Чарлз Р. Боксер

Золотой век Бразилии. От заокеанской колонии к процветающему государству. 1695—1750

C.R. BOXER

The Golden age of Brazil

GROWING PAINS OF A COLONIAL SOCIETY 1695–1750

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Глава 1

Империя Южной Атлантики

«Ад для черных, чистилище для белых и рай для мулатов» – так называли португальцы Бразилию во второй половине XVII в. Это саркастическое высказывание какого-то неизвестного острослова, произнесенное им то ли в шутку, то ли всерьез, все же в целом правдиво. Негры-рабы выращивали сахарный тростник и табак, которые легли в основу бразильской экономики. Труд рабов использовался повсюду: в домашнем хозяйстве, на плантациях, в шахтах и на приисках. Можно утверждать, что рабство повлияло на повседневную жизнь в колонизируемой Бразилии более широко и глубоко, чем любой иной фактор. Плантаторы и священники, офицеры и чиновники – в общем, все образованные люди сходились в одном: без притока рабов с Черного континента Португальская Америка была бы нежизнеспособной. Наш рассказ о лузитанской империи в Южной Атлантике времен начала правления Педру II, ставшего официально королем в 1683 г., правильнее всего начать с рассмотрения вопроса о взаимосвязях Бразилии с Западной Африкой, которая была обширным рынком черных рабов.

Португальский колонист из Мараньяна так писал в 1730 г.: «Не в обычае белых людей в этих краях или в любой иной из наших заморских колоний заниматься физическим трудом; в этом случае они обычно используют рабов, ставя перед ними конкретную задачу». Почти теми же словами несколько лет спустя монах-августинец, имевший большой опыт работы в полевой миссии в Замбии, выразил свое мнение, что «местным уроженцам не подобает видеть, как португальцы занимаются ручным трудом». И таких цитат можно было бы привести множество. Однако будет вполне достаточно еще одной. Архиепископ Баии сообщал в Португалию в 1702 г., что в его епархии насчитывалось около 90 000 душ, из которых большинство были черными рабами, и что «белые, их хозяева, только указывают рабам, что они должны делать». Идея величия труда не была распространена ни в те времена, ни на протяжении многих последующих лет, тем более в тропических колониях европейских держав. С первых дней колонизации Бразилии раба обычно называли «руки и ноги» хозяина (или хозяйки), и почти все белые, кроме, возможно, самых бедных, использовали труд рабов. «За исключением людей самого низкого социального положения, – писал Уильям Дампир[1] в 1699 г. после месячного пребывания в Байе, – редко кто не держит в своем доме рабов». Те, кто не мог позволить себе приобрести черных рабов из Африки, обратили свой взор на аборигенов-индейцев, особенно это касалось бедных и отдаленных областей, таких как Сан-Паулу и Мараньян. Американские индейцы были охотниками и рыболовами и также могли быть проводниками в джунглях и во внутренних засушливых районах страны, называемых сертанами[2]. Они продолжали жить в каменном веке и не были готовы перейти к оседлой жизни. Поэтому их было невозможно использовать в качестве рабочей силы в поселениях белых, располагавшихся вдоль всего побережья. К концу XVI столетия стало ясно, что без труда негров-рабов не обойтись. Они трудились на плантациях и на сахарных заводах, в домашнем хозяйстве плантаторов; они были плотниками и корабелами, сапожниками и каменщиками и владели другими профессиями.

Не португальцы придумали работорговлю, со временем их в этом обошли голландцы и англичане. Но они были первыми, кто применил рабский труд на плантациях, и зачастую в больших масштабах. Большую часть рабов из Заладной Африки первоначально покупали на побережье Гвинейского залива, и их набирали в основном из племен Западного Судана. Затем центр торговли переместился южнее, в королевство банту в Конго, а после основания Сан-Паулу-ди-Луанды в 1575 г. – в португальскую колонию Анголу, включая основанный позднее город-порт Бенгелу. В 1591 г. местный чиновник восторженно писал, как ему казалось, о неограниченных возможностях этого рынка «черной кости». Он уверял Лиссабон, что внутренние области Луанды так густо населены, что обильный поток рабов не прекратится «вплоть до скончания века». Однако менее чем столетие спустя власти уже жаловались на серьезное падение численности населения Анголы в результате внутренних войн, непосильного труда, отправки за океан рабов и частых эпидемий оспы.

Несмотря на уменьшение числа рабов на некогда самом большом невольничьем рынке Африки, португальцы в Бразилии продолжали завозить большую их часть из этого региона. Кроме всего прочего, для них было дешевле покупать рабов в Анголе, где они контролировали побережье и не имели соперников в лице иных держав. С побережья Гвинейского залива их со временем вытеснили голландцы, а из других мест – англичане. Португальцы все еще владели Кашеу и Биссау, которые были расположены напротив островов Зеленого Мыса, и могли торговать с Нижней Гвинеей, имея свои базы на островах Сан-Томе и Принсипи. Но их торговле в заливе препятствовала могущественная и агрессивная голландская Вест-Индская компания.

Рабовладельцы в Бразилии не были единодушны в оценке, какие рабы были самыми лучшими – родом из суданских племен в Гвинее или банту из Анголы. Спрос на рабов, как на любой иной товар, то повышался, то падал. Рабы-суданцы, как правило, были более сообразительными, физически сильными и работящими (когда они действительно хотели работать). Но в то же время были непокорными и менее расположенными мириться с рабской участью. Банту, наоборот, легче привыкали к своему зависимому положению, были более открыты в общении, но не были столь здоровы, чтобы легко переносить болезни.

У нас будет возможность обсудить в дальнейшем этот вопрос снова, но в итоге по экономическим и другим причинам рабы банту из Анголы и Бенгелы преобладали в Бразилии в конце XVII столетия. Известный иезуит падре Антониу Виейра в проповеди, произнесенной в 1695 г. в Байе, говорил риторически, но очень верно об Анголе, что «на скорбной крови ее черных жителей Бразилия возросла, живет и продолжает существовать».

В Гвинее португальцы и другие белые работорговцы покупали рабов у местных племенных вождей или через посредство своих агентов в европейских прибрежных торговых факториях. Совершенно другая система торговли существовала в Анголе. Часть рабов захватывали португальские карательные отряды, действовавшие против непокорных и взбунтовавшихся племен во внутренних областях страны. Рабов из мулатов и негров приобретали также бродячие торговцы – пумбейросы (pumbeiros). Они покупали рабов у местных вождей и доставляли их, закованных в цепи, отдельными партиями в Луанду. В каждой такой партии (которые назывались alimbambas или libambos) было от восьми до двенадцати человек. Им приходилось преодолевать сотни миль, прежде чем они прибывали в Луанду. Поскольку они были сильно истощены после длительного пути, их размещали в бараках на морском берегу и откармливали, прежде чем погрузить на корабли. В это время их массово крестили, что иначе как фарсом назвать было нельзя, потому что христианами они становились только по названию.

После того как рабы оказывались на борту, их сортировали согласно имевшимся стандартам, словно обычную вещь. Смертность среди рабов во время плавания через Атлантику была очень высокой, особенно на судах, отправлявшихся из Гвинеи. Они дольше были в пути из-за встречных ветров, так что эти суда заслужили прозвище tumbeiros, что в переводе означает «катафалки». В марте 1684 г., для того чтобы снизить смертность, был принят закон, регулировавший количество рабов на судне в соответствии с его водоизмещением. Судовладельцы и капитаны обязывались обеспечивать соответствующий рацион и питьевую воду для определенного числа рабов; это являлось элементарной предосторожностью, которую они часто игнорировали. Продолжительность плавания от Луанды до портов Бразилии должна была составлять: 35 дней – до Ресифи, 40 – до Баии и 50 – до Рио-де-Жанейро. Были также приняты правила, касавшиеся ухода за больными, количества провизии на борту, платы судовым капелланам и других вопросов. Этот закон распространялся только на корабли, отплывавшие из Анголы и Бенгелы, поскольку власти не могли осуществлять необходимый контроль над теми кораблями, которые отправлялись из Гвинеи. По-видимому, этот закон был не более эффективным, чем официальный запрет перегружать невольничьи суда, который был принят в 1664 г., но не имел конкретных результатов.

После прибытия в порт назначения выжившие рабы регистрировались и сортировались, как любой другой товар. Цена на них зависела, естественно, от их возраста, пола, физического состояния, а также от того, для каких работ они были предназначены. Судьба тех, кто работал в домашнем хозяйстве, описана в книге бразильского социолога Жилберту Фрейре «Усадьба помещика и жилище негра-раба» («Casa Grande е Senzala», 1933). Однако несколько слов необходимо здесь сказать о повседневной жизни большого числа рабов, кому выпало трудиться на плантациях сахарного тростника.

Во время сбора урожая, когда тростниковые стебли перемалывались в специальных мельницах, работа на плантации иногда продолжалась круглые сутки, в лучшем случае – от восхода до заката. В зимнее время или в сезон дождей рабочий день не был столь долог. Наиболее сознательные плантаторы не выгоняли своих рабов в поле до тех пор, пока солнце не поднималось достаточно высоко. Их кормили завтраком из «супа и меда, если он еще оставался». По воскресеньям и в дни памяти почитаемых святых рабам разрешалось потрудиться на своих крошечных земельных наделах после посещения церкви. Некоторые плантаторы пытались не дать им такой возможности, другие же, кроме этих дней, позволяли не работать и в субботу зимой, когда мельницы бездействовали. Клубни маниока и овощи были основными продуктами питания рабов, мясо и рыба были им недоступны. Все рабы должны были получать основы религиозного образования под руководством местного священника, исповедоваться раз в год и крестить всех своих новорожденных детей. На некоторых плантациях рабам разрешали, а иногда и поощряли, в праздничные дни и в минуты отдыха исполнять африканские племенные танцы под самобытную музыку. Однако священники смотрели на это с явным неодобрением и часто запрещали подобные развлечения. Надсмотрщик должен был ежедневно инспектировать жилище негров-рабов (senzald), чтобы удостовериться, что оно содержится в чистоте и порядке, выгонять всех до единого на работу, следить, чтобы рабы получали медицинскую помощь, и в случае опасного заболевания вызывать исповедника.

Районы работорговли португальцев в Западной Африке

Для поддержания дисциплины прибегали к суровым мерам, часто граничившими с садистской жестокостью, когда дело шло о телесных наказаниях. Некоторые плантаторы «из-за самых пустяковых нарушений бросали рабов живьем в печи или убивали их различными варварскими и антигуманными способами». Естественно, на плантациях с опытными управляющими старались избегать подобных варварских расправ. Обычно рабов секли. После экзекуции «им наносили порезы ножом или острой бритвой и в раны втирали соль, лили лимонный сок или мочу, затем их оставляли в кандалах на несколько дней». Женщин-рабынь обычно секли в помещении ради соблюдения приличий. Необходимо сказать, что, возможно, подобное жестокое обращение с рабами было свойственно не только португальским рабовладельцам. Так, французский путешественник Фроже, посетивший Баию в 1696 г. и описавший жестокое обращение с рабами, добавляет: «Хотя все это выглядит достаточно прискорбно, однако испанцы и англичане относятся к ним еще более жестоко».

Обращение с рабами, естественно, значительно различалось в зависимости от характера их владельца и от того, насколько он держал под контролем своего управляющего и надсмотрщиков, которые часто были мулатами и сторонниками самых жестких дисциплинарных правил. Там, где рабовладелец проявлял гуманность, где рабы были одеты и накормлены и могли заводить семьи, их быт был, возможно, не хуже, чем быт рабочего класса во многих странах Европы. Дети рабов, воспитанные на таких плантациях, в случае если их продавали во взрослом возрасте к более жестоким хозяевам, часто тихо угасали и умирали или сбегали. Там, где хозяин имел садистские наклонности, рабы-мужчины отправлялись в бега или совершали самоубийство, а женщины, забеременев, предпочитали делать аборты, чтобы не воспитывать своих детей в нечеловеческих условиях.

Спорный вопрос, насколько рабовладельцы были людьми гуманными, но случаи беспричинной жестокости были достаточно часты. Они вызывали не только протест таких деятелей, как Антониу Виейра, Бенчи, Антонил и маркиз Перейра, но и начали тревожить, хотя и несколько запоздало, совесть самого короля. Обращаясь в письме к генерал-губернатору Баии в феврале 1698 г., он приказал ему провести расследование о якобы негуманном обращении с рабами в Бразилии. Если подобные утверждения окажутся правдивыми, писал он, то генерал-губернатор должен пресечь все эти зверства при помощи самых решительных мер, однако стараясь, чтобы они «не вызвали возмущения среди белого населения и не привели в итоге к беспорядкам среди самих рабов, и тогда желанная цель будет достигнута». Высшие церковные власти также постоянно обличали жестокое обращение с рабами; но, судя по частоте, с какой повторялись подобные увещевания, к ним, видимо, не очень-то и прислушивались. Бразилия продолжала оставаться в общем и целом «адом для черных».

Что касается утверждения, что Бразилия была «чистилищем для белых», то оно было справедливо в основном для образованных придворных. Так, дон Франсишку Мануэл де Мелу прочувствовал смысл этой фразы только после ссылки в те края. Для большинства же его соотечественников это, наоборот, была обетованная земля, где во многих случаях их ожидала удача. Пьянящие «ароматы Индии» уже не кружили голову людям старшего поколения, как в прошедшие времена, когда «Золотое Гоа» было в самом расцвете. Большинство португальцев, отправлявшихся на Восток в конце XVII в., были либо солдатами-новобранцами, либо приговоренными к ссылке преступниками. В Бразилии встречался подобный тип людей, но большинство иммигрантов прибыло по своей воле в поисках лучшей доли и нового дома.

Гашпар Диаш Феррейра в 1645 г. писал: «У Португалии нет более плодородных земель, которые находились бы столь недалеко и давали бы более надежное и безопасное убежище, чем Бразилия. Тот португалец, которого преследуют несчастья, эмигрирует именно на эти земли». Эмиграция из Португалии, естественно, возросла еще больше после окончания войны с голландцами. И хотя Бразилия испытывала в 1670-х гг. экономический спад, на каждом корабле, приходившем в Баию из Порту, с острова Мадейра и Азорских островов, прибывало в Новый Свет по меньшей мере 80 крестьян. Десять лет спустя неизвестный автор, хорошо знавший Бразилию, утверждал, что каждый год «около двух тысяч человек из Вианы, Порту и Лиссабона эмигрируют в Пернамбуку, Баию и Рио-де-Жанейро». Белые женщины среди эмигрантов составляли незначительное число. Но, во всяком случае, жен, сопровождавших своих мужей в этом коротком и относительно безопасном плавании, было значительно больше, чем тех женщин, кто отправлялся в длительное и опасное путешествие, продолжавшееся полгода, в Индию.

Среди иммигрантов были не только безземельные крестьяне и безработные. Бразилия имела в Европе репутацию страны, где обычно живут долго; это касалось как местных жителей, так и европейских переселенцев. Сэр Уильям Темпл замечает в одном из своих эссе: «Я помню, как дон Франсишку де Мелу, посол Португалии в Англии, как-то рассказывал мне, что зачастую в его стране престарелые или больные люди, которые уже не надеялись протянуть больше, чем год или два, отправлялись в Бразилию. Там им удавалось прожить еще лет двадцать или тридцать или даже больше, обретя новые силы после переезда». Наиболее наглядный пример такого продления жизни дал пожилой падре Антониу Виейра, который вернулся в Бразилию в 1681 г. умирать, но прожил еще шестнадцать лет до дня своей смерти. Наряду с этими мнимо больными многие колониальные чиновники и купцы, составившие себе состояние, поселялись в Бразилии с семьями, хотя много было и таких, кто возвращался в Португалию.

У нас нет соответствующих статистических данных об эмиграции, но существуют отдельные случайные ссылки, указывающие, что большая часть эмигрантов в Бразилию приезжали из Северной Португалии, из Лиссабона и с Азорских островов и острова Мадейра, расположенных в Атлантическом океане. В северной провинции Энтре-Дуэру-и-Минью было развитое сельское хозяйство, но не хватало пахотной земли, чтобы прокормить быстро растущее население. Да и острова в Атлантике были перенаселены. Эмигранты с Азорских островов облюбовали для себя область Рио-де-Жанейро, где к 1630 г. они составили большинство населения. Предпринимались также усилия, хотя и без особого успеха, переселить группы крестьян с семьями с атлантических островов в Мараньян и в северо-восточные районы Бразилии. Также Лиссабон выделил большую квоту для переселенцев, и в Бейре их было значительное количество. Но среди тех, кто стремился улучшить свое положение, отправившись в Новый Свет, было мало уроженцев Алентежу, Траз-уж-Монтиша и Алгарве.

В сложившихся обстоятельствах в колониальной Бразилии не мог сформироваться класс белых крестьян-собственников, владельцев земли, которую они сами возделывали бы. Даже те, кто зарабатывал на жизнь с помощью кирки и мотыги в Португалии и на Азорских островах, не собирались заниматься тем же в Бразилии, если появлялась возможность этого избежать. Некоторые стали издольщиками (lavradores) на больших плантациях сахарного тростника, хотя они не работали сами, а только надзирали за трудившимися на них рабами. Другие занялись выращиванием табака. Поскольку урожай собирали на небольших земельных наделах, некоторые из них работали вначале, вероятно, сами. Однако к концу столетия каждый крестьянин уже имел в среднем одного-двух рабов. Некоторые работали плотниками, каменщиками и занимались другими ремеслами в городах. Но, опять же, как только они скапливали достаточно денег, чтобы купить раба, то сразу же это и делали. «Все эти торговцы покупают негров, – писал Уильям Дампир после посещения Баии в 1699 г., – и учат их своему ремеслу, и их труд является для них большим подспорьем». Эти «мастеровые», как их презрительно называли, создавали братства, имевшие в главных городах характер гильдий. Но им так и не удалось стать столь же зажиточными и с положением в обществе людьми, как этого добились их компаньоны в Испанской Америке. Тем не менее некоторые отдельные одаренные их представители своим примером сумели опровергнуть глубоко укорененный предрассудок в отношении любого человека, который живет трудом своих рук. История успеха, которого добился Антониу Фернандеш де Матуш, эмигрировавший в Пернамбуку, будучи бедным каменщиком, и ставший одним из самых богатых и наиболее уважаемых жителей капитании, не была явлением уникальным.

Те из эмигрантов, которые были грамотными, становились преимущественно чиновниками, кассирами, помощниками продавцов в магазинах или уличными торговцами, работавшими за свой счет или на комиссионной основе. Когда эти переселенцы прибывали в страну, их устраивали на работу родственники или знакомые, которые эмигрировали ранее и уже твердо обосновались на новом месте. В дальнейшем их успех уже зависел от них самих, от их трудолюбия, упорства и бережливости. Состоявшиеся предприниматели обычно нанимали на работу вновь прибывших иммигрантов, а не передавали свое дело сыновьям. Их родившиеся в Америке наследники были, как считалось, менее предприимчивыми и работящими, чем новые иммигранты. Недаром в Ланкашире бытовала пословица: «От деревянных башмаков до деревянных башмаков проходит всего три поколения». То есть, как бы ни разбогател человек, его правнук растратит весь семейный капитал. В Бразилии тоже была подобная пословица: «Отец – владелец таверны, сын – благородный человек, внук – нищий». Можно смело утверждать, что многие открывающиеся вакансии, на которые претендовали «сыны земли» (filhos da terra), то есть местные жители, как правило, занимали иммигранты. Более того, первые пользовались расположением государственных чиновников, большинство из которых были родом тоже из Европы. По этой и иным причинам существовала взаимная нелюбовь и недоверие между этими двумя категориями вассалов португальской короны. В дальнейшем мы увидим, как эта неприязнь дважды приводила к гражданской войне.

Различные писатели того времени явно с намерением привлечь потенциальных эмигрантов представляли Бразилию как земной рай с вечной весной, где прекрасный климат, где продукты питания и плодородие почвы значительно превосходят все, чем располагает Европа. Большинство эмигрантов были, вероятно, неграмотными, но те, кто прочитал эти хвалебные оды, должно быть, сильно разочаровались вскоре после своего приезда. Они ожидали увидеть буйную красоту вечнозеленых ландшафтов Бразилии и насладиться плодами ее земли и безмятежным спокойствием ее тропических ночей под небом, на котором сияет Южный Крест. Однако авторы этих одиозных сочинений тактично избежали упоминания, к примеру, о многочисленных насекомых, ставших бичом сельского хозяйства и с которыми при всех возможностях науки той эпохи невозможно было бороться. Сохранился рассказ 1623 г. некоего голландца, как поселенцы, встревоженные нашествием гигантского муравья-эндемика, окрестили его «королем Бразилии» (Rei do Brasil). Во многих районах страны свирепствовали различные опасные для человека лихорадки, и были совершенно непонятны причины тропических заболеваний, неизвестны способы их лечения. Имевшие ужасные последствия засухи повторялись в некоторых районах Бразилии подряд в течение нескольких лет. В сезон обильных дождей случались разрушительные наводнения. Несмотря на то что почва в некоторых местах была плодородной, в районах выращивания сахарного тростника в Байе и Пернамбуку она была очень бедной, в ней недоставало органических веществ; это обнаружилось после того, как все тропические леса были сведены ради посадок тростника. Недостаток кальция был (и остается) особенно серьезным фактором, неблагоприятно влияющим на пищевую ценность некоторых сельскохозяйственных культур. Жуан Пейшоту Вьегаш так писал из Баии в 1687 г. о рисках тропического земледелия: «Это подобно акту зачатия, во время которого его участник еще не знает, каков будет результат, появится ли в итоге мальчик или девочка, здоровый ребенок или больной; все это обнаружится только после рождения».

Но первопроходцам приходилось считаться не только с капризами природы. В некоторых капитаниях, таких как Ильеус и Эспириту-Санту, все еще представляли реальную угрозу непокоренные племена каннибалов. В глуши лесов и в сертане существовали поселения беглых негров-рабов киломбу (quilombos), которые были объектом пристального внимания со стороны плантаторов, заинтересованных в использовании этой дешевой рабочей силы в собственном хозяйстве. Судопроизводство в колонии было неэффективным и коррумпированным. Те, кто рискнул освоить участок земли во внутренних районах или начал разводить скот, могли лишиться и того и другого. Землевладелец-латифундист знал, как дать взятку служителю закона. Обременительным налогом облагались основные экспортные товары, в первую очередь сахар и табак, хотя с помощью контрабанды иногда удавалось его обойти. Среди важнейших импортных товаров была соль, на которую с 1631 г. была установлена королевская монополия. Созданная в 1649 г. Бразильская компания имела монополию на вино, муку, оливковое масло и треску. Несмотря на все имевшиеся препятствия для развития хозяйства, Бразилия все еще была страной больших возможностей, но только для людей целеустремленных и авантюристов.

Процесс колонизации был в основном ограничен поясом слабо связанных между собой прибрежных поселений, который протягивался от дельты Амазонки до Сан-Висенти, редко где имевшим ширину более 30 миль. В этом аспекте, как и в ряде других случаев, Португальская Америка была полной противоположностью испанским вице-королевствам Мексики и Перу. Проникновение во внутренние области Бразилии ограничивалось отдельными рейдами с целью поимки рабов, которые организовывали жители Сан-Паулу. Оно приняло более отчетливые формы после окончания войны с голландцами, когда открылся доступ в окружавшие Пернамбуку и Баия области. К 1690 г. первопроходцы поднялись более чем на 900 миль вверх по долине большой реки Сан-Франсиску. Однако постоянных поселений все еще было мало, это были примитивные ранчо. Миссии иезуитов проникли вглубь страны по долине Амазонки и по некоторым ее притокам, но их поселения (aldeias) не могут рассматриваться как поселения белых колонизаторов, о чем будет сказано ниже. Колонизирована была только узкая прибрежная полоса с тремя относительно населенными районами Пернамбуку, Баия и Рио-де-Жанейро. В стремительно развивавшихся портах Ресифи, Салвадор и Сан-Себастьян для безденежных переселенцев из Португалии жизнь могла показаться чистилищем, но значительная их часть, несомненно, преуспела в новой жизни.

Что касается положения мулатов в колониальной Бразилии, то мне кажется, что как нельзя лучше о нем рассказывает миссионер Антонил:

«Многие из них порочны, заносчивы и гордятся, что готовы в любой момент совершить самое страшное преступление. И притом они, как мужчины, так и женщины, обыкновенно более удачливые, чем кто-либо еще в Бразилии. Благодаря тому, что в их жилах течет часть крови их белых хозяев, они могут так запутать и сбить их с толку, чтобы получить желаемое, что те готовы простить им все их проступки. Может показаться, что их хозяева не только не осмеливаются выбранить их, но и не способны ни в чем им отказать. Нельзя сказать, кто более достоин порицания в этом случае – хозяин или хозяйка. Поскольку можно найти такие пары, которые позволяют далеко не лучшим мулатам сесть себе на шею, оправдывая пословицу, которая гласит, что Бразилия является адом для негров, чистилищем для белых и раем для мулатов, мужчин и женщин. Мы не говорим здесь только о тех случаях, когда по причине возникшего подозрения или ревности эта любовь превращается в ненависть, и тогда она прибегает к жестоким и суровым мерам. Хорошая вещь – воспользоваться их способностями, когда мулаты расположены делать добрые дела. Но ни в коем случае нельзя заходить столь далеко, чтобы оправдалась поговорка „Дай ему палец – и он всю руку откусит“. И тогда из рабов они превращаются в хозяев. Освобождение своенравной женщины-мулатки ведет ее к гибели, потому что то золото, за которое она покупает свою свободу, берется не из шахт; его источником служит ее собственное греховное тело. В дальнейшем после своего освобождения мулатки становятся причиной гибели многих людей».

Хорошо известно, насколько привлекательными для португальцев были цветные женщины. Добавить к этому больше нечего, достаточно привести пару примеров из XVII в. В 1641 г. советники муниципалитета Баии негодовали, что местные девушки-рабыни ходили в столь ярких одеждах и носили «украшения, которые их воздыхатели дарили им, что дело приняло такой оборот, что многие женатые мужчины оставили своих жен и потратили все свое состояние», чтобы насладиться прелестями этих падших девиц. Подобные жалобы можно было услышать от генерал-губернатора дона Жуана де Ленкаштре и Совета по делам заморских территорий в 1695–1696 гг.; утверждалось, что даже священники не свободны от этих искушений. При чтении этих жалоб сразу вспоминается неподражаемый рассказ Томаса Гейджа о соблазнительных девушках-мулатках в столице Мехико того времени. Он отметил, что «многие благородные испанцы, которые столь склонны к распутному образу жизни, презрели своих жен ради них… эти мулатки в белых мантиях были, как сказали бы испанцы, mosca en leche («муха в молоке»; разговорное выражение, означающее «смуглая женщина в светлой одежде»). Гейдж добавляет, словно предваряя слова Антонила, что «большинство из них являются, или были прежде, рабынями, хотя любовь дала им свободу, чтобы порабощать души греху и Сатане».

Имеются также свидетельства, что во время голландского завоевания Пернамбуку в 1637 г. многие владельцы сахарных плантаций бежали на юг со своими любовницами-мулатками, посадив их на коня позади себя. В то время как их брошенные белые жены, простоволосые и босые, спасаясь от преследований врага, продирались сквозь колючий кустарник и шли через топкие болота. Конечно, не только зажиточные плантаторы и респектабельные горожане способствовали увеличению населения из метисов, беря в наложницы негритянок и мулаток. В действительности, чем ниже стояли люди на социальной лестнице, тем больше они заключали смешанных браков по вполне понятным причинам. Солдаты из городских гарнизонов, моряки с заходивших в порт кораблей, белые бедняки всякого рода свободно сходились с негритянками «из-за недостатка белых женщин», как заметил солдат-хронист Кадорнега из Луанды, находясь на другом побережье Атлантики. Большинство детей-мулатов, рожденных от таких союзов (в большинстве своем скоротечных), не имели, естественно, образования и не знали, что значит жить в настоящей семье. Одни неизбежно становились отчаянными преступниками, другие – опустившимися проститутками, которые своим буйным поведением постоянно причиняли головную боль колониальным властям.

Антонил признавал, что дисциплинированные мулаты, потомки белых и негров, лучше выполняли квалифицированную работу, чем негры. Однако согласно колониальному законодательству они подвергались большей дискриминации, чем мамелуко (родившиеся от брака белого человека и индианки) и кабокло (родившиеся от брака индейца и белой женщины). Так называлось потомство от смешанных браков приезжих белых и американских аборигенов. Свободные мулаты обоих полов часто заключали браки с рабами-неграми, мужчинами или женщинами. Но даже им запрещалось иметь при себе оружие, носить дорогую одежду; кроме этого, существовало многих других запретов, которые препятствовали тому, чтобы они заняли равное положение с белыми. Им не разрешалось занимать официальные посты в церкви или на государственной службе, хотя часто этот запрет игнорировался на практике, как в случае с падре Антониу Виейрой, бабушка которого была простой мулаткой. Это не помешало ему стать членом Общества Иисуса. Пылкая страсть, которую испытывали белые мужчины к мулаткам и негритянкам, особенно ярко отразилась на карьере Шики да Силва, к истории которой мы вернемся позже. Итальянский монах так описывал отношение мулатов Анголы, которое было отчасти характерно и для Бразилии: «Они смертельно ненавидят негров, даже своих матерей, которые произвели их на свет, и делают все возможное, чтобы сравняться в своем положении с белыми. Но это им не дозволяется, им даже не разрешается сидеть в их присутствии». Мулаты могли добиться и добились высокого положения в колониальном мире Бразилии; в качестве примера можно привести карьеру Жуана Фернандеша Виейры, незаконнорожденного сына мулатки-проститутки. Он стал зажиточным плантатором-сахарозаводчиком, вождем в «войне за божественную свободу», которая велась против голландцев в 1645–1654 гг., и, наконец, губернатором Анголы и Параибы. Но Фернандеш Виейра и ему подобные личности добились известности вопреки общественным предрассудкам и обычаям, которые существовали в колониальный период и мешали их продвижению. Эти предрассудки, как и в других европейских колониях, были основаны на убеждении, что мулатам почти неизбежно присущи пороки, но никак не добродетели, так как в них смешалась кровь двух рас. Чем светлее был цвет их кожи, тем больше они имели шансов сойти за белых и подняться по социальной лестнице.

В пословице, отображавшей положение жителей Бразилии белых, черных и с оттенком кожи цвета кофе, совсем не упоминались краснокожие индейцы и те, в чьих жилах текла их кровь. Их роль к этому времени была значительно меньшей, чем трех других рас, но о них необходимо здесь сказать хотя бы несколько слов. В результате встречи и слияния культур европейцев, африканцев и американских индейцев последние, несомненно, пострадали больше всего. Это неудивительно, ведь бразильские индейцы все еще пребывали в каменном веке, когда на континент прибыли португальцы, как, впрочем, и большинство тех, кто выжил, ушел во внутренние лесные районы страны и продолжал вести подобный образ жизни. Если африканцы, будь то суданцы или банту, имели хоть какое-то понятие о рабстве, проживая еще в Африке, и опыт оседлой жизни и ведения сельского хозяйства, то индейцы Бразилии находились на первобытной стадии развития. Они представляли собой кочевые племена, занимавшиеся собирательством, которые были плохо приспособлены к рутинному аграрному или любому другому виду принудительного труда.

Этот значительный недостаток не помешал португальским колонистам превратить их в рабов в основном потому, что белые люди были не склонны заниматься тяжелым ручным трудом в тропиках. Но отчасти это объяснялось тем, что индейцы, еще не испорченные контактом с европейцами, были в отличной физической форме. Они производили впечатление людей сильных и выносливых, которых можно использовать в качестве рабочей силы. Я уже упоминал о распространенном среди колонистов убеждении, что индейцы в привычной для себя среде способны прожить до очень преклонного возраста. И представление португальцев той эпохи об их физических способностях отражено в записях иезуита падре Симана де Вашконселуш:

«Очень редко можно найти среди них хотя бы одного человека уродливого, слепого, хромого, немого, глухого, горбатого или имеющего какой-либо иной дефект, что часто имеет место в других странах света. У них черные глаза, плоские носы, большие губы, гладкие черные волосы, но борода у них не растет, встречается лишь у некоторых. Они живут очень долго, многие из них доживают до столетнего возраста или даже до ста двадцати лет. Даже становясь дряхлыми стариками, они не седеют. В детском возрасте они очень послушны, сообразительны, умны и нежны; но когда становятся взрослыми, то постепенно теряют эти качества, словно становясь другими. Они относятся друг к другу учтиво, если не пьяны; но как только напиваются, то начинают страшно кричать и танцевать день и ночь напролет, устраивая ссоры и драки».

По представлениям европейцев, эти индейцы были безбожниками, но нет никакого сомнения, что по тому, как они соблюдали правила личной гигиены и поддерживали чистоту в жилищах, они значительно превосходили в этом приезжих. Они часто, при первой возможности, мылись, тогда как большинство правоверных христиан опасались мыться в проточной воде, совсем как ребенок, который, раз обжегшись, боится огня. Является фактом, что европеец был неимоверно нечист и грязен в сравнении со средним азиатом, африканцем и индейцем; и смешно наблюдать реакцию белого человека, когда его посещает мысль о необходимости регулярно принимать ванну. Иезуит Алессандро Валиньяно, проповедовавший в Японии, португальский капитан Жуан Рибейру, побывавший на Цейлоне, да и каждый наблюдательный путешественник были свидетелями превосходства так называемых «варваров» в этом отношении. Даже презираемый негр из Африки, по мнению проницательных наблюдателей, в большей степени, чем белый человек, соблюдал правила гигиены, если не был принужден жить в грязи. Один много путешествовавший испанский монах-доминиканец утверждал, что вши, досаждавшие европейцам на их континенте, сразу исчезали, когда их носители прибывали в Азию или в Америку. И снова становились неразлучными компаньонами путешественника, едва ступившего на родной берег.

Португальские первопроходцы легко сходились с индеанками при первой же возможности и перенимали некоторые индейские традиции, такие как купание в реке, использование маниоковой муки при выпечке хлеба и пользование гамаками. Однако это не помешало подавляющему большинству тех португальцев и их потомкам вплоть до эпохи Помбала[3] относиться к индейцам-аборигенам с глубоким презрением и обращать их при каждом удобном случае в рабов. Представление о «благородном дикаре», которое восходит к ранней французской литературной традиции, не разделялось португальцами, общавшимися с аборигенами. В намерения колонистов входило или обратить их в рабов, или просто убить. Идеализация индейцев не имела места в Бразилии, пока эта страна в начале XIX столетия не освободилась от португальского господства. Бразильцы, не желая признавать свое лузитанское прошлое, сменили свои родовые фамилии Соуза, Кошта и другие им подобные на экзотические имена на языке тупи, такие, например, как Парагуассу. Более того, даже в колониальную эпоху иметь индейское происхождение считалось делом более благородным или, по крайней мере, менее бесчестным, чем породниться с негром с его неизбежной печатью рабства. Поэтому многие люди с африканской кровью пытались позиционировать себя как потомков индейцев. Тем более что церковь и государство осуждали рабство американских индейцев, а вот обращение в рабов африканцев даже временами поддерживали.

Иезуитские миссионеры, в частности, стремились предотвратить обращение в рабов индейцев, которых намеревались цивилизировать и обратить в христианство. С этой целью они собирали их в миссиях-поселениях. Тем самым они защищали индейцев от полного уничтожения и от окончательной их ассимиляции белым человеком. Но строгая система надзора и навязываемые христианские правила поведения не способствовали дальнейшему развитию индейцев. Поселения напоминали собой сиротские приюты или школы-пансионаты, которыми управляли священники, и хорошо, если они были набожными. Таким образом, от миссионеров было больше вреда, чем пользы. Иезуиты, в отличие от колонистов, верили, что индейцы имеют определенные, присущие им от рождения добродетели, которые они были намерены совершенствовать. Но считали, что к индейцам следует относиться как к повзрослевшим детям и что в обозримом будущем их невозможно будет образовать до такой степени, чтобы сделать из них священников. Из-за стечения непредвиденных обстоятельств, о которых будет сказано в дальнейшем, миссионеры были вынуждены с неохотой позволить индейцам заниматься ручным трудом в хозяйстве колонистов и только при соблюдении оговоренных условий. Они редко шли на такие уступки, насколько это было возможно, и старались защитить своих неофитов от деморализующих контактов с белыми и мулатами.

Колонисты смотрели на индейцев совершенно другими глазами. Они были твердо намерены использовать мужчин в качестве рабов, а женщин сделать своими женами, наложницами или домашними служанками. Даже после того, как стало ясно, что негры лучше справляются с работой по дому и в поле, обращение в рабство индейцев продолжилось. Особенно это касалось тех областей, где колонисты не могли позволить себе завозить черных рабов или условия жизни были более подходящими для индейцев. Это был южный регион Сан-Паулу-де-Пиратининга и северный регион Мараньян – Пара. На плато Пиратининга колонисты часто вступали в интимные связи с женщинами-индеанками; они овладели многими необходимыми в диких джунглях ремеслами и навыками. Житель штата Сан-Паулу нередко становился бандейранте[4] – это был южноамериканский вариант франко-канадского траппера (coureur-des-bois). Он чувствовал себя как дома на лесных и разных ландшафтных тропах и уходил за сотни миль от побережья во внутренние районы страны во время частых экспедиций в поисках рабов, драгоценных металлов и изумрудов.

В регионе Мараньян – Пара существовала густая сеть больших рек с многочисленными притоками, которые были единственным средством связи между редкими и малонаселенными поселениями. По ним, как по реке Амазонке, было легко проникнуть вглубь страны. Падре Антониу Виейра во время путешествия вверх по реке Токантинс в 1654 г. писал, что колонисты полностью зависят от подневольного труда индейцев и при этом нисколько не заботятся о быте тех, кто трудится для них.

«Здесь стоит заметить, что именно индейцы строят каноэ с навесами и конопатят их, плавают на них, работая гребцами. И мы видели много раз, как они переносят каноэ на своих плечах по тропам-волокам. Они также, проведя дни и ночи на веслах, отправляются искать пропитание для себя и португальцев (которые всегда питаются лучше и больше). Они также строят хижины для нас, и, если нам случается идти по берегу, им приходится нести поклажу и даже оружие. За весь свой труд бедные индейцы не получают ничего, кроме оскорблений, самое мягкое из которых слово «собаки». Самое лучшее, на что могут надеяться эти несчастные создания, – это найти такого главного в экспедиции белого, который не стал бы так к ним относиться, но это случается крайне редко. Бывали такие экспедиции, из которых не возвращалось более половины индейцев из-за тяжелого труда и жестокого обращения».

Религиозные верования американских индейцев, и в меньшей степени африканских банту, основывались на чувстве страха. У обеих рас имелось множество табу, которые отчасти породил тот ужас, который они испытывали перед джунглями. Для них был реален мир духов. Колдовство и ведовство играли большую роль в их жизни. Миссионеры-иезуиты в Южной Америке часто записывали со слов индейцев страшные истории, как дьявол или его подручные непосредственно вмешивались в происходившие повседневно события. Новообращенные христиане банту и индейцы легко воспринимали внешние знаки и символы католической веры; они носили кресты и имели при себе четки-розарии, почитали образы святых. Александр Гамильтон писал о неграх-рабах из Мозамбика: «Приняв крещение, они вешают на шею небольшое распятие или образок с изображением святого, сделанные из латуни или слоновой кости, и очень им радуются, подобно мартышке, которой нравится играть с котенком». Такое нелестное сравнение не относится, конечно, ко всем цветным новообращенным. Братства Пресвятой Девы Марии Розария, которой поклонялись негры-рабы в Бразилии, объединяли мирян, которые были искренними верующими. Но по вполне понятным причинам большая часть рабов имели самое смутное представление о христианстве. Племенные верования предков сильно влияли на их восприятие католицизма.

Завершая этот краткий и, естественно, несколько поверхностный обзор общественной жизни Бразилии в последней четверти XVI столетия, мы можем отметить, что большинство населения было смешанного происхождения, хотя различия между регионами были большими. В Мараньян – Пара преобладали индейцы, второе место по численности занимали мамелуко и кабокло, третье – белые и мулаты, и самыми малочисленными были негры. В населенных городах Ресифи, Салвадор, Рио-де-Жанейро и в окружавших их районах, наоборот, преобладали негры и мулаты, белые были на втором месте, индейцы и кабокло – на третьем. В регионе Сан-Паулу самыми многочисленными были мамелуко, а людей с примесью негритянской крови было (как и чисто белых) сравнительно мало. В недавно заселенных внутренних скотоводческих районах, в частности в долине реки Сан-Франсиску, было настолько большое смешение представителей трех рас, что оставалось только догадываться о реальном их соотношении. Однако, возможно, индейцы и негры составляли большую часть работников ферм. В итоге существовали значительные иммиграционные потоки из Португалии и с островов в Атлантическом океане, с одной стороны, и из Западной Африки – с другой. При этом численность индейцев сокращалась – их косили заразные болезни и непосильный труд. Имелись и другие отрицательные факторы. К примеру, суровые условия жизни в иезуитских поселениях.

Несмотря на риски тропического земледелия в Бразилии и превратности работорговли в Анголе, существование Португалии как независимого государства теперь в значительной степени основывалось на ресурсах, которые она получала из этих двух регионов Южной Атлантики. Один английский моряк, посетивший Бразилию в 1664 г., писал: «В стране изобилие сахара, который является самым лучшим из всех производимых его сортов». Он также сообщал, что в Рио-де-Жанейро, Салвадоре и Ресифи «круглый год на корабли грузят сахар, табак и древесину из бразильских лесов для купцов Португалии; это невероятно обогащает португальскую корону, и без этих товаров королевство просто обеднело бы». Это было сказано не в шутку, тем более когда первый португальский король из династии Браганса дон Жуан IV назвал Бразилию своей «дойной коровой» (vacca de leite), а экономика Бразилии зависела, в свою очередь, от непрерывной поставки рабов из Анголы. Конкуренция в производстве сахара особенно обострилась в последней четверти XVII столетия в результате роста экспорта сахара из Барбадоса и с других карибских островов. Английский консул Мейнард в Лиссабоне, «чрезвычайно деятельный представитель своей страны», в 1683 г. писал, что англичане экспортировали из Бразилии через Португалию «невиданное количество сахара». Спустя 16 лет Уильям Дампир привел убедительное свидетельство, что бразильский сахар превосходил по качеству сахар Вест-Индии. Он лично наблюдал, как выращивали тростник и производили сахар-рафинад в Байе.

Англичане в значительной мере способствовали поддержке торговых связей между Лиссабоном и бразильскими портами, поскольку Португалия имела недостаточно большой флот, как и Бразилия, и была вынуждена в значительной мере полагаться на фрахт иностранных судов. Мейнард в 1670 г. сообщал, что «обеспечение англичанами судоходства между Португалией и Бразилией очень выгодно королевству [Англии]; каждый год в этом предприятии участвуют от десяти до двенадцати судов с большим водоизмещением. Это военные корабли, с полным экипажем, которые развивают нашу навигацию и поощряют нас к продолжению их дальнейшего строительства». Англичане были недовольны сложившимся положением, но постоянно обращались к португальскому правительству за разрешением торговать с Бразилией самостоятельно, приводя в поддержку своего требования текст договоров 1654 и 1661 гг. Однако португальцы твердо стояли на своем; причину этого так в 1682 г. объяснял английский посол в Лиссабоне Чарльз Феншоу: «Они тщательно и заботливо охраняют торговлю с Бразилией; эти морские пути – единственное, что у них осталось, и они полагают, что иностранцы намерены лишить их и этого». Тем более если допустить их к торговле на равных условиях.

Португальские торговые пути, которыми так хотели воспользоваться англичане, представляли собой «треугольник», в вершинах которого были Португалия, Бразилия и Ангола. Корабли, отплывавшие из Лиссабона и Порту в Луанду, везли самые разнообразные европейские промышленные товары, а также некоторую часть китайских и индийских товаров, которые импортировались в Лиссабон из Гоа. Так как ассортимент производимой Португалией продукции был явно недостаточным, чтобы удовлетворить потребности ее Южной Атлантической империи, большая часть корабельных грузов состояла из товаров, закупленных в других странах Европы. Английские товары составляли среди них львиную долю. Более восьмидесяти судов, «больших и малых», были заняты в ежегодном экспорте шерстяных изделий в Португалию из Лондона, Бристоля и портов на западном побережье Англии. И это не считая шестидесяти судов, осуществлявших ловлю трески в водах Ньюфаундленда и продававших ее Португалии. Также неопределенное число судов, груженных рыбой, отправляли непосредственно из Англии.

Ангола экспортировала практически только рабов банту и слоновьи бивни – «черную и белую кость». Торговля этими двумя товарами развивалась стремительно, несмотря на экономический кризис, который переживала тогда Португальская империя. Он стал следствием падения цены на бразильские сахар и табак и ростом цен на зерно, ткани и другие важные товары из Северной Европы. Цена рабов выросла вдвое между 1640 и 1680 гг. В 1681 г. Кадорнега пишет, что ежегодно в бразильские порты приходили суда с восемью – десятью тысячами взрослых рабов из Луанды, в гавани которой всегда можно было видеть до двадцати торговых кораблей, зачастую большого тоннажа и вооруженных пушками. Рабов приобретали на европейские или бразильские товары, такие как текстиль, ром и водка из сахарного тростника – кашаса (cachaçá) – и табак. Пошлины, взимаемые за экспорт рабов, составляли большую часть денежных поступлений, которые шли на содержание гарнизонов, зарплаты королевским чиновникам и священникам, не говоря уже о цене мира с республикой Соединенных провинций. Право на покупку рабов имели контрагенты, которые платили короне определенную сумму за пользование этой привилегией на протяжении оговоренного срока. По истечении его они могли покупать рабов за свои деньги или, что было более обычным явлением, передавать свои права тому, кто оплачивал им лицензионные платежи.

После прибытия в Бразилию рабов обычно продавали за сахар и табак, которые отправляли на судах в Португалию. С падением цен на сахар в последней четверти XVII столетия многие лиссабонские купцы начали требовать, чтобы им платили наличными, а не натурой, в результате чего экспорт валюты в Португалию привел к серьезному финансовому кризису в Бразилии. Груженные сахаром корабли, начиная с 1649 г., сопровождали конвойные суда для защиты их от голландских каперов. Но и после заключения мирного договора с Соединенными провинциями (1669) эта практика была продолжена из-за угрозы со стороны пиратов-берберов, корабли которых часто появлялись у берегов Португалии и в районе Азорских островов. Эти конвои были очень непопулярны в Бразилии, так как даты отплытия и прибытия были неопределенными и редко совпадали с временем сбора урожая. В 1690 г. была предпринята попытка установить сроки отплытия бразильского флота из Португалии между 15 декабря и 20 января, а его возвращение из Бразилии намечалось между последними числами мая и 20 июля, но отклонения от принятого графика были довольно часты. Товары копились на складах, а партии сахара иногда ждали отправки в течение двух лет. Эти задержки влияли на качество сахара, и это было одной из причин роста экспорта сахара с Антильских островов в ущерб бразильскому продукту, несмотря на его лучшее качество. Тем не менее, по свидетельству Дампира, в 1699 г. торговля в Байе процветала, и это был самый важный город в Португальской империи после Лиссабона.

Продав сахар и табак в Лиссабоне, купец затем покупал европейские или азиатские товары с целью их реэкспорта в Анголу или Бразилию. В большинстве своем это были ленты, парики, шелковые чулки или другие предметы роскоши для зажиточных плантаторов, торговцев и чиновников, а также предметы первой необходимости, такие как вино, оливковое масло, треска, пшеничная мука и текстиль. Эта торговля в пределах вышеупомянутого треугольника могла вестись, несомненно, в любом направлении между тремя странами. Лиссабонский купец, например, мог посылать товары на продажу в Бразилию, а доходы направлять на покупку рабов в Анголе. Подобным образом плантатор или торговец в Бразилии мог отправлять сахар, табак и красное дерево в Лиссабон и получать взамен европейские товары. Или он вез табак, бренди и ром в Анголу и получал за это «черную и белую кость».

Во всех основных портах по обеим сторонам Атлантики королевская власть устанавливала тяжелые и чрезмерно тяжелые пошлины на импортные, экспортные или реэкспортные товары. Один из крупных землевладельцев в Байе жаловался в 1680 г., что из сотни рулонов табака, который он отправил в Лиссабон, за 75 необходимо было заплатить таможенную пошлину и стоимость фрахта. «Ну а что касается оставшихся двадцати пяти, – горько сетовал он, – мне не дозволяется ни продать их, ни использовать, ни даже выбросить в море, но они продолжают числиться за мной». Этот чрезмерный фискальный налог привел, в свою очередь, к расцвету контрабандной торговли, которая иногда приобретала опасные размеры с точки зрения короны. Это касалось, в частности, бразильского табака, несмотря на существовавшие строгие правила для предотвращения нелицензированного экспорта. Офицеры и экипажи возвращавшихся домой судов Ост-Индской компании, которые регулярно заходили в порт Баии, были известны своим искусством тайно провозить табак.

Некоторые самые зажиточные торговцы становились купцами-банкирами и проводили денежные операции; в том числе ссужали деньги государственным чиновникам, которым часто задерживали плату. Все они получали небольшое жалованье, и потому многие из них занялись коммерцией. Губернаторы Анголы, к примеру, приняли активное участие в работорговле. Не было ничего необычного в том, что 25 процентов годового количества рабов из Луанды перевозились за счет губернатора.

Экономическое возрождение Португалии, на которое возлагали большие надежды после заключения мира с Испанией и Соединенными провинциями в 1668–1669 гг., так и не состоялось. Наоборот, Португалия столкнулась с падением цен на ее колониальные товары, такие как сахар и табак, на лиссабонском рынке и с ростом цен на многие товары, импортируемые из стран Северной Европы. Положение еще более усложнилось, когда одновременно сократились объемы ежегодного импорта серебряных слитков из Испанской Америки в Лиссабон, осуществляемого через Севилью и Кадис, а в Бразилии и Анголе, пострадавших от острого дефицита звонкой монеты, разразился денежный кризис. Генерал-губернатор Бразилии в 1690 г. пожаловался, что более 80 тысяч крузадо были доставлены из Баии в Порту и что если неблагоприятный торговый баланс Бразилии будет и далее сводиться подобным образом, ее экономику вскоре постигнет коллапс. Наконец, ухудшавшееся экономическое положение Атлантической империи Португалии еще более усугубилось в результате эпидемии оспы, вспыхнувшей в Анголе в 1680-х гг., и с одновременным появлением желтой лихорадки в Бразилии, серьезно затронувшей Баию и Пернамбуку. Падре Антониу Виейра в письме другу в Лиссабон в июле 1689 г. мрачно заметил: «Мы скоро скатимся к дикому состоянию индейцев и превратимся из португальцев в бразильцев».

Правительство Португалии, столкнувшись с длительным экономическим кризисом, не бездействовало, оно стремилось предотвратить катастрофу при помощи различных мер, начиная от временных и заканчивая далеко идущими. В частности, предпринимались попытки ускорить развитие швейной промышленности в Португалии; в этих целях разрабатывалось протекционистское законодательство в духе экономической политики Кольбера и были приглашены иностранные специалисты. Были приняты законы против роскоши, запрещавшие импорт дорогих товаров, в первую очередь из Франции. В 1688 г. номинальная стоимость металлической монеты была увеличена на 20 процентов. Шесть лет спустя ее стоимость вновь увеличили на 10 процентов. В 1694 г. колониальный монетный двор был учрежден в Байе, отчасти в результате неоднократных обращений падре Антониу Виейры. В 1680 г. на северном рукаве Ла-Платы напротив Буэнос-Айреса была основана португальская колония Сакраменто. Именно через нее, через этот черный ход Перуанского нагорья, предполагали направить основной поток серебра из Потоси. И последнее, но не менее важное. В Бразилии с середины XVI в. шли поиски золота, серебра и изумрудов, и корона все более активно поощряла эту деятельность.

Не все эти меры были успешными. Программа индустриализации была свернута после самоубийства в 1690 г. ее главного автора – графа Эрисейра. Его наследники были более заинтересованы в развитии винной торговли. Ряд неурожайных на сахар лет, постоянные дожди, эпидемия желтой лихорадки и вызванная ею повышенная смертность рабов, сопровождавшиеся падежом крупного рогатого скота и сокращением конского поголовья, поставили в 1691 г. сахарную индустрию Бразилии на грань коллапса. Валютная переоценка активов имела лишь временный успех, а содержать колонию Сакраменто, хотя и быстро ставшую центром контрабандной торговли с вице-королевством Перу, было дорогим делом, особенно ввиду враждебности Испании. К поиску новых месторождений драгоценных металлов побуждала отчасти легенда о Саба-рабуссу, богатой серебром «сияющей горе», которая считалась вторым Потоси. Никаких богатых месторождений серебра в этом отдаленном районе найдено так и не было, и корона уже оставила всякую надежду, как неожиданно авантюристы-уроженцы Сан-Паулу открыли месторождения золота в невиданных до того масштабах. Начиналась первая из великих золотых лихорадок.

Глава 2

Золотая лихорадка в Минас-Жерайсе

Вера в богатые месторождения цветных металлов и драгоценных камней на территории Бразилии существовала в течение почти двух столетий, когда внезапно давние надежды превратились наконец в потрясающую реальность. Здесь нет необходимости рассматривать, какими способами велся поиск золота, серебра и изумрудов в разных странах и разных эпохах. Не важно, что подвигло людей на это – испанская ли легенда об Эльдорадо, о которой знал еще сэр Уолтер Рэли[5], или превратно понятые сказания американских индейцев, или самый обычный факт – близость серебряных рудников Потоси. Протяженность Южноамериканского континента с запада на восток была недооценена, и убеждение, что серебряный пояс Потоси расположен не так далеко от едва намеченной границы Бразилии, заставляло продолжать поиск серебра в этом направлении, несмотря на неоднократные неудачи. Это убеждение было отражено в докладе консула Мейнарда, составленного в Лиссабоне в 1670 г., касавшегося деятельности жителей Сан-Паулу (или бездеятельности, по мнению консула) на возвышенности Пиратининга. Он оптимистично заявлял о «возможности открытия золота и серебра и других природных богатств в этой обнадеживающей ситуации, ведь эта местность лежит на той же широте и на том же континенте, что и Перу, только отделена от него Ла-Платой и лесами Амазонии». Фактически, именно жители Сан-Паулу открыли месторождения россыпного золота в этом регионе, и мы можем теперь более подробно, чем в предыдущей главе, рассмотреть эту особую породу людей.

Самой характерной чертой уроженцев Сан-Паулу было их тесное родство с американскими индейцами. В этом они напоминали испанцев, осевших в Парагвае, которые столь же часто, как и жители Сан-Паулу, вступали в связь с женщинами из местного индейского племени гуарани. Большинство бразильцев данного региона говорили на языке тупи-гуарани (который был языком межнационального общения), предпочитая его португальскому как в домашней обстановке, так и во время их дальних экспедиций во внутренние, неосвоенные области страны. На родном языке предпочитали говорить те местные жители, которые получили образование в иезуитских миссиях Сантуса и Сан-Паулу, но даже эти люди были двуязычными. Предположительно, именно из-за этой большой примеси индейской крови местные обитатели имели страсть к путешествиям, которая совсем отсутствовала у поселенцев на побережье Бразилии, предпринявших за все столетие лишь несколько слабых попыток проникнуть во внутренние области страны. Наоборот, жители Сан-Паулу постоянно отправляли отряды все дальше и дальше в сертан и к 1651 г. проложили пути в Перу и через густые леса Центральной Бразилии к дельте Амазонки. Гористый район Сан-Паулу-де-Пиратининга был бедным и изолированным, хотя и со здоровым климатом. Экспедиции, отправлявшиеся отсюда, имели целью захват индейцев, которых затем обращали в рабство для работы на плантациях. Их привлекали также к поиску золота, серебра и изумрудов, и именно они около 1572 г. обнаружили золото в водах Паранагуа.

Вооруженные отряды, бандейрас, отправлявшиеся на завоевание внутренних районов Бразилии, были организованы на основе военизированных подразделений португальской милиции. Численность отряда колебалась от 15–20 человек до нескольких сотен, ему придавался один или двое монахов-капелланов. Большая часть отряда состояла обычно из индейцев-помощников, как рабов, так и свободных. Они были проводниками, разведчиками, носильщиками, добывали пропитание и выполняли другие работы. Но основное ядро отряда составляли белые и полукровки. С течением времени участники этих отрядов, бандейрантес, приобрели опыт выживания в джунглях и овладели необходимыми для этого навыками подобно индейцам. По свидетельству современников, «они ничем не отличались от диких обитателей леса». Эти бандейрас отправлялись в поход, который мог длиться месяцами, а бывало и так, что он затягивался на годы. Иногда они расчищали небольшой участок в лесу и сажали маниок. Тогда они разбивали поблизости лагерь и дожидались урожая. Но в основном полагались на охотничью удачу, ловили рыбу в реках, собирали тропические фрукты, корнеплоды, лекарственные травы и дикий мед. Они активно использовали луки и стрелы наряду с мушкетами и другим огнестрельным оружием. Кроме него, у них не было иной поклажи, и они привыкли путешествовать налегке.

В большинстве случаев жители Сан-Паулу XVII столетия, чьи образы нашли свое отражение в живописи и скульптуре, выглядят как «отцы-пилигримы» в соответствующем традиционном одеянии, высоких ботфортах и с разнообразным оружием. Но на самом деле вся их одежда состояла из широкополой шляпы, рубашки и широких штанов. Ходили они в основном без обуви босиком по узким тропам в джунглях. Правда, у них были и короткие куртки с толстой хлопчатобумажной подкладкой, которые служили прекрасной защитой от индейских стрел. В 1683 г. эти отряды решили использовать в войне против враждебных негритянских племен в Анголе. В походах принимали участие и женщины-индеанки, а законные жены оставались дома, но кто-то должен готовить еду и быть наложницами.

Несмотря на то что плато Пиратининга располагалось на расстоянии всего 30 миль от моря, оно было изолировано от остальной территории колонии горным хребтом Серра-ду-Мар. Горная тропа связывала плато с портом Сантус; она была настолько крута и обрывиста, что путникам иногда приходилось становиться чуть ли не на четвереньки, чтобы пробраться по ней. Несмотря на наличие тяглового скота в домашнем хозяйстве, все грузы и товары переносили в основном на своих плечах и головах грузчики-индейцы. Также только индейцы-рабы выращивали маниок и другие пищевые культуры. Как отмечал в 1606 г. муниципалитет Сан-Паулу, «известно, что португальцы не отличаются особым трудолюбием, особенно когда проживают за границами своей страны».

Географическая изоляция, в которой оказались жители штата, превратила этот регион в прибежище беглых правонарушителей, скрывающихся от судебного преследования, а также иностранцев, на которых с подозрением смотрели колониальные власти. Испанцы, французы, англичане, голландцы и итальянцы были среди отцов-основателей Сан-Паулу. Однако заявление некоторых испанских иезуитов, что местные жители – это в основном «изгнанники-евреи», не стоит воспринимать серьезно. Принимая во внимание смешанное происхождение населения и физико-географические условия его обитания, неудивительно, что жители с подозрением и враждебностью относились к представителям королевской власти. Хотя в то же время они искренние почитали правящего монарха. Колониальные власти со своей стороны, как правило, не сильно были озабочены проблемами Сан-Паулу. Отчасти это можно было объяснить тем, что он не входил в состав капитании, а был пожалован королем как отдельное владение графу Монсанту. К тому же регион был редконаселенным и экономически отсталым, если сравнить его с сахаропроизводящими регионами Рио-де-Жанейро, Баия и Пернамбуку.

Всякий раз, когда у властей Баии и Рио появлялась возможность взять под свое управление Сан-Паулу или ввести там свои порядки, они терпели неудачу. Местные жители были готовы подчиняться, только когда им это было выгодно. Воспользовавшись представившимся случаем, жители штата изгнали иезуитов из Сантуса и Сан-Паулу. Однако впоследствии святым отцам было разрешено вернуться в Сан-Паулу после достижения компромисса в вопросе освобождения индейцев от рабства. Не слишком много людей из штата отправились воевать против голландцев в кампанию 1630–1654 гг., хотя их настойчиво призывали к этому колониальные губернаторы. Сан-Паулу платил только особый королевский налог на все самородное и намытое золото. Его объем вполне устраивал власти штата. Их не раз обвиняли, что они препятствуют усилиям технических работников усовершенствовать методы добычи и в нежелании позволить пришлым людям разведывать новые месторождения. Подобное поведение объяснялось тем, что существовало опасение, что в случае, если будут открыты богатые месторождения золота и серебра, у колониальных властей появится соблазн поставить Сан-Паулу под свой непосредственный контроль.

Недовольный губернатор в 1662 г. говорил, что Сан-Паулу – это вторая Ла-Рошель. Все дезертиры и преступные элементы, нашедшие здесь прибежище, не могли быть задержаны и арестованы. Спустя тридцать лет другой рассерженный генерал-губернатор писал, что денежная реформа 1691 г. была проведена без осложнений во всей колонии, «за исключением Сан-Паулу, где жители не желают знать ни Бога, ни законов, ни правосудия и вообще не слушают никаких указов, от кого бы они ни исходили». Дон Жуан де Ленкаштре так описывал жителей Сан-Паулу в 1700 г.: это «люди с независимым и изменчивым нравом, большинство из которых преступники. Но прежде всего они глубоко преданы идее свободы, и так они живут свободными с момента основания их города». Такие нелестные наблюдения часто встречаются в официальной переписке между Рио-де-Жанейро, Баией и Лиссабоном. Некоторые королевские чиновники признавали лояльность жителей Сан-Паулу и расточали им похвалы за присущий им дух первооткрывателей новых территорий, но в обществе существовала по отношению к ним открытая враждебность. Неудивительно, что Дампиру, Фроже и другим иностранцам, которые посетили побережье Бразилии в конце XVII столетия, было сказано, что жители Сан-Паулу – «бандиты, свободолюбивый народ, не признающий над собой никакую власть».

Несмотря на свое вызывающее независимое поведение и убеждение, что они отличаются от остального населения Бразилии и не имеют к нему отношения, жители Сан-Паулу на удивление почтительно относились к просьбам короля, в отличие от его представителей. Желание уважаемых граждан штата получить почетную награду или орден от королевской власти было удивительным даже в тот век, когда подобное поведение было обычным для всех европейских стран. Корона эксплуатировала это чувство тщеславия в полной мере, когда потребовалась помощь местного населения в длительных поисках золота и серебра в 1674–1682 гг. Эти попытки окончились ничем; но десять лет спустя корона дала разрешение губернатору Рио-де-Жанейро привлечь жителей Сан-Паулу к разведке новых месторождений. Им было обещано за это дворянство и посвящение в рыцари одного из таких военных орденов, как орден Христа, Ависский орден и орден Сантьяго. Эти последние указы пришли в Рио-де-Жанейро как раз в то время, когда жители Сан-Паулу, уже занимавшиеся поисками серебра и изумрудов, обнаружили россыпи золота, добыча которого могла приносить прибыль.

Вероятно, мы так никогда и не узнаем, в какой день и в каком месте было открыто первое действительно богатое месторождение. Сохранившиеся свидетельства сильно разнятся между собой, а официальное сообщение канцелярий губернаторов Рио-де-Жанейро и Баии запоздало и недостоверно. В итоге оно отражает результаты поисков первых десяти лет. Сопоставляя дошедшие до нас фрагментарные и противоречивые донесения, можно сделать вывод, что золото было найдено в 1693–1695 гг. почти одновременно в нескольких районах, которые теперь представляют собой штат Минас-Жерайс. Разведали золото отдельные старатели и изыскательские партии из штата Сан-Паулу. Бандейранты из Сан-Паулу наведались в Минас-Жерайс еще в предыдущем столетии, но надолго там не задержались. Более настойчиво в течение длительного времени здесь искал изумруды Фернан Диас Пайс[6], а серебро – в 1674–1682 гг. дон Родриго де Кастел-Бланко. Как было упомянуто выше, эти попытки закончились неудачей. Однако Мануэл де Борба Гато[7], известный уроженец Сан-Паулу, который был замешан в убийстве дона Родриго в Сумидору (28 августа 1682 г.), сумел укрыться со своими людьми в долине Рио-дас-Вельяс, в которой обнаружил в большом количестве золото. Утверждают, что он никому не рассказывал о своем открытии вплоть до конца столетия. Но так как он не потерял полностью связь с внешним миром и Сан-Паулу, весьма вероятно, что новость каким-то образом все же проникла к 1695 г. в Рио-де-Жанейро. Более того, первопроходцы, пройдя через территорию региона между горным массивом Серра-де-Мантикейра и верховьями реки Сан-Франсиску, заметили, что русла и берега многих рек, через которые они переправлялись, имели большое сходство с берегами рек в Паранагуа, там, где было найдено аллювиальное золото. Но золота в водах рек было настолько мало, что они не стали испытывать свою удачу.

Многие утверждали, что первыми, кто обнаружил золото в долине реки Вельяс, были не выходцы из Сан-Паулу, а авантюристы из Баии, которым удалось проникнуть вплоть до Сабарабуссу по рекам Сан-Франсиску и Вельяс. Возможно, это и так, но подобное утверждение только лишний раз подтверждает традиционный приоритет уроженцев Сан-Паулу. Именно им приписывали их современники открытие золота, даже если они не всегда испытывали к ним симпатию. Один из португальских первооткрывателей писал, находясь уже в преклонном возрасте, что «жители Сан-Паулу были пионерами континента в открытии месторождений золота, а затем уже европейцы и бразильцы присоединились к ним, когда началась золотая лихорадка». Сохранились воспоминания еще одного европейца, присоединившегося к отряду, сформированному в Сан-Паулу, который отправился в Минас-Жерайс в конце XVII столетия. Пионеры встретили в долине Риу-дас-Мортес племя индейцев, носивших золотые украшения в ушах и продетыми через нижнюю губу; их вождь указал им место, где впервые было найдено золото в этом регионе.

Возможно, речь шла об открытии аллювиального золота в долинах рек Вельяс, Риу-дас-Мортес и Риу-Доси в 1693–1695 гг.

Ландшафт золотоносного региона Минас-Жерайс сильно изменился с тех пор, но основные геологические характеристики остались, конечно, прежними. Регион является частью обширного Бразильского плоскогорья, над которым возвышается хребет Серра-ду-Эспиньясу, древнейшая геологическая формация в Бразилии. Этот хребет тянется с севера на юг параллельно линии Оуру-Прету – Диамантина, которая отделяет бассейн Риу-Доси на востоке от бассейна Сан-Франсиску на западе. Именно здесь, в горных ручьях на склонах хребта Серра-ду-Эспиньясу и в межгорных долинах, были открыты месторождения золота. Иногда золото находили на небольших столовых плато (chapadas), сложенных горизонтально залегавшими метаморфическими породами и рассеченных межгорными эрозионными долинами. Для того чтобы попасть в район месторождений золота, золотоискателям вначале было необходимо преодолеть мощный горный массив Серра-да-Мантикейра, высшая точка которого – гора Итатиая (2791 м), вторая по высоте вершина Бразилии, затем пройти через местность Кампус-Жерайс, населенную племенами враждебных индейцев катагуазис.

Со времени возникновения первых поселений в Минас-Жерайсе поколение за поколением сводило лес. Люди валили и сжигали деревья и кустарник, чтобы расчистить землю для занятий сельским хозяйством и строительства шахт. Это объясняет, почему теперь большая часть местности выглядит настоящей пустыней. Вершины высоких гор Итаколоми и Итамбе изначально были лишены растительности, но ниже по склону произрастали густые леса. Та же буйная растительность была в долинах рек, почва которых была богата гумусом. Сезон дождей продолжался с сентября по апрель, сопровождаемый частыми грозами и бурями. Во многих районах первопроходцам приходилось с трудом прокладывать себе путь через густой подлесок, где толстые ветви кустарника тесно переплетались друг с другом. Один из ветеранов вспоминал, что на дорогу из лагеря Вила-Рика-де-Оуру-Прету в ближайшее к нему место Рибейран-ду-Карму (впоследствии Мариана) уходило четыре дня из-за непроходимых лесов, а теперь «требуется меньше двух часов, чтобы преодолеть две лиги, которые разделяют Вила-Рику от города Мариана».

Старатели из Сан-Паулу первыми в Минас-Жерайсе открыли россыпное золото в руслах рек и горных потоках. Золотые прииски получили название faisqueiras[8], потому что крупные частицы золота блестели на солнце. Старателя называли faisqueiro. Когда уровень воды в реке повышался и работать становилось невозможно, тогда старатель обследовал берега и возвышенные места недалеко от реки, где тоже могло встретиться золото. Когда эти запасы исчерпывались, то старатели шли дальше и искали драгоценный металл в расщелинах соседних скал. Но когда и это золото иссякло, тогда стали пробивать тоннели и шахтные стволы на склонах холмов.

Процесс добычи аллювиального золота был простейшим. Единственным инструментом был большой неглубокий, конической формы лоток, деревянный или металлический (батейя), который старатель держал обеими руками. Он заполнялся речным гравием с примесью кварца, в котором присутствовали частицы золота, и заливался с верхом водой. Затем лоток медленно вращали круговыми движениями, сливая понемногу воду с пустой породой, пока золото не осаждалось на дне и его можно было увидеть. Гравий редко залегал непосредственно на поверхности земли, его находили на различной глубине под слоем почвы, песка и глины. Повсюду в Минас-Жерайсе вся поверхность земли была испещрена оставшимися после добычи золота ямами, словно сотами.

По мере того как истощались запасы россыпного золота, в первой четверти XVIII в. методы добычи все более усложнялись. Начали применяться в основном желобы и гидравлические машины. В некоторых случаях воды реки запруживали или отводили в искусственное русло, чтобы облегчить добычу золота. В противоположность тому, что утверждается, в Минас-Жерайсе осуществлялась подземная добыча в шахтах, но это был особый случай. Дело было в том, что горные породы были рыхлыми и непрочными, но в первую очередь не хватало профессиональных специалистов. Португальцы значительно отставали от испанцев в горном деле, и подземные выработки в Минас-Жерайсе не идут ни в какое сравнение с шахтами Мехико и высокогорного Перу. Добытое золото изменялось по цвету от ярко-желтого до ржаво-серого и черного. Эта последняя разновидность называлась оуру-прету[9]. Золото, имевшее тусклый и грязный цвет, носило название ouro podre. Проба золота, добывавшегося в штате Минас-Жерайс, колебалась между 21,5 и 22,5 карата.

Когда известие об открытии богатейших месторождений золота в 1695–1696 гг. пришло в прибрежные поселения Бразилии, существовало только два пути в золотоносные районы Минас-Жерайса. Самый старый, по которому шли бандейрасы, вел из Сан-Паулу в верховья реки Сан-Франсиску. Его называли «главной дорогой сертана» (Caminho Geral do Sertao). Она шла вдоль реки Параиба, через горный массив Серра-да-Мантикейра и подходила к реке Риу-Гранди, а затем раздваивалась: в направлении реки Вельяс и Риу-Доси. Спустя несколько лет, самое позднее к 1700 г., появился дополнительный маршрут из небольшого порта Парати, в нескольких днях плавания от Рио-де-Жанейро. Его вскоре назвали «старой дорогой» (Caminho Velho), чтобы отличить от более прямой «новой дороги» (Caminho Novo), которая открылась несколькими годами позже. Она вела вглубь страны через труднопроходимую местность и после пяти дней продвижения соединялась у Пиндамонь-ангаба с первоначальным путем из Сан-Паулу. Эти две дороги вскоре слились в одну. Путешественнику требовалось 20 дней, чтобы добраться по ней до первых лагерей золотодобытчиков в регионе Риу-дас-Мортес. К слову сказать, старатели, отправлявшиеся из Сан-Паулу в районы добычи золота, не путешествовали от восхода солнца до заката – в полдень или в 2–3 часа пополудни они располагались на привал. Разбивали лагерь, охотились в буше и ловили рыбу в реке (если таковая была поблизости). Таким образом, в пути они проводили пару месяцев. Те, кто отправлялся из Парати, тратили на дорогу в среднем 3–4 недели.

Еще одна дорога, вскоре ставшая основной, проходила вдоль правого берега реки Сан-Франсиску, которая в то время служила границей между капитаниями Баия и Пернамбуку. К этой реке путь шел из небольшого порта Кашуэйра, центра района по выращиванию табака, поблизости от Салвадора. До реки Сан-Франсиску можно было добраться сухопутным путем из Пернамбуку и даже из Мараньяна. Все пути, проходившие по внутренним районам капитании Баия, сходились к реке Сан-Франсиску у лагеря Матиас-Кардозу. Затем дорога к местам добычи золота пролегала вдоль реки до впадения в нее на 160-й миле реки Вельяс. Здесь, в долине этой реки, располагались лагеря старателей, которые были связаны между собой густой сетью троп. В ближайшем горном массиве Серру-ду-Фриу и в долине реки Жекитиньонья были организованы, кроме того, аванпосты.

Несмотря на то что маршрут Кашуэйра – река Сан-Фран-сиску – река Вельяс был длиннее, чем путь из Парати и Сан-Паулу, он был довольно легким. По берегам Сан-Франсиску через каждые 5–6 миль встречались скотоводческие фермы. Местность уже не выглядела столь дикой, как прежде; имелись достаточные запасы воды. По этому маршруту могли перегонять скот и лошадей, в то время как по горным тропам из Парати и Сан-Паулу можно было передвигаться в основном пешком и редко на мулах.

В 1697 г. даже те, кто скептически воспринял новость о первых открытиях, наконец-то поняли, что запасы золота были несметными. Губернатор Рио-де-Жанейро Артур де Са в июне этого года в письме к королю сообщал, что прииски в Каэте «расположены во множестве вдоль подножия горного хребта, так что старатели склонны верить, что золота здесь хватит надолго». Почти каждый день начинали разрабатывать все новые и новые богатые месторождения на большой территории, где, казалось, в каждой речке, в каждом горном ручье можно было найти золото. Случилось то, что и должно было случиться: первопроходцам из Сан-Паулу был брошен вызов со стороны авантюристов и безработных, съехавшихся сюда со всей страны.

«Бродяги и подлые люди, в большинстве своем вышедшие из низов общества» – такими словами нелестно охарактеризовал пришельцев генерал-губернатор Баии дон Жуан де Ленкаштре.

