьям, включая моего будущего отца, задернуть окна ателье и запереть переднюю и заднюю двери. После чего весь персонал – десяток с лишним мужчин и мальчиков – молча расселся в полутемном помещении, словно скорбя по покойнику.

Мой будущий отец пристроился в одном из углов, все еще оглушенный тяжестью своего проступка. Около него сидели другие подмастерья, злясь на виновника, но подчиняясь приказу хозяина оставаться взаперти. В центре пошивочной сидел в окружении своих портных Франческо Кристиани, маленького роста, жилистый, с крохотными усиками; он подпер голову руками и то и дело устремлял взгляд на лежавшие перед ним брюки.

Так прошло несколько минут. Вдруг, щелкнув пальцами, Кристиани вскочил на ноги. Даром что невысокий, он мог внушить почтение к себе прямизной осанки, безупречностью стиля, уверенностью манер. А сейчас у него появился и блеск в глазах.

– Кажется, я кое-что придумал, – медленно проговорил он и умолк, нагнетая интригу, дожидаясь полного внимания всех.

– Что? – спросил старший из его портных.

– Я вот что сделаю, – продолжил Кристиани. – Я сделаю разрез на правом колене, в точности такой же, как на левом, а потом…

– Ты с ума сошел? – перебил его пожилой портной.

– Дай мне кончить, кретин! – заорал Кристиани, стукнув кулачком по столу. – …А потом я зашью оба разреза одинаковыми декоративными швами и объясню синьору Кастилье, что он первым в этой части Италии наденет брюки, сшитые по новейшей моде, – брюки с коленными швами.

Все слушали с изумлением.

– Но, маэстро, – промолвил осторожно почтительным тоном один из портных помоложе, – ведь после того, как вы скажете синьору Кастилье про эту «новейшую моду», он заметит, что мы-то сами не носим брюк, сшитых по этой моде.

Кристиани приподнял брови.

– Да, разумно, – согласился он; в пошивочной опять сделалось невесело. Но его глаза вновь блеснули: – А мы последуем этой моде! Сделаем разрезы у себя на коленях и зашьем таким же швом, как синьору Кастилье… – Не дожидаясь протестов, он торопливо добавил: – Но мы не свои собственные брюки разрежем. Возьмем те, что висят у нас во вдовьем шкафу!

Все тут же повернули головы к запертой двери шкафа в глубине мастерской, где висели десятки костюмов, которые носили под конец жизни умершие мужчины, – костюмов, отданных в ателье Кристиани овдовевшими женами, пожелавшими избавиться от этих напоминаний о покойниках, для раздачи проходящим беднякам из дальних деревень.

Кристиани распахнул шкаф, сорвал с вешалок несколько пар брюк и кинул своим портным, велев поторопиться с примеркой. Он и сам уже стоял в белых хлопчатобумажных трусах и черных подтяжках, выискивая брюки, подходящие к его малому росту; найдя, он облачился в них, залез на стол и несколько секунд постоял перед подчиненными, как гордая модель.

– Видите? – сказал он, жестами обращая их внимание на длину и ширину. – Как на меня сшиты.

Другие портные тоже начали искать себе брюки по размеру, выбирать было из чего. Кристиани между тем слез со стола, снял брюки и разрезал правое колено штанов, сшитых для мафиозо, точно повторяя разрез на левом колене. Затем проделал то же самое с обеими штанинами брюк, которые выбрал себе.

– А теперь смотрите внимательно, – обратился он к подчиненным. Совершив картинное движение иглой с шелковой нитью, он изнутри сделал первый стежок на брюках покойника, искусно соединив нижний край разреза с верхним. Это смелое, ловкое круговое движение он повторял и повторял, пока надежно не сшил разрезанное колено, сотворив маленькое декоративное подобие круглого веночка размером с половину десятицентовой монеты.

Затем, продолжая работу, он справа от веночка сделал шов длиной чуть больше сантиметра, слегка сужающийся к концу и наклоненный кверху; сделав такой же шов слева от веночка, он создал миниатюрное изображение далекой птицы с распахнутыми крыльями, летящей прямо к зрителю, – птицы, больше всего похожей на сапсана. Так Кристиани положил начало новому стилю в брючной моде, придумав брюки с «крылатыми» коленями.

– Ну, что вы думаете? – спросил он подчиненных, давая понять небрежным тоном, что ему не очень-то важно на самом деле, что они думают. Они пожимали плечами и тихо переговаривались в отдалении; он безапелляционно продолжал: – Так, теперь быстро всем резать колени брюк, какие выбрали, и зашивать декоративным швом, который я показал.

Не ожидая и не получая возражений, Кристиани опустил голову и всецело сосредоточился на своем собственном деле. Он обработал второе колено брюк, которые ему предстояло надеть, а затем со всем тщанием взялся за брюки синьора Кастильи.

В последнем случае Кристиани задумал не только изобразить на коленях крылатые фигуры шелковой нитью такого же оттенка, что и нить, которой были обметаны прорези для пуговиц в новом пиджаке синьора Кастильи, но и подшить спереди обе штанины шелком от бедра до голени, чтобы избавить колени синьора Кастильи от соприкосновения с шероховатостью стежков и уменьшить трение кожи о коленные швы, когда синьор Кастилья будет совершать свою passeggiata.

Два часа все трудились в лихорадочном молчании. Кристиани и другие портные снабжали колени всех брюк крылатой вышивкой, подмастерья пришивали пуговицы, утюжили отвороты и заботились о прочих мелочах, которые должны были придать брюкам покойников как можно более презентабельный вид на подчиненных Франческо Кристиани. Заниматься костюмом мафиозо он, конечно, не доверил никому, кроме себя самого; и, когда колокольный звон возвестил об окончании сиесты, Кристиани с восхищением оглядел собственную работу и молча возблагодарил своего небесного покровителя, святого Франциска из Паолы, за духовное руководство движениями иглы.

С площади теперь доносились разнообразные звуки: звяканье бубенцов на лошадях, запряженных в повозки, крики разносчиков, голоса горожан, идущих за покупками по булыжной мостовой мимо ателье Кристиани. Занавески на окнах ателье только-только отдернули, и моему будущему отцу вместе с другим подмастерьем было велено дежурить за дверью и дать хозяину знать, когда появится экипаж синьора Кастильи.

В помещении портные стояли в ряд позади Кристиани, голодные и уставшие, они не очень ловко себя чувствовали в брюках покойников с «крылатыми» коленями, но главным, что они переживали, была тревога из-за грядущей реакции синьора Кастильи на фасон его нового пасхального костюма. Кристиани, напротив, выглядел необычайно спокойным. Вдобавок к новоприобретенным коричневым брюкам, чьи отвороты соприкасались с тканевыми верхами ботинок на пуговках, на нем был серый жилет с лацканами поверх рубашки в полоску с закругленным белым воротником; шею украшал бордовый галстук-шарф, заколотый булавкой с жемчужиной. В руке, на деревянной вешалке, он держал серый саржевый костюм-тройку синьора Кастильи, который он только что мягко вычистил и в последний раз отутюжил. Костюм был еще теплый.

В двадцать минут пятого в ателье вбежал мой будущий отец и высоким мальчишеским голосом, не передававшим всей его паники, объявил: «Sta arrivando[94]!» Черный экипаж, запряженный парой лошадей, громко подъехал и остановился у двери. Кучер, вооруженный винтовкой, соскочил, чтобы открыть дверь; Винченцо Кастилья – темная дородная фигура – сошел по двум ступенькам на тротуар, сопровождаемый тощим телохранителем в широкополой черной шляпе, длинном плаще и сапогах с гвоздями.

Синьор Кастилья снял серую фетровую шляпу и вытер платком лоб от дорожной пыли. Когда он вошел в ателье, Кристиани торопливо двинулся навстречу и, держа вешалку с костюмом, провозгласил: «Ваш чудесный пасхальный наряд ждет вас!» После рукопожатия синьор Кастилья оглядел костюм, не говоря ни слова; затем, вежливо отклонив предложение Кристиани глотнуть граппы или вина, велел телохранителю помочь ему снять пиджак, чтобы он смог немедленно примерить свою пасхальную обнову.