Иезуит Антонил в своем классическом повествовании об этих днях процветания в Минас-Жерайсе описывал приезд эмигрантов в более учтивых выражениях: «Каждый год прибывают в страну толпы португальцев и иноземцев. Из городов и поселков, с плантаций и из внутренних областей Бразилии приезжают белые, цветные и черные переселенцы и нанятые жителями Сан-Паулу индейцы. Это смешение людей всякого рода и происхождения – мужчины и женщины, молодежь и старики, бедняки и богачи, дворяне и простолюдины, миряне, клирики и монахи разных орденов, многие из которых не имеют в Бразилии ни пристанища, ни монастыря, где они могли бы остановиться». И добавляет, что никто не следил за тем, кто и когда прибыл в район приисков. Эти люди жили в условиях анархии и подчинялись только местным правилам, которые были приняты для разрешения конфликтов, прежде всего в вопросах права владения золотоносным участком на берегу или в русле реки. За преступления никого не наказывали, руководствовались только правом личной мести, и потому было много убийств и воровства. Церковная власть тоже отсутствовала; епископы Баии, Рио-де-Жанейро и Пернамбуку никак не могли прийти к согласию о сферах юрисдикции в этом не нанесенном на карту регионе с неопределенными границами. Более того, многие старатели кочевали с места на место в поисках новых и более богатых месторождений.

Колониальные власти страны воспринимали эту золотую лихорадку со смешанными чувствами, и их двойственное отношение нашло отражение в реакции короля и Совета по делам заморских территорий в Лиссабоне. В своем послании в январе 1701 г. дон Жуан де Ленкаштре с восторгом сообщал, что последние новости с приисков говорят о благоприятном начале нового века и дают надежду на обретение невиданного благосостояния и на процветание матери-отчизны. Тем не менее, добавил он, существует большая опасность, что бразильское золото в итоге будет бесполезно для Португалии, как и американское серебро для Испании. Золото, которое выгрузили с кораблей на пристани Тежу, может вскоре опять уйти по этой реке на оплату импортных товаров из Франции, Англии, Голландии и Италии, «так что этим странам достанутся все доходы, а на нашу долю выпадут напрасные труды». Несомненно, писал он, королевские советники должны серьезно подойти к этому делу. Иначе последствия для колонии могут быть весьма серьезными.

Основная опасность, пояснил он, заключалась в том, что орды искателей легкой наживы, «ведущие безнравственный и нехристианский образ жизни», которые устремились в этот регион, быстро превратят его в «пристанище преступников, бродяг и злодеев». Они будут угрожать всей Бразилии, если у них появится ощущение безграничной свободы, как у жителей Сан-Паулу. Другой, и более явной, опасностью стала фатальная и непреоборимая власть золота над людьми, которые в иных условиях могли бы заняться производительным трудом – выращиванием табака и сахарного тростника, основных культур Бразилии. Рос приток белых эмигрантов в золотоносные районы, и вместе со своими хозяевами приезжало все больше их чернокожих слуг и рабов. Нехватка рабочих рук уже ощущалась в Баии, Пернамбуку и Рио-де-Жанейро, и, по мнению де Ленкаштре, «вскоре подобная ситуация непременно сложится и в Португалии, если не будут своевременно приняты меры, чтобы остановить этот процесс». И последнее, но не менее важное: имелись сложности со сбором королевского налога на золото среди буйных и непокорных старателей, тем более в таких отдаленных областях страны.

Дон Жуан де Ленкаштре оказался истинным пророком. Большая часть того золота, которая с таким трудом была добыта в Минас-Жерайсе, быстро нашла свой путь в иные страны. Более десяти лет золотодобывающий регион оставался вне контроля колониальных властей, несмотря на два состоявшихся визита губернатора Рио-де-Жанейро, в 1700–1702 гг. Если бы старатели были более сплочены, то могли бы оставаться вне контроля властей еще большее время. Однако вспыхнувшая в 1709 г. гражданская война между первопроходцами из Сан-Паулу и пришлыми людьми в основном европейского происхождения помогла представителям короны восстановить свою власть в следующем году. Но минуло целое десятилетие, прежде чем она укрепилась, и это произошло после подавления мятежа в Вила-Рике. Нехватка негров-работников в сельском хозяйстве продолжала препятствовать его развитию в 1-й половине XVIII столетия, и дефицит рабочей силы удалось несколько преодолеть после резкого снижения добычи золота и алмазов. Но проблема сбора ненавистного королевского налога на золото так и не была полностью решена.

Поскольку правительство никак не могло установить полный контроль над территорией Минас-Жерайса на протяжении более десяти лет, власти Баии и Рио-де-Жанейро попытались решить эту проблему самостоятельно. Они ограничили доступ в этот регион и начали патрулировать ведущие туда дороги. Но в итоге добились лишь незначительного успеха. К строительству нового и, как надеялись, более короткого пути к золотым приискам, который начинался в капитании Эспириту-Санту, приступили в 1700 г. Однако два года спустя по велению короля работы были остановлены. Власти посчитали, что чем меньше дорог будет вести в этот регион, тем легче будет наблюдать за ними. Во исполнение этого решения в феврале 1701 г. был принят королевский указ о закрытии дороги, шедшей параллельно реке Сан-Франсиску. И это несмотря на то, что по ней шли основные грузы в лагеря старателей. Еще одну ограничительную меру в 1701 г. предложил дон Жуан де Ленкаштре, согласно которой никому не разрешалось находиться в местах золотодобычи без паспорта, подписанного генерал-губернатором в Байе или губернаторами Рио-де-Жанейро и Пернамбуку. Эти паспорта, что было немаловажно, должны были выдаваться только доверенным лицам. Однако на деле эта мера не оправдала себя.

На бесполезность этих ограничений указывалось властям не раз. Что касалось «старой дороги», которая проходила через пересеченную и густо поросшую лесом местность, то на ней было легко избежать встречи с солдатскими постами, «даже если их было там словно деревьев в лесу». Попытка закрыть маршрут вдоль реки Сан-Франсиску была глупой затеей, поскольку старатели не могли обойтись без мяса в своем рационе, которое доставлялось по этой дороге. Чиновники Сан-Паулу, выполнявшие распоряжение конфисковывать стада скота, которые перегонялись в Минас-Жерайс с севера, заставляли фермеров осуществлять необходимые поставки. Рабов, соль, муку, железные орудия труда и другую продукцию было дешевле импортировать из Баии, чем из Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро не только потому, что по реке было удобнее доставлять все необходимые товары. Дело было в другом: южные капитании производили достаточно для собственного потребления. Фермеры и купцы Баии равным образом игнорировали этот запрет, потому что могли продать свой скот в Минас-Жерайсе значительно дороже, чем в прибрежных городах. Там за одного быка давали от 3 до 5 ойтавас[10] золота, в Минас-Жерайсе – от 15 до 30 ойтавас. В итоге скот гнали из отдаленных районов на побережье, иногда на это уходило больше года, в то время как стада из областей в среднем течении Сан-Франсиску доходили до Минас-Жерайса за месяц или шесть недель.

Кроме экономических обстоятельств большое значение имел человеческий фактор, который превращал ни во что все эти письменные запрещения. Уроженцы Сан-Паулу и погонщики рогатого скота чувствовали себя в буше как дома. Могущественные местные жители Сан-Паулу и богатые фермеры, опираясь на отряды наемников и вооруженных рабов, вели себя подобно независимым царькам, «оскорбляли высокопоставленных персон, не обращая внимания ни на человеческие, ни на божественные законы». Большинство вновь прибывших эмигрантов из Португалии были людьми того же склада, которые не останавливаются ни перед чем. Они легко подкупали и держали в страхе плохо оплачиваемых колониальных чиновников. Горный кодекс, принятый в 1702 г., разрешал пригонять скот в этот горнорудный район по этому маршруту, но запрещал все остальные формы транзита, торговли и транспорта. При этих условиях закрытие этого пути было не более чем фарсом, и власти Баии признали это в переписке с Лиссабоном.

Предпринимаемые усилия ограничить количество прибывающих в Минас-Жерайс чернокожих рабов окончились ничем. В январе 1701 г. был издан королевский указ, согласно которому могли быть привезены только две сотни рабов в год из Западной Африки через Рио-де-Жанейро для работы на приисках. На рынках рабов в Бразилии теперь запрещалось продавать рабов старателям. Это ограничение было снято другим указом в марте 1709 г., но из-за протеста плантаторов двумя годами позже снова был пересмотрен. Указ, принятый в феврале 1711 г., запрещал продажу негров-рабов, занятых в сельском хозяйстве, для использования их на приисках и в шахтах. Исключение делалось только для тех, кто «по причине их извращенного характера изначально не подходил для работы на сахарных заводах и плантациях». Этой оговоркой рабовладельцы воспользовались в полной мере, несмотря на угрозу серьезного наказания для нарушителей буквы и духа этого указа. В 1703 г. королевским указом была определена ежегодная квота на завоз африканских рабов: 1200 душ для Рио-де-Жанейро, 1300 – для Пернамбуку. Все, что оставалось, предназначалось для Баии, при этом сохранялся существующий лимит в 200 рабов для их реэкспорта в Минас-Жерайс. Этот указ также остался мертвой буквой, и система квот была окончательно упразднена в 1715 г.

Высокие цены, которые давали за рабов старатели, поселенцы и торговцы в Минас-Жерайсе, отразились на работорговле с Гвинеей. Губернатор Рио-де-Жанейро в 1703 г. жаловался, что жители южных капитаний, будучи не в состоянии получить достаточно рабов из Анголы, на протяжении нескольких лет отправляли корабли из Рио и Сантуса для покупки рабов на Гвинейском побережье. Наряду с рабами покупали табак, ром, золотой песок и слитки, за которые не платили королевский налог. Он признавал, что единственным средством для искоренения этой контрабандной торговли было ввести запрет на всю навигацию между Гвинеей и южными портами Бразилии. Все усилия прекратить эту широкомасштабную контрабанду табака провалились, хотя груз имел большие размеры, которые было трудно скрыть. С другой стороны, золото было спрятать гораздо легче, «и, несмотря на самые тщательные обыски, никак не возможно помешать людям провозить контрабандное золото в любом количестве». Разумеется, королевские чиновники не разделяли подобный пессимизм генерал-губернатора Бразилии дона Родриго да Кошта, но дальнейшее развитие событий показало, что он был во многом прав.

Бразильцы вели контрабандную торговлю золотом и рабами с англичанами и голландцами в основном на побережье Гвинейского залива. В то же время голландцы часто брали на абордаж бразильские невольничьи корабли и грабили их. В других случаях судовладельцы клятвенно заявляли, что их заставили продать рабов против их воли, но чаще всего это был тайный сговор. Нападения голландцев беспокоили короля Ардры, и он намеревался просить португальцев построить укрепленную факторию в его городе Уида (современный Бенин). Вначале королевские власти склонялись принять это заманчивое предложение. Некоторые купцы Баии даже предлагали свои услуги. Они обещали построить и поддерживать форт за свои деньги при условии, что им будет позволено основать компанию, имеющую монопольное право на торговлю рабами с Гвинеей. Поразмыслив, корона отвергла это предложение и приняла решение договориться с голландцами о компенсации ущерба через дипломатические каналы.

В 1711 г. королевские власти, постоянно озабоченные вопросом пополнения казны и поиском новых источников дохода, ввели дополнительный налог на африканских рабов, которых предназначали для работ на приисках. Налог на рабов из Анголы был выше, чем на рабов из Гвинеи. Комментируя это решение три года спустя, генерал-губернатор в Байе заявил, что эта оценка основывалась на ошибочной предпосылке. Опытным путем было доказано, что рабы из суданских племен в Гвинее более сильные и лучшие работники, чем банту из Анголы. Поэтому за первых платят больше, особенно в Минас-Жерайсе. Генерал-губернатор принял решение внести изменения в закон 1711 г. и установил единую ставку в 4,5 милрейса за одного раба для всех ввозимых чернокожих рабов, независимо от их происхождения. Цель была избежать возможных ошибок и незаконных сделок при оценке рабочей силы.

Эти законодательные акты и подобные им постановления, на рассмотрение которых здесь нет места, не смогли предотвратить притока рабов всякого рода в Минас-Жерайс, включая тысячи чернокожих рабов, в которых остро нуждались на прибрежных плантациях. Ничего подобного не случалось прежде, и ничего подобного не видели в дальнейшем вплоть до 1849 г., когда началась золотая лихорадка в Калифорнии. Единственно, что сдерживало приток все новых рабов, – это невозможность прокормить их. Бесплодные почвы делали невозможным увеличение производства продовольствия. Один из первопроходцев вспоминал в старости, как первые переселенцы-оптимисты отправлялись в путешествие, длившееся порой месяц и больше, в золотодобывающие районы, не взяв с собой вообще никакой провизии. Многие умирали в пути от плохого питания и голода, так и не достигнув места назначения. Бывало и так, что голодный путник убивал своего товарища за горсть маиса. Антонил описывал похожую картину, когда писал: «Так как земля, дающая золото, крайне бесплодна и не рождает ничего, что потребно человеку… люди страдали от недостатка продовольствия. И нередко находили мертвеца с зажатым в руке початком кукурузы, поскольку не было у него иного пропитания».

В лихорадочной спешке, стремясь добыть как можно больше золота и разведать новые месторождения, старатели забывали сажать достаточно кукурузы и маниока. Это приводило к тому, что они часто страдали от голода; так было в 1697–1698 гг., и повторилось снова в 1700–1701 гг. Губернатор Рио-де-Жанейро в мае 1698 г. сообщал в Лиссабон, что недостаток продовольствия был столь велик, что многие старатели были принуждены оставить рабочие места – они бродили со своими рабами в лесах в поисках дичи, ловили рыбу в реках, собирали съедобные плоды. Во время второго посещения в конце ноября 1700 г. золотодобывающего района в долине реки Вельяс он сообщал, что голод вновь пришел в эти места. Однако он продолжал надеяться, что положение улучшится в марте будущего года, когда будет собран новый урожай и пригонят больше скота из долины реки Сан-Франсиску. На продукты устанавливали фантастические цены в борьбе за выживание. Кошку или небольшую собаку можно было купить за 32 ойтаваса золота, маиса – за 30–40 алкейре[11] и тощую курицу – за 12. В это же время негр-раб добывал 16 ойтавасов золота за день.

Положение значительно улучшилось, когда на пороге нового века кризис удалось преодолеть. Но все же продовольствия было явно недостаточно, что отмечали власти на протяжении всей первой половины XVIII столетия. Небольшие фермы и ранчо за короткое время появились вдоль основных дорог. Большее внимание стали уделять выращиванию овощей, кукурузы, разведению скота в окрестностях основных лагерей золотодобытчиков, которые постепенно превращались в небольшие поселки. Естественно, многие их жители сочли более доходным для себя заняться выращиванием продовольственных культур на продажу для старателей, чем самим продолжать добывать золото. Цены продолжали оставаться очень высокими, так как спрос значительно превышал предложение. Первые поселенцы сажали в основном кукурузу, тыкву, бобы и изредка картофель. К 1703 г. выросло поголовье свиней, и стали выращивать больше цыплят. Их продавали за высокую цену всем путникам, которые были вынуждены раскошелиться за отсутствием иных предложений. В результате родилась поговорка, что все, кто перешел через массив Серра-де-Мантикейра, оставили или похоронили там свою совесть.

После того как снова в начале XVIII столетия поднялся невиданный вал эмиграции, было подсчитано довольно точно, что в горной отрасли, сельском хозяйстве и торговле в 1709 г. в Минас-Жерайсе было занято около 30 тысяч человек. Согласно другим оценкам того времени, цифры колебались в пределах от 6 тысяч до 60 тысяч человек. Но Антонил, который говорит о 30 тысячах, опирается на достоверные сведения, которые он получил от людей, посещавших районы добычи золота. Некий португалец Симан Феррейра Машаду в своей книге «Triunfo Eucaristico», вышедшей в 1734 г., приводит немыслимую оценку численности эмигрантов. Он пишет, что «половина Португалии» эмигрировала в районы приисков. Согласно другим данным отдельных исследователей той эпохи, между 1705 и 1750 гг. не менее 800 тысяч человек прибыло в Минас-Жерайс. Это выглядит явным абсурдом. Принимая во внимание количество и средний тоннаж португальских торговых судов, весьма сомнительно, чтобы за год из Португалии эмигрировало более 5–6 тысяч человек. Более вероятным представляется, что во времена золотой лихорадки ежегодно покидало страну 3 или 4 тысячи португальцев. Но даже и это количество было значительной потерей населения для такой небольшой страны, как Португалия. Тем более что это были работоспособные люди. В любом случае их отъезд был довольно тревожным явлением. Поэтому в марте 1720 г. был принят королевский указ, резко ограничивающий эмиграцию в Бразилию. Отныне, чтобы уехать, эмигранту требовалось получить государственный паспорт. Конечно, этот указ соблюдался не всегда, но теперь ежегодное число отъезжающих не превышало 2 тысяч человек.

Первые лагеря горных рабочих, даже когда они стали превращаться в поселки, представляли собой импровизированные постройки самой простой конструкции. Стены домов были глинобитные с деревянным каркасом, пол – земляным; это были так называемые мазанки (pau a pique). Крыши были из тростника, пальмовых листьев или соломы. По мере роста благосостояния стены начали штукатурить как внутри, так и снаружи. Появились деревянные или каменные полы, а крыши стали покрывать черепицей, к домам пристраивали веранды. Сформировался своеобразный классический стиль колониальной архитектуры. Развитие его шло медленно, и в 1711 г. существовал всего один барочный дом с черепичной крышей в Оуру-Прету, одном из старейших и богатых городских поселений.

Методы ведения сельского хозяйства были примитивными. Господствовала разновидность подсечно-огневого земледелия. Плуг был неизвестен, имеются редкие упоминания о штыковых и совковых лопатах. Основными сельскохозяйственными орудиями были топоры, резаки, ножи и мотыги. В результате деятельности человека первобытные непроходимые леса, занимавшие большую часть территории Минас-Жерайса, были в значительной степени сведены.

Среди домашних животных преобладали свиньи и куры. Со временем возникли скотоводческие ранчо, но местные жители продолжали зависеть от импорта мяса из Баии и, в меньшей степени, из Сан-Паулу. Лошадей имели только богатые поселенцы и чиновники, ослов и мулов в качестве вьючных животных начали использовать, только когда дороги стали более проходимыми. Все грузы переносили на себе негры и индейцы.

Горнодобывающий регион был разведан, заселен и освоен с удивительной скоростью. Основные лагеря в Рибейран-ду-Карму, Оуру-Прету и Сабара к концу столетия превратились в процветающие поселения. Их примеру последовали Катас-Алтае, Виладу-Принсипи и другие лагеря, которых было слишком много, чтобы можно было упомянуть их все. Одним из основных признаков постоянного поселения была часовня, которая отличалась от остальных зданий только по своему назначению, и она первой удостаивалась черепичной крыши. Одновременно в поселениях открывались небольшие лавки (yendas). Какое строение возводить в первую очередь – часовню или лавку, решали как в той загадке: что было раньше, курица или яйцо. Во всяком случае, скопления лежавших близко друг от друга лагерей горнорабочих со временем образовывали город. Эти первоначальные ядра городской застройки связывали между собой длинные извилистые улицы, иногда с крутыми ступенями, которые то поднимались на вершину холма, то сбегали в долину. Эта свободная планировка, которая сохранилась до наших дней, характерна для таких городов, как Оуру-Прету, Сабара и Сан-Жуан-дел-Рей, где некоторые кварталы (bairros) называются по именам первых поселенцев. Как, например, квартал Антониу-Диас в Оуру-Прету.

В первые бурные годы золотой лихорадки застолбить участок с месторождением золота (data) было далеко не легким делом. Богатые и могущественные искатели золота, которые располагали большими отрядами вооруженных рабов, часто захватывали участки у тех старателей, которые были беззащитны перед ними. Тем более если им сопутствовала удача и золотоносная порода давала много драгоценного металла. И тогда ни Бог, ни закон не мешали негласным владыкам вершить произвол и насилие. Для предотвращения злоупотреблений и решения спорных вопросов губернатор Рио-де-Жанейро в марте 1700 г. предложил на рассмотрение проект Горного кодекса. С небольшими изменениями и дополнениями этот кодекс был принят короной пару лет спустя и оставался в силе вплоть до окончания колониальной эпохи.

Согласно основным положениям кодекса, тот человек, который первым открыл месторождение золота в каком-либо месте, имел право выбора первых двух участков. Третий участок отходил короне, а четвертый – представителю короны (Guarda-Mdr). Каждый участок имел площадь в 30 квадратных саженей (braqa, или 6 футов). Все остальные участки распределялись по жребию; демаркация границ проводилась в соответствии с количеством рабов-работников, нанятых старателем; на каждого раба приходилось две квадратные сажени. Участок короны немедленно продавался на аукционе покупателю, который собирался разрабатывать месторождение на собственные средства. Деньги от продажи шли в королевскую казну. Когда все участки были распределены, их можно было покупать, продавать, обменивать или объединять по взаимному согласию владельцев. Антонил замечает, что эта система зачастую зависела от капризов судьбы: «Один золотоискатель добывал много золота с нескольких квадратных саженей, а другой получал очень мало с участка во много саженей. Некий человек за 125 унций продал свой участок, с которого покупатель получил 224 фунта золота». За распределение участков отвечал представитель короны, в помощь которому выделялись королевские чиновники, получавшие свою долю прибыли за труды. Существовало несколько районов, где участки не были официально распределены, и месторождения золота принадлежали тому, кто начал их разрабатывать первым. Это были прииски в Минас-Жерайсе в районе Оуру-Прету, которые дали название всему региону Серра-ду-Эспиньясу и окружающим территориям. Границы были большей частью не определены или намечены приблизительно на существующих картах. Никто не представлял, на какую часть этого региона распространяется власть генерал-губернатора Баии, а на какую – губернатора Рио-де-Жанейро и южных капитаний.

Во время посещения горнодобывающего района Артур де Са назначил несколько чиновников, чтобы они следили за тем, как соблюдаются интересы короны при сборе королевского налога кинтос, выставляли на аукцион участки и конфисковывали контрабандные товары, перевозимые по реке Сан-Франсиску. Среди этих чиновников был Мануэл де Борба Гату, первопроходец и уроженец Сан-Паулу, которого возненавидели контрабандисты. Он конфисковывал товары, которые привозили из Баии, переводил вырученные суммы в золоте в королевское казначейство в Рио-де-Жанейро, так же как и денежные поступления от продажи участков короны. Общие сборы от этих источников дохода благодаря усилиям де Борба превысили восемь арроб[12] золота, и это было первое золото, которое король получил с этих приисков.

Множество состояний было сколочено и растрачено в те давние золотые дни. Вообще, предприниматели, которые преуспели, обогатились не только за счет золота. Они также занимались торговлей, производством сельскохозяйственной продукции и работорговлей. Их видным представителем был Франсишку ду Амарал, который, по мнению Антонила, был самым богатым человеком в Минас-Жерайсе в 1709 г. Его состояние превышало 50 арроб золота. Как и во время калифорнийской, австралийской и южноафриканской золотой лихорадок, удачливые старатели платили за все большие деньги и тратили их самым экстравагантным образом. Антонил пишет: «Те старатели, которые стали богачами, вели себя высокомерно и надменно. Их окружали банды головорезов, готовых совершить любое насилие и осуществить самую ужасную месть, не испытывая никакого страха перед законом. Они проматывали золото в игорных домах и тратили его на ненужные предметы роскоши. К примеру, они могли заплатить тысячу крузадо негру-музыканту и вдвое больше мулатке-проститутке, чтобы продолжать и дальше бесстыдно грешить с ней».

Не только мирян развращала auri sacra fames[13]. В переписке между губернаторами Баии и Рио-де-Жанейро с Лиссабоном содержится длинный перечень жалоб на монахов-вероотступников и «недостойных клириков» (clerigos maus), которых можно было часто встретить на приисках. Они были печально известны тем, что вели безнравственный образ жизни, мошенничали при сборе королевского налога, активно участвовали в контрабандной торговле. Они первыми сочинили «вредоносную теорию, что не нужно требовать возмещения украденных при сборе королевской пошлины денег, потому что, когда преступление будет раскрыто, обязательно последует административное наказание». Церковный иммунитет позволял священникам и монахам избегать досмотра на дорожных контрольных постах. Одним из их любимых приемов было прятать контрабандный золотой песок в полое место внутри деревянных образов святых, их называли santinhos de pau occo. Десять лет спустя после начала золотой лихорадки, в 1705 г., было признано, что ни один священник в Минас-Жерайсе не проявил интереса к религиозным нуждам людей. Ситуация настолько ухудшилась, что спустя шесть лет корона пошла на беспрецедентный шаг. Было запрещено служить не только тем монахам, которые не имели на это разрешения, но и запрещалось учреждать в Минас-Жерайсе монашеские ордена. Еще одна категория людей, которая доставляла беспокойство властям, – это дезертиры из гарнизонов Баии, Рио-де-Жанейро и Сакраменто. Они бежали в таком количестве на прииски, что безопасность в портах была серьезно подорвана.

Золотая лихорадка, обрушившаяся на Минас-Жерайс, еще больше разрушила шаткую структуру ценообразования Атлантической империи Португалии. Цены на товары первой необходимости и на предметы роскоши во многих лагерях старателей и поселениях были слишком высоки, и все указывало на то, что стоимость любых товаров, рабов и продуктов питания будет расти и впредь, независимо от внешних факторов. Это вело к дефициту товаров на рынках и к их дальнейшему подорожанию, при этом административные меры контроля успеха не имели. Ремесленники искали более доходную работу в горной отрасли, и это, в свою очередь, вело к увеличению стоимости основных услуг в остальной Бразилии. В январе 1703 г., например, в муниципальный совет Сан-Паулу поступила жалоба горожан, что «портные и сапожники берут непомерно дорого за свою работу». Владельцы крупного рогатого скота отказывались поставлять на местный рынок мясо, предпочитая гнать скот на продажу в Минас-Жерайс. Несмотря на то что он приходил туда уже истощенным, они устанавливали на него высокие цены. В сентябре 1702 г. губернатор Рио жаловался, что город оказался без достаточного запаса мяса и муки. Объяснялось это тем, что основные поставщики этих продуктов уехали в Минас-Жерайс.

Везде повторялась одна и та же или похожая история. В Баии иммигранты из Португалии, которые обычно устраивались на работу в качестве конторских служащих, надсмотрщиков и погонщиков скота, массово устремились на прииски. Вновь прибывшие работали только до того момента, пока им удавалось накопить достаточную сумму денег, чтобы приобрести коня или нанять какой-либо другой транспорт и наконец попасть туда, где добывают желанное золото. Работорговцы из Анголы предпочитали отправлять невольничьи корабли прямым путем в Рио-де-Жанейро, где они могли выгодно продать рабов по более высокой цене, откуда их затем переправляли на прииски. Тем самым усугублялся дефицит рабочей силы в Баии и Пернамбуку. Хуже всего было то, как писал Антонил, вспоминая сбывшееся пророчество дона Жуана де Ленкаштре 1701 г., что «большая часть добытого золота была вывезена в виде золотого песка и монет в иные страны. Меньшая его часть осталась в Португалии и Бразилии, и потрачено оно во многом на какие-то безделушки и всякого рода украшения для женщин сомнительного поведения…».

Королю и его советникам потребовалось несколько лет, чтобы в полной мере осознать, что представляет собой «золотая лихорадка». Только тогда они постарались прежде всего сдержать наплыв людей в Минас-Жерайс и предотвратить тем самым падение производства сахара и табака в плантационном хозяйстве. В марте 1701 г. в Лиссабоне имели самое слабое представление, что же на самом деле происходит в районах золотодобычи. К дону Жуану де Ленкаштре обратились с просьбой подробно доложить о сложившейся ситуации, чтобы королевские власти могли принять решение на будущее в свете полученной информации. Из официальной переписки можно сделать вывод, что большую озабоченность вызывал вопрос о необходимости табачной монополии, чем добыча золота в Минас-Жерайсе. Подобный подход нашел отражение в труде Антонила «Cultura е opulencia do Brasil», появившемся в 1711 г. Цель автора была показать, что ценность бразильского золота для Португалии была гораздо меньшей, чем ценность сахара и табака. Вероятно, контрабандное золото не было принято во внимание. В другой главе книги Антонила говорится об обеспокоенности короны проблемой сбора королевского налога quinto.

Когда в 1690-х г. началась золотая лихорадка, сбор королевского налога на золото был организован на четырех плавильнях в регионе Сан-Паулу, из которых только одна в Таубате (появившаяся в 1695 г.) была расположена относительно близко от недавно открытых месторождений драгоценного металла. Предполагалось, что старатели будут приносить туда золотой песок и самородки, которые затем переплавят в слитки после уплаты короне пятой части их цены. Поскольку исполнение закона оставалось на совести каждого человека, а путь до ближайшей плавильни был неблизким и трудным, большинство старателей сбывали золото всяким тайным способом, или использовали его для покупки самого необходимого в хозяйстве, или же тратили его на приобретение предметов роскоши. Золотой песок использовался вместо денег для каждодневных покупок, и он оставался на руках у людей, хотя его полагалось сдать на плавильню или на монетный двор. Ювелиры, вскоре приехавшие в этот регион в большом количестве, часто в нарушение закона плавили золото сами за определенную плату. Плавильни не были монетными дворами, и им не разрешалось покупать переплавленное золото. Это можно было сделать только на монетном дворе в Лиссабоне, куда владельцы золота могли посылать свои слитки и где им за это платили монетой.

Мы уже говорили об открытии в 1694 г. монетного двора в Байе, на котором чеканилась местная монета с более низкой стоимостью, чтобы ее не могли вывезти из Бразилии. По предложению губернатора Рио-де-Жанейро в 1699 г. туда был переведен монетный двор, где он исполнял те же самые функции. Через год его снова перевели, на этот раз в Пернамбуку. Губернатор Рио совместно с городским советом неоднократно обращался к короне с просьбой учредить постоянный монетный двор в Рио, который, в чем они были уверены, обеспечит значительные поступления от сбора королевского налога, от сеньоража и комиссии за чеканку монет из слитков. Этот проект осуществился в 1702–1703 гг., и одновременно начала действовать плавильня. Что касается сбора налога, результат не оправдал надежд, но корона получила значительный доход от двух других источников, что признал в 1709 г. Антонил.

Во время своего визита в Минас-Жерайс в 1701–1702 гг. Артур де Са назначил агентов для сбора королевского налога на золото в разных районах и создал посты инспекции на основных путях, ведущих из горнодобывающего района. Каждый выезжавший из района был обязан представить официальный документ, в котором указывалось количество вывозимого золота и адрес плавильни, в которую он направлялся и где платился налог. В Горном кодексе 1702 г. были подтверждены эти правила; кроме того, было разрешено взимать налог на золотой песок на местах. На это золото покупали скот, пригоняемый из Баии и других районов. Эти меры имели относительный успех, но полученные в результате их доходы разочаровывали. Известно, что в Минас-Жерайсе в 1701 г. всего лишь 36 человек заплатили налог; в их числе были одна женщина, священник и монах. В 1702 г. зафиксирован только один платеж, и, хотя в следующем году было 11 случаев, до 1710 г. число плательщиков едва ли насчитывалось более трех. Доходы от конфискованного скота и продажи королевских горных участков были более весомыми. Но даже и в таком случае общий доход короны от этого и других источников в первое десятилетие XVIII столетия был относительно небольшим. Тем более принимая во внимание, что в Минас-Жерайсе тогда проживало более 30 тысяч человек. Приведенные цифры, конечно, не дают общей картины; у нас имеются только отдельные данные о платежах в Рио-де-Жанейро и никаких относительно Сан-Паулу и Таубате. В 1704 г. были закрыты плавильни в этих городах, их перевели в небольшие портовые города Сантус и Парати. Существовала надежда, что собирать налог в этих конечных пунктах будет легче, но из этого ничего не вышло.

Интересные побочные сведения о количестве вывозимого из Минас-Жерайса золота можно узнать из бухгалтерской книги, которую вел преподобный Гильерме Помпеу, уважаемый в городе человек, уроженец Сан-Паулу. Он был приходским священником и зажиточным землевладельцем, кредитором и торговым банкиром. В январе 1699 г., например, он приобрел 7360 драхм (почти 26 кг) золота и сам заплатил королевский налог и помог заплатить другим. Это была очень значительная сумма, но не он один поступал так в Парнаибе. Из того же источника мы узнаем, что процентная ставка на выдаваемые им кредиты равнялась 8 процентам, и она отнюдь не была чрезмерной для его времени. Несостоятельные должники были редким исключением, и, как правило, его клиенты были людьми абсолютно честными. Этот факт следует отметить особо, потому что из официальной переписки того времени возникает впечатление, что все жители Минас-Жерайса были отъявленными мошенниками, которые были готовы обмануть не только королевских финансовых инспекторов, но и своих ближних. Священник-банкир имел своих торговых корреспондентов в Сантусе, Рио-де-Жанейро, Байе, Лиссабоне, Порту и Риме; и он имел депозитные счета в тамошних банках, хотя сам никогда не покидал Бразилию.

Золото, добытое в Минас-Жерайсе, вывозилось через Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро – будь то легальным или незаконным путем, – казалось, в большом количестве. Но в гораздо большем объеме золото доставлялось в Баию по реке Сан-Франсиску. Стада скота, конвои с рабами и товарами шли по дороге вдоль Сан-Франсиску в ее верховья в золотодобывающие районы. Тем временем в обратном направлении шли старатели. Они спускались на каноэ по реке Вельяс и далее вниз по течению по реке Сан-Франсиску до Салвадора, где намеревались сбыть намытое золото и закупить провизию и все необходимое. В Баии не было монетного двора или плавильни, и все золото было контрабандным. Местные власти считали, что лучшее средство остановить эту утечку драгоценного металла – это вновь открыть монетный двор в столице колонии, но это было сделано только в 1714 г.

Если мы не можем оценить даже приблизительно объем золота, вывозимого из Минас-Жерайса, Рио-де-Жанейро и Баии, то и те цифры, которые имеются у нас о количество золота, поступавшего ежегодно в Лиссабон, равным образом могут быть неверны. Утверждается, что если в 1699 г. было импортировано 725 кг золота, то двумя годами позже эта цифра выросла до 1785 кг, а в 1703 г. – до 4350. Этот рост продолжался до 1712 г., когда был достигнут впечатляющий результат – 14 500 кг золота. Кроме того, продолжился ввоз в страну контрабандного золота, и здесь у нас уже нет надежных данных. Мы располагаем только отрывочными сообщениями о партиях конфискованного золота. По оценке Антонила, менее одной трети добытого золота было задекларировано, а другой малоизвестный автор того времени утверждал, что меньше одной десятой части всего золота поступило на монетные дворы и в плавильные цеха. Эта последняя оценка вполне может быть явным преувеличением, но неопровержимым является тот факт, что огромное количество бразильского золота вскоре поступило в оборот – законным или противозаконным путем – по обеим сторонам Атлантики. Магальяйнш Гудинью сообщает, что самое позднее к 1703 г. количество золота, экспортированное из Минас-Жерайса, значительно превысило объемы золота, которое Португалия получила до того из Гвинеи со времени основания форта Сан-Жоржи в Элмине в 1482 г. Или, иначе говоря, это было больше всего того золота, которое Испания добыла во всех своих американских владениях на протяжении всего XVI в.

В ноябре 1695 г. власти в Лиссабоне рассматривали вопрос контрабанды золота с непонятной самоуспокоенностью. Золото, которое прибыло на пристани Тежу, не обогатило королевскую казну, но сделало богаче королевских подданных. Когда корона и ее советники с опозданием оценили запасы золота, то решили изменить свою провозглашенную ранее политику, которая требовала подчинить интересы производства сахара и табака интересам золотодобывающей промышленности. Первые усилия пресечь утечку золота с монетного двора в Рио-де-Жанейро и из плавилен полностью провалились к концу первого десятилетия XVIII столетия. И тогда было принято решение ужесточить сбор налога на золото в самом Минас-Жерайсе. К счастью для них, неожиданная вспышка гражданского противостояния между жителями Сан-Паулу и вновь прибывшими эмигрантами дала короне повод и возможность для решительного вмешательства.

Глава 3

Жители Сан-Паулу и эмбоаба

Много чернил извели бразильские литераторы на описание так называемой войны эмбоаба (Guerra dos Emboabas), которая вызвала многочисленные дискуссии. Это был гражданский конфликт, охвативший Минас-Жерайс в конце 1708 г. Все опубликованные рассказы о событиях того времени прямо или опосредованно выражают точку зрения только тех свидетелей, которые стоят на стороне эмбоаба. Единственным человеком, кто поддерживал жителей Сан-Паулу, был дон Фернанду Мартинш Машкареньяш де Ленкаштре, губернатор Рио-де-Жанейро, но он слишком поздно проявил себя. Таким образом, историки сталкиваются с недостатком свидетельств о деятельности одной из конфликтующих сторон, но основные причины конфликта вполне понятны.

С начала золотой лихорадки еще больше обострилась неприязнь между первопроходцами из Сан-Паулу и «чужаками», которые пришли вслед за ними. Это было вполне естественно, и не только потому, что жители Сан-Паулу полагали, что они обладают приоритетным правом, так как были первыми. Но их быт носил в некотором отношении скорее индейские, чем европейские черты. Они были привычны к кочевому образу жизни, говорили между собой на языке тупи и чувствовали себя в пустынном сертане как дома; у них было мало общего с недавно прибывшими эмигрантами из прибрежных портов. Те были по рождению горожанами или крестьянами, которые, можно сказать, еще вчера ходили за плугом в Португалии. Дело было также в том, что многие участки с месторождениями золота, которые застолбили за собой жители Сан-Паулу, были

захвачены пришельцами с побережья, когда во время голода 1698 и 1700 гг. их владельцы покинули их. Это, естественно, не могло не вызвать обострения в их отношениях. Жители Сан-Паулу были склонны рассматривать этот район золотодобычи как свою вотчину. Это нашло отражение в обращении городского совета Сан-Паулу к короне в 1700 г. с просьбой предоставлять права на участки только местным жителям.

Взаимную ненависть между двумя группами населения еще больше подогрели оскорбительные заявления в адрес друг друга. Для того чтобы выразить свое презрение к переселенцам из Португалии и с островов Атлантического океана, жители Сан-Паулу дали им прозвище эмбоаба. Это было индейское слово с неясной этимологией, но имевшее явно уничижительное значение. Я придерживаюсь следующего мнения. В некоторых источниках говорится, что в Бразилии водилась птица с оперенными ногами, которая называлась эмбоаба. Местные жители, ходившие босиком, дали такое презрительное прозвище вновь прибывшим, которые носили башмаки и длинные штаны. Имеются свидетельства, что некоторые жители Сан-Паулу вначале были настроены дружественно по отношению к эмбоаба, к этим бедным и нуждавшимся «сынам Португалии», и помогали им, чем могли, но те в ответ отплатили им черной неблагодарностью.

Еще одним источником раздора были рабы. У жителей Сан-Паулу рабами были американские индейцы, которых объединяли под общим именем тапуйас. У эмбоаба, когда они могли позволить себе иметь рабов, всегда это были негры. Соответственно между двумя этими группами рабов было столь же мало симпатии, как и между их хозяевами.

Здесь стоит упомянуть еще один факт. Вопреки ожиданиям, искатели удачи, приходившие на прииски из окрестностей Баии, Пернамбуку и из других районов Бразилии, чаще находили общий язык с уроженцами Европы, то есть с эмбоаба, а не с жителями Сан-Паулу индейского происхождения. Большинство родившихся в Бразилии в первом поколении переселенцев в северных капитаниях были родом из Баии. Но в большинстве отчетов о гражданской войне не делается различий между ними и эмбоаба. То, что в жилах жителей Сан-Паулу текла кровь индейцев и они привыкли ходить босыми, нисколько не мешало им гордиться их якобы аристократическими предками. Соответственно они с презрением относились к эмбоаба независимо от того, были они европейцами или уроженцами Бразилии. Это был тот случай, когда жители Сан-Паулу были настроены против всех, и он напоминал о событиях, случившихся 75 годами ранее. Тогда гражданский конфликт вспыхнул между басками и остальными жителями Потоси.

Напряжение с обеих сторон постоянно нарастало на протяжении нескольких лет, и тут случился инцидент в поселении Аррайал-Нову (Новый Лагерь), который со временем стали называть Сан-Жуан-дель-Рей. Это чрезвычайное происшествие случилось из-за провокационных действий местных жителей, выходцев из Сан-Паулу. Обычно всякий раз, когда они слышали отдаленный звук выстрела, они привыкли говорить: «Наверное, там подыхает какая-то собака или эмбоаба!» Они проживали в основном вне лагеря в буше, «чтобы быть ближе к диким зверям, чьи сердца они унаследовали». Но иногда они группами проходили через Аррайал-Нову, ведя себя крайне агрессивно. В таких случаях «их главарь обычно шел впереди, босым, в хлопчатобумажных штанах, закатанных до колен. Голову его покрывала шляпа с широкими полями, или же на нем была накидка с капюшоном. В руке он держал мачете; он был опоясан патронташем с парой пистолетов, а на его груди висел нож; под мышкой он держал карабин. Он выкрикивал под дробь барабанов и завывание труб призыв: «Убить всех эмбоаба!» Этот ходячий арсенал сопровождала толпа индейцев-рабов и полукровок, тоже вооруженных до зубов.

Эмбоаба, по их собственному признанию, испытывали долгое время благоговейный ужас, сталкиваясь лицом к лицу со столь воинственными соседями. Вполне естественно, что их долго сдерживаемые эмоции однажды прорвались в приступе страшного гнева. 27 июня 1707 г. два известных возмутителя спокойствия, выходцев из Сан-Паулу, стали жертвами суда Линча. Они погибли от рук разгневанных эмбоаба, и это стало ответом на сожжение кузницы, в которой скрывались от погони несколько их соплеменников. Когда эта первая вспышка слепого гнева погасла, большинство эмбоаба покинули лагерь и укрылись в буше, опасаясь заслуженной мести от выходцев из Сан-Паулу. Часть более храбрых эмбоаба, однако, забаррикадировались в одиноко стоявшем доме недалеко от лагеря и подготовились к возможной атаке. Их противники, словно рассвирепевшие львы, появились внезапно. Обнаружив, что осажденные были готовы сражаться до конца, они ограничились тем, что похоронили своих убитых соратников, а затем удалились, подобно кротким овечкам. Вдохновленные подобным поворотом событий, беглецы эмбоаба вернулись в лагерь и решили больше не поддаваться на выходки своих противников. Последние сделали несколько безуспешных попыток достичь мирного соглашения, но не нашли понимания у эмбоаба. Те просто им не доверяли. Шаткое перемирие продолжалось чуть более года, при этом обе стороны с подозрением наблюдали за действиями друг друга, запасались оружием и вооружали своих рабов. Обе стороны считали, что неизбежно настанет день, когда будут окончательно выяснены отношения между ними.

К трем наиболее густонаселенным районам в Минас-Жерайсе относились долины рек Вельяс и Риу-дас-Мортес и район вокруг одиноко возвышавшегося над лагерем старателей холма Морро. Позднее из него вырос город Вила-Рика-де-Оуру-Прету. Эту местность населяли выходцы из Сан-Паулу и эмбоаба, последние численно преобладали. Смешанным было и население в долине реки Вельяс, где давно добывали золото. Представителем короля в этом регионе и суперинтендантом приисков был Мануэл де Борба Гату, старый уроженец Сан-Паулу. Он, естественно, не мог не покровительствовать своим землякам, хотя, казалось, и старался относиться ко всем равным образом. Было крайне важно для эмбоаба обрести своего вожака, который имел бы вес во власти и обладал бы реальным влиянием. Такого человека они нашли в лице Мануэла Нунеша Виана.

Мануэл Виана, о чем говорит его фамилия, родился в небольшом приморском городке Вианаду-Каштелу в Северной Португалии. Он был незнатного рода; эмигрировал в Бразилию еще в юности неизвестно в каком году, как и многие подобные ему крестьяне из провинции Минью. Он впервые стал известен после уличной ссоры в городе Салвадор, когда однажды на него напали двое или трое вооруженных людей. Рукоять его шпаги обломилась во время стычки, но он не потерял присутствия духа, начал обороняться при помощи шляпы и обезоружил одного из своих противников. Ему все же удалось убить одного из них, в то время как другие бежали. Он постарался быстро скрыться. Когда губернатор узнал об этом его так называемом подвиге, то условно простил Виану и вручил ему рекомендательное письмо к скотоводческим баронам, ранчо которых располагались в долине реки Сан-Франсиску. В этом отдаленном регионе он быстро приобрел известность и сколотил себе состояние, занявшись широкомасштабной контрабандной торговлей с Минас-Жерайсом и став владельцем больших стад скота. Не говоря уже о тех доходах, которые он получал, став управляющим обширных поместий донны Изабель Марии, которая была дочерью и наследницей Антониу Гедеш де Бриту, одного из крупнейших латифундистов Бразилии. К 1707 г. он уже стал владельцем богатых месторождений золота в Каэте и Минас-Жерайсе.

В начале октября 1708 г. отношения между выходцами из Сан-Паулу и эмбоаба вновь обострились, и на этот раз причиной стал инцидент в Каэте. Спор возник из-за права на владение огнестрельным оружием. Один из эмбоаба обратился к Мануэлу Виане за поддержкой, его противник попросил помощи известного в Сан-Паулу Жеронима Педрозу. Когда последний принялся настаивать на том, чтобы были удовлетворены требования его протеже, Мануэл Виана вызвал его на дуэль, что было очень редким явлением в Португальской империи. Жерониму Педрозу сначала принял вызов, но в итоге не явился в назначенное время. Желая отомстить за прошлую неудачу, выходцы из Сан-Паулу начали строить планы реванша (по крайней мере, так утверждали). Они возлагали надежду на Валентина Педрозу, брата Жерониму, которого они хотели бы видеть в качестве своего вождя. Сообщали, что он якобы поклялся «убить всех сынов Португалии». Заговорщики, согласно слухам, договорились «всем встретиться в понедельник в Каэте» с целью мести. Было это правдой или нет, дела это не меняло. Каждая сторона подозревала противную сторону в намерении организовать резню наподобие «Сицилийской вечерни», и напряжение достигло крайней точки.

В этот момент появился Мануэл де Борба Гату. Внешне это выглядело так, будто в дело вмешался беспристрастный посредник, желавший предотвратить кровопролитие. Но в действительности он поддерживал выходцев из Сан-Паулу. Братья Педрозу были его дальними родственниками. 12 октября 1708 г. в Каэте он прибил на церковной двери объявление, извещавшее, что Мануэл Нунеш Виану должен покинуть район реки Вельяс в течение 24 часов. Он был назван нарушителем общественного спокойствия и мошенником, обогатившимся при сборе королевских налогов. На следующий день Виану в официальном письме с возмущением опроверг все обвинения, выдвинутые против него, и поставил под сомнение право Борба Гату приговорить его к изгнанию. Он заявил, что был далек от намерения разжигать рознь и узурпировать властные полномочия. Что он всегда поступал как примиритель и посредник в спорах во всей области Сан-Франсиску и не только. Он обвинил Борба Гату, что тот принял сторону уроженцев Сан-Паулу, действия которых постоянно приводили к конфликтам, но суперинтендант так ни разу и не приговорил никого из них к изгнанию. К тому же его ссора с Жерониму Педрозу была его чисто личным делом, но никак не Борба Гату. Если Гату и дальше продолжит вести себя подобным образом, то только ему одному придется нести ответственность за возможные неблагоприятные последствия.

Борба Гату ответил на это повторным требованием к Мануэлу Нунешу Виане убраться в течение 24 часов. Заключительные его слова были таковы: «Я предупреждаю вас, что если вы будете сопротивляться этому указу, то я не только конфискую ваше имущество, которое было получено вами незаконным путем из Баии, но и всю вашу собственность, где бы она ни была мной найдена. Ибо это собственность, принадлежащая бунтовщику и главарю мятежников, который не признает указов его величества, да хранит его Господь». Это грозное обличение подкрепил еще один указ, которым запрещалось оказывать помощь и поддержку Виане, объявленному вне закона, под угрозой ареста и конфискации имущества.

Несмотря на свое смелое заявление, Борба Гату явно был напуган решительным поведением Вианы и его сторонников, которые все сплотились вокруг своего вожака. Во всяком случае, суперинтендант не попытался на деле осуществить свои угрозы. Наоборот, он организовал встречу в Каэте двух противников, на которой в его присутствии состоялось их формальное примирение. Его эфемерность дала в скором времени о себе знать.

Не успел Борба Гату в конце ноября вернуться в свою резиденцию в долине реки Вельяс, как снова вспыхнул конфликт в Каэте. Толпа эмбоаба линчевала Жозе Парду, уроженца Сан-Паулу, после того, как двое его сыновей убили португальца прямо на улице среди бела дня. Эмбоаба, подозревавшие, а возможно, и уверенные, что их противники намеревались учинить им кровавую расправу, попытались разоружить их, насколько это было в их силах. Поскольку они составляли большинство населения региона, им удалось это сделать практически без потерь, сначала в долине реки Вельяс, а затем в регионе Оуру-Прету. Всего лишь несколько человек оказали им вооруженное сопротивление. Большинство их противников бежало до или после того, как они были разоружены. Остальные заявили о своей лояльности.

Довольно странно, но не осталось никаких сведений того времени, что предпринял в данный критический момент Борба Гату. Так как он появляется на сцене снова год спустя, возникает предположение, что или эмбоаба оставили его совершенно одного, или он уехал в Сан-Паулу. Временные лагеря старателей в Оуру-Прету и Рибейран-ду-Карму были сожжены во время проведения операции. Первый лагерь сожгли отступившие выходцы из Сан-Паулу, второй – одержавшие победу эмбоаба. Ни один человек, вероятно, не был убит ни с той ни с другой стороны. Не составило труда восстановить и глинобитные жилища. К концу 1708 г. эмбоаба полностью контролировали два из трех золотодобывающих районов, а деморализованные уроженцы Сан-Паулу отступили в долину реки Риу-дас-Мортес. Они не понесли фатальных потерь, но в значительной степени лишились репутации. Теперь они вынашивали планы мести.

На последней неделе декабря 1708 г. ведущие представители эмбоаба и жителей Баии встретились в Кашуэйра-ду-Кампу, где они официально провозгласили Мануэла Нунеша Виану губернатором всего золотодобывающего региона на то время, пока местные власти не пришлют постоянных чиновников. Виана с неохотой, но принял предложенный пост. Он начал исполнять свои обязанности, как если бы был законным представителем короны. Он создал из своих сторонников три подразделения милиции и сделал ряд назначений на гражданские и военные должности, чтобы отблагодарить тех, кто поддержал его. Среди них были люди с криминальным прошлым, которые выделялись своим поведением даже на фоне той преступной и буйной среды, которая была характерна для тех мест. Трое из них заслуживают здесь особого упоминания, так как они сыграли важную роль в происходивших тогда событиях.

Франсишку ду Амарал Гуржел совершил 20 сентября 1687 г. в окрестностях Рио-де-Жанейро жестокое и предательское убийство важного колониального чиновника Педру де Соуза Перейра. После этого бежал в пустынные окрестности Сан-Паулу и был одним из тех, кто прибыл в Минас-Жерайс в первые годы золотой лихорадки. Там сделал себе состояние и стал, по свидетельству Антонила, богатейшим человеком. Бенту ду Амарал Коутинью, которого называют то братом, то племянником Франсишку, но, возможно, он не был ни тем ни другим, тоже скрывался среди старателей Минас-Жерайса и был вынужден бежать после того, как в 1706 г. жестоко расправился с владельцем плантации сахарного тростника недалеко от Рио. Оба Амарала родились в Бразилии, были родом из Рио-де-Жанейро или его окрестностей. Но третий из нашей троицы отъявленных негодяев, брат Франсишку де Менезеш, был монахом-расстригой из ордена тринитариев. Он происходил из благородного португальского семейства, владевшего поместьем Агуаш-Белаш, и впервые появился в Сабара в 1704 или 1705 г. Быстро разбогател, работая подрядчиком, иногда сотрудничая с Франсишку Амаралом. Его попытки монополизировать мясной рынок вызвали крайнее недовольство у выходцев из Сан-Паулу, которые обратились непосредственно к губернатору Рио, чтобы тот не позволил ему заключить дополнительный контракт на исключительное право поставки мяса. Это столь сильно разгневало монаха, что он поклялся вечно ненавидеть этих уроженцев Сан-Паулу, и был очень активен, принимая участие в их разоружении во время беспорядков 1708 г.

Консолидировав свою власть в большей части Минас-Жерайса, эмбоаба предприняли наступление против последних очагов сопротивления представителей Сан-Паулу в долине Риу-дас-Мортес. Эта операция была поручена Бенту ду Амаралу, и ему удалось без труда справиться с отдельными их отрядами, которые отступили в Парати и в Сан-Паулу, не оказав отпора. Те, кто на данный момент остались в главном лагере (позднее ставшим городом Сан-Жуан-дел-Рей), находились там явно в одиночестве. Их отряд в количестве около 50 человек, большинство из которых, если не все, были индейцами или полукровками, в перестрелке ранил нескольких эмбоаба. После этого они были окружены в небольшом перелеске, и Бенту Амарал якобы обещал помиловать их, если они сложат оружие. После некоторого раздумья они пошли на это, но были безжалостно убиты по его приказу. Это преступление впоследствии было названо бойней у Перелеска измены (Capão da Traição). Ее масштабы были явно преувеличены у более поздних авторов. Начиная с Роша Питта (1730 г.) и заканчивая «Historia Antiga» (1904 г.), произведением Диогу де Вашконселуша, весьма увлекательной, но полностью выдуманной версией трагических событий. Одни авторы утверждали, а другие предполагали, что были убиты многие сотни белых уроженцев Сан-Паулу в этой кровавой расправе. Однако после тщательного рассмотрения сохранившихся свидетельств ее участников выяснилось, что были задействованы очень небольшие силы.

Даже еще до того, как новость об этом последнем инциденте пришла в Рио-де-Жанейро, там уже с нараставшей тревогой и обеспокоенностью наблюдали за постоянно ухудшавшейся ситуацией в Минас-Жерайсе. Это нашло отражение в некоторых частных письмах чиновников и торговцев в Рио к влиятельным друзьям в Лиссабоне, которые, к счастью, сохранились для потомков. Я процитирую отдельные выдержки из этих неофициальных посланий, поскольку подобную корреспонденцию чрезвычайно редко можно обнаружить в португальских архивах. Кроме того, они дают более исчерпывающее представление о положении дел, чем официальные сообщения.

Вот о чем писал чиновник из Рио-де-Жанейро своему другу в Лиссабоне в конце января 1709 г.: «Что касается последних новостей, могу сообщить, что эмбоаба на приисках восстали против выходцев из Сан-Паулу. Они избрали собственного пехотного капитан-майора, полковника и других военных командиров, чтобы слушаться только их приказов, игнорируя всех других начальников. И уже сообщают о нескольких смертельных случаях. Выходцы из Сан-Паулу установили блокаду „Нового пути“, чтобы никакие купцы не смогли привезти свои товары на прииски. Эмбоаба захватили порох, свинец и оружие, чтобы вооружить свое войско. Ходят слухи, что они готовы сжечь дома своих противников, и я полагаю, что будут большие потери с обеих сторон. Пока вы там сражаетесь, мы тоже здесь скоро вступим в бой, хотя и не против французов или испанцев… P. S. Только что прошло заседание совета, на котором обсуждался мятеж на приисках, и было принято решение, что наш губернатор должен отправиться туда и примирить народ. Половина населения Рио готова отправиться вместе с ним в надежде помочь ему, в частности, собрать налоги. Так что уже решено, что губернатор едет, и многие поедут вместе с ним».

Две недели спустя другой чиновник писал следующее: «Работы на приисках остановились, и ничего не предпринимается уже в течение многих дней. Поселенцы разделены на два вооруженных лагеря; вожак одного из них, который противостоит людям из Сан-Паулу, некто Мануэл Нунеш Виана. Он уроженец города одноименного его фамилии, сейчас он один из многих поселенцев в районе Баии. Под его началом более трех тысяч вооруженных людей. Он очень богат, беспринципен и смел. По этой причине он первый среди тех предпринимателей, кто перегоняет большие стада домашнего скота из Баии в места добычи золота. Большая его часть добывается и вывозится, невзирая на указы его величества, да хранит его Господь, что наносит ущерб королевской казне. Пятая часть доходов от добычи старателями не платится, и, как известно, в местном казначействе хранится всего немногим более двух арроб золота. Губернатор города принял решение отправиться в инспекционную поездку на прииски, чтобы попытаться лично замирить тех поселенцев. Дай Бог, чтобы ему это удалось, поскольку дело жизненно важное для нашего короля…»

Эти два корреспондента были беспристрастны в описании ситуации, но можно привести свидетельство еще одного чиновника, открытого сторонника эмбоаба. Он утверждал, что их вынудили действовать наглые провокации выходцев из Сан-Паулу. Он с презрением отзывался об их боевых качествах, с прискорбием констатируя, что «на деле они знают, только как убивать, прячась за деревьями». С нескрываемым удовлетворением он сообщал об их поражении в долине Риу-дас-Мортес и был настроен скептически относительно действенности намеченной поездки губернатора. «Губернатор отправляется в Минас-Жерайс, – писал он 10 февраля 1709 г. – Говорят, он собирается решить этот спорный вопрос, но дай Бог, чтобы он только не усугубил положение. Ныне португальцы не желают уступать. Наши люди там насчитывают около 30 тысяч человек, по-видимому включая и рабов». Король может также пострадать, добавил он, ибо «король не получает ни налога на золото, ни звонкую монету. В действительности нет ни того ни другого. Сказать по правде, брат, каждый здешний житель полностью разорен. Только по милости Божьей у меня еще остались деньги в Минас-Жерайсе… Хотя должники – люди состоятельные, но не могут расплатиться сейчас. И я признаюсь тебе откровенно, что даже после того, как эти трудности будут преодолены, потребуется больше двух лет, чтобы добыча на приисках вернулась в прежнее русло. Да сжалится Господь над многими людьми, у кого еще остались необходимые на жизнь средства».

Решение губернатора стать посредником между противными сторонами в Минас-Жерайсе было принято на заседании совета 10 января 1709 г., на котором присутствовали представители церковных, гражданских и военных властей. Согласно своему официальному статусу, он имел право покидать город только в случае чрезвычайной ситуации. Однако все собравшиеся на совещание единодушно поддержали мнение губернатора, что такой момент настал. Хотя один из вышеупомянутых корреспондентов заявил, что «половина Рио» была готова отправиться с губернатором, в итоге он уехал в марте в сопровождении только двух рот пехоты из местного гарнизона и небольшой личной свиты. Португалия была вовлечена в Войну за испанское наследство, и опасность французского нападения исключала возможность использования больших воинских подразделений. Дон Фернанду Мартинш Машкареньяш де Ленкаштре надеялся, что его личной власти будет достаточно для восстановления общественного порядка. Но в случае, если дело дойдет до выяснения отношений, он был готов прибегнуть к помощи выходцев из Сан-Паулу, поскольку считал их пострадавшей стороной и был настроен помочь им вернуться в Минас-Жерайс. Он полагал, что они были первыми, кто открыл богатые месторождения золота, и что «они одни способны и дальше разрабатывать их и разведывать новые, поскольку пришельцы не способны осваивать забытые Богом места, без которых прииски могли бы прекратить свое существование».

Дон Фернанду не был впечатлен аргументами Бенту ду Амарала, изложенными в его письме от 16 января, что эмбоаба прибегли к мерам самозащиты только по причине нетерпимых более провокаций со стороны выходцев из Сан-Паулу. Губернатор знал о криминальном прошлом большинства вождей эмбоаба и посчитал версию Мануэла де Борба Гату наиболее убедительной. Матеуш де Моура, которого Виана назначил суперинтендантом приисков на место Борба Гату, был убийцей своей сестры. «Именно такие люди являются участниками этой банды», – в гневе писал дон Фернанду 16 февраля 1709 г. Мануэл Нунеш Виана не пытался оправдать его действия, и это заставило губернатора опасаться, что вождь эмбоаба сможет воспротивиться его визиту в горнодобывающий регион. Тем более что его силы были столь незначительны. В этом случае, писал дон Фернанду, «я воспользуюсь помощью выходцев из Сан-Паулу». Однако он полагал, что единственным средством восстановить контроль над Минас-Жерайсом было назначить губернатора с подчинявшимся ему чиновничьим аппаратом и разместить там гарнизон.

Выехав из Рио-де-Жанейро где-то в марте, губернатор прибыл в район Риу-дас-Мортес в один из дней апреля 1709 г. Его встретили в главном лагере обе противоборствующих стороны со всеми почестями и «три ночи подряд устраивали иллюминацию». В течение трех дней он ничего не предпринимал, собирая, предположительно, информацию об участниках конфликта. На четвертый день он посетил лагеря двух соперничавших сторон и произнес вдохновенную речь об обоюдной обязанности жить в мире и дружбе, так как они являются вассалами одного короля. Он распорядился, чтобы каждая из сторон назначила двух представителей, чтобы они сообща выработали компромиссное соглашение. Они этим и занялись, но их взаимное недоверие было столь глубоко, что их внешнее примирение вряд ли обещало быть более искренним и длительным, чем прежнее, которое было достигнуто при вмешательстве Борба Гату в Каэте в прошлом ноябре. Однако губернатор сделал вид, что остался всем доволен, произвел назначения в народной милиции, наградил и оказал иные почести основным участникам переговоров, а затем продолжил свое путешествие в северном направлении в самое сердце района Минас-Жерайс. Множество народа, выходцев из Сан-Паулу и эмбоаба, вызвалось сопровождать его, но он вежливо отклонил их предложения.

Вдохновленный своим успехом в Риу-дас-Мортес, дон Фернандо испытал сильное разочарование несколькими днями позже, посетив Конгоньяс-ду-Кампу. Там ему преградил путь большой отряд эмбоаба, который выстроился в боевом порядке под командованием самого Мануэла Нунеша Вианы. Подробности происшествия неизвестны, так как показания свидетелей сильно разнятся, а более поздние рассказы о нем еще больше отличаются один от другого. Однако ясно одно: эмбоаба категорически не позволили дону Фернанду проследовать дальше, хотя непонятно, сделали они это в грубой манере или намекнули вежливым образом. Ясно также и то, что Мануэл Нунеш Виана либо посоветовал, либо принудил губернатора отказаться от его плана о возвращении выходцев из Сан-Паулу и изгнании эмбоаба, пришедших на прииски по запрещенному пути из Баии. В любом случае экспедиция, имевшая столь многообещающее начало в Риу-дас-Мортес, закончилась унизительным фиаско в Конгоньяс-ду-Кампу, откуда расстроенный губернатор вернулся в Рио быстрее, чем хотел. Как только он уехал, выходцы из Сан-Паулу, все еще остававшиеся в Риу-дас-Мортес, отступили в свой родной город, поклявшись отомстить за позорное поражение у Перелеска измены.

Горожане Сан-Паулу испытали глубокое потрясение, наблюдая за тем, как быстро и эффективно эмбоаба изгнали их соплеменников. На встрече городских жителей в середине февраля 1709 г. было высказано решительное мнение, что необходимо что-то предпринять против «взбунтовавшихся чужаков в Минас-Жерайсе, который мы завоевали по праву». Однако было решено организовать военную экспедицию для восстановления прав выходцев из Сан-Паулу только в будущем апреле. Прошло еще четыре месяца, но ничего конкретного сделано не было, а к этому времени корона установила в Минас-Жерайсе действенную местную власть.

Первые достоверные новости о критической ситуации, сложившейся в Минас-Жерайсе, пришли в Лиссабон через посредство властей Азорских островов в июле 1709 г. Вполне естественно, оно вызвало тревожную реакцию, тем более что у португальского правительства было и так много нерешенных дел в результате неудачного участия Португалии в Войне за испанское наследство. Сообщения о вооруженных стычках между выходцами из Сан-Паулу и эмбоаба вызывали понятную обеспокоенность, но еще большие опасения вызывал тот факт, что Мануэл Нунеш Виана узурпировал властные права короны. Это выразилось в том, что он произвел многочисленные назначения на военные и гражданские должности по своей собственной инициативе. С другой стороны, частные рекомендации из Рио-де-Жанейро, о которых говорилось выше, убедили членов Совета по делам заморских территорий в том, что эмбоаба следовало обвинить не только в мятеже. Как того требовал, собственно, в своих посланиях и дон Фернанду Мартинш Машкареньяш. Для короны было предельно ясно, что необходимо вмешаться в события немедленно, несмотря на слабость королевской власти в этом регионе. В противном случае волнения будут иметь дальнейшее распространение и представят угрозу делу обороны южных капитаний, на которые французские враги и английские союзники уже давно бросали завистливые взгляды.

После поспешных консультаций короля с его главными советниками было принято следующее решение. Поскольку трехлетний срок пребывания во власти дона Фернанду уже закончился и его преемник должен уже был прибыть в Рио, то новому губернатору следовало предписать отправиться в Минас-Жерайс и объявить всеобщую амнистию. Под ее действие не подпадали Мануэл Нунеш Виана и Бенту ду Амарал Коутинью, так как они совершили ужасные преступления и узурпировали королевскую власть. Губернатору были даны полномочия набрать нужное количество солдат из гарнизона Рио-де-Жанейро для своего эскорта, и, в случае если понадобятся новые подкрепления, у него было право обратиться к генерал-губернатору Баии. Эти распоряжения были отправлены в королевском письме, датированном 12 августа 1709 г., однако Антониу де Албукерке Куэлью де Карвалью, новый губернатор Рио, за три месяца до того, как получил эти инструкции, по своей инициативе уже предпринял подобные действия.

Антониу де Албукерке не был новым человеком для Бразилии, хотя и не родился в Америке, как ошибочно утверждают его биографы. Он принадлежал к аристократическому семейству Бейра, имевшему давние связи с Бразилией и Мараньяном. Родился он в Лиссабоне 14 сентября 1655 г., согласно крестильной записи в приходской книге церкви Санта-Энграсия, и был назван в честь отца. Спустя двенадцать лет вместе с отцом отбыл в Мараньян, где провел четыре года, пока отец выполнял обязанности губернатора. Вернулся в Португалию в 1671 г., но спустя семь лет снова отправился в Мараньян в свите другого губернатора. Там он имел возможность присматривать за семейными поместьями в Санта-Крус-де-Камута. Его второе посещение Южной Америки затянулось на много лет. Он последовательно занимал пост губернатора Гран-Пара (1685–1690) и Мараньяна (1690–1701), ответственно выполняя свои обязанности, и потому оставил по себе благодарную память у колонистов. Во время его губернаторства он отбил попытку французов из Кайенны захватить военный пост в эстуарии Амазонки, а в 1697 г. предпринял большую инспекционную поездку вверх по Амазонке и Риу-Негру. Его здоровье было подточено долгой службой в регионе, где свирепствовала лихорадка. Он неоднократно просил разрешить ему уйти в отставку, на что король неохотно дал свое согласие в 1701 г. Он вернулся в Португалию на лечение, и тут разразилась Война за испанское наследство. Ему довелось принять в ней участие, и хотя его назначение не считалось столь важным, но было почетным. Он стал командующим войсками в Бейра-Байша (1706–1708), а затем губернатором Оливенсы (1708–1709). Уже в феврале 1708 г. ходили слухи о его назначении губернатором Рио-де-Жанейро, но это стало реальностью только в марте 1709 г., когда король издал об этом указ.

Албукерке прибыл в Рио в июне, и, несмотря на опасения некоторых местных жителей, что его может ожидать неудача, как это случилось с его предшественником, все же вскоре он решился отправиться в Минас-Жерайс. Согласно отдельным сообщениям, одержавшие победу эмбоаба рассорились между собой. Мануэл Нунеш Виана начал конфликтовать с вождем Баианской партии Себаштианом Перейра де Агиларом. Он был владельцем обширных скотоводческих ранчо в долине реки Сан-Франсиску и обширных золотых приисков в Минас-Жерайсе. Виана также потерял авторитет у поселенцев в Сабара, когда попытался присвоить себе местную монополию на поставки мяса после того, как расстрига Франсишку де Менезеш уехал в Рио, а затем отплыл в Португалию. В Лиссабоне бывший монах намеревался отстаивать дело эмбоаба перед Советом по делам заморских территорий. С большой долей вероятности можно утверждать, что Албукерке имел сведения об этих расхождениях в лагере инсургентов, когда в июле 1709 г. в сопровождении всего лишь дюжины человек выехал из Рио. Согласно инструкциям, которые получил в Лиссабоне, он имел право либо применить силу, либо даровать всеобщую амнистию (на Виану и Амарал Коутинью она не распространялась), в зависимости от ситуации в Минас-Жерайсе. Тот факт, что у него был столь небольшой эскорт, говорит о том, что он решительно надеялся на достижение примирения.

Небольшой отряд, двигаясь форсированным маршем, прибыл в Каэте без предупреждения, и Албукерке сделал своей резиденцией самое большое строение в лагере старателей. Большинство его обитателей были заняты в это время на золотоносных участках в его окрестностях. Отсюда Албукерке направил послание Мануэлу Виане с приказом именем короля покинуть Минас-Жерайс в течение трех дней и возвратиться на свое ранчо в долине Сан-Франсиску. То ли по причине лояльности короне и ее представителю, то ли потому, что он не мог больше рассчитывать на поддержку Перейры де Агилара и горожан Баии, Мануэл Виана не стал противиться этому приказу. Он попросил только предоставить ему шесть дней, чтобы он мог подготовить караван из вьючных лошадей для перевозки своего багажа. Албукерке предоставил ему такую возможность, и вождь эмбоаба отправился в путь без лишних слов в свои поместья в долине Сан-Франсиску.

Проведя несколько дней в Каэте, Албукерке проследовал в Сабара, а затем посетил другие основные лагеря старателей в регионе реки Вельяс и Оуру-Прету. Повсюду его без колебаний признали как законного губернатора, и в первый раз в Минас-Жерайсе представитель короны был встречен с непоказным уважением. Албукерке подтвердил многие назначения Мануэла Нунеша Виану, но некоторые отменил и восстановил Борбу Гату в должности суперинтенданта в регионе Вельяс. Он также учредил ряд новых постов в администрации региона и в милиции. Они предназначались для влиятельных и нужных людей, чтобы те не чувствовали себя обойденными. Своим успехом он был обязан отчасти своим личным качествам и такту. Но главной причиной было стремление эмбоаба, которые выиграли в военном противостоянии с выходцами из Сан-Паулу и изгнали их, поскорее вернуться к добыче золота и возобновить торговлю с Рио-де-Жанейро.

Конечно, выходцы из Сан-Паулу не разделяли этого чувства. Они все еще не оправились от испытанного ими унижения и позора, когда их вынудили покинуть ту землю, которую считали «своим завоеванием» по праву первооткрывателей. Как уже было сказано, им потребовалось несколько месяцев для организации экспедиционных отрядов, численность которых Албукерке оценил в более чем две тысячи человек. Один из богатейших выходцев из Сан-Паулу Амадор Буэну да Вейга был выбран начальником этой «экспедиции в Минас-Жерайс ради блага отечества», как иносказательно был назван этот карательный отряд. В инструкциях, выданных Амадору Буэну городским советом Сан-Паулу 21–24 августа 1709 г., особо обращалось внимание на то, что он должен путем мирных переговоров восстановить власть выходцев из Сан-Паулу в золотодобывающих районах, используя военную силу только как последнее средство. Члены совета получили известие о прибытии Албукерке и строго потребовали от Амадора Буэну, чтобы тот выполнял все распоряжения вновь прибывшего губернатора как законного представителя короны.

Слухи о том, что жители Сан-Паулу были готовы начать полномасштабное вторжение в Минас-Жерайс, серьезно обеспокоили эмбоаба, находившихся в долине Риу-дас-Мортес. В начале октября туда прибыл Албукерке на обратном пути в Рио-де-Жанейро. Он посчитал эти слухи преувеличением, но, видя тревогу поселенцев, решил встретиться с выходцами из Сан-Паулу. Целью его было отговорить их от продолжения предприятия, если они уже, могло так статься, приступили к его осуществлению. Он встретился с их основными силами в Гуаратингета и обнаружил, что в их состав входят в основном индейцы и полукровки «и совсем небольшое число белых». Среди их вождей, как оказалось, были самоуверенные братья Педрозу, которые были одними из главных зачинщиков военных действий.

Несмотря на изматывающие приступы малярии, Албукерке несколько дней вел переговоры с Амадором Буэну и его штабом. Он обещал по справедливости обойтись с теми его людьми, кого незаконно лишили права на разрабатываемые ими участки. Также предупредил, что они будут виновны в оскорблении его величества, если попытаются изгнать эмбоаба силой. На это ему ответили, что «они не могут не потребовать удовлетворения за нанесенное им оскорбление, поскольку они были хозяевами этих приисков по праву первооткрывателей. И ни при каких условиях невозможно, чтобы чужаки продолжали здесь находиться. По этой причине они намерены изгнать пришельцев и забрать их имущество». Они добавили, что у короля не могло бы быть возражений против их действий, если бы он услышал их объяснения. Когда Албукерке вновь постарался убедить их отступить, так как их появление на приисках неизбежно приведет к возобновлению борьбы, они ответили, что он может сопроводить их туда и изгнать эмбоаба собственной властью при их поддержке. «На что я ответил, – сообщал Албукерке королю, – что, даже если моя болезнь и позволит мне пойти вместе с ними, я ни за что не последую их предложению. Поскольку без приказания вашего величества ни я не могу заставить пришельцев покинуть прииски, ни эти люди, которые просили меня, не могут изгнать их».

Испробовав все средства убеждения и прямые угрозы и, согласно некоторым сообщениям, сам чуть не став жертвой мести уроженцев Сан-Паулу, Албукерке наконец оставил все свои напрасные попытки добиться успеха в переговорах и отбыл в Парати, а затем в Рио-де-Жанейро. Он выслал вперед эмиссара Эштевана Рудригеша, который сопровождал его, начиная с Риу-дас-Мортеса, чтобы предупредить своих соотечественников, что мстительные жители Сан-Паулу скоро придут по их душу. Находясь в пути день и ночь, меняя постоянно почтовых лошадей, которых ему предоставляли по приказу Албукерке, Рудригеш по Новой дороге добрался до Риу-дас-Мортес. Он оказался там еще до того, как медлительные жители Сан-Паулу собрали свой отряд и возобновили свое продвижение.

Вовремя получив сигнал тревоги, 260 белых и 500 чернокожих заняли импровизированный форт, построенный еще во время прошлогодних событий, когда ожидали прибытия отрядов из Сан-Паулу, внезапно появившихся 14 ноября 1709 г. Вооруженные столкновения продолжались в течение четырех-пяти дней, но как раз в тот момент, когда у эмбоаба уже заканчивались боеприпасы и продовольствие, наступавшие внезапно отошли под прикрытием ночной темноты. Потери оборонявшихся достигли 80 человек в результате мушкетного огня с дальнего расстояния. Несмотря на то что потери противника были неизвестны, они были, вероятно, гораздо меньшими, потому что у него были более меткие стрелки. О причине их поспешного отступления можно только догадываться, но отчасти оно объяснялось тем, что поступили сведения о быстром продвижении колонны войск эмбоаба, спешивших на помощь из Оуру-Прету. Возможно, имели место и расхождения между командирами из Сан-Паулу. По-видимому, Амадор Буэну был намерен строго следовать инструкциям городского совета и избежать применения силы, в то время как братья Педрозу и некоторые другие были готовы отомстить за бойню у Перелеска измены. Три дня спустя пришла помощь из Оуру-Прету, и началось преследование отступавших выходцев из Сан-Паулу. Последние успели уйти далеко, попутно уничтожив мосты на реках и лодки. Но эмбоаба не стали преследовать своих врагов и мирно разошлись по домам. Стоял декабрь 1709 г.

Таким образом, это знаменовало собой финальный этап войны эмбоаба, которая длилась с перерывами практически около года. К счастью, человеческие потери не были тяжелыми. Сомнительно, чтобы количество погибших превысило сто человек с каждой стороны. Один участник событий выразил удовлетворение, что противостояние не привело к гражданской войне. Но хотя было больше гневных заявлений и угроз, чем реальных дел, победу в конфликте одержали эмбоаба. Стоит отметить, что вопреки опасениям, высказанным купцами и чиновниками в Рио-де-Жанейро в начале 1709 г., события на приисках не помешали Мануэлу Нунешу Виане выслать собранный налог на золото в Рио в этом же году.

Когда Албукерке в конце октября – начале ноября 1709 г. вернулся в Рио-де-Жанейро, то продолжал испытывать чувство возмущения от того негостеприимного приема, который оказали ему в Гуратингета выходцы из Сан-Паулу. Ему даже порой приходило на ум захватить Сан-Паулу с помощью победоносных эмбоаба. Однако 22 ноября он получил королевский приказ, принятый еще в августе, который давал ему полномочия даровать всеобщую амнистию участникам обеих сторон конфликта и требовал добиться его мирного решения любой ценой. Три месяца спустя (26 февраля 1710 г.) он получил еще одно послание от короля, который приказывал ему оставить пост губернатора Рио-де-Жанейро и возглавить гораздо больший по площади регион – Капитанию Сан-Паулу и золотых рудников с резиденцией в Сан-Паулу.

Албукерке, получив новые инструкции, постарался подавить неприязнь к жителям этого города и отправился вначале в Сантус и только потом в Сан-Паулу, куда прибыл в июне 1710 г. Местные жители теперь хотели загладить свое прежнее, имевшее место восемь месяцев назад, бесцеремонное отношение к Албукерке. Они прекрасно понимали, что у них больше нет возможности вернуть себе свои золотоносные участки с помощью силы. Отныне все будет зависеть от Албукерке. Нового губернатора с большим торжеством и ликованием встретили на пороге его резиденции, и иллюминация в его честь сияла три ночи подряд. Пробыв в Сан-Паулу четыре месяца (с июня по октябрь), Албукерке убедился, что горожане имеют все возможности вернуться на свои участки и с ними можно сотрудничать во всех других вопросах. Поэтому он написал письмо в Лиссабон, в котором поддержал просьбы жителей Сан-Паулу, в том числе о повышении статуса города и размещении в нем епископской кафедры. Корона ничего не имела против преобразования Сан-Паулу в столичный город, но отложила образование епископской кафедры до 1745 г. в основном по причинам экономии. Албукерке, получив согласие короны, попытался уговорить епископа Рио-де-Жанейро отправиться вместе с ним в Сан-Паулу. Дон Фрей Франсишку де Сан-Жерониму хотя вначале и согласился совершить пастырский визит к своей далекой пастве, внезапно изменил свое решение. Возможно, его испугали трудности путешествия в Минас-Жерайс.

Албукерке провел важные переговоры с ведущими представителями общественности Сан-Паулу. Он обещал способствовать возвращению в свои дома тех жителей, которые были изгнаны с золотых приисков; был обсужден вопрос уплаты кинто и «умеренного налога» на все товары, рабов и скот, завозимый в горнодобывающий регион. В целях внутренней безопасности должны были быть созданы отряды солдат-пехотинцев, а также принят закон о строгом ограничении использования огнестрельного оружия рабами, мулатами, индейцами и полукровками.

Уладив все дела в Сан-Паулу к собственному и всеобщему удовольствию, Албукерке отбыл в Минас-Жерайс. Там ему предстояло, согласно королевскому указу, предоставить трем самым населенным горняцким поселениям статус городов. Албукерке встретился с представителями эмбоаба в Рибейран-ду-Карму (10 ноября 1710 г.) и Оуру-Прету (1 декабря 1710 г.); на встрече также присутствовали Борба Гату и другие видные уроженцы Сан-Паулу. Были ратифицированы решения, принятые в Сан-Паулу в прошлом июле, и достигнута договоренность, что величина налога на золотых приисках на каждый лоток (bateia) будет взиматься с веса от 8 до 10 ойтавас в год. В этой связи стоит напомнить, что как раз перед тем, как Албукерке покинул Рио-де-Жанейро и отправился в Сан-Паулу и далее на прииски в апреле предыдущего года, он писал в Лиссабон: «Нет никакого сомнения, что более половины налога на золото будет расхищено, несмотря ни на какие меры предосторожности».

После проведения дальнейших консультаций и по зрелом размышлении Албукерке принял решение, что стать городом достойны три горняцких поселения – Рибейран-ду-Карму, Оуру-Прету и Сабара. Соответственно они получили названия Рибейран-ду-Карму (8 апреля 1711 г.), Вила-Рика-дАлбукерке (8 июля 1711 г.) и Носса-Сеньора-да-Консенсан-ду-Сабара (17 июля 1711 г.). В каждом городе Албукерке в обстановке всеобщего энтузиазма и ликования учредил муниципальный совет. При сотрудничестве новых муниципалитетов Албукерке провел несколько постановлений об улучшении работы местной администрации и взимании налоговых сборов, о справедливом распределении золотоносных участков и выделении земельных наделов (sesmarias) среди эмбоаба и выходцами из Сан-Паулу. Он также приложил усилия, чтобы обе соперничавшие между собой группы жителей были равным образом представлены в составе вновь созданных муниципалитетов.

Одной из проблем, вызывавших большие опасения у Албукерке, было постоянное присутствие в районах золотодобычи расстриженных монахов и священников без приходов. Они прибывали из районов Баии и Пернамбуку и доставляли большие проблемы. Однако ему все же удалось воспрепятствовать возвращению из Рио-де-Жанейро брата Франсишку де Менезеша. Из переписки Албукерке с Лиссабоном в это время видно, что он если и не забыл, то по крайней мере простил оскорбительный прием, который оказали ему выходцы из Сан-Паулу в Гуарантингета. Также ясно и то, что в промежутке между июнем 1710 г. и сентябрем 1711-го он на самом деле выступал как беспристрастный судья и посредник между обеими соперничавшими группировками и пользовался уважением обеих сторон. С другой стороны, он не забывал и о своих интересах, и Франсишку де Менезеш был, вероятно, прав, утверждая, что Албукерке активно занимался частной торговлей.

Посреди напряженных трудов по становлению своей обширной капитании Албукерке неожиданно получил тревожное известие, что в Рио-де-Жанейро высадились довольно многочисленные экспедиционные войска Франции. Судьба города Сан-Себастьяна была в опасности. Было понятно, что нельзя терять ни минуты и что необходимо организовывать отряды для помощи защитникам побережья, оказавшимся в тяжелом положении.

Глава 4

Французы в Рио-де-Жанейро

В этом месте нашего повествования нам следует кратко остановиться на участии Португалии в Войне за испанское наследство. В первые годы XVIII столетия перед ней встал нелегкий выбор союзников. Если бы она поддержала кандидата Габсбургов, то оказалась бы под угрозой вторжения в страну более сильных полевых армий Франции и Испании. Если бы выбрала претендента из династии Бурбонов, то участь ее собственных портов да и самой ее широко раскинувшейся и слабо защищенной империи была бы поставлена в зависимость от действий более мощных флотов морских держав. Принимая во внимание опыт прошлого, объявление нейтралитета было бы наилучшим решением. Но на это было очень трудно решиться в условиях давления на нее со стороны более сильных стран, которые уже были вовлечены в войну.

Дон Педру II после долгих колебаний и настойчивых обращений короля Людовика XIV принял его предложение и заключил союз с Францией. Однако несколько месяцев спустя после подписания в июне 1701 г. франко-португальского договора дон Педру начал сожалеть о своем решении. Различные обстоятельства, о которых здесь нет необходимости говорить, вынудили его в сентябре следующего года отказаться от обязательств перед «королем-солнцем». Но сохранить свой нейтралитет ему не позволили. На него было оказано сильное дипломатическое давление, чтобы он присоединился к Великому альянсу Англии, Голландии, Священной Римской империи и Савойского герцогства. Спустя семь месяцев после напряженных переговоров в Лиссабоне в мае 1703 г. английские послы Джон и Пол Метьюэн наконец уговорили дона Педру сделать решительный выбор в пользу Великого альянса.

Союзники были заинтересованы втянуть Португалию в войну, и в таком случае английский и голландский флоты могли бы беспрепятственно использовать Лиссабон в качестве военно-морской базы для войны в Средиземноморье. Дон Педру в обмен на присоединение к альянсу мог потребовать каких-то преференций для своего королевства. Союзники обязались изгнать из Испании короля Филиппа Анжуйского из династии Бурбонов и посадить вместо него на трон эрцгерцога Карла, кандидата Габсбургов. Великобритания и Голландия также обещали оказать существенную помощь португальской армии людьми и финансами. Эрцгерцог Карл неохотно дал согласие уступить Бадахос и другие прифронтовые города в Европе и Сакраменто с окрестностями на северном берегу реки Рио-де-ла-Плата в Южной Америке. Два политических договора, заключенные в мае 1703 г., были дополнены в декабре важным англо-португальским торговым договором, известным как Договор Метьюэна, по фамилии английского дипломата Джона Метьюэна. Англия соглашалась на импорт португальских вин, которые отныне облагались меньшим налогом, чем французские, а Португалия отменяла ограничения на импорт английской шерсти.

Как Португалия, так и ее заморские колониальные территории были совершенно не готовы к войне. Никто в стране и предвидеть не мог, что может начаться война после тридцати пяти лет мира. Она была непопулярна среди простого народа. Все еще помнили жертвы, принесенные в результате военных действий с Испанией (1640–1668) и Голландией (1600–1663). Королевская власть была плохим казначеем, и если она и платила своим солдатам, то они получали едва ли половину обещанных денег во время этих двух войн. Представителей низших классов страшила перспектива военной службы, которые шли на все, чтобы избежать ее. Многие люди калечили себя, другие старались обзавестись церковным или иным установленным законом иммунитетом. Были такие, кто выдавал себя за единственного сына бедной вдовы или за несовершеннолетнего.

Иные симулировали сумасшествие или притворялись заразными больными. Один наглый, но не лишенный чувства юмора гражданин даже заявил, что он по происхождению чистый еврей, и по отцу и по матери, чтобы отделаться от настойчивого сержанта-рекрутера.

По общему признанию, боевые способности отважных португальских пехотинцев оставались неизменными. Тридцатью пятью годами ранее граф Шомберг так с похвалой отзывался о них: «Несмотря на то что часто приходится понуждать их выйти на поле битвы, но, оказавшись там, они сражаются просто великолепно». Это замечание показывает, что им были необходимы хорошие командиры, но таковых после стольких лет мира в португальской армии, тем более среди старших офицеров, было явно мало. Военно-морской флот был в еще худшем состоянии: на протяжении длительного времени он плохо финансировался, и не хватало подготовленных офицеров и матросов. В Португалии было настолько мало моряков с опытом дальнего плавания, что набрать команду для двух или трех торговых судов Ост-Индской компании, которые каждый год отплывали из Лиссабона в Гоа, было крайне трудно. Даже корабли бразильского флота часто отправлялись в рейс с неполным экипажем.

Правда, португальская армия и союзные войска смогли два раза взять Мадрид, но в каждом случае их триумф был кратковременным. После полного разгрома при Альмансе в 1707 г. плохо координирующие свои действия союзники так и не отвоевали Кастилию для Карла, хотя Каталония оставалась лояльной австрийскому эрцгерцогу вплоть до конца войны. Франко-испанские войска неоднократно опустошали большие области Португалии. Бедствовавших крестьян часто обирали свои же плохо оплачиваемые и недисциплинированные солдаты; тем же занимались английские и голландские «еретики и пьяницы», которые часто останавливались у них на постой.

Португалия в итоге не смогла за счет заморских территорий восполнить свои материальные ресурсы и потери в живой силе, понесенные в результате войн, опустошавших Иберийский полуостров. Пограничный пост Сакраменто были вынуждены отдать испанцам из Буэнос-Айреса. Но гарнизон и поселенцы колонии смогли пробиться на корабли, посланные в 1705 г. за ними для их эвакуации. Французские корсары преследовали португальские корабли в восточных морях от Мозамбика до Макао. Французы совершили набеги на острова Принсипи (1706) и Сан-Томе (1709) в Гвинейском заливе, сожгли небольшой городок Бенгела в Западной Африке (1705) ив 1712 г. разграбили Сантьягу-де-Кабу-Верде. Основной удар, однако, французы нанесли по Бразилии. Город Рио-де-Жанейро рассматривался ими как многообещающий желанный трофей, через порт которого шел золотой поток с приисков Минас-Жерайса.

Первое нападение на Рио-де-Жанейро состоялось в 1710 г. Несмотря на то что историк французского флота Шарль де ла Ронсьер назвал эту экспедицию «крайне плохо подготовленной», все же она достигла определенного успеха. Эскадра из шести судов с полутора тысячами человек на борту была снаряжена в Бресте каперской компанией. Командование эскадрой было поручено офицеру Жан-Франсуа дю Клерку. Он был креолом с острова Гваделупа с настолько темным цветом кожи, что, когда он впервые высадился на побережье Бразилии, его приняли за «индийского принца». Согласно описанию хорошо знавшего его современника, это был «молодой человек, добродушный, предприимчивый и бесстрашный». Однако мало чем успел отличиться по службе. Когда его выбрали командующим экспедицией, он был всего лишь капитаном брандера, получив звание капитана второго ранга в конце января 1710 г.

Кажется невероятным, что с такими малыми силами и относительно неопытным командиром можно было надеяться взять сильно укрепленный и с большим гарнизоном город Рио-де-Жанейро. Один португальский автор того времени предположил, что дю Клерк вдохновлялся, видимо, подвигом барона де Пуантиса, который в 1697 г. взял штурмом более укрепленную испанскую крепость Картахена-де-Индиас с помощью регулярных французских частей и каперов. Возможно, и это выглядит более правдоподобным, что его вдохновили на решительные действия наблюдения его соотечественников, которые в 1695 г. посещали Рио и Баию с эскадрой де Жена. Они были невысокого мнения об укреплениях города и португальских солдатах. Хронист экспедиции Фроже писал: «Хорошо известно, что они храбры только на своей навозной куче и что в случае опасности они скорее прибегнут к помощи четок, а не к решительным действиям».

Эскадра дю Клерка появилась на рейде Рио-де-Жанейро утром 17 августа, но сигнал тревоги прозвучал в городе еще накануне, когда какой-то рыбак увидел в океане приближавшиеся парусники. Французские корабли под английскими флагами сделали маневр, собираясь войти в гавань. В ответ на это из орудий фортов было сделано несколько предупредительных выстрелов, и французы были вынуждены отойти от берега на безопасное расстояние. На следующий день они взяли курс на юг к острову Илья-Гранди. Следующие три недели прошли в бесконечных стычках людей дю Клерка с отрядами милиции – защитниками острова. Солдаты высаживались небольшими группами в разных местах побережья для разведки позиций противника и пополнения запасов воды и провизии. Неожиданно они встретили четырех чернокожих рабов, которые бежали с сахарного завода (энженьо) на Илья-Гранди, принадлежавшего Бенту ду Амарал Коутинью. Следуя их совету, дю Клерк 11 сентября отдал приказ 1200 солдатам высадиться на незащищенном пляже Гуаратиба, в сорока милях к югу от города.

Французы, проводниками которых стали беглые рабы Амарала, пошли кружным путем через труднопроходимую, покрытую густыми зарослями местность вдоль подножия горного хребта Серра-дуз-Органе. Их поход продолжался ровно неделю, и вечером 18 сентября они вышли к энженьо иезуитов, расположенным на окраине города, и разбили здесь на ночь лагерь. В это время губернатор Франсиску де Кастру Морайс не нашел ничего лучшего, как предпринять чисто защитные меры, не помышляя о возможности перехватить отряды французов, когда они будут проходить через многочисленные ущелья. Губернатор все-таки выслал один отряд, который должен был атаковать врага с тыла, но он заблудился в джунглях. Франсишку де Менезеш в донесении королю писал, что «джунгли в равной степени могли помочь и нам, и им». Только 17 сентября губернатор понял, каким путем пошли французы. Следует заметить, что регулярные войска, отряды милиции и вспомогательные части из негров насчитывали более 15 тысяч человек. Этих сил было вполне достаточно, чтобы организовать патрулирование и разведотряды, если была бы проявлена необходимая инициатива.

Дю Клерк начал давно ожидавшееся наступление на город утром 19 сентября. Несмотря на подавляющее превосходство в численности войск, два регулярных полка бездействовали в течение целого дня, не получив никакого приказа от губернатора. Если не считать того, что отряд солдат начал в спешке возводить земляные укрепления в том месте, которое французы и не собирались атаковать. Один из полковых командиров был настолько стар и немощен, что садился в седло только с помощью скамьи, которую держали его офицеры. Неадекватные действия губернатора могут быть отчасти объяснены сомнительными профессиональными качествами его командиров. Тем временем дю Клерк лично вел своих людей, пробиваясь с боями в центр города, пока не был остановлен в районе набережной отрядами милиции и негров-рабов. Среди защитников отличились далеко не безупречные личности Бенту ду Амарал Коутинью и брат Франсишку де Менезеш, которые возглавили оборонявшихся и своим поведением отчасти искупили бездеятельность губернатора. Храбрые учащиеся иезуитского колледжа тоже отличились в обороне губернаторского дворца, которая стала поворотной точкой в боевых действиях. Иезуитские учителя поддерживали и вдохновляли своих учеников и звонили в колокола в критические моменты сражения. Их поведение было полной противоположностью поведения остальных монахов, «которые все бежали с епископом».

Только после того, как французы были остановлены милицией, учащимися и неграми-рабами, запоздало, но эффективно вмешались регулярные части, ударив противнику во фланг и тыл. Потеряв почти половину бойцов, дю Клерк пробился к зданию портового склада с прочными стенами, рядом с которым стояли шесть пушек. Здесь он надеялся продержаться, пока ему не придут с кораблей на помощь. Португальцы не решились сразу атаковать это импровизированное укрепление, так как там еще до того, как его захватили французы, укрылись шестьдесят женщин и детей. Однако с наступлением ночи появившийся запоздало губернатор решил, что нельзя позволить захватчикам укрепить свои позиции. Пушечные ядра оказались неэффективными против толстенных стен, и осаждающие начали готовиться к подрыву здания при помощи бочек с порохом. Видя безнадежность дальнейшего сопротивления, дю Клерк запросил переговоров. Губернатор обещал сохранить французам жизнь, если они сдадутся. Тогда «они сложили оружие и флаги как раз перед чтением вечерней молитвы, и эту победу приветствовал звон церковных колоколов».

Защитники города не щадили врага во время ожесточенных уличных столкновений, и из 600 остававшихся в живых французов более половины получили ранения, многие – тяжелые. Единственным человеком, кто смог убежать, добраться до кораблей, стоявших на якоре у Гуаратиба, и рассказать о произошедшей катастрофе, был один из рабов Бенту ду Амаралу. Трое других были пойманы, подверглись пыткам и были казнены победителями. Потерям португальцев давали самую разную оценку, наиболее достоверная цифра равнялась 270 убитым и раненым. Среди погибших был полковник Грегориу Кастро де Морайс, брат губернатора, бывший кадровым офицером, проявившим небывалое мужество и инициативу. Получив смертельное ранение, он призвал своих людей идти в атаку, воскликнув, умирая: «Один человек – это не потеря!» Дю Клерк и некоторые его офицеры стали пленниками в иезуитской миссии, другие офицеры были заключены во францисканском монастыре, а французские солдаты частью оказались в городской тюрьме, а частью – под замком в одном из складских помещений.

На следующий день три французских корабля вышли из гавани, а двумя днями позже произошла короткая артиллерийская дуэль между ними и фортом Санта-Круш. Дю Клерк получил разрешение от губернатора отправить послание о мире к французам на корабли с просьбой прислать одежду и врачей для него и его людей. Что и было сделано после того, как корабли снова объединились в одну флотилию, бросив якорь у Гуаратиба и Илья-Гранди. Два самых малых судна были переданы португальцам с просьбой об их продаже, чтобы на вырученные деньги можно было содержать французских пленных. 15 октября остальные корабли ушли на Мартинику.

Все время, пока корабли продолжали стоять на рейде, дю Клерк своим поведением показал, что он не смирился с тяжелейшим поражением и не потерял присутствия духа. Он несколько раз пытался бежать, даже подкупал часовых. После того как корабли ушли, он часто обращался с просьбой к губернатору перевести его из иезуитской миссии в другое место, «поскольку был рожден не для того, чтобы стать монахом». В итоге Кастро де Морайс неохотно согласился на его постоянные просьбы, и его перевели в один из лучших домов в Рио. Несколько недель спустя (18 марта 1711 г.) дю Клерк был убит в своей спальне. Несмотря на вооруженную охрану, группа людей в масках легко проникла в дом и так же беспрепятственно покинула его после убийства. Имена убийц так и не были раскрыты, хотя члены Совета по делам заморских территорий в Лиссабоне, сильно напуганные этим известием, убедили дона Жуана V в необходимости провести самое тщательное судебное расследование. В письменном обращении вдовы убитого к Людовику XIV говорилось о городских сплетнях, что это сам губернатор спланировал преступление и два его незаконнорожденных сына были среди убийц. Другим и, возможно, более справедливым было предположение, что это убийство было делом рук ревнивых мужей, до глубины души возмущенных поведением дю Клерка, который забрасывал их жен любовными посланиями.

Когда французы впервые появились в окрестностях Рио-де-Жанейро, об этом сразу же по почте отправили в Минас-Жерайс сообщение Антониу де Албукерке. Его просили быть готовым послать подкрепление, если это окажется необходимым. Албукерке, только что выехавший из Риу-дас-Мортес, разослал приказы всем командирам отрядов милиции и их подчиненным находиться в полной боевой готовности. Вернувшись в Сан-Паулу, он лично наблюдал за отправкой депеш командирам в Сантус и Парати с требованием быть готовыми к выступлению. Жители Сан-Паулу немедленно откликнулись на его призыв, так что даже их старый противник брат Франсишку де Менезеш отозвался о них с похвалой, потому что «откликнулся каждый, способный носить оружие, и они показали тем самым, что не желают власти французского короля». «Отважные старатели» призвали своих командиров немедленно вести их на Рио-де-Жанейро, не ожидая повторного приказа, но их вожди предпочли ждать приказа от Албукерке отправиться в поход. Это было правильное решение, так как две недели спустя пришло известие из Рио-де-Жанейро «о большой победе, одержанной горожанами над врагом, и о том, что ни одному вражескому солдату не удалось спастись бегством, что многие были убиты, ранены или взяты в плен». Такое единение и готовность к быстрой мобилизации жителей Сан-Паулу и эмбоаба во многом повлияло и на их отношение к гораздо более тяжелым кризисным событиям следующего года.

Победа в Рио-де-Жанейро праздновалась с большим размахом как в самом городе, так и в Лиссабоне. Эта новость стала оптимистичным событием на фоне удручающих вестей о войне в Испании. С другой стороны, во Франции всеобщее разочарование от недавних событий еще больше усугубилось приходившими сообщениями, что португальцы, «наглые победители, очень жестоко обходятся с пленными; что они заставляют их умирать от голода и невыносимых условий в тюрьмах; и даже монсеньор дю Клерк был убит, несмотря на договоренность о капитуляции». Утверждение о якобы плохих условиях содержания заключенных было сильно преувеличено. Губернатор ответил отказом на просьбу Франсишку де Менезеша отправить их в Бенгелу, в Мозамбик и в Кабу-Верде, в те «земли, где долго не живут», как цинично заметил бывший монах. Но португальские тюрьмы нисколько не были лучше других тюрем, и потому раненые пленные, несомненно, жестоко страдали.

Эти сообщения, наряду с возможностью покрыть себя славой, с одной стороны, и заполучить богатую добычу – с другой, побудили известного бретонского корсара Рене Дюге-Труэна организовать экспедицию для того, чтобы отомстить за поражение дю Клерка. Дюге-Труэн родился в 1673 г. в Сен-Мало и готовился к церковной карьере, но все же юный клирик предпочел служить Марсу и Венере, отказавшись от набожной и святой жизни. В возрасте 16 лет он взошел на борт одного из каперов, принадлежавших их семейству, и вскоре в том же 1689 г. отличился в одном из военных предприятий. Начиная с этого времени, за исключением краткого периода мира в 1698–1701 гг., он принимал участие во многих плаваниях при любой погоде на разных морях от Шпицбергена и до Гибралтара. Был героем многочисленных морских сражений, в подавляющем большинстве успешных, и его бесстрашие вызывало восхищение его противников – голландцев и англичан. Уважение к нему подкреплялось и его рыцарским отношением победителя и одновременно радушного хозяина к своему пленнику, который проявил себя достойным соперником. К 1710 г. он снискал себе славу величайшего боевого моряка той эпохи. Рене Дюге-Труэн был красив собой, слыл опытным дуэлянтом и искателем любовных приключений, но не любил застолья. Короче, по мнению его друзей, это был «истинный джентльмен».

Дюге-Труэн не повторил ошибку дю Клерка, который недооценил своего противника. Возможно, подобное имело место раньше. Одной из его редких неудач было поражение, понесенное от возвращавшегося домой бразильского флота недалеко от устья Тежу в мае 1706 г. Но причиной этого были ошибочные действия его подчиненных. На этот раз он был настроен решительно и подбирал своих младших командиров с особой тщательностью. Подготовка экспедиции проходила тайно, основательно и довольно быстро. На все ушло всего два месяца, начиная с того дня, когда Дюге-Труэн получил официальное разрешение от Людовика XIV. В соответствии с принятой в Сен-Мало практикой, экспедиция финансировалась в основном его богатыми приятелями-горожанами, которые организовали ради этого компанию. Корона предоставила корабли и войска. Это предприятие было чрезвычайно амбициозным; оно обеспечивалось не только пожертвованиями, но и ценными бумагами; ведущим инвестором был граф Тулузский, титулярный адмирал Франции. Большая часть кораблей была оснащена в Бресте, другие снаряжались в Рошфоре, Дюнкерке, Сен-Мало и других портах, чтобы создать у англичан впечатление, что французы готовились одновременно к нескольким каперским плаваниям.

Первоначально местом сбора кораблей флотилии был намечен порт Бреста. Однако, получив известие, что англичане готовят корабли для блокады порта, Дюге-Труэн перенес место встречи в Ла-Рошель и 3 июня 1711 г. едва успел уйти из Бреста. Это было сделано вовремя. Два дня спустя адмирал сэр Джон Лик привел в гавань 20 судов, чтобы помешать отплытию противника. Собрав в Ла-Рошели всю флотилию, за исключением одного фрегата, 9 июня Дюге-Труэн отплыл, имея под своим командованием 7 линейных кораблей, 5 фрегатов, 1 галиот и 3 бомбардирских кетча. Флотилия отправилась «за золотым руном под руководством нового Ясона». Французам удалось захватить одно небольшое английское судно на рейде Лиссабона, а у Кабу-Верде к флотилии присоединился запоздавший фрегат. 11 августа уже 18 кораблей пересекли линию экватора.

Обстановка секретности вокруг экспедиции и то, с какой поспешностью она готовилась, не смогли обмануть англичан, догадавшихся о поставленной перед ней цели. Когда сэр Лик сообщил, что его противник ускользнул от него, то немедленно в Лиссабон был послан пакетбот с известием, что флотилия Дюге-Труэна уже отплыла и ее целью был Рио-де-Жанейро. Но у португальцев в этот момент не было ни одного свободного судна у причальной стенки на Тежу, и потому английский пакетбот был направлен прямиком в Рио-де-Жанейро, куда он прибыл в конце августа еще до того, как подошла французская флотилия.

К счастью для португальцев, в гавани все еще продолжали оставаться суда конвоя, охранявшие вернувшийся бразильский флот. Это были 4 линейных корабля (на их вооружении было от 56 до 74 пушек), командовал флотилией Гашпар да Кошта да Атайде, которого считали самым опытным португальским флотоводцем. Он в течение многих лет был на морской службе в Атлантическом и Индийском океанах, участвовал в победоносном сражении при Альхесирасе в марте 1705 г., в котором французской флотилией командовал де Пуантис.

Представляется, что при данных обстоятельствах Дюге-Труэну не удалось застать своего противника врасплох. Когда английский пакетбот принес известие о приближении французов, губернатор приказал привести гарнизон и отряды милиции в боевую готовность, укрепить форты. Несколько дней спустя подготовка к обороне ускорилась, когда с наблюдательного поста на мысе Кабу-Фриу пришло сообщение, что в океане в южном направлении замечены 16 судов. Португальские военные корабли сменили место стоянки и расположились у входа в гавань. Они были готовы действовать и полны решимости повторить прошлогодний триумф. Когда прошло еще три дня, а французский флот так и не появился, губернатор решил, что это была ложная тревога. Он приказал дать отбой войскам, а судам вернуться на прежнее место стоянки в заливе Гуанабара. Он заверил Гашпара да Кошту, что наблюдательные посты на окружающих город холмах могут просматривать океанский простор на расстоянии до 15 миль. При появлении французских судов, добавил он, будет достаточно времени и подготовить к обороне батареи на фортах, и вывести корабли на рейд. Едва ли можно было допустить большую ошибку.

Дюге-Труэн провел разведку вблизи бразильского побережья 11 сентября, в тот самый день, когда губернатор отдал приказ войскам уйти в казармы. Благодаря точному расчету и удаче французский флотоводец оказался на рассвете следующего туманного дня у самого входа в залив Рио-де-Жанейро. Он немедленно отдал приказ шевалье де Курсераку, который бывал здесь раньше, принять на себя командование линейным кораблем «Magnanime» (74 орудия). Все остальные корабли флотилии последовали за ним в кильватерном строю. Еще только начал рассеиваться туман, а французские корабли уже медленно входили в гавань. Португальцы тем временем все никак не могли прийти в себя от неожиданного появления противника. Его суда продвигались вперед, несмотря на то что оказались под перекрестным огнем батарей фортов Санта-Круш и Сан-Жуан.

Португальские командиры полностью растерялись в такой кризисной ситуации. Отдаваемые приказы противоречили один другому, и губернатор не смог вовремя послать подкрепления на наиболее угрожающие направления атаки противника. Гашпар да Кошта предпринял безуспешную попытку сняться с якоря, в результате тросы были перерублены, и суда сгрудились у самого берега. Матросы подожгли три своих корабля, чтобы они не достались французам. С захваченного судна «Nossa Senhora da Barroquinha» французы сняли бронзовые орудия, а затем его подожгли. В фортах не хватало артиллеристов. В Санта-Круш было всего 30 пушкарей и солдат, а в Боа-Виажень только 5. Паника стала еще большей, когда на острове Виллеганьон случайно взорвались несколько бочек с порохом, убив и ранив около 50 человек. Тем не менее, несмотря на полную неожиданность вражеского нападения и вызванную ею деморализацию защитников, в результате артиллерийского огня с фортов французы потеряли убитыми и ранеными около 300 человек, прежде чем их корабли вышли из зоны обстрела. Затем они встали на якорь поблизости от укрепленного острова Илья-дас-Кобрас в виду набережной города. Этот островок, который был ключом к обороне, но на котором оставалась только тень гарнизона, был занят французами утром следующего дня. Его защитники бежали, едва завидев противника.

Несмотря на потрясающий успех Дюге-Труэна, одержанный им за сутки после своего неожиданного явления, позиция защитников была все еще далеко не безнадежной. Оценка военных сил, остававшихся в распоряжении губернатора, имеет большой разброс в показателях. Однако, согласно надежному свидетельству одного англичанина, «у португальцев было 1000 регулярных солдат, 2000 моряков, 4000 горожан-ополченцев и от 7 до 8 тысяч черных рабов». Вероятно, эта оценка близка к действительности, поскольку городской гарнизон насчитывал 5 пехотных полков, третью часть которых составляли ветераны. В итоге можно сказать, что число защитников значительно превышало численность нападавших. Дальнейшее течение событий доказывает известный афоризм Наполеона: «Нет плохих солдат, есть плохие офицеры».

Франсиску де Кастро Морайс и Гашпар да Кошта Атайде начали обвинять друг друга в трусливой нерешительности во время следующих критических дней. Надо сказать, все свидетельствовало, что они оба были по-своему правы. Разлад пошел сверху и распространился среди подчиненных, как это часто случается на войне. Но и в таком случае нерешительность и бездействие командиров компенсировались отвагой и инициативой их подчиненных. Их было всего трое, кто призвал к наступательным действиям. Это был Жиль де Бокаж, родом из Нормандии, который поступил служить на португальский военно-морской флот несколько лет назад, и двое известных эмбоабас — брат Франсишку де Менезеш и Бенту Амарал Коутинью. Монах в рясе вел себя с завидной храбростью, так что французские моряки стали называть его «брат Жак».

14 сентября Дюге-Труэн дал приказ о высадке десанта численностью в 3300 моряков и солдат к северо-западу от города, который не встретил сопротивления. Около 500 человек, страдавших цингой, высадили на берег одновременно; после четырех-пяти дней они почувствовали себя гораздо лучше и присоединились к своим товарищам. Затем французы заняли несколько высот, господствовавших над городом, в то время как Дюге-Труэн оборудовал в качестве своей штаб-квартиры загородный дом епископа. Расположив батареи на высотах и на Илья-дас-Кобрас, французы начали обстреливать город, что вызвало большие разрушения, но потерь в людях почти не было.

Действуя по собственной инициативе, Бокаж установил несколько пушек в дормитории бенедиктинского монастыря, огонь которых нанес большой урон осаждавшим по их признанию. Переодевшись в пленного французского матроса, он сумел выведать у попавших в плен разведчиков-французов планы их командования. На основе полученной информации он убедил губернатора разрешить ему предпринять контратаку на одну из французских батарей, на что он раньше всегда получал отказ. Хотя и застигнутые врасплох, французы после яростного боя отбили атаку. Потери понесли обе стороны. Губернатор опять впал в пассивное состояние и категорически запретил любые наступательные действия. Тем временем Гашпар да Кошта, полагая, что все потеряно, уже намеревался бежать в Баию, если бы не жесткие протесты иезуитов. Все эти сомнения и колебания в верхах далеко не лучшим образом влияли на моральный дух защитников города. Многие из них уже перестали надеяться на окончательную победу с такими трусами главными командирами.

19 сентября, окончательно подготовившись к финальной бомбардировке и штурму города, Дюге-Труэн обратился к губернатору с требованием капитулировать. Он потребовал также выплаты большой компенсации за смерть дю Клерка и за плохое обращение с его людьми, наказания ответственных за это и немедленного освобождения выживших французских пленных. В случае отказа он угрожал разрушить город и его окрестности, превратив все в пепел. Франсиску де Кастро Морайс отказал ему в вежливом, но решительном тоне. Он отрицал причастность к убийству дю Клерка и заявил, что виновные в этом ужасном злодеянии будут наказаны, если только будут найдены. Он утверждал, что французские пленные не подвергались плохому обращению и что он спас их жизнь, защитив от негров, которые непременно расправились бы с ними. В завершение своего ответа он заявил о своей решимости защищать город до последнего и выразил убеждение, что Бог поможет его справедливому делу.

Получив столь решительный ответ, Дюге-Труэн возобновил бомбардировку города с большей яростью, чем прежде. Батарея в бенедиктинском монастыре была его главной целью. Некоторые из защитников дезертировали, но большинство мужественно сопротивлялось, надеясь на подход отрядов милиции под командованием Антониу де Албукерке из Минас-Жерайса. За ними послали сразу же, как только прибыли французы. Если бы пришла своевременная помощь, то осаждавшие могли бы оказаться между двух огней, и тогда они разделили бы судьбу людей дю Клерка, как это случилось в прошлом году. Но разложение в верховном командовании только продолжалось.

21 сентября в воскресенье губернатор собрал военный совет, на котором большинство участников высказалось за эвакуацию города. Командир полка из Сакраменто резко высказался против, указав на то, что от французских обстрелов погибло ничтожно мало людей, и подчеркнул, что губернатор обещал стоять до последнего. В шесть часов в тот же вечер губернатор сделал публичное заявление, что никто не должен отходить на десять шагов от своего поста под угрозой смерти. Однако вскоре после наступления темноты один из полков милиции начал отход, и сразу же распространились панические слухи, что все потеряно. Когда об этом доложили губернатору, он больше не колебался и отдал приказ отступать. Некоторых командиров подразделений, которые поставили под сомнение его приказ, немедленно заставили подчиниться. Да и сам губернатор, когда пробило десять часов ночи, показал всем на личном примере, что надо делать.

Началось всеобщее повальное бегство. Горожане эвакуировались в кромешной ночной тьме, в обстановке полнейшего замешательства и паники. В довершение беды разразился страшный тропический ливень. Старейшие жители не могли припомнить подобной неистовой штормовой ночи. Дороги, ведущие из города, превратились в стремительные потоки воды. Больше всего досталось женщинам и детям. Эвакуация произошла столь внезапно, что у людей не было даже времени забрать с собой самое необходимое из своих домов. Хотя некоторые горожане за несколько дней до этого успели отправить золото и наличные деньги в надежное место. К счастью для беглецов, французы понятия не имели, что происходит, и готовились к штурму города на следующий день. Первого, кого они встретили днем, был адъютант дю Клерка, который сообщил, что город оставлен его защитниками.

Дюге-Труэн сначала не поверил этому известию, но, приняв меры предосторожности, вошел в город и обнаружил, что единственными людьми, кто еще там оставался, были выжившие члены экспедиции дю Клерка. Они вырвались из тюрьмы и занялись грабежом домов. К ним вскоре присоединились воодушевленные их примером некоторые солдаты Дюге-Труэна, несмотря на приказ прекратить бесчинства и строжайшие меры наказания, принятые французским командованием. Вашконселуш Вельу утверждает, что Дюге-Труэн расстрелял 18 своих людей, которые разграбили церкви. Весть о потере города полностью деморализовала бойцов фортов, и эти твердыни были либо оставлены, либо сдались по первому требованию французов. Вскоре под их контролем оказался весь залив Рио-де-Жанейро со всеми кораблями в гавани. В иезуитском храме на вершине горы, «откуда открывался самый прекрасный вид в мире», победители с благодарностью пропели гимн «Те Деум» под аккомпанемент гобоев и труб.

Как бы велики ни были трофеи, обнаруженные в покинутом городе, их было недостаточно, чтобы покрыть стоимость экспедиции и компенсировать расходы тех, кто финансово поддержал Дюге-Труэна. Чтобы решить этот вопрос, ему было необходимо как-то раздобыть то золото, которое португальцы вывезли в самом начале военной кампании. Более того, он был должен действовать быстро, так как бежавшие негры-рабы сообщили ему, что Антониу де Албукерке из Минас-Жерайса быстро приближается к городу с большими силами. В сложившихся условиях, когда, по словам французов, «генерал, глубоко почитаемый среди португальцев», успел наладить связи с разгромленным гарнизоном Рио-де-Жанейро, уже можно было не церемониться с трусливым и слабым губернатором. Французский главнокомандующий послал Кастро де Морайсу ультиматум с требованием немедленно уплатить большой выкуп за город и форты. В противном случае город будет разрушен до основания.

Губернатор колебался несколько дней, но гибель предприимчивого Бенту ду Амарал Коутинью в столкновении с французами поставила окончательную точку в его сомнениях. Деморализованный губернатор не стал дольше ждать Албукерке с его подкреплением и вступил в переговоры с французами, когда они угрожающе выдвинули свои основные силы к его временному лагерю в Энженьо-Нову. В роли посредника выступил иезуит падре Антониу Кордейру. Он убедил Дюге-Труэна согласиться на сумму 610 тысяч крузадо золотом, 100 ящиков сахара и 200 голов скота в качестве выкупа за город и форты. Большую часть денег составили королевский налог на золото, полученный из Минас-Жерайса, и золотые слитки, вывезенные с монетного двора. Были принуждены внести свой вклад и богатейшие горожане, которым повезло спасти свое золото. Следует особо добавить, что сам губернатор осуществил один из наибольших частных платежей. Было также предусмотрено договором, что купцы и горожане, нашедшие убежище в окрестностях, имеют право свободно торговать с французами и выкупать свою собственность и суда, если они способны за это заплатить. Капитуляция была подписана 10 октября 1711 г., и несколько видных гражданских лиц и представителей военных были переданы французам в качестве заложников ради гарантии выполнения почетных условий сдачи. Две недели спустя Антониу де Албукерке прибыл из Минас-Жерайса с подмогой.

Несмотря на то что он явился слишком поздно, в этом не были виноваты те люди, которых он вел. 21 сентября он получил устное сообщение, что 18 судов Дюге-Труэна вошли в гавань. Не ожидая дальнейшей информации или письменного обращения губернатора Морайса, Албукерке немедленно принял решение идти на помощь осажденному городу. Была быстро мобилизована милиция Минас-Жерайса, что стало ярким контрастом той мобилизации, которая обычно имела место в Португалии и которая всегда шла тяжело, преодолевая сопротивление народа. Призыв Албукерке к оружию быстро разлетелся повсюду, несмотря на бездорожье. Что было немаловажно, откликнулись те самые старатели, которые полтора года назад были ярыми соперниками. Спустя всего неделю Албукерке вышел из Рибейран-ду-Карму во главе почти 6 тысяч самых отважных и преданных ему человек, среди которых были и коренные жители Сан-Паулу, и пришедшие в Минас-Жерайс совсем недавно. Его вооруженные силы состояли из одного регулярного полка, сформированного в связи с произошедшими событиями, трех вспомогательных и шести милицейских полков и кавалерийского эскадрона в 320 человек. Несколько старших офицеров принимали участие в европейских войнах; большинство вставших под ружье вместе с своими рабами находились на собственном обеспечении; других поддерживали материально более зажиточные офицеры. Представители эмбоаба были наиболее многочисленными, но жители Сан-Паулу сформировали два отряда, поставив во главе собственных офицеров.

Отправившись в поход, Албукерке оставил при себе командиров небольших местных воинских частей, задачей которых было вербовать новых солдат и обеспечивать их провиантом и прочим.

Проливные дожди сделали почти непроходимыми горные дороги, реки вышли из берегов, но Албукерке настойчиво шел вперед ускоренным маршем. Поскольку у него не было колесного транспорта и имелось относительно мало вьючных животных, его люди не могли взять с собой много пороха и патронов. Поэтому Албукерке непрестанно слал гонцов к губернатору Морайсу с требованием подготовить необходимый запас боеприпасов. 15 октября, готовясь перейти через Серра-ду-Мар, Албукерке получил послание от губернатора Рио с известием, что город пал и что теперь он просит прийти и отвоевать его. Несколько дней спустя, уже оставив позади горы, он получил от Кастро Морайса еще одно послание, что тот ведет переговоры с противником. Немедленно вслед за этим известием было получено третье послание, в котором сообщалось, что была подписана капитуляция, и для ее подтверждения были переданы врагу заложники. Все еще надеясь, что помощь не запоздает, Албукерке направился к временному лагерю Кастро Морайса. Здесь он обнаружил, что в наличии было всего лишь четыре бочонка пороха. Он также узнал, что у португальцев совсем не осталось артиллерии, что французы заняли все форты, батареи и окопы, что была выплачена большая часть выкупа и что Кастро Морайс совсем не озаботился оставить при себе французских заложников в обмен на своих. В сложившейся обстановке Албукерке с горечью осознал, что ему ничего не оставалось сделать, как только смириться с произошедшим.

Конец истории таков. Прибытие Албукерке со своими белыми бойцами, мулатами и рабами-неграми, «столь же закаленными, как и солдаты», побудило Дюге-Труэна ускорить подготовку к отплытию. Окончательно рассчитавшись с португальцами, он передал им город и форты и 13 ноября отплыл. Горожане остались благодарны Дюге-Труэну за его рыцарское обращение с женщинами и ранеными, попавшими в плен. Жители вернулись в свои разграбленные дома, и у них не было проблем в торговле с любезными французами. Дюге-Труэн также вернул иезуитам большую часть церковной утвари, которую спас от разграбления. И последнее, но не менее важное. «Благородный джентльмен» дал прибежище на своих кораблях приверженцам криптоиудаизма, которые ожидали депортации в Португалию, чтобы предстать перед судом инквизиции.

Дав разрешение горожанам и купцам на выкуп своей собственности и позволив вести торговлю золотым песком и полновесной монетой, Дюге-Труэн сумел собрать значительную денежную сумму для судовладельцев из Сен-Мало в дополнение к золотым слиткам, полученным от города. Исходя из того, что сахар и другие товары, захваченные в портовых складах, будет невозможно продать во Франции по высокой цене, он отдал следующее распоряжение: погрузить товары на два больших захваченных у португальцев судна и отправить их в плавание вокруг мыса Горн в Перу, чтобы сбыть там эти товары испанцам. Оставшиеся суда и товары были проданы португальцам по предложенной ими цене. Даже Албукерке, который был настроен против подобной торговли с французами, в итоге приобрел у них порох.

Постоянно дувшие встречные ветры заставили французского главнокомандующего отказаться от первоначального плана разграбления Баии на обратном пути во Францию. В Гвинейском заливе его флотилию задержал штиль. На широте Азорских островов его суда попали в страшный шторм (29 января 1712 г.), и два корабля пошли на дно со всей командой. Одним из них был «Magnanime», вместе с ним погиб де Курсерак и большая часть выкупа из Рио. Подобная трагедия случилась и с армадами дона Франсиско де Толедо и дона Антонио де Окендо в тех же местах в 1625 и 1631 гг. соответственно. Несмотря на гибель судов со всеми сокровищами, материальный ущерб был восполнен, когда во Францию вернулись из плавания в Тихом океане два корабля, с выгодой реализовав свой сворованный в Рио товар. Дюге-Труэн был встречен при французском дворе как истинный герой и своими отважными действиями поднял моральный дух французов в трудное для страны время.

В Лиссабоне, наоборот, полученная новость крайне расстроила португальцев, тем более что правительство направило заранее в Рио свое предупреждение о грозившей городу опасности. Конечно, это не стало полной неожиданностью. Судя по пессимистическому тону переписки между главными советниками короны в октябре 1711 г., можно сказать, что португальские министры были готовы к самому худшему. Например, герцог Кадавал придерживался мнения, что если французы захватят Рио-де-Жанейро, будет невозможно изгнать их, полагаясь только на португальскую армию и флот. В таком случае англичан и голландцев надо будет просить предоставить корабли и экспедиционные войска для отвоевания города. Но солдаты должны быть португальцами, ведь если послать англичан, то тогда они предъявят претензии на Бразилию. Но война в Испании шла настолько неудачно, что герцог не надеялся, что удастся использовать хотя бы часть подразделений из состава тех войск, которые защищали Португалию. В итоге Дюге-Труэн добился поставленной цели, на большее он и не рассчитывал. Переговоры о мире, которые начались в январе 1712 г., говорили о том, что конец войны был близок. В действительности переговоры тянулись еще мучительно долгих три года. Португалия, которая получила незначительную дипломатическую поддержку от Англии, втянувшей ее в войну, должна была удовлетвориться при заключении мира тем, что были признаны ее права на Амазонию и ей была возвращена колония Сакраменто.

Албукерке, хотя и прибыл слишком поздно, правда не по своей вине, был встречен вздохом облегчения горожан-беженцев и солдат Рио. Они отказывались признавать власть трусливого Кастро де Морайса и настаивали, чтобы Албукерке взял власть в свои руки. Так он и поступил, войдя 16 ноября в разграбленный город три дня спустя после отплытия французской флотилии. Свидетель этого события писал: «Вслед за ним явились многочисленные беженцы, которые спасали свои жизни, скрываясь в окрестных лесах. Их громкие стенания были выражением охватившего их глубокого горя, и в глазах генерала, наблюдавшего за ними, отразились муки его разбитого сердца». Он отказался арестовать Кастро Морайса, как того требовали горожане. Но впоследствии экс-губернатор и большинство главных виновников случившегося бедствия были доставлены в Португалию на суд. Кастро Морайс был разжалован и приговорен к вечному изгнанию в одной из индопортугальских крепостей, но приговор был отменен 30 лет спустя. Гашпар да Кошта был брошен в тюрьму в Лиссабоне сразу по своем прибытии в Португалию вместе с бразильской флотилией. Однако неизвестно, какой приговор он получил.

Албукерке больше года надзирал за восстановлением Рио-де-Жанейро. Город, благодаря золотым копям Минас-Жерайс, быстро восстановился после катастрофы 1711 г. Он не забывал напоминать короне о том достойном подражания рвении, которое жители Сан-Паулу и эмбоаба показали в сентябре того года, и потребовал, чтобы их верность была соответствующим образом отмечена. Восстановление Рио было не последней услугой, которую Албукерке оказал Бразилии. В 1714 г. он участвовал в усмирении мятежа в Пернамбуку, в котором напряженные отношения между «сынами почвы» и иммигрантами из Португалии привели к взрыву, который отчасти напоминает гражданскую войну в Минас-Жерайсе.

Глава 5

Плантаторы и бродячие торговцы

Может, и не стоит особо подчеркивать параллель между гражданской войной в Минас-Жерайсе и восстанием в Пернамбуку, но нельзя отрицать одну общую черту. В этих конфликтах проявилась взаимная нелюбовь между «сынами почвы» и новоявленными иммигрантами из Португалии. Так же как уроженцы Сан-Паулу, которые, справедливо или нет, гордились своим якобы благородным происхождением и смотрели свысока на старателей и торговцев европейского происхождения, так и аристократы, владельцы плантаций сахарного тростника в Пернамбуку, презирали трудолюбивых простолюдинов-иммигрантов, которые зачастую, заработав целые состояния, занимали более высокое положение, чем плантаторы. Самозваная аристократия Пернамбуку была совсем не знаменита и не имела большей частью родовитых предков. В середине XVII столетия португальский губернатор Салвадор де Са, хорошо знавший Бразилию, заметил, что «жители Пернамбуку не самые избранные в этом королевстве». Но уже сменились поколения, как они осели на этой земле. Они внесли основной вклад в изгнание голландцев в 1645–1654 гг. Образ жизни этих людей, ставших плантаторами и рабовладельцами, с неизбежностью вел их к тому, чтобы считать себя аристократами, что ставило их в своих глазах выше купцов и торговцев. Последние, как бы успешны они ни были, стояли ниже их в социальном отношении.

Общественное положение купцов в Португалии и в ее заморской империи было, можно сказать, своеобразным. В теории, они занимали более низкое положение, во всяком случае в некоторых отношениях, чем те, кто владел одним из ремесел. Согласно средневековой концепции, таких ремесел было семь. Их представляли: крестьянин, охотник, солдат, моряк, хирург, ткач, кузнец. В католической Португалии, как в конфуцианском Китае или в марксистской России, купец рассматривался как паразитический элемент, получающий доходы в результате посредничества, цель которого является личное обогащение за счет своих собратьев.

Чисто умозрительное презрение к купеческому призванию подкреплялось тем фактом, что в странах португальского языка большой процент преуспевавших купцов составляли криптоиудеи или «новые христиане». Это в большой степени объяснялось тем, что все остальные поприща были официально для них закрыты. Антисемитизм нигде не был так силен, как в Португалии, несмотря на тот факт (или, возможно, вследствие его), что во многих португальских семействах присутствовала сильная примесь еврейской крови. Давно проживающие в стране иностранцы и путешественники особенно язвительно шутили по этому поводу. Фроже о своем визите в Рио-де-Жанейро в конце XVII столетия рассказывал так: «Губернатор запретил горожанам торговать с нами. Он был единственным и покупателем, и продавцом; мы должны были реализовывать наши товары по расценкам более дешевым, чем в Европе. Это достаточно наглядно показывает злостную практику этой нации, три четверти которой евреи от рождения».

Суждение Фроже, хотя и преувеличенное, напоминает о другой важной черте португальской колониальной жизни, уже кратко упомянутой в первой главе. Торговля и коммерция, презираемые в теории, были занятиями всех тех, кто мог себе это позволить, начиная от вице-короля и генерал-губернатора и далее вниз по социальной лестнице. Труд на королевской службе в большинстве случаев оплачивался невысоко, и чиновники на государственных постах компенсировали низкую зарплату, занимаясь торговлей, стараясь не привлекать к себе внимания. Португальская империя формировалась одновременно как торговая и военная империя. Признание этого факта нашло отражение в высокопарном титуле короля Мануэла I по прозвищу Счастливый, которого французский король Франциск I называл королем-бакалейщиком. Титул португальского короля был таковым: владыка завоеванных земель и морских путей, покровитель торговли в Индии, Эфиопии, Аравии и Персии. Такое именование существовало долгое время и после того, как титул потерял свое практическое значение. Хотя было бы неправильным утверждать, что в Португалии был класс торговцев, сравнимый с тем процветающим классом, который имелся в Голландской республике, Англии, Франции или Италии. Все же португальские торговые сообщества в отдельные периоды и в некоторых странах приобрели значительный вес, несмотря на досадные препятствия со стороны алчных губернаторов и королевских монополий. Богатые купцы Макао во времена расцвета торговли с Японией (1557–1640) – это один пример, а бродячие торговцы (mascates) в Ресифи в начале XVIII столетия – другой.

Этимология слова mascate, как и термина эмбоаба, объясняется историками и филологами по-разному. Однако я решительно отвергаю его происхождение от названия морского порта Маскат (Mascate на португальском языке) в Аравии. Это место принадлежало Португалии почти полтора века, прежде чем арабы Омана отвоевали его в 1650 г. Но этот город никогда не был крупным торговым центром, как лежащий севернее всемирно известный Ормуз в Персидском заливе. Во всяком случае, слово mascate в Португалии и Бразилии обозначает торговца, который торгует вразнос дешевыми товарами, идя от двери к двери, от одного места до другого. К ним относились с открытым пренебрежением, но они выполняли важную функцию в стране с примитивными средствами сообщения. Англичанин Г. Костер в своей книге «Travels in Brazil» (London, 1816), в которой он дал классическое описание Пернамбуку начала XIX столетия, пишет об этих торговцах так: «Полезный, трудолюбивый и в целом честный сорт людей». Это было правдивым утверждением и веком ранее. В это время словом mascate называли также владельцев лавок, кассиров и клерков, большинство которых были эмигрантами из Португалии. Подобно тому как уроженцы Сан-Паулу жаловались, что обнищавшие эмбоаба, которым они помогли, позднее выступили против своих же щедрых покровителей, то же самое говорили жители Пернамбуку. Они проявили гостеприимство в отношении бродячих торговцев, которые были иммигрантами и без гроша в кармане, и дали им работу. Однако позднее те отплатили им черной неблагодарностью.

Неприязнь в отношениях между плантаторами и торговцами нашла отражение в соперничестве между Олиндой, столицей провинции, и ближайшим морским портом Ресифи. Олинда, город, расположенный на холмах, напоминала собой Лиссабон в миниатюре в тропиках. Город был застроен роскошными усадьбами плантаторов, величественными храмами и монастырями, он был центром района Варзеа (Vdrzea). Ресифи, несмотря на свой быстрый рост и развитие порта во время господства голландцев (1630–1654), отличался хаотичной застройкой, а на болотистых землях по берегам гавани возникли перенаселенные трущобы. По общему признанию, Олинда еще полностью не восстановилась после упадка, пережитого во «времена фламандцев», но олигархи, владельцы плантаций сахарного тростника, ревниво относились к ее официальному положению как административного центра капитании и резиденции муниципального совета. Ресифи, будучи процветавшим и бурно развивавшимся городом, затмившим Олинду, не имел даже городского статуса и был просто ее придатком. Ситуация была таковой, что плантаторы Олинды и Варзеа практически не могли не залезать в долги из-за стремительно менявшихся цен на сахар и постоянный рост стоимости негров-рабов. В то время как торговцы мелочным товаром из Ресифи часто наживались, спекулируя на этих и других товарах, и становились кредиторами олигархов. Мануэл душ Сантуш заметил: «Жители Ресифи никогда не имели долгов у плантаторов, в то время как редкий плантатор не был в большом долгу у них».

Обычно те, у кого есть экономическая власть, стремятся к власти политической. Горожан Ресифи, естественно, раздражала их зависимость в юридической и социальной сфере от муниципальных советников Олинды. Они постоянно слали петиции в Лиссабон с просьбой предоставить Ресифи статус городского поселения и разрешить сформировать свой собственный муниципальный совет. В течение длительного времени корона отказывала этим просьбам, несмотря на то что их обычно поддерживали губернаторы капитании. Последние предпочитали проводить время в Ресифи, а не в Олинде, где должны были находиться. Их присутствие требовалось в Ресифи, только когда под погрузкой в порту стояли корабли флота, отправлявшегося в Португалию с новой партией сахара. Этот процесс занимал обычно два или три месяца. По сути, губернаторам была более близка компания их соотечественников в Ресифи, и здесь их связи в торговле приносили им большие прибыли, чем им давало общение с элитой Олинды и плантаторами-сахарозаводчиками.

Купцы Ресифи, которые должны были платить налоги, введенные сенатом Олинды, тщетно пытались добиться представительства в этом законодательном органе. Им было отказано в этом на том основании, что муниципальные советники могли избираться только из класса плантаторов, владельцев плантаций сахарного тростника, и из тех, кто вел «аристократический образ жизни» (yivendo a lei da nobreza). Эти люди жили в особняках с обслугой из множества «слуг и рабов, с конными выездами и своей охраной». Однако как бы ни были зажиточны торговцы, они не могли занимать официальных постов. Когда mascates обратились к короне с просьбой дать определение понятию «купцы», королевский ответ от 8 мая 1705 г. был следующим: «Словом „купцы“ можно называть только тех персон, которые сидят в своей лавке и занимаются измерениями, взвешиванием и продажей для людей товаров любого рода». Это правило не давало возможности торговцам-разносчикам занимать места в муниципальном совете.

Существовало также острое соперничество между двумя группами в вопросе членства в мирских братствах. Плантаторы, хотя и считали себя аристократами, стремились стать участниками плебейского, но зажиточного братства иезуитов для торговцев Ресифи. Другим источником раздора было ежегодное шествие терциариев-францисканцев в Пепельную среду. Торговцы хотели, чтобы шествие происходило в Ресифи, в то время как муниципальные советники настаивали, что оно должно быть в Олинде. В итоге первые настояли на своем, но чувство горечи осталось.

Наконец, купцы Ресифи заявили, что плантаторы должны встретиться с ними в порту для проведения переговоров о ценах на сахар, которые устанавливались еще до погрузки его на суда. Что касается этого требования, корона поддержала мнение плантаторов, что им не следует обращать внимание на это требование, «потому что купцы Ресифи вполне могут отправиться в Олинду, расстояние до которой невелико, и добраться туда можно довольно быстро».

Повторяющиеся отказы на петиции жителей Ресифи о даровании муниципального статуса их городу не сломили их решимости добиться поставленной цели. В конечном счете корона была вынуждена отступить. Тем более у нее не было иного выхода. Ведь население Ресифи с экономически значимым портом теперь насчитывало от 10 до 16 тысяч душ, в отличие от мало населенной и не столь развитой Олинды. Королевский указ от 19 ноября 1709 г. предоставлял Ресифи статус города, но не касался деликатного вопроса, где должны проходить границы вновь образованного муниципалитета. Его предстояло решать губернатору Пернамбуку Себастиану де Каштру-и-Калдашу совместно с королевским судьей доктором Жозе Игнасиу де Ароуше. Этот судья был сторонником плантаторов и намеревался как можно больше сузить границы нового города, ну а губернатор принял сторону торговцев и хотел включить три соседних прихода в состав нового муниципалитета. Надеждам короны на ноябрьский указ, что повышение статуса Ресифи «покончит с раздорами между жителями Олинды и Ресифи», не суждено было сбыться.

Губернатор, желая предотвратить возможные возражения плантаторов против официального создания нового муниципалитета, прибег, можно сказать, к неловкой лжи. Не поставив их в известность об указе, полученном из Лиссабона, он распорядился тайно подготовить временный pelourinho (каменный столб с королевским гербом, знак муниципалитета; здесь же происходило наказание кнутом) в одном из фортов Ресифи. В ночь с 14 на 15 февраля 1710 г. столб поставили на главной площади, а 3 марта его заменили на постоянный. Хотя появление первого сопровождала торжественная церемония и затем был сформирован муниципальный совет, его тайное появление дало горожанам Олинды повод говорить, что все это мероприятие не было разрешено короной.

Действия Каштру-и-Калдаша были еще более непопулярны у плантаторов. Священники вскоре предупредили губернатора о плетущихся против него заговорах с целью убить его, о чем они узнали во время исповеди своих прихожан. Вняв этим предупреждениям, он принял ряд мер безопасности. Наибольшее неприятие вызвало запрещение гражданским лицам иметь при себе огнестрельное оружие. Этот указ стал шоком для плантаторов, поскольку жизнь в Пернамбуку была полна опасностей, и местные жители всегда были вооружены. Более того, существовала постоянная угроза французского вторжения, и, казалось, не было более глупого решения, чем изъять у людей их мушкеты. И если недовольные плантаторы не были прежде замечены в заговорах против Каштру-и-Калдаша, хотя дошедшие до нас сведения об этом противоречивы, они, вне всякого сомнения, теперь всерьез задумались о его устранении.

17 октября 1710 г. Каштру-и-Калдаш шел в церковь, когда внезапно у него на пути встала группа людей в масках. Раздались выстрелы, губернатор получил легкие ранения, а покушавшиеся немедленно бежали, и их так и не нашли. Не сумев поймать реальных заговорщиков, губернатор арестовал нескольких плантаторов и их сторонников. Эти аресты заставили наиболее решительных людей действовать незамедлительно, пока еще было не поздно. Пример подал некто Педру Рибейру да Силва, который обезоружил офицера, посланного арестовать его. Большинство плантаторов взяли в руки оружие якобы в целях самозащиты. Воинские подразделения, посланные против них, частью побратались с ними, частью вернулись в Ресифи после сымитированных ими столкновений. Вдохновленные первоначальным успехом наиболее влиятельные плантаторы призвали на помощь отряды милиции, которые состояли из крестьян-издольщиков (lavradores), и привлекли рабов. Все эти силы готовили для генерального наступления на Ресифи. Каштру-и-Калдаш, уже не полагавшийся на тех, кого с трудом можно было назвать солдатами городского гарнизона, поспешно сел на шхуну с несколькими видными бродячими торговцами и 7 ноября отплыл в Баию.

Торжествующие инсургенты – теперь их нельзя было называть иначе – беспрепятственно подошли к Ресифи, угрожая разрушением недавно образованному городу и смертью его ненавистным жителям. Те обратились к вице-ректору Иезуитского колледжа падре Мануэлу душ Сантушу с просьбой заступиться за них и вступить в переговоры с приближавшимися отрядами мятежников. Бросившись с распятием в руках в ноги вожаков толпы, жаждавшей мщения, он призвал их быть более милостивыми к своим врагам. Толпа заполнила улицы города, повалила каменный столб с королевским гербом, сместила членов сената, не убежавших вместе с губернатором, и выпустила заключенных из тюрьмы. Никто не был убит, частные владения не были разграблены. Однако прежде чем мятежники проследовали в Олинду, чиновникам Ресифи было приказано под страхом смерти «сложить свои полномочия и уйти с постов, которые они занимали на основании полученной ими патентной грамоты».

Став хозяевами положения, плантаторы и их ближайшие соратники 10 ноября 1710 г. встретились на большом конклаве в Олинде, чтобы решить вопрос, кто наследует бежавшему губернатору. Рассказы о том, что происходило на этом собрании, вышли далеко за пределы города. Самые решительные его участники, которых возглавил Бернарду Виейра де Мелу, выступили с предложением провозгласить Пернамбуку независимой республикой, «подобно Венецианской». Прозвучало также мнение, что в случае крайнего обострения положения, жителям Пернамбуку следует признать своим сюзереном французского короля, но только не быть в услужении «грубых, неотесанных и неблагодарных бродячих торговцев». Позднее жители Пернамбуку с возмущением отрицали, что было высказано такое предложение. Однако более чем вероятно, что оно, несомненно, обсуждалось. Достаточно вспомнить мятеж жителей Пернамбуку против голландцев в 1645 г., когда король Жуан IV раздумывал над тем, стоило ли ему поддерживать инсургентов. Он опасался вовлечь Португалию в войну с Республикой Соединенных провинций.

Как бы то ни было, но большинство граждан не были готовы к столь драматичному разрыву с родной страной. После длительных дискуссий было решено предложить пост губернатора временно епископу Мануэлу Алварешу да Коште. Этот прелат, который совсем недавно прибыл в свой диоцез, находился с пастырским визитом в Параибе, когда вспыхнул мятеж. Епископ родился и получил образование в Португалии, тем не менее он был не расположен к изгнанному губернатору. Он защитил судью Ароуше, сторонника плантаторов, не дав эмиссарам Каштру-и-Калдаша его арестовать. Это решение придало некую законность действиям плантаторов, так как епископ имел право официально замещать губернатора. Жители Пернамбуку сформулировали ряд условий для занятия губернаторской должности, епископ принял их и 15 ноября вступил в свои права. Сразу же он даровал помилование победителям от имени короля. Одним из наиболее заслуживающих внимания условий было требование прямой торговли с голландскими и английскими кораблями.

Плантаторы пользовались своей неограниченной властью над притесняемыми торговцами уже на протяжении семи месяцев, когда совершенно неожиданно для них вспыхнуло успешное для горожан Ресифи восстание. Согласно сохранившимся в Пернамбуку свидетельствам, оно было тщательно спланировано торговцами-разносчиками. Утверждалось, что они тайно накопили шестимесячный запас продовольствия, пряча маниоковую муку в ящиках из-под сахара, чтобы избежать всяческих подозрений. Сообщалось также, что они подкупили солдат гарнизона Ресифи и некоторых высших представителей власти, среди которых называли Жуана да Майа да Гама, губернатора соседней капитании Параиба. Наконец, распространялись неподтвержденные сведения, что восставшие были готовы призвать французов, в случае если новый губернатор, который должен был прибыть из Португалии, не привезет с собой подтверждение самого короля акта об амнистии, дарованной епископом 15 ноября 1710 г.

Бродячие торговцы, со своей стороны, заявляли, что их выступление было спонтанным и непредумышленным. Они утверждали, что оно было следствием уличной ссоры между солдатами гарнизона Ресифи и людьми Бернарду Виейра де Мелу из Сан-Паулу из-за проститутки-мулатки. Солдаты гарнизона, опасаясь, что Виейра де Мелу прикажет их арестовать и наказать, подняли вооруженный мятеж. Они заявили о своей верности королю Жуану V и прежнему губернатору, скрывавшемуся теперь в Байе. Волнения быстро ширились, и угнетенные торговцы договорились с солдатами свергнуть тиранический режим плантаторов Пернамбуку и их сторонников из Сан-Паулу. Для доказательства правдивости этой версии Мануэл душ Сантуш указывал на тот факт, что, не имея достаточных запасов продовольствия, жители Ресифи в первые недели осады были вынуждены собирать во время отлива морских моллюсков.

Конечно, столь много лжи присутствует во всех свидетельствах о конфликте, что невозможно добраться до истины, да это и не так важно. Ясно одно, что 18 июня 1711 г. солдаты гарнизона и торговцы Ресифи восстали против плантаторов Пернамбуку и вспомогательных частей из Сан-Паулу. Находившийся с визитом в городе Бернарду Виейра де Мелу был спасен от суда Линча только с помощью судьи Валенсуэлы Ортиша, который (тайно испытывавший чувство симпатии к нему) заключил его под арест вместе с 18 солдатами из Сан-Паулу, задержанными в городе. Епископ, также оказавшийся в этот момент с визитом в Ресифи, был вынужден на несколько дней присоединиться к восставшим и опубликовать обращение к горожанам с обещанием, что все они будут прощены за все, что совершили за последние дни, и их проступок будет забыт. Едва успели высохнуть чернила на этом документе (19 июня), как два дня спустя епископ с Валенсуэлом Ортишем уехал в Олинду. Согласно его личному свидетельству, он смог бежать, только прибегнув к обману. Ну а если верить версии торговцев, то они отпустили его, когда он дал слово чести, что он вернется после усмирения плантаторов Олинды.

Прибыв в город, епископ открыто выступил против торговцев-лшстсятес. Он заявил, что его принудили выпустить обращение от 19 июня. Епископ призвал торговцев сдаться и приказал запретить подвоз в Ресифи продовольствия и подкреплений из Параибы и других мест. Торговцы отказались сложить оружие и избрали Жуана да Мота, офицера городского гарнизона, своим вожаком. Видя, что применение силы неизбежно, епископ 27 июня ушел со своего поста и передал всю полноту власти хунте. Это были Валенсуэла Ортиш, полковник Криштован де Мендонса Арраеш (еще один уроженец Сан-Паулу) и муниципальные советники Олинды. Эта хунта действовала быстро и решительно. До конца июня были мобилизованы все местные отряды милиции и установлена блокада Ресифи.

Осада Ресифи продолжалась больше трех месяцев. Она была эффективна только со стороны суши, поскольку у отрядов из Пернамбуку не было кораблей для атаки города с моря. У осажденных было больше орудий, чем у осаждающей стороны, и это оказалось решающим фактором. У солдат из Пернамбуку было только несколько пушек небольшого калибра, которые были взяты с прибрежных батарей в Итамарака и Назаре, в то время как защитники имели в своем распоряжении форты. Это неравенство сил нашло отражение в следующем факте: за три месяца осажденные сделали более 5400 орудийных выстрелов, их противник – менее 450. Более того, осаждавшим частям настолько не хватало боеприпасов, что иногда они использовали битые кирпичи и даже незрелые плоды в качестве снарядов! К счастью, потери с обеих сторон были соразмерны. У торговцев потери ограничились одной убитой рабыней-негритянкой, у их противника было только трое раненых.

Осажденные сделали несколько вылазок, но понесенные при этом потери не превысили количество жертв бомбардировок. В результате одного из столкновений полевой командир Криштован Мендонса Арраеш после чисто символического сопротивления был взят в плен вместе со своими людьми (19 августа 1711 г.). Победителем в этот раз стал индейский вождь Камаран, племянник одного из героев войны с голландцами. Вместе с ним воевал местный полк негритянской милиции, названный в честь Энрике Диаса, бесстрашного рыцаря «времен фламандцев». Осажденные в последующих вылазках были менее успешны, и в результате они от них совсем отказались. Тем более что солдаты гарнизона не выказывали особенного энтузиазма участвовать в этом рискованном предприятии. Осаждавшие, со своей стороны, осознав всю бесполезность обстрелов города, несколько раз принимались обсуждать возможность решительного генерального штурма, но не нашлось ни одного желающего идти в авангарде на приступ. Эта взаимная осторожность в военных действиях привела в итоге к незначительным потерям с обеих сторон. Бродячие торговцы-маскатес признали потерю только 25 человек, и, хотя о потерях противника нет достоверных данных, они вряд ли были существеннее.

Если «война бродячих торговцев» и не заслуживала такого названия из-за количества потерь, она имела более важные последствия в других аспектах. Каждая сторона верила своей собственной пропаганде, тому, что противная сторона ждала помощи от Франции и состояла из явных и скрытых предателей. Каждая сторона обвиняла противную сторону в жестоком обращении с пленными и с представителями стороны-соперника, оказавшимися на их территории. Эти последние утверждения, надо сказать, были отчасти обоснованы. Все эти истории независимо от того, было это правдой или нет, пересказывались и с неизбежностью обостряли взаимную враждебность. Следует заметить, что, хотя обе стороны отправляли в Лиссабон и Баию послания со своим видением происходивших событий, власти в Португалии вначале были более склонны доверять бродячим торговцам, у которых было много своих людей при дворе, в то время как власти в Байе были лучше информированы и мало обращали внимания на жалобы Каштру-и-Калдаша.

Как было упомянуто ранее, осажденные могли рассчитывать на поддержку Жуана да Майа да Гамы, губернатора Параибы. Однако не стоит верить некоторым утверждениям, что маскатес дали ему взятку в 14 тысяч крузадо. Но он не смог прийти им на помощь, что первоначально намеревался сделать, так как после его ухода в капитании мог разразиться мятеж, а у него не было достаточно войск. Майа да Гама принужден был удовлетвориться тем, что отправил несколько небольших лодок с продовольствием и боеприпасами в Ресифи. Он также в течение долгого времени вел переписку с вождями отрядов из Пернамбуку в тщетной попытке отговорить их от ужесточения условий осады. С другой стороны, генерал-губернатор в Байе дон Лоренсу де Алмада, к которому обе стороны обратились за поддержкой, был настроен более благосклонно к плантаторам Пернамбуку. Он направил небольшое судно с провизией защитникам Ресифи, но с негодованием отверг уверения торговцев, что все плантаторы являются истинными или потенциальными предателями. Генерал-губернатор не дал Каштру-и-Калдашу вернуться в Ресифи, посадив его в крепость. Он также сурово упрекал Жуана да Майа за его поддержку бродячих торговцев.

Необходимо добавить, что расхождения между торговцами-маскатес и плантаторами Пернамбуку хотя и были глубокими, не всегда проявлялись на уровне личных взаимоотношений. Мы видели, что португальский епископ поддерживал «сынов страны», тогда как среди вождей маскатес был дон Франсишку де Соуза, представитель одного из известных плантаторских семейств и полковник местного полка милиции. В основном благодаря его влиянию индейцы и негры вошли во вспомогательные отряды для защиты Ресифи вместо того, чтобы присоединиться к плантаторам, уроженцам Бразилии, в усадьбах которых они родились и выросли. Двое судей, которые поддержали «сынов страны», также родились в Португалии, и вполне можно привести целый ряд таких исключений.