Кристиани и другие портные тихо стояли поблизости, глядя на кобуру с пистолетом – она покачивалась у Кастильи на перевязи около груди, когда он двигался, расставляя руки, продевая их сначала в прорези серого жилета с лацканами, поданного ему сзади, а затем в рукава пиджака с широкими плечами. Сделав вдох, он застегнул жилет и пиджак, после чего повернулся к трехстворчатому зеркалу около примерочной. Вдоволь насладившись собственным отражением с разных углов, он повернулся к телохранителю; тот одобрительно кивнул. «Perfetto[95]!» – властным тоном произнес синьор Кастилья свой вердикт. «Mille grazie[96]», – с легким поклоном отозвался Кристиани, аккуратно снимая с вешалки брюки и подавая их синьору Кастилье. Тот вошел с ними в примерочную. Закрыл за собой дверь. Иные из портных начали беспокойно расхаживать по комнате, но Кристиани стоял себе недалеко от примерочной и еле слышно насвистывал. Телохранитель, не снимая плаща и шляпы, удобно устроился в кресле, закинул ногу на ногу и закурил тонкую сигару. Подмастерья забились в заднюю комнату, с глаз долой, – все, кроме моего будущего отца; тот, не зная покоя, поправлял и поправлял образцы материи на прилавке, но взгляд его был прикован к двери примерочной.

Минуту с лишним никто не произносил ни слова. Доносились только звуки из примерочной, где синьор Кастилья менял брюки. Вначале два глухих стука: это ботинки упали на пол. Затем негромкий шорох штанин. Чуть погодя громкий удар о деревянную перегородку: похоже, синьор Кастилья потерял равновесие, стоя на одной ноге. Затем вздох, кашель, скрип кожаной обуви – и снова тишина. Но вдруг из-за двери примерочной раздался густой бас: «Маэстро!» Затем громче: «МАЭСТРО!»

Дверь распахнулась, и показался синьор Кастилья – лицо рассерженное, ноги полусогнуты, туловище наклонено, пальцы опущенной руки показывают на крылатый узор на коленях. Доковыляв до Кристиани, он проорал: «Маэстро – che avete fatto qui?» Что вы тут сделали?

Телохранитель, вскочив на ноги, свирепо уставился на Кристиани. Мой будущий отец закрыл глаза. Портные отступили подальше. Но Франческо Кристиани стоял как стоял, прямой и неподвижный, не реагируя даже на движение руки телохранителя, которая полезла под плащ.

– Что вы сделали? – повторил синьор Кастилья, все еще не разогнув колени, как будто у него заклинило суставы. Кристиани молча смотрел на него секунду-другую, а затем тоном педагога, отчитывающего ученика, заговорил в ответ:

– Ну как же вы так. Как вы меня разочаровали! До чего мне печально и обидно, что вы не оценили честь, которую я решил вам оказать, думая, что вы ее достойны! Но, к сожалению, я был не прав…

Не успел смущенный Винченцо Кастилья открыть рот, как Кристиани продолжил:

– Вы потребовали объяснить, что я сделал с вашими брюками. К вашему сведению, я попытался ввести вас в современный мир, вот что я сделал, думая, что вы имеете на это право. Когда вы месяц назад в первый раз вошли в это ателье для примерки, вы показались мне совсем не похожим на отсталых жителей наших краев. Показались таким современным, таким особенным. Вы сказали, что побывали в Америке, видели Новый Свет, и я предположил, что вы не чужды нынешнему духу свободы, – но я очень сильно в вас ошибся… Новая одежда, увы, не обновляет человека…

Увлеченный собственным красноречием, Кристиани повернулся к старшему из своих портных, который стоял к нему ближе всех, и импульсивно произнес старинную южноитальянскую пословицу – произнес и тут же, едва слова слетели с губ, пожалел об этом.

– Lavar la testa al’ asino è acqua persa, – проговорил Кристиани. «Мыть ослиную башку – зря воду тратить».

В ателье воцарилась оглушенная тишина. Мой будущий отец съежился позади прилавка. Подчиненные Кристиани, в ужасе от его дерзости, задрожали, у них перехватило дух при виде багровеющего лица мафиозо, его сужающихся глаз; никто бы не удивился, если бы следующим звуком стал выстрел. Да и сам Кристиани опустил голову и, казалось, смирился с судьбой – но, странным образом, зайдя слишком далеко, чтобы поворачивать назад, он бесшабашно повторил:

– Lavar la testa…

Синьор Кастилья не отвечал. Он брызгал слюной, кусал губы, но не проронил ни слова. Возможно, ему никогда до сих пор не доводилось сталкиваться с такой наглостью, да еще со стороны недоростка-портного, и от изумления его парализовало. Даже телохранитель оцепенел, его рука так и застыла под плащом. Еще несколько секунд тишины; затем, не поднимая головы, Кристиани робко перевел взгляд выше – и увидел, что синьор Кастилья стоит, сгорбив плечи и слегка склонив голову, а в его глазах, подернутых поволокой, грусть и сожаление. Он посмотрел на Кристиани и поморщился. Наконец заговорил:

– Моя покойная мамочка говорила мне это, когда я ее сердил, – тихо признался синьор Кастилья. Помолчав, добавил: – Она умерла, когда я был еще мальчишкой…

– Я всей душой вам сочувствую, – сказал Кристиани, и напряжение в комнате уменьшилось. – Я надеюсь, так или иначе, что вы поверите моему слову: мы изо всех сил старались сшить вам великолепный пасхальный костюм. Я крайне разочарован, что брюки, которые мы изготовили по последней моде, вам не понравились.

Вновь поглядев на свои колени, синьор Кастилья спросил:

– Это – последняя мода?

– Да, именно, – заверил его Кристиани.

– Где?

– В крупнейших мировых столицах.

– Но не у нас?

– Пока еще не у нас, – сказал Кристиани. – Вы будете первым в наших местах.

– Но почему новая мода в наших местах должна начинаться с меня? – спросил синьор Кастилья тоном, в котором теперь звучала неуверенность.

– Нет, нет, не прямо с вас, – торопливо поправился Кристиани. – Мы, портные, уже оделись по новой моде. – Он приподнял одно колено. – Вот, посмотрите.

Синьор Кастилья, опустив глаза, оглядел колени брюк Кристиани; затем, обернувшись, обвел глазами всю комнату. Один за другим портные приподнимали ногу и, кивая, показывали на привычные уже крылья крохотной птички.

– Вижу, – сказал синьор Кастилья. – И вижу, что должен извиниться перед вами, маэстро, – продолжил он. – Иной раз нужно время, чтобы свыкнуться с новой модой.

Затем, пожав Кристиани руку и расплатившись – но явно не желая ни на секунду задерживаться в этом ателье, где он выказал неуверенность, – синьор Кастилья подозвал послушного и бессловесного телохранителя и подал ему свой старый костюм. Оставшись в новом, синьор Кастилья слегка прикоснулся к шляпе и проследовал к экипажу через дверь, которую широко распахнул перед ним мой будущий отец.

Благодарности

За почти десятилетие, что эта книга была в идеях и работе, к ней успело приложить руку масса людей. Спасибо вам всем большое за участие и посильную помощь: Антон Ярош, Алёна Белякова, Катя Морозова, Тамара Великоднева, Илья Снопков, Григорий Туманов, Ника Рогушина, Максим Плоскирев, Николай Филатов, Дарья Толстова, Виктория Гендлина, Александра Гришина, София Арахамия, Александр Алексеев, Егор Сенников, Валерия Давыдова, Никита Николаев, Ирина Линева, Петр Горянский, Анастасия Ефимова. Также хотел бы поблагодарить издательство Individuum и его сотрудников: Феликса Сандалова, Алексея Киселева, Евгению Нестерову, Олега Егорова – и всех остальных, кто принимал участие в работе над этой книгой на финальном этапе ее подготовки.

Егор Мостовщиков

Примечания

1

«В такие краткие утренние часы». – Здесь и далее примечания переводчиков и редактора.

2

«Всю жизнь» «Всё или ничего» (названия песен Фрэнка Синатры) (англ.).

3

Мастер, патрон, хозяин (ит.)

4

«Я больше никогда не улыбнусь».

5

Все перечисленные – американские звезды 1960‑х: Сэмми Дэвис-младший (1925–1990) – эстрадный артист, певец и актер, близкий друг Синатры и постоянный участник «Крысиной стаи», его компании друзей; Ричард Конте (1910–1975) – актер, снимался в «Крестном отце»; Лайза Минелли (р. 1946) – актриса и певица, знаменитая своими работами в мюзиклах и кино; Бернис Масси (р. 1933) – певица.

6

Фрэнка Синатру-младшего (1944–2016) похитили в декабре 1963 года, когда ему было девятнадцать. После того, как Синатра-старший заплатил выкуп в 240 тысяч долларов (примерно 2,4 миллиона долларов в пересчете на современный курс), ему вернули сына. Похитителей вскоре поймали и приговорили к тюремным срокам, организатор похищения Барри Кинан был признан невменяемым.