Все еще тяжело переживая унизительное поражение у Сириньяэн от рук Камарана, осаждающая сторона сразу воспрянула духом, когда неожиданно подошел вооруженный отряд местных священников. Каждого священника сопровождали от двух и более хорошо вооруженных рабов. Прибыл также небольшой отряд из 40 негров и мулатов из Параиба. Хотя плантаторы Пернамбуку могли только приветствовать помощь со стороны цветных, но с глубоким презрением относились к маскатес, которые были готовы исполнять приказы командиров индейских и негритянских отрядов милиции. Им также не нравилось низкое происхождение еще одного лидера торговцев – Мигела Коррейа Гомеша. Но наиболее унизительным событием для высокомерных плантаторов стал так называемый «парад» полуголых пленников, захваченных в бою у Сириньяэна, которые 11 сентября прошли по улицам Ресифи. Толпа сопровождала их свистом, криками презрения и различными крепкими выражениями на всем пути до тюрьмы.

Беспорядки в июне – октябре 1711 г. не ограничились только Ресифи и его окрестностями. Форт Тамандаре неудачно осаждали плантаторы и их сторонники, и серьезный мятеж произошел в Гойане, где были представлены обе партии. Но обе стороны понимали, что борьба за Ресифи была решающим фактором. Без завоевания этого порта у движения плантаторов не было шанса перерасти в полномасштабную революцию против метрополии, какие бы намерения обрести независимость у них ни были.

На протяжении большей части осады жители Ресифи питались моллюсками и сахаром. Морские раковины собирали в мангровых зарослях во время отлива рабы, которых часто подкарауливали и похищали осаждающие. Более 300 человек, как считается, было захвачено таким образом. Стоит сказать, что скудная диета скорее принесла пользу, чем вред, особенно тем зажиточным горожанам, которые не привыкли ограничивать себя за столом. Мануэл душ Сантуш, будучи врачом, вспоминал, что здоровье горожан никогда не было в лучшей форме, чем в то время. «Некоторые люди, которые обычно каждый день имели различные недомогания и которые не могли излечить свои болезни никакими лекарствами, обнаружили, что только во время осады они избавились от всех болезней… Многие из этих людей, когда осада была снята, почувствовали, как их прежние болячки вернулись вновь».

Со временем осажденные начали снаряжать лодки с вооруженными командами для плавания в прибрежных водах в тех местах, которые не контролировал их противник. Они занимались доставкой продовольствия, которое затем распределялось крайне неэффективно: «Что-то крали, а что-то прятали; солдаты жаловались, что горожане все присваивают себе, а горожане жаловались, что все съедают солдаты». Чтобы покончить с этими деморализующими спорами, было принято решение, что военные гарнизона и городские жители должны раздельно добывать себе продовольствие во время этих экспедиций. Франсишку Казаду де Лима, один из богатейших и наиболее предприимчивых торговцев, предложил командующему гарнизона беспроцентный кредит – более 6 тысяч крузадо. На эти деньги он смог купить провизию для солдат, и, таким образом, гармоничные отношения между гражданскими и солдатами были восстановлены.

Тупиковая ситуация, в которой оказались жертвы осады, разрешилась наконец с появлением флота, приходившего раз в год из Португалии. В этот день 6 октября 1711 г. на борту флагманского корабля прибыл новый губернатор Феликс Жозе Машаду де Мендонса. Он привез с собой королевский указ об амнистии, датированный 6 июня 1711 г., который подтвердил указ об амнистии, дарованной епископом жителям Пернамбуку в ноябре предыдущего года. Обе стороны конфликта поспешили послать своих эмиссаров к нему еще до того, как он сошел на берег. Но первые действия губернатора были достаточно правильны и беспристрастны. Он отказался принять власть от кого бы то ни было, кроме как от епископа, который был восстановлен в этой должности только ради этого, согласно договоренности обеих сторон. Осада Ресифи была снята, отряды плантаторов расформированы, пленные с обеих сторон освобождены. Казалось, было сделано все для всеобщего примирения. Феликс Машаду был провозглашен губернатором в Ресифи и Олинде, прошли праздничные торжества, которые включали театральные представления в его честь. 4 ноября он издал указ, запрещавший использование «оскорбительных и грубых слов» обеими сторонами и призывавший к восстановлению единства между прежними соперниками. Ведь те и другие – «католики и христианский народ, и все в равной мере являются законными вассалами и верными подданными одного короля». К несчастью, это хорошее начало имело плохой конец, по крайней мере в том, что касалось плантаторов Пернамбуку.

Ресифи вновь, и на этот раз окончательно, был провозглашен городом; 18 ноября официально был установлен каменный столб с королевским гербом. Вскоре стало ясно, что бродячие торговцы никого не простили и ничего не забыли и что они склонили на свою сторону губернатора и нового судью Жуана Маркеша Бакальяу. Несмотря на основные условия королевской амнистии, эти два облеченных властью лица приступили к арестам тех, кого считали зачинщиками мятежа против Каштру-и-Калдаша, и даже епископ был сослан в отдаленную местность капитании. Эти карательные меры ужесточились и приняли более широкий размах, когда в феврале 1712 г. был якобы раскрыт заговор с целью убийства губернатора. Ни один из «сынов страны» больше не чувствовал себя в безопасности, и многие из них из-за боязни ареста бежали в леса.

Для поимки беглецов губернатор в помощь регулярным вспомогательным частям, состоявшим из индейцев и негров, набрал банду преступников в количестве 360 человек, в основном мулатов и полукровок. Среди них были как белые, так и негры с иссиня-черной кожей. Их участие в событиях придало им аспект классовой борьбы, так как эти безработные бродяги были готовы воспользоваться представившейся возможностью и отомстить высокомерным плантаторам и арендаторам, которые относились к ним с величайшим презрением и отвращением. Этих бродяг-рецидивистов возглавлял некий Мануэл Гонсалвеш по кличке Тунда-Кумбе (Tunda-Cumbe) – так называли в Анголе людей, которые подверглись избиению со стороны разгневанных негров-рабов и стали инвалидами. Тунда-кумбесы (Tunda-Cumbes), получившие такое прозвище по имени своего вожака, грабили дома плантаторов, жестоко обращались с их женщинами и детьми. Они забили почти весь скот на мясо, забрали из поместий все, что имело хоть какую-то ценность. Так чудовищны были их преступления, что даже индейцы из отрядов милиции были в ужасе от них. Они уверяли беглецов, прятавшихся в лесах, «что ни за что не раскроют место их укрытия», и сдержали слово. Одновременно около 400 человек скрывалось в буше, и люди рассказывали множество драматических историй об их внезапном бегстве.

Те, кто были арестованы или добровольно сдались, чтобы спасти своих друзей и семьи от преследований, если верить рассказам жителей Пернамбуку, переживали мучительное время. Праздновавшие победу маскатес водили их по улицам Ресифи в цепях, подвергая всевозможным оскорблениям и унижениям. При этом не делали никакой разницы между людьми благородными и плебейского происхождения. Многие из них были брошены в подземные казематы форта «Синку понташ», где уже содержались мулаты и обыкновенные уголовники. Они находились в антисанитарных условиях, «и им делали операции, если появлялась необходимость, публично, в присутствии всех, словно животным». Если только друзья или члены семьи давали взятки главному тюремщику, то тогда заключенные могли получать нужное питание или сменить тяжелые цепи на более легкие.

В рассказах о том времени Феликс Машаду предстает как воплощение греха и порока. Свидетельства о его преступлениях настолько невероятны, что им трудно поверить. Можно утверждать, что это был один из самых худших губернаторов в истории колонии. Его имя ненавистно в Пернамбуку. Хотя корона в марте 1713 г. вторично отправила указ об амнистии, которая касалась в первую очередь тех, кто принимал участие в «войне» 1710–1711 гг. (за исключением обвиняемых в покушении на Феликса Машаду), губернатор не торопился применять этот акт монаршей милости под тем или иным предлогом. Феликс Машаду и его миньоны перехватывали и конфисковывали все письма, адресованные в Лиссабон и Баию, которые содержали жалобы на царство террора и требовали вмешательства короны и генерал-губернатора.

Впервые шанс для угнетенных жителей Пернамбуку заявить о своих требованиях представителю высшей власти, который смог бы помочь им, появился в декабре 1713 г., когда Антониу де Албукерке на пути из Рио-де-Жанейро в Лиссабон проезжал через Ресифи. Он пробыл в городе 18 дней, и, так как у него были знакомые и друзья среди преследуемых плантаторов, они нашли средства проинформировать его, что происходило на самом деле. Албукерке был в ужасе от услышанного и обещал ходатайствовать за них перед королем, что и сделал, прибыв в Лиссабон. В его плавании ему сопутствовала удача. Его корабль «Nossa Senhora do Carmo e Santo Elias» вблизи устья Тежу атаковали три судна алжирских пиратов, и только после двух дней ожесточенного боя (6–7 марта 1714 г.) ему удалось войти в гавань.

Слишком поздно поняв, что губернатор Пернамбуку ведет себя с неоправданной и противозаконной жестокостью, корона в апреле 1714 г. отправила ему новые распоряжения. Его сурово осудили за аресты столь многих людей, которые дважды подпали под королевскую амнистию, приказали немедленно их освободить и вернуть им конфискованную собственность и поместья. Обвиняемых в покушении на губернатора было приказано отослать в Лиссабон для суда над ними. Эти указы прибыли в Ресифи 3 июня 1714 г., когда первая партия заключенных была уже на пути в Португалию. Последние 60 человек, которых, «словно груз, в цепях» подняли на борт корабля, уже готового отплыть, были освобождены в тот момент, когда они меньше всего этого ожидали. Из тех, кого уже отправили в Лиссабон, были Бернарду Виейра де Мелу и его сын, которые умерли в тюрьме, другие были приговорены к ссылке в Индию, а еще несколько человек были освобождены. Тем временем епископу позволили вернуться в епархию, и он был встречен в Олинде с большим ликованием.

«Время бедствий» для плантаторов из Пернамбуку закончилось. Однако они не чувствовали себя в полной безопасности, пока их непримиримый враг Феликсе Машаду не был смещен. 1 июня 1715 г. был назначен новый губернатор – дон Лоуренсу де Алмейда, любезный и покладистый человек. Умеренная и благотворная политика идальго «в немалой степени заставила позабыть перенесенные недавно страдания», но в душах плантаторов на протяжении многих лет оставалось горькое чувство от победы торговцев и тиранического правления Феликса Машаду. Об этом с глубоким сожалением писал уже в 1749 г. Мануэл душ Сантуш. Многие аристократические семейства были окончательно разорены и были вынуждены породниться с ненавистными торговцами-маскатес, в противном случае их ждала жалкая нищета. Гордясь своим истинным, а случалось и так, что и мнимым дворянским происхождением, выжившие семейства плантаторов не забыли унижений, испытанных от руки плебеев маскатес и негодяев Камарана и Тунда-Кумбе. Полковник Леунарду Безерру Кавалканти, один из немногих, кто пережил ссылку в Индию и вернулся в Бразилию, постоянно повторял в письмах, которые посылал своим родственникам из Баии, места последней ссылки, в Пернамбуку: «Не срубайте ни одного дерева кири в лесах. Постарайтесь сохранить их, чтобы, когда придет время, можно было обрушить его на головы моряков». Слово «моряки» было еще одним оскорбительным прозвищем маскатес. Оно было в ходу в разговорной речи. Так презрительно называли португальских иммигрантов, которые не смогли достичь успеха в Пернамбуку.

Много чернил было потрачено бразильскими историками при обсуждении вопроса, была ли «война маскатес» настоящим движением за независимость, «первым в обеих Америках», как утверждают наиболее рьяные сторонники этого тезиса, или же это был банальный спор между устремленным в будущее Ресифи и приходившей в упадок Олиндой. Как было упомянуто выше, что, хотя среди плантаторов и могли ходить разговоры об отделении от метрополии в 1710–1711 гг., Бернарду Виейра де Мелу был единственным авторитетным деятелем, кто серьезно предложил сделать это. Маскатес заключили его в тюрьму в Ресифи во время осады города в 1711 г., поэтому он не смог возглавить нарождавшуюся партию. Если бы не его арест, возможно, он стал бы ее лидером. Когда епископ встал во главе плантаторов, вопрос о решительном разрыве с метрополией вообще не затрагивался. Существовало только намерение добиться отдельных уступок от короны в области политики и экономики. С другой стороны, жестокие карательные меры против плантаторов, предпринятые Феликсом Машадо, и наглое поведение бродячих торговцев в час их победы, несомненно, привело к обострению отношений между «сынами страны» и португальскими иммигрантами. В этой связи эти факторы способствовали росту национального самосознания, что было неизбежно в любом случае и которое проявилось спустя столетие в неудавшейся революции 1817 г.

Глава 6

Бухта Всех Святых

Известный бразильский социолог Жильберту Фрейре является автором небольшой книги о Байе, которая названа не без юмора «Бухта Всех Святых и едва ли не всех грехов». Действительно, нельзя сказать, что репутация города одновременно как святого, так и грешного, была незаслуженной. Как и в случае с любой другой страной мира, в столице колониальной Бразилии грешники скорее преобладали над святыми. Наблюдательные путешественники подмечали яркое проявление святого и профанного в повседневной жизни города. С одной стороны, было множество богато украшенных церквей; считалось, что их было 365. Каждый день в году они были полны молящимися прихожанами, чья подлинная или притворная набожность производила глубокое впечатление даже на приезжих предвзятых протестантов. С другой, ежедневно, хотя правильнее будет сказать еженочно, происходило много убийств, а улицы вечером наполнялись разодетыми проститутками-мулатками. Толпы негров-рабов, от труда которых зависела жизнь города и выращивание сахара и табака на окрестных плантациях, постоянно напоминали, что у Бразилии африканская душа.

Город Спасителя (Cidade do Salvador) был столицей Бразилии с 1549 г., когда он был основан на юго-восточном берегу бухты Всех Святых (Bahia de Todos os Santos), вплоть до 1763 г., когда резиденция колониального правительства была перенесена в Рио-де-Жанейро. Хотя Салвадор стал названием города, его продолжали обычно именовать Баией, даже в официальной корреспонденции. Баия была также названием обширной по площади капитании, границы которой проходили в основном по реке Сан-Франсиску на севере и западе, а на юге она граничила с капитаниями Ильеус и Минас-Жерайс. Поскольку на протяжении веков Баией называли одновременно бухту, город и капитанию, надеюсь, в дальнейшем будет понятно, о чем я говорю, исходя из контекста.

Как говорилось в первой главе, Баия уже давно опередила «Золотое Гоа» и стала вторым городом в Португальской империи. Ее превосходил только Лиссабон по населению и значимости. Один итальянский путешественник в 1699 г. оценил население города и его окрестностей в 700 тысяч душ. Несомненно, это сильно завышенные данные, и более обоснованной является цифра в 100 тысяч человек. В городе размещалась резиденция генерал-губернатора и вице-королей, а с 1675 г. кафедра единственного в Португальской Америке архиепископства. Баия была процветающим центром торговли с Португалией и Западной Африкой, здесь располагался китобойный флот Южной Атлантики, существовали даже судостроительные верфи. В городе находилась резиденция Верховного суда. И если не существовало высшего учебного заведения, как в некоторых городах Испанской Америки, то только потому, что на петицию горожан с просьбой преобразовать Иезуитский колледж в университет король ответил отказом по совету университета Коимбры.

Город был возведен, как Лиссабон и Порту или как Луанда в Анголе, Макао в Китае, Рио-де-Жанейро и Олинда в самой Бразилии, в холмистой местности, круто спускающейся к морскому побережью. На господствующих высотах были построены церкви, монастыри, общественные здания и дома зажиточных горожан. На узкой береговой линии расположился торговый квартал с портовыми складами, магазинами и прочими зданиями. Таким образом, выделялся верхний и нижний город; обе его части соединяли извилистые и крутые улочки и переулки, по которым не мог проехать колесный транспорт. Товары переносили рабы и, в меньшей степени, вьючные лошади и мулы. Вместо карет и прочих экипажей дворяне передвигались в портшезах. Другими словами, это был типичный португальский город, имевший средневековый облик из-за отсутствия планировки и хаотичной застройки. Он резко контрастировал с городами Испанской Америки, которые строили по заранее намеченному плану.

Самое лучшее описание Баии конца XVII века дал Уильям Дампир, который провел там апрель и май 1699 г. (A Voyage to New Holland in the Year, 1699). Стоит привести здесь его описание, хотя он и не упомянул о канатной дороге для транспортировки тяжелых грузов, связавшей верхний и нижний город. Позже ее заменил подъемник, который является отличительной чертой современного города.

«Сам город образуют около 200 домов, большую часть которых нельзя увидеть из гавани. Но по мере того, как вы поднимаетесь все выше, открывается вид на все новые дома, между которыми возвышаются деревья. Все они на высоком холме образуют очень приятный вид… Здесь проживает архиепископ, у которого прекрасное место жительства в городе; дворец губернатора – это красивое каменное здание, обращенное фасадом к морю, но интерьер совершенно не производит впечатление. Как испанцы, так и португальцы, владеющие плантациями, как я заметил, строят большие дома, но не заботятся о меблировке комнат, за небольшими исключениями. Городские дома имеют два или три этажа, стены крепкие и большой толщины, построены из камня, крыши перекрыты обожженной черепицей, у многих домов есть балконы. Большие главные улицы замощены мелким булыжником. Встречаются небольшие площади в наиболее важных местах города, есть много садов в самом городе и в предместьях, в которых растут фруктовые деревья, самые разнообразные целебные и салатные травы, и цветы, однако за ними не ухаживают в должной мере».

Почти все приезжавшие в XVIII в. в Баию поражались количеству и великолепию ее монастырей и церквей. Даже миссис Киндерсли в своих письмах из Бразилии сообщает, что, несмотря на то что «ни один протестант не может не думать о праздности и бесполезности монастырской жизни», созерцая церковные строения, была вынуждена признать: монастыри в Байе были «прекрасными зданиями». Еще более лестно она высказалась о церквях: «Некоторые из них просторны и великолепны и не загромождены скамьями, двойной ряд колонн дает замечательный эффект, и эта их воздушность отличает их от наших церквей. В церквях поддерживается идеальный порядок; помимо интерьеров особенно впечатляют алтари, они украшены резьбой, картинами и позолотой; большие подсвечники покрыты орнаментом из золота и серебра».

Путешественники-католики, естественно, испытывали еще больший восторг. Один из них высказал свое восхищенное мнение, что ризницу церкви иезуитов «можно назвать одной из самых прекрасных в мире, как по своему внешнему величественному виду, так и по великолепным росписям, которые были созданы известными итальянскими художниками». Не трудно привести еще больше цитат подобного рода, и это является убедительным свидетельством в поддержку мнения современных португальских писателей, что их соотечественники с особой роскошью и щедростью украшали церковные строения по всей их заморской империи. Иезуитский миссионер после посещения Мозамбика в 1691 г. сообщал следующее: «Все церкви блистают чистотой, даже самые небольшие уединенные церкви. Если Господь все еще позволяет нам находиться в Индии, так это из-за того, что церковные здания поддерживаются в самом великолепном состоянии, и богослужения в них величественны и прекрасны. Самая небольшая деревенская церковь может служить упреком церквям в самых известных городах Португалии». Такие богато декорированные церкви и монументальные монастырские строения возводились не только в столице колониальной Бразилии. Не только их развалины, но и реставрированные церковные здания можно встретить сегодня во многих старых городах и в глухом сельском захолустье.

Церкви Баии, которые вызывали восхищение у иностранных путешественников, были построены большей частью в 1650–1750 гг. Эти церкви, как и их португальские прототипы, отличались небольшими размерами и прямоугольным планом. Наиболее важные сохранившиеся памятники этого периода – это кафедральный собор Баии, первоначально бывший иезуитской церковью, построенный в 1657–1672 гг. Это здание в стиле Позднего Возрождения, который ныне чаще называют маньеризмом. Для него характерны прямые линии фасада, и оно не имеет ничего общего с представлениями итальянского барокко о пространстве и пластике. Оно принадлежит к архитектурной традиции, основы которой заложили иезуиты в Португалии, а затем принесли ее в Бразилию. Поэтому термин «иезуитский стиль» часто применяется в отношении бразильских церквей в конце XVII и начале XVIII в. независимо от того, кто был их архитектором. Хотя эти португало-бразильские церкви называют барочными, в них на самом деле мало что сохранилось от португальского барокко. Несмотря на то что говорят об этих колониальных церквях их наиболее страстные почитатели, сомнительно утверждение, что они смогли достичь уровня более богатых и производящих внушительное впечатление их испано-американских визави.

Внимание всех, кто приезжал в Баию, начиная от путешественников XVIII столетия, сосредотачивалось, конечно, на церквях и монастырях, которые выглядели более внушительно, чем общественные здания и частные дома. Однако в верхнем городе в Салвадоре имеются особняки, построенные в стиле древних дворцов квартала Алфама в Лиссабоне. Основные жилые помещения располагались на верхнем этаже, первый предназначался для размещения рабов и хранения громоздких товаров. Главное украшение этих старых домов Баии – это резной декор входных проемов, сложенных из местного камня. Этот твердый песчаник был не самого лучшего качества. Вот почему церкви строили из напоминавшего мрамор камня кремового цвета с розовыми прожилками (pedro-lioz), который привозили из Португалии.

Несмотря на то что среди приходских священников были настоящие подвижники и даже святые, в целом их мораль была, к сожалению, достаточно низка. Посетивший Баию в 1720 г. француз Ле Жантиль де ля Барбине, да и другие его соотечественники особенно резко высказывались о распущенности и аморальности городского клира. Что касается таких монашеских орденов, как иезуиты и капуцины, то они пользовались всеобщим уважением за их безупречный образ жизни. Но представители других орденов ничем не отличались в поведении от приходских священников. У родившихся в Бразилии португальцев не было чувства духовного призвания. Они были негодными миссионерами, причину чего объяснил французский монах, который прекрасно знал страну и ее народ.

«Во-первых, очень мало тех, кто готов взять на себя труд выучить язык, без чего совершенно невозможно провести необходимую катехизацию, чтобы из них получились добрые христиане. Во-вторых, почти все они глубоко презирают индейцев и относятся к ним как к собакам… Ну и надо сказать, что они живут в жаркой стране, в обстановке праздности и безграничной свободы среди рабов обоих полов, которые ходят почти нагими и которыми они могут распоряжаться по своему усмотрению».

Иезуитов серьезно беспокоил вопрос: где и как найти подходящих кандидатов среди уроженцев Бразилии для принятия их в общество, что было очень трудным делом. Убеждение, сложившееся еще на родине, что недостойно заниматься физическим трудом, еще больше распространилось в Бразилии, так что, за очень редким исключением, никто не желал поступать в орден в качестве работника-мирянина. Иезуиты также объясняли нежелание трудиться расслабляющим влиянием тропического климата и недостатками в религиозном воспитании мальчиков в условиях рабовладельческого домашнего хозяйства. Но ни они, ни отец Мартин из Нанта не упоминают о еще одном факторе, который мог повлиять на низкий уровень подготовки священства. В Португалии существовала практика, о которой писал дон Франсишку де Мелу в своем классическом труде «Руководство для женатых мужчин». Она заключалась в том, что отец не должен был оставлять при себе незаконнорожденных сыновей, а обязан отправлять их в Индию для пострижения в монашество. Неудивительно, что в официальной переписке часто говорилось о священниках, которые преследуют скорее меркантильные интересы, чем духовные. Примеров вольного поведения клириков было достаточно много. Здесь можно упомянуть о вопиющем поведении каноника кафедрального собора Баии: священник открыто сожительствовал с женой плантатора, от которой имел к тому же ребенка.

Частые жалобы на проступки клириков колонии не отменяли того факта, что в целом священство продолжало оставаться сильным и влиятельным общественным институтом, к которому миряне относились с должным почтением. Португальцы следовали глубоко укорененной традиции уважения (вплоть до почитания) служителей церкви, хотя некоторые современники утверждают, что она была менее заметна в Бразилии, чем в метрополии и в Португальской Азии. Как бы то ни было, это было основной темой в классической португальской литературе, что самый худший священник стоит выше, чем самый лучший мирянин. Нуну Маркеш Перейра, который не скупится на критические отзывы о португало-бразильском клире, объясняет, что, тем не менее, священство католической церкви выше всех других человеческих призваний и даже выше ангелов. «С помощью пяти слов они могут самого Господа заставить сойти к ним; а с помощью пяти других могут открыть Небесные врата перед грешником и закрыть врата Ада: первые пять – слова, произносимые при посвящении в сан, вторые – слова, которыми отпускают грехи».

Эта сосредоточенность на сакральном и священническом аспекте религии помогает понять, почему португальских священников глубоко почитали в народе. Этот факт отмечали все иностранные путешественники, посещавшие Португалию и ее заморские владения. Были, конечно, и другие причины, такие как высшее образование клира, возвышавшее его над мирянами. Священники были освобождены от уплаты многих налогов, что повышало их престиж в обществе. Я думаю, что с полным правом можно утверждать, что, какими бы недостатками ни обладали отдельные португальские монахи и клирики, в целом, как представители церкви, они пользовались в португалоговорящем мире большим влиянием, чем их коллеги в любой другой стране. Возможно, только за исключением Филиппин и некоторых стран Испанской Америки. На протяжении двух веков, начиная с правления короля Жуана III и до маркиза Помбала, Португалия была наиболее клерикальным государством в христианском мире, уступая в этом отношении разве лишь Тибету. По общему признанию, Нуну Маркеш Перейра был не одинок в своем мнении, что Бразилия была менее набожной страной, чем остальные области Португальской империи. Если это и было действительно так, то это не сильно сказалось на впечатлениях иностранных гостей. Их рассказы подтверждают свидетельство брата Мартина из Нанта, что португальцы Бразилии «с большим уважением относятся к монашеству, но еще с большим – к миссионерам».

Следует добавить, что монахов в Байе было не так уж и мало. Их было больше всего среди иезуитов, долгожителем среди которых был Алешандре де Гусман (1629–1724), окончивший свои дни в ореоле святости в семинарии, которую он основал в Беленеда-Кашуэйра. Он был плодотворным писателем, из-под его пера вышли книги по образованию и аскетике. Однако его труд «Arte de crear bem os filhos na idade da Puericia» (Lisbon, 1685) не нашел много поклонников в Байе. Еще одним выдающимся клириком был архиепископ Себастьян Монтейру де Виде, которого Ле Жантиль де ля Барбине в 1717 г. назвал «святым старцем». Один из его предшественников, брат Мануэл да Ресурейсан, снискал похвалу Нуну Маркеша Перейры за предпринятые им усилия улучшить положение рабов. К сожалению, пример этих и подобных им совестливых клириков не повлиял на основную массу клира.

Как бы протестанты-наблюдатели ни сокрушались по поводу всеобщего засилья «попов» в Байе, они не могли отрицать и глубокой набожности во всех классах населения. Едва ли не каждый благородный сеньор, которого можно было встретить на улице, опирался на эфес шпаги одной рукой, а в другой руке держал четки. Зачастую он носил их на шее. Едва только слышался звон церковного колокола, призывавшего к чтению молитвы «Ангелус», все прохожие на улице преклоняли колена и произносили вслух слова молитвы. Церкви были переполнены прихожанами из всех классов общества, и даже придирчивая миссис Киндерсли была принуждена признать «теплое и глубокое чувство набожности местного люда». На нее особенно глубокое впечатление произвело благочестие новообращенных негров-рабов. «Они были обращены в христианство сразу же, как только их купили, и просто удивительно видеть, какое влияние на их непросвещенный ум оказало великолепие римско-католической веры. Они настолько набожны, насколько люди в наших городах богохульны. Они постоянно молятся и послушны своим духовным наставникам. Их вдохновляют золото облачений, таинственность обрядов, торжественность процессий, они смотрят одновременно со страхом и трепетом на своих духовных отцов».

Религиозные процессии, происходившие в дни церковных праздников, были ярким явлением в обыденной жизни Баии, когда сливались в единое целое самым причудливым образом святое и мирское. Португальский католицизм обычно находил свое наиболее яркое выражение во внешнем проявлении христианского культа, и, вне всякого сомнения, большой вклад в это явление внесла африканская культура Баии. Народных развлечений было совсем немного, не то что в наши дни, когда есть дискотеки, театры, кино. Их заменяли живописные костюмированные религиозные процессии, во время которых танцоры в масках и музыканты развлекали народ. Это был редкий момент всенародного единения, равенства всех классов общества, несмотря на то что иногда эти празднества заканчивались уличными столкновениями и беспорядками. В 1718 г. французский путешественник Ле Жантиль де ля Барбине с удивлением наблюдал, как престарелый и величавый вице-король отплясывал перед алтарем храма Сан-Гонсалу-д’Амаранте в день его памяти, словно мальчик-хорист. Француз также заметил, что бразильский португалец способен был потратить весь свой годовой доход на празднование своего святого патрона.

Эти красочные религиозные процессии организовывали братства мирян (irmandades) с благочестивыми и благотворительными целями. Основные монашеские ордена имели свои филиалы среди мирян, зачастую между ними возникало соперничество. Члены этих мирских братств были белыми людьми, или же они состояли исключительно из негров-рабов. В зависимости от расовой принадлежности были братства мулатов, негров, белых. Но были и такие, которые не обращали внимания ни на цвет кожи, ни на социальное положение, был ли человек свободным или рабом. Деятельность их была различной: одни братства занимались социальной помощью, другие проповедовали или занимались торговлей, имея характер гильдии. Или же они совмещали в равной мере общественные и религиозные дела.

В первой половине XVIII столетия в Бразилии был расцвет этих братств, некоторые из них накопили изрядное материальное богатство. В случае отсутствия наследников у их участников они завещали братству все свое состояние, нажитое в добыче полезных ископаемых или в торговле. Жуан де Маттос пожертвовал 80 тысяч крузадо на постройку роскошной богадельни в Байе для состоятельных женщин. Даже те, у кого были семьи, выделяли на дела милосердия значительные суммы, а более мелкие пожертвования делались почти ежедневно. Терциарии ордена Святого Франциска были особенно известны своим богатством, и права стать членом этого братства добивались самые богатые и влиятельные люди. Первоначально братья строили небольшие часовни в церквях на свои деньги. Однако с ростом своего могущества они начали строить на свои же средства большие великолепные церкви. Иногда, к сожалению, их честолюбивые устремления превышали их финансовые возможности. Так, во второй половине XVIII в. некоторые из них часто были вынуждены обращаться к королю с просьбой частично взять на себя их расходы и помочь завершить строительство церкви, начатое в более благоприятные времена. Все братства отмечали день памяти своего святого покровителя с особой пышностью, и иногда случалось так, что экстравагантные траты вгоняли их в немыслимые долги.

Самым известным среди братств была Святая обитель милосердия (Santa Casa da Misericordia), благотворительная организация, которая оказывала помощь сиротам, вдовам, заключенным и больным. В ее ведении были больницы во многих городах, часто она снабжала заключенных продовольствием и водой, которые иначе могли погибнуть в переполненных и со скудным рационом тюрьмах. Согласно уставу первого братства, принятого в Лиссабоне в 1498 г., число его членов было не больше трехсот, из которых половину составляло мелкопоместное дворянство, а вторую половину – городская беднота. Филиалы братства в Японии, которые основали португальцы из Бразилии, принимали иногда в свои ряды людей только благородного происхождения. С другой стороны, когда корона дала разрешение учредить филиалы братства в Вила-Рика-де-Оуру-Прету, в капитании Минас-Жерайс, в апреле 1738 г., она открыто заявила, что не должно быть дискриминации братьев, их разделения по причине «дворянского» и «плебейского» происхождения.

Братства существовали на пожертвования частных благотворителей и благодаря наследственным дарениям. Накопленные капиталы не должны были инвестироваться или предоставляться под проценты. Однако, несмотря на строгий контроль, злоупотребления все же имели место. Вице-король граф Сабугоза пожаловался короне в 1729 г., что Святая обитель милосердия в Байе оказалась в трудном положении в связи с плохим управлением Совета попечителей в течение длительного времени. Они предоставляли займы из средств братства своим друзьям и родственникам под ненадежное обеспечение. Утверждалось, что они также незаконно присваивали большую часть денег, которая была оставлена завещателями для оплаты поминальных месс, и отсылали их в Португалию, вместо того чтобы потратить их в Байе. Граф подверг резкой критике процедуру выбора попечителей, назвав ее «сфальсифицированной». Подобные жалобы звучали в это время относительно филиалов братства в Луанде и Ресифи. Прошли века, но эти учреждения сохранились, хотя от них осталась, по сути, одна форма.

Правом членства в братствах обладали, естественно, только мужчины. Однако женщинам было разрешено, по крайней мере, наблюдать за их торжественными шествиями, которые были одним из немногих развлечений, позволенным им в колониальные дни. Даже испанцы смеялись над обычаем ревнивых португальцев из всех слоев общества держать в полном уединении своих жен и дочерей. Португальцев ничуть это не смущало, за исключением, пожалуй, таких эксцентричных людей, как Томе Пиньейру да Вейга, который в своем произведении «Fastigimia», написанном в начале XVII в., язвительно критикует привычку своих соотечественников сажать своих женщин под замок. Общее отношение к ним было выражено в пословице, что истинно добродетельная женщина покидает дом только три раза в своей жизни: во время крещения, свадьбы и похорон. Подобный гаремный образ жизни почти всех женщин высшего класса создавал их мужчинам незавидную репутацию мужей за границей. Португальский посол в Лондоне доктор Антониу де Соуза де Маседу в 1642 г. писал: «Английские женщины прекрасно знают о подчиненном положении португальских женщин, так что любому португальцу нелегко найти себе спутницу жизни, готовую выйти за него замуж». При этом с юмором уточнял, что «есть много женщин, которые выбрали бы их в любовники». Все, кто приезжал в Португальскую империю, начиная от Гюйгена ван Линсхотена, посетившего Гоа в XVI в., и заканчивая Марией Грэм, побывавшей в Байе в XIX в., крайне неодобрительно высказывались о строгой изоляции португальских женщин.

Такое тираническое отношение к женщине некоторые исследователи объясняют длительным влиянием традиций Востока во время господства мавров в Средние века, другие – влиянием католической церкви. Конечно, церковь не поддерживала равенства полов, но бразильцы пошли еще дальше, чем даже те прелаты, которые восприняли взгляд апостола Павла на женщин. В 1751 г. архиепископ Баии жалуется, что местных девушек невозможно заставить посещать уроки в монастыре урсулинок из-за того, что их родители запрещают им это. Эти последние, «несмотря на постоянные жалобы прелатов, миссионеров, исповедников и проповедников, держат их в полном затворничестве». Они позволяли девушкам только изредка посещать мессы. Архиепископ пояснил, что подобная практика распространялась не только на белых женщин, но и на мулаток, «и на всех иных женщин, которые могли исповедоваться дома». Такое отношение не помогало облегчить семейную жизнь в Бразилии, которую известный бразильский историк Капистрану ди Абреу охарактеризовал такой фразой: «Молчаливый отец, послушная жена, запуганные дети».

Как бы ни были угнетены женщины Баии, их участь была несравнима с жизнью прислуживавших им рабов. В первой главе мы уже говорили о жестоком обращении с рабами, но не будет лишним привести здесь еще несколько свидетельств. В королевском послании от 1 марта 1700 г. разоблачалось варварское обращение рабовладельцев обоего пола со своими рабами; в нем также говорилось, что зверства, чинимые на плантациях, позднее стали совершаться в городах и поселках. Корона осуждала особенно позорную практику жен рабовладельцев, живших на деньги, которые приносили им рабыни, насильственно вовлекаемые ими в занятие проституцией. Эта предосудительная практика была следствием того, что вошло во всеобщую привычку давать разрешение женщинам-рабыням трудиться кухарками, гладильщицами или уличными торговками при условии, что они будут уплачивать своим владельцам определенную часть от их дневного или еженедельного заработка. Сходным образом мужчины-рабы, бывшие хорошими ремесленниками, получали разрешение работать поденщиками, если были готовы уплачивать своим хозяевам оговоренную сумму из заработанного ими.

Несмотря на бесправное положение негров-рабов, они не оставались без легальных мер защиты, хотя на практике применялись далеко не всегда. Королевский указ от 5 ноября 1711 г., принятый в результате официального представления епископа Рио-де-Жанейро о жестоком обращении хозяев со своими рабами, обязывал губернатора назначить адвоката, к которому могли обращаться с жалобами рабы. Жалованье ему выплачивала корона. В документах, с которыми я ознакомился, не осталось ни следа деятельности этого адвоката или солиситора рабов. Мне также ничего не известно о подобных назначениях в других городах. За 22 года до описываемых событий архиепископ Баии вынужден был вмешаться и заставить жестокую рабовладелицу продать «по справедливой цене» девушку-рабыню, которой она всячески помыкала, и корона поддержала его вмешательство.

Ряд документов в архиве Баии свидетельствует, что отдельные дела угнетаемых рабов рассмотрел лично с большим сочувствием сам «великодушный король». Среди них было дело негра-раба по имени Антониу Фернандеш, который пожаловался, что его подвергли пыткам с целью добиться от него признания в преступлении, которого он не совершал. Король Жуан V приказал вице-королю в Байе лично расследовать это дело и добиться справедливого решения, приостановив на время судебный процесс. Свидетельства, полученные в результате последующего расследования, были довольно противоречивы. Вице-король делает следующее заключение, завершая свой отчет, что «данное уголовное преступление было самым серьезным и самым жестоким, которое имело место в Бразилии со времен ее открытия».

Среди давших показания свидетелей были священник и мирянин братства Святая обитель милосердия, которые присутствовали при пытках обвиняемого, чтобы удостовериться, что они не были чрезмерно суровы. Они показали, что жертва потеряла сознание и чувствовала себя не лучшим образом, но они «не могли утверждать, было ли это результатом пытки или, отчасти, притворством». Врач и хирург, которые были обязаны присутствовать при пытке, заявили, что ее первое применение не было избыточным и что реакция заключенного после повторного ее применения была нормальной, хотя они и запретили применить пытку в третий раз. Хирург дал показания, что «в итоге обвиняемый остался здоровым и не покалеченным, в отличие от многих других, которых ему довелось видеть, работая хирургом в муниципальной больнице, – те люди остались калеками на всю жизнь из-за того, как обращались с ними».

На пути здорового образа семейной жизни стояли проституция среди рабов и другие препятствия, такие как двойная мораль в отношениях между женами и мужьями. Ее породили частые случайные связи между белыми мужчинами и цветными женщинами. Это, в свою очередь, вело к появлению многих нежеланных детей. Вырастая, они становились преступниками и бродягами и оказывались на дне общества. Бразилия, как и все европейские колонии, была местом ссылки людей, преступивших закон в родной стране. Все эти факторы, еще более усугубившиеся вследствие периодических депортаций цыган из Португалии в Бразилию, были источником постоянных проблем для властей Баии и других городов.

Одним из способов, с помощью которых власти пытались бороться с этим злом, было поощрение ссыльных к незаконному возвращению в метрополию, но это была палка о двух концах. В 1698 г., например, представители королевской власти жаловались, что многие осужденные на ссылку в Бразилию возвращались в Португалию, так и не отбыв полностью свой срок. Спустя 30 лет вице-король в Байе предъявлял еще более жесткие претензии властям в Западной Африке, обвиняя их в преступном бездействии, из-за чего преступники, сосланные им в Анголу и Бенгелу, постоянно возвращаются назад в Бразилию. Он обратился к короне с просьбой наказать губернатора Анголы за подобные действия и обеспечить отправку ссыльных во внутренние области колонии и строгую проверку всех кораблей, отплывавших из Луанды. Корона пошла навстречу этим требованиям, однако подобные жалобы часто повторялись вновь и вновь. Поскольку существовал треугольник в торговле золотыми слитками, сахаром и рабами между Португалией, Бразилией и Анголой, также происходил и тройной обмен преступниками и бродягами, и не всегда в нужном направлении.

Задача поддержания законности и порядка в среде довольно многочисленных и постоянно перемещавшихся криминальных элементов городского населения была нелегкой. После своего визита в Баию в 1699 г. Рампони заметил, что любой горожанин, который выходил на улицы Салвадора после полуночи, подвергал свою жизнь большой опасности. Каждое утро на улицах города находили тела 25–30 убитых за ночь людей, и это несмотря на постоянные патрули солдат в ночное время. Количество убитых, может, преувеличено, но имеется множество независимых свидетельств, что улицы Баии в XVIII столетии были далеко не безопасны после наступления темноты.

Уильям Дампир, посетивший в конце XVII в. Баию, так писал о гарнизоне города, который произвел на него самое благоприятное впечатление: «Гарнизон насчитывает около 400 солдат. Они занимаются боевой подготовкой на большой площади перед домом губернатора. Солдаты носят коричневую полотняную форму, которая в этой стране им подходит гораздо лучше, чем шерстяная. Кроме солдат, которые получают жалованье, губернатор может призвать под ружье в случае надобности несколько тысяч человек».

Эти регулярные солдаты были частью постоянного гарнизона, которые входили в состав двух пехотных полков, названных соответственно Старым и Новым. Каждый полк должен был насчитывать до 800 солдат. Как можно понять из рассказа Дампира, их состав никогда не был полным. Это было следствием «необъяснимого отвращения» жителей Бразилии к добровольной военной службе, на что жаловались все вице-короли. Их коллеги в Испанской Америке были также недовольны тем, что мексиканцы и перуанцы не испытывают никакого желания служить в армии, так как прирожденные американцы не переносят военную дисциплину. Другие занятия приносили больший доход при меньших усилиях, в то время как жалованье солдата было скудным и выплачивалось нерегулярно. Более того, обширные пространства и большие расстояния в Южной Америке значительно облегчали возможность дезертировать. Прибывающие из Португалии призывники для пополнения войск или их ротации вскоре оказывались в бегах и появлялись затем на золотых приисках. Количество смертей в результате заболеваний было также велико. Стало невозможным содержать необходимый гарнизон на южном аванпосте – колонии Сакраменто. Никто не желал там служить, и дезертировать оттуда было легко.

Вербовка на военную службу проходила нелегко, и, чтобы удержать призывников в войсках, приходилось применять чрезвычайные меры. Даже рядовой солдат мог быть уволен со службы только с личного согласия короля, и вопрос повышения в должности или производство в сержанты на заморских территориях должны были рассматривать королевские чиновники. В апреле 1730 г. король приказал вице-королю рассмотреть письменное обращение солдата-ветерана из гарнизона Баии. Этот военнослужащий просил уволить его по соображениям гуманности, потому что «он не мог существовать на свое жалкое жалованье» рядового солдата. На его содержании были жена и несколько малых детей. Вице-король в своем ответе подтвердил правдивость фактов, сообщенных просителем. Также он заметил, что ветеран «настолько беден, что у него нет ни одного раба, который мог бы помочь ему в работе в свободное от службы время на небольшом земельном наделе». В итоге он был уволен, чтобы найти более прибыльное занятие. Солдат-мулат из гарнизона Рио-де-Жанейро, который обратился с подобной просьбой в следующем году, объяснив ее необходимостью помогать своей овдовевшей матери, был не так удачлив. Граф Сабугоза попытался объяснить королю, что у подателя прошения «нет ни одного физического дефекта, который мог бы стать причиной его увольнения с королевской службы… Так что я советую вашему величеству не давать своего согласия».

Белые и мулаты служили бок о бок в рядах двух регулярных пехотных полков. Но отряды милиции были организованы по другому принципу. Каждое подразделение возглавлял офицер того же цвета кожи, что и у основного рядового состава. Несмотря на нежелание местного белого населения служить под началом или совместно с мулатами в отрядах милиции Баии, корона в 1730 г. издала такой указ. Граф Сабугоза начал осуществлять его на практике, но мне неизвестно, насколько его действия были успешными. К концу века четыре милицейских полка были реорганизованы на основании расового принципа.

С целью способствовать вербовке и покончить с дезертирством в 1731 г. был принят королевский указ, согласно которому на военную службу принимали только тех жителей Бразилии, которые прожили в колонии не менее десяти лет. Они могли затем ходатайствовать о переводе в Португалию, если появлялось такое желание, но при условии, что у них не было жен. Что касается Анголы, которая на самом деле была «могилой белого человека», время службы там было сокращено до шести лет, и эта уступка касалась только неженатых людей. Разумеется, добровольцев никогда не хватало, и гарнизон в Анголе на протяжении всего XVIII столетия пополнялся осужденными из Бразилии.

Одной из вечных проблем гарнизона Баии была поставка обмундирования. Она основывалась на контрактной системе, но всякий раз, когда подрядчики требовали оплаты деньгами, корона предпочитала платить им сахаром. Были нескончаемые споры о качестве материала и о том, нужно поставлять готовую униформу или она будет шиться за счет солдат из предоставленного материала. Муниципальный совет был обязан платить подрядчику, и также он отвечал за поставку маниоковой муки в качестве основного пайка солдата. Совет не всегда исполнял свои обязательства, что привело к выступлениям гарнизона в октябре 1688 г. Более серьезный мятеж Старого полка вспыхнул в мае 1728 г. и был вызван действиями судьи, выносившего суровые приговоры солдатам, обвиненным в воровстве. Граф Сабугоза подавил вспышку недовольства привычными для португальских губернаторов колоний мерами, классический пример которых мы покажем в следующей главе. Если говорить кратко, вице-король дал обещание удовлетворить требования участников инцидента и простил их от имени короля. Затем, когда солдаты вернулись в казармы и все успокоилось, он нарушил свое слово и арестовал вожаков мятежа, судил их и казнил.

Несмотря на жестокие меры, принятые в этот раз и в ряде других случаях, графа Сабугозу можно назвать одним из лучших вице-королей, которых имела Бразилия. Капитания Баия была многим обязана его энергичному и эффективному управлению. Представители короля скорее надзирали (но не управляли) Бразилией из Салвадора, начиная с 1549 г. Но, несмотря на то что они имели свободу действий в принятии решения о вынесении смертных приговоров, другие их полномочия никогда не были столь большими, как у испанских вице-королей Мексики и Перу. Кроме того, подобно тому как это было в Испанской Америке, властные полномочия вице-короля Бразилии находились в обратной зависимости от расстояния, которое разделяло дальние поселения колонии от Баии. Губернатор каждой капитании поддерживал связь с короной непосредственно через Совет по делам заморских территорий. Вице-король всего лишь осуществлял наблюдение за их деятельностью, если только вообще он мог иметь над ними хоть какой-то контроль. В 1722 г. король, по просьбе графа Сабугозы, приказал губернаторам всех капитаний своевременно информировать вице-короля в Байе обо всем, что происходит в сфере их деятельности, и выполнять его распоряжения, если они не противоречат тем указам, которые исходят непосредственно от королевской администрации. Однако и десять лет спустя Сабугоза жаловался, что королевские указы не возымели должного эффекта на губернаторов, а, в частности, на губернатора Минас-Жерайса не подействовали никоим образом.

В отличие от их испанских коллег большинство португальских колониальных губернаторов были профессиональными военными и не имели до назначения никакого опыта в применении законов и в административном управлении. Вашку Фернандеш Сезар де Менезеш не был исключением из этого правила. Он родился в 1673 г., принимал участие в Войне за испанское наследство и был вице-королем Португальской Индии с 1712 по 1717 г. Его здоровье уже сильно пошатнулось, когда он был назначен вице-королем Бразилии в 1720 г. Во время его длительного правления хозяйство страны страдало от сменявших друг друга периодов засухи и затяжных дождей. Тем не менее его деятельность на этом ответственном и важном посту снискала уважение короля, и в 1729 г. ему был дарован титул графа Сабугоза. Только шесть лет спустя он ушел в отставку после длительных просьб назначить ему преемника по причине его плохого здоровья. Из его официальной переписки с Лиссабоном на протяжении этих 15 лет видно, что это был человек сильного характера, который всегда был честен в отношении к своему венценосному хозяину. Его отчеты показывают, с каким искусством он поддерживал равновесие между эгоистичными интересами короля и интересами горожан Салвадора и плантаторами района Реконкаву (Reconcavo), где выращивали сахарный тростник.

Как и в случае с другими упомянутыми вице-королями и генерал-губернаторами, граф Сабугоза не всегда был в хороших отношениях со своими старшими (большей частью номинальными) подчиненными. Он часто расходился во мнениях со старшим коронным судьей (Ouvidor Geral) Баии и затеял настоящую вендетту против дона Лоренсу де Алмейда, губернатора Минас-Жерайса в 1721–1732 гг. Последний отвечал первому взаимностью, и поведение обоих фидалгу[14], отразившееся в переписке между ними и короной, в которой они поносили друг друга, по временам то развлекало, то огорчало и, возможно, озадачивало короля и его советников. Периодически губернаторам удавалось налаживать дружественное сотрудничество, но в остальное время король не предпринимал ничего, чтобы прекратить вражду, упорно не желая сместить ни того ни другого. Вне всякого сомнения, хотя и не существовало гармонии в административном управлении, но такое положение вещей было очень удобным для короны, поскольку в колониях, таким образом, существовала система сдержек и противовесов. И если один губернатор делал какие-то ошибки в своей работе, то другой своевременно доносил об этом.

Рост богатства, которое приносили в начале XVIII в. бразильские золотые прииски, побуждал корону более строго контролировать колониальную администрацию и государственные расходы. Это намерение подкрепляло желание дона Жуана V стать достойным соперником Людовика XIV и положить начало золотому веку королевского абсолютизма. Жуан V в представлении историков выступает обычно как самый безынициативный и самый суеверный из португальских монархов, известный только своими любовными похождениями и большими тратами на церкви и музыкальное искусство. К 1750-му, году его кончины, он превратился в немощного старика в результате эпилептического синдрома, который развился после инсульта, случившегося шестью годами ранее. Лорд Тироули, который знал его довольно хорошо, отмечал, что у него «острый ум» и что он проявляет «быстроту и сообразительность» при рассмотрении важных государственных дел. Последовательный протестант, Тироули никогда не делал незаслуженных комплиментов католикам, даже если это были коронованные особы. Его справедливая оценка деловых качеств короля подтверждается при анализе многочисленных документов, касавшихся вопросов управления заморскими территориями. На полях отчетов сохранились заметки и примечания, сделанные рукой Жуана V, что может служить дополнительным доказательством, что он ставил свою подпись под документами только после их прочтения.

Чем ярче проявлялось стремление короля усилить контроль над колониальной администрацией из Лиссабона, тем все больше нарастал вал деловых бумаг, которых и так уже было в избытке еще в начале царствования. Вскоре король уже был не в состоянии справляться с наплывом документов со всех концов обширной Португальской империи самого различного содержания – от трогательных прошений неизвестных вдов до проблем большой политики, касавшихся вице-королей и архиепископов. Среди них были вопросы чеканки медных денег в Анголе, условия контракта на ведение китобойного промысла в Байе, общественный статус профессиональных танцовщиц в Гоа, борьба с контрабандистами в Минас-Жерайсе и многие другие дела, окончательные решения по которым должен был принимать сам король.

С целью ослабить это невыносимое бремя и избежать длительных задержек при рассмотрении дел в 1712 г. был издан указ, согласно которому часть прошений, подаваемых королю для персонального решения, теперь передавалась на рассмотрение одному из королевских советников, действовавших от его имени. Тем не менее многие дела продолжали ждать королевского решения, включая «выплаты самого разного рода субсидий из королевской казны». Поскольку это касалось большинства наград, новых назначений и постов, не говоря уже о растущем списке кандидатов на получение пенсий, то, можно сказать, в рабочем дне короля не оставалось ни минуты свободного времени. И его работу не смогли облегчить советники. Они так и не овладели искусством делать краткое резюме из длинных донесений от заморских губернаторов, которые они выкладывали на стол перед королем. Рутинные дела продолжали отнимать много времени при португальском дворе. Положение несколько изменилось при следующем короле, Жозе I. Его министр с диктаторскими замашками маркиз де Помбал взял на себя рассмотрение всех дел, решение по которым принималось иногда с задержками от двух до десяти лет.

Вице-короли в Гоа и Байе также жаловались на огромный объем бумажной работы, с которой как-то надо было справляться. Как Сабугоза, так и его преемник не раз объясняли королю, что чиновники в администрации Баии трудятся сверхурочно, а жалованье у них совсем небольшое. В 1736 г. граф Галвеаш писал: «Они настолько бедны, что не могут явиться в приличной одежде на официальный прием в резиденцию губернатора… И у них так много работы, что им приходится трудиться дни и ночи напролет, все воскресенья и в праздники. У них совсем не остается времени найти какой-нибудь дополнительный заработок для улучшения своего материального положения». Почти такие же сообщения приходили из Минас-Жерайса, где губернатор жаловался, что ему часто приходится помогать секретарю в написании официальных бумаг после окончания рабочего дня.

Одной из обязанностей бразильских вице-королей и генерал-губернаторов, согласно королевскому указу 1693 г., было создание новых городских поселков во внутренних областях страны. При этом ставилось условие, что все расходы на строительство здания муниципалитета, тюрьмы и других административных зданий будут нести местные жители. Наиболее способные и энергичные администраторы, такие как дон Жуан де Ленкаштре, маркиз Анжежа и граф Сабугоза, в полной мере использовали свои властные полномочия. Они были убеждены, что возведение таких поселков является наилучшим средством для приобщения населения к цивилизации и дальнейшего развития поселений в сертане. Когда советники заморского департамента заявили о необходимости проведения предварительных консультаций по данному вопросу, маркиз Анжежа саркастично заметил, что если вице-король в Байе не компетентен в принятии решений под собственную ответственность, то тогда король не должен был выбирать его управлять Бразилией. По-видимому, этот упрек возымел желаемый эффект, по крайней мере на время.

Граф Сабугоза был особенно деятелен, основывая новые городские поселения в районе Реконкаву. В 1724 г. был основан Марагожипи. В результате перестрелок в располагавшемся на этом месте лагере старателей, отличавшихся буйным нравом, были убиты не менее 532 человек между 1710 и 1721 гг., когда был образован муниципалитет. Вскоре были возведены здания местной администрации и милиции. За три года, прошедшие со времени образования муниципалитета, были зарегистрированы только три непредумышленных убийства, совершенных при помощи холодного оружия. Таким образом, Марагожипи, которое в 1716 г. называли «вертепом воров» (covil de ladroes), в 1724 г. стало образцовым муниципалитетом, то есть когда благодарные горожане стали делать вице-королю ежегодное подношение в 2000 алкейре маниоковой муки для солдат гарнизона Баии, их основного рациона.

Муниципальные советники этих новых городов иногда начинали думать о себе слишком высоко. Чиновники Кашуэйры обратились к королю с просьбой даровать им те же привилегии, которые имели горожане в Салвадоре. В свою очередь, они основывались на привилегиях жителей Порту, распространенных в 1646 г. на столицу колонии. Те же самые привилегии уже были дарованы небольшому и бедному городу Сан-Луис-ду-Мараньян, а затем и Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу. Среди них наиболее важным был запрет на применение пыток при проведении следственных действий, в частности в отношении дворян (за исключением случаев государственной измены и других подобных тяжких преступлений). Также олдермены и члены муниципального совета Баии «признавались дворянами». Они и их сыновья освобождались от несения военной службы, но только в мирное время. Они освобождались также от некоторых узаконенных повинностей, таких как прием солдат на постой в своих домах. Гражданские и военные органы не имели права конфисковывать их жилища, складские строения и средства транспорта, такие как подводы и лодки.

Кроме обладания этими завидными привилегиями, должность в муниципальном совете, естественно, давала шанс продвигать не только свои собственные интересы, но и своих друзей и родственников. С другой стороны, пост советника давал возможность исполнять многие почетные обязанности. Муниципальный совет Салвадора собирался только дважды в неделю, по средам и субботам. Как уже упоминалось, совет имел неблагодарную задачу сбора от имени короны денежных средств для приобретения обмундирования для солдат гарнизона; но доходов, выделенных на эти цели, не всегда было достаточно. Обязанностью совета было также поддерживать в надлежащем состоянии свою резиденцию, городскую тюрьму, дороги, мосты, водные источники и другие общественные сооружения. Совет заботился о чистоте улиц, наблюдал за ценами на сахар и другие товары, организовывал празднества и устраивал иллюминацию в честь дня рождения короля и в связи с другими знаменательными датами.

Бразильские историки не пришли к единому мнению, были муниципальные советы подлинным народным представительством или органом олигархического управления. Они также спорят, действительно ли у них был автономный статус, или же они только дублировали распоряжения губернаторов и вице-королей. Ответ зависит, как мне кажется, в основном от двух факторов – времени и места. Муниципалитет в Сан-Паулу играл более важную роль вплоть до 1720 г., принимая во внимание центральную власть в Байе, а не в Салвадоре, находившемся в тени вице-королевского дворца. Старший королевский чиновник в Минас-Жерайсе в конце 1730-х гг. обвинил муниципальных советников этой капитании, что они вели себя как «бунтари-парламентарии» Англии, заметив попутно, что они настроены враждебно к любым действиям короны. Такое агрессивное отношение было невозможно в Байе. Но даже муниципалитет Баии в те времена пытался проводить свою политику в городских делах, часто расходясь во мнениях с такой могущественной личностью, как граф Сабугоза.

Плантаторы, владевшие сахарными плантациями в районе Реконкаву, имели своих представителей в муниципальном совете, но они не составляли в нем большинства. С другой стороны, плантаторы, совет и вице-король иногда совместно выступали против короля. Согласно королевскому указу 1687 г., муниципальному совету запрещалось устанавливать цены на сахар и продавать этот товар по свободной цене. Десять лет спустя подобная политика была пересмотрена. Корона отдала распоряжение, чтобы ежегодные цены на сахар устанавливались согласно договоренности между двумя представителями плантаторов и двумя от местных купцов под контролем муниципального совета Салвадора. Все ящики с сахаром необходимо было осматривать, маркировать и взвешивать перед отправкой в Португалию. Плантаторы, поставившие фальсифицированный товар, должны были заплатить штраф, и им запрещалось посещать Баию в течение двух лет. Еще один указ 1698 г. устанавливал максимальный вес ящика с сахаром в 40 арроб, «учитывая вес самого дерева, из которого он сделан». Опыт показал, что портовые грузчики Лиссабона не справлялись с разгрузкой тяжелых ящиков, «многие из них не стали выполнять свою работу из-за опасения подвергнуть свою жизнь и здоровье опасности, так как такой вес им было поднять не по силам». При попустительстве муниципалитета и губернаторов плантаторы Баии систематически нарушали этот указ на протяжении более тридцати лет, и корона смогла призвать их к порядку только в 1732 г.

Поскольку сахар был главной опорой бразильской экономики, плантаторов (их называли senhores de engenho) признали сельской аристократией, и они получили соответствующие льготы и привилегии. Губернаторские и королевские указы освободили их от уплаты налогов на сахарные заводы со всем техническим оборудованием и их рабами и запрещали налагать арест на их собственность за большие долги. Кредиторам плантаторов разрешалось только собирать урожай во время сафры на специально выделенном для них участке. Эти привилегии распространили позднее на арендаторов, которые обрабатывали небольшие земельные наделы и участки с сахарным тростником. Производство сахара в Реконкаву в первой половине XVIII в. сильно колебалось в зависимости от постоянно менявшегося спроса в Европе и от погодных условий в самой Бразилии. Можно сравнить неплохой урожай 1725–1726 гг., когда в Португалию было экспортировано от 12 до 13 тысяч ящиков сахара, с урожаем во времена Антонила, когда сахаром заполнили 14 тысяч ящиков.

Важным побочным продуктом в производстве сахара был ром и бренди из сахарного тростника. Эти спиртные напитки были важной статьей экспорта в работорговле с Западной Африкой, и на них был большой спрос у негров Анголы и Гвинеи. С другой стороны, избыточное их потребление в среде солдат, моряков и рабов в портовых городах Бразилии и Анголы вело к росту смертности от алкоголизма и пьяных драк. Продажа рома отрицательно влияла на спрос вина из Португалии и островов в Атлантике. По этой причине периодически предпринимались попытки ограничить или даже запретить продажу бренди и рома в Бразилии и Анголе, но вскоре от этого отказались как от невыполнимой задачи. Какие бы неблагоприятные последствия ни влекли за собой эти напитки, рабы вряд ли смогли бы вынести каторжный труд на плантациях сахарного тростника и табака, не имей они этого единственного утешения. Исподволь внушалось, что даже белые дети без согревающего воздействия этих, как их называли, agoardentes da terra могут ослабнуть и умереть. Винокуренные заводы процветали, и их владельцы не раз подавали прошения о предоставлении им тех же фискальных льгот, которые давались аристократам-плантаторам.

Как заметил еще Антонил на рубеже XVIII столетия, производство табака в Бразилии было даже более доходным, чем производство сахара. Считавшийся самым лучшим в мире табак охотно покупали маньчжурские правители в Пекине и темнокожие владыки Дагомеи. Наилучшие сорта табачного листа выращивались в Кашуэйру, где в 1726 г. было произведено 20 тысяч отборных табачных роллов. Урожай сортировался по качеству и подразделялся на три категории. Самого отборного качества предназначался для экспорта в Португалию, самого худшего – для отправки в Гвинею, но на практике подобные правила часто не соблюдались. В 1699 г. Дампир наблюдал, как табак из Баии экспортировался «либо в роллах, либо как нюхательный, и никогда в листьях». Подобная практика продолжалась в течение первой половины XVIII в. Производители табака вели небольшой бизнес, в отличие от плантаторов, выращивавших сахарный тростник. Иногда они сами занимались культивированием табака, опираясь на помощь всего лишь нескольких рабов. В 1729 г. они обратились к королю с прошением, поддержанным графом Сабугозой, о предоставлении им тех же привилегий, которыми пользовались плантаторы-сахарозаводчики и арендаторы.

Потребление табака в самой Бразилии было очень значительным, и Антонил замечал с неодобрением, что многие уже не могут и дня прожить без «святой травы» (herva santa), как они ее называли. Табак обычно нюхали, курение трубки и жевание табака было едва ли менее распространенным. Антонил считал, что пристрастившихся к табаку людей было очень много, и «не только среди моряков и людей физического труда, свободных или рабов, которые были убеждены, что только табак дает им энергию и силу». Можно говорить, что та же страсть овладела дворянами, солдатами, священниками и монахами. Антонил добавил, что в умеренных количествах это, возможно, прекрасное средство для лечения расстройства желудка и астмы и противоядие от зубной боли. Но напомнил, что его нельзя курить или жевать в церкви.

Несмотря на то что основные экспортные товары из Баии были представлены сахаром, ромом и табаком, нельзя забывать и о том, насколько важна была добыча золота во внутренних районах капитании. Районы приисков Жакобина и Рио-дас-Контас начали осваивать в начале XVIII столетия, но почти на протяжении двадцати лет корона запрещала разработку золота. Считалось, это может спровоцировать иностранное вторжение в капитанию и лишить ее рабочей рабской силы на плантациях сахарного тростника и табака. Этот запрет на самом деле оказался мертвой буквой, осуществить его было бы труднее, чем закрыть речной путь по Сан-Франсиску в Минас-Жерайс. В 1727 г. были открыты богатые месторождения в районе Арасуаи и Фанаду, и вице-король в Байе держал их под своим контролем много лет, хотя в итоге они отошли к Минас-Жерайсу.

Освоение этих районов золотодобычи происходило таким же образом, как и в Минас-Жерайсе. Первые открытия месторождений привлекли сюда множество авантюристов всех цветов кожи и обоих полов. Выходцы из Сан-Паулу преобладали на первоначальном этапе. Жизнь в лагерях старателей была беспокойной и опасной, и уроженцы Сан-Паулу и эмбоаба постоянно враждовали и убивали друг друга. Особенно напряженной была обстановка в лагере Минас-Новас в Аракуаи. Только когда эти лагеря были преобразованы в города и в них появилась администрация, священники и милиция, тогда из хаоса и анархии, в обстановке которой местные жители жили столь длительное время, возникло какое-то подобие порядка. Наведение порядка было делом рук двух человек – Педру Барбоза Леала и Педру Леолину Мариша. Последний не только построил плавильню в Аракуаи, несмотря на протесты местной оппозиции, но и добился ареста грозного Мануэла Нунеша Виана и отправки его в Баию.

В 1795 г. было заявлено, что эти прииски в юрисдикции Баии никогда не приносили короне достаточное количество денег даже для уплаты королевского налога на золото. Строительство плавильных заводов и содержание чиновников контролеров за сбором налога было дорогостоящим делом, но даже та неполная статистика, которая у нас есть, указывает на то, что в отдельные года в Баию передавались большие объемы золота. Несомненно, количество контрабандного золота было большим, и не все оно доходило до Гвинейского побережья для покупки рабов или для отправки в Англию для обмена на мануфактурные товары. Много этого золота оставалось в Салвадоре, как об этом свидетельствует изобилие золотых украшений в церквях, что производило большое впечатление на иностранцев, подобно тому как у миссис Киндерсли вызывали зависть массивные золотые украшения благородных женщин Баии.

Так же как и в Минас-Жерайсе, золото добывали негры-рабы под надзором их владельцев. В 1734 г. в трех золотодобывающих районах Баии трудилось 13 500 рабов, около половины из них в Аракуаи и Фанаду. Как и в Минас-Жерайсе, там господствовало мнение, что рабы с побережья Гвинейского залива физически более сильные и лучше приспособленные для этой работы, чем негры из Анголы или откуда-то еще. Это породило бум в торговле рабами в капитании, которая в первой половине XVIII в. шла в основном между королевством Уида и Баией. Местный правитель Ардра в 1698 г. разрешил португальцам построить укрепленную факторию на том месте, куда свозили рабов для отправки в Баию. Однако крепость Сан-Жуан-Батишта-д’Ажуда была основана только в 1721 г. по инициативе графа Сабугозы.

Бразильские работорговцы, посещавшие Уйду, постоянно испытывали сложности во взаимоотношениях с голландскими губернаторами Элмины. Голландские патрульные корабли курсировали поблизости с целью принудить бразильские суда зайти в Элмину и заплатить пошлину, так как Голландия провозгласила свой суверенитет над этой частью Невольничьего Берега. Торговля рабами частично финансировалась контрабандным бразильским золотом, которое шло на покупку не только рабов, но и готовых товаров у голландских и английских купцов в Бенинском заливе. По этим причинам корона не раз подумывала о запрете всей торговли или установлении над ней контроля, для чего намеревались создать компанию, обладающую монопольными правами, со штаб-квартирой в Лиссабоне. Эти проекты встретили большое сопротивление в Байе; вице-король, купцы, плантаторы и горожане полагали, что работорговля в Уиде была жизненно важна для Бразилии в целом и для Баии в частности.

Выступая в 1731 г. против предложения короны, граф Сабугоза особо подчеркивал, что экономика Бразилии полностью зависит от работорговли с Западной Африкой и особенно с Уидой. Только отсюда ежегодно в Баию вывозили от 10 до 12 тысяч рабов, но даже и этого количества не хватало для работы на приисках и плантациях. Ангола давала каждый год от 6 до 7 тысяч рабов, и их принимали в портах Рио-де-Жанейро, Пернамбуку и Баии. Если бы торговля с Уидой прекратилась, в Анголе было бы невозможно набрать дополнительное число рабов. Возможности других рынков рабов в Верхней Гвинее, Сенегале, Гамбии, Лоанго и даже на Мадагаскаре и в Мозамбике были исчерпаны, так что рабов из Уиды заменить было некем.

Вице-король тактично избежал упоминания о контрабандной торговле золотом с Уидой (часть его поступала через Сан-Томе), но он подчеркнул, что Ардра и Дагомея были рынком сбыта для табака, сахара и рома из Баии, которые пользовались здесь большим спросом, чем в Европе. Все жители Баии участвовали прямо или косвенно в работорговле, и, если бы она попала в руки новой компании с резиденцией в Лиссабоне, это означало бы полное разорение граждан Салвадора. Корона пострадала бы в равной мере, так как основная часть доходов, получаемая ей из Баии, имела своим источником значительные пошлины, которыми облагалась покупка рабов в Уиде. Ну а потом, уже во вторую очередь, начинали считать доходы от экспорта сахара, рома и табака. Доходы от работорговли шли также на содержание церквей и крепостных укреплений, на выплату жалованья солдатам гарнизона и административные расходы. Эти аргументы повторил с небольшими вариациями преемник вице-короля граф Галвеаш, который напомнил королю, что ни прииски, ни плантации не могут функционировать без труда рабов. Жизнь раба, добавил он, была обычно короткой, и Уида была самым надежным источником пополнения рабской силы как в количественном, так и в качественном отношении.

Контрабандная торговля золотом и табаком, которая так беспокоила корону, не ограничивалась Уидой. Как уже упоминалось ранее, она достигла угрожающих размеров, в нее был втянут Лиссабон, несмотря на все попытки королевских чиновников ограничить ее с помощью указов, угроз сурового наказания и тщательной инспекции грузов на судах. Когда дон Жуан де Ленкаштре в 1699 г. с гордостью сообщил королю, что он пресек все возможности для контрабанды в торговом флоте Баии, государственный секретарь отослал ему список конфискованного контрабандного табака. Он свидетельствовал, что, несмотря на принятые чрезвычайные меры, его объемы превысили все прежние показатели. В преамбуле указа 1711 г. о противодействии контрабанде сообщалось, что в предыдущем году «четыре военных корабля и четыре торговых судна Ост-Индской компании, все английские, зашли в бухту Всех Святых и в Рио-де-Жанейро, и на борту всех этих судов были контрабандные товары из Европы и Азии, и они вывезли из Бразилии много золота и табака».

Направлявшиеся на родину португальские суда, которые на обратном пути из Гоа и Макао регулярно заходили в Баию, были одними из самых злостных нарушителей королевского указа. Посетивший в 1730 г. Бразилию французский путешественник писал, что «повсюду продаются товары из Китая с большой прибылью», и существует множество современных свидетельств, подтверждающих это наблюдение. Все попытки покончить с процветавшей контрабандной торговлей провалились. Не в последнюю очередь и потому, что вооруженная охрана, находившаяся на борту торговых судов и призванная бороться с ней, «сама самым наглым и скандальным образом переправляла тайно товары с кораблей на берег». Прославленный французский морской офицер и колониальный администратор Маэ де ля Бурдонне в 1729 г. отправил для продажи в Баию на борту португальского корабля «Nossa Senhora da Apparecida» партию индийского текстиля. Прежде он заручился согласием на это у вице-короля Гоа. Товар был продан с большим убытком, но, вероятно, в этом был виноват французский лоцман, которому Бурдонне доверил осуществить сделку. Это был один из характерных случаев в оживленной торговле между Гоа и Баией, которая продолжалась, несмотря на ее запрет.

Одним из аргументов, приводившихся в поддержку торговли Баии с Уидой, был тот факт, что все доходы от нее оставались в руках бразильских португальцев. Торговые связи с Европой, как указывали граф Сабугоза и граф Галвеаш, во многом контролировали англичане и другие иностранные купцы, действовавшие через португальских агентов в бразильских портах. Это мнение разделял и француз Бурдонне, который писал о бразильском флоте в 1730 г., что его «используют в своих интересах обычно иностранцы, а португальцам остается только получать комиссионные вознаграждения». Мрачные оценки, несомненно, были преувеличенными, но в них было много правды. Источником постоянного раздражения для португальцев и удовлетворения для англичан было видеть, как богатства Бразилии уходили через Лиссабон в Англию. Лондонские газеты регулярно сообщали о прибытии больших партий бразильского золота. Нельзя назвать точную цифру поставленного золота, но можно предположить с большой долей вероятности, что от половины до 3/4 драгоценного металла, который поступал ежегодно в Португалию (1200 арроб), вскоре оказывалось в Англии.

В результате целого ряда договоров, заключенных во второй половине XVII в. с Англией и Республикой Соединенных провинций, португальское правительство было вынуждено дать разрешение четырем купеческим семействам из каждой страны поселиться в Байе и Рио-де-Жанейро. На эту вынужденную уступку очень неохотно согласился португальский король, и власть всегда была готова пресечь любое поползновение увеличить их количество. Любая попытка увеличить объемы вполне законной торговли с иностранцами вызывала неприятие в Лиссабоне и Байе. Когда английская Королевская Африканская компания попыталась выяснить у британского посла в Лиссабоне, возможно ли заключить контракт на покупку рабов с Бразилией, лорд Тироули обещал помочь. Однако предупредил лорда Ньюкасла, что англичане должны действовать осторожно в отношениях с бразильцами, которые весьма неохотно позволяют иностранцам торговать в своих владениях.

Принимая во внимание подозрительное отношение к себе местных властей, эти несколько иностранных семей, получивших привилегию поселиться в Байе, имели небольшие шансы укорениться здесь и достичь процветания. Уильям Дампир во время посещения Баии отмечал, что мистер Кок был в то время единственным английским купцом в городе: «Он получил полномочия английского консула, но не исполнял никаких публичных обязанностей; пробыв здесь 11 или 12 лет, он так и остался никем». Тем не менее, хотя в Байе жители с крайним подозрением и завистью смотрели на чужаков, в Бразилии было много иностранцев, которые оставались здесь на постоянное жительство. В первую очередь это были моряки-иностранцы, которых было много на бразильских судах. Об этом, в частности, сообщал брат Мартин Нантский в 1671 г. Большинство из них были или стали католиками, но было и несколько еретиков, занимавших официальные посты, как, например, французский гугенот Жан Массе, офицер и инженер, который приехал в Баию с маркизом Анжежа и остался там до конца своей жизни.

Как явствует из этой главы, золото, сахар и табак – вот что занимало умы образованных мирян в Байе, а не литература, искусство или музыка. Тем не менее имелись проявления духовной жизни, хотя они и не проявились в полной мере. Местным центром культуры был, конечно, Иезуитский колледж, в котором обучались не только братья, настоящие и будущие, ордена Иисуса. В 1694 г. его библиотека насчитывала около 3000 книг самых разных авторов. В ордене иезуитов было много братьев из мирян и белого священства, которые были профессиональными художниками, скульпторами, резчиками по дереву и граверами по металлу. Хотя большинство их работ не сохранилось, но те изделия из дерева, которые дошли до нас, нельзя назвать просто ремесленной поделкой. Было также много в Байе ювелиров и мастеров серебряных дел, но сохранившиеся работы довольно посредственны. Среди выпускников городского военно-инженерного училища (aula de fortificaqao) был Жозе Антониу Калдаш. Его богато иллюстрированные топографические карты Баии и статистические городские отчеты 1759 г. были образцовыми для того времени.

Историческим исследованиям было положено начало, когда граф Сабугоза получил распоряжение от короля приступить к сбору информации, которая может стать полезной для Королевской академии истории. Она была основана в Лиссабоне в 1720 г., и ее задачей было написание истории Португальской империи. Королевский указ побудил вице-короля основать академию в Байе. Ее члены решили, явно со скрытой насмешкой, назвать себя «Академией забытых». Это произошло во время первого торжественного заседания в марте 1724 г. Данное учреждение действовало лишь краткое время, во время которого 44 члена только тем и занимались, что обменивались поэтическими посланиями, произносили хвалебные речи, рассматривали диссертации на тривиальные темы. Совсем как в Португалии, где рождались и умирали литературные академии. Инициатива Сабугозы, однако, не пропала даром. Среди членов-корреспондентов академии был Педру Лионел Мариш, который провел большую часть своей жизни в лагерях старателей в сертане, и это говорит о том, что какое-то влияние цивилизации проникло и в те места. Единственным плодом трудов академиков Баии, который удостоился чести быть напечатанным еще при жизни автора, была «Historia da America Portuguesa» Себастьяна да Роша Питта, опубликованная в Лиссабоне в 1730 г. Хотя Роберт Саути презрительно высказался о ней, как о «слабой и небрежной работе, которая стала считаться ценной, потому что другой ей подобной не было», «История» не заслуживает такого отзыва. Несмотря на ее напыщенный стиль, она содержит некоторую ценную и подлиннную информацию. По отдельным вопросам этот труд более беспристрастен и правдив, чем книга Саути, хотя и лучше написанная, но более предвзятая.

Неутомимый граф Сабугоза также способствовал созданию первого светского театра в Байе с целью «постановки комедий в дни королевских торжеств». Этот театр был построен за его счет, он располагался в помещении, соседнем с залом, где собирался муниципалитет. Но в 1733 г. здание было снесено по приказу королевского судьи Жозефа душ Сантуш Варжана, что привело к обмену взаимными обвинениями в переписке между этими двумя деятелями. За те несколько лет, пока театр работал и ставил комедии, его постановки стали прекрасной заменой трагикомедий иезуитов и их операм на религиозные сюжеты, которые они представляли в дни церковных праздников. В начале XVIII в. Баия стала свидетельницей расцвета особого песенного жанра (modinha), который позднее был перенесен в Португалию. Но, несмотря на его популярность, влияние африканской музыки негров-рабов и инициативы графа Са-бугозы, культура образованной элиты Баии оставалась преимущественно клерикальной, что было распространенным явлением, доказательства чего мы будем иметь в следующей главе.

Глава 7

Вила-Рика-де-Оуру-Прету

В то время как Салвадор, город Спасителя, столица и главный порт Бразилии, был центром торговли и предметом многочисленных комментариев иностранцев в течение длительного времени, более важным и, несомненно, более любопытным местом был менее доступный Вила-Рика-де-Оуру-Прету, в переводе – «Богатый поселок черного золота», в горах Минас-Жерайса. В июле 1711 г. Антониу де Албукерке преобразовал поселок золотодобытчиков в город Вила-Рика-де-Албукерке, дав ему свое имя. Однако подобный поступок власть сочла едва ли не оскорблением его величества и повелела восстановить прежнее название. Вила-Рика-де-Оуру-Прету был не только единственным в своем роде городом, но и представлял собой квинтэссенцию своеобразной шахтерской (mineiro) цивилизации, которая процветала в первой половине XVIII столетия. Эта цивилизация возникла в обширном золотоносном районе Минас-Жерайс и оставила свои следы в подобных же поселениях во внутренних областях Баии и в отдаленных капитаниях Гойас и Мату-Гросу. Но именно в шахтерских городках в отрогах хребта Серра-Эспиньясу эта цивилизация достигла своего расцвета и прежде всего в Вила-Рика. О причинах этого события рассказывает Феррейра Машаду в своем труде «Triunfo Eucharistico», появившемся в 1734 г.

«Этот город населяют зажиточные купцы, роль и влияние которых в торговле несравненно более значимы, нежели у самых процветающих и известных купцов Португалии. Сюда, в этот порт, поступают грандиозные объемы золота с приисков, которые затем идут на Королевский монетный двор. Здесь живут наиболее образованные люди, как миряне, так и священники. Здесь обосновалось дворянство и офицерство. Благодаря своему естественному выгодному положению он стал главным во всей Америке. Скопив немыслимые богатства, он превратился в драгоценную жемчужину Бразилии». Жители Мехико или Лимы, естественно, не согласились бы с утверждением, что Вила-Рика-де-Оуру-Прету была главным городом во всей Америке; но они не стали бы подвергать сомнению высказывание одного из писателей того времени, который назвал этот бразильский горняцкий город „золотым Потоси“».

Автор «Triunfo Eucharistico» утверждал далее, что, «хотя сложно или даже невоможно удовлетворить алчность человеческой души, а в этом качестве португальцы превосходят другие нации», все же его соотечественники были вполне довольны обширностью, богатством и плодородием вновь открытых земель в Минас-Жерайсе. Этот панегирик был написан, когда добыча золота продолжала расти и, казалось, не собиралась падать, и он не был произведением, написанном в причудливом стиле барокко, чтобы приукрасить действительность. На золоте многие люди сделали себе большие состояния, и оно повлияло на экономику не только Португалии и Бразилии, но и Англии. Здесь мы собираемся рассмотреть более подробно деятельность тех людей, которые добывали, торговали и тратили желанный желтый металл.

Первые губернаторы Минас-Жерайса не скупились на обвинения своих белых подданных, характеризуя их как сборище подлых мошенников, готовых в любой момент устроить мятеж. Один из самых популярных и пользующихся доверием народа губернаторов, дон Лоуренсу де Алмейда, пытался в 1722 г. объяснить королю, что большинство местных мужчин были молоды и холосты, многие из них совсем недавно прибыли из Португалии. Поскольку им нечего терять, «так как все, что они имеют, это лишь немного золота, и они не только пренебрегают законами, установленными вашим величеством, но и очень часто совершают самые жестокие преступления». Такое же обвинение выдвинул 12 лет спустя Мартинью де Мендонса, который утверждал, что первыми поселенцами в этой неспокойной капитании были или «уроженцы Сан-Паулу, привыкшие к насилию и вольности, или португальцы, представители самых низших и безграмотных слоев общества». Граф Асумар, губернатор Минас-Жерайса с 1717 по 1721 г., был даже более категоричен. Он называл старателей отбросами общества, «вскормленными молоком рабства».

Многие из этих оскорбительных высказываний можно рассматривать как явное преувеличение. Большинство иммигрантов из Португалии были бедняками, но людьми предприимчивыми и молодыми, не обремененными семьей, из провинции Минью-и-Дору. Среди переселенцев преобладали мужчины, и в этом заключалась главная проблема. Губернаторы осознали это с опозданием. Как признал дон Лоуренсу де Алмейда, если бы эти люди могли завести семью и осесть на земле, то довольно быстро могли бы стать респектабельными и благонадежными гражданами, но острая нехватка белых женщин не давала осуществиться этому намерению. Положение еще более усугублялось тем фактом, что родители и так небольшого числа белых девушек в Бразилии, которые преимущественно жили в прибрежных городах, предпочитали посылать своих дочерей в монастыри в Байе или даже в Португалию, не желая выдавать их замуж в Минас-Жерайсе. Препятствовала заключению браков большая цена за совершение брачного обряда.

Десять лет спустя в письме, направленном в Лиссабон, дон Лоуренсу де Алмейда сообщал, что ситуация несколько улучшилась за последнее время, так как «значительное число семейных людей» прибыли в Минас-Жерайс из других мест Бразилии и с островов в Атлантике. «Однако, – добавлял он, – это число все еще недостаточно для такой обширной по территории колонии». Он также отметил, что в любом случае родители все еще предпочитают отправлять своих дочерей в Баию или Португалию, чтобы они становились монахинями, так как «у людей низкого происхождения принято, чтобы их дочери становились монахинями», хотя они, по его словам, предпочли бы найти мужей в Минас-Жерайсе, и он предложил короне запретить белым женщинам уезжать из Бразилии в Португалию. В марте 1732 г. был принят закон с подобным запретом. Теперь, чтобы покинуть Бразилию, была необходима санкция королевских властей. Это драконовское законодательство было изменено год спустя, когда женщинам со своими мужьями было все же разрешено возвращаться в Португалию без предварительного согласования.

Вследствие малого количества белых женщин, число которых с течением времени так и не увеличилось, стремительный рост количества мулатов в Минас-Жерайсе стал неизбежным результатом. В Ост-Индской компании появилась поговорка: «Необходимость – это мать изобретательности и отец евроазиатов». И эта необходимость вызвала к жизни большой и постоянно растущий класс бразильских мулатов. Но даже когда появилось много белых женщин на выданье, мужчины-португальцы часто предпочитали жить с мулаткой или негритянкой, как заметил де ла Барбине, живя в Байе. Существовала третья причина такого поведения в Минас-Жерайсе, где негры-рабы из Уиды обладали, по всеобщему поверью, особым даром открывать новые месторождения золота. «По этой причине, – писал губернатор Рио-де-Жанейро в июле 1726 г., – нет ни одного горняка на приисках, который не жил бы с негритянкой. Каждый из них уверял, что только с ней ему сопутствует удача». Наконец, была широко распространена практика заставлять цветных женщин-рабынь заниматься проституцией, против чего безуспешно боролись законодатели. Более трех пятых португальцев мужчин-мигрантов приехали из провинции Минью и Дору. В результате в жилах их потомков текла кровь коренных португальцев и уроженцев Африки.

Для будущих поколений вызревала проблема как в общественной, так и в законодательной сфере. Она касалась судьбы детей мулатов у белых отцов. Закон запрещал занимать какую-либо чиновничью или гражданскую должность людям с негритянской кровью. Например, быть членом муниципального совета, хотя это препятствие часто удавалось преодолевать. В 1725 г. советники по делам колониальных территорий обратились к королю с требованием запретить «цветным» людям занимать должности в муниципалитете и разрешить назначать на них только мужей или вдовцов белых женщин. Это поощрило бы людей белого цвета кожи жениться на белых женщинах и иметь детей от них, а не от негритянок и наложниц-мулаток. «В противном случае ни они, ни их потомки не смогут занимать высшие должности в тех областях, где проживают». Утверждать такое законодательство было делом бесполезным. Принимая во внимание, что претендент на должность был не слишком темнокожим, именно его состояние, а не цвет кожи оставался единственным критерием для занятия поста в муниципалитете в Минас-Жерайсе.

В среде тех «цветных», которых вполне можно было принять за белых, с течением времени появилось много таких людей, которые нажили состояние и создали себе положение, посвятив себя занятиям музыкой и живописью или юриспруденции. В середине XVIII столетия они обратились с прошением к королю даровать им право носить шпагу, которым пользовались белые благородные люди. Эту просьбу горячо поддержал Гомеш Фрейре де Андрада, который в этом вопросе, как и в некоторых других, был человеком передовых взглядов своего времени. Что касалось капитании Минас-Жерайс, то для ее жителей король даровал это право в 1759 г., хотя на мулатов правительство продолжало смотреть все еще с большой долей недоверия. Им пришлось ждать полного признания их прав вплоть до наступления следующего века.

Несмотря на преобладание в смешанном населении Минас-Жерайса европейцев и африканцев, здесь было не так уж и мало уроженцев Сан-Паулу и индейцев. Можно вспомнить распоряжение Албукерке, который потребовал, чтобы эмбоаба и выходцы из Сан-Паулу имели равное представительство в муниципальных советах вновь основанных городов. Однако это распоряжение долгое время не выполнялось. Подобным образом предписание короны 1715 г. оказывать предпочтение уроженцам Сан-Паулу, нежели представителям эмбоаба, было принято слишком поздно и не имело последствий. Начиная с 1710 г. вновь прибывшие поселенцы уже значительно преобладали в численности, и уроженцы Сан-Паулу оказались в меньшинстве, за исключением нескольких мест, таких как Питанги, где они осели в своем продвижении на запад. Подобно бедуинам, уроженцы Сан-Паулу были охвачены страстью к путешествиям, у них была врожденная нелюбовь к городскому образу жизни. К тому же они подозревали (и не без основания), что эмбоаба относятся к их обычаям и привычке жить в лесной глуши с явным презрением. Тем не менее между представителями этих двух групп населения заключались браки. Через поколение или два выходцы из Сан-Паулу растворялись без следа в общем населении. Тщательное ознакомление с архивами Минас-Жерайса также доказывает наличие большого количества рабов-индейцев. Большей частью они известны под названием карижо (carijo), несомненно, это были в основном рабы мужского пола. Но были среди них и женщины, которые имели детей от своих хозяев.

Так, много людей обоих полов и различного цвета кожи жили в Бразилии по «закону природы», о чем постоянно с осуждением говорили вице-короли, епископы, мировые судьи и миссионеры, что это привело к появлению толп нищих и бродяг. Особенно это было проблемой для властей Минас-Жерайса. Однако это явление было характерно не только для Бразили, но и для всей Португальской империи в той или иной форме. Этот факт последовательно игнорировали апологеты XX столетия, которые превозносили до небес португальцев-колонизаторов преимущественно тропических стран. В некоторых отношениях они таковыми и были, в том, что касается удивительного упорства, с каким старались выстоять, раз утвердившись, во враждебной им общественной и географической среде. Но у них были свои недостатки, и если для них бедность не была преступлением, то к ней необходимо было относиться просто как к факту, а не пытаться улучшить положение, и приложить больше усилий для ее преодоления.

Рожденный в Бразилии иезуит падре Франсишку де Соуза, который провел большую часть своей жизни в азиатских миссиях, с возмущением писал о «черни, которая переполняет наши оплоты-города, грозя им погибелью». Его жалобу повторяли многие от Мараньяна до Макао. «Стыжусь просить милостыню», – привыкли говорить португальцы, а физический труд обычно презирали больше, чем воровство. Trabalho é para cachorro e Negro («Работа – удел пса и негра»), – гласила бразильская поговорка. Губернатор Рио-де-Жанейро писал королю в 1726 г.: «В копях могут работать только негры, потому что им привычно трудиться на тяжелой работе. Белые и иммигранты-португальцы, даже если их основным орудием труда прежде была кирка, как только ступят на землю Бразилии, сразу отказываются работать. И если Бог не дает им законных средств существования, они начинают жить воровством и заниматься мошенничеством». Когда граф Асумар стал в 1744 г. вице-королем Индии и прибыл в Гоа, то столкнулся с тем, что местное население пребывает в нищете и не ладит с законом. «Никто не хотел ни трудиться, ни заниматься каким-либо ремеслом, многие просто побираются или воруют». Мануэл душ Сантуш, автор книги «Народные бедствия в Пернамбуку», писал, что население Ресифи в 1749 г. достигло 30 тысяч душ, и они «в большинстве своем бедняки и нищие, которые выпрашивают подаяние, бродя от дома к дому». Монах-францисканец сообщает из Макао, «города святого имени Божьего», что в 1742–1745 гг. его население было сплошь нищим, мужчины и женщины предпочитали физическому труду выпрашивать на улицах пропитание.

Я не собираюсь утверждать, что португальцы были единственным народом, которых беспокоила проблема бедности. Историк Джордж Кларк привел данные 1688 г., согласно которым из всего населения Англии в пять с половиной миллионов человек не менее чем миллион с четвертью считались «бродягами и бедняками». Испания и Италия, не говоря уже о таких зажиточных странах, как Франция и Республика Соединенных провинций, также сталкивались в той или иной степени с подобной проблемой. Однако из официальной корреспонденции и рассказов путешественников явствует, что уровень бедности в Португальской империи был особенно высок. С другой стороны, бразильский историк и философ Каю Праду Жуниор в своей книге «Формирование современной Бразилии» утверждает, что вольная жизнь в колонии, которая породила эту массу нищих бродяг, привела в итоге к положительному результату. Она способствовала относительно мирному слиянию в Бразилии трех рас – европейской, африканской и индейской, которые сильно различались в этническом отношении и в своем положении в колониальном обществе.

Вопреки всем утверждениям, что корона и колониальные власти не раз предпринимали попытки справиться с проблемой, все это были полумеры, и окончательно решить ее они не могли. Власти понимали, что положительным ответом был бы законный брак и надежный дом, но холостяки в Минас-Жерайсе (и в других местах) предпочитали вести беспорядочный образ жизни, и достойных жен было трудно найти из-за перечисленных нами причин. В 1721 г. из Лиссабона пришел указ, требовавший от местных властей открывать школы в каждом городе и содержать при них пару учителей: одного преподавателя латыни и второго для обучения детей письму, чтению и арифметике. Оплачивать этих учителей должны были родители учеников. Какие-то результаты это принесло, но образование так и осталось начальным. В 1753 г. первый епископ Марианы попросил разрешить ему привлечь четырех иезуитов для преподавания в недавно открытой семинарии, так как один преподававший в ней иезуит не справлялся со своей работой. В то время как жители Минас-Жерайса желали видеть своих сыновей образованными. Именно поэтому Гомеш Фрейре де Андрада искренне писал королю: «При выборе из двух зол – так и оставить сыновей местных жителей менее образованными или разрешить здесь деятельность монашеских орденов и колледжей – первое зло мне кажется меньшим. Вам решать, ваше величество». Король Жозе дал временное разрешение нескольким иезуитам преподавать в Мариане, но несколько лет спустя под влиянием маркиза Помбала отозвал его.

Одним из методов противодействия дальнейшей метисации в Минас-Жерайсе была депортация в Анголу самых злостных правонарушителей; подобным образом поступали и в других капитаниях. Другой часто применявшейся мерой было зачисление свободных мулатов, негров, индейцев и полукровок в вооруженные отряды под командованием так называемых capitães do mato (дословно – «капитаны леса»), которые прочесывали леса в поисках сбежавших негров-рабов. Эти командиры из Минас-Жерайса получали вознаграждение золотом за каждого пойманного раба по скользящей шкале. Принималось во внимание пройденное ими расстояние и время, потраченное на розыски. После поимки негров сажали в местную тюрьму и затем, после получения от их хозяев денежного вознаграждения, возвращали их им. Указ 1722 г. обязывал capitães do mato не прибегать к избыточной жестокости при поимке сбежавшего раба, но на это распоряжение обычно не обращали внимания. На командиров часто поступали жалобы по той простой причине, что они нередко хватали на улицах ни в чем не повинных негров-рабов, когда те отправлялись выполнять поручения своих хозяев, и только после получения от них денежной суммы рабов отпускали. Капитаны также удерживали у себя беглых рабов в течение длительного времени, заставляя их работать на себя, прежде чем оповещали их настоящих хозяев.

Свободные негры, мулаты и индейцы не могли обладать летальным оружием, им выдавали его, только когда их привлекали к участию в карательных экспедициях и в мероприятиях по поимке сбежавших рабов. Естественно, было трудно добиться соблюдения этого закона, несмотря на жестокие наказания для его нарушителей: сто ударов плетью за первое нарушение и двести – за второе. Законы, запрещавшие принимать мулатов на административные должности, были, вне сомнения, причиной безработицы среди полукровок. Но этот факт король и колониальные власти никак не могли признать прямо. В 1733 г. губернатору Минас-Жерайса было приказано провести секретное расследование о количестве свободных негров и мулатов; последние, как утверждалось, пользовались «исключительной свободой». Служба в милиции давала им работу и возможность применения их бьющей через край энергии. Но, в общем и целом, колониальные власти никогда не переставали смотреть на пролетарских членов этого класса с неодобрением и подозрительностью. Очень похожая ситуация сложилась в Испанской Америке, где уголовное законодательство и ограничительные меры часто использовались против мулатов и людей с негритянской кровью.

Одной из главных обязанностей «капитанов леса» был поиск и уничтожение поселений беглых негров-рабов (quilombos), которые были обустроены в сертане. Обычно они располагались в труднодоступных и отдаленных местах, вдали от городов и основных дорог. Часто это были большие деревни с несколькими сотнями жителей. Изредка жители такого поселения делали вылазки. Обычно они устраивали засады на конвои, в составе которых были пассажиры и товары, или совершали набеги на отдельные фермы и плантации в поисках новых бойцов и женщин. Они также занимались выращиванием зерновых культур и разводили скот для удовлетворения собственных потребностей. Конечно, эти поселения играли роль настоящего магнита для всех рабов, которые намеревались совершить побег. Некоторые поселения, прежде чем их находили, существовали годами. В 1759 г. во время одной карательной экспедиции были обнаружены дети 12 лет, которые были воспитаны и выросли в джунглях. Тем не менее со временем все эти поселения были найдены и разрушены. Тем неграм, которые сопротивлялись при аресте, капитаны отрубали голову, а затем предъявляли ее властям для получения вознаграждения.

«Какие меры должны быть приняты против беглых рабов?» – таким был основной вопрос в Минас-Жерайсе на протяжении всего XVIII в. В марте 1741 г. в ответ на обращение рабочих с приисков был принят указ, согласно которому все те негры, «которые будут пойманы в поселениях беглых рабов, где они самовольно проживают, получат клеймо на плече – букву F». Предписывалось иметь в каждом муниципальном совете железный инструмент для нанесения клейма. Тем, кто бежал вторично, отрезали ухо. Третья попытка обычно каралась смертной казнью. Все равно побеги негров-рабов продолжались и множились. Рабы часто шли на риск, несмотря на опасность быть пойманными и забитыми до смерти. Они гордились своим клеймом, рассматривая его как знак доблести, а не позора. Наконец, властям поступило предложение: всем беглым и пойманным рабам надрезать ахиллово сухожилие на одной ноге. Это могло помешать им бежать, но выходить на работу, кое-как ковыляя, они точно смогли бы. Автор этой позорной идеи заявил, что достаточно будет покалечить подобным образом несколько сот человек, и ни один раб в Минас-Жерайсе не осмелится больше бежать. Он также предложил широко использовать индейцев тапуйя вместо свободных мулатов для поимки рабов-беглецов, поскольку они были обитателями лесных чащоб, хорошо знавших местность, и их больше всего боялись негры.

Предложение надрезать рабам ахиллово сухожилие члены городского совета Марианы в 1755 г. восприняли положительно и обратились с прошением к королю дать на это разрешение. Они также настаивали, что рабы не должны больше иметь возможность становиться свободными, если у них появятся деньги для выкупа, как гласил закон. Но их владелец должен давать согласие на освобождение «просто из милости или за оказанные ему рабами услуги». Король попросил вице-короля графа Аркуша в Байе рассмотреть это обращение. Вероятно, его ответ поразил короля Жозе и маркиза Помбала, так как граф не старался смягчить свои выражения. Он назвал это пресловутое предложение «варварством, недостойным людей, которые называют себя христианами и которые стремятся, хотя бы внешне, жить христианской жизнью. Они заслуживают сурового осуждения за свое обращение и даже за то, что дерзнули предположить, что ваше величество, их король и повелитель, позволит им осуществить столь тираническое деяние. Большинство рабов решаются на побег, потому что их хозяева не дают им пропитания, не готовы прикрыть их наготу, не проявляют к ним должного милосердия и снисхождения ни когда они пребывают в добром здравии, ни в час болезни. Помимо всего вышеперечисленного, они совершают по отношению к ним тысячи жестокостей и придумывают невиданные наказания». Он потребовал от короля немедленно отказаться от предложения городского совета Марианы, и его искренне выраженное гуманное суждение возымело, видимо, свое действие.

Апологеты рабства, которые все еще существуют в значительном количестве, обычно утверждают, что свидетельства о жестоком обращении с рабами являются преувеличением. Владельцы якобы были не заинтересованы в нанесении ущерба своей собственности, заставляя своих рабов трудиться до смерти, сводя их в могилу в течение нескольких лет, затем заменяя их неграми, привезенными из Африки, которые не говорили на языке страны (negros boçais). Распространенное мнение, что бразильцы были исключительно милосердными хозяевами, применимо только к XIX веку, времени империи. Оно противоречит надежным свидетельствам множества очевидцев от миссионера-иезуита Антониу Виейры до Великого магистра ордена госпитальеров Антониу Мануэла де Вильена, не говоря уже об официальной переписке между колониальными властями и королем. Здесь будет достаточно процитировать свидетельство Луиша Гомеша Феррейры, врача-хирурга, который прожил более двадцати лет в Минас-Жерайсе в первой половине XVIII столетия и в итоге написал после своего возвращения в Португалию замечательную книгу «Erario mineral» о своей жизни в Бразилии.

В этом труде он обращается к рабовладельцам Минас-Жерайса с призывом проявлять заботу о больных рабах и предоставлять им теплое жилье. Он пишет: «В этом деле рабовладельцы сильно грешат, за что должны будут дать ответ Богу… Ради их же собственного блага они должны по-доброму относиться к своим рабам независимо от того, больны они или здоровы, и обеспечивать их всем, в чем они нуждаются. И если хозяева рабов будут так поступать, то рабы будут относиться к ним лучше, будут меньше болеть и приносить больше доходов, и им будет что сказать в свое оправдание в Судный день». Автор в своей книге постоянно обличает рабовладельцев в суровом обхождении с рабами, «которых им следовало бы лелеять, как своих собственных детей». Естественно, встречались гуманные хозяева, и им было уделено почетное место на страницах книги, но они были скорее исключением, чем правилом.

Итальянский миссионер из монашеского ордена капуцинов, посетивший Баию в 1682 г., свидетельствовал, что «труд раба настолько тяжел и питание его столь скудно, что срок его жизни в семь лет уже дает право говорить – он долгожитель». Мартинью де Мендонса, внимательно ознакомившись в 1734 г. с положением дел в Минас-Жерайсе, установил, что рабовладельцы, приобретая молодого раба, не рассчитывают, что он проживет больше 12 лет. Он также уточнил, что рождаемость у них очень низкая «по причине невысокой плодовитости женщин вследствие их занятия проституцией, и негритянские дети имеют слабое здоровье, в детстве часто болеют». 130 лет спустя Бертон говорил о невысоком уровне рождаемости у рабов, трудившихся на рудниках и плантациях, несмотря на улучшение здравоохранения. Это относительное бесплодие представляло резкий контраст с высокой рождаемостью негритянок и мулаток – любовниц белых людей в городе и деревне.

Узнать, каково было количество трудоспособных рабов в Минас-Жерайсе, можно из налоговых деклараций о подушном налоге в период между 1735 и 1750 гг. Данные касаются взрослых рабов обоих полов. В 1735 г. их насчитывалось 100 141 человек, согласно последней декларации 1749 г. – 86 797 человек. Эти цифры, конечно, преуменьшены, – когда представлялась такая возможность, налогоплательщики старались подать фальшивую декларацию. Не всегда это удавалось, но в отдаленных районах сделать это было легко. Другие оценки колеблются между 80 и 150 тысячами рабов, но последний показатель был представлен автором рассмотренного нами антигуманного законопроекта в 1751 г. и явно преувеличен. Из списков рабов в 1718–1719 гг. явствует, что наиболее богатые рабовладельцы в Минас-Жерайсе имели от 30 до 50 трудоспособных рабов; но у большинства людей, можно предположить, их было около полудюжины, а многие имели только одного или двух рабов.

Вследствие очень высокой смертности и низкой рождаемости происходило быстрое обновление рабской силы. Это, в свою очередь, предъявляло большие требования к работорговле с Западной Африкой. Мы уже говорили, что рабов покупали в Уиде, потому что тамошние уроженцы были сильнее и выносливее, чем рабы из племен банту. К тому же было распространено поверье, что они обладали почти магической способностью открывать месторождения золота. Доктор Луиш Гомеш Феррейра добавляет, что они были отважны и менее подвержены заболеваниям. По его наблюдениям, «когда они наконец признаются себе, что заболели, то считают себя уже наполовину мертвыми». Банту, по его словам, как только появлялись первые признаки болезни, быстро теряли присутствие духа и вскоре умирали. Согласно данным архивов Минас-Жерайса 1714–1740 гг., большая часть рабов была родом из Уиды, за ней шли Ангола и Бенгела. На третьем месте были индейцы, хотя сомнительно, чтобы их труд использовался в горной отрасли. В самом конце списка находились рабы из Луанго, Конго, Кабу-Верде, Мозамбика и других мест.

Большинство рабов, которых привозили в Бразилию, как уже говорилось, покупали в Уиде. Череда непрерывных войн, связанных с падением Ардры и возвышением Дагомеи в начале XVIII в., давала гарантию постоянного притока рабов, даже если боевые действия часто препятствовали торговле. Дагомея простиралась с севера на юг не более чем на 120 миль и имела протяженность береговой линии всего лишь в 35 миль. Однако ее посещали голландские, английские и французские невольничьи суда наряду с кораблями португальцев из Бразилии. Большинство рабов было из племен йоруба, а также фанти и ашанти, говоривших на языке тви, были представители и других, более мелких племен.

Монархи Дагомеи были жестокими деспотами, склонными к человеческим жертвоприношениям, но, находясь в добром расположении духа, они были столь же заинтересованы продать своих провинившихся подданных и военнопленных, как европейские торговцы их купить. Португальцы никогда не имели никакого политического влияния в этом залитом кровью королевстве, а участь их слабо укрепленного форта в Носса-Сеньора-да-Ажуда во многом зависела от милости правителей Дагомеи. Они не раз изгоняли португальцев из Уиды, когда им это было выгодно. Португальцы были бессильны что-либо противопоставить этому, поскольку все их угрозы уйти из Уиды были только блефом, что прекрасно понимали дагомейцы. Более тревожным фактором, чем капризы негритянских царьков, было агрессивное отношение голландцев, базировавшихся в Эльмине. Они блокировали торговлю рабами у португальцев в бухте Бенина на протяжении почти всего XVIII столетия. Несмотря на падение объема торговли рабами после 1740 г., она продолжала процветать и в XIX столетии, так как это было в интересах как Бразилии, так и Дагомеи.

Рабовладельцы понимали, что различный племенной состав негров в Минас-Жерайсе был надежной гарантией того, что замышляемые против них то тут, то там мятежи не будут иметь успеха. В 1719 г. граф Асумар сообщил королю о широко распространенном заговоре, целью которого было вырезать всех белых в Страстную пятницу, когда они должны были собраться в церкви без сопровождения охраны. О заговоре стало известно в последний момент, потому что уроженцы Западного Судана не смогли договориться с банту из Анголы о том, чей представитель будет провозглашен королем после расправы над их белыми хозяевами. Это постоянное соперничество между суданцами и банту было главной причиной провала подобных заговоров рабов за последние несколько лет. Наиболее опасными среди них были планировавшиеся выступления 1724 и 1756 гг. Страх перед возможным восстанием негров, подобным тому, которое случилось в поселении Палмарис в капитании Пернамбуку, был постоянным ночным кошмаром для властей Минас-Жерайса.

Для Бразилии был характерен один феномен, который был распространен в значительно меньшей степени во французских и английских колониях в Америке. Каждый раб в определенное время мог выкупить себя из неволи. Работая на приисках, рабы могли припрятать не только часть золотого песка, но и даже небольшие слитки. Не говоря уже о том, что хозяева зачастую давали возможность рабам промывать золото для себя после их основной работы. Таким образом, довольно большое число рабов могли купить себе свободу, и это давало многим надежду на избавление от рабства. Может показаться апокрифом история о том, как была построена церковь Святой Ифигении в капитании: на ее возведение пошел золотой песок, который намыли из своих волос, после того как искупались в источнике, чернокожие женщины, поклонявшиеся этой святой. Это говорит о том, что всякое могло происходить в Минас-Жерайсе. Религиозные братства негров (Irmandades), рабов или свободных, иногда накапливали большие материальные богатства. Как, например, «Черные братья Братства Богоматери Святого розария» в Оуру-Прету. Они оплатили печать книги «Triunfo Eucharistico» в Лиссабоне в 1734 г. и приняли ведущее участие в организации дорогостоящих торжеств, которые описаны в этой книге. Братства были подлинно демократическими организациями, они принимали людей любого цвета кожи и обоих полов в соответствии с уставом 1715 г.

Автор «Триумфа евхаристии» подчеркивает приверженность португальцев к внешнему великолепию католического культа, и нигде он не проявлялся так наглядно, как в Минас-Жерайсе. Надо сказать, они предпочитали использовать золото для украшения интерьеров церквей, а не фасадов. Возможно, исходили из принципа, что внутри церковь должна быть более украшена, чем снаружи. Первое символизировало душу Господа, второе – Его тело. Скульпторы и художники обильно применяли сусальное золото при золочении алтарей, ретабло и колонн. Почти все первые церкви были деревянными или имели глинобитные стены (taipa) с деревянным каркасом и были возведены в древней технике pau-a-piqu. Большинство тех церквей, которыми восхищаются современные туристы, были перестроены в камне и перекрыты черепичной кровлей в 1750–1850 гг. Самый распространенный тип постройки – две одинаковые башни по фасаду, возведенные в стиле маньеризма. Среди тех немногочисленных строений, отчасти сохранивших свой первоначальный облик, как в экстерьере, так и интерьере, великолепная небольшая церковь Носса-Сеньора д’О в городке Сабара. Ее внутреннее убранство выполнено в «пламенеющем стиле» эпохи дона Жуана V; сохранилось несколько красивых панелей, декорированных китайскими мотивами, покрытых красным и золотым лаком.

В строительстве этих церквей братства играли большую роль. Иногда братство строило церковь или часовню полностью за счет собственных ресурсов, но чаще братства объединяли свои усилия (не всегда этого удавалось достичь без споров) при возведении больших приходских церквей. Один пример такого рода постройки – церковь Матрис в Катас-Алтас, основанная в 1703 г. или немного позже. Первоначальная небольшая церковь из кирпича-сырца была перестроена во внушительный собор между 1730 и 1750 г. Одна постройка обошлась в 70 тысяч крузадо. Всю сумму собрали местные братства и горожане, заплатив особый налог. Подобные истории повторялись повсюду в Минас-Жерайсе. Корона, как правило, оказывала только случайную и запоздалую помощь, хотя исправно собирала налоги, которые должны были идти на оплату труда клириков, строительство церквей и поддержание в порядке церковных строений.

Если королевские власти пренебрегали своими обязанностями в этом отношении, то местное духовенство восполняло недостачу средств повышенной платой за требы, которую они взимали со своих прихожан. Губернатор дон Браш Балтазар да Силвейра, обратившись к королю по просьбе членов городских советов Минас-Жерайса в июне 1716 г., привел список установленных клириками расценок. Так, с каждого человека-причастника взимали одну драхму золота; те, кто не причащался, уплачивали половину драхмы. Шестнадцать драхм платили за мессу с пением, четыре – за погребальную мессу, три – за венчание, одну – за крещение (не считая подношений) и двадцать – за проповедь. Принимая во внимание, что число клириков было очень небольшим, – в 1712 г. насчитывалось менее 30 приходских священников, – а население довольно значительным, суммы денежных сборов были просто невиданными. Дон Браш также уточнил, что почти всех священников назначал епископ Рио-де-Жанейро, «и большинство из них вели безнравственный образ жизни, будучи воспитанными в Бразилии; их дурной пример был основной причиной того, что местное население жило без Божьего страха». Обращение губернатора, по-видимому, не произвело должного впечатления на короля. Епископу Рио-де-Жанейро было сделано лишь строгое внушение, чтобы он тщательнее подбирал клириков. С другой стороны, нам известно, что в 1726 г. епископ Рио-де-Жанейро направил жалобу королю в связи с делом образцового приходского священника Рибейрана ду Карму. Прихожане на своем собрании приняли решение изгнать священника из-за того, что он не раз обличал их развратную личную жизнь.

Назначение епископа на кафедру Марианы (в 1745 г. им стал Рибейран ду Карму) нисколько не облегчило финансового бремени, возложенного на верующих, если верить анонимному свидетелю. Согласно его сообщению от 1750 г., епископ получал подношений при совершении обрядов крещения и конфирмации на сумму 2600 крузадо в год в виде золота и воска, «которые он немедленно отправлял на продажу по достойной цене». Тот же источник сообщал о годовых доходах епархии более чем в 21 тысячу крузадо. Было распространено мнение, хотя и спорное, что обвинения в алчности духовенства, которые звучали на протяжении всего колониального периода, не имели бы места, если бы корона установила клирикам достаточное жалованье. Средства для этого могли быть взяты из собираемой церковной десятины. Как бы то ни было, но остается непреложным фактом, что Минас-Жерайс продолжает оставаться областью Бразилии, где наиболее ощутимо влияние католицизма.

Еще одним препятствием в деятельности церкви был категоричный запрет королевской власти на учреждение монашеских орденов в Минас-Жерайсе. Этот антицерков-ный подход был беспрецедентным для королей Португалии, которые слыли самыми набожными в христианском мире. Обычно они оказывали самую щедрую помощь этим же орденам повсюду в своих владениях. Минас-Жерайс был единственным местом, где они находились под строгим запретом. Однако он мало что значил для нищенствующих орденов, так как их образ жизни в колониальной Бразилии, как правило, был очень скромным. Однако запрет на деятельность иезуитов был настоящим ударом по образованию молодежи в этой капитании. Первый епископ Марианы основал в 1749 г. семинарию, в которой преподавали латинский язык, моральную теологию и философию. Но когда он попытался расширить программу обучения и увеличить количество учеников и штат преподавателей, губернатор ответил отказом, а король отчасти одобрил. Действие запрета на учреждение монашеских орденов периодически возобновлялось в XVIII в., что указывало, что его не очень-то и соблюдали.

Колониальные власти поощряли, особенно когда они не тратились на это, организацию религиозных процессий и королевских праздников (festas reais), отмечание дат рождений, помолвок и свадеб в королевской семье. Религиозные процессии, в частности, были наиболее любимым развлечением населения Минас-Жерайса, как и повсюду в португалоговорящем мире. Вероятно, самым масштабным и праздничным мероприятием был перенос святых даров из церкви Богоматери Святого Розария в церковь Богоматери Пилар в мае 1733 г. Торжества продолжались больше недели. Участники красочного шествия в масках несли изображения аллегорических персонажей; они шли пешком, передвигались на триумфальных колесницах, гарцевали на конях. Устраивались различные спортивные состязания: скачки и бои быков. Все жители весело отплясывали на улицах под музыку флейт, волынок и гитар.

На главных улицах возводились триумфальные арки, а с перил балконов и подоконников свешивались дорогие ковры и восточные декоративные ткани из дамаста и шелка. Иезуит Диогу Соареш, выдающийся картограф, занимался также организацией карнавальных шествий и ночных фейерверков, вызывавших всеобщий энтузиазм. Был устроен импровизированный театр на открытом воздухе для показа трех испанских комедий «Е1 Secreto a Vozes», «Е1 Principe Prodigioso» и «Е1 Amo Criado». Эти пьесы были хорошо приняты, и актеры, по-видимому, играли профессионально. Люди всех цветов кожи и всех классов принимали участие в этих развлечениях. Губернатор Андре де Мейо де Кастро, граф Галвеаш, тем временем «устраивал праздничное угощение для всех дворян и знатных особ, светских и церковных». Он снискал заслуженную репутацию гостеприимного хозяина, еще исполняя обязанности посла в Риме в 1718–1728 гг. Несомненно, жители Вила-Рики были впечатлены даже теми крохами, которые перепали им с праздничного стола этого богача в мае 1733 г.

Эти празднества были, возможно, самыми расточительными среди тех, которые когда-либо устраивались в Минас-Жерайсе. Но не менее дорогими были «королевские празднества», во время которых отмечали бракосочетания португальских и испанских принцев и принцесс в 1723–1729 гг. Наряду с театральными представлениями устраивались музыкальные концерты на открытом воздухе, во время которых исполнялись сочинения, посвященные данному конкретному событию. В Минас-Жерайсе во второй половине XVIII столетия существовала замечательная школа профессиональных музыкантов-мулатов.

Золото, которым платили за все эти развлечения и на которое украшали церкви, все еще добывалось тем способом, который описали Антонил еще в начале XVIII в. и Джон Мейв спустя столетие в своем труде «Travels in the Interior of Brasil» («Путешествие во внутренние области Бразилии»).

После того как запасы золота в реках и на их берегах были исчерпаны, перешли к добыче шахтным способом. В склонах холмов пробивали туннели значительной протяженности. Луиш Гомеш Феррейра свидетельствует, что некоторые подземные галереи имели в длину 14 и более метров. Но подобный подземный способ добычи был исключением, чем правилом. Кроме того факта, что золото в Минас-Жерайсе было аллювиального происхождения, местные горные породы были слишком непрочными, чтобы при имевшемся тогда оборудовании можно было пробивать в них туннели. Некоторые из техник добычи полезных ископаемых были заимствованы из Западной Африки, так как португальцы знали о горном деле значительно меньше, чем некоторые из их рабов из Западного Судана.

Большей частью в добыче ценного металла были заняты рабы-негры, однако и многие «обедневшие белые» на свой страх и риск занимались разведкой и добычей золота. Это были так называемые faiscadores, или старатели, которых можно встретить в Минас-Жерайсе и в наши дни. Они работают индивидуально или небольшими артелями, ведут разведку местности, намывают золото или копают шурфы в отдаленных районах. Зачастую вся их добыча – это несколько крупинок золота, едва хватающих на хлеб насущный. В прошлом наиболее зажиточные старатели владели несколькими рабами. Они постоянно обращались с прошениями к королю о даровании им иммунитета от ареста их имущества, в случае несвоевременной уплаты долга, каким пользовались владельцы табачных и сахарных плантаций. После длительных колебаний корона издала в 1752 г. указ, что у тех золотодобытчиков, на которых трудится 30 или более рабов, в случае задолженности не будут подвергаться аресту ни их рабы, ни оборудование для добычи золота. Против этого выступили купцы и лавочники, так как вся торговля в Минас-Жерайсе велись на основе кредита, и этот указ осложнял взыскание долгов. Тем не менее он продолжал действовать на протяжении многих лет.

Труд старателей и рабочих на золотых приисках был неимоверно тяжел и приводил к опасным заболеваниям. Луиш Гомеш Феррейра писал: «Там они трудятся, там они едят и там же принуждены спать. Они ходят по холодной земле и камням или стоят по колено в студеной воде, при этом обливаясь жарким потом. Потому они быстро простужаются и подвержены многим болезням – плевриту и пневмонии, паралитическим припадкам и конвульсиям». Наибольшая смертность отмечалась среди негров-рабов, отношение к которым было крайне суровым; у них было плохое жилье и одежда. Ферейра пишет, что хорошо относились к рабам лишь единицы рабовладельцев.

Среди обычных заболеваний, которые были распространены и среди белых, и среди негров в Минас-Жерайсе, как и повсюду в Бразилии, была дизентерия, гельминтозы и венерические болезни. Феррейра оставил нам истории болезней и описание методов их лечения. Острая форма дизентерии приводила к изъязвлению нижнего отдела кишечника и гангрене прямой кишки. В то время причиной этого был mal do bicho («солитёр», если переводить дословно – «болезнь от червяка»). Этой формой дизентерии чаще всего болели в долине реки Сан-Франсиску. Жителей призывали не забывать о профилактике – поддерживать личную гигиену и ежедневно мыться, а утром первым делом принимать стопку кашасы. Эта последняя привычка сохранилась на обоих побережьях Южной Атлантики, – в Бразилии и Анголе рюмку водки натощак называют mata-bicho (можно перевести как «заморить червячка»). Смертность от заражения гельминтами была очень высокой, в чем-то ситуация была схожей с современным положением в самых бедных районах Бразилии. Равным образом, были широко распространены венерические заболевания, и не только в низших слоях общества. Некоторые способы лечения были ужасно болезненными, и Гомеш Феррейра вспоминал, как зажиточный землевладелец заплатил ему за излечение 500 драхм золота.

Луиш Гомеш Феррейра был искусным хирургом и опытным терапевтом. Буйное население капитании Минас-Жерайс давало ему широкие возможности для практики – от вправления костей до быстрой остановки кровотечения. Сохранились его описания удивительных методов лечения тяжелых пулевых ранений, ножевых и сабельных ран. Его пациенты были людьми крепкими, никакой анестезии в то время не существовало. Его часто вызывали для оказания срочной помощи неграм-рабам, попавшим в аварию на приисках. Вполне объяснимо, что среди негров-рабов был широко распространен алкоголизм, – чтобы забыться после тяжелой работы, они прибегали к помощи «белой девчонки» (moça branca), как они называли водку.

Этот врач-хирург во многом опередил свое время, и его труд «Erario Mineral» является замечательным вступлением к гораздо более позднему «Пособию по тропической медицине». В отличие от своих коллег он предельно внимательно относился к применению двух самых привычных и часто используемых средств лечения – приему слабительного и отворению крови. Как уже упоминалось, Феррейра призывал к соблюдению гигиены, и это в то время, когда принимать ванну в Европе считали роскошью, а врачи не слишком беспокоились о чистоте простыней.

Решительно разоблачая врачебную практику знахарей (curandeiros), мужчин и женщин, которые пользовались большой популярностью в Минас-Жерайсе, Гомеш Феррейра понимал, что многие травы и растения обладают лучшими лечебными свойствами, чем дорогие таблетки и порошки, импортируемые из Португалии. Он с особенной похвалой отзывался об уроженцах Сан-Паулу, обладавших знаниями о «корнях, травах, растениях, деревьях и плодах, так как они годами странствуют по лесам и лечат все болезни с их помощью. Кроме того, они тесно общаются с индейцами, от которых узнают много полезного». Несомненно, были у него и явные заблуждения. Так, он верил в профилактические свойства мочи. Но твердо придерживался принципа, что при лечении следует руководствоваться «здравым смыслом и личным опытом, нежели печатными трактатами известных ученых». Он выступал против тех бесчисленных врачей, которые относятся к учению Галена и античных авторитетов как к «Скрижалям закона».

Горняк на приисках, которому удалось преодолеть все опасности нелегкого существования в Минас-Жерайсе и выжить, был также вынужден бороться с завышенными требованиями сборщиков налогов и высокой стоимостью жизни. Протоколы заседаний муниципалитета Вила-Рики говорят о попытках его членов противостоять незаконной деятельности монополистов и оптовых торговцев, которые продавали важные импортируемые товары по высоким ценам голодного времени, искусственно создавая дефицит сушеной рыбы, оливкового масла, уксуса, пшеничной муки и сыров. Даже губернаторы иногда попадали под подозрение. Этим функционерам, как и всем гражданским и военным чиновникам вплоть до капитана, королевским указом от августа 1720 г. было строжайшим образом запрещено заниматься любыми видами торговли и коммерции, прямо или косвенно. Офицеры отрядов милиции были выведены из-под действия этого указа; решение об этом было принято позднее. Однако и их коллеги в регулярной армии мало обращали на него внимание. В сентябре 1723 г. дон Лоренсу де Алмейда, губернатор Минас-Жерайса, открыто пожаловался на то, что «монополисты, люди с нечистой совестью, враги общественного порядка», распространяют слухи, что он скупал маис через третьи лица. Эту ложь он с возмущением отвергал. Его опровержения могли бы звучать убедительно, если бы мы не знали, что он наживался на контрабанде алмазов.

Высокие цены на продовольственные товары свидетельствовали о том, что их поддерживали люди, имевшие земельный надел или ферму, где они выращивали овощи, мелкую птицу, свиней и тому подобное для снабжения своих семей и домашних рабов. Излишки продукции они с прибылью продавали городским жителям. Например, доктор Гомеш Феррейра, практикующий врач и хирург, был также владельцем фазенды Сан-Мигел-ду-Бон-Ретиру в Итаколоми. Высокая стоимость жизни в Минас-Жерайсе нашла забавное отражение в анекдоте, который Мартинью де Мендонса рассказал в письме своему другу в Лиссабоне в 1734 г.: уроженец Сан-Паулу спрашивает португальца, есть ли у короля ферма, с которой он кормится, и, когда тот ответил «нет», пробормотал: «Ну что ж, я не удивлен, что его величество требует от нас все наше золото, ведь ему приходится платить за продукты по розничным ценам».

В отличие от предпринимавшихся в начале века попыток контролировать приток рабочей силы с плантаций на прииски теперь власти озадачились законодательной поддержкой старателей и шахтеров за счет сельского хозяйства в Минас-Жерайсе. Эти усилия имели ограниченный успех, так как именно земля кормила людей.

Одной из причин, почему цены оставались столь высокими в Минас-Жерайсе, была сложная и запутанная система сбора налогов и пошлин. Налоги на предметы первой необходимости, случалось, были выше, чем на предметы роскоши. Подвергались налогообложению все товары, продукты питания, рабы и скот, который пригоняли по трем основным путям из Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу и Баии. Сельскохозяйственная и промышленная продукция самого широкого спектра, производимая в четырех комарках (районах) Вила-Рика, Риу-дас-Мортес, Сабара (Риу-дас-Вельас) и Серра-ду-Фриу, на которые был поделен Минас-Жерайс, облагалась королевской десятиной (dizimos reais). На основных речных переправах все путники платили пошлину за себя и за своих вьючных животных. Был установлен налог quinto на добычу золота и операции с ним, составлявший пятую часть его стоимости (отсюда его название). Большинство сборов и налогов шло на выплату жалованья военным и гражданским чиновникам для обеспечения деятельности церковных учреждений. Но вскоре ими стали распоряжаться королевские власти, и излишек вместе с королевским налогом quinto начали отправлять в Лиссабон. Вдобавок, ко всему прочему, корона периодически обращалась к гражданам с просьбой о добровольных дарениях (donativos), чтобы покрыть внеочередные расходы, например на приданое для королевских принцесс или на Войну за испанское наследство. Кроме всех перечисленных поборов жители Минас-Жерайса были обязаны также платить налоги, которые шли на содержание различных муниципальных служб, на ремонт дорог и мостов. Как правило, сбор налогов отдавался на откуп контрагентам, которые могли оставлять себе излишки, если таковые оставались.

В первой половине XVIII в. в Бразилии существовали различные виды десятины. Взималась десятина (или ее эквивалент в золоте) с основных продуктов сельского хозяйства, таких как маниок, кукуруза, рис, сахар, табак, овощи и фрукты, а также с заготовленной древесины. Десятина, уплачиваемая натурой, распространялась на домашний скот и птицу, ульи, мед, воск, сыры и строительные материалы, а также на продукцию сахарных заводов и винокурен, выпечку хлеба и тому подобное. Личная десятина взималась с чистых доходов любого учреждения или торгового предприятия. Ее не собирали королевские чиновники, но она выплачивалась в качестве поощрения непосредственно клирикам на Пасхальной неделе. Король Португалии собирал колониальную десятину, будучи Великим магистром ордена Христа. Она была предназначена для нужд церковных учреждений на заморских территориях.

Стоимость пошлины на бакалейные товары, которые привозили в Минас-Жерайс, зависела от того, были это жидкие (molhado) или сухие (secco) продовольственные товары. К первым относились вино и оливковое масло, ко вторым – все остальные, от чая до круп, в эту же группу товаров входили сельскохозяйственные инструменты и другие орудия труда, текстиль, одежда, мебель. Наибольшими пошлинами, которые не менялись с 1714 г., облагали жизненно необходимые товары, поскольку они рассчитывались в зависимости от веса. Например, на соль, на которую распространялась королевская монополия, были высокие пошлины в бразильских портах. Один алкейре соли стоил 720 рейсов в Рио-де-Жанейро; цена повышалась до 750 рейсов, когда товар привозили в Минас-Жерайс. В окончательную стоимость входили расходы на упаковку, доставку и страхование и процент прибыли. Поэтому неудивительно, что, когда житель Минас-Жерайса покупал товар на рынке, ему приходилось платить за один алкейре соли 3600 рейсов. С другой стороны, предметы роскоши, такие как шелковые ткани, которые относились к категории «сухих товаров», были относительно более дешевыми.

Пошлины, которые должны были платить купцы и путешественники, въезжая на территорию Минас-Жерайса, собирали на специальных постах, расположенных в наиболее удобных для этого местах в узких ущельях и на речных переправах. О работе контролеров нам известно из бухгалтерской книги, которую вели в 1716–1717 гг. на одном из постов на берегу Риу-Гранди. Эта запись представляет особый интерес, поскольку содержит внешнее описание одного из тех жителей Бразилии, кто создавал страну в XVIII столетии.

«Пропустить Мануэля Нуньеса Виану, среднего роста, круглолицего, темноглазого, черноволосого, вместе с его обозом, груженным 23 бочками жидкого товара. Риу-Гран-ди, 14 мая 1717 г. (подпись) Мануэль Нуньес Виана».

Уплатив требуемую пошлину, торговец получал расписку и мог продолжать свой путь. На обратном пути из Минас-Жерайса он также останавливался на том же посту. Его тщательно проверяли на предмет того, какое количество золота и рабов он собирался провезти. Торговец должен был уплатить королевский налог на золото, если у него отсутствовало свидетельство об оплате.

Как бы ни был обременителен сбор налогов, больше всего в Минас-Жерайсе было проблем с взысканием налога на золото на всем протяжении колониального периода. Строго говоря, старатели были не против королевского налога (real quinto), но им не нравилось, какими способами его собирали. Удовлетворительного решения этого вопроса так и не удалось добиться. Герцог Ньюкаслский в частном письме в 1739 г. утверждал, что «король Португалии имеет абсолютную власть в своих владениях и может объяснить необходимость и потребовать уплаты любого налога», но это было преувеличением. Хотя в теории и по складу характера дон Жуан V был абсолютным монархом, его представители в Минас-Жерайсе были принуждены поступать очень осторожно и постоянно обдумывать свои дальнейшие шаги, пока в Бразилии все не почувствовали неукротимую энергию маркиза Помбала.

Система сбора налога на золото, установленная Албукерке в 1710 г., работала неудовлетворительно. Его преемник дон Брас Балтазар да Силвейра заключил соглашение с членами муниципального совета в декабре 1713 г., что они будут платить короне каждый год налог в 30 арроб (440 кг) взамен уплаты кинту (quinto). Но король отказался признать это соглашение и приказал дону Брасу денонсировать его и вернуться к прежней системе налогообложения. То есть к налогу, взимаемому с каждого промывочного лотка. Он попытался это сделать, но жители Каэте и Морру-Вельу устроили мятеж, и появилась угроза дальнейшего распространения беспорядков. Поскольку у дона Браса не было регулярных подразделений, а милиция встала на сторону мятежников, он был вынужден (по его собственным словам) «пройти под Кавдинским ярмом». В итоге он согласился на налог в 30 арроб.

Лиссабон на время смирился с неудачей, но когда в конце 1717 г. дона Браса сменил новый губернатор граф Асумар, он получил указания попытаться увеличить долю короны в добываемом золоте. В марте следующего года он заключил соглашение с муниципалитетами, согласно которому они предоставляли только 25 арроб, но королевские власти поставили под свой контроль пункты таможенного досмотра, взимавшие пошлины с вывозимых и ввозимых товаров. Это был хитрый маневр, который в 1750 г. обеспечил короне получение 31 арробы золота.

Корона была недовольна соглашением, заключенным в марте 1718 г., о сокращении королевского налога на золото (quinto), так как население росло и сумму налога следовало увеличивать. Королевский указ от 11 февраля 1719 г. предписывал открыть одну или даже несколько плавилен в Минас-Жерайсе. Сюда должно было поступать все золото, предназначенное на экспорт из капитании, где из него отливали бы слитки, ставили клеймо и взимали налог. В самом Минас-Жерайсе по-прежнему разрешался оборот золотого песка, с помощью которого расплачивались за повседневные покупки и осуществлялись платежи. Но его не разрешалось вывозить в другие области Бразилии под страхом сурового наказания. Две роты драгун, сформированные исключительно из жителей Северной Португалии, были отправлены в Минас-Жерайс в том же году. Теперь граф Асумар имел военную поддержку, которой так недоставало предыдущим губернаторам.

После получения королевских инструкций граф Асумар 18 июля 1719 г. опубликовал объявление, что плавильни золота откроются 23 июля 1720 г. в Вила-Рике, Сабаре, Сан-Жуан-дел-Рее и Виладу-Принсипи. Вслед за объявлением быстро распространились самые дикие слухи, «в которых было много лжи и мало правды, и посеянные ими семена не пропали, и теперь в школах учат доктрине Маккиавелли, а не учению Христа». Озадаченные слухами старатели также понимали, что им предстоит преодолевать большие расстояния по дикой местности до ближайшей плавильни, где их ждали дополнительные расходы и проволочки со стороны коррумпированных чиновников. «Земельные магнаты» (podersos da terra) и вероотступники-монахи, с которыми боролся Асумар, начали возбуждать недовольство среди старателей, которые вышли на улицы с оружием, что грозило беспорядками в различных районах. Первые бунты были подавлены драгунами без особого труда, но гораздо более серьезные события начались в Вила-Рике в ночь с 28 на 29 июня 1720 г.

Очевидной причиной этой вспышки возмущения было крайнее недовольство местным королевским судьей. Его едва не линчевала разгневанная толпа, ворвавшаяся к нему в дом, однако он был заранее предупрежден и успел скрыться. Имущество судьи было разграблено, его наложница-мулатка изнасилована, слуги избиты. Затем бунтовщики вышли на улицы протестовать против намечавшегося согласно указу короля открытия монетного двора и плавильни. Три дня спустя около 2000 человек прошли маршем к соседнему городу Рибейран-ду-Карму. Граф Асумар обнаружил, что там он мог рассчитывать только на 40 драгун (остальные были больны или в увольнении), а местные жители проявили полное равнодушие к происходившим событиям. Бунтовщики представили графу ультиматум из 18 пунктов, среди которых было требование отказаться от строительства плавильни и объявление безоговорочной амнистии, скрепленной королевской печатью. После кратких переговоров Асумар дал согласие выполнить все условия, «тем более что они выказали при этом покорность», и ликовавшая толпа вернулась с победой в Вила-Рику.

Асумар вовсе не собирался выполнять соглашение, на которое он пошел под давлением. Он пытался выиграть время, чтобы мобилизовать все лояльные ему силы. Это были горожане Сан-Жуан-дель-Рей и большая часть выходцев из Сан-Паулу в окрестностях этого города. Возможно, горожане еще горели желанием отомстить эмбоаба. Возникшие между вождями мятежников разногласия вскоре предоставили графу возможность первым нанести удар. Во главе протестного движения у его истоков стоял иммигрант из Миньоту некто Пашкуал да Силва Гимарайнш, который нажил большое состояние, занимаясь торговлей и добычей золота на холме (тогго), возвышавшемся над городом Вила-Рика и названном в его честь. Еще одним достойным упоминания главарем мятежников был отставной судья Мануэл Мушкейра да Роза, который поднялся на волне ненависти к своему преемнику. Когда движение начало разрастаться, к его руководству пришел уроженец Минью и погонщик мулов Фелипе душ Сантуш. Вместе с несколькими своими сподвижниками он, по-видимому, рассматривал возможность убить или изгнать губернатора и провозгласить, по сути, независимость Минас-Жерайса от короны. Большинство людей пока не были готовы на этот шаг, и жителей Вила-Рики все больше беспокоили вооруженные банды негров-рабов, которых Пашкуал да Силва и другие главари имели в своем распоряжении.

Собрав достаточно сил для наступления, граф Асумар возглавил колонну из полутора тысяч человек, которая ранним утром 14 июля вышла из Рибейран-ду-Карму. Он занял Вила-Рику, не встретив сопротивления, захватил вожаков мятежа, провел их по улицам в назидание для всех и затем отправил в цепях в Рио-де-Жанейро для дальнейшей экстрадиции в Лиссабон. Фелипе душ Сантуш избежал ареста в этот раз, но вскоре был схвачен во время попытки поднять селян на восстание. Асумар решил устроить показательную расправу над ним, быстро организовал подобие суда и приговорил его к смертной казни через удушение. Голова осужденного была выставлена на позорном столбе в центре Вила-Рики, а отрубленные конечности вывесили на обочине дороги. С той же самой целью запугать горожан граф распорядился сжечь дома вождя Пашкуала да Силвы и его соратников на холме Морру. Ночь была ветреной, и огонь перекинулся на соседние дома. Неграм-рабам повезло, они напились захваченным в суматохе бренди. Когда-то оживленное место оказалось в полном запустении, и с тех пор оно получило название Холм пожарища (Morro da Queimada).

Из дальнейшей переписки с королем и полемических заявлений графа становится очевидным, что он в глубине души чувствовал свою вину в устроенном им судилище и последующей казни Фелипе душ Сантуша. Губернатор не имел права выносить смертный приговор в отношении вольноотпущенника, не посоветовавшись с королевскими судьями. Асумар оправдывал свое решение недостатком времени для консультаций с судьями в комарках, а судья Вила-Рики бежал в Рио-де-Жанейро. Тем временем было крайне необходимо немедленно преподать бунтовщикам урок на будущее. Король принял его объяснения, хотя и не без некоторого сомнения; в итоге все пришли к официальному заключению, что суровый поступок Асумара возымел желаемый эффект. Банды негров-рабов перестали держать в страхе население Минас-Жерайса, а рабочие приисков осознали, что «иго гражданского послушания – это несравненно лучше, чем разнузданная свобода». Действительно, народ в Вила-Рике был настолько напуган, что когда несколько месяцев спустя граф Асумар распространил намеренно ложное воззвание к мятежу, не вышел ни один человек. Все больше людей селились на земле, возрождая старые трудовые семейные традиции, и все новые законопослушные иммигранты прибывали из Португалии. В 1734 г. Мартинью де Мендонса писал о тружениках приисков: «Следует сказать, к чести тех, кто правит ими, что у короля нет более послушных вассалов, которые готовы пожертвовать даже своим состоянием, лишь бы верно служить королю. К служителям правосудия здесь относятся с глубоким уважением, и это несмотря на то, что некоторые из этих служителей ведут себя крайне недостойно». Такого же мнения придерживался граф Галвеаш. Он рассказал королю о последнем, состоявшемся в 1733 г., подношении его величеству (donative real), собиравшемуся по добровольной подписке. Многие обедневшие жители жертвовали «золото, драгоценности и платья своих жен». Конечно, были несогласные с подобным утверждением. Диогу де Мендонса Корте-Реал, государственный секретарь Жуана V, обрушился с осуждениями на жителей Минас-Жерайса. Он называл негров и мулатов не иначе как бродягами, которые пользуются слишком большой свободой, кочуя по диким пустынным местам Америки. Однако этот престарелый господин никогда не бывал в Бразилии.

Несмотря на то что граф Асумар выиграл последний раунд в противостоянии с Вила-Рикой и окончательно утвердил здесь власть короля, он не осмелился построить плавильные цеха, но сохранил старую систему налогообложения. Король, со своей стороны, довольно неохотно согласился с амнистией, дарованной графом бунтовщикам в июле 1720 г. Тем самым он молчаливо признал временную неудачу своих планов. Но ненадолго. Следуя последнему совету Асумара, дон Жуан V разделил слишком большую капитанию Сан-Паулу и Минас-Жерайс на две. Этим официально подтвердил, что уже было, по сути, давно свершившимся фактом. Первым губернатором новой капитании, преемником Асумара, король назначил дона Лоренсу де Алмейду, который показал себя с лучшей стороны в Пернамбуку. Ему было поручено сделать все возможное, чтобы обеспечить большую доходность королевского налога с золота, но прежде всего его задачей было учреждение монетного двора и плавилен, как и было предусмотрено в 1719 г.

Дон Лоренсу столкнулся с враждебным отношением жителей Минас-Жерайса к идее построить плавильные цеха, несмотря на то что муниципалитет Вила-Рики обещал Асумару построить монетный двор за свой счет в качестве репараций за мятеж 1720 г. Для того чтобы избежать хлопот, связанных с нежелательным строительством, представители муниципалитета обещали поднять ежегодный налог на золото с 30 до 37 (а позднее – до 52) арроб. Дон Лоренсу принял это предложение и сообщил об этом в Лиссабон. Однако король был полон решимости преодолеть этот камень преткновения и приказал губернатору во что бы то ни стало настоять на создании монетного двора и четырех плавильных цехов. Будучи более удачливым или более тактичным, дон Лоренсу смог, прибегнув к хитрости и уговорам, открыть в феврале 1725 г. монетный двор и одну плавильню в Вила-Рике. Два других плавильных цеха были построены в июле 1734 г. в Сабара и в Сан-Жуан-дель-Рей, но план постройки четвертого предприятия, по-видимому, не был реализован. Королевский налог на золото теперь собирался на плавильнях; дополнительно 5 процентов платили за технологический процесс отливки золота в слитки и за сеньораж. Монетный двор (Casa da Moeda) в Вила-Рике также принимал золото для чеканки монет после уплаты всех налогов. В мае 1730 г. дон Лоренсу снизил налог с 20 до 12 процентов, что привело (как и ожидалось) к большому обороту золота. Но этот эксперимент продолжался недолго, и в сентябре 1732 г., согласно королевскому распоряжению, налог был снова значительно повышен.

С точки зрения старателей, система работала отлаженно, хотя и были жалобы на трудности доставки золота из отдаленных районов капитании в Вила-Рику, пока не были в 1734 г. построены еще два плавильных цеха. Что же касается короны, то она была далеко не довольна, потому что возросшая добыча золота не оправдала ее ожиданий. Все из-за того, что по-прежнему процветали контрабанда и различные злоупотребления. Проблема горячо и долго обсуждалась в Лиссабоне, сам дон Жуан V внимательно рассматривал предложенные альтернативные меры. После долгих дискуссий и консультаций с бывшими губернаторами Минас-Жерайса, таких как граф Асумар и дон Лоренсу де Алмейда, в итоге было решено ввести подушную подать. Это предложение сделал личный секретарь короля Алешандре де Гусман, родившийся в Бразилии.

Для реализации этого намерения был выбран Мартинью де Мендонса де Пина де Пруэнса. В 1733 г. он прибыл в Бразилию и провел консультации с губернатором Минас-Жерайса и муниципалитетами капитании, которые были категорически против новой системы налогообложения. Жители настолько страшились введения подушной подати, что в марте 1734 г. они предложили вместо нее поднять королевский налог на золото минимально до 100 арроб, любой избыток поступал в плавильни и доставался короне. Граф Галвеаш принял предложение и сообщил о нем королю, так как полагал, что от ежегодной суммы в 100 арроб обязательно останутся излишки. Напротив, Мартинью де Мендонса, по словам свидетелей, «разъезжал повсюду и убеждал людей принять то, что их сегодня так угнетает. Чтобы еще больше запутать дело, он посещал школы и просил учеников написать на бумаге свое имя, потому что хотел узнать, у кого лучше почерк. С этими подписями он вернулся в город [Вила-Рика] и снова обошел все школы с тем же намерением. И после этого созвал собрание, на котором заявил, что простые люди капитании требуют введения подушной подати, как это можно видеть из их подписей». В результате совет графа отвергли, и новый губернатор Гомеш Фрейре де Андрада 1 июля 1735 г. принял слегка измененный вариант подушной подати в Минас-Жерайсе.

Одной из причин решения короля ввести новое налогообложение, было придать ему более справедливый и понятный характер. Все рабы обоих полов старше 12 лет платили налог по плоской шкале в 4¼ драхмы золотом за человека, даже те, кто был слишком стар или болен, чтобы работать. Более того, свободные негры, мулаты и люди смешанного происхождения, которые не владели рабами, должны были платить такую же подушную подать за себя. Ремесленники и работники платили ту же сумму, в то время как магазины, лавки и таверны были разделены на три категории, и их владельцы платили соответственно 24, 16 и 8 драхм. Плавильные цеха были закрыты, оборот монет в Минас-Жерайсе запрещен, хотя разрешили свободное обращение золотого песка. Подушная подать платилась 15 марта и 15 сентября. Те, кто запоздал с платой даже на день, сразу же штрафовались. В случае если по прошествии нескольких недель человек не мог найти необходимую сумму в золоте, то его рабы, товары или личная собственность конфисковывались для взыскания подати.

Подушная подать оказалась крайне непопулярной по следующим причинам. Налог лег тяжелым бременем на бедных. Старатели, рабам которых сопутствовала удача в добыче золота, платили ту же сумму за каждого раба, что и старатели, рабы которых намывали мало золота или вообще ничего. Последних было значительное большинство. Подобная картина наблюдалась и в торговле. Владельцы малодоходных лавок и таверн платили такой же налог, что и хозяева магазинов, приносивших большой доход. Фермеры были вынуждены платить также десятую часть (dizimos) урожая и пятую часть за своих рабов (quintos), таким образом подпадая под двойное налогообложение. Многим цветным женщинам и мулаткам приходилось заниматься проституцией, чтобы скопить золото для выплаты подушной подати. Временная граница налога в 12 лет была явно несправедлива, под его действие подпадал даже раб, нанятый слепым нищим для сбора милостыни.

Однако хуже всего было наложение ареста на имущество в обеспечение долга тех людей, которые не уплатили по счетам в оговоренные сроки или задержали выплату подати. Вся система коммерции и торговли в Минас-Жерайсе основывалась на долгосрочном кредите. Для того чтобы заплатить подушную подать, многие были вынуждены брать в долг или продавать драгоценности своих жен и детей. Рабов также покупали на основе долгосрочного кредита, и в случае несвоевременной уплаты подати на них королевские чиновники забирали рабов у хозяев. Это отрицательно влияло на торговлю с купцами в портах, которые все более неохотно давали кредиты старателям. Все это привело к тому, что Мартинью де Мендонса пожаловался королю, что на него смотрят как на «палача народа» (algoz do povo). Несмотря на умелую защиту Алешандре де Гусманом своего детища, король своим указом от 3 декабря 1750 г. отменил ненавистную подушную подать. В следующем году были вновь открыты плавильные цеха и восстановлен прежний налог, основанный на гарантированном минимуме в 100 арроб, который граф Галвеаш временно одобрил еще в марте 1734 г.

Одной из причин, почему корона так долго не отменяла подушную подать, несмотря на ее крайнюю непопулярность, был в 1725–1735 гг. пугающий рост контрабанды золота и различных подделок под него. Следует вспомнить пророчество Антониу де Албукерке 1710 г., когда он предсказал, что 3/5 королевского налога на золото так и не будет собрано. Обращаясь к положению дел в золотодобыче, которое сложилось перед введением подушной подати, Алешандре де Гусман в 1750 г. риторически вопрошал: «Возможно ли представить такое, чтобы кто-либо добровольно отказался от пятой части своего капитала, когда он может эти деньги с небольшим риском и усилиями сохранить для себя?» И так это и произошло. Требование заплатить 20 драхм золотом из каждой сотни в королевское казначейство и еще 5 процентов за отливку слитков и за сеньораж было само по себе достаточным, чтобы объяснить широкое распространение подлогов и уклонений от уплаты налогов. Соблазн пойти на это объяснялся и многими другими факторами: дикой горной местностью, где располагались прииски, плохим состоянием дорог, бюрократическими проволочками в конторах при плавильных цехах и продажностью низкооплачиваемых чиновников. Последнее, но не менее важное, о чем следует сказать: государство платило за 72 грана золота по фиксированной цене в 1200 рейсов, в то время как на рынке его цена колебалась от 1350 до 1500 рейсов.

Золото доставлялось контрабандой по малым рекам и лесным тропам в Баию и Рио-де-Жанейро. Затем значительная его часть перевозилась нелегально на Азорские острова и Гвинейское побережье, в Буэнос-Айрес и даже во Французскую Гвиану. В еще большем количестве контрабандное золото доставлялось в Лиссабон на обычных кораблях и судах Ост-Индской компании «в ящиках из-под сахара и в потайных местах в трюме и каютах моряков». Власти отдавали самые строгие распоряжения и угрожали самыми суровыми наказаниями контрабандистам. Однако была поймана только мелкая сошка. Никто не осмеливался свидетельствовать против влиятельных людей, занимавшихся контрабандой в огромных масштабах. Эти люди вступали в прямой сговор с официальными чиновниками, первейшей обязанностью которых было предъявить им обвинение.

Губернатор Рио-де-Жанейро, обращаясь в июле 1730 г. к королю, писал, что его не беспокоит тот факт, что какой-то бедняк попытается провезти на судне контрабандные 500 или 600 драхм золота: «Ваше королевское величество не должны обращать внимание на такие мелкие правонарушения, потому что подобное может случиться в любом частном домовладении». Но указывал на те случаи, когда торговые компании основывались только ради одной цели – избежать уплаты королевского налога. В марте 1731 г. тайный осведомитель сообщил о подпольном монетном дворе и плавильне, обнаруженных им в Минас-Жерайсе в отдаленном горном районе Серра-де-Параопеба. Это было делом рук фальшивомонетчиков под руководством Инасиу де Соуза Феррейры, беспринципного, но образованного авантюриста. Он начинал как брат ордена ораторианцев, а затем, еще до того, как прибыл в Бразилию, стал капитаном корабля Ост-Индской компании. В преступное сообщество входили также опытные работники плавильного производства и более 30 хорошо вооруженных негров-рабов. В этом отдаленном поселении существовала также ферма, складские помещения и часовня. Духовные потребности этого преступного автономного сообщества удовлетворял доминиканский монах.

Инасиу де Соуза настолько свыкся с морской службой, что ввел флотскую дисциплину для своих подчиненных. Им запрещалось злоупотреблять спиртными напитками и играть в азартные игры под угрозой суровых наказаний, при этом не делалось различий между белыми и черными нарушителями принятого распорядка. Его главным агентом в Вила-Рике был Мануэл де Афонсека, секретарь дона Лоренсу де Алмейды, который снабжал их важной информацией. Банда также имела своих осведомителей в Рио-де-Жанейро и Лиссабоне. Широко распространились слухи, что инфант дон Франсишку, непутевый брат короля Жуана V, был вовлечен в это криминальное предприятие. О том, что банда имела могущественных покровителей при дворе, свидетельствуют события, произошедшие после ее разгрома. Однажды пасмурным мартовским утром по распоряжению доктора Диогу Котрин де Соузы, судьи города Сабара, солдаты атаковали и разгромили тайное незаконное поселение. Некоторые бандиты смогли убежать, но Инасиу де Соуза и другие его подельники были схвачены и отправлены в цепях в Лиссабон, чтобы предстать там перед судом. Хотя они и были пойманы на месте преступления и были представлены убедительные доказательства их противоправной деятельности, в частности чеканочные прессы, Инасиу де Соуза и участники преступного сообщества после нескольких лет тюрьмы вышли на свободу. Некоторые из них даже вернулись в Минас-Жерайс.

Конечно, не всем преступникам сопутствовала удача и не у всех была протекция. Граф Сабугоза в 1732 г. поймал в Байе двух уроженцев Португалии, которые были фальшивомонетчиками. Оба по его приказу были приговорены к сожжению на костре в соответствии с предусмотренным законом наказанием за подобное тяжкое преступление. В 1732–1733 гг. в Сан-Паулу и Тижуку прошли аресты мошенников, подделывавших золотые слитки и изготовлявших фальшивые золотые монеты. Однако мне не удалось выяснить, какова была их дальнейшая участь. Во всяком случае, контрабанда золота и оборот фальшивых монет продолжались на всем протяжении колониального периода. Но, вероятно, эта преступная деятельность достигла пика в 1730-х гг. Именно в этот период бразильские власти прибегли также к самым жестоким наказаниям тех, кто занимался незаконной добычей алмазов. Можно сказать, что, какие бы суровые меры ни предпринимались для предотвращения подделки монет и контрабанды золота, их с лихвой превзошли безжалостные меры в отношении тех, кто добывал алмазы. По библейскому выражению, контрабандистов золота наказывали бичами, а контрабандистов алмазов – скорпионами.