7

35-й президент США Джон Кеннеди (1917–1963) служил на торпедном катере «PT-109» в годы Второй мировой войны.

8

«Не тревожься обо мне» (англ.).

9

«Без песни».

10

Когда ее не вижу каждый день,

О ней тоскую…

О боже, как мне выразить восторг,

Когда ее целую… (англ.).

11

Она лютую зиму

Сделать летом стремится.

А лету стоит

У нее поучиться…

12

Джо Ди Маджо (1914–1999) – знаменитый американский бейсболист итальянского происхождения, культовая фигура для итало-американцев.

13

Роберт Фрэнсис «Бобби» Кеннеди (1925–1968) – американский политик, младший брат президента Джона Кеннеди. В 1961–1964 годах занимал должность Генерального прокурора США.

14

Джозеф Валачи (1903–1971) – мафиозо из семьи Дженовезе. В 1963 году, находясь за решеткой, первым признал существование итальянской мафии как организованной преступности.

15

Питер Лоуфорд (1923–1984) – британо-американский актер, зять Джона Кеннеди. Был дружен с Фрэнком Синатрой и входил в его ближний круг («Крысиную стаю»), но после предполагаемого доноса на Синатру отношения были разорваны.

16

Дино Пол Крочетти, известный под сценическим псевдонимом Дин Мартин (1917–1995) – американский певец, друг Фрэнка Синатры, постоянный участник «Крысиной стаи».

17

Уолтер Кронкайт (1916–2009) – легендарный американский тележурналист, вел новости на CBS на протяжении 19 лет.

18

«Летим со мной».

19

«Как я могу не замечать соседскую девчонку».

20

Патриция (Пэт) Лоуфорд, в девичестве Кеннеди (1924–2006) – актриса, светская дама, меценатка, сестра Джона Кеннеди и жена Питера Лоуфорда в 1954–1966 годах; Энди Уильямс (1927–2012) – эстрадный исполнитель и актер.

21

Арти Шоу (1910–2004) – известный музыкант, джазовый кларнетист, муж Авы Гарднер до ее брака с Синатрой.

22

Джои Бишоп (1918–2007) – американский комик, друг Синатры и постоянный участник «Крысиной стаи».

23

«Мама будет лаять».

24

Вирджиния Рут Льюис (1921–1979), известная под сценическим именем Дагмар – популярная в 1950‑е американская актриса.

25

«Глупо хотеть тебя».

26

«Рождение блюза».

27

Джимми Хоффа (1913 – исчез в 1975) – американский профсоюзный лидер и общественный деятель, по слухам, связанный с мафией. В 1967 году действительно оказался в тюрьме.

28

Ричард Хеймс (1918–1980) – американский певец, популярный в 1940‑е и в начале 1950‑х.

29

Кинокамера, произведенная одноименной компанией.

30

«Лунный Синатра».

31

Но дни становятся короче

Осенью жизни моей,

И я все чаще думаю о ней

как о добром вине

из старой дубовой бочки…

32

Жизнь хороша и так полна,

Когда звенит в руке струна…

33

«С тобой я молод всегда».

34

Будет ли это любовь при луне,

И только любовь при луне?

Быть может, уйдешь ты, когда рассвет

Тихонько вкрадется ко мне…

35

Жизнь хороша и так полна,

Когда звенит в руке струна.

Я знаю: только дурачье

Способно выпустить ее.

36

«Энтони Несчастный» («Anthony Adverse») – историко-приключенческий бестселлер 1930-х с элементами триллера и мелодрамы, «Анатомия Грея» («Gray’s Anatomy») – классический учебник анатомии человека, написанный британским врачом Генри Греем и опубликованный еще в 1858 году.

37

На съезде Демократической партии 1968 года в Чикаго кандидатом для участия в президентских выборах того же года был избран вице-президент в администрации Джонсона Хьюберт Хамфри, который разгромно проиграет Ричарду Никсону. Съезд сопровождали скандалы и массовые протесты (как против избрания Хамфри кандидатом от демократов, так и против продолжающейся войны во Вьетнаме), которые чикагская полиция жестоко подавила.

38

Имеются в виду 1890‑е, известные как Gay Nineties или Naughty Nineties – период, которые в истории США и Великобритании ассоциируется с декадансом, светскими скандалами и активизацией движения за права женщин.