Глава 8

Алмазный округ

В результате изучения материалов, касающихся истории колониальной Бразилии, можно прийти к выводу, что короли Португалии патерналистски относились к своим подданным. Как правило, личные жалобы внимательно рассматривались на королевских советах, даже если, как мы видели, бюрократизм и волокита могли затянуть решение на годы. Стремление короля добиться справедливости видно на примере того, как внимательно выслушивали обе стороны при рассмотрении дела и как тщательно анализировали противоречившие друг другу свидетельства перед вынесением окончательного вердикта. (По общему признанию, эту процедуру иногда намеренно затягивали, насколько было возможно, так как в этом случае предусматривалась значительная выплата из королевской казны.) Если власти и получали много золота от своих вассалов через подати, десятины и налоги, то они же предусматривали и различные выплаты, в том числе и пенсий как вдовам и сиротам в отдаленных колониях, так и бездельникам-придворным в Лиссабоне.

Король часто пересматривал свои предыдущие решения, когда сталкивался с убедительным свидетельством, что в результате проводимой им политики страдают его подданные. Отмена подушной подати в 1750 г., когда он пошел навстречу общественному мнению в Минас-Жерайсе, – наглядный этому пример. Читатель, наверно, помнит, что решение о введении подати было принято только после двух лет консультаций, инициатором которых был сам король. Другим таким примером было распоряжение об отмене налога на продукцию местного кружевного производства. Этого потребовали крестьянки Минью, делегация которых посетила Лиссабон в 1749 г., и их требование удовлетворили. Но была одна область в империи, о которой не позволялось вести свободную дискуссию. Это был Алмазный округ (Distrito Diamantino) в Минас-Жерайсе. Здесь если и случались неизбежные конфликты между интересами короны и ее подданных, первые соблюдались без малейших колебаний, даже в ущерб моральным и экономическим законам. Король мог и уступал, где возможно, но только не в Алмазном округе. Во внутренних областях Бразилии репрессивные законы часто можно было обойти с относительной легкостью и остаться при этом безнаказанным, но только не в запретном и мрачном месте, метко названном Серру-ду-Фриу (Холодная гора).

Отряды бандейранте под командованием Фернана Диаса Пайса в 1670-х и 1680-х гг. уже проходили через эти места. Но тогда все усилия были сосредоточены на поиске серебра и изумрудов, а не золота и алмазов. Надо было пройти полмира, отправиться в Индию и на Борнео, чтобы найти алмазы. В то время считалось, что Бразилия богата изумрудами, да и древняя традиция говорила об этом. Богатые месторождения золота были найдены в верховьях реки Жекитиньонья и в ее притоках в первые же дни «золотой лихорадки». В этой дикой и негостеприимной местности быстро стали появляться лагеря старателей, а их основной лагерь (arraial) был в 1714 г. преобразован в городское поселение Виладу-Принсипи. Однако неизвестно, в какой день в следующем десятилетии некоторые дальновидные старатели осознали впервые всю ценность алмазов.

Старателям и их помощникам-рабам попадались в большом количестве эти камни, когда они промывали гравий в руслах рек в поисках золота. Но для них это были просто какие-то кристаллы, возможно горного хрусталя. Их использовали в качестве фишек в карточных играх, и они легко меняли своих владельцев. Так продолжалось довольно длительное время. Пока кто-то побывавший в Индии не понял наконец их истинную ценность. Этот человек и его компаньоны сохранили в тайне это открытие и пользовались им, стараясь не вызывать у окружающих подозрение. В 1726 г. несколько камней попали в руки дона Лоренсу де Алмейды, губернатора Минас-Жерайса. Он также сделал вид, что не имеет никакого представления о ценности этих камней, хотя на самом деле определил их сразу же. Ведь он стал знатоком этих самоцветных камней во время своего длительного пребывания в Гоа, который был тогда центром торговли алмазами. Дон Лоренсу собрал большую коллекцию алмазов, пользуясь незнанием старателей, но однажды в Вила-Рике какой-то обыватель выдал эту важную тайну. Толпы авантюристов с рабами немедленно переключились с добычи золота на поиск алмазов, устремившись в пустынные дебри хребта Серру-ду-Фриу.

Теперь у дона Лоренсу не было иного выбора, как только рассказать королю о том, что происходит. Что он и сделал в письменном послании 22 июля 1729 г. В скептическом тоне он сообщал, что «небольшие белые камни» были найдены в Серру-ду-Фриу, но местные жители не знают, что они представляют собой на самом деле. Будучи в сомнении, имеют ли эти камни какую-либо ценность, он не сообщал об их открытии. Сейчас он посылает шесть камней в Лиссабон, чтобы ювелиры дали им надлежащую оценку. В ожидании ответа короля он издал указ, которым приостанавливаются все горные работы в районе, где была сделана находка, и отменяются все права владения на ранее выделенные участки. В своем ответе от 8 февраля 1730 г. корона вынесла суровое порицание дону Лоренсу, что он не сообщил об открытии ранее. Поскольку последние два года пассажиры на борту судов, прибывавших из Бразилии, регулярно провозили алмазы. Дону Лоренсу было велено узнать мнение местного общества о необходимости введения королевского налога на добываемые алмазы и затем принять его.

26 июня 1730 г. дон Лоренсу издал указ о добыче и торговле алмазами. Был установлен подушный налог в пять милрейсов на каждого работника, свободного или раба, в алмазных копях, а коронный судья в Вил а-ду-Принсипи был назначен суперинтендантом, ответственным за распределение алмазоносных участков в этой местности. На расстоянии не менее двух лиг от любого места добычи алмазов не позволялось открывать торговую лавку, магазин и таверну. Никому не разрешалось покупать алмазы у рабов, и суперинтендант был обязан изгонять любого монаха, который наведывался в Алмазный округ. Его границы не были точно определены, и, так как налог был небольшим, поиск алмазов продолжился прежними темпами. Самым процветавшим лагерем старателей стал Тижуку, который вскоре превзошел Виладу-Принсипи по населению и экономическому значению, хотя и не имел подобного ему официального статуса.

Корона не одобряла умеренную политику дона Лоренсу и 16 марта 1731 г. потребовала от него ограничить добычу алмазов долинами рек Жекитиньонья и Рибейран-ду-Инферну. Устанавливалась минимальная цена участка по 60 милрейсов за квадратную сажень, далее их продавали на аукционе тому, кто предложит большую цену. Право разработки самых перспективных участков сохранялось за короной. Каждый, кто не был непосредственно занят в добыче алмазов, изгонялся из долин этих двух рек, даже если они годами проживали там вместе с семьями. С целью объяснить принятие подобных драконовских мер королевские власти заявили, что к еще более суровым мерам прибегали Великие Моголы в алмазных копях Голконды.

Дон Лоренсу попытался ввести подобные ограничительные меры в январе 1732 г., но под напором последовавшего за этим огромного количества жалоб, протестов и петиций принял решение сохранить ограничения временно на год, начиная с конца декабря. Жители Тижуку предложили вместо этого выплатить подушную подать в 15 милрейсов, и дон Лоренсу согласился на это, увеличив налог до 20 милрейсов. Добыча алмазов благополучно продолжилась в Серру-ду-Фриу. Но один пункт в перечне его январских мер был сохранен. Это было распоряжение изгнать из алмазоносной области всех свободных негров и мулатов обоих полов, там оставались только белые и негры-рабы, участвовавшие в добыче драгоценного минерала. Также сохранялся в Минас-Жерайсе запрет неграм, свободным и рабам, и мулатам на ношение любого защитного оружия, «даже простой палки». Нарушение каралось двумя сотнями ударов плетью. И это в стране, где повсюду можно было встретить бродяг или разбойников, не говоря уже об опасных диких зверях и ядовитых змеях, и где практически каждый ходил вооруженным до зубов!

Король и его советники в Лиссабоне были по-прежнему недовольны относительно умеренным курсом дона Лоренсу. Однако поняли, что объемы контрабанды алмазов превысили контрабанду золота. Сменивший 1 сентября 1732 г. дона Лоренсу на посту главы капитании Минас-Жерайс граф Галвеаш привез с собой инструкцию повысить подушную подать до 40 милрейсов. Это не сильно увеличило доходы короля, но скорее ограничило количество занятых в добыче изумрудов, производство их сократилось, и цены остались прежними. Два года спустя Тижуку стал административным центром Алмазного округа, и в первый раз была проведена тщательная демаркация его границ. Первоначальная граница составляла по окружности около 50 лиг, но впоследствии в состав округа были включены ближние местности, где были обнаружены алмазы. Власть в этом районе осуществлял интендант с широкими судебными, фискальными и административными полномочиями. Он был в значительной степени независим от губернатора Минас-Жерайса и вице-короля в Байе.

Первым управляющим Алмазного округа стал доктор Рафаэл Пиреш Пардинью, адвокат по уголовным делам, плодотворно и много потрудившийся на своем поприще в Бразилии в основном в капитании Сан-Паулу. Его коллега, принимавший вместе с ним участие в демаркации границы округа, Мартинью де Мендонса де Пина де Пруэнса, был одним из самых доверенных советников дона Жуана V. К тому же это был чрезвычайно образованный и умный человек. Он принадлежал к группе интеллектуалов Estrangeirados (дословно – «поклонники всего иностранного»), стремившихся внедрить в Португалии идеи Просвещения. Де Пруэнса служил в войсках принца Евгения Савойского, воевавшего против турок, и провел некоторое время в Англии, где стал большим приверженцем учения Джона Локка. Он был командирован в Бразилию с целью провести в жизнь решение о введении подушной подати на золото и алмазы в соответствии с планом, который разработал Алешандре де Гусман. Выбор королем этих двух выдающихся граждан стало особым событием в Португальской Америке, где, как мы видели, всегда всем заправляли военные губернаторы.

Португальская судебная система в этот период была известна своей продажностью, что признается всеми, кто был знаком с официальной перепиской. В своем послании от 14 февраля 1738 г. лорд Тироули, как всегда, с юмором замечает: «Португальцы, более чем какой-либо иной народ, привержены правилу Священного Писания, что любой дар открывает все пути для дарителя. Просто невероятно, как быстро решается самый сложный вопрос, стоит только преподнести подарок. Более того, его ждут. И хотя дарения невеликие – десяток-другой бутылок иностранного вина или несколько ярдов сукна замечательного качества, этого бывает достаточно. Часто к этому присовокупляются и деньги». В отличие от большинства своих коллег Пиреш Пардинью и Мартинью де Мендонса имели завидную репутацию людей порядочных и честных. В этом отношении они напоминали некоторых известных испанских судей, приближенных к королю Кастилии, которым он поручал расследовать злоупотребления в своей Американской империи. Гомеш Фрейре де Андрада, прирожденный вояка, который возглавлял попеременно едва ли не все южные капитании Бразилии в 1733–1763 гг., в самом почтительном тоне вел переписку с этими двумя сановниками, к которым относился скорее как к коллегам, чем как к подчиненным.

Достигший значительных объемов импорт бразильских алмазов в Лиссабон в начале 1730-х гг. неизбежно повлек за собой резкое снижение их рыночной стоимости. В какое-то время цена алмазов стала равна 7_3 их цены, существовавшей до 1730 г. Некоторые современники, включая графа Сабугозу, объясняли подобное падение стоимости махинациями финансистов-евреев Англии и Голландии. Надо признать, еврейские купцы Лондона и Амстердама, в чьих руках первоначально была сосредоточена большая часть торговли индийскими алмазами из Бенгалии и Голконды, были глубоко расстроены внезапным наплывом бразильских алмазов. Но не обязательно возлагать на них всю вину за обрушение рынка. В Лиссабоне долго обсуждали меры по снижению добычи алмазов, чтобы поднять на них цену. В этих дебатах принял участие Джон Гор, один из известнейших торговцев алмазами, чье мнение было особенно весомым.

Повышение налога с 5 до 40 милрейсов не обескуражило охотников за алмазами в Серру-ду-Фриу, и поэтому корона в итоге приняла решение полностью запретить добычу алмазов в округе на несколько лет, пока цены вновь не поднимутся. Это решение вылилось в указ графа Галвеаша, который был оглашен в июле 1732 г. Одновременно в Алмазном округе вводился запрет на добычу как россыпного золота, так и разрабатываемого шахтным способом. Любой человек, раб или свободный, оказавшийся в этом месте, отныне подлежал немедленному аресту, даже если при нем не было алмазов. Если задерживали раба, то его бичевали, а затем продавали. Свободные люди должны были уплатить штраф, затем их арестовывали и высылали за пределы округа. Ни один тамошний житель не имел права иметь любой горняцкий инструмент. Позднее наказания действительных или подозреваемых в добыче, контрабанде и продаже алмазов людей все более ужесточались, и судебная власть в лице управляющего не принимала никаких апелляций.

Напрасно несчастные жители Алмазного округа протестовали против этих драконовских мер, которые лишили многих людей средств к существованию и обрушили некогда процветавший лагерь Тижуку в бездну экономической депрессии. Самое большее, что они смогли получить, – это неохотное согласие королевской власти на возобновление золотодобычи в некоторых местностях, где никогда не встречалось алмазов. Провести в жизнь это решение, после предварительных консультаций, было поручено губернатору Минас-Жерайса (с марта 1735 г. им был Гомеш Фрейре де Андрада) и управляющему Алмазного округа. Следует заметить, что выделенные места для добычи золота были в значительной мере выработаны, и было во многом бесполезным занятием пытаться найти там хоть какие-то крупицы золота или алмазы. Тем самым уступка властей практически не имела никакого значения.

Эти драконовские меры и тщательность, с какой их осуществили драгуны Минас-Жерайса под личным наблюдением Рафаэля Пиреша Пардинью, вскоре возымели желаемый результат. Поток алмазов из Серру-ду-Фриу сократился до небольшого ручейка контрабандных алмазов, и цена на алмазы в Европе начала расти. Вдохновленная подобным поворотом событий в 1736–1737 гг., корона приняла решение возобновить добычу алмазов в строго ограниченных объемах и на монопольно-контрактной основе. Еще в 1732 г. граф Сабугоза потребовал, чтобы только королевские власти имели право управлять алмазными копями. Прошло пять лет, и его преемник граф Галвеаш горячо поддержал это решение как единственно правильное. Он указал на имевшиеся прецеденты, такие как доходная монополия императора Австрии на медные рудники Венгрии, табачная монополия католического короля Кастилии и монополия на варку пива герцога Баварии. «Возможно ли это, – риторически вопрошал вице-король, – что все эти правители имеют вассалов, которые верно и честно управляют такими большими и важными предприятиями от их имени, а его величество не в состоянии найти двух честных людей, которые могли бы сделать ту же работу для него?» Он порицал традиционное португальское злословие, способствовавшее распространению молвы среди иностранцев о недобросовестности и нераспорядительности португальцев, «которые, по мнению этих господ, были не способны служить своему государю». Мартинью де Мендонса и другие сановники жаловались на врожденную, как они считали, неспособность португальцев создавать и управлять большими торговыми компаниями, как это делали англичане и голландцы. Однако корона всегда предпочитала контрактную систему, как это было продемонстрировано в случае с производством соли и других важных товаров. Она была официально принята 1 января 1740 г., и первый контракт, подписанный в июне предыдущего года с партнерами Жуаном Фернандешем де Оливейрой и Франсишку Феррейрой да Силвой, вступил в законную силу.

Этот контракт был рассчитан на четыре года: с 1 января 1740-го по 31 декабря 1743-го. Поиск алмазов был ограничен руслом и берегами реки Жекитиньонья и ближайшей к ней территорией. Число привлеченных подрядчиками рабов для добычи алмазов не должно было превышать 600 человек, на каждого из которых выплачивалась короне подушная подать в 230 милрейсов. Любые рабы, занятые поиском алмазов вне означенного района и застигнутые за этим занятием, немедленно передавались в собственность короны. Это касалось также тех рабов, которые были привлечены к добыче сверх разрешенного лимита в 600 человек. Все добытые алмазы передавались на хранение управляющему. Местные королевские чиновники, администрация и судебные органы должны были оказывать содействие заключившим контракт двум сановникам. Если последние подозревали кого-либо в незаконной добыче, покупке или продаже алмазов, они могли информировать управляющего о своих подозрениях. Тот, в свою очередь, имел право изгнать из пределов округа любого человека, подозреваемого в этом, и оспорить это решение не было никакой возможности.

Все протесты жителей Серру-ду-Фриу против этих деспотических распоряжений игнорировались. Например, когда муниципальный совет Вил а-ду-Принсипи однажды попытался протестовать против обысков, проводимых по требованию подписантов контракта в магазинах и лавках торговцев, обычно заканчивавшихся ничем, расправа с ними доктора Пиреша Пардинью была короткой. Он твердо заявил, что он вместе с офицером, командиром драгун, уполномочен проводить эти обыски, когда сочтет это необходимым. Если жителям не нравится такое обращение с ними, они имеют полное право покинуть Алмазный округ и переехать на жительство в другое место. И добавил, что все они одним миром мазаны, независимо от цвета кожи, и белые принимают алмазы, украденные черными. Свое обращение к муниципальным советникам, которых он назвал «слабоумными», закончил так: «Вам следует понять, что его величество не стал бы устанавливать четырехлетний запрет, требующий больших издержек, без основательной на то причины, и я предпочел бы увидеть полностью обезлюдевший Алмазный округ, нежели разрешить его жителям возобновить свою торговлю алмазами».

Для поддержания жестких ограничений в отношении недовольных жителей власти полагались в основном на драгунов Минас-Жерайса. Как мы уже упоминали, существовали две роты, солдаты которых были рекрутированы в северной области Португалии. В 1733 г. была сформирована третья рота, в 1746 г. – четвертая. 80 драгун осуществляли постоянное дежурство в Алмазном округе. С течением времени в рядовые стали набирать местных жителей, но офицеров всегда присылали из Португалии. Граф Сабугоза также в 1729 г. сформировал роту драгун для службы в Минас-Новасе и для патрулирования дорог, ведущих из этого горнодобывающего региона в Алмазный округ. Основной задачей этих драгун было задержание торговцев контрабандным золотом и алмазами.

Путешественники в Португалии XVIII в. и в ее заморских владениях обычно резко отрицательно относились к оборванным и недисциплинированным португальским солдатам, но драгуны Минас-Жерайса были достойным исключением. Они были всегда прекрасно экипированы и дисциплинированы. Первая рота прибыла в 1719 г. под командованием капитана Жозе Рудригеша де Оливейры, ветерана Войны за испанское наследство. Он удостоился искренней похвалы графа Асумара за «непрестанное усердие и старание», которые тот проявил, пройдя по крутым дорогам в разгар сезонных дождей от побережья до Вила-Рики. Более того, его люди были настолько дисциплинированными, что «не дали никакого повода для раздражения местным жителям, платя сразу же за все приобретенное ими». Граф также заметил, что их поведение вызвало уважение к драгунам у каждого жителя Минас-Жерайса. Вторая рота под командованием капитана Жуана де Алмейды прибыла несколько месяцев спустя. Асумар с сожалением сообщал, что этот офицер не столь озабочен поддержанием дисциплины среди своих людей на марше.

Подавление мятежей в Питанги и Вила-Рике, где драгуны сыграли решающую роль, не очень-то способствовало их популярности среди населения Минас-Жерайса. Отныне к ним начали относиться с боязливым уважением. С другой стороны, они расправились с частными армиями могущественных землевладельцев, которые терроризировали местное население. Об этом свидетельствуют «бунты в сертане» (motins do sertão), в долине реки Сан-Франсиску в 1736 г. Размещение на постой солдат в частных домовладениях вызывало всеобщее возмущение, и это было тоже причиной недовольства участников мятежа в 1720 г. в Вила-Рике. Частично требования жителей удовлетворили, построив несколько лет спустя казармы в Рибейран-ду-Карму и Вила-Рике, казармы же в Сан-Жуан-дел-Рей и других поселках появились значительно позже. Корона не выплачивала непосредственно жалованье солдатам и не обеспечивала их обмундированием, делалось это на контрактной основе; также это касалось медицинской службы и госпиталей.

Драгуны занимались постоянным патрулированием дорог Минас-Жерайса, лишь небольшой отряд оставался в резерве в казармах. Они имели право останавливать и обыскивать каждого встречного, на предмет возможного обнаружения контрабандного золота и алмазов. Солдаты получали вознаграждение в зависимости от стоимости конфискованного ими товара. Они восполняли небольшую свою численность повышенной активностью и бдительностью, особенно в Алмазном округе. Их патрули обычно имели поддержку отрядов, занятых поиском беглых рабов, которые подчинялись своим командирам (capitães do matd). Эти люди ориентировались в сертане гораздо лучше драгун и были проводниками солдат в отдаленных районах.

Несмотря на суровость законов, бдительность драгун и монополию на добычу алмазов, было, конечно, невозможно покончить с их незаконным поиском и торговлей. Дикая пересеченная местность давала прекрасную возможность создать тайники во многих местах. Да и контрабандный вывоз алмазов из Алмазного округа не представлял особой проблемы для таких его адептов, как бродячие торговцы или погонщики мулов. Незаконная добыча алмазов называлась garimpo, а люди, ей занимавшиеся, garimpeiros (гаримпейросы). Многие старатели, которые разорились вследствие указов, запретивших в 1730-х гг. разведку и добычу алмазов, с неизбежностью ушли в тень, но garimpeiros не были грабителями или бандитами. Работая в одиночку или в составе небольших отрядов, они никогда не нападали на драгун и не причиняли беспокойства своим землякам. Но когда их начинали преследовать солдаты или милиция, они храбро сопротивлялись. Схваченные гаримпейросы никогда не предавали своих товарищей, и им никогда не предъявляли обвинений в грабеже, насилии или иных тяжелых преступлениях, кроме обвинения в оказании сопротивления при аресте. Несмотря на то что день и ночь королевские солдаты вели на них охоту, словно на диких зверей, garimpeiros продолжали свою деятельность до конца колониального периода. Как правило, найденные ими алмазы были лучшими по качеству, чем те, которые были добыты на государственных приисках.

Garimpeiros, независимо от цвета кожи, были свободными людьми. Их не следует путать с бежавшими неграми-рабами – calhambolas. Естественно, как только им представлялась возможность, они тоже были вовлечены в незаконную добычу алмазов и золота. Но им часто, чтобы прокормиться, приходилось резать скот и домашних животных, и потому их можно было с полным правом назвать бандитами и грабителями. В то время как у гаримпейрос в соседнем лагере или деревне обычно проживала семья, и он мог одновременно заниматься как законной, так и незаконной добычей алмазов, беглому негру-рабу противостоял каждый свободный человек. И у раба не было иного убежища, как в киломбо, незаконном поселении, среди множества таких же изгоев, как он. Судя по жалобам интендантов и монополистов, не было недостатка в покупателях подпольных алмазов, несмотря на тот факт, что (с июня 1745 г.) никому не разрешалось появляться в Алмазном округе без письменного разрешения управляющего.

В первые 10 или 15 лет после открытия месторождений алмазов технология их добычи оставалась неизменной и во многом той же, что и при добыче золота в Минас-Жерайсе. Главным инструментом был лоток (bateia), в котором порода из русла реки промывалась и просеивалась. В сообщении 1735 г. говорится: «Отсутствует определенный признак наличия в породе алмазов. Но неопровержимое доказательство их отсутствия – это когда нет ни частицы золота в лотке. И наоборот, чем больше золота содержится в породе, тем больше в ней может оказаться алмазов. Размер зерен золотого песка также пропорционален размеру алмазов, поэтому, когда крупицы золота небольшие, такими же будут и алмазные камни». Бразильские алмазы требовали большей обработки, чем алмазы Индии и Борнео, и на этом они теряли в весе и размерах.

Позднее лотки были заменены решетами, а последние во второй половине XVIII в., в свою очередь, сложной системой желобов, водоводов и трубопроводов. Уровень в реках поднимался в сезон дождей, с октября по апрель, поэтому в эти месяцы всю ту породу, которая была выбрана из русла рек в относительно сухой сезон, просеивали. Как и в случае с разработкой месторождений золота, часто было необходимо строить прочные дамбы большой протяженности, чтобы отводить воды с конкретного участка реки даже во время благоприятного сезона. Были известны случаи, когда дамбы прорывало и негры-рабы тонули в бурном потоке.

Несмотря на бдительный надзор за неграми-рабами, когда они промывали породу в поисках алмазов, и тщательные обыски после окончания рабочего дня, им удавалось украсть много качественных камней. «Десяти белых недостаточно, чтобы следить за одним негром, – написал неизвестный свидетель в 1735 г. – По этой причине, – объяснял он, – негры отдавали очень большие алмазы своим мастерам, которые передавали их затем негритянкам, а те продавали камни в тавернах белым. Торговля шла тайно. Своим хозяевам негры отдавали только небольшие алмазы. Все вышесказанное было одной из причин, и не последней, почему негров неохотно привлекали к этой работе». Подобно тому, как это происходило и на золотых приисках, власти были убеждены, обоснованно или нет, что мулатки и негритянки, которые продавали продовольствие и напитки старателям, были главными посредниками в контрабандной торговле. Это объясняет суровые запреты на торговлю вразнос, которой занимались цветные женщины в местах добычи алмазов.

Согласно письменному свидетельству 1735 г., каждый, кто имел возможность заплатить подушную подать, мог заниматься добычей алмазов в Серру-ду-Фриу, в которой были заняты около 18 тысяч негров-рабов. Несомненно, это была сильно преувеличенная цифра. Реальное число рабов было от 8 до 9 тысяч, о чем мы узнаем из официальных данных 1736–1740 гг. Одной из причин ограничить число рабов, занятых добычей алмазов, до 600 душ при существующей контрактной системе, было снизить риск краж и контрабанды алмазов. Как правило, один белый (или мулат) был надсмотрщиком над восемью неграми-рабами, но последние постоянно находили возможность обмануть своих работодателей, хотя во время работы на них была только набедренная повязка.

Рабы трудились в согнутом положении, лицом к лицу со своими надсмотрщиками, выбирая из промытого гравия алмазы и отбрасывая оставшуюся пустую породу. Их часто заставляли менять место своей работы, чтобы они не могли извлечь из пустых отвалов припрятанные там ими алмазы. Но и в этом случае рабы точно могли определить место, где они были спрятаны, и под покровом ночи возвращались за ними. Первое, чему обучали рабы-старожилы вновь прибывших негров-рабов (moleques), – это как красть алмазы. «Для этой цели они брали бобы или зерна кукурузы, а затем забрасывали их в рот с некоторого расстояния. Так они показывали, как надо прятать алмаз во рту и глотать его». Также тренировали ловкость рук и осваивали другие трюки, которые помогали им прятать алмазы между пальцами или в ладони. В результате длительных упражнений они научились подбирать алмазы с земли пальцами ног «и удерживать их там до конца рабочего дня, а после идти в свои бараки». Другим распространенным приемом было протолкнуть алмаз в ноздрю в тот самый момент, когда раб якобы намеревался вдохнуть нюхательный табак. Рабы также отращивали длинные ногти, чтобы спрятать под ними алмазы. Были у них и другие самые разнообразные методы, которые слишком сложны, чтобы описывать их здесь. Самым предпочтительным приемом было, вероятно, проглатывание алмазов. Когда раба подозревали в таких действиях, его запирали в камере и заставляли принять сильнодействующее слабительное, настоянное на перце Малагета.

Когда негр обнаруживал алмаз, спрятать который в отвале породы не представлялось возможным, то выпрямлялся, хлопал в ладоши, поднимал руки вверх и разводил их в стороны, зажав камень между большим и указательным пальцем. Надсмотрщик забирал у него камень и клал его в миску, в которую собирали все найденные за день алмазы. Во времена Джона Мейва рабы получали вознаграждение в зависимости от размера сданных ими алмазов. Так, кому повезло найти алмаз весом в одну ойтава (17,5 карата), того «короновали венком из цветов и несли в процессии вплоть до здания администрации; там за него платили его хозяину и отпускали на свободу. Он получал в дар комплект новой одежды и разрешение работать самостоятельно. Когда негр находил камень в 8 или 10 карат, то получал две новые рубашки, новую брючную пару со шляпой и отличный нож. Соответствующие премии выплачивались за определенное количество небольших камней». Мейв также замечает, что оплата труда негров была мизерной, «и в некоторых отношениях с ними более трудно иметь дело, чем с людьми других профессий». Их хозяева, наоборот, жили на широкую ногу, устраивали едва ли не каждый день обеды «с обилием изысканных яств, подаваемых на посуде „Веджвуд”, их домашнее хозяйство могло обеспечить подобный образ жизни».

Нечто подобное было характерно и для начального этапа развития Алмазного округа. Лагерь Тижуку во времена своего расцвета (1730–1753 гг.) был известен показной роскошью тех людей, которые делали хорошие деньги на добыче алмазов. В Байе, Рио-де-Жанейро, Оуру-Прету и других местах значительную часть своего состояния они тратили на женщин легкого поведения, открыто бросавших вызов общественному мнению. В своем указе от 2 декабря 1733 г. граф Галвеаш страстно осудил подобное поведение. Он заклеймил «распутный и позорный образ жизни бесчестных женщин, которых много в шахтерском лагере Тижуку. Им уже недостаточно, что их носят рабы в крытых носилках и креслах; они имеют наглость без всякого почтения входить в дом Божий в богатых и ярких одеждах, которые совсем не подходят для женщин подобного сорта». Его превосходительство распорядился уведомить всех этих женщин легкого поведения, что они должны покинуть район Серру-ду-Фриу в течение восьми дней. В противном случае они окажутся в тюрьме, а все их состояние будет конфисковано. Выполнение этого поручения возлагалось на коронного судью и командира отряда драгун.

Сведения о результатах этой кампании отсутствуют, но, судя по тому, какие последствия имели подобные указы в других странах, она могла иметь только временный эффект. В любом случае одна из наиболее известных фигур в истории Алмазного округа – Франсишка да Силва, или просто Шика да Силва. Она была рабыней-мулаткой, которая стала наложницей вначале местного дворянина, а потом – алмазного миллионера доктора права Жуана Фернандеша де Оливейры, известного персонажа второй половины XVIII в., который удовлетворял все ее прихоти. Например, поскольку она никогда не видела моря, то выразила желание узнать, как выглядит корабль. Фернандеш де Оливейра приказал выкопать искусственное озеро и построить большой корабль с мачтами, парусами и реями, который мог маневрировать, и с командой из 10 человек. Он также построил для нее большой загородный дом; место, где он находился, носит название chdcara da Xica da Silva («Усадьба Шики да Силва»). Там проходили поистине лукулловы пиры, ночные балы, устраивались театральные представления в ее честь. Никто другой, кроме этого известного миллионера, не мог позволить себе подобное поведение, который к тому же строил церкви и щедро их одаривал. Хотя те предприниматели, кто разбогател в Тижуку, одевались согласно последней европейской моде и выписывали роскошные наряды, предметы домашнего обихода, мебель и оружие из Лиссабона независимо от их стоимости.

Возвращаясь к вопросу о незаконной добыче алмазов, следует констатировать, что к ней были причастны не только отдельные старатели и беглые рабы. Мошенничали в большей или меньшей степени и те состоятельные предприниматели, которые подписывали контракты на разведку и добычу алмазов. Несмотря на то что количество рабов, занятых в добыче, строго ограничивалось 600 душ, подрядчики нанимали много дополнительных работников под тем предлогом, что те должны были расчищать место для поисковых работ, валить лес, подвозить продовольствие. Критики подобной системы утверждали, что таким образом привлекались к работам до 4000 рабов, но это явное преувеличение. Власти внимательно следили за выполнением контрактов, и весьма сомнительно, чтобы от них можно было скрыть истинное число рабов, и даже половину из вышеуказанного их количества было невозможно не заметить. Еще одним нарушением, хотя и не столь распространенным, был промысел алмазов в небольших протоках и ручьях, которые располагались вне границ выделенных участков. Наконец, предпринимателям, заключившим контракт, было выдвинуто обвинение в приобретении у гаримпейрос и отчасти даже у собственных рабов незаконно добытых алмазов.

С точки зрения простых жителей, но не короны, самым лучшим временем Алмазного округа были годы деятельности братьев Калдейра, заключивших контракт на добычу алмазов. Фелисберту Брант, самый старший и наиболее предприимчивый, явно действовал по принципу «Ворон ворону глаз не выклюет». Он закрывал глаза на махинации контрабандистов, а иногда даже сотрудничал с ними. В эти годы интендант и главный судья были уже людьми старыми и больными, что отразилось не в лучшую сторону на деятельности администрации. Братья Калдейра Брант были выходцами из Сан-Паулу, уроженцами Бразилии, в то время как Жуан Фернандеш де Оливейра-старший родился в Португалии. Тижуку, благодаря добыче алмазов, процветал, и под его влиянием росло благосостояние окрестных поселений.

Жуан Фернандеш де Оливейра-старший, несмотря на то что имел проблемы с законом, как и Фелисберту Калдейра Брант, подло интриговал против Бранта в Лиссабоне и в итоге способствовал его разорению. Фелисберту в 1752 г. был арестован по подозрению в обмане короля и в цепях доставлен в Лиссабон на суд. Его дело все еще находилось на этапе следствия, когда большое землетрясение, случившееся в День Всех Святых в 1755 г., разрушило его тюрьму, и весь город превратился в развалины. Оказавшись в результате страшного бедствия на свободе, Фелисберту бежал и сумел добиться аудиенции у могущественного министра Себастиана Жозе де Карвалью (позднее ставшего маркизом Помбалом). Он потребовал справедливости для себя и быстрого суда для решения своей участи. Правда, не добился ни того ни другого. Но хотя бы его не отправили вновь в тюрьму, а позволили уехать в Калдаш-де-Раинья, место, известное своими термальными источниками, где Фелисберту вскоре скончался. Его беспринципный соперник, подписавший к тому времени уже четвертый контракт, закончил жизнь в беспросветной нищете много лет спустя. Сын де Оливейры и его партнер по пятому контракту, покровитель Шики да Силва, благоденствовал в обоих мирах, став богатейшим подданным Португальского королевства, и умер в Лиссабоне в конце столетия. В Серру-ду-Фриу еще долго помнили яркий взлет и драматическое падение семейства Калдейра, наглядное доказательство мимолетности человеческого счастья.

История с Калдейра Брантом привела в 1753 г. к дальнейшему ужесточению королевской политики. В августе того года был опубликован указ короля, или, правильнее сказать, указ от его имени, составленный будущим маркизом Помбалом. В нем объявлялось, что его величество «берет под свою протекцию подписание контрактов и торговлю алмазами». После этой угрожающей преамбулы следовало 18 пунктов, предусматривавших принятие следующих законодательных актов. Никто не имел права вести добычу алмазов, покупать, продавать, перевозить и заключать сделки с неограненными алмазами в Португалии и вее заморских владениях без письменного разрешения предпринимателя, подписавшего контракт на их добычу, которому предоставлялась исключительная монополия. В тех случаях, когда нарушался закон, не делалось никакого различия между главным виновником и соучастниками, и все они получали одно наказание, будь то пожизненное заключение, 10 лет ссылки в Анголу или иное суровое наказание. Информаторам гарантировалась полная секретность. Рабы, доносившие на виновных в преступлении, получали не только свободу, но определенное денежное вознаграждение, дававшее им возможность начать жизнь заново. Каждый торговец или купец, желавший посетить или выехать из Алмазного округа, должен был проходить тщательный таможенный досмотр и предоставить надежное поручительство на все то ограниченное время, которое ему было позволено провести там. Никому не разрешалось проживать в округе, если у него не было там постоянной работы. Интенданту повторно подтвердили его полномочия высылать любого человека, если против него имелись даже малейшие подозрения. Держателями постоялых дворов, владельцами лавок и других коммерческих предприятий в Алмазном округе и в радиусе пяти лиг от него могли быть только граждане с незапятнанной репутацией. Их лицензии могли быть отозваны, а сами предприниматели высланы в любое время по распоряжению интенданта. Ни один судья или судебная инстанция не имели права рассматривать дела, касавшиеся контрактов на добычу алмазов. Рассмотрение всех этих дел и принятие решений по ним было исключительной прерогативой короля.

Последствием принятия этих мер была дальнейшая изоляция Алмазного округа. Он стал, по сути, колонией в колонии, отделенным от остальной Бразилии юридическими и административными барьерами. Они были, по-своему, более действенными, чем Великая Китайская стена. Но даже теперь король был недоволен своей частью прибыли, хотя у молодого Жуана Фернандеша де Оливейры, подписавшего контракт, не было причин жаловаться на свои доходы. В 1771 г. Помбал сделал последний шаг и отменил контрактную систему. Отныне все алмазные прииски управлялись непосредственно короной. Это было наиболее деспотичным решением среди всех других принятых. В «Зеленой книге» (Livro da capa verde) содержался Устав (Regimento) Алмазного округа, которым руководствовалась администрация. После провозглашения в 1821 г. независимости Бразилии правила управления были смягчены. Однако королевская монополия, называемая Real Extracqdo, была отменена только 14 лет спустя.

При наличии контрактной системы и королевской монополии алмазы, накопившиеся в сундуках Тижуку, отправлялись ежегодно под конвоем драгун в Рио-де-Жанейро, где их грузили на военные суда и далее перевозили в Лиссабон. Здесь отбирали самые лучшие и большие алмазы в королевскую казну, остававшиеся продавали на аукционе, соблюдая определенные интервалы, чтобы не вызвать падение цен на рынке. Официальные покупатели были представителями ведущих купеческих семейств Лондона и Амстердама. Бристоу, Уорд и компания в 1753–1755 гг. закупили алмазов на сумму более 1 188 348,425 доллара; Джон Гор и Джошуа Ван Нек купили 115 659 каратов алмазов за 1 067 198,850 доллара. Из Лондона и Амстердама алмазы расходились по всему миру. В конце XVIII столетия Турция и Россия были основными их покупателями.

Оценки количества и качества бразильских алмазов, экспортированных в Европу, сильно расходятся. Кроме тех, которые были добыты легальным и нелегальным способом в Минас-Жерайсе, их месторождения были также обнаружены в то или иное время в капитаниях Гояс, Сан-Паулу и Баия. Только алмазы капитании Гояс могли соперничать с алмазами Серру-ду-Фриу, и то лишь в течение нескольких лет. Невозможно подсчитать количество вывезенных из страны контрабандных алмазов, так как и продавцы, и покупатели имели все основания держать сделку в секрете. Джон Мейв в 1812 г. писал, что «можно с большой уверенностью утверждать, что с тех пор, как началась добыча алмазов, в Европу их было переправлено общей стоимостью в два миллиона стерлингов. И это не считая данных официальных отчетов». Однако его свидетельство ничем не подтверждено.

Нельзя полагаться и на слова Джона Гора, который утверждал, что в 1732 г. бразильский флот доставил в Лиссабон 300 тысяч карат алмазов, стоимостью 5 миллионов крузадо. Он добавил, что в 1733 г. было привезено примерно такое же количество, «которое в четыре раза превышает количество алмазов, которое поступает из Индии». Во время «всеобщей свободы действий» еще до запрещения добычи алмазов и учреждения контрактной системы случилось их перепроизводство. Поэтому в Бразилии камни чистой воды продавались за 2,400 рейса за карат. Если мы обратимся к официальным цифрам, то узнаем, что из Бразилии в Лиссабон во время действия контрактной системы было экспортировано 1 166 569 карат, а в период действия королевской монополии – 1 354 770 карат. К сожалению, невозможно проверить эти цифры, поскольку входящие журналы в администрации Тижуку (Livros das Entradas dos diamantes para о cofre) не сохранились.

Таким образом, представляется невозможным дать точную оценку общего количества добытых алмазов на месторождениях Бразилии в XVIII в. Но так как цены не упали вновь, как это было в период между 1731 и 1735 гг., можно утверждать, что введенный в Алмазном районе строжайший режим отчасти достиг поставленных целей. Объемы контрабанды снизились, а цены оставались высокими. То, что это было достигнуто за счет незадачливых жителей Серру-ду-Фриу, доказывают повествования Мейва, Сент-Ил ера и других наблюдателей, которые смогли проникнуть на эту запретную территорию. Этот искусственно изолированный регион был не столько примером «мира, созданного португальцами», сколько мира, чье становление португальцы не смогли предотвратить.

Глава 9

Скотоводческие регионы

Золото и алмазы были самым важным достоянием Бразилии в XVIII столетии и стали основной причиной освоения сертана. Однако скотоводство было не менее важным фактором, который способствовал продвижению колонистов на запад. Производство сахара привело к заселению прибрежных областей; золото и алмазы влекли людей в Минас-Жерайс и Мату-Гросу. В поисках индейцев, потенциальных рабов, серебра и изумрудов жители Сан-Паулу проникали все дальше во внутренние области страны. Разведение скота и его выпас имели свои особенности в каждой местности, начиная от острова Маражо в эстуарии Амазонки и вплоть до северного побережья Ла-Платы. Но объем этой главы не позволяет более подробно остановиться на региональных отличиях. Поэтому я ограничусь описанием только трех ключевых регионов бразильского хинтерланда. Это долина реки Сан-Франсиску в центре, регион Пиауи на севере и регион Риу-Гранди на юге. Прежде чем рассмотреть их в указанной последовательности, прежде необходимо сказать несколько слов о системе землевладения и о положении землевладельцев-латифундистов в сертане.

Одним из самых важных законов в средневековой Португалии был Lei das sesmarias, или Закон о переделе земельных наделов, который принял в 1375 г. король Фернанду I. Этот закон был призван способствовать росту сельскохозяйственной продукции путем перераспределения земельных наделов, которые не обрабатывались должным образом или были заброшены, в пользу тех владельцев, которые были в состоянии и готовы их возделывать. Со временем, к 1549 г., эта система земельных наделов (sesmarias) была перенесена в Бразилию, когда прибрежный пояс был разделен в административном отношении на капитании. Одними капитаниями (как Баия) управляли представители короля, другими (как Пернамбуку) – крупные землевладельцы (donatários). Генерал-губернатор руководствовался статутом (regimento), который наделял человека земельным участком такой площади, «который он был в состоянии обработать». Но это ограничение с самого начала так и осталось на бумаге. Авторы первоначального акта 1375 г. предусматривали выделение относительно небольших земельных участков, которые мог возделывать крестьянин вместе со своей семьей или мелкий землевладелец с помощью наемных работников. Разрешалось иметь строго ограниченное количество быков для пахоты и в качестве тягловой силы. Однако в Байе и Пернамбуку колониальные власти часто выдавали свидетельство о праве собственности на землю (carta de sesmaria) владельцам латифундий, которые захватили большие земельные площади во внутренних областях. Здесь паслись большие стада почти дикого скота. Этих землевладельцев можно разделить на три основных типа. К первому относятся те из них, которые почти все время проживали в прибрежных городах и никогда не навещали своих отдаленных поместий. Его представители – семейство Равашку. Второй тип – это те, кто делил свое время между городами и своими отдаленными поместьями. Типичен для этого типа людей Франсишку Диаш д’Авила. Представители третьего типа проводили всю свою жизнь в своих поместьях и в экспедициях в сертане, им редко доводилось бывать в прибрежном районе.

Освоение долины реки Сан-Франсиску, в которой стали постепенно появляться скотоводческие ранчо, началось с района Реконкаву в Байе. Переселенцы продвигались со стороны Сержипи и с правого берега реки, это происходило перед войной с голландцами. В это же время гнали стада скота вдоль левого берега реки от Пернамбуку. По реке Сан-Франсиску проходила граница между двумя капитаниями. Оба этих продвижения значительно ускорились во второй половине XVII в., и к началу 1700 г. они слились в одно. К ним также присоединились выходцы из Сан-Паулу, которые проникли в долину Сан-Франсиску из района Риу-дас-Вельяс. Появились короткие дороги-тропы, которые вели из района Reconcavo через места Кашуэйра и Жакобина в Жуазейру и другие пункты, расположенные вдоль реки. В одном из важнейших мест пересечения дорог расположился лагерь Матиаса Кардозу (Arraial de Mathias Cardoso), названный в честь первопроходца родом из Сан-Паулу и крупного скотовода. В наши дни на его месте расположился город Морриньос. Как мы уже говорили, путь по долине реки Сан-Франсиску был одним из основных для старателей во времена золотой лихорадки в Минас-Жерайсе.

Именно в эти дни королевское правительство начало постепенно понимать, какие процессы происходили во внутренних областях Бразилии, и вознамерилось поставить их в законные рамки. 27 декабря 1695 г. был опубликован королевский указ, который предписывал, что выделяемый земельный участок не должен превышать четыре лиги в длину и одну в ширину. Выделенные ранее земельные наделы большей площади оставались у их владельцев, если они возделывались должным образом. Двумя годами позже (7 декабря 1697 г.) был принят другой указ, который сокращал длину надела до трех лиг, оставляя прежней ширину. Расстояние между наделами должно было равняться одной лиге. Эти правила были подтверждены в третьем указе, принятом 20 января 1699 г. По сути, повторяя положения закона 1375 г. (Lei das sesmarias), этот документ угрожал землевладельцам экспроприацией их земель, если они оставались невозделанными, и передачей их тем лицам, которые были готовы и намерены их обрабатывать. В преамбуле к указу говорилось, что одной из основных причин слабой заселенности и освоенности внутренних областей Бразилии было отношение крупных землевладельцев сертана (os poderosos do sertão), которое можно выразить как «собака на сене». Эти магнаты обрабатывали только малую часть своих обширных земель, не позволяя развивать хозяйство на пустошах. Этим разрешали заниматься только тем, кто брал на себя все расходы и вдобавок платил ежегодную ренту. Антонил сообщает, что возделываемые участки земли в одну лигу приносили ежегодную ренту в 10 милрейсов.

Еще один указ, принятый в то же время (19 января 1699 г.), содержал обращение к «могущественным землевладельцам, угнетавшим людей бедных и низкого положения, которые были настолько запуганы, что не осмеливались жаловаться». Король поручил генерал-губернатору тщательно расследовать вопрос и предпринять быстрые меры против земельных магнатов, которые были виновны в подобной практике, заставив их вернуть все, что они незаконно приобрели. Но не только неимущие граждане жаловались на тираническое поведение крупных землевладельцев. Миссионеры-иезуиты и капуцины тоже могли многое рассказать об этом, особенно о зажиточных латифундистах Баии. Это были представители семейства Диаша д’Авила, Дома Башни (Casa da Torre), как их называли в округе, – их каменный, напоминавший замок, особняк располагался в 30 милях к северу от Салвадора. Возможно, это было, судя по внушительному виду уцелевших развалин, наиболее впечатляющим строением в Бразилии подобной архитектуры.

Насколько малоэффективными были в XVIII в. частые попытки короны справиться с притязаниями крупных владельцев больших стад скота, доказывает, в частности, классический рассказ Антонила 1711 г. Иезуит был прекрасно осведомлен, что в долине реки Сан-Франсиску и по берегам ее притоков располагалось более 500 больших ранчо. Во внутренних районах капитании Баии насчитывалось более полумиллиона голов крупного рогатого скота, в Пернамбуку – более 800 тысяч голов. Отсюда их перегоняли на рынок в Салвадоре, в Баию. Антонил утверждает, что почти все скотоводческие регионы Баии и многие районы в Пернамбуку находились во владении ведущих семейств латифундистов. Это был Дом Башни, то есть семейство Диаша д’Авила, и Дом Моста, представленный семейством Гедеш де Бриту. Читатель может припомнить, что Мануэл Нунеш Виана стал известным и разбогател, работая агентом и администратором скотоводческих ранчо, принадлежавших наследнице Антониу Гедеш де Бриту в долине Сан-Франсиску. Антонил, может, в чем-то преувеличивал, так как мы знаем других владельцев обширных поместий, таких как Жуан Пейшоту Вьегас, Матиас Кардозу и Думингуш Афонсу Мафренсе, но, несомненно, самые большие по площади земли принадлежали Дому Башни и Дому Моста, и именно их, главным образом, касалось королевское законодательство.

Антонил также сообщает, что на каждом ранчо имелся загон для скота в 200—1000 голов. При объединении этих загонов (currais) создавалось крупное животноводческое хозяйство (fazenda de criacão), в котором могло насчитываться уже от 6 до 20 тысяч голов рогатого скота. В этих хозяйствах выращивали мясной скот для городских жителей прибрежной полосы, в основном для Салвадора и Ресифи. Мясную продукцию отправляли также в лагеря старателей Минас-Жерайса на юг и в Мараньян на север. Кроме того, существовала постоянная потребность в тягловом скоте для использования его на прибрежных плантациях. Кожи скота составляли одну из статей бразильского экспорта. В кожи заворачивали весь листовой табак, экспортируемый из Бразилии в Лиссабон (в среднем 27 500 рулонов табака в год). Большое количество разного вида кож экспортировалось для производства обуви. Современный бразильский историк Капистрано де Абреу подчеркивает, что пастухи и скотоводы жили в особое время, это был «век кожи». Двери и кровати (если они у них были) в их хижинах, бурдюки для воды, седельные вьюки для перевозки продовольствия, кожаные доспехи для экспедиций в буше и множество других вещей в их хозяйстве были сделаны из кожи полностью или частично. Основу рациона фермеров составляло мясо и молоко, потому что скотоводческие районы не имели подходящих условий для выращивания маниока и кукурузы. Иногда пастухи занимались производством некачественного сыра, но масла не делали.

После приобретения землевладельцем (законным или любым иным способом) достаточного количества земли должно было пройти какое-то небольшое время, чтобы скот привык к условиям новой местности. Затем необходимо было нанять некоторое количество скотников. В итоге следить за фермой поручали одному пастуху, или их могло быть двое или больше, если хозяйство было большим. Его обязанностью было клеймить телят, защищать скотину от нападений диких зверей (или от набегов враждебных индейцев) и лечить ее от болезней, следить за тем, чтобы она не разбредалась и чтобы было достаточно корма и воды. Что касается последнего, то этого было довольно нелегко обеспечить. Зачастую поблизости не было реки, местность была засушливой, поросшей низкорослыми деревьями и кустарниками, которую называли каатинга (caatinga). Осадки выпадали только в сезон дождей. Труд пастуха (yaqueiro) был тяжелым и изнурительным, как правило, он не оплачивался в течение первых четырех-пяти лет. Впоследствии ему доставался один теленок из четырех, появившихся на свет, и он мог надеяться со временем начать свое дело. Что обычно и делал, взяв в аренду у владельца, на которого работал, участок земли. Пастухом и скотником мог быть европеец, африканец или индеец, но в основном в пастухи шли метисы и мулаты. Они представляли собой социальную группу, активную и полагавшуюся только на свои силы. Они гордились своими профессиональными навыками и с презрением относились к городским жителям и их образу жизни.

Ранчо во внутренних областях Баии и Пернамбуку располагались на расстоянии сотен миль от рынка сбыта их продукции на побережье. Поэтому стада скота гнали по дорогам к морским портам часто неделями, а иногда и месяцами. В стаде могло быть от сотни до трех сотен голов крупного рогатого скота. Антонил оставил красочное описание, как его перегоняли из долины реки Сан-Франсиску в Реконкаву. Одни погонщики, затянув протяжные и монотонные песни, передвигались на конях впереди стада, другие – в конце его, не давая ему разбредаться. Когда караван подходил к реке, один из погонщиков заворачивался в бычью шкуру, надевал на голову рога и вел за собой стадо, переходя через брод. Этим людям платили согласно имевшимся расценкам в зависимости от расстояния, которое они должны были пройти. Но их штрафовали за каждую потерянную голову скота. Эти погонщики прибывали в Салвадор почти каждую неделю, «а в некоторые сезоны года приходили ежедневно». Скот, который пригоняли после долгого и утомительного пути через засушливую каатингу, иногда откармливали на пастбищах вблизи от города, но такое происходило, по-видимому, не столь часто. Нередко поступали жалобы на худобу скота. Дампир, находясь в 1699 г. в Байе, описывал это так: «Было время Великого поста, когда я приехал туда. Вплоть до Пасхи невозможно было купить никаких мясных продуктов. Только в канун праздника на городской бойне было забито сразу большое количество холощеных быков. Мужчины, женщины и дети толпами стекались туда с большой радостью с целью закупить себе мяса. Но оно скорее годилось в пищу оголодавшим собакам, которые следовали за людьми целыми сворами».

Среди опасностей, подстерегавших пастухов, была угроза нападения местных враждебно настроенных индейцев, особенно в приграничных районах. Их еще не успели привести к покорности, и в местах их проживания до сих пор не утвердились миссионеры. На переломе XVII столетия нападения индейцев в окрестностях Баии были довольно редкими, так как миссионеры трудились там до этого в течение многих лет. Если они и происходили, то обычно причиной их был голод или алчность богатых владельцев крупных стад скота, которые покушались на земли, которые корона выделила для проживания дружественных индейцев карири и опекавших их миссионеров. Мартин де Нантеш рассказывает о сложных взаимоотношениях миссионеров-капуцинов с Франсишку Диашем д’Авилой, главой Дома Башни (1645–1695). Во время одной карательной экспедиции по его приказу были убиты около 500 захваченных в плен индейцев, которые сдались, получив обещание, что останутся в живых. Подобное злодеяние было не единственным; отчеты миссионеров полны жалоб на поведение семейства д’Авила. Неприязнь была взаимной, и в 1696 г. «благородные дамы из Дома Башни», презрев авторитет церкви, велели своим людям изгнать иезуитов из их миссий в долине реки Сан-Франсиску.

Несмотря на подобные выходки представителей семейства д’Ав ил а и других латифундистов, чьи преступления тщательно отмечали миссионеры, отношения между поселенцами и индейцами в долине Сан-Франсиску были вполне дружественными в этот период. Несмотря на то что пастухи часто обманывали аборигенов и отбирали у них земли, многие индейцы находили работу на ранчо, хотя им и недоплачивали. Часто они становились погонщиками скота, который перегоняли в Салвадор. Их женщины нередко становились наложницами, но очень редко выходили замуж за пастуха-вакейро. Мартин де Нантеш, который никогда не переставал критиковать неправомерные действия португальцев, так рассказывает о церковных бракосочетаниях новообращенных индейцев: «Всегда при этом присутствовало довольно много португальцев, которые приходили на торжество с гитарами и скрипками, они пели песни и стреляли в воздух из ружей, выражая, таким образом, свою радость». На большие религиозные празднества, такие как Страстная неделя, приходили толпы благочестивых верующих обеих рас.

Местом, где межрасовые отношения были более напряженными и часто случались кровопролитные столкновения, был приграничный район Пиауи. В этой холмистой местности в первой половине XVII в. бродили банды, которые охотились на индейцев, чтобы обратить их в рабов и которые также занимались поиском драгоценных металлов. Но от этих авантюристов не осталось никаких следов пребывания в этой местности. В 1671 г. уроженец Сан-Паулу Думингуш Жоржи Велью впервые проник в район, расположенный между реками Парнаиба и Гургея, с целью основать здесь поселение. Это был известный всем охотник и борец с индейцами, который позднее во главе отряда колонистов уничтожил поселение беглых негров-рабов (quilombo) в Палмаресе. Епископ Пернамбуку описывал его в следующих нелестных выражениях: «Этот человек – один из самых жестоких, когда-либо мне встречавшихся. Когда он посещает меня, то приводит с собой переводчика, потому что не может даже нормально общаться со мной. Его ничто не отличает от варварских тапуйяс, только разве то, что называет себя христианином. Несмотря на недавнюю женитьбу, он завел семь наложниц-индианок, и только по этому факту можно судить, как он ведет себя с людьми».

Первопроходец из Сан-Паулу после участия в кампании 1687–1697 гг. по подавлению мятежа индейцев асу и негров в Палмаресе остался там вместе со своими ближайшими соратниками и не вернулся в Пиауи. Акция умиротворения большей части Пиауи, тянувшаяся с 1682 по 1710 г., которое оказалось недолговечным, была делом рук Думингу Афонсу, имевшего прозвища Мафренсе и Сертан. Первое объяснялось тем фактом, что он родился вблизи Мафры в Португалии. Второе появилось вследствие того, что большую часть своей жизни он провел в походах и боях и занимался разведением скота в тех местах, которые можно было бы назвать бразильским Дальним Западом. Впервые он стал известным в 1671 г. Мы видим, как он, хотя и недавний иммигрант, уже обращается с просьбой предоставить ему земельный надел на юге капитании Баия. В середине 1670-х он – участник карательных экспедиций Франсишку Диаша д’Авилы против враждебных племен в долине реки Сан-Франсиску (принимал также участие и в рейдах по захвату рабов). Думингуш поселился здесь на своей фазенде Субраду, расположенной между Санту-Се и Жуазейру. Отсюда делал вылазки в верховья рек Пиауи и Канинде.

Ко времени своей смерти в июне 1711 г. он покорил или изгнал большую часть племен в бассейне этих двух рек. Цепочка его ранчо протянулась в западном направлении и граничила с ранчо, основанными Думингушем Жоржи Велью между реками Парнаиба и Гургея. В своем завещании Думингуш Афонсу гордо заявлял: «Я был господином и владельцем половины тех земель, на которые претендовал в Пиауи вместе с полковником Франсишку Диашем д’Авилой и его братьями; те земли я открыл и заселил с большой опасностью для себя и с большими расходами с помощью верных моих помощников. Я также боролся против множества судебных исков, которые были возбуждены против меня из-за этих земель». Эти ранчо, которые достались ему ценой большой крови, денег и судебных дел, он завещал иезуитской коллегии Баии, своим единственным наследникам. В 1739 г. иезуиты владели 30 поместьями общей площадью почти в сотню лиг, на их землях паслись 30 тысяч голов крупного рогатого скота и 1500 лошадей, в хозяйстве были заняты 164 скотника.

У нас имеется подробнейшее описание, принадлежащее перу приходского священника Мигела де Карвалью, каким было первоначальное Пиауи в 1697 г. По его утверждению, он объездил весь заселенный район за предыдущие четыре года и называет 129 ранчо, перечисляя по именам всех их обитателей. Все они располагались по берегам рек и небольших горных потоков. Всего здесь проживало 441 человек, включая «белых, негров, индейцев, мулатов и полукровок». Кроме этих основных поселений, существовали индивидуальные дворы на берегу озер и поблизости от болот, отдельные лагеря выходцев из Сан-Паулу со своими индейцами-слугами. Всего во всех этих поселениях насчитывалось 940 христианских душ. Из почти 150 работников ранчо, перечисленных по имени, был всего лишь один женатый человек, белый. Женщин различного цвета кожи можно было пересчитать по пальцам.

Всей землей владели два человека – Думингуш Афонсу Сертан и Леонор Перейра Маринью. Но большая ее часть сдавалась в аренду пастухам по цене 10 милрейсов в год за ранчо. Обычно расстояние между соседними ранчо не превышало двух или трех лиг. Арендаторам помогали в работе двое или трое цветных, у многих из них был всего один работник. Когда арендатор уходил, намереваясь основать свое ранчо, он должен был вернуть владельцу земли то же самое количество скота, какое было изначально. Из стада нового поголовья он получал одно домашнее животное из четырех после уплаты десятины. Пастухи и скотники питались, главным образом, мясом, молоком и диким медом. «Обычно они жарят мясо, поскольку у них нет горшков для варки пищи. Они пьют воду из колодцев и озер, вода в которых мутная и насыщена нитратами. Климат здесь нездоровый, часты бури. Эти несчастные люди одеты в шкуры и выглядят как индейцы». Падре Карвалью критиковал работавших на ранчо за неправильное использование земли, которую он считал очень плодородной. Он приводил в пример одного предприимчивого выходца из Сан-Паулу, который выращивал богатые урожаи маниока, риса, кукурузы, бобов, бананов и картофеля. Опустошительные засухи, которые были бичом для северо-восточных областей Бразилии, случались довольно часто, начиная с последней четверти XVIII столетия. Вначале в Пиауи на них смотрели как на привычное событие и лишь с течением времени осознали весь масштаб приносимых им бедствий. Еще не существовало ни одного города, даже деревень, но зато в феврале 1697 г. в месте под названием Брежуда-Моша была построена небольшая приходская церковь из необожженного кирпича. Это было, по мнению работников ранчо, наиболее выгодно расположенное место, «на равном расстоянии от всех поселений, к которому отовсюду вели удобные тропы».

После смерти Думингуша Афонсу Сертана ведущую роль в умиротворении и развитии Пиауи стал играть Бернарду де Карвалью де Агиар. В своем сообщении 1697 г. викарий Моша упоминает, что Агиар с четырьмя неграми жил на отдаленном ранчо (Биторукара) на севере Пиауи. В 1716 г. он был начальником над всеми лагерями первопроходцев, осваивавших территорию штата Мараньян и капитанию Пиауи. На этом посту он оставался вплоть до своей смерти в 1730 г. Значительная часть индейцев Пиауи в 1712–1713 гг. так и не были приведены к покорности. Начавшийся большой мятеж «индейцев тапуйя Севера» охватил не только покоренных прежде индейцев этого региона, но и многочисленные племена в приграничных районах Мараньяна и Сеара. Два больших и хорошо вооруженных отряда поселенцев и солдат были наголову разбиты дикарями, во главе которых стоял бывший новообращенный иезуитами Манду Ладину. Из более 400 работников ранчо, проживавших в этом регионе, когда начался мятеж, более четверти было убито или было вынуждено покинуть его. В ходе ожесточенных столкновений Манду Ладину был убит, и к концу 1716 г. мятеж был подавлен, хотя отдельные очаги сопротивления продолжали существовать в отдаленных районах на протяжении еще нескольких лет. Подавить мятеж стало возможным благодаря лояльности индейцев из миссии иезуитов в Серра-ди-Ибиапаба в Сеаре, которые имели больший опыт войны в буше, чем белые. Бернарду де Карвалью настаивал, чтобы этих индейцев перевели из капитании Сеара в штат Мараньян, но против этого предложения решительно выступили миссионеры-иезуиты и поселенцы в Сеара.

Иезуиты утверждали, что восстание 1712–1713 гг. было вызвано, прежде всего, жестокостями, совершенными переселенцами в Пиауи в отношении покоренных племен, примеров чего они приводили множество. Так, в одном случае захваченных в плен индейцев по одному выпускали на свободу, «а затем преследовали на лошадях, словно быков на ристалище, и убивали, нанося удары палашами, с гиканьем и смехом». Один португальский офицер, который хвалился быстротой бега, предпочитал бежать за безоружными пленными, и когда догонял их, то отрезал им головы. Миссионеры также уверяли, что Бернарду де Карвалью вел боевые действия вполсилы; он просто искал способы затянуть войну, чтобы захватить новые земли для своих ранчо, еще больше скота и рабов. Его стада были и так многочисленны, и он гнал скот не только в Баию, но даже в Минас-Жерайс. Иезуиты утверждали, что тапуйяс сохраняли жизнь плененным священникам. Исключением был один клирик, принявший активное участие в войне против индейцев. Они освободили других, заявив, что они не имеют зла на них, что они против только тех поселенцев, которые жестоко угнетали их. Даже когда дикари поджигали церкви, то, как рассказывали иезуиты, не уничтожали святые образы, а осторожно выносили иконы и клали их на землю подальше от огня. Было, очевидно, много правдивого в таких утверждениях иезуитов. Однако факт остается фактом, что некоторые племена добровольно подчинились Бернарду де Карвалью, вняли мирным уговорам падре, а остальные были уничтожены.

Несмотря на индейские войны, которыми было отмечено бурное начало колонизации региона, Пиауи достаточно быстро развивался в первой половине XVIII столетия. Это наглядно видно при сравнении двух свидетельств. Одно принадлежит Жуану да Майа да Гама, экс-губернатору Мараньяна, который посетил Моша в ноябре 1728 г. Другое – падре Мигелу де Карвалью, написаное им 30 годами ранее. Майа да Гама видел, как быстро вновь заселяется пограничный с Мараньяном регион, а буш расчищается под новые ранчо. В Моша он увидел 120 домов, включая каменное строение тюрьмы и строившееся здание муниципалитета. По его мнению, дальнейшему развитию города препятствовало его положение в засушливом и бесплодном регионе без достаточного запаса древесины. Поэтому он предложил построить новую столицу в месте слияния рек Парнаиба и Поти. Его предложение материализовалось, и ныне здесь расположен город Терезина. Он похвалил викария в Моша за его усилия в мирном завершении конфликта между поселенцами и индейцами. Майа да Гама обвинил семейство д’Авила в преступной деятельности, люди которого запугивали местных арендаторов ранчо, заставляя их платить ренту за земли Дома Башни, которые были заброшены и даже не расчищены. Он был удивлен, обнаружив, что в Моша много продовольствия, поставляемого из Европы, но отметил, что оно продавалось по ценам от 200 до 300 процентов стоимости этих товаров в Мараньяне. По свидетельству да Гамы, между иезуитами и Бернарду де Карвалью установились дружественные отношения, и он отдал должное вкладу обеих сторон в дело умиротворения враждебных племен.

Согласно сведениям Роша Пита и Саути, в Пиауи в то время было около 400 больших фазенд, которые поставляли большую часть мясной продукции в Минас-Жерайс и значительную ее часть – в Баию. Для обслуживания обычного поместья было достаточно 10–12 человек. Частью их обязанностей было уничтожать дикий скот и лошадей, чтобы те не увели за собой домашних животных. Если у владельца (или арендатора) не было рабов, он мог легко нанять мулатов, мамелуко и свободных негров, которые ненавидели любую другую работу, но были страстно преданы этому образу жизни. Они служили в течение пяти лет, не получая за свой труд платы, но получали четвертую часть поголовья стада каждый год и надеялись со временем обзавестись собственной фазендой.

Прежде чем покинуть Пиауи и направиться в регион Риу-Гранди далеко на юге, следует сказать пару слов об особенностях его административного управления. Несмотря на то что здесь первыми поселенцами-колонистами были выходцы из капитании Баия, Пиауи находился под управлением Пернамбуку, в который входила вся до сих пор открытая террритория на левом берегу реки Сан-Франсиску. На практике свидетельства о праве собственности на землю (cartas de sesmaria) в Пиауи были составлены совместно губернатором Пернамбуку и генерал-губернатором Баии. В 1715–1718 гг., когда Моша получила статус города, корона передала Пиауи под административное управление штата Мараньян. Однако епископ Пернамбуку, имея кафедру в Олинде, продолжал в Пиауи управлять делами церкви. Еще больше усложняло положение требование подавать апелляции на решения коронного судьи в Моша в верховный суд Салвадора в Байе.

Засухи, которые периодически случались на протяжении последних двух столетий в северо-восточных областях Бразилии и имели разрушительные последствия, не были, по-видимому, столь угрожающими в первой половине XVIII в. Они, конечно, были, и Жуан да Майа да Гама, описывая свое путешествие из Мараньяна в Пернамбуку в 1728–1729 гг. через капитании Пиауи, Сеара, Риу-Гранди-ду-Норти и Параиба, отметил урон, нанесенный «ужасной семилетней засухой, которая сожгла и уничтожила» весь регион, через который он проезжал. Тем не менее от этого рассказа остается впечатление, что подобная засуха, несомненно, серьезная, не привела к столь губительным результатам, как «Великая засуха» 1791–1793 гг., когда погибло, предположительно, 7/8 всего поголовья скота.

Третий скотоводческий район, о котором мы сейчас поговорим, это Сан-Педру-ду-Риу-Гранди, расположенный в приграничных областях с часто менявшимися границами на дальнем юге. Хотя на его становление ушло довольно много времени, в итоге он превратился в самый передовой район в Бразилии. Его возникновение и развитие на первоначальном этапе тесно связано с историей изолированного португальского аванпоста – Кол ониаду-Сакраменто, основанного 20 января 1680 г. на северном берегу Рио-де-ла-Плата напротив Буэнос-Айреса. Потребность занять пустовавшие земли между Сакраменто и Лагуна (самое южное поселение в Бразилии, основанное в 1684 г.) стала настоятельной после того, как испанцы неохотно уступили Сакраменто в соответствии с условиями Утрехтского договора. Район между рекой Уругваем и морем, на который заявляли свои права Португалия и Испания и который временами посещали отряды разведчиков обеих стран, был в действительности ничейной землей. Здесь действовала испанская иезуитская миссия и жили индейские племена.

Наиболее известными среди них были племена тапес, которых обратили в истинную веру иезуиты, входившие в группу миссий, называвшуюся «Семь народов» и располагавшуюся на левом берегу реки Уругвай. Эти тапес были настроены враждебно к португальцам, но такое их отношение сглаживалось в некоторой степени дружественным расположением индейцев минуану, которые жили вблизи побережья и были смертельными врагами испанцев.

Освоение этого региона, ландшафты которого напоминали пампу или прерии, началось около 1715 г. Первые переселенцы, которые двигались вдоль побережья, были из Лагуны, деревушки, насчитывавшей всего лишь 32 двора. Затем наступил черед первопроходцев из Сан-Паулу, которые шли сюда с севера через Куритибу. В январе 1715 г. члены поселкового совета Лагуны пророчески предсказали, что на равнинах Сан-Педру-ду-Риу-Гранди, самых лучших землях для колонизации в Южной Америке, «смогут найти свое место все бразильцы, тысячи людей просто затеряются в бескрайних просторах прерий». В марте 1718 г. в ответ на правительственный запрос из Лиссабона губернатор Рио-де-Жанейро сообщил, что регион Риу-Гранди-де-Сан-Педру подходит в высшей степени для колонизации в больших масштабах, так как здесь «множество скота и имеется все самое необходимое для основания Новой Колонии» и строительства многих городов. «Континент Риу-Гранди», как его вскоре стали называть португальцы, представлял собой в основном прерию, но здесь имелись также лесные массивы, холмы и долины и было достаточно воды. Не говоря о том, что в этих краях было много дикого скота и лошадей, которые откочевали сюда из аргентинской пампы либо сбежали с ферм иезуитских миссий, и для разведения домашнего скота существовали все необходимые условия. Все эти рекомендации принял во внимание Совет по делам заморских территорий в Лиссабоне. Советники время от времени обращались к королю с просьбой предпринять необходимые шаги для колонизации региона, но прошло почти 20 лет, прежде чем это было сделано.

Первым важным решением было учреждение в 1737 г. португальского укрепленного поста в Сан-Педру-ду-Риу-Гранди после провала планировавшегося нападения на Монтевидео и Буэнос-Айрес. Андре Рибейру Коутинью, один из основателей нового поселения и офицер с боевым опытом, приобретенным в Европе и Индии, писал, что эта земля имела все. «Здесь много мяса, много рыбы, много гусей, диких уток и куропаток, много молока и сыра, много ананасов, много кож, много древесины, множество озер и болот. Летом здесь очень жарко, множество мошкары и москитов. Зимой часты дожди и грозы, дни холодные и ветреные. Весь год много работы, воздух замечательный, и вода чиста».

Сюда приезжали люди издалека. Дезертиры и неудачники-колонисты (первоначально прибывшие в страну из Траз-уж-Монтиша) из колонии Сакраменто, солдаты из гарнизонов Рио-де-Жанейро, Баия и Пернамбуку, бродяги, проститутки и нищие, депортированные из тех же мест, а также из Сан-Паулу и Минас-Жерайса. С 1746 г. в регион начали прибывать крестьянские семьи, переселяемые с Азорских островов за государственный счет. Некоторые первые поселенцы брали в жены индеанок минуану, а позднее уже сходились с негритянками и мулатками и даже с женщинами самого дна общества. Таков был расовый плавильный котел на этой территории. Военные губернаторы неоднократно заявляли, что требуется поощрять эмиграцию целыми семьями, а пока что в отсутствие ее они готовы принять любых одиноких женщин из бразильских прибрежных городов. Они утверждали, что даже падшие женщины могут вскоре найти себе мужей и создать настоящую семью, и некоторые из них так и поступали.

Несмотря на усилия колониальных властей, а после 1746 г. и королевской власти, население вначале росло довольно медленно. Военная служба была всегда непопулярна в Бразилии (это не касалось драгун Минас-Жерайса), а что касается службы на юге, то это еще мягко сказано. Дезертирство стало массовым. Даже негры-рабы не желали оказаться в этом регионе. Несмотря на то что их здесь лучше кормили и одевали и относились к ним лучше, чем где-либо еще, если они принимали решение стать скотниками. Вскоре, однако, таких рабов стало больше. Полк драгун, сформированный с большим трудом для несения военной службы на местной границе, взбунтовался в январе 1742 г. из-за того, что им не платили в течение 20 месяцев и за три года ни разу не выдали новое обмундирование. Не получавшие жалованья, оборванные и, как утверждали, третируемые своими офицерами, они начали грабить местное население. Даже самые последовательные сторонники колонизации Сан-Педру-ду-Риу-Гранди, которые утверждали вначале, что регион имеет больший потенциал, чем отдаленный и требовавший больших вложений Сакраменто, разочаровались в своем проекте. Кризис все же был преодолен к 1747 г., когда Сан-Педру был преобразован в город и с Азорских островов прибыли первые партии колонистов. Весь прибрежный район перешел под действенный португальский контроль, хотя сеть поселений не углублялась во внутренние области материка более чем на 45 миль.

Тем временем на «Континенте Риу-Гранди» между реками Уругвай и Ла-Плата, с одной стороны, и лагунами Мирин и Патус – с другой постепенно формировался новый тип поселенца – гаучо. Видимо, он заявил о себе вскоре после 1717 г. В его становлении приняли участие португальские дезертиры из гарнизона Сакраменто, испанские контрабандисты из Корриентеса и Санта-Фе, а также беженцы из Южной Бразилии. Эти мужчины вступали в связь с индеанками минуану и другими индейскими женщинами и были изгоями, вся жизнь которых вращалась вокруг лошадей и стад дикого скота. Они и их наследники вскоре стали профессиональными наездниками, прекрасно владевшими лассо, бола и пикой. Питались исключительно мясом, пили мате (парагвайский чай) и курили табак. Эти два последних товара они приобретали в испанских и португальских поселениях в обмен на лошадей и скот. Не приходится говорить, что гаучо варварски убивали скот. Как пишет в 1740 г. Андре Рибейру Коутинью, «валухов убивали ради шкур, но их мясо не употребляли в пищу, ели говядину, причем только самые нежные части туши». Лишь спустя много лет властям удалось установить за ними относительный контроль.

Гаучо юга имели не только некоторые общие черты с пастухами-вакейру центра и севера страны, но и разительные отличия. В Пиауи и Байе вакейру был либо наемным работником, либо арендатором или поселенцем на ранчо, которым владели земельные магнаты, такие как Думингуш Афонсу Сертан или Бернарду де Карвалью де Агиар. В эпоху освоения территории Сан-Педру-ду-Риу-Гранди-ду-Сул гаучо был либо вне закона, либо человеком полностью независимым. Он жил как бродяга, часто объединяясь с такими же, как он, изгоями. В Пиауи индейцев не любили и презирали, «трех или четырех краснокожих отдавали за одного негра из Анголы». В Риу-Гранди-ду-Сул минуану были обычно союзником и соработником гаучо, хотя, конечно, случались стычки между белыми и краснокожими.