39

В оригинале «Dick Nixon before he dicks us» – игра слов, построенная на омонимии Dick (сокращенное от Ричард) и dick (член), что-то вроде «Пошлем Никсона нахер, пока он нас туда же не отправил».

40

«Эта леди – бродяга».

41

«За мою малютку».

42

«Это должен быть ты».

43

«К кому мне обратиться?»

44

«Когда колокола зазвонят для меня?»

45

«Как удержать музыку в сердце?»

46

«На солнечной стороне улицы».

47

«Странник в раю».

48

«Тело и душа».

49

Ленни Брюс (1925–1966) – культовый американский комик, умерший от передозировки в возрасте сорока лет.

50

«Мне всегда хватало постного мяса,

Я не зарилась на индейку,

Когда ездила автостопом

От Мэна до Альбукерке».

51

Марио Куомо (1932–2015) занимал должность губернатора штата Нью-Йорк с 1983‑го по 1994 год и считался одним из ключевых политиков Демократической партии. Матильда Куомо, его супруга на протяжении шестидесяти лет, известна своей работой по защите прав детей и женщин.

52

Фред Астер (1899–1987), Микки Руни (1920–2014) – американские актеры-звезды.

53

Она спешит, ведь в восемь ждет ее еда.

Но с ужина в театр не опоздает никогда.

54

Плюю, когда мне ненавистен он.

Будь он хоть граф, хоть герцог, хоть барон.

Я в Гарлем не явлюсь в алмазах и мехах

И сплетничать не стану впопыхах.

55

«Вот почему эта пташка – бродяга».

56

«Вот почему эта леди – бродяга».

57

В оригинале использовано сленговое выражение “gagа” (балдеть), совпадающее с псевдонимом певицы.

58

«Из-за тебя».

59

Дерек Джетер и Хорхе Посада в разные годы играли за бейсбольную команду «Нью-Йорк Янкиз».

60

Перевод И. Бернштейн.

61

Пантомима в английском театре – музыкальная комедия, часто на сказочный сюжет, представляемая обычно на Рождество.

62

Слегка измененная цитата из романа Дж. Джойса «Портрет художника в юности».

63

Джон Миллингтон Синг (1871–1909), Шон О’Кейси (1880–1964) – драматурги родом из Дублина. Как и Бернард Шоу и Джеймс Джойс, покинули Ирландию. Синг впоследствии вернулся, О’Кейси – нет.

64

Сэм Шпигель (1901–1985) – австрийский и американский кинопродюсер.

65

Джон Хьюстон (1906–1987) – американский кинорежиссер, сценарист и актер.

66

С 1920‑го по 1933 год в США действовал запрет на производство алкоголя, что не мешало десяткам тысяч людей, в том числе связанных с мафией, промышлять бутлегерством.

67

«IBM» (International Business Machines) – американская компания, производящая и поставляющее программное обеспечение и другую технику, работает с 1911 года.

68

Комиссия мафии – руководящий орган Коза ностры (итальянской мафии в США), созданный в 1931 году. Объединял представителей Пяти мафиозных «семей», действующих в Нью-Йорке, а также ключевых боссов мафии из других регионов.

69

Вито Дженовезе (1897–1969), Фрэнк Костелло (1891–1973) – влиятельные мафиози, в разное время возглавлявшие семью Дженовезе, одну из наиболее мощных в Нью-Йорке.

70

«Апалачинский инцидент» 1957‑го года, когда полиция задержала более шестидесяти влиятельных мафиози, в том числе членов Комиссии, в поместье Джозефа Барбары, имел огромное значение для организованной преступности – с этого момента власти интенсифицировали борьбу с мафией.

71

«Слушания Кефовера» – парламентское расследование 1950–1951 годов, названное по фамилии сенатора Эстеса Кефовера, возглавившего слушания. Расследование, широко транслировавшееся в СМИ, раскрыло существование в США организованной преступности, охватившей всю страну.

72

Большое жюри – расширенная (обычно от 16 до 23 человек) коллегия присяжных, в данном случае – при федеральном суде. Задача большого жюри – определить, существует ли достаточно оснований полагать, что было совершено преступление.

73

Слушания Макклеллана – еще одно парламентское расследование деятельности мафии, проходившее в 1957–1960 годах.

74

Друзей (итал.).

75

Гарри Мур и Джимми Дуранте вели совместное шоу на радио в 1940‑е; доктор Пол Кристиан – персонаж одноименного радиосериала, популярного в те же годы.

76

Кейт «Мамаша» Баркер (1873–1935) – матриарх семьи Баркер, члены которой совершали преступления на Среднем Западе США в первой половине XX века. По легенде, была главным организатором самых дерзких рейдов банды Баркеров.

77

Дэвид Меррик (1911–2000) – американский театральный продюсер, известный любовью к громким пиар-акциям и нелюбовью к критике.

78

Улица в Лондоне, славная своими бутиками мужской одежды.

79

Эдвард Марроу (1908–1965) – американский теле- и радиожурналист, в годы Второй мировой войны вел репортажи из Лондона. Работа Марроу считалась эталоном новостной журналистики.

80

Беатрис Лилли (1894–1989) – канадско-британская актриса; Ноэл Кауард (1899–1973) – британский драматург и композитор; Марго Фонтейн (1919–1991) – британская балерина; Энтони Иден (1897–1977) – политический деятель Великобритании, министр иностранных дел в правительстве Уинстона Черчилля, впоследствии – премьер-министр страны.

81

В 1927 году американский летчик Чарльз Линдберг первым в истории в одиночку перелетел через Атлантический океан (по маршруту Нью-Йорк – Париж).

82

Мейер Бергер (1898–1959) – один из самых прославленных журналистов «The New York Times» первой половины XX века, писал о Нью-Йорке и его жителях, в 1950 году получил Пулитцеровскую премию.

83

В 1931 году девять чернокожих юношей были арестованы в штате Алабама по обвинению в изнасиловании двух белых женщин. Суд над ними в городе Скотсборо (где жюри состояло исключительно из белых) вызвал большой скандал и вскрыл проблемы расизма на американском Юге.

84

Хьюи Лонг (1893–1935) – американский политик, губернатор Луизианы в 1928–1932 годах, позже сенатор от этого штата. Демократ Лонг, выходец из низов, критиковал «новый курс» президента Франклина Рузвельта «слева», одни называли его защитником интересов бедных, другие – демагогом. Был застрелен в 1935 году.

85

Гарри Трумэн, президент США в 1945–1953 годах и тесть Клифтона Дэниэла, до начала политической карьеры владел магазином мужской одежды в Канзас-Сити.

86

Мухаммед Нагиб (1901–1984) – первый президент Египта в 1953–1954 годах; Мохаммед Мосаддык – премьер-министр Ирана в 1951–1953 годах, пытался проводить левые реформы, но был свергнут в результате поддержанного США переворота; Клаус Фукс (1911–1988) – немецкий физик, работавший в Манхэттенском проекте и передававший данные о разработке ядерного оружия СССР. Все эти имена громко звучали в начале 1950‑х, но позже были забыты.

87

Рифмованное «победители и грешники».

88

Популярная в те годы колонка, где публиковались городские сплетни.

89

В 1961 году США провели операцию по высадке на Кубу (в Заливе Свиней) боевого десанта кубинских эмигрантов с тем, чтобы они свергли режим Фиделя Кастро. Операция обернулась грандиозным провалом, проамериканские силы были разгромлены.

90

Абрахам (Эйб) Фортас (1910–1982) – американский юрист, член Верховного суда США в 1965–1969 годах. Пользовался поддержкой президента Линдона Джонсона, который и назначил его в Верховный суд.

91

Газету «The New York Times» с 1960‑х годов называли «Серой Леди» (the Gray Lady) из-за консервативного черно-белого оформления и минимума иллюстраций.

92

Со временем Митико Какутани (р. 1955) стала одним из наиболее влиятельных книжных критиков США, в частности, удостоилась Пулитцеровской премии.

93

Goodyear Tire & Rubber Company – фирма-производитель шин и резинотехнических изделий, название дословно означает «хороший год».

94

«Едет!» (итал.)

95

«Великолепно!» (итал.)

96

«Премного благодарен» (итал.)

Content

Гэй Тализ
Фрэнк Синатра простудился и другие истории

Самый медленный лифт в Нью-Йорке

Фрэнк Синатра простудился

О том, как был написан очерк «Фрэнк Синатра простудился»

Дело фантазии

Высокие ноты

О’Тул на родной земле

Похищение Джо Бонанно

Царство, сила и слава «The New York Times»

Оплот в новой башне

Ее незабитый пенальти

Храбрые портняжки из Маиды

Благодарности

Примечания