Первыми, кто положил начало колонизации Пиауи, были скотоводы из долины реки Сан-Франсиску, и потому прозвище «банану», то есть родом из Баии, стало в скотоводческих районах Пиауи и Мараньяна синонимом выражения «деревенский житель». С другой стороны, колонисты, прибывавшие из Баии в Риу-Гранди-ду-Сул, были, в большинстве своем, бродягами, которых призвали на военную службу в драгунский полк. Прозвище «банану» имело уничижительный смысл. Так называли (и продолжают называть) человека, не наученного обращению с конем и лассо. Когда в 1737 г. прибыли первые новобранцы, бригадир Жозе Паиш и Андре Рибейру Коутинью приложили большие усилия, чтобы научить рекрутов хорошо держаться в седле. Так как жизнь в Риу-Гранди-ду-Сул уже давно вращалась вокруг лошадей и скота, Юг также пережил свой «век кожи». Требуется снова процитировать, что писал Андре Рибейру Коутинью о времени первопроходцев в Риу-Гранди: «Жилища, навесы для мастерских, колеса ручных тележек, корзины для переноски земли и множество других вещей делались из кожи». Экспорт вяленого мяса, которым позднее прославился регион, был незначителен в первое время, но конские табуны (большую их часть составляли жеребята) и мулов гнали по тропе через Куритиба для продажи в Минас-Жерайсе.

Кожи были важной статьей бразильского экспорта, о чем напоминает Антонил своим читателям в самый разгар золотой лихорадки в Минас-Жерайсе. Золото, однако, продолжало вызывать больший интерес, как среди его современников, так и в целом у его потомков. Герцог Кадавал, один из главных советников короля Жуана V, настаивал, чтобы монарх отказался от претензий на владение колонией Сакраменто, на которую претендовал король Кастилии во время переговоров, предшествовавших подписанию Утрехтского договора. Герцог заметил, что Сакраменто имеет небольшое значение, добавив, что королю, «который имеет в своих владениях столько золота, добываемого в немыслимом количестве, не следует беспокоиться о нескольких кожах, которые производит эта колония». Эту точку зрения разделяли многие в Португалии и Бразилии, хотя Антонил не принадлежал к этим людям. Если скотоводство было фактором, менявшим границы Баии, Пиауи, Риу-Гранди-ду-Сула и Сакраменто, золото продолжало быть путеводной звездой, которая вела пионеров бразильского Дальнего Запада к целинным землям Гояса и Мату-Гросу.

Глава 10

Изменчивые границы

Презрительное мнение герцога Кадавала, что Сакраменто – бесполезное место, поскольку там не производили «ничего, кроме кож», в отличие от массивных золотых слитков, которые давал Минас-Жерайс, было не совсем верным. Это было правдой, что стоимость содержания и строительства укреплений этого поста легла тяжелым бременем на корону. Но если король не получал никакого дохода от Колониаду-Сакраменто, множеству других людей это удавалось делать. За исключением того времени, когда Сакраменто находилось в осаде или подвергалось блокаде, а иногда и в этих условиях, этот пост был райским местом для контрабандистов. Основными бенефециарами этой процветавшей контрабанды перуанским серебром, бразильским золотом, европейскими промышленными товарами и местными кожами были не какие-то неизвестные гаучо и коррумпированные таможенники. Наибольшие доходы получали губернаторы на обоих берегах Ла-Платы.

Поселение было основано португальцами в 1680 г., в том же году оно перешло к испанцам, в 1683 г. вновь вернулось к португальцам, а с 1706 по 1716 г. его опять оккупировали испанцы. Границы этого поселения так и не были определены, когда португальцы завладели им в третий раз после длительных переговоров, закончившихся подписанием Утрехтского договора. Испанцы заявили, что португальцы должны владеть участком земли на северном берегу Рио-де-ла-Плата на расстоянии пушечного выстрела с батарей Сакраменто. Это расстояние определило испанское правительство в 1733 г. с помощью 24-фунтовой пушки. Португальцы, в свою очередь, считали границей между Бразилией и территорией Испании Ла-Плату. Они утверждали, что не занятая никем область от Лагуны до Сакраменто принадлежит им. В основном из-за инертности и безразличия губернаторов Буэнос-Айреса испанцы не попытались силой поддержать свои требования до 1724 г. и не помешали португальцам захватить Монтевидео в январе этого года. Еще одно и более серьезное вооруженное столкновение случилось в 1735 г., к этому времени португальская колония пустила глубокие корни и протянула свои щупальца в северном направлении.

Менее чем через семь лет после окончательного захвата Нова-Колониа-ду-Сакраменто, официальное ее название, район пастбищ протянулся вглубь суши почти на 90 миль. На протяжении следующих 10 лет португальцы продолжали консолидировать свою власть, а отчасти и продолжили свою экспансию, несмотря на периодические письменные протесты испанцев. Когда в 1735 г. испанцы начали военные действия, в колонии проживало более 3000 человек, включая гарнизон из 935 солдат. Местность была застроена деревенскими и фермерскими домами, небольшими усадьбами, между которыми были разбросаны ранчо, фермы, плодовые сады. В плантационном хозяйстве выращивались различные виды европейских и американских овощей и фруктов. Были высажены и прижились даже виноградники, на некоторых из них росло более 90 тысяч кустов. Для нужд процветающих сельских коммун были построены ветряные мельницы, печи для обжига извести и гончарные мастерские. Средняя семья привыкла забивать ежедневно одно животное, чтобы обеспечить себя свежим мясом. Они могли легко позволить себе это, поскольку стада домашнего скота насчитывали около 87 тысяч голов, не считая 2300 овец и 18 тысяч лошадей, мулов и ослов. Короче, сельская местность в окрестностях Сакраменто являла собой привлекательную картину сельского процветания, что представляло собой, вероятно, резкий контраст с отсталым сельским хозяйством и скотоводством в самой Португалии. Об этом можно судить по описаниям страны, оставленным путешественниками XVIII столетия.

Значительное количество вяленого мяса и пшеницы экспортировалось из Сакраменто в Бразилию, но что действительно впечатляет, так это показатели экспорта кож. Ежегодный экспорт этого товара в 1726–1734 гг. колебался в диапазоне 400–500 тысяч штук, большая часть которого, несомненно, шла с испанской территории. Кожи покупали на бразильское золото и на европейские промышленные товары, которые поставлялись в достаточном количестве. Их привозили на каботажных судах из Рио-де-Жанейро и частично на английских торговых судах. В 1735 г. с января по октябрь 30 судов, груженных товарами для контрабандной торговли, зашли в гавань Сакраменто. В их числе были четыре английских корабля из Лиссабона, имевших пропуск от португальского и английского правительств, обладавших правом плавать под тем или иным флагом. Эта процветавшая контрабандная торговля привела к опасной утечке перуанского серебра из Буэнос-Айреса, которую все законы и запреты правительства в Мадриде были бессильны предупредить в основном из-за того, что губернаторы Буэнос-Айреса имели значительную долю в этой незаконной торговле.

Довольно удивительно, как так получилось, что если Сакраменто была поистине сказочной страной изобилия средневековых легенд, то почему было столько беглецов из колонии и много жалоб на бедность и убогость этого места? Стоит упомянуть, что здесь располагалось исправительное учреждение Бразилии, а военная служба была немногим популярнее, чем в гибельном климате Анголы и Бенгелы. В 1690-х гг. один мемуарист писал, что «новая колония Сакраменто сохраняется только благодаря милости Божией, поскольку не может существовать без женщин, нигде в мире новые поселения не основывают в отсутствии супружеских пар». Это заявление было явным преувеличением, даже в то время. В 1690 г. в Сакраменто вместе с доном де Ленкаштре прибыли несколько семей поселенцев. После повторной оккупации колонии в 1716 г. местные семьи крестьян с воодушевлением воспринимали приезд супружеских пар с детьми с Азорских островов и из Траз-уж-Монтиша. Но все равно на протяжении нескольких лет жалобы продолжали поступать. В 1719 г. губернатор писал, что солдаты и гражданские продают свои рубахи, чтобы купить выпечку у испанцев. Три года спустя официально сообщали, что люди «целыми семьями» уезжают в Буэнос-Айрес и что «многие солдаты» бежали на юг и на север в Риу-Гранди-ду-Сул, «предпочтя опасности сертана службе в этой гибельной крепости».

Испанцы были склонны считать этих дезертиров передовым отрядом португальцев, систематически продвигавшихся на их территории. Один губернатор, явно преувеличивая, сообщил, что вскоре может появиться угроза даже Потоси. Другой более здраво утверждал, что если не удастся удержать Сакраменто, то португальцы вскоре установят прочные связи со своими поселениями в Южной Бразилии. Несмотря на все жалобы на португальскую агрессию в 1716–1735 гг., испанцы в Буэнос-Айресе не слишком-то много сделали, чтобы остановить своих соперников. Возможно, потому, что контрабандная торговля была большим искушением, и потому, что они полагали, что, если дело дойдет до выяснения отношений, они смогут взять колонию Сакраменто так же легко, как это было в 1680 г. Как бы то ни было, они удовлетворились письменными протестами, изредка терроризируя португальцев с помощью индейцев из иезуитских резерваций Уругвая. Не сумев воспрепятствовать довольно слабой попытке португальцев утвердиться в Монтевидео в 1724 г., испанцы продолжили реализацию своего плана по созданию там собственной колонии. Они перевозили туда крестьянские семьи с Канарских островов.

Португальское правительство часто заявляло протест королевскому двору в Мадриде в связи с, как оно называло, испанской агрессией против колонии Сакраменто, но не получало ответа. Как заметил один из португальских послов, было бы легче убедить испанское правительство отменить инквизицию, чем «позволить любому народу Европы и, в частности, португальцам захватить хоть один фут земли в Америке». По другому поводу ведущий испанский государственный деятель заявил, что потеря Сакраменто была большим ударом для испанской короны, чем потеря Гибралтара. Португальское правительство продолжало все так же упорно отстаивать свое право на это поселение. Если даже влиятельные люди, за исключением герцога Кадавала, считали Сакраменто скорее обузой, чем приобретением, и готовы были обменять его на какое-либо иное место в Америке или Европе, то Жуан V был иного мнения. В 1720 г. он уверял нового губернатора колонии, что «твердыня Сакраменто настолько важна для его королевства, что он не обменяет ее ни на что другое, даже самое ценное, что кастильцы могут предложить ему».

Столкновение было неизбежным, и оно произошло в 1735 г. В результате разрыва дипломатических отношений между Португалией и Испанией, причиной которого был незначительный инцидент, к которому оказались причастны лакеи португальского посольства в Мадриде, губернатор Буэнос-Айреса получил приказ взять Сакраменто силой. Он без труда опустошил плодородные и возделанные земли, но, хотя укрепления находились далеко не в лучшем состоянии, португальцы в сентябре 1735 г. стойко держали оборону под командованием своего губернатора дона Антониу Педру де Вашконселуша, вдохновлявшего подчиненных своим примером. В ответ на его настоятельный призыв о помощи в течение нескольких следующих месяцев прибыли подкрепления из Бразилии – из Рио-де-Жанейро, Баии и Пернамбуку. Удачная вылазка в октябре 1736 г. позволила отбросить испанских солдат и индейцев от иезуитских редукций. Несмотря на ряд бессистемных военных операций, имевших место на протяжении следующего года, создать реальную угрозу для колонии испанцам так и не удалось. Жуан V был сильно разочарован, не получив активной поддержки от Англии в это кризисное время. После длительных переговоров дипломатов в Париже в марте 1737 г. было заключено перемирие. Военные действия в Америке были прекращены, и было восстановлено статус-кво. Португальцы вскоре возобновили торговлю и приступили вновь к разведению скота в Сакраменто, но не смогли или не захотели развивать и дальше сельское хозяйство, благодаря которому колония была столь привлекательным местом до 1735 г.

Урон, нанесенный хозяйству колонии войной 1735–1737 гг., был частично компенсирован развитием острова Санта-Катарина, который начали осваивать в 1740 гг. Этот плодородный и важный в стратегическом отношении остров обратил на себя внимание уроженцев Сан-Паулу, небольшой отряд которых высадился здесь впервые в 1662 г. и расположился у Дестерру. Десять лет спустя это поселение было разрушено пиратами. Но выжившие поселенцы и их потомки приобрели завидную репутацию дружественных и гостеприимных хозяев, принимавших у себя команды иностранных судов, которые запасались здесь продовольствием и водой. «Моряки этих кораблей имели потребность только в продовольствии, запасов которого у местного населения было в избытке. Но оно испытывало потребность в одежде (зачастую жители острова выказывали презрительное отношение к деньгам и отказывались брать их). Моряки отдавали им одежду в обмен на продовольствие, обеим сторонам это было выгодно. Их губернатор не имел ни власти, ни желания препятствовать этому или облагать их налогом».

Ставшее обычным для иностранных кораблей посещение Санта-Катарины и радушный прием островитян вызывали беспокойство у колониальных властей. Португальская корона вынашивала идею построить к 1717 г. укрепления на острове, но губернатор Рио-де-Жанейро заявил, что будет очень трудно, если вообще возможно, реализовать подобное намерение. Военные действия вблизи Сакраменто и оккупация 20 лет спустя Сан-Педру-ду-Риу-Гранди заставили португальцев починить частоколы своих оборонных рубежей на Санта-Катарине и решить вопрос строительства укреплений. В 1739 г. это было поручено бригадиру Силве Паишу. Однако он и его коллеги в Бразилии Гомеш Фрейре де Андрада и Андре Рибейру Коутинью настояли на своем мнении, что не было никакого смысла строить укрепления на Санта-Катарине до тех пор, пока остров не заселят более надежные люди, чем свободолюбивые выходцы из Сан-Паулу. Силва Паиш особенно настаивал, что эмигранты должны прибыть с Азорских островов, где существовала проблема перенаселенности, тамошние жители уже и раньше эмигрировали в Бразилию. В Лиссабоне поддержали эти рекомендации, но Жуан V одобрил их только в 1746 г., когда дал свое принципиальное согласие. Советники явно под влиянием Алешандре де Гусмана составили замечательный план широкомасштабной колонизации Санта-Катарины и соседней области материка на 1746–1748 гг.

В основном с Азорских островов и Мадейры предстояло переселить 4000 семей, «хотя разрешалось переезжать и иностранцам, но только при условии, что они католического вероисповедания и не являются подданными тех стран, которые уже имеют колонии в Америке и куда они могут эмигрировать». Возраст главы семейства не должен был превышать 40 лет, а его супруги – 30. Таким образом, прирост населения обеспечивался за счет супружеских пар, не говоря уже о детях, которые были с ними. Профессиональные ремесленники и работники получали специальные привилегии, включая частичное возмещение затрат на их переезд в Бразилию. Давались подробнейшие инструкции о количестве продовольствия, одежды и прочих необходимых вещей, которые семья эмигрантов могла взять с собой. Были предусмотрены и денежные суммы, которые переселенцы получали от властей после прибытия в пункт назначения. Среди прочих вещей каждая семья должна была получить мушкет, две мотыги, топор, молоток, два ножа, двое ножниц, еще одни для сада, пилу, два бурава, два алкейре семян, две коровы, кобылу и годовой запас муки. Губернатор Рио-де-Жанейро и бригадир Силва Паиш (губернатор острова Санта-Катарина в 1739–1749 гг.) получили приказ очистить территорию от кустарников и построить дома для поселенцев до их прибытия. Они должны были также завести необходимое количество домашнего и рабочего скота, семян и сельскохозяйственного инвентаря. Им были даны указания, где надо было расположить поселения, где построить часовни, пригласить приходских священников. Не забыли и об организации отрядов милиции из иммигрантов, которые были освобождены от призыва в армию.

Бригадиру Силве Паишу было поручено «предпринять все необходимые меры, чтобы принять и обустроить колонистов на новом месте». Ему предстояло выбрать места для новых поселений как на острове Санта-Катарина, так и в соседних областях на континенте – от южной части долины реки Сан-Франсиску до форта Сан-Мигел. «Но при этом следовало соблюдать осторожность и не дать испанцам в приграничных районах повода для открытого недовольства». В каждом поселении намечалось разместить около 60 семей, и глава каждого семейства должен был получить четверть лиги земли. Таким образом, план предусматривал колонизацию прибрежной зоны от северной части современного штата Санта-Катарина до северных районов современного Уругвая. С того времени, как колонисты прибывали в Бразилию, все их расходы оплачивались королевским казначейством в Рио-де-Жанейро. Надзор за этим осуществлял Гомеш Фрейре де Андрада, в то время как бригадир Силва Паиш отвечал за переселенцев непосредственно на местах. Корона предоставляла бесплатный проезд на судах, отличавшихся хорошими мореходными качествами. Подписавший контракт на перевозку эмигрантов через Атлантический океан судовладелец не имел права использовать эти суда для других целей, включая доставку коммерческих грузов.

Одной из наиболее необычных инструкций для крестьянских семей как вести себя на борту было правило обращения с женщинами-пассажирками. Независимо от того, были они одинокими или замужними, им предоставлялись отдельные запиравшиеся каюты, вместе с ними были дети младше семи лет. Их охраняли вооруженные люди, сменявшиеся каждые четыре часа. Пищу им готовили и приносили тщательно подобранные пассажиры-мужчины, которые пользовались доверием. Иными словами, женщины не имели никакого контакта со своими мужьями, братьями и сыновьями. Для этого требовалось особое разрешение капитана или главного начальника партии эмигрантов. Один из них должен был присутствовать во время разговора между мужем и женой, или братом и сестрой, или матерью и сыном, который велся через зарешеченное окно в присутствии вооруженного охранника. Даже корабельный врач и священник могли посещать женщин только в случае крайней духовной и физической необходимости. Женщинам разрешалось покидать свои каюты лишь на время совершения мессы. Они проходили между двумя рядами вооруженных охранников и стояли на мессе одной большой группой, изолированной от мужчин. Суровые наказания ожидали любого, кто попытался бы поговорить с женщинами без официального разрешения. Каюты для женщин были настоящими тюремными камерами. Обычай португальцев держать в изоляции своих женщин по своей строгости был почти сравним с мусульманским.

Проект переселения 4000 крестьянских семей с островов в Атлантическом океане для колонизации Санта-Катарины и Риу-Гранди-ду-Сул так и не был реализован, но большое число переселенцев все-таки прибыло в 1748–1753 гг., оставив явный азорский след в жизни острова. К этим колонистам присоединились переселенцы с находившегося в блокаде Сакраменто и те, кто получил разрешение отправиться на Санта-Катарину в 1748 г. Если большие надежды, с какими приступили к реализации проекта, так и не исполнились в полной мере, но в любом случае прибыло достаточное число белых переселенцев, которое обеспечило их большой процент в населении в сравнении с другими областями Бразилии. На это указывали Сент-Илер и другие путешественники XIX века.

В то время как в южных приграничных областях происходили большие перемены, о которых мы рассказали выше, еще более поразительные и драматические события разворачивались на бразильском Дальнем Западе. Отряд выходцев из Сан-Паулу, которые потеряли свои наделы в Минас-Жерайсе в результате войны эмбоаба или просто удовлетворяли свою страсть к путешествиям в поисках индейцев-рабов, внезапно обнаружили месторождение аллювиального золота в невиданных масштабах в долине реки Куяба в 1718 г. Одна из групп старателей, работая вместе с тремя рабами, намыла за полтора месяца 900 драхм золота. «Они были принуждены, ввиду отсутствия необходимых железных инструментов, копать почву с помощью дул своих мушкетов». Эти первопроходцы сообщали, что местность, через которую они прошли, была населена многими индейскими племенами, большинство из которых были настроены к ним дружелюбно и не были готовы оказывать вооруженное сопротивление. Эти хорошие отношения длились недолго. В ноябре 1721 г. первопроходцы в Куябе выбрали себе вождя Фернанду Диаша Фалкана, который должен был возглавить их поход против местных индейцев, убивших несколько белых старателей и их негров-рабов.

Когда новость о том, что на реках Куяба и Кошипо найдено золото, достигла освоенных мест Бразилии, начался новый исход. Все это напоминало времена золотой лихорадки в Минас-Жерайсе, случившейся 25 лет назад и описанной Антонилом. «Из Минас-Жерайса, Рио-де-Жанейро и со всей капитании Сан-Паулу, – писал Жозе Барбоза де Са, – толпами уезжали люди, бросая свои дома, товары, жен и детей, в эти отдаленные места, будто это была земля обетованная или сокровенный рай, в котором Бог поселил наших прародителей». Как и в случае золотой лихорадки в Минас-Жерайсе, среди авантюристов, которые пришли в Куябу, было много дезертиров из городских гарнизонов (в данном случае из гарнизона Сан-Паулу) и много лишенных сана священников. Местность, по которой продвигались будущие старатели, была труднопроходимой, здесь существовали значительно более опасные препятствия, чем непроходимые леса и холмы Минас-Жерайса. В то время как путешествие в Минас-Жерайс по тропе Парати из Рио занимало около трех недель, путь по рекам из Сан-Паулу в Куябу на начальном этапе отнимал семь месяцев. Сплавлялись по рекам Тиете, Парду, Кошим, Такуари и Парагвай в хрупких каноэ, часто перетаскивая их по волокам. Много каноэ было потеряно при проходе через бурлящие пороги, не было лоцманов, которым был бы известен каждый участок реки. Много людей умерли от голода и различных болезней, стали жертвой нападения хищных ягуаров и других диких зверей. У этих пионеров «еще не было москитных сетей, которые были изобретены много лет спустя, и других различных необходимых приспособлений». Те, кто добрался до Куябы, прошли через неимоверные испытания. «Были обнаружены следы одного отряда, все участники которого погибли. Остались только каноэ, груженные испорченными продуктами, мертвые тела на берегу реки и подвешенные гамаки с трупами». Катастрофа случилась в 1720 г., когда до Куябы не смогла добраться ни одна живая душа. Подобное уже происходило в лагерях старателей в Минас-Жерайсе. Когда разразился голод, за любые продукты питания платили фантастические цены. Один предприниматель, потерявший всех своих рабов и товары во время пути, «был принужден обменять мальчика-мулата, о котором он заботился как о сыне, на одну рыбу, называемую раси, чтобы не умереть с голоду».

Подобно тому, как это происходило в Минас-Жерайсе, многие золотодобытчики не получили никакой прибыли, и лишь наиболее удачливые стали богачами. Среди последних были уроженец Сан-Паулу Мигел Сутил и его португальский партнер Жуан Франсишку. Однажды, расчищая участок на берегу реки Куяба, Сутил послал двух своих слуг-индейцев в лес для сбора дикого меда. Индейцы вернулись поздно, после наступления темноты, и не принесли с собой меда. Но когда Сутил начал упрекать их за напрасно потраченное время, наиболее умный из двух дикарей прервал его, спросив: «Вы пришли искать золото или мед?» Затем индеец вручил своему хозяину несколько крупиц золота весом в 128 драхм. Сутил и его партнер были настолько взволнованы находкой, что не могли заснуть этой ночью, обсуждая случившееся. При первом проблеске дня двое индейцев привели их «на место, где теперь вырос город Куяба, заросшее тогда густым лесом». Золото залегало так близко к поверхности, что они могли достать его руками. Когда ночью они вернулись в лагерь, Сутил имел при себе половину арробы золота, а его партнер – 600 драхм. Новость о находке, естественно, распространилась очень быстро, и спустя несколько дней местность уже кишела старателями и их рабами. За месяц было добыто больше 400 арроб золота, причем достаточно было углубиться в землю не более чем на 4 пяди. Месторождение в Куябе, необходимо сказать, было не столь богатым, как в Минас-Жерайсе. В результате оно было быстро выработано.

Условия проживания в лагере Бон-Жезус-де-Куяба, который получил статус города в первый день нового 1727 г., продолжали оставаться тяжелыми в течение нескольких лет. Многие умирали на долгом пути к местам добычи золота, и так же много людей скончались от плохой пищи и от лихорадки в горняцких лагерях. В 1723 г. случился неурожай кукурузы, и негра-раба обменивали на 4 алкейре этой зерновой культуры. Рыбу продавали за 7 или 8 драхм золота, и единственным положительным моментом была первая поставка в Куябу свинины и курятины в этом году. Условия в 1724 г. стали даже хуже, а в 1725 г. пол фунта золота отдавали за фляжку соли. Малярийная лихорадка, нашествие крыс и саранчи в те годы приняло характер библейских казней египетских. Первая пара кошек, попавших в Куябу, была в 1725 г. продана за фунт золота, но их потомство размножалось стремительно, и «вскоре их стало столь много, что они потеряли свою ценность». Тучи москитов преследовали жителей день и ночь. Спать можно было только под москитной сеткой, а днем у каждого в руке был веер. Даже когда внешние условия жизни улучшились, цены на все импортируемые товары в Куябе по-прежнему оставались высокими. Как и повсюду в золотодобывающих районах, все жили в кредит, и платежи задерживались часто на годы. Вот почему купцы и продавцы, торговавшие в розницу, ставили немыслимые цены на свои товары, за которые они уже заплатили большие импортные пошлины.

Несмотря на все лишения, население Куябы в 1726 г. насчитывало около 7000 человек, из которых 2600 были негры-рабы. Невозможно назвать соотношение выходцев из Сан-Паулу и эмбоаба среди белых членов городской общины. Когда был образован первый муниципальный совет (1 января 1727 г.), четверо из шести советников были родом из Сан-Паулу, а два других были португальцами, у которых жены были уроженками Сан-Паулу. Первые постройки были саманными, включая тюрьму, построенную в 1724 г. Продовольствие поступало с земельных наделов, на которых выращивалась кукуруза, бобы, тыквы и бананы. Маниок, по-видимому, или не выращивали, или в очень ограниченном количестве. Это было следствием влияния на кухню уроженцев Сан-Паулу, которые не употребляли его, в отличие от бразильцев северных областей страны и португальцев. Основным блюдом жителей Сан-Паулу была, как представляется, свинина с бобами, слегка прожаренная, приправленная кукурузной мукой. Урожаи сильно снизились из-за страшной засухи 1725–1726 гг., в течение двух лет не выпало ни капли дождя. У жителей отмечались все симптомы недостаточного питания, пока в 1728 г. не был построен винокуренный завод по выпуску бренди, и ситуация, если верить Жозе Барбозе де Са, резко изменилась. Несмотря на различное отношение колониальных властей и населения Бразилии к алкогольному напитку, наш хроникер не сомневался в его достоинствах.

Рассказывая об учреждении винокуренных заводов, он заметил: «Именно тогда люди почувствовали себя здоровыми, и заболеваний стало меньше. Исчезли водянка и вздутие живота, отеки ног. Снизилась смертность среди рабов, которая была прежде достаточно высокой, когда каждый день проходили их массовые захоронения. Это показывает, какую пользу приносят винокуренные заводы в этих диких краях. В основном это помогает спасти жизнь рабов, занятых добычей золота. Однако почти все винокурни в наши дни закрылись, потому что налоги, которыми их обложили, невозможно выплатить».

Так же как и в золотодобывающих районах Минас-Жерайса, одной из самых насущных проблем в Куябе стал сбор королевского налога на золото (пятой части от всего добытого). Пионеры добровольно взялись выплачивать налог по своей системе. В год выплачивали 2½ драхмы золота с каждого лотка, что равнялось подушной подати, которой облагался каждый старатель. Власти заявили, что этого недостаточно, и в 1724 г. налог повысили до 3 драхм на золотодобытчика. Были введены дополнительные налоги от 2 до 7 драхм золота на таверны, лавки и салуны, на розничных торговцев и на всех рабов и купцов, прибывавших в район добычи ценного металла. Налоги устанавливались по скользящей шкале, как в Минас-Жерайсе.

С 1728 г. золото Куябы доставлялось на плавильню в Сан-Паулу, и там же взималась королевская пошлина. В эти годы произошло сенсационное мошенничество, одно из крупнейших в истории колониальной Бразилии. Когда в начале 1728 г. собранный королевский налог на золото был доставлен из Куябы через Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро в Лиссабон, в ящиках, хотя и надежно запертых и опечатанных, обнаружили вместо золота свинец. Это, естественно, вызвало настоящий шок при дворе, и король приказал провести самое серьезное расследование. В дело оказались замешаны высокопоставленные чиновники, включая Рудригу Сезара де Менезеша, губернатора Сан-Паулу, который посещал Куябу в то время, когда шел сбор налога, и во время его отправки. Однако не было представлено никаких веских доказательств их причастности к преступлению.

Во время своего длительного визита в Куябу (с 15 ноября 1726 г. по 5 июня 1728 г.) Рудригу Сезар опубликовал ряд указов, которые дают представление об образе жизни в этом изолированном горняцком районе. Рабам, занятым добычей золота и продававшим какую-то его часть владельцам таверн, купцам и свободным неграм, грозило жестокое наказание – 400 ударов плетью у позорного столба. Те, кто купил это украденное золото, должны были заплатить штраф, вдвое превышавший его цену, и провести 6 месяцев в тюрьме закованным в цепи. Если нарушители были цветными, то их изгоняли из Куябы. Конечно, губернатор понимал, что многие из этих краж рабы совершили в отместку за жестокое обращение с ними их хозяев и надсмотрщиков. Поэтому решительно потребовал от этих хозяев пересмотреть свое отношение к рабам, предоставить им лучшее питание и одежду. Иначе, пригрозил губернатор, они рискуют испытать на себе его крайнее неудовольствие.

Так же как в Минас-Жерайсе и Алмазном округе, власти в Куябе были настроены враждебно к негритянкам, продававшим старателям еду и напитки, независимо от того, были они свободными или рабынями. Рудригу Сезар опубликовал драконовский указ в отношении этих несчастных созданий, которые тем не менее и здесь, и во всей Бразилии продолжали считать свое занятие странствующих торговок крайне необходимым. Ювелиры и мастера золотых дел были еще одной излюбленной мишенью для законодателей в XVIII в. в Бразилии, и Рудригу Сезар не забыл включить их в свои проскрипционные списки. Именно они подозревались в первую очередь в уклонении от выплаты королевского налога на золото. Им было приказано немедленно закрыть все лавки и магазины и искать другие средства к существованию. Беглые рабы и их защитники постоянно находились под угрозой самых жестоких наказаний. Но жизненные условия было невозможно изменить, и неудивительно, что многие бежали с приисков в надежде использовать свой шанс, присоединившись к враждебным индейцам в буше. Рабов и свободных негров, пойманных с оружием, ждали суровые кары, из которых самым легким наказанием было получить 100 плетей.

Один из грозных указов Рудригу Сезара предписывал закрыть дорогу первопроходцев из Сан-Паулу по рекам Аньяндуй и Акидауна, которая проходила по границе области, известной как «Коровья страна» (Vacaria). Делимитация границы между Бразилией и Парагваем никогда не проводилась в том огромном регионе, который позже стал штатом Мату-Гросу. В то время португальцы считали его частью капитании Сан-Паулу. Белым нарушителям указа грозил штраф в 2000 крузадо и депортация в Анголу, свободные негры и индейцы получали вместо штрафа 400 ударов плетью (явно самое любимое наказание Рудригу). Этот указ губернатор Сан-Паулу принял в 1722 г., но повторно он был издан после его приезда в Куябу. Главной причиной был риск незаконной переправки золота по этой дороге, которая граничила с испанской территорией (а возможно, по ней проходила). Однако в любом случае этот путь стал особенно опасным после 1724 г. из-за нападений враждебных индейских племен.

Даже не принимая во внимание угрозу нападения краснокожих, ежегодное речное путешествие из Сан-Паулу в Куябу было опасным предприятием вплоть до конца XVIII столетия. Водное путешествие в Куябу часто продолжалось от 5 до 7 месяцев. Столько же времени занимал переход из Лиссабона в Гоа вокруг мыса Доброй Надежды. Вследствие многочисленных порогов в тех местах реки, где скальные породы выходили в ее русле на поверхность, приходилось делать остановки и переносить каноэ. К тому же они имели неглубокую осадку и конструкция их была хрупкой. Самые первые каноэ напоминали примитивные индейские пироги из коры деревьев. Позднее их начали делать из стволов деревьев. Самый большой выдолбленный из бревна челн мог перевозить 300 арроб груза. Несмотря на это, у него не было киля, и им было трудно управлять на бурных порогах и речных водоворотах. Каноэ такого типа имело заостренные нос и корму и могло вмещать максимум 18 человек, включая экипаж. Многие каноэ были гораздо меньших размеров и могли принять на борт только 50 или 60 арроб и трех или четырех человек, как об этом в 1724 г. сообщает Рудригу Сезар. Груз в этих каноэ был совершенно не защищен от дождя и часто прибывал в Куябу полностью промокшим и непригодным. Прошло несколько лет, прежде чем начали оборудовать навесы.

Экипажи набирались добровольно или же из уроженцев Сан-Паулу, имевших опыт плавания по Тиете и другим рекам. После нескольких путешествий они получили исключительный опыт прохождения порогов и плавания по многочисленным речным протокам. Команда самого большого каноэ состояла из 8–9 человек, включая лоцмана, впередсмотрящего (proeiro) и 5–6 гребцов. Все люди располагались в передней части каноэ, груз – в середине, а пассажирам оставалось неудобное место на корме. Членов команды часто было трудно контролировать, и они были склонны к дезертирству. Их набирали чаще всего из числа бразильских бродяг, которые не имели постоянной работы и жили впроголодь. Они работали обнаженными до пояса и иногда смазывали свои тела жиром, чтобы их было трудно поймать, если они попытаются сбежать. Плыли обычно с 8 часов утра до 5 часов вечера, затем разбивали лагерь на берегу реки для ночевки, часто выставляли охрану, чтобы предотвратить возможный побег членов команды. С традиционной для их коллег моряков бесшабашностью они предпочитали проводить часы досуга в танцах, пении, выпивке и ссорах вместо того, чтобы как следует выспаться перед новым трудовым днем.

Водные и сухопутные маршруты (1736 г.)

Существовало более сотни порогов на водном пути из Порту-Фелис, места отправления на реке Тиете (примерно в 80 милях к западу от города Сан-Паулу), до горнодобывающего центра Бон-Жезус-де-Куяба. Потрясающее умение впередсмотрящего вовремя увидеть эти пороги, независимо от того, полноводна река или в ней низкий уровень воды, вызывало восхищение у пассажиров. Вместе с лоцманом он развил феноменальную способность определять глубину воды в любое время суток. Но иногда чрезмерная уверенность в себе заставляла их рисковать, что приводило к потере и каноэ, и всех грузов. Первоначальный речной маршрут был следующим: Тиете – Парана – Парду – Аньандуй – Акидауна – Парагвай – Куяба. После 1725 г. от этого пути отказались в пользу иного маршрута. Вначале плыли по рекам Тиете, Паране и Парду, затем каноэ везли по волоку длиной в 10 миль на телегах, запряженных быками, в Камапоан, потом двигались по рекам Кошим и Такуари до слияния с рекой Парагвай поблизости от современного города Кормуба.

Каждый год конвой, составленный из нескольких каноэ, обычно выходил из Порту-Фелиса в один из дней, начиная с конца марта и до середины июня, поскольку реки в это время были полноводными и пороги было пройти легче. С другой стороны, это был нездоровый сезон года, когда особенно давала о себе знать свойственная этой местности лихорадка. Поэтому некоторые конвои предпочитали отправляться в плавание в летне-осенние месяцы, начиная с июня и кончая октябрем. Конвои отправлялись в обратный путь из Бон-Жезус-де-Куяба обычно в июне. На всю дорогу они тратили всего пару месяцев, в то время как на путь сюда уходило от 5 до 7 месяцев. Эту разницу во времени можно было объяснить тем фактом, что в одном направлении каноэ плыли, тяжело нагруженные промышленными товарами, различным продовольствием и людьми, у тех же, кто возвращался в Порту-Фелис, было с собой только золото и необходимое продовольствие. Пассажиров, как правило, было тоже меньше, не было необходимости перегружать грузы на волоках при прохождении порогов. Количество каноэ и людей в конвое раз от разу сильно различалось. Самым большим, по-видимому, был конвой из 305 каноэ с более чем 3000 человек под командованием Рудригу Сезара де Менезеша, когда в 1726 г. он вышел из Порту-Фелиса.

Множество опасностей поджидало путешественников: бурные пороги, губительная малярия, ядовитые насекомые, нападавшая на человека хищная рыба пиранья. Но все это бледнело в сравнениии с угрозой нападения индейцев паягуа и гуайкуру. Паягуа впервые появились в 1725 г. в верховьях реки Парагвай с ее болотистыми притоками, которые в сезон дождей разливались, образуя обширные болота (pantanais). Индейцы жили рекой и в большей степени чувствовали себя дома на воде, чем на суше. Они управляли своими каноэ с невиданным искусством и могли не только плавать как рыба, но и ловить рыбу руками под водой. Они скрывались в заводях и протоках, выслав вперед разведчиков, которые наблюдали за приближением конвоя. Паягуа нападали только тогда, когда были полностью уверены, что застанут противника врасплох. Когда доходило до дела, бойцы бились с отчаянной храбростью. Паягуа сражались, сидя в каноэ, рассчитанных на 8 или 10 человек. Они шли в атаку, издавая демонические вопли, которые деморализовывали противника. Индейцы использовали луки и стрелы, но предпочтение отдавали коротким копьям, которыми кололи врага или метали их как дротики. Сойдясь врукопашную, они старались намочить мушкеты белых людей и тем самым не дать им использовать свое главное оружие.

Впервые паягуа заявили о себе в 1725 г., тогда они уничтожили конвой, в котором было около 600 человек. Сумели спастись только двое – белый и негр. Они-то и рассказали о неожиданном нападении. На протяжении следующих 10 лет не было такого случая, чтобы не гибли путешественники от рук паягуа, хотя конвои, курсировавшие между Куябой и Порту-Фелисом, всегда находились под надежной вооруженной охраной. Паягуа одержали наиболее впечатляющую победу в 1730 г., когда конвой под командованием бывшего королевского судьи Куябы доктора Ланьяша Пейшоту был уничтожен на реке Парагвай. Битва продолжалась с 9 часов утра до 2 часов дня. Тогда погибли 400 христиан, «включая белых, негров и индейцев», в то время как паягуа потеряли только 50 человек. Победители захватили 60 арроб золота, часть которого они позднее продали испанцам в Асунсьоне. Там некий дон за оловянную тарелку получил 6 фунтов золота. Три года спустя паягуа вырезали еще один большой конвой. Только начальник конвоя родом из Сан-Паулу, его любовница-мулатка и негр-силач из Бенгелы оказали сопротивление. Эти трое дорого продали свою жизнь. Даже когда негр был обезоружен, он продолжал отбиваться голыми руками! Так, по крайней мере, свидетельствовали четыре человека (двое белых и двое негров), которые выжили в этом ужасном бедствии.

Даже такие опытные первопроходцы, как уроженцы Сан-Паулу, и те были сбиты с толку подобными действиями этих речных воинов. В хронике Жозе Барбоза де Са мы снова и снова встречаем описания побед, одержанных индейцами паягуа над белыми людьми, которые практически не оказывали сопротивления. Самые первые попытки организовать карательные экспедиции против этих вызывавших ужас дикарей заканчивались досадными поражениями, так что многие поселенцы решили, что паягуа невозможно победить. После поражения Ланьяша немедленно отправили еще одну экспедицию, которая была столь же неудачной. Первый большой успех был одержан в 1734 г., когда уроженцы Сан-Паулу внезапно на рассвете атаковали лагерь паягуа, убив и захватив в плен до 1000 своих врагов, потеряв всего двух негров и мулата. Эта победа означала поворот в войне, но паягуа еще не были окончательно разгромлены. Решительное нападение на конвой, направлявшийся в Куябу, в марте 1736 г. удалось отбить только после тяжелого боя. Атаки паягуа происходили все реже, но ни португальцы, ни выходцы из Сан-Паулу так и не смогли окончательно покорить этот свирепый народ. Их упадок и постепенное вымирание было результатом нападений гуякуру, союзниками которых они были вначале, но в итоге их пути разошлись во второй половине XVIII столетия.

Если паягуа были, по сути, народом, рожденным водной стихией, гуякуру были преимущественно кочевым племенем. Их часто называли «всадниками» (gente cavaleiro, Indio cavaleiro). Они издавна были угрозой для испанцев Парагвая, совершая набеги в 1620-х гг. вплоть до предместий самого Асунсьона. Выходцы из Сан-Паулу столкнулись с ними, когда они вышли к реке Парагвай. В хронике Жозе Барбоза де Са им не уделяется столько внимания, как паягуа, но они стали главной угрозой для поселенцев и путешественников в Куябу и Мату-Гросу в 1730-х г. Первоначально, будучи союзниками паягуа, а затем став их врагами, только гуякуру до 1795 г. убили около 4000 выходцев из Сан-Паулу и португальцев. К этому времени племя оказалось на грани исчезновения и уже никому не могло угрожать. Не будет преувеличением утверждать, что именно эти два племени причинили португальцам больше беспокойства, чем все остальные индейские племена Бразилии, вместе взятые. Можно даже сказать, что только арауканцы Чили, которые на протяжении столетий сопротивлялись испанцам, оказались более упорными врагами белого человека в Новом мире.

Вечная страсть к путешествиям уроженцев Сан-Паулу не была в полной мере удовлетворена открытием и освоением золотых приисков в Куябе. Коронный судья этого города так писал в 1736 г. губернатору Сан-Паулу: «Выходцы из Сан-Паулу озабочены лишь тем, чтобы открывать новые земли и быть свободными от правосудия. И когда они видят, что оно начинает наступать им на пятки, то продолжают делать другие открытия в отдаленных краях, где закон не может преследовать их вследствие больших расстояний». Муниципальные советники Сан-Паулу высказывали подобные мысли, но смысловой акцент был иным. В июне этого же года, обращаясь к королю, они утверждали, что местные государственные чиновники столь сильно притесняли жителей Сан-Паулу, что последние предпочитали бежать от их наглых требований в «отдаленные внутренние области страны». Третью убедительную причину называет анонимный автор труда «Анналы муниципалитета Вила-Бела», написанного в 1759 г. Он заметил, что уроженцы Сан-Паулу совершали рейды в пустынную местность единственно с целью разыскать новые индейские поселения. «Для них было важнее найти новых рабов, чем золото. Именно по этой причине они продвигались во внутренние области Бразилии и поселялись там, попутно обнаруживая месторождения золота».

Таким образом, открытию в 1725 г. золота в Гоясе и спустя 9 лет – в Гуапоре (Мату-Гросу) способствовали три основных фактора: стремление к личной свободе, жажда золота и желание иметь больше рабов-индейцев. Среди великих первопроходцев той романтической эпохи новых открытий был престарелый Бартоломеу Буэну да Силва по прозвищу Старый Дьявол (Anhangiiera) родом из Сан-Паулу, пошедший по стопам своего отца. Его отряд-бандейра, в котором были уроженцы Сан-Паулу, эмбоаба, негры и индейцы, вышел из Сан-Паулу 3 июля 1722 г. Буэну намеревался найти то золотоносное место, о котором у него сохранились смутные воспоминания, когда он посетил его еще в детстве вместе с отцом, в честь которого и был назван. Располагалось оно где-то к западу от реки Парана. Об этой экспедиции не было никаких известий в Сан-Паулу в течение более трех лет. Ее участников уже считали погибшими, когда 21 октября 1725 г. Старый Дьявол и оставшиеся от отряда всего несколько человек вновь появились в городе. Да Силва сообщил, что нашел то, что так упорно искал в Гоясе, и предъявил в качестве доказательства некое количество аллювиального золота (согласно одному свидетельству, у него было 8000 драхм золота). Старый Дьявол в данном случае явно прилагал особые усилия для поиска золота, а не индейцев. Обратное утверждение верно в отношении братьев Пайш де Барруш из Сан-Паулу, обнаруживших в 1734 г. золотые россыпи в Гуапоре.

Золотая лихорадка, вспыхнувшая вслед за открытием этих двух богатых месторождений золота, приняла во многом те же формы, что и в Минас-Жерайсе и Куябе. Пионеры Сан-Паулу были первыми в местах добычи золота, но вскоре вслед за ними пришли в большом количестве авантюристы эмбоаба вместе с неграми-рабами. Многие, а возможно, и большинство белых старателей не имели достаточно денежных средств и потому были вынуждены приобретать негров-рабов и продовольствие по долгосрочным кредитам под большие проценты. Буквально все товары приходилось завозить издалека и по бездорожью. Это стало еще одной причиной быстрого роста цен до астрономических высот. Очень немногие могли платить за все, чем они владели. Преобладала экономика «бума и спада», но при этом чередовании «спад» всегда выходил на первое место. Королевские чиновники принимали очередные (в основном бесполезные) указы, касавшиеся сбора налога на золото, закрытия всех дорог, ведущих в золотодобывающие районы, за исключением одной-двух, которые было бы можно (как они полагали) контролировать. Такие же неэффективные запреты и постановления действовали в отношении владельцев винокурен, проституток, ювелиров, священников без прихода, розничных торговцев напитками и продовольствием. Санитарные условия в поселках оставляли желать лучшего, заболеваемость и смертность были очень высокими, особенно среди недоедавших и плохо одетых рабов. Извечное соперничество между выходцами из Сан-Паулу и эмбоаба привело в итоге в 1736 г. к серьезным беспорядкам в Гоясе. Эта враждебность во взаимоотношениях проявлялась в меньшей степени в Куябе и Мату-Гросу, вероятно, по причине того, что необходимо было сохранять единство перед лицом серьезной угрозы со стороны паягуа и гуякуру.

Отличительной чертой повседневной жизни большей части старателей в золотодобывающем регионе была ее хроническая нестабильность. Даже при малейшем слухе о новых месторождениях они бросали все, паковали нехитрый скарб и шли через джунгли и буш к тому «богатому золотом» месту, на которое им указывала народная молва. Жозе Барбозу де Са рассказывает, как в сентябре 1737 г. в Бон-Жезус-де-Куяба осталось только 7 белых жителей и несколько рабов. Все остальное население города мигрировало в Мату-Гросу после того, как пришла весть о вновь открытых богатых месторождениях золота. Возможно, это был исключительный случай, но лагеря старателей имели обыкновение внезапно возникать, стремительно расцветать и в одну ночь бесследно исчезать. Все месторождения золота были рассыпными, и техника добычи более примитивной, чем в Минас-Жерайсе. По свидетельству знающих людей (1802 г.), самый несведущий старатель в Минас-Жерайсе имел больше опыта в горном деле, чем самый опытный специалист в Гоясе, а самый несведущий старатель в Гоясе понимал больше в горном деле, чем самый толковый в Мату-Гросу. Со временем все меняется, но такое соотношение было справедливым по крайней мере для 1725–1750 гг.

Процессы метисации проходили особенно интенсивно в этих отдаленных областях, они приняли значительно больший масштаб, чем где-либо еще в Бразилии. Поселенцы-мужчины в Гоясе и Мату-Гросу сожительствовали с цветными женщинами, так как в эти глухие места переезжало совсем немного белых женщин. Старатели часто оставляли своих подруг так же легко, как бросали свои импровизированные жилища и устремлялись на вновь открытые прииски. Дети от этих временных и незаконных союзов, если им суждено было вырасти, пополняли собой и так уже многочисленный бесправный плебс (plebe infima) бразильского общества.

Несмотря на все трудности становления поселений белых старателей, к 1750 г. были достигнуты определенные успехи. Не все полевые лагеря исчезли окончательно, но некоторые выросли в города, жители которых надеялись на лучшее, но пока только ожидаемое, будущее. Невозможно назвать точное количество добытого в Мату-Гросу и Гоясе золота. Бразильский историк П. Каложерас попытался это сделать. Он подсчитал, что в этих двух областях было получено более трети того объема золота, которое добыли в Минас-Жерайсе. Из огромной капитании Сан-Паулу, границы которой точно установлены не были и проходили в основном по неисследованной местности, площадь которой составляла около 2,5 миллиона кв. км, были в 1748 г. выделены две новые капитании – Гояс и Мату-Гросу, а оставшаяся территория была поставлена под административное управление Гомеша Фрейре де Андрады, который был тогда генерал-губернатором Южной Бразилии. Граница с Испанской Америкой была отодвинута на многие сотни миль к западу, в самое сердце Южно-Американского континента. Следует сказать еще о том, что в результате целого ряда выдающихся экспедиций, начавшихся с путешествия португальца Мануэла Фелиш де Лимы, были основаны самые западные аванпосты Португальской Америки, между которыми поддерживалась связь по рекам Гуапоре, Маморе, Мадейра, Токантинс и Амазонка. Сообщение между Бразилией и штатом Мараньян— Пара в этом регионе дальнего запада находилось под запретом на основании принятого 27 октября 1733 г. королевского декрета. Это объяснялось опасением возможного столкновения с постами испанских миссий, расположенных к востоку от Анд. Но выходцы из Сан-Паулу и португальские первопроходцы, которые использовали реки как пути сообщения между Вила-Бела и Беленду-Пара в 1742–1750 гг., игнорировали эти запреты и тем самым вопреки королевскому указу присоединили к Португальской империи огромный регион.

Глава 11

Миссионеры и поселенцы в Амазонии

Река-море (О Rio-Mar) – таким было одно из первых португальских названий Амазонки, величайшей из всех рек на планете, протяженностью почти в 4000 миль. Ширина ее дельты – около 200 миль; река судоходна от места слияния Мараньона и Укаяли и способна принимать океанские лайнеры. Почти по всем притокам Амазонки на большом расстоянии от самой реки возможна навигация. Нигде в мире больше нет подобных речных транспортных коммуникаций столь большой протяженности. С июля по декабрь ветер и течения противоборствуют друг другу, поэтому судно, идя вверх или вниз по течению, использует один из этих природных факторов. Влияние приливов ощущается на расстоянии 400 миль от устья Амазонки, а речное течение прослеживается более чем на 200 миль в океане. Река на всем своем протяжении с притоками течет через дождевой тропический лес, тянущийся на много миль по ее берегам, но иногда встречаются участки низменных равнин и глинистые отмели.

Для Амазонии не характерны резкие колебания температур, как в других областях Бразилии, например в Минас-Жерайсе и Сан-Паулу. Единственное, что имело значение, так это разница температур дня и ночи, которые всегда были благоприятны. При наступлении так называемого лета уровень воды падает, в зимние месяцы река-море разливается и затапливает окружающую местность, которая начинает напоминать океан. В таких условиях в мире воды рыба стала основным продуктом питания индейцев, миссионеров и колонистов. В реке обитают различные виды промысловых рыб, самые большие экземпляры их не уступают по весу взрослой свинье. В дополнение к рыбной диете была маниоковая мука, плоды леса и дичь. Важным продуктом, без которого не могли обойтись как хозяева, так и рабы, был кауим (cauim), алкогольный напиток из маниоки. Даже миссионеры вскоре признали, что он стал необходимостью, а не роскошью.

В этом водном мире не существовало дорог, и каноэ были универсальным средством передвижения. Падре Антониу Виейра дает красочное описание, как Госпожа Природа (сотворенная Богом) предоставила все необходимое для организации экспедиции вверх по реке независимо от того, сколько было в ней участников – 300 или 3000 человек. Каноэ были выдолблены из стволов деревьев, пакля делалась из коры, деготь – из смолистого сока различных деревьев, паруса – либо из хлопкового полотна, либо из древесных рогож. Навесы плели из лозы или использовали большие листья пальмы (ubi). «Их так подгоняли один к другому, что не было лучшей защиты от солнца или от дождя, каким бы продолжительным он ни был, к тому же листья легки и не нагружают судна». На борту всегда имеются запасы продовольствия и свежей питьевой воды. Во время ночевки каноэ выносят на берег. Гребцы-индейцы отправляются в лес на охоту и приносят также в лагерь найденные в чаще плоды для себя и своих хозяев. Другие участники экспедиции заняты возведением хижин из пальмовых листьев, «и если среди них есть португальцы, то они строят настоящие большие жилые дома, нисколько не напоминающие укрытия, предназначенные для размещения людей всего на несколько часов». Река была тем самым обширной кладовой, из которой, когда потребуется, доставали все, что было нужно. «И все это благодаря божественному промыслу Творца», как сказали набожные иезуиты.

Та легкость, с какой поддерживалось сообщение по Амазонке и ее притокам во всякое время года, резко контрастировала со сложностями прибрежного сообщения. Вследствие явных географических причин прибрежную зону Мараньян – Пара часто называли Побережье Востока-Запада, а территорию от мыса Сан-Роке до Ла-Платы – Побережье Севера-Юга. Из-за различий в преобладающих ветрах и течениях морская навигация была неимоверно сложна для судов, плававших из первого региона во второй. В 1661 г. Антониу Виейра писал с Амазонки: «Если из Бразилии легко доплыть до Мараньяна, то путешествие из Мараньяна в Бразилию в наши дни практически невозможно. К примеру, из восьми кораблей, которые отплыли в Бразилию с тех пор, как мы прибыли в эту миссию [в Мараньян – Пара], только один достиг Пернамбуку. Все остальные были вынуждены вернуться обратно в порт после нескольких месяцев тяжелых и бесполезных усилий продвинуться по выбранному маршруту, а одно судно даже отнесло к берегам Испанской Вест-Индии». Сообщение по суше между двумя колониями было тоже далеко не легким, как это видно по тем трудностям, с которыми пришлось столкнуться Жуану да Майа да Гаме и его спутникам во время опасного путешествия из Тутоя в Параиба в 1728–1729 гг. Переход из Лиссабона в Сан-Луис длился в среднем около пяти недель, так что сообщение между территорией Мараньян – Пара и Португалией было более быстрым и надежным, чем связь между Побережьем Востока-Запада и Побережьем Севера-Юга Португальской Америки.

Все эти факторы привели к тому, что две капитании Мараньян и Гран-Пара в 1623–1626 гг. были преобразованы в отдельный штат Гран-Пара. Эта административная единица включала в себя современные штаты Сеара, Пиауи, Мараньян, Пара и Амазонас. Однако Сеара и Пиауи были лишь номинально связаны с Мараньяном. Применяемый здесь с практической целью термин «Амазония» обозначает территорию старого штата Мараньяна и Гран-Пары в границах 1626–1775 гг. Его столицей стал Сан-Луис-ду-Мараньян, но начиная с 70-х гг. XVII в. губернаторы предпочитали проводить большую часть времени в городе Беленду-Пара, который был более важным торговым центром в ту эпоху, о которой идет речь в нашей книге. Ситуация с этими городами была отражением тех отношений, которые сложились между двумя другими бразильскими городами – Олинда и Ресифи на пороге двух столетий. Губернатор Мараньяна – Пара подчинялся непосредственно Лиссабону, а вице-король Бразилии в Байе не имел над ним никакой власти. Равным образом, образованная в 1677–1679 гг. епископия Мараньян не имела связи с архиепископией Баии, но подчинялась архиепископу Лиссабона.

Колониальная Бразилия и Мараньян в 1750 г.

Хотя активная колонизация португальцами Мараньяна и Гран-Пара началась только в последнее десятилетие XVII в., едва ли не сразу после этого появились многообещающие сообщения об имеющихся и потенциальных природных богатствах региона Амазонии. Некоторые из этих заявлений напоминали более ранние утверждения о невиданных материальных богатствах и плодородии Бразилии. Самым ярким примером восторженных оценок был труд «Relagao Sumaria das cousas do Maranhao» автора Иштасиу да Силвейры, вышедший в Лиссабоне в 1624 г. Среди прочего в нем утверждалось, что местные индейцы как нельзя лучше подходят для всех видов тяжелых работ, что в регионе множество месторождений золота и серебра и что в Мараньяне производится из тростника сахар лучшего качества, чем где-либо еще в Бразилии. Такие тенденциозные заявления не могли никого обмануть, но насколько они влияют на людей, занимавших высокое положение в обществе, хорошо видно на примере короля Жуана IV. В 1647 г. король намеревался отказаться от короны Португалии и Бразилии в пользу французского принца, если бы тот взял в жены его дочь. Жуан был готов тогда оставить себе власть только над Мараньяном и Азорскими островами.

В то самое время, когда было высказано такое намерение, все белое население Мараньяна – Пары было менее 1000 человек, и, вероятно, к началу XVIII столетия там проживало всего около 2000 душ. Сказать, что хозяйство было примитивным, значит не сказать ничего. О том, что такое деньги, не имели представления до 1749 г., когда впервые на монетном дворе в Лиссабоне были отчеканены золотые, серебряные и медные монеты, предназначенные для денежного обращения в колонии. Вплоть до этого момента в регионе господствовал натуральный обмен; основными продуктами были хлопок, сахар, табак, какао-бобы и ваниль. К концу XVII в. крытые соломой деревянные бараки, которые преобладали в городской застройке, сменили саманные дома с черепичными крышами. Еще в 1733 г. улицы Сан-Луиса не имели постоянных названий, но были поименованы с долей юмора одним известным местным деятелем как «улицы, ведущие на виселицу». Поселенцы в большинстве своем были слишком бедны, чтобы покупать негров-рабов и полагаться на индейцев-работников. Падре Антониу Виейра в 1661 г. писал: «Чтобы человек мог питаться маниоковой мукой, он должен располагать небольшим земельным наделом; чтобы есть мясо – иметь своего охотника, есть рыбу – иметь своего рыбака и чтобы носить чистую одежду – пользоваться услугами прачки, ну а чтобы отправиться в поездку или посетить мессу, ему необходимы каноэ и гребцы». Именно поэтому, замечал иезуит, «закабаление индейцев, красная золотая кровь их жил была источником существования этого государства».

Среди монашеских орденов в Бразилии только иезуиты традиционно отстаивали свободу индейцев и противостояли всем попыткам колонистов поработить и эксплуатировать их. Это привело к тому, что Общество Иисуса стало крайне непопулярным не только в глазах колонистов, но и среди братьев нищенствующих орденов, с которыми, как писал Виейра, иезуиты вели «нескончаемую и жестокую войну» из-за их пренебрежительного отношения к интересам индейцев. Колонисты, имея поддержку от братьев, решительно заявили, что иезуиты просто хотят лишить их рабочей силы и заставить индейцев работать только на них. Король был на стороне иезуитов, но не мог игнорировать протесты колонистов и монахов. Законы, принятые в Лиссабоне с целью защитить индейцев, имели компромиссный характер и не удовлетворяли ни одну партию. Иезуиты согласились с ними за неимением лучшего решения, хотя Виейра как-то заявил, что будет меньшим злом, если колония потерпит крах, но не будет существовать за счет труда индейцев-рабов. Однажды он даже высказал не менее еретическое мнение, что колонисты должны сами заниматься физическим трудом, чем полагаться только на «руки и ноги», так они называли индейцев. «Достойней жить, самому трудясь в поте лица, – писал падре, – чем за чужой счет».

Смертность среди индейцев, этих детей каменного века, которых переселили из лесов на плантации сахарного тростника, на табачные поля и в домовладения белого человека, была очень высокой. Как сообщали в 1673 г. иезуиты-миссионеры, «у тех хозяев, кто имеет сегодня сотню рабов, не останется и шести через несколько дней. Умирает невероятно много индейцев, которых нельзя назвать сильными от природы. Дизентерия быстро убивает их, стоит им только почувствовать малейшее недомогание, как они принимаются есть землю или соль и умирают». Эти смерти от чрезмерного труда и болезней составили лишь меньшую часть тех потерь, которые понесли племена, сопротивлявшиеся попыткам белого человека «цивилизовать» их, и тем самым навлекли на себя его гнев. Виейра утверждал, что бесчеловечное отношение португальцев к индейцам в Амазонии привело к гибели более 2 миллионов человек в течение 40 лет. Это его заведомо преувеличенная оценка числа жертв перекликается с данными его испанского предшественника, священника Бартоломе де лас Касаса. Однако несомненно: португальцы часто уничтожали целые племена, прибегая к самым варварским методам.

Кроме использования индейцев в качестве работников в поле и домашних слуг, их труд имел еще одну точку приложения. Имеются в виду экспедиции, отправлявшиеся периодически вверх по Амазонке и ее притокам для сбора плодов какао, бразильской корицы, кассии, ванили, сарсапариллы в густых лесах по берегам рек. Индейцы, «сыны леса» (filho do mato), прекрасно разбирались в пряностях и были отличными гребцами на каноэ. Важная роль индейцев в качестве собирателей даров джунглей признавалась всеми – чиновниками, поселенцами и миссионерами в Мараньян – Пара. Но это не мешало колонистам чинить произвол в отношении местных уроженцев.

Вечные споры между иезуитами и колонистами о том, как следует относиться к индейцам в Амазонии, дважды приводили к насильственному изгнанию миссионеров, что дало повод падре Антониу Виейра назвать Мараньян— Пара португальской Ла-Рошелью. В первом случае (1661–1662) иезуитов изгнали из всего штата, но во второй раз (1684) – только из Мараньяна. Белен не стал следовать примеру Сан-Луиса по причине растущего соперничества между двумя городами. В отсутствие поддержки от Пара протест Мараньяна был легко подавлен после прибытия нового губернатора, который казнил двух зачинщиков в ноябре 1685 г. Неудавшийся мятеж 1684 г. смог убедить иезуитов пойти на компромисс с колонистами, которые требовали в большей степени, чем ранее, использовать принудительный труд. В результате в 1686 г. был опубликован королевский указ Regimento das Missoes do Estado do Maranhao e Grao-Pard. Этот указ, с некоторыми изменениями и дополнениями, определил основные правила миссионерской деятельности и использование труда индейцев в штате Мараньян – Пара. В 1750–1755 гг. произошла секуляризация миссии.

Одно из принципиальных положений закона 1686 г. предусматривало постепенное замещение в будущем эксплуатируемых индейцев неграми-рабами из Гвинеи. В целях этого было даже решено основать компанию для работорговли. В результате эта компания осталась мертворожденной, и все так же оставалась потребность в индейской рабочей силе. Как было оговорено в окончательном варианте указа 1718 г., эта рабочая сила обеспечивалась двумя путями: мирным и насильственным. Мирные экспедиции готовили миссионеры, их задачей было убедить проживавших в джунглях индейцев из еще непокоренных племен, что условия их существования станут гораздо лучше, если они поступят как «разумные люди» и переедут на жительство в деревни миссии. Они, как правило, располагались поблизости от белых поселений и находились под управлением суперинтенданта иезуитов или других религиозных орденов. Давшие добровольное согласие на переезд в миссию индейцы не будут ни в коем случае превращены в рабов. Они будут получать за свой труд регулярную и справедливую плату; за любую работу на колонистов они будут обеспечиваться пропитанием и одеждой. В деревнях, где они поселятся, за два года их обучат основам христианской веры и цивилизованной жизни, прежде чем они получат работу у белых людей.

Второй, насильственный, метод применялся против тех диких племен, представители которых ходили полностью обнаженными, не признавали ни короля, ни власти и предавались самым чудовищным порокам, таким как инцест и каннибализм. Этих варваров, по крайней мере так уверяли короля ученые-теологи, можно было насильственно переселить в деревни-миссии при двух условиях. Во-первых, следовало прибегнуть лишь к минимальному насилию и только после того, если мирные уговоры не подействуют на дикарей и они возьмутся за оружие, чтобы защитить свой животный образ жизни. Во-вторых, тех, кого насильно переселят в деревни, но они убегут обратно в джунгли, чтобы вернуться к нецивилизованной жизни, следует преследовать и ловить, но ни в коем случае не убивать. Экспедиции, поставившие перед собой такие цели, считались законными и оборонительными войнами. Но их не следовало организовывать без предварительного одобрения религиозных орденов и высших представителей королевской власти. Колонистам строго запрещалось совершать самочинные рейды.

Деревни-миссии в том виде, в каком они сложились к началу XVIII в. после объединения иезуитов и францисканцев провинции Санту-Антониу и францисканцев провинции Пиедаде, кармелитов и мерседариев, были поделены на четыре основные категории. К первой относились те, которые были созданы исключительно для осуществления задач конкретного монашеского ордена. Вторая категория была представлена деревнями-миссиями короны, жители которых были рабочей силой для выполнения общественных работ, таких как строительство укреплений, судостроение, обслуживание солеварен и рыболовство. Жители третьей категории деревень-миссий работали на тех колонистов, которые нуждались в рабочих руках в своем домашнем хозяйстве, для работ на плантациях и сахарных заводах, в качестве гребцов на каноэ. Четвертая, и последняя, категория включала в себя собственно поселения-миссии во внутренних областях страны, население которых не имело никакого контакта с белыми мирянами, где единственной целью миссионеров было обратить индейцев в христианство и цивилизовать их. Все эти типы деревень (aldeias) были, в принципе, в экономическом отношении самодостаточны, и ими управляли миссионеры ордена, которому они принадлежали. Ни один мирянин не имел права посещать миссию без разрешения настоятеля, и все просьбы колонистов о предоставлении им рабочей силы должны были направляться миссионерам в конкретной местности.

Принципы управления подобными деревнями ордена иезуитов и правила поведения их обитателей были разработаны падре Антониу Виейрой в 1660 г. и действовали без значительных изменений вплоть до секуляризации миссий-деревень почти век спустя. Мне неизвестно, имелись ли подобные правила в миссиях францисканцев, кармелитов и мерседариев, но можно предположить, что они не сильно расходились с правилами Виейры. Среди прочих требований иезуитам особо напоминали о важности ежедневной молитвы и о необходимости совершения «духовных упражнений», разработанных основателем ордена. Частые путешествия миссионеров в каноэ по рекам с медленным течением предоставляли им возможность для благочестивых размышлений и для чтения святоотеческой литературы. На этих каноэ обычно устраивался переносной алтарь, имелись песочные часы и небольшой колокол. На борту было также огнестрельное оружие для самообороны во время плавания в опасных районах.

Как правило, жителями деревни были два миссионера, которые были обязаны исповедоваться, по крайней мере один раз в месяц. В домах, где жили эти иезуиты, «не дозволялось ночевать ни одному слуге-индейцу, и в каждом доме полагалось иметь не больше четырех или пяти слуг». При каждой из основных миссий была устроена больница или изолятор, где лечили больных индейцев при помощи лекарств и различных снадобий. «Насколько позволяла это сделать наша бедность», – уточняли иезуиты. Гостевой дом имелся в каждой деревне-миссии, но путникам не разрешалось оставаться там на ночь. Гостеприимство оказывалось только монашествующим лицам и мирским «представителям власти». В некоторых деревнях (называемых aldeias de visita) в отдаленных районах отсутствовали постоянные миссионеры, и тогда время от времени их посещали священники из деревень, где были миссионеры-резиденты (aldeias de residencia). В таких случаях приезжали два иезуита, при этом во время визита их всегда должны были видеть вместе.

Излишки сельскохозяйственной продукции, произведенной в деревнях-миссиях, торговцы-миряне продавали на рынках Белена и Сан-Луиса. Прибыли поступали в соответствующую миссию и шли на содержание церкви и больницы и на разные потребные для жителей вещи, которые можно было приобрести в этих городах. Резидентам-миссионерам было запрещено приобретать что-либо стоимостью больше одного крузадо, им не было позволено залезать в личные долги, и от них требовалось, чтобы долги их миссии не превышали 10 крузадо, в противном случае только при специальном разрешении настоятеля.

День начинался с утренней мессы для жителей деревни. Затем читали вслух «Отче наш», «Аве Мария», Десять заповедей и краткое наставление в вере. Большинство из тех, кто присутствовал на мессе, затем шли на полевые работы и на плантации. Но наиболее способные отправлялись на занятия в школу миссии, где их обучали чтению, письму, пению и инструментальной музыке, а также изучали полный катехизис. На заходе солнца проводилась вторая служба, первоначально в целях религиозного образования детей. По завершении уроков они обходили деревенскую площадь в процессии, распевая Символ веры и Десять заповедей. Менее понятливым жителям святые отцы давали более подробные объяснения. Чтобы отдохнуть после напряженного дневного труда и молитв, обитателям миссии позволяли каждую субботнюю ночь и в канун церковных праздников проводить досуг в танцах (и распитии горячительных напитков). Эти увеселения были разрешены до 10–11 часов вечера, когда раздавался удар колокола как сигнал разойтись по своим жилищам и отойти ко сну. В каждой деревне велась регистрация всех рождений, крещений, браков и смертей. Особое внимание уделялось бракам между свободным индейцем и женщиной-рабыней, «которые были, по сути, одним из средств закабаления местного населения в этом государстве».

Миссионерам строго запрещалось телесно наказывать индейцев, то есть заниматься рукоприкладством. Правила предусматривали, что степень наказания, которое во всех случаях должно применяться умеренно, определяет только староста деревни. Следовало, насколько это было возможно, избегать наказания плетьми и ни при каких обстоятельствах не применять их в отношении женщин «независимо от занимаемого ими положения». Когда староста умирал, ему наследовал его сын, если он был дееспособен и достиг определенного возраста. В противном случае падре в миссии решал вопрос о его наследнике после консультаций с самыми авторитетными жителями деревни. При приеме индейцев из миссии на работу чиновники и колонисты выдвигали целый ряд ограничений, говорить о которых здесь не имеет смысла. Миссионеры должны были «настаивать на справедливой оплате тяжелого труда этих несчастных созданий, так как крещение тех, кто еще остается язычниками, зависит от справедливого обращения с теми, которые уже стали христианами». Жесткие ограничения существовали при найме на работу женщин из деревень. Им разрешалось работать только в четырех случаях: кормилицами, служанками в преклонном возрасте у важных правительственных и церковных чиновников, служанками у бедных и респектабельных белых женщин, у которых никого больше не было в услужении и, в ограниченном количестве, служанками у мужей этих женщин во время сбора урожая маниоки.

Несмотря на существование правил обращения с дикими племенами и на патерналистскую власть иезуитов и других монашеских орденов над работниками-индейцами миссий, в течение всей первой половины XVIII в. продолжали происходить злоупотребления при найме индейской рабочей силы. Хотя и не столь значительные, но на которые падре Виейра имел все причины жаловаться. Главными виновниками беззаконных действий были прежде всего губернаторы Мараньяна – Пара, среди которых самым известным в этом деле был Криштован да Кошта Фрейре (1707–1718). Он не только злоупотреблял своей властью, отправляя вглубь страны экспедиции за рабами по своему личному приказу, но и давал разрешение всем, кто намеревался это сделать. Эти охотники за рабами старались не показывать своих истинных намерений. Наоборот, они убеждали всех, что действуют из мирных побуждений, стараются убедить дикарей переехать поближе к поселениям белых и что именно они являются истинными миссионерами. Там, где их тактика не срабатывала, они прибегали к агрессивным действиям против непокорных (но зачастую мирных) племен, объясняя это необходимостью самообороны, чтобы защитить свою жизнь от нападений жестоких каннибалов.

В состав экспедиций 1688–1691 гг. обязательно должны были входить иезуиты-миссионеры. Однако они всячески уклонялись от этой обязанности, объясняя это тем, что тогда у них не останется людей для работы в миссиях. Некоторые из братьев были более сговорчивыми, но в любом случае в большинстве экспедиций не было миссионеров-наблюдателей. К захваченным в плен индейцам относились как к рабам, хотя окончательное определение их статуса откладывалось до возвращения экспедиции в Белен. Выживала, как правило, половина захваченных пленников. Дальнейшую участь этих индейцев должен был решать особый орган Junta das Missdes, который состоял из представителей всех монашеских орденов. Те, кого по закону признавали рабами, оставались в распоряжении колонистов, а те, кого объявляли свободными, направлялись в деревни-миссии. Королевские власти в 1709 г. заявили, что предпринимаемые усилия «убедить» индейцев оставить отдаленные места обитания в джунглях и переселиться в окрестности поселений белых преследуют следующие цели: во-первых, обеспечить рабочей силой колонистов, во-вторых, набрать достаточное количество собирателей «плодов леса» и, в-третьих, с помощью индейцев-переселенцев защитить освоенную территорию от нападений враждебных индейских племен.

Не говоря уже о всяческих злоупотреблениях, связанных с проведением экспедиций, иезуиты получали множество жалоб на обращение с индейцами при их найме на работу у колонистов. Если туземцев удавалось уговорить оставить джунгли и поселиться в деревнях, как губернаторы, так и колонисты, как правило, нарушали обещания, касавшиеся условий труда, которые им щедро раздавали от их имени миссионеры. Индейцы, которым обещали, что они не будут трудиться гребцами на каноэ или переносить тяжелые грузы, вскоре оказывались занятыми именно на этой изматывающей работе. Несмотря на решения властей, что работники в деревнях шесть месяцев трудятся на своих собственных участках и шесть месяцев – на колонистов, всех трудоспособных мужчин забирали на различные работы на восемь или девять месяцев. Деньги для оплаты труда этих работников часто уходили неизвестно на что, и падре приходилось возмещать недостачу из своих фондов. Другое распространенное нарушение имело место при найме женщин-индеанок в качестве кормилиц в семью колонистов. Часто эти женщины годами насильно удерживались в домах колонистов, и когда они возвращались к своим мужьям, то приводили с собой детей, зачатых от своего хозяина.

Жалобы поступали не только исключительно от одной из сторон. Миссионеров, и в частности иезуитов, обвиняли в превышении разрешенной численности местных индейцев, трудившихся на сахарных заводах и плантациях, табачных полях и на других деревенских производствах. Из-за этого в хозяйствах поселенцев не хватало рабочих рук, в которых они жизненно нуждались. Миссионеров также подозревали в укрывательстве военных дезертиров, в занятиях торговлей в таких объемах, что многие купцы просто оказывались не у дел. Кроме этого, у короны были проблемы с монашескими орденами, которые несвоевременно уплачивали десятину с земельной собственности. И наконец, миссионеров обвинили в намеренном нежелании обучать португальскому языку новообращенных в христианство индейцев. Миссионеры предпочитали общаться с ними на их языке тупи. Это было наилучшим средством держать индейцев под контролем, сохраняя языковой барьер между ними и поселенцами. Время от времени жалобы поступали на тот или иной монашеский орден, однако иезуиты всегда оставались основной мишенью всех обличений. И только в 20—30-х гг. XVIII столетия жесткая критика деятельности иезуитов в Амазонии нашла могущественную поддержку в правительственных кругах в Лиссабоне.

Иезуиты в Португалии в конце XVII в. обладали невиданной властью и влиянием, и это легко проверяемый исторический факт. Они принимали непосредственное участие в восстановлении независимости Португалии, и их мнение много значило при дворе и для первых двух монархов из династии Браганса. Казалось, их положение в первые годы правления дона Жуана V было довольно устойчивым. Его воспитанием занимались иезуиты, и в юности и первые семь лет его правления его исповедниками были тоже иезуиты. Однако с 1713 г. он сам выбирал себе исповедника из того или иного монашеского ордена. Он выказывал особое расположение ораторианцам и сделал щедрые пожертвования для их оратория Носса-Сень – орадаш-Несесидадеш. Правда, король не имел ничего против иезуитских исповедников у своего наследника и других своих детей. Он также богато украсил капеллу Святого Иоанна Крестителя в иезуитской церкви Сан-Роке. Часто король покровительствовал отдельным иезуитам, таким как итальянец падре Карбоне, который был одним из главных его советников вплоть до своей смерти в 1750 г., произошедшей за несколько недель до кончины самого Жуана V. Но по-настоящему близкими ему людьми были отец Гашпар да Энкарнасан и кардинал да Мота. По-видимому, он субсидировал просветительскую деятельность ораторианцев, намеренно противопоставляя их иезуитам, которые полностью господствовали в этой области. Наконец, король решительно противостоял попыткам иезуитов в миссии Мараньон – Пара запретить правящему епископу совершать инспекции их деревень. Его упорство в вопросе церковной юрисдикции заставило основного представителя иезуитов падре Жасинту де Карвалью в гневе воскликнуть: «Он просто свихнулся на этом вопросе!»

Наиболее опасным врагом иезуитов был поселенец из Мараньяна по имени Паулу да Силва Нунеш. Ему покровительствовал Бернарду Перейра де Берреду, автор классического труда об истории Мараньяна «Anais Historicos do Maranhao» (Лиссабон, 1749). Он был губернатором штата в 1718–1722 гг. и недоброжелателем ордена Иисуса. Его преемник Жуан да Майа да Гама, который умело и честно исполнял обязанности губернатора Мараньян – Пара с 1722 по 1728 г., был страстным сторонником иезуитов, и падре Жасинту де Карвалью в частности. Вскоре он вступил в конфликт с Нунешем да Силвой. Проведя некоторое время в тюрьме, он затем выехал в Лиссабон, где стал официальным представителем колонистов Мараньян – Пара. Вплоть до своей смерти в 1746 г. он продолжал обращаться к членам Совета по делам заморских территорий и другим влиятельным лицам с обличительными меморандумами о деятельности иезуитов в Амазонии. Вначале его поддерживал Берреду, а впоследствии – преемник губернатора Майа да Гама беспринципный дворянин Алешандре де Соуза Фрейре. Этот человек был ярым врагом иезуитов по причине того, что они отказали ему в займе 4000 крузадо в самом начале его губернаторства. Падре Жасинту де Карвалью вежливо, но твердо заявил ему, что у местной миссии и так много долгов, чтобы еще и оплачивать частные долги губернатора.

Паулу да Силва Нунеш был явно невысокого мнения об индейцах, которых называл «грязными дикарями, жестокими и низменными созданиями, напоминающих диких зверей во всем, за исключением своего человеческого облика». Он обвинил иезуитов в деспотических замашках и в узурпации королевской власти. Они подговаривали цветных слуг уходить от своих белых хозяев, из тех домов, где они выросли. Они снабжали индейцев огнестрельным оружием, что привело к убийству нескольких португальцев. В отдельных деревнях миссионеры построили тюрьмы, в которые без приговора бросали закованных в цепи белых людей. Так называемые деревни-миссии иезуитов стали больше напоминать деловые таможни, чем дома молитвы. И последнее, но не менее важное: они вели предательские переговоры с испанцами в верховьях Амазонки, с голландцами в верховьях Риу-Негру и с французами на побережье Гвианы.

На протяжении нескольких лет антииезуитская пропаганда Силвы Нунеша большого успеха при дворе не имела. Его политика всячески опорочить индейцев противостояла убеждению короля (внушенному иезуитами), что «безопасность земель и поселений в Мараньяне и во всей Америке зависит от дружбы с индейцами». Эффект от поддержки, которую поборник колонистов получил от Перейра де Берреду и от Соуза Фрейре, был сведен на нет свидетельством Майа да Гамы. Ему было несложно опровергнуть недостоверное свидетельство своего преемника. Падре Жасинту де Карвалью, который в 1729 г. вернулся в Лиссабон, будучи в должности прокуратора миссии Мараньян – Пара, очень активно в течение следующих десяти лет разоблачал лживые заявления Силвы Нунеша и его занимавших высокие посты покровителей. В 1734–1735 гг. старший чиновник был отправлен с инспекцией в Бразилию; ознакомившись на месте с ситуацией, он благожелательно высказался о монашеских орденах в общем и об иезуитах в частности. Однако все же предложил, что корона должна предоставить деревням-миссиям прямую финансовую помощь. Он также подчеркнул, что миссионерам необходимо заниматься сбором и экспортом «даров леса», чтобы получить средства для содержания миссий. Корона отвергла эту рекомендацию, отдав предпочтение существующей практике самоокупаемости миссий. Предыдущие монархи придерживались той же политики в отношении иезуитских миссий Дальнего Востока в XVI–XVII вв. Тем не менее не все семена, столь упорно засеваемые оппонентами иезуитов на обоих берегах Атлантики, упали на каменистую почву. Некоторые из них принесли плоды вскоре после смерти Жуана V, когда будущий маркиз Помбал и его брат Франсишку Ксавьер де Мендонса Фуртаду собрали урожай там, где сеяли Силва Нунеш и Перейра де Берраду.

Нет никаких сомнений, что утверждения врагов иезуитов были полностью выдуманными или сильно преувеличенными. Кроме свидетельств Майа да Гамы и других заслуживающих доверия португальцев, мы можем опираться на слова французского ученого ла Кондамина, который в 1743 г. спустился по Амазонке от Хаэна до Беленаду-Пара. Он отметил, насколько процветавшими выглядели португальские деревни-миссии, которые он посетил во время своего путешествия, и насколько бедны они на испанской территории. С другой стороны, те же источники и свидетельства, например, немецкого иезуита Самуэля Фрица говорят о том, что колонисты Мараньян – Пара продолжали совершать тайные рейды во внутренних районах по захвату рабов. Одновременно с разрешения королевских властей продолжали отправлять экспедиции по Амазонке. Если зажиточных миссий-деревень было много, городов в колонии было мало, и они были бедны. Как объясняли представители колонистов, виноваты в этом были сами поселенцы. В любом случае это заявление не было в полной мере правдивым. Если город Сан-Луис в 1743 г. все еще прозябал в бедности, то город Белен, по описаниям путешественника ла Кондамина, был застроен крепкими домами в европейском стиле. Здесь шла оживленная торговля какао, кофе, хлопком и другими местными продуктами с Лиссабоном, и не вся торговля была в руках иезуитов, как утверждали их противники.

Несмотря на сложности и неудачи, с которыми было суждено столкнуться миссионерам, первая половина XVIII в. может с полным правом считаться золотым веком миссий в Амазонии. В 1693–1695 гг. корона поделила этот огромный регион между иезуитами, францисканцами, мерседариями и кармелитами, каждый орден нес исключительную ответственность за миссионерскую работу в определенном районе. В целом данная организационная система исправно исполняла свое предназначение более полустолетия. Другие ордены были склонны думать, что иезуитам повезло при распределении миссионерских районов, а иезуиты считали, что братья иногда слишком благосклонно смотрят на рейды колонистов по поимке рабов. Однако дни «продолжительной и жестокой войны», на что в 1661 г. жаловался падре Антониу Виейра, сменились временем сотрудничества.

По имеющимся статистическим данным мы можем судить об относительном процветании миссий. В 1696 г. насчитывалось около 11 тысяч новообращенных индейцев только в деревнях иезуитов. К 1730 г. их число возросло до 21 031 человека, несмотря на периодические эпидемии оспы, которой особенно были подвержены местные жители. Эти индейцы проживали в 28 деревнях. У нас нет соответствующих данных ни о 26 миссиях францисканцев, ни о двух других орденах. Мы лишь знаем, что число деревень, находившихся в ведении всех монашеских орденов, в 1750 г. равнялось 63, и представляется весьма правдивой оценка Жуана Лусиу де Азеведу, что в этих деревнях проживало около 50 тысяч индейцев до вспышки эпидемии оспы в 1743–1750 гг.

Труды миссионеров не ограничивались катехизацией и приобщением к белой цивилизации своих новообращенных. Иезуиты, в частности, занимались выращиванием какао, кофе (ввезенного в 1727 г. из Кайенны) и хлопка в больших масштабах, имели животноводческие фермы на острове Маражо. Они также предприняли серьезные усилия по акклиматизации и выращиванию всевозможных пряностей из Вест-Индии, при этом использовали свой прежний опыт выведения разных сортов корицы и перца в Байе. Если иезуиты были, как обычно, впереди в этих практических делах, то это был неизвестный нам монах-кармелит, который спас тысячи человеческих жизней, введя в Амазонии где-то в 1728 г. практику вакцинации.

На протяжении первой половины XVIII в. португальская предприимчивость в форме мирного миссионерского проникновения или экспедиций белых граждан по захвату рабов и последующей торговли ими все больше отодвигала границу с испанской территорией в регионе Амазония. Процесс ускорился в связи с Войной за испанское наследство, когда Испания стала в большей степени полем битвы, чем Португалия, и когда Мадрид неоднократно переходил из рук в руки. Последующий административный хаос в метрополии привел к тому, что испанской короне стало труднее, чем когда-либо прежде, контролировать или даже влиять на события в Южной Америке. Португалия имела преимущество в своем продвижении вверх по Амазонке и ее основным притокам, потому что все требуемые для этого ресурсы поступали из города Беленду-Пара, который находился всего в нескольких месяцах плавания от Лиссабона. Оппоненты португальцев в области Верхней Амазонии, со своей стороны, получали все необходимые грузы и подкрепления (если им удавалось их получать) по труднопроходимой горной тропе, которая вела через Анды из Кито. На это уходили месяцы опасного пути сначала по океану из Кадиса, а затем по суше.

Граница между владениями Испании и Португалии в Южной Америке в общем совпадала с разграничительной линией, проведенной согласно Тордесильясскому договору 1494 г. Эта линия проходила по меридиану, расположенному в 370 лигах к западу от самого крайнего западного острова архипелага Кабо-Верде. Однако в течение более двух с половиной столетий не существовало соглашения между двумя иберийскими державами о месте прохождения этой линии между Амазонией и Ла-Платой. К 1746 г. правители в Лиссабоне и Мадриде с запозданием осознали, что необходимо окончательно решить вопрос о границе. При этом следовало принять во внимание все события, произошедшие за 250 лет в Южной Америке и на Дальнем Востоке. Частная переписка между двумя королевскими семействами показала, что перспективы заключения такого соглашения в данный момент наиболее благоприятны. Начались переговоры дипломатов, которые завершились четыре года спустя заключением Мадридского договора.

Глава 12

Португальская Америка в середине XVIII столетия

Выбор любого года в череде лет в качестве конечной даты в таком историческом труде, как этот, рискует быть до некоторой степени произвольным. Однако 1750 г. во многом знаменует собой конец большой эпохи в португало-бразильской истории. Вслед за смертью дона Жуана V (31 июля 1750 г.) и восхождением на трон дона Жозе последовал приход к власти Себастиана Жозе де Карвалью-и-Мелу, позднее ставшего известным под титулом маркиза Помбала. Он был настоящим диктатором Португалии на протяжении более 20 лет. Именно в 1750 г. было решено упразднить в Бразилии непопулярную подушную подать, и уже тогда было признано, что добыча бразильского золота постепенно сокращается. В 1750 г. заканчивается продвижение выходцев из Сан-Паулу на запад – эпохи бандейраса. Не менее важным событием стало подписание Мадридского договора (13 января 1750 г.), официально признавшего тот факт, что Португальская Америка отодвинула воображаемую разграничительную линию Тордесильясского договора и обрела границу, которая соответствует в основном ее современным границам.

Историю подписания Мадридского договора подробно описал в одной из своих работ португальский историк Жайме Кортезан. Достаточно вспомнить, что осада Сакраменто в 1735–1737 гг. и начавшаяся в 1739 г. «война из-за уха Дженкинса» между Англией и Испанией были двумя главными причинами, которые побудили дворы Лиссабона и Мадрида достичь соглашения о границах их территорий на Южно-Американском континенте. Другим мотивом co стороны Португалии, хотя господин Кортезан не упоминает об этом, вполне могла быть критическая ситуация, в которой оказалась Португальская Индия в 1737–1740 гг. В те годы маратхи захватили Васай и плодородную «Провинцию Севера», и Гоа едва избежало той же участи. Дон Жуан V был вынужден снаряжать каждый год дорогостоящие экспедиции ему на помощь, но положение по-прежнему оставалось тяжелым, пока дон Педру де Алмейда, граф Асумар и маркиз Каштелу-Нову (позднее получивший титул маркиза Алорны) в его бытность вице-королем в 1744–1750 гг. не одержал ряд побед в войне с противником. Помощь, ежегодно отсылаемая в Индию, была столь масштабна, что было чрезвычайно сложно, если не невозможно, одновременно помочь Сакраменто. В итоге именно англичане получали основные доходы от контрабандной торговли, которая продолжалась, несмотря на блокаду этого аванпоста. Его удержание, как писал в 1737 г. вице-король граф Галвеш из Баии, можно было объяснить «скорее причиной сохранения престижа, чем выгодой».

Цели португальцев при обсуждении условий договора 1750 г. были следующими:

1) разрешить вопрос территориальных притязаний Испании и Португалии, учитывая интересы обеих стран, путем передачи большей части Амазонии Португалии, а Ла-Платы – Испании;

2) добиться бесспорного суверенитета португальской короны над районами добычи золота и алмазов;

3) обеспечить безопасность границы Бразилии, удержав за собой Риу-Гранди-ду-Сул и добившись передачи от Испании территории «Семи редукций» на левом берегу реки Уругвай;

4) обеспечить безопасность границы Бразилии и пути сообщения по рекам с Мараньян – Пара, для чего необходимо удержать в португальских руках навигацию по рекам Токантинс, Тапажос и Мадейра.

С испанской стороны побудительные причины были, вероятно, таковыми:

1) остановить продвижение португальцев в западном направлении, которые уже вторглись на практически испанскую территорию, хотя она и представляла собой в основном девственные джунгли;

2) обеспечить безопасность колонии Сакраменто, которая используется как «черный ход» для незаконной англ о-португальской торговли с вице-королевством Перу и из-за которой Буэнос-Айрес подвергается опасности иностранного вторжения;

3) подорвать англо-португальский союз и тем самым способствовать формированию союза двух иберийских держав в Южной Америке, направленного против агрессии Англии с ее далеко идущими планами.

Несмотря на то что к 1741 г. дон Жуан V принужден был признать желательность обмена Сакраменто на равную по площади территорию в Южной Америке, оставалось одно большое препятствие на пути взаимопонимания между Испанией и Португалией. «Король Португалии, – писал в 1740 г. лорд Тироули, – ненавидит королеву Испании лично, как ненавидит он дьявола, и опасается ее так же, как и последнего». Едва ли не большую нелюбовь к нему испытывала королева Изабелла Фарнезе, и, пока она оставалась супругой короля, взаимное недоверие и подозрение портили взаимоотношения между двумя королевствами. Даже несмотря на брачный договор 1729 г., в который внесли имена наследных принца и принцессы обоих государств, которые вскоре почувствовали друг к другу симпатию. Смерть Филиппа II в июле 1746 г. внезапно все изменила. Его наследник Фердинанд VI находился под сильным влиянием своей супруги Барбары де Браганса. Изабелла Фарнезе против своей воли вынуждена была покинуть двор, и сразу же начались переговоры, которые завершились в январе 1750 г. Вообще, договор был подписан, основываясь на принципе uti possidetis[15]. Лишь только колония Сакраменто должна была быть передана испанцам в обмен на территорию «Семи редукций».

Последствия, вытекающие из подписания этого договора, выходят за рамки нашего повествования, но читателю напомним о трех основных фактах. Во-первых, проведению в жизнь этого договора тайно противились влиятельные люди как в Португалии, так и в Испании и индейцы из иезуитской миссии с оружием в руках. Во-вторых, ненависть Помбала к иезуитам, приведшая к их изгнанию из Португалии, проистекала из его убеждения, что их козни были причиной того, что так и не удалось добиться новых территориальных приобретений в Уругвае и Амазонии. Между прочим, Помбал был одним из критиков договора, и, обвиняя иезуитов в его провале, он в то же время согласился вернуть испанцам разрушенные миссии иезуитов в Уругвае согласно договору Эль-Пардо (1761), который формально аннулировал результаты Мадридского договора. Окончательное соглашение, которое было достигнуто в 1777 г. в Сан-Ильдефонсо, в своей основе мало чем отличалось от договора, заключенного в Мадриде 27 годами ранее. Португалии пришлось отказаться от своих притязаний на Сакраменто и «Семь редукций». Однако были подтверждены ее обширные территориальные приобретения в Амазонии и в сердце Южно-Американского континента.

Статьи XI и XII Мадридского договора предусматривали назначение испанских и португальских пограничных комиссаров, задачей которых была демаркация новых границ и составление точных карт тех областей. В этом отношении португальцы были уже в чем-то впереди испанцев. Интерес Жуана V к спорным границам Бразилии еще более возрос, когда в 1722 г. в Париже известный французский географ Гийом де Лиль опубликовал карту Южной Америки. На ней северный берег Рио-де-ла-Плата и дельта Амазонки располагались к западу от линии Тордесильяса, и отсюда следовало, что, согласно договору 1494 г., это была, теоретически, испанская территория. Поскольку французская картография была более развита, чем испанская и португальская, эта публикация в любом случае ставила под сомнение территориальные претензии Португалии в Южной Америке и давала право испанцам заявить о своих притязаниях.

Возможно, по совету своего секретаря Алешандре де Гусмана, уроженца Бразилии, король Жуан V решился втайне составить точный атлас Бразилии, в котором долготы и широты были бы определены путем астрономических наблюдений, произведенных на суше. В то время научные иссследования в Португалии обстояли не лучшим образом, и король привлек для осуществления своего плана итальянских иезуитов отцов Карбоне и Капасси, которые прибыли в Лиссабон в сентябре 1722 г. Карбоне стал доверенным советником короля и так и не побывал в Бразилии. Лишь спустя семь лет Капасси отправился туда вместе с португальским иезуитом Диогу Соарешем. За эти несколько лет два итальянских иезуита произвели астрономические и топографические работы в Португалии и основали обсерваторию в Лиссабоне, снабдив ее французскими и английскими инструментами. Когда Капасси и Соареш наконец прибыли в Бразилию, то произвели съемку местности большей части южного побережья и Минас-Жерайса. Капасси умер в Сан-Паулу в 1736 г., и, хотя Диогу Соареш продолжал работать в одиночестве вплоть до своей кончины в Гоясе в 1748 г., по-видимому, он не дошел до западной границы этой большой области. Оба географа не побывали также и в штате Мараньян – Пара.

Результаты этих впервые проведенных ценных исследований двух иезуитов держались в секрете в интересах государства. Более важными в долгосрочной перспективе оказались изыскательские работы военных инженеров. Мануэл де Азеведу Фортеш, назначенный в 1719 г. главным инженером Португалии, проработал на своем посту 30 лет вплоть до своей смерти. Он ни на минуту не прекращал пропагандировать необходимость дальнейших исследований в области математических наук, картографии, архитектуры и полевой инженерии. Однако проект Азеведу Фортеша по составлению карты Португалии на основе триангуляции и топографической съемки так и остался незавершенным. Дон Жуан V не выделил на это необходимых средств, но, несмотря на это, португальские военные инженеры, начиная с 1720 г., выполнили ряд замечательных работ.

Некий французский критик, недружелюбно настроенный по отношению к португальской армии второй половины XVIII в., был вынужден признать, что инженеры – это ее наиболее подготовленные части. Этот вынужденный комплимент был недалек от истины. Начиная со второй четверти XVIII в. инженеры португальской армии не только выполнили целый ряд практических измерений на местности, но и нанесли на карту некоторые отдаленные области Бразилии. Именно они также стали архитекторами многих церквей и общественных зданий, а также составили проекты фортификационных сооружений. После катастрофического землетрясения 1755 г. Лиссабон был восстановлен в основном благодаря их планам реконструкции города и под их наблюдением. В Бразилии бригадир Алпоин спроектировал губернаторский дворец в Оуру-Прету и в Рио-де-Жанейро, грандиозный акведук в Рио и много других монументальных сооружений. Португальские военные инженеры в это время активно работали также в Африке и в Индии, хотя сохранилось не так уж много следов их созидательной деятельности на Востоке.

Предположительно, по настоянию Азеведу Фортеша дон Жуан V издал в 1732 г. указ, согласно которому в каждом пехотном полку должна была быть одна рота профессиональных офицеров-инженеров. К уже существовавшим двум военным академиям, где преподавалась фортификация и военно-инженерное дело (в Лиссабоне и Вианеду-Минью), добавились еще две – в Элваше и Алмейде. При продвижении по службе для всех офицеров-инженеров по званию ниже подполковников вводились экзамены, председателем экзаменационной комиссии был главный инженер или его заместитель. Еще до этих нововведений некоторые офицеры из пехотных, кавалерийских и артиллерийских подразделений уже начали специализироваться в военной инженерии и посещать курсы архитектуры. Среди этих офицеров с разносторонней подготовкой были Жозе Рудригеш де Оливейра, первый командир драгун в Минас-Жерайсе, и Андре Рибейру Коутинью, колонист области Риу-Гранди-ду-Сул. Существовали, как упоминалось ранее, военно-инженерное училище в Салвадоре, Рио-де-Жанейро и Ресифи. Но выпускники этих училищ (aulas de fortificaqdo) редко имели уровень подготовки как у Алпоина и его коллег. За 10 или 15 лет до заключения Мадридского договора ключевые посты в Бразилии и Мараньян – Пара занимали либо инженеры, либо губернаторы, которые были тесно связаны с инженерами и картографами.

В каком положении находилась Португальская Америка в этот период, можно лучше понять, если сделать краткий обзор капитаний, двигаясь с севера на юг. Ради практических целей их можно сгруппировать в четыре региона, каждый из которых кратко рассмотрим. Первый из них – амазонский штат Мараньян – Пара, о котором много говорилось в предыдущей главе. Второй – северо-восточные капитании Пернамбуку, Параиба и Сеара. Третий – Баия и ее окрестности, простирающиеся до реки Сан-Франсиску. Территория четвертого региона – от Рио-де-Жанейро и до Оуру-Прету – находилась под контролем Гомеша Фрейре де Андрада, он также бдительно следил за тем, что происходило в капитаниях Рио-де-Жанейро, Минас-Жерайс и Сан-Паулу, не забывая о беспокойной колонии Сакраменто на испанской территории. Небольшие капитании, такие как Итамарака, Ильеус и Порту-Сегуру, включали в тот или иной регион, они оказались в тени крупных территорий и потому заслуживают только краткого упоминания.

Пара, о чем говорилось в предыдущей главе, была довольно процветающей, в то время как Мараньян все еще пребывал в экономическом кризисе. Это различие в их положении объяснялось тем, что Белен развивался благодаря экспорту «лесных пряностей», которые собирали индейцы в джунглях по берегам Амазонки и ее притоков. Напротив, производство сахара, табака и хлопка, основных продуктов экспорта из Сан-Луиса, тормозилось нехваткой негров-рабов и непрофессиональной работой индейцев в поле. Кофе, который впервые был ввезен в 1727 г. в Пару из Кайенны, вскоре стал ценной экспортной культурой. Настолько, что в 1743 г. местное правительство разрешило экспорт кофе в Португалию только из Амазонии, что указывало на то, что объемы производства кофе в Паре уже были достаточны для португальского рынка. Более важной культурой стало какао, хотя бразильским производителям этого продукта приходилось конкурировать с испанцами. Четвертый граф Эрисейра в декабре 1733 г. заметил в своем «Дневнике», что цена какао в Мараньяне резко возросла благодаря новости, что часть судов возвращавшегося испанского флота потонула в шторм.

Ранее уже было упомянуто о культивировании кофе, какао и различных пряностей, и теперь следует сказать о проекте, который хотя и не был реализован, но показывает, что португальское правительство не было столь невежественным, как пытаются представить, в вопросах коммерции и производства. Мы говорим о намерении развивать в Паре текстильную индустрию, открыть здесь ситценабивные фабрики. В качестве рабочей силы планировалось привлечь квалифицированных индийских ткачей с Коромандельского побережья, предполагалось, что они переедут в Бразилию с семьями и со своими орудиями труда. Им должны были предоставить бесплатные места на португальских судах, отправлявшихся из Гоа в Баию, а также государственное содержание, пока они не обоснуются на одном из островов по собственному выбору в эстуарии Амазонки. После этого для обустройства их должны были за счет государства обеспечить жильем, семенами, сельскохозяйственными инструментами. Затем им должны были разрешить установить в поселениях собственные правила поведения, носить свою национальную одежду, следовать своим традициям, не конфликтуя при этом с христианами. Никаким другим людям не было бы позволено проживать в их поселениях, если они сами не были бы согласны на это. В то же время индейские иммигранты могли бы свободно посещать Белен и другие города с деловыми целями и для времяпрепровождения. Иммигранты имели бы такие же права, как и колонисты, а продукция их мастерских не облагалась бы налогом в Португалии и ее заморских владениях. Подобные условия в некотором отношении были более благоприятны, чем те, которые предлагались эмигрантам с Азорских островов, переехавших в Санта-Катарину в то время.

Одним из законодательных актов в Мараньян – Пара, который чаще нарушался, чем соблюдался, было запрещение участвовать в экспедициях в сертан мулатам и людям смешанного европейского и индейского происхождения. Мы уже прежде имели случай наблюдать, как на противоправное поведение этих людей жаловалось население в Португальской Америке, особенно в капитаниях Северо-Востока, на которые мы должны теперь обратить внимание. Имевшая длительный опыт существования в данной местности иезуитская миссия в 1720 г. жаловалась, что мулаты и мамелуко стали «подлинными хозяевами в Сеара», терроризируя белое и индейское население. Как обычно, одну из основных причин такого их поведения, которое, кстати, было характерно и для солдат гарнизона, видели в недостатке белых женщин. Люди, независимо от цвета кожи, выбирали себе женщин из индейских деревень, которые рожали детей смешанного расового происхождения. Вырастая, они были не лучше своих отцов. Время от времени на этих бродяг, «профессиональных нищих», цыган и других нежелательных элементов устраивались облавы, и затем их высылали в Анголу. Хотя многим удавалось благополучно сбежать. Начиная с 1740 г. таких правонарушителей начали ссылать на острова Фернанду-ди-Норонья после того, как в 1730-х гг. были выдворены вторгшиеся ранее на этот архипелаг французы. Депортации были, скорее всего, паллиативной мерой, и в 1750 г. проблема все еще не была решена.

Традиционное соперничество между бурно развивавшимся Ресифи и уступавшей ему пальму первенства Олиндой продолжилось во второй четверти XVIII в., но не вылилось в гражданское противостояние, как это произошло в «войне бродячих торговцев» в 1710–1711 гг. Кому принадлежит приоритет проведения религиозных шествий, которые, в частности, проходили в Пепельную среду, был одним из спорных вопросов, разделявших эти города. Губернатор продолжал управлять из резиденции в Ресифи, хотя номинальной столицей была Олинда. Корона наконец официально признала совершийся факт его переезда, но обязала губернатора проводить, по крайней мере, несколько недель в году в Олинде. Строгий указ 1720 г. запретил губернаторам колонии и высшим чиновникам заниматься торговлей либо непосредственно самим, либо через посредников, но вряд ли его выполняли более рьяно, чем где-либо еще.

Образование сводилось к начальному обучению грамоте, которое было прерогативой монашеских орденов, в частности иезуитов. Печатный станок, который установил в Ресифи в начале XVIII в. неизвестный предприниматель, был демонтирован, когда в 1706 г. власти в Лиссабоне узнали о его существовании. Если профессиональный уровень священников-мирян оставался в основном низким, то их авторитет был очень высоким. Недовольный патриархом Лиссабона и высшими церковными сановниками, которые имели большие доходы и всевозможные почетные должности, дон Жуан V сделал все возможное, чтобы поднять престиж епископов колонии. В 1724 г. губернатор Пернамбуку получил распоряжение оказывать епископу особое предпочтение во всех официальных мероприятиях. Когда прелат проходил по улицам, каждый должен был преклонить перед ним колени, и во всех монастырях и церквах звонили во все колокола.

Жалобы на бедность были громкими и всеобщими, но тем не менее жители Пернамбуку обычно имели средства на проведение ярких и богато украшенных религиозных процессий по различным поводам. Одна из наиболее помпезных процессий прошла в сентябре 1745 г. в честь Гон-салу Гарсия, который в 1597 г. умер в Японии смертью мученика. Восемь лет спустя в память этого события в Лиссабоне вышла в свет небольшая книга «Suma Triunfal». Сравнивая описанные в ней торжества с теми празднованиями, которые происходили в 1733 г. в Оуру-Прету, можно сделать вывод, что, если в Пернамбуку общественные мероприятия и не были организованы с таким же дорогостоящим великолепием, как в Минас-Жерайсе, по своему масштабу они им не уступали.

Вечные сетования владельцев сахарных плантаций на снижавшиеся цены, плохую торговлю, высокие налоги, дорогую и непроизводительную рабочую силу тем не менее не подтверждаются противоречивыми цифровыми данными о производимой продукции. Согласно свидетельству Перейры да Кошта, число сахарных заводов выросло с 254, существовавших в дни Антонила, до 276 в 1750 г. Однако анонимный справочник 1749 г. приводит такие цифры: 230 работающих и 50 остановившихся заводов. Точно утверждать невозможно, однако если цены несколько снизились, то никак не катастрофическим образом. Королевским указом 1713 г. были установлены фиксированные цены по случаю ежегодного урожая, которые определила комиссия из двух плантаторов и двух купцов во главе с председателем. В то время как плантаторы постоянно жаловались, что за производимый ими сахар им недоплачивают, лиссабонские купцы уверяли, что каждый раз ящики с товаром имели недовес или же сахар был некачественным. По общему признанию, развитию торговли мешали большие налоги. Наиболее обременительной была королевская десятина (dizimo real), которая взималась до того, как сахар вывозили с завода.

Помимо экспорта сахара, табака и кож в Португалию и Западную Африку, многочисленные фермеры в Пернамбуку вели прибыльную торговлю крупным рогатым скотом и лошадьми с Ресифи, Баией и Минас-Жерайсом. Развивалась также прибрежная торговля, особенно с городами Салвадором и Рио-де-Жанейро. Часть негров-рабов, привезенных в страну из Элмины, переправляли в Рио-де-Жанейро в дополнение к кожам, сушеному мясу и кожаной обуви. В Анголу экспортировали сахар, бренди из сахарного тростника, маниоковую муку, табак, чеканное золото, черепицу, обувь и «всевозможные европейские товары». Из Луанды везли рабов, слоновую кость, воск, рогожи и пряжу рафии. Наиболее доходной была торговля с прибрежными областями Ганы. Туда отправляли большую часть урожая табака из Пернамбуку, а также сахар, бренди, золото, шкуры ягуаров, гамаки, шелковые шляпы для защиты от солнца, индийский ситец, европейское полотно. Импорт был представлен в основном рабами и слоновой костью, а также «небольшим количеством золотого песка». В Лиссабон и Порту поставляли сахар, кожи, древесину различных видов, включая красильную, рвотный корень и «некоторое количество табака». Торговля, которую вели купцы Пернамбуку, была большей частью бартерной. Хотя скот, отправляемый в Минас-Жерайс и Баию, продавали за наличные. Местные торговцы и чиновники жаловались, что их корреспонденты в Лиссабоне часто настаивали на оплате металлическими деньгами, что приводило к экономическим кризисам ввиду отсутствия нужного их количества.

Если в Пернамбуку, несмотря на случавшиеся неурожаи, падение продаж и тяжесть налогов, сахарная промышленность все еще, до известной степени, процветала, то это утверждение было еще более справедливым для Баии. Высокое качество сахара из Баии отражалось в прейскуранте цен, принятом правительством в Лиссабоне в январе 1751 г. Расценки на сахар, экспортируемый из Пернамбуку, Рио-де-Жанейро и Мараньяна, были меньше, чем на сахар, вывозимый из залива Всех Святых. В 1748 г. из Баии экспортировали от 16 до 17 тысяч ящиков сахара, для этого потребовалось 43 судна. С другой стороны, в годы, когда случались природные бедствия – засухи и наводнения, которые в этот период происходили довольно часто, экспорт падал до менее 5000 ящиков. В марте 1736 г. вице-король сообщал, что в связи с длительной засухой урожай сахара будет недостаточным для местного потребления, и за арробу продукта, в соответствии с категорией и качеством, платили от 2 до 3 тысяч рейсов.

После 15 лет правления графа Сабугозы пост вице-короля занял граф Галвеаш, правивший 14 лет. До этого он был губернатором Минас-Жерайса и пользовался популярностью у местных жителей. Во время его пребывания во власти основные проблемы Баии так и не были решены. Владельцы сахарных и табачных плантаций жаловались на низкую оплату за произведенную продукцию и на высокие цены на рабов. Усилия графа Галвеаша заставить плантаторов выращивать наряду с сахарным тростником также и маниок, были столь же неудачными, как и у его предшественника. Те производители, которые выращивали маниок в Кашуэйре, жаловались на несправедливую оплату их труда. Власть муниципального совета продолжала слабеть, и однажды граф Галвеаш даже заключил в тюрьму на девять дней всех советников, чтобы охладить их пыл. Дело было в том, что они выступили против строительства иезуитами морского причала, разрешение на которое дал сам граф.

Другими вечными проблемами, что явствует из переписки вице-короля с Лиссабоном, была нехватка в обращении звонкой монеты и наличие множества фальшивых денег, нежелание жителей Баии проходить военную службу и заключать законные браки, контрабандная торговля с моряками иностранных и португальских судов, плававших в Индию, Западную Африку и на Азоры. Беспокоили также вопросы церковной юрисдикции и вопрос налогового иммунитета.

Начальник монетного двора в Байе обвинял в распространении фальшивых денег иностранных торговцев. Действительных же виновников можно было найти гораздо ближе. Кроме тех фальшивомонетчиков, которые действовали в Минас-Жерайсе и Сан-Паулу, некоторые их подельники были пойманы и казнены в Салвадоре во время правления вице-королей Сабугозы и Галвеаша. Нежелание уроженцев Баии служить в армии солдатами объяснялось частично невысокой оплатой, скудными пайками и нехваткой обмундирования. Но и в таком случае ситуация в Байе не была столь плоха, как, например, в Параибе, где гарнизон не получал никаких выплат в течение четырех лет, как об этом стало известно в 1727 г. Граф Галвеаш, хотя сам получил образование священника и даже претендовал одно время на шапку кардинала, не замедлил выступить с критикой излишеств, которым предавались священники, монахи и монахини в заливе Всех Святых. В апреле 1739 г. он писал королю, что желание дворян обоих полов стать служителями церкви было одной из причин, что во время его четырехлетнего правления было заключено всего лишь два брака между «благородными людьми». Свадьбы среди простого люда, добавил он, были тоже довольно редки относительно всего населения. Женились те граждане, кто желал избежать воинской службы. Тем не менее в Салвадоре в то время, когда граф занимал пост вице-короля, были основаны три новых женских монастыря. Один из них был организован благодаря усилиям иезуита падре Малагрида.

В это время торговля рабами из Западной Африки продолжала быть основой процветания Баии, на что неоднократно указывали графы Сабугоза и Галвеаш в своей переписке с королем. Если доверять имеющейся статистике смертности, то в Салвадоре в 1740-х гг. было равное количество негров-рабов из Судана и Банту. Однако в это же время торговля с Уидой, которая была наиболее доходной, начала постепенно сокращаться, а торговля с Луандой – расти. Контрабандная торговля золотом с Западной Африкой в 1734–1735 гг. привела к беспрецедентному скандалу, когда были раскрыты подробности операций, которые проводила подпольная кампания, специально созданная для этой цели. Эта незаконная организация имела влиятельные представительства в Байе, Пернамбуку, Рио-де-Жанейро, Сакраменто, Сан-Паулу и на острове Сан-Томе. Среди ее участников были известные официальные лица – коронный судья Сан-Томе, который был главным виновником, и Луиш Тенориу де Молина, ветеран «войны эмбоаба», который сколотил состояние в Минас-Жерайсе и позднее стал одним из богатейших и наиболее выдающихся горожан Салвадора.

Если такая обширная конспиративная сеть могла действовать незамеченной под носом муниципальных властей во многих городах, неудивительно, что во внутренних областях страны силы правопорядка были еще менее эффективны. Применение закона не было нигде простым делом. Португальское колониальное законодательство было причудливым смешением законов, принятых еще в правление королей Мануэла I и Филиппа I, и распоряжений, предписаний и королевских указов последующих монархов из династии Браганса. Даже самый опытный юрист с трудом мог найти верный путь в этом бумажном лабиринте изменчивых и противоречивых постановлений. Любой человек с деньгами и влиянием мог бесконечно долго препятствовать вынесению окончательного вердикта, тем более что последнее слово было за королем. Основные законы были неудачным сочетанием средневековых практик и римского права. Они никак не отражали реалии Южной Америки.

Португальские адвокаты имели незавидную репутацию коррупционеров, хотя среди них встречались и достойные люди. Однако и те и другие были непревзойденными мастерами в бюрократическом затягивании решения назревших вопросов. Вследствие того, что немногочисленные населенные пункты в сертане были разбросаны на огромной территории, функции управления брали на себя местные магнаты, такие как Мануэл Нунеш Виана, Франсишку Диаш д’Авила и Бернарду де Карвалью де Агиар. Все они не только возглавляли отряды милиции в чине полковников и подполковников, но в их руках была также сосредоточена административная и судебная власть. Поскольку они контролировали местные вооруженные силы и, как правило, были крупными землевладельцами, то у них появлялся соблазн использовать свое выгодное положение для продвижения своих интересов и еще более укрепить свое господство в подвластном им регионе.

Корона знала об этих их попытках узурпировать властные полномочия на местах, и потому в конце XVII в. был принят закон, призванный пресечь их противоправные действия. Среди одобренных мер было ограничение времени службы в милиции тремя годами (первоначально она была бессрочной), значительное увеличение штата мировых судей и резкое сокращение площади земельных наделов. Но одно дело было заявить о принятии этих мер, и совсем другое – осуществить их на практике в отдаленных районах, где реальной властью обладали те самые лица, против которых был направлен новый закон. Кроме того, в сертане было трудно найти подходящую кандидатуру для мирового судьи, кто мог бы читать и писать. Когда об этом сообщили в Лиссабон, то ответ был таков: не важно, если судья безграмотен, главное, чтобы его помощник знал грамоту. В итоге закон остался мертвой буквой, и если в какой-то мере и удалось сломить сопротивление магнатов, то это стало заслугой энергичных вице-королей, таких как маркиз Анжеха и граф Сабугоза. По их приказу казнили нескольких злоумышленников, но, по свидетельству графа, это не произвело особого впечатления на персон подобного рода.

Все, что происходило в сертанах Баии, имело прямое отношение к магнатам в регионе Сан-Паулу и Минас-Жерайсе. Все эти люди жаждали почетных гражданских и военных титулов, для них было важно обладать властью и влиянием. Губернаторы прекрасно осознавали этот факт и постоянно напоминали королю, что раздача наград и привилегий были наилучшим способом обеспечить их лояльность. Антониу де Албукерке, следуя этому правилу, щедро раздавал влиятельным лицам звания бригадира и полковника, когда возникла необходимость срочно урегулировать гражданский конфликт в Минас-Жерайсе. Эту практику продолжили последующие губернаторы. Заметим, что она распространялась не только на белых колонистов в Мараньян – Пара, но и на новообращенных американских племенных вождей. На другой окраине Португальской империи в начале XVIII в. звание полковника получили вожди кланов на острове Тимор, а представители знати – звания более низкого ранга. Это было инициативой губернатора Антониу Коэлью Геррейру, который был губернатором в Пернамбуку в 1678–1682 гг.

С другой стороны, граждан Португальской Америки награждали обычно тремя военными орденами: орденом Христа, орденом Сантьяго и Ависским орденом. Однако в Португальской Азии, как отмечал в 1607 г. солдат-хронист Диогу ду Коуту, ими награждали особенно щедро. Объяснялось это тем фактом, как указывалось в королевской грамоте 1715 г., что война с врагами креста и короны все еще продолжалась в прибрежных областях Индийского океана. В Южной Америке войны с французами и голландцами закончились, и военные действия велись спорадически лишь с испанцами и с непокоренными индейскими племенами. Здесь можно только добавить, что титул «дон» столь часто стоял перед фамилиями тех португальцев, которые служили в Индии, что город Васай получил прозвище «дон Васай». Подобные титулы гораздо реже встречалась в Португальской Америке. Идальго в Азии осознавали это различие. И хотя многие из них самовольно присвоили себе это звание, они хвалились своей знатностью и ставили себя выше тех дворян, которые оставались в метрополии.

Мы уже говорили, что предпринимаемые короной усилия ограничить власть крупных землевладельцев путем сокращения площади земельных наделов были в целом малоуспешными. Гомеш Фрейре де Андрада опубликовал подробный отчет о количестве и состоянии земельных наделов, который был составлен им во время его длительного правления в Минас-Жерайсе и Южной Бразилии. Как следует из этих данных, владельцы пограничных наделов должны были по обоюдному согласию провести в течение года границы необрабатываемых земель, а возделываемых – в течение двух лет. Если через земельные владения протекала река, земля на обоих ее берегах не должна была возделываться на расстоянии половины лиги от ее русла, чтобы обеспечить право проезда для путников и путешествующих. Находившиеся в общественном пользовании пешеходные тропы запрещалось закрывать или каким-либо иным способом препятствовать проходу по ним. В случае обнаружения золота или другого полезного ископаемого на частных землях землевладелец не имел права препятствовать старателю в разработке месторождения, согласно положениям горного кодекса. Дарованный земельный надел не мог быть завещан монашескому ордену, а в случае сдачи его в аренду любому представителю церкви за него требовалось платить десятину, как это делал любой мирянин. На подтверждение акта дарения короной земельного владения выделялось четыре года, и, если сопутствующие условия не соблюдались, дарение считалось недействительным и земельный надел подлежал перераспределению.

Гомеш Фрейре де Андрада предпринял также ряд других важных начинаний. В частности, ограничил беспорядочную вырубку лесов и принял меры по охране деревьев с ценной древесиной. В тех регионах, где каноэ были основным видом транспорта, для их изготовления использовались заранее намеченные деревья на лесосеках. Все больше людей начинали заниматься сельским хозяйством, обещавшим большие прибыли, предпочитая его непредсказуемой и опасной работе в горнодобывающей отрасли, в частности в добыче золота. Нет никакого сомнения, что этому «возвращению к земле» способствовало лесное законодательство Гомеша Фрейре.

Несмотря на продолжавшийся завоз скота в Минас-Жерайс из дальних мест, таких как Пиауи, в сентябре 1736 г. Мартинью де Мендонса заявил, что на местных ранчо отмечался прирост в 20 тысяч голов скота в год. Так как после 1716 г. власти начали взимать налог в одну драхму золота за голову скота, это приносило большой доход короне, невзирая на то, что в отдаленных районах сертана многие фермеры уклонялись от уплаты налога. Развитие коневодства в Минас-Жерайсе не отставало от скотоводства. К 1725 г. вьючные лошади и мулы пришли на смену неграм и индейцам, переносившим грузы между Рио-де-Жанейро и золотодобывающими городами Серра-ду-Эс-пиньясу.

Обременительная монопольно-контрактная система продолжала действовать в Минас-Жерайсе и Южной Бразилии во время правления Гомеша де Андрада. Самые важные контракты заключались с целью сбора налогов на импорт и королевской десятины. Постепенно, начиная с 1728 г., стала формироваться тенденция к объединению региональных контрактов, что наглядно видно на примере налога на соль. Существовал один контракт для всего государства Бразилии (1732 г.) вплоть до отмены монополии на соль в 1801 г. Монопольные контракты не ограничивались такими основными товарами, как соль, сахарный тростник, вино, оливковое масло, китовый жир, табак. Они распространялись на налоги от торговли рабами, завозимыми в Минас-Жерайс, и шкурами, экспортируемыми из Сакраменто. Даже медицинское обслуживание драгунов Минас-Жерайса отдавалось на откуп местному врачу в обмен на ежегодную плату наличными короне. Королевский указ 1706 г. ограничивал максимальное количество участников контрактного соглашения в 3–4 человека, однако это положение, по-видимому, соблюдалось не всегда.

Отмену ненавистной подушной подати в 1750–1751 гг. золотодобытчики Минас-Жерайса встретили со вздохом облегчения. Однако муниципальные советники сразу же начали ломать голову над тем, где можно было бы раздобыть те ежегодные 100 арроб золота, которые они предложили в свое время графу Галвеашу в качестве альтернативного платежа, а теперь корона требовала уплаты этой суммы. Муниципальные советники Вила-Рики понимали, что экономические условия в капитании сильно ухудшились с 1734 г., когда впервые было сделано это предложение. Золотоносные потоки давали значительно меньше драгоценного металла, если не иссякли полностью. Золото еще продолжали добывать на крутых склонах гор; это был дорогостоящий способ добычи, требовавший применения гидравлических машин и много времени, прежде чем окупал себя. Многие старатели со своими рабами переместились на более многообещающие золотоносные поля в Гоясе и Мату-Гросу. Район Серру-ду-Фриу, где в 1732 г. велась интенсивная добыча золота, был практически закрыт для старателей, и в 1750 г. здесь перешли на добычу алмазов. В этот же самый период прозвучало заявление, что количество завозимых ежегодно в капитанию негров-рабов сократилось на 4/5. Торговля пришла в упадок, «и от этого больше всего пострадали рабочие приисков по той простой причине, что из этого района экспортировалось исключительно золото. А из рук тех, кто его добывал, оно уходило работорговцам, купцам, лавочникам, ремесленникам, им оплачивали покупку строительных материалов и других товаров». Хуже всех материальное положение было у добытчиков золота. Несомненно, достойные члены муниципального совета несколько преувеличивали, но нет недостатка в других свидетельствах, что свои лучшие дни Вила-Рика-ду-Оуру-Прету пережила в правление графа Галвеаша.

С другой стороны, Рио-де-Жанейро производил впечатление скорее процветавшего, чем клонившегося к упадку города, хотя золото из Минас-Жерайса, Гояса и Мату-Гросу теперь в большей степени везли не в Салвадор, а в Сан-Себастьян. Краткое, но ценное описание Рио-де-Жанейро оставил в 1748 г. офицер французского военного корабля «Радуга», прибывшего с официальным визитом. Несмотря на большие денежные вливания в строительство оборонительных сооружений со времен экспедиции Дюге-Труэна, этот французский визитер был о них невысокого мнения, заявив, что «надежность обороны города зависит в первую очередь от мужества его жителей». Гарнизон состоял из 800–900 пехотинцев, «достаточно хорошо экипированных, среди которых есть примерно сотня гренадеров, которые выглядят прекрасно». Однако офицеры, по его мнению, были «неродовиты и не имели никаких заслуг, и губернатор командовал ими по своей прихоти». В городе было много священников и монахов, но в случае возникновения кризисной ситуации, как считал француз, на службу в милицию можно было призвать не более двух тысяч здоровых белых людей. Было очень много негров, и офицер увидел также на улицах «большое количество мулатов», и постоянный рост их числа он приписывал «распущенности, причиной которой является климат и праздность существования местных жителей».

Француз заметил, что значительное преобладание в населении негров-рабов могло представлять опасность для их белых хозяев, если бы не взаимная ненависть между суданцами и банту: «Общественная безопасность поддерживается этой явно выраженной антипатией». Согласно его мнению, рабы-банту ценились больше, чем суданцы, но португальцы старались завозить их в равной пропорции, чтобы тем самым поддерживать расовое равновесие. В этом он определенно ошибался. Португальцы прекрасно знали об их взаимной антипатии. Однако покупка рабов зависела в основном от потребности в определенном виде работ (горная промышленность, сельское хозяйство, домашняя обслуга) и от их наличия на рынках рабов в Гвинее, Анголе и Бенгеле. Но это никоим образом не было реализацией идеи в духе Макиавелли «разделяй и властвуй».

Как и многие другие иностранцы, посетившие Бразилию, этот неизвестный француз усердно критиковал лень и распутное поведение бразильских португальцев. Он противопоставлял их предкам XV столетия, «которые, несмотря на тысячи опасностей, проложили путь в Новый мир и впервые подали пример его завоевания всей Европе». Он был удивлен отсталостью местного сельского хозяйства, одновременно признав, что имелось изобилие фруктов и овощей всех видов и замечательного качества. Было также много различных видов рыбы, которая была основным рационом питания рабов, только для них оставались одни ее отбросы. Можно было легко приобрести говядину, баранину и свинину, но мясо было не самого лучшего качества, в то время как в изобилии была мелкая птица – куры, утки, гуси, но продавались они недешево. Француз отметил контраст между тем, как довольно скромно питались горожане, и их показной роскошью в одежде. «Португальцы закупают продукты и портвейн в бакалейной лавке, в чем проявляется их умеренность в еде», но одновременно они приобретали «самые разные шелковые и другие модные ткани, затканные золотой и серебряной нитью, и различные иные товары, произведенные в основном на мануфактурах Франции». Он писал, что город имел иррегулярную застройку, в плане напоминая квадрат, протяженностью по периметру максимум в половину лиги. «Дома имели невзрачный вид, почти все они были одноэтажными».

Этот краткий рассказ француза о Рио-де-Жанейро 1748 г., хотя и верный в целом, в некотором роде несправедлив в отношении как к горожанам, так и к самому городу. Например, в нем не упоминаются богато декорированные церкви и внушительные общественные здания. Некоторые из них уже существовали тогда, а другие находились в процессе строительства. Если многие горожане были ленивы и развратны, этого нельзя было сказать обо всех. По крайней мере, об их губернаторе Гомеше Фрейре де Андрада. Француз охарактеризовал его как умного и блестящего вельможу, который был также особенно энергичным администратором. О его неутомимой деятельности на королевской службе и преданности королю свидетельствует официальная переписка и его значительные достижения. Он управлял в этот период обширной территорией Бразилии и был больше чем вице-королем Баии. Время от времени он отправлялся в поездки по подвластной ему территории и был столь же узнаваемой личностью не только в Рио-де-Жанейро, но и в Оуру-Прету и Тижуку. Чем бы ни занимался де Андрада – от сбора королевского налога на золото и выделения земельных наделов до строительства фортификационных сооружений и организации общественных работ, – он не щадил ни себя, ни своих подчиненных. Он часто работал по ночам над деловой документацией, проводя рабочий день в арсенале или за письменным столом.

Также несправедливой выглядит скептическая оценка заезжего француза профессиональных способностей офицеров гарнизона. Было общепризнанным мнением, что португальские офицеры имели недостаточный опыт военной службы; но ранее мы наблюдали, что бывали исключения, чему ярким примером служил гарнизон Рио-де-Жанейро. Андре Рибейру Коутинью, ветеран войн в Венгрии и Португальской Индии, один из главных участников обороны Сакраменто и первопроходец в Риу-Гранди-ду-Сул, был автором учебника по военной подготовке. В нем, в частности, проводился критический разбор сражения при Фонтенуа (1745). Жозе да Силва Паеш, другой защитник Сакраменто и поселенец на землях Риу-Гранди и Санта-Катарины, осуществил ряд инженерных проектов в Португалии и Бразилии. Жозе Фернандеш Пинту Алпоин был автором технических нововведений в области осадной и полевой артиллерии и, кроме того, архитектором-организатором общественных работ в Рио-де-Жанейро и Минас-Жерайсе. Труды Рибейру Коутинью и Пинту Алпоина, написанные в Рио-де-Жанейро, были опубликованы в Европе, так как королевские власти отказались дать разрешение на открытие типографии в Бразилии. Некий предприимчивый типограф из Лиссабона, который переехал в Рио с печатным станком в 1746 г., был вынужден вернуться в Португалию, не успев напечатать даже несколько памфлетов. Все упомянутые нами профессиональные военные с большим опытом были соратниками Гомеша Фрейре, который сам был ветераном войн во Фландрии и на полуострове. Вряд ли можно оспорить справедливость изречения Фридриха Великого: «Армия – это прежде всего ее офицеры» или высказывание Наполеона: «Нет плохих солдат, есть плохие офицеры». Наличие таких талантливых старших командиров было гарантией высокой подготовки гарнизона Рио в 1740-х гг. Во всяком случае, когда спустя несколько лет испанцы встретились с гренадерами Гомеша Фрейре в Уругвае, они, можно полагать, были впечатлены выучкой и дисциплиной португальско-бразильских солдат.

Во французском рассказе о Рио-де-Жанейро 1748 г. упоминалось, что бразильский флот отправлялся из Лиссабона в свое ежегодное плавание в сентябре или октябре и заходил последовательно в порты Ресифи, Салвадора и Рио-де-Жанейро. В обратный путь корабли выходили в декабре или январе. Три флота отплывали из залива Всех Святых, груженные золотом и алмазами, сахаром, табаком, хлопком. Следовало бы добавить к этому списку такие важные экспортные товары Бразилии, как кожи, красильное дерево и твердая древесина. Везли также сборные дома, которые собирались на месте в Лиссабоне. В свою очередь, из Португалии в колонию доставляли особый строительный камень-известняк (pedra-lioz), из которого строили церкви и общественные здания в Байе.

Следует уточнить, что редко соблюдалось время отплытия бразильских флотов из Лиссабона и Бразилии. После указа 1690 г. сроки отплытия менялись неоднократно. В указе содержалось требование, чтобы флот выходил из португальских портов в период с 15 декабря по 20 января, а из бразильских – с конца мая до 20 июля. Граф Сабугоза в 1729 г. заметил, что бразильские «летние месяцы» – ноябрь, декабрь и январь – это наилучшее время года для погрузки товаров на корабли в бразильских портах, чтобы затем отплыть в Португалию при отличной погоде в начале февраля. Тогда флот обязательно прибывал в Лиссабон к 10 мая. Однако вице-король в своем письме королю тремя годами позже сообщал, что капитаны торговых судов и королевских военных кораблей выходят в море, только когда им это выгодно, руководствуясь своими торговыми и личными интересами. В итоге корабли отплывали отдельными отрядами, а не в составе флота, и в сопровождении конвоя. Система конвоев, которая появилась в кризисное время войны с голландцами в 1649 г., всегда действовала безотказно. В 1765 г. ее окончательно отменил маркиз Помбал, к большому облегчению купцов и капитанов по обеим сторонам Атлантики.

Было еще одно распоряжение короля, которое не всегда строго соблюдалось. Все золото, экспортируемое из Бразилии, будь то в виде монет, слитков, золотого песка, сусального золота или драгоценностей и украшений, должны были паковать в ящики (или сейфы) и передавать на борт военных кораблей конвоя, но ни в коем случае нельзя было перевозить золото на торговых судах. То же самое правило касалось алмазов и драгоценных камней, и за перевозку этих ценностей необходимо было платить дополнительный налог в 1 процент. Капитанам военных кораблей был дан приказ предоставлять пассажирам необходимую тару для перевозки принадлежавших им золотых и серебряных ценностей. Эти предметы сортировались в зависимости от их оценки и упаковывались в деревянные ящики в присутствии трех свидетелей. По прибытии в Лиссабон золото отправляли на монетный двор для чеканки монет, при этом владельцам золота выплачивали наличными деньгами его рыночную стоимость. Исключение делалось для пассажиров кораблей, которые направлялись на Мадейру и Азорские острова. За товары, экспортируемые в Бразилию с этих островов в Атлантическом океане, платили золотой монетой. Золото из Мараньяна не облагалось налогом в 1 процент, но оно также поставлялось на монетный двор.

Контрабандная торговля золотом в больших масштабах продолжалась, несмотря на все принятые законы. Наиболее репрессивные из них применялись против многочисленных ювелиров и мастеров золотых дел в Бразилии в первой половине XVIII столетия. Согласно королевскому указу 1698 г., только двоим из трех ювелиров давали возможность вести свои дела в Рио-де-Жанейро. Давление, оказываемое на работников этой профессии, постепенно распространилось на всю Бразилию. Тяжелее всего была участь золотых дел мастеров в Минас-Жерайсе. Их обвиняли в том, что они помогали своим клиентам избегать уплаты пошлины кинту на золото. С целью избежать этого они якобы делали из него различные украшения или изготавливали столовые приборы – золотые ножи, вилки и ложки. Мастеров также обвиняли в подделке золотых монет и слитков и даже в переплавке их в другие предметы. В феврале 1719 г. королевским указом изгонялись все мастера золотых дел из Минас-Жерайса, и впредь всем, занимавшимся этим ремеслом, запрещалось появляться в капитании. Это распоряжение повторно подтвердили официально 11 лет спустя, и мастерам золотых дел в других капитаниях приходилось отныне работать в условиях строгих ограничений.

Хотя некоторые губернаторы, такие как граф Галвеаш, выступали в их поддержку и подчеркивали, что вовсе не все работники этой профессии были «паршивой овцой в стаде», корона не желала прислушиваться к этим заявлениям. Вначале мастеров-ювелиров в Рио и других городах обязали поселиться в отдельном квартале, напоминавшем гетто, где они находились под строгим наблюдением. Затем корона предприняла последний шаг: в 1766 г. занятие этим ремеслом в Бразилии было запрещено. Работавшим ювелирам и их подмастерьям было предложено записаться в армию или заняться каким-либо иным трудом. Наиболее опытным из них была предоставлена возможность устроиться на работу на монетных дворах в колонии и в плавильных цехах. Все их инструменты и инвентарь подлежали конфискации (но были оплачены по текущему курсу). Это распоряжение не касалось тех ювелиров, которые заявили о своем намерении переехать в Португалию, где им разрешили продолжить заниматься своим ремеслом.

Репрессивные законы, направленные против мастеров золотых дел, непосредственно затронули только часть населения. Однако среди поборов, которые тяжким бременем легли на всех граждан, были так называемые «добровольные пожертвования королю» (donatives reais). Они должны были покрыть расходы на бракосочетания королевских особ из правящих домов Испании и Португалии, состоявшиеся в 1729 г. Двумя годами ранее вице-королю в Байе было приказано собрать 7 миллионов крузадо на эти цели и еще 1 миллион на приданое португальской инфанты. Платежи следовало провести в ближайшие 25 лет, деньги намечалось собрать, проведя предварительные консультации с местным населением, с помощью местных налогов на рабов, скот, сахар и прочие товары. Пернамбуку и Северо-Восток должны были пожертвовать один с четвертью миллион, Баия и подвластные ей капитании – 3 миллиона, Рио-де-Жанейро, Минас-Жерайс, Сан-Паулу и небольшие южные капитании – 3 или 3,25 миллиона. Даже некоторым богатым капитаниям было трудно выполнить намеченные квоты, а самым бедным, таким как Эспириту-Санту и Ильеус, сделать это было совсем невозможно. В мае 1748 г. муниципальный совет Сан-Жоржи-де-Ильеус принял петицию с просьбой отменить выплату столь неподъемных сумм. В документе утверждалось, что их капитания была одной из наименее экономически развитых в Бразилии. В большей ее части хозяйничали непокоренные индейские племена, которые время от времени совершали набеги на город и мешали организации развитого плантационного хозяйства. Подписанты петиции завершали описание своих несчастий заключительной фразой: «Итак, это страна без милости и сострадания, где нет ни лавки мясника, ни врача или хирурга».

Ради справедливости стоит заметить, что тяжесть этого так называемого «добровольного пожертвования» не была полностью виной короны. Вице-король Баии в 1753 г. сообщал, что, хотя гораздо больше 3 миллионов из суммы, которую наметили собрать в 1727 г., было получено от жителей этого региона к 1748 г., все же та сумма, что была переведена в Лиссабон, была значительно меньше первоначально намеченной. Как заметил вице-король, сбор пожертвований в Байе закончился бы значительно раньше, если бы не «многочисленные и скандальные мошенничества», которые совершали чиновники, ответственные за эти сборы. Некоторые из них отличились тем, что расхитили поистине огромные суммы. По-видимому, Рио-де-Жанейро выполнил свои обязательства к 1738 г., а Пернамбуку выполнил окончательно свою квоту в 1751 г.

Роберт Саути, вынося свое суждение о золотом веке Бразилии в третьем томе своей монументальной «Истории», охарактеризовал его так: «Он не принес с собой никакого улучшения нравов, не прибавил счастья, и можно сомневаться, принес ли он вообще с собой прогресс в колонии. Но он привел к большим изменениям в административной системе и в положении и занятиях людей». Читатель, возможно, склонен считать, что приговор Саути все еще остается в силе. От общества рабовладельцев трудно было ожидать какого-то морального оздоровления. «Народ в стране был невежественным, а представители церкви развращены и распущенны». Так высказался в 1730 г. один администратор. Мнению, что в колонии в этот период у людей «не прибавилось счастья», можно доверять, хотя, несомненно, невозможно доказать правдивость или ошибочность этого утверждения. Соблазнительную возможность нарушить монотонное течение жизни давали только довольно частые церковные празднества и религиозные шествия. Жизнь рабов в своей массе оставалась всегда одной и той же – убогой, жестокой и короткой. Труды и невзгоды пионеров, свободных или закабаленных, которые открывали и осваивали золотоносные и алмазные районы Бразилии, уже были описаны в предыдущих главах. Тем людям, которые остались в прибрежных городах и осели на плантациях, выпала своя доля испытаний и бедствий, всего лишь о малой части которых возможно узнать из переписки губернаторов с властями в Лиссабоне.

Также можно сомневаться, действительно ли открытие месторождений золота и алмазов «способствовало или же задержало экономическое развитие колонии». Невероятное количество материального богатства было отправлено в Португалию, очень значительное – в Западную Африку. В то время как еще более огромные ресурсы, чем было официально признано тогда и позже, остались в Бразилии. Естественно, не все эти богатства, хотя и существенная их часть, были растрачены на личные и церковные прихоти дона Жуана V. На эти деньги были возведены многие общественные сооружения и богато украшенные церкви как в Бразилии, так и в Португалии. Были основаны благотворительные фонды, повышены пенсии, вдовы и сироты получали помощь, отдельные семьи выбрались из нищеты и стали зажиточными. С другой стороны, это богатство не поспособствовало формированию процветающего среднего класса и не улучшило положение бедных слоев населения. Оно не привело к значительному росту производительности сельского хозяйства и развитию промышленности. Не способствовало оно и долговременному улучшению качества работы гражданской администрации и противопожарной службы ни в самой стране, ни в ее колониях.

Материальные богатства Бразилии, как утверждает Саути, привели к большим изменениям в административном управлении и в положении и занятиях людей Португальской Америки. Границы колонии были отодвинуты на тысячи миль к западу, и огромные области внутри континента были открыты для переселенцев. Открытие месторождений золота и алмазов привело к масштабному переселению людей с прибрежных районов в сертан, когда они предпочли работать в горной отрасли, а не в сельском хозяйстве. Заселению внутренних районов был придан новый и во многом устойчивый импульс благодаря феноменальному развитию фермерского хозяйства и скотоводства. Эти изменения нашли отражение в постепенном переходе экономической и политической власти от Пернамбуку и Баии к Минас-Жерайсу и Рио-де-Жанейро. Этот переход завершился в основном к 1750 г., хотя официальное признание произошло только 13 лет спустя, когда резиденция вице-короля была переведена из Салвадора в Сан-Себастиан.

На удивление единодушны в оценке низкого уровня жизни большинства приходского клира и монашеской братии в колониальной Бразилии иностранные визитеры и бразильские и португальские официальные лица, что явствует из их переписки. Конечно, всегда можно было найти многочисленные исключения из правила, не говоря уже об известных «развратным поведением» братьев, которых власти не переставали обличать. Иезуиты, о деятельности которых мы уже не раз упоминали, совершенно не заслуживают суровой критики. Их труды в области миссионерства и образования можно считать титаническими. Если им не удалось достичь большего, а добились они многого, то причиной этого была их малочисленность, и их никак нельзя было обвинить в том, что у них якобы отсутствовала жертвенность и профессиональная подготовка. В этой связи не следует забывать труды ораторианцев в Пернамбуку, капуцинов в долине реки Сан-Франсиску и кармелитов в Амазонии. Несмотря на то что все их усилия оказались в итоге напрасными в результате политики Помбала, который секуляризировал все эти миссии.

Относительная малочисленность белых женщин во многих регионах и, как следствие, рост смешанных браков между белыми мужчинами и цветными женщинами просто шокировал многих иностранных наблюдателей и вызывал противоречивые комментарии губернаторов и епископов. Эти масштабные процессы смешения, или метисации, вне всякого сомнения, были причиной роста городского и сельского пролетариата, представленного мулатами и метисами. У них не было никакого образования, и они жили исключительно подаянием. Такое положение вещей имело следствием, в свою очередь, появление различных социальных пороков – бродяжничества, проституции, болезней. С другой стороны, многие мулаты и метисы стали работниками на ранчо и пастухами в скотоводческих районах в долине Сан-Франсиску и в Пиауи. Среди них были мулаты-музыканты и нотариусы в Минас-Жерайсе и представители других профессий, которые добились положения в обществе, несмотря на дискриминационные законы. Мы подтверждаем сказанное нами ранее, что в Бразилии плавильный котел наций обеспечил более или менее мирное слияние трех рас – европейской, африканской и индейской, в противном случае этнические и культурные различия могли бы привести к кровопролитию.

Каким бы ни был реальный уровень богатства Бразилии, накопленного в результате добычи золота и алмазов, не говоря уже о производстве табака и сахара и о скотоводстве, всеми в народе оно считалось просто огромным. Это мнение укрепилось еще больше, когда запасы золота на приисках в Минас-Жерайсе стали истощаться, и как раз в это время были открыты новые богатые месторождения золота в Куябе, а затем было официально заявлено, что в Серру-ду-Фриу нашли алмазы. За этими открытиями пришло сообщение о начале эксплуатации золотоносных месторождений в Гоясе и Мату-Гросу. Пламя надежды, которое никогда не угасало в душе простого человека, то затухало, то вновь пробуждалось, когда приходили эти обнадеживающие известия. Сложилось устойчивое впечатление, что минеральные богатства Бразилии неисчерпаемы, и если один горнодобывающий регион становился нерентабельным, то другой регион в сертане сразу же занимал его место. Несмотря на то что большое количество золота и алмазов Бразилии пошло на оплату поставок импортных товаров из Северной Европы или было потрачено на строительство церквей и монастырей в Португальской Атлантической империи, тем не менее дон Жуан V считался самым богатым монархом в Европе. Эту веру не могли поколебать даже его обширные траты. Этому широко распространенному убеждению вторит богослов Джон Уэсли в своей книге «Serious Thoughts Occasioned by the Great Earthquake at Lisbon» («Серьезные размышления, причиной которых стало Великое землетрясение, произошедшее в Лиссабоне»), изданной в Лондоне в 1755 г. Он пишет: «Купцы, которые живут в Португалии, сообщают, что у короля имеется большое здание, где хранится множество алмазов, и много золота в монетах и слитках, больше, чем у всех других царствующих особ Европы, вместе взятых».

Какими бы проблемами ни было отягощено бразильское общество, нет никакого сомнения, что колония была более процветавшей страной, чем метрополия. Это ясно видел один из величайших государственных деятелей Португалии XVIII в. дон Луиш да Кунья, который тайно предложил дону Жуану V перевести свой двор в Рио-де-Жанейро. Это было лучшее, по его мнению, что он мог сделать и принять титул «император Запада». Мысль, что португальский монарх мог найти убежище в Португальской Америке, была не новой. Ее обсуждали не раз в критических ситуациях в 1580 и 1660 гг. И она наконец-то была осуществлена в 1808 г., когда под давлением англичан дон Жуан VI переехал в Бразилию. Но это были случаи, когда сохранение династии в Европе становилось весьма проблематичным. Тогда как да Кунья сделал предложение в мирной обстановке. Он обосновывал свою точку зрения тем, что Рио-де-Жанейро имел более выгодное положение, чем Лиссабон, в качестве метрополии Португальской морской и торговой империи. Природные, экономические и демографические ресурсы Бразилии были более значительными, чем те же самые ресурсы в Португалии. «Отсюда следует вывод, – писал он, – что безопаснее и удобнее находиться там, где всего имеется в избытке, чем оставаться там, где приходится всего ждать».

Было бы интересно, но совершенно бесполезно порассуждать, что могло бы произойти, если бы дон Жуан V перенес столицу своей империи в Рио-де-Жанейро в 1738 г. Его дед назвал Бразилию «дойной коровой» португальской короны в середине XVII в., и это утверждение стало еще более верным спустя столетие. Несмотря на тот факт, что в некотором отношении золотой век Бразилии таковым не был, а в иных случаях – не все то золото, что блестит, именно этот век принес много благ португалобразильскому обществу по обеим сторонам Атлантики. Не самым последним из них была исключительно высокая проба золотых монет. За все долгое правление дона Жуана V не было никакой их девальвации, и они высоко ценились во всем мире. Стабильность крузадо представляет собой резкий контраст катастрофическому падению курса современного крузейро. В этом отношении, во всяком случае, золотой век Бразилии был поистине золотым.

Нет никаких свидетельств, что дон Жуан V был знаком с тайным меморандумом 1738 г., который был предназначен вовсе не для него. Но, должно быть, монарху, как и его главным советникам, было очевидно, что Бразилия имеет больший вес, чем метрополия. Антониу Рудригеш да Кошта, один из наиболее дальновидных и умных советников в Лиссабоне, незадолго до своей кончины в 1732 г. указал на опасное развитие ситуации в Португальской Америке, как части большой империи, вследствие усиливавшегося фискального и административного бремени. Помимо непомерных налогов на сахар, табак и другие колониальные товары, у колонистов особое отторжение вызвали добровольные пожертвования королю, введенные в 1727 г. Так как расходы на королевскую свадьбу вовсе не составляли тех нескольких миллионов, которые были собраны и переданы Лиссабону, Рудригеш да Кошта также добавил, что, чем дольше будет существовать эта система обременительного налогообложения, тем большее сопротивление она будет встречать у колонистов. И тем больше они будут задумываться о том, а не заключить ли им союз с какой-нибудь иностранной державой, которая поможет им избавиться от власти португальской короны. «Совершенно очевидно, – делал он заключение, – что если на одну чашу весов поместить Бразилию, а на другую – Португалию, первая значительно перевесит вторую, и, соответственно, более богатая и большая страна не согласится, чтобы ей владела меньшая и более бедная».

Антониу Рудригеш да Кошта оказался истинным пророком. Раздел двух стран был отложен на 90 лет, но основы независимости Бразилии заложило, совсем того не желая, само правительство Португалии еще во время правления дона Жуана V.

Дон Жуан V в битве у мыса Матапан в 1717 г.

Портрет кисти Доменико Дупра

Флотилия Р. Дюге-Труэна на рейде Рио-де-Жанейро (1711 г.)

Карта Алмазного округа 1729–1734 гг.

Празднование Дня святого Гонсалу из Амаранте (1718 г.)

Гомеш Фрейре де Андрада

План укрепленной фактории в Уиде, Дагомея (1722 г.)

Вид города Бон-Жезус-де-Куяба в XVIII в.

Вид на город Вила-Боа с севера в 1751 г.

Карта путей из Сан-Паулу в Минас-Жерайс и Гояс в первой половине XVIII в.

Главные города Пернамбуку во время эпидемии желтой лихорадки. 1685 г.

Промывка алмазов неграми-рабами в Серру-ду-Фриу

Негры-рабы, добывающие алмазы в Серру-ду-Фриу

Добыча золота и алмазов в Минас-Жерайсе в XVIII в.

Часовня Девы Марии Розария, или падре Фариа в Вила-Рика-де-Оуру-Прету,

Минас-Жерайс

Часовня в Сабаре, Минас-Жерайс

Китайские орнаментальные мотивы в интерьере часовни Носса-Сеньора-д’О

Фасад церкви Святого Франциска Ассизского в Салвадоре, Баия

Примечания

1

Уильям Дампир (1651–1715) – английский мореплаватель и капер. (Здесь и далее, если не отмечено отдельно, примеч. ред.)

2

Сертан (sertão) – пустошь, пустыня, малонаселенная, лишенная инфраструктуры местность, глушь, внутренние, малоизвестные европейцам (португальцам) районы континентальной Бразилии в XVI XVIII вв.

3

Себастьян Жозе де Карвялью-и-Мялу, первый маркиз де Помбал, первый граф де Оэйраш (1699–1782) – наиболее влиятельный португальский политик эпохи Просвещения, один из самых ярких представителей «просвещенного абсолютизма», реформатор, особенно в главной колонии Португалии – Бразилии.

4

Бандейранты, или бандейры, также «охотники за индейцами» – участники экспедиций XVI–XVIII вв. на удаленные от побережья территории португальских колоний в Америке. Первоначально бандейрантов интересовали исключительно рабы, однако позднее их походы в основном имели цель разведку золота, серебра, алмазов и других полезных ископаемых.

5

Уолтер Рэли (1552–1618) – английский придворный, государственный деятель, поэт и писатель, историк, моряк, солдат и путешественник, фаворит королевы Елизаветы I. В частности, прославился каперскими нападениями на испанский флот и поисками Эльдорадо.

6

Фернан Диас Пайс (или Фернан Диас Пайс Леме, известный также как Охотник за изумрудами; 1608–1681) – один из наиболее прославленных бандейрантов – португальских первопроходцев в Бразилии. Участвовал (или был предводителем) в бандейрах, совершенных в 1638, 1644, 1661 и 1674 гг.

7

Мануэль де Борба Гато (1649–1718) – бразильский бандейрант, судья, генерал-лейтенант.

8

Искриться, сверкать, бенгальские огни (португ.). (Примеч. пер.)

9

Черное золото (португ.). (Примеч. пер.)

10

Ойтавa (oitava) – старая бразильская мера веса в 72 грана (грамма). (Примеч. пер.)

11

Алкейре {alqueire) – старинная мера сыпучих тел и жидкостей в Португалии, равная 36,3 л. (Примеч. пер.)

12

Арроба – мера веса, равная 15 кг. (Примеч. пер.)

13

Проклятая жажда золота (лат.).

14

Фидалгу – титул дворянина, крупного землевладельца в Португалии.

15

Поскольку владеете (лат.).

Content

Чарлз Р. Боксер
Золотой век Бразилии. От заокеанской колонии к процветающему государству. 1695—1750

Глава 1 Империя Южной Атлантики

Глава 2 Золотая лихорадка в Минас-Жерайсе

Глава 3 Жители Сан-Паулу и эмбоаба

Глава 4 Французы в Рио-де-Жанейро

Глава 5 Плантаторы и бродячие торговцы

Глава 6 Бухта Всех Святых

Глава 7 Вила-Рика-де-Оуру-Прету

Глава 8 Алмазный округ

Глава 9 Скотоводческие регионы

Глава 10 Изменчивые границы

Глава 11 Миссионеры и поселенцы в Амазонии

Глава 12 Португальская Америка в середине XVIII столетия

Примечания