Лейтон Грин

Черный маг

Сатана добивается самых больших успехов, когда появляется с именем Божьим на устах.

Махатма Ганди

Маски зла

Layton GreenTHE DIABOLIST

Copyright © Layton Green, 2013 All rights reserved

Перевод с английского Ольги Кидвати

© О. Кидвати, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

Глава 1

Мишен-Дистрикт, Сан-Франциско

21 сентября

Они называли себя Домом Люцифера. За полчаса до полуночи первосвященник Маттиас Грегори широко распахнул двери Красного аббатства, и верующие один за другим прошли внутрь.

Интерьер помещения казался вдохновленной готическими мотивами насмешкой над католическим храмом: багровые стены и сводчатый потолок угрожающе нависали над приделами, в витражных окнах красовались пентаграммы, на стене за кафедрой возвышалось перевернутое распятие. Оплывшие свечи заливали храм красным сиянием, и Маттиас в очередной раз признал, что архитекторы добились, чего хотели: ощущение было такое, будто направляешься прямиком в пасть ада.

Дом Люцифера официально признали некоммерческой религиозной организацией в 1966 году, и Маттиас руководил сотнями его отделений по всему миру. В 1960‑е и 1970‑е годы Америку завораживал и Дом Люцифера, и другие оккультные псевдорелигии, которые росли как грибы из подавленного коллективного подсознания. Теперь же демоны, колдуны и вампиры регулярно появлялись в модных романах и кинофильмах, а популярность сверхъестественного ослабила его способность шокировать.

Маттиас считал, что благодаря этому вести дела Дома стало только легче.

Два вооруженных охранника обыскивали всех на входе. На адрес Дома Люцифера приходило много полных ненависти посланий, в основном от христиан-фундаменталистов, но последнее письмо отличалось от остальных: в нем грозили убийством. Маттиас обнаружил конверт на кафедре шесть дней назад, когда утром отпер церковь. Это его встревожило, ведь, закрывая дверь накануне вечером, он не видел никаких писем.

Маттиас посмотрел на часы над главным входом. Его взгляд отметил положение стрелок в виде двух нагих суккубов.

До полуночи оставалось двадцать минут.

Собор наполнял аромат благовоний, словно усиливая ощущение полумрака и алыми мотыльками клубясь над приделами. Маттиас махнул рукой, его помощник ударил в гонг, и паства затянула один из сатанинских псалмов.

Первосвященник сосредоточился на его словах, чтобы ритуальные песнопения очистили разум и укрепили решимость. Вопреки попыткам отмахнуться от угрозы, в животе у него обосновался комок нервного страха.

Никто не присылал ему анонимных посланий на электронную почту или бандеролей с кустарной бомбочкой, не звонил по телефону, бормоча приглушенные угрозы. Вместо этого он обнаружил письмо прямо на кафедре, в конверте с красной восковой печатью, на котором было от руки заглавными буквами написано одно-единственное слово: «ЕРЕТИКУ».

Маттиас Грегори недоуменно нахмурился, вскрыл конверт и прочитал текст, нацарапанный черными чернилами под его именем:

Ты откажешься от своей ложной религии и объявишь себя ЕРЕТИКОМ, или умрешь от руки Единого Истинного Бога в шестую полночь от сего дня.

Подписи не было.

Вечером Грегори рассказал о послании прихожанам и в порыве праведного гнева объявил, что в ночь своей предполагаемой гибели проведет специальную службу. Сегодня ее время пришло. Маттиас просто из соображений предосторожности усилил охрану храма.

Без четверти полночь. Пора начинать.

Грегори воздел кверху зажатое в кулаке письмо и потряс им.

– Еще одна ребяческая выходка тех, кто узко мыслит, – провозгласил он громко, и его паства принялась ухмыляться и аплодировать. – Еще один акт ненависти от тех, кто проповедует так называемую любовь.

Первосвященник обеспечил себе весьма недурной уровень жизни за счет щедрой десятины прихожан, но старался отнюдь не только ради денег. И уж точно не ради дьявола: на самом деле Маттиас не верил ни в Люцифера, ни в какую‑нибудь иную сверхъестественную сущность, вообще ни во что за пределами дарвинистской реальности собственного существования. Зато он верил в удовлетворение своих естественных плотских желаний и презирал любого, кто пытался встать у него на пути, будь то человек, правительство, религия или учреждение.

Его последователи принадлежали к разным слоям общества. Многие вышли из самых низов, но были среди них и бизнесмены, люди свободных профессий, политики и даже несколько знаменитостей. Некоторые присоединились ради новизны, других привлекали тайные оргии, но большинство адептов верили в особую миссию Дома, которая заключалась в высмеивании и ниспровержении самых распространенных религий.

Взгляд Маттиаса снова скользнул к часам. Одиннадцать пятьдесят.

Он продолжил речь, сравнивая угрозу убийства с несбывшимися прорицаниями других религий, особенно псевдохристианских сект. Те, когда их предсказания не осуществлялись, изменяли свои якобы священные тексты или создавали новые версии пророчеств.

Прихожане энергично кивали, и это заряжало Маттиаса уверенностью. Когда гонг возвестил полночь, первосвященник с торжествующим возгласом порвал письмо пополам. Но вместо радостных криков, которых он ожидал, передние ряды тревожно вздыбились, и кое-кто стал показывать пальцем в сторону кафедры. Даже Оук, правая рука Маттиаса и фактически второй основатель храма, казался ошеломленным, а уж его напугать было весьма непросто.

Ком в животе Маттиаса разрастался, грудь теснило от страха.

Первосвященник резко обернулся, чтобы посмотреть, из-за чего переполох. Меньше чем в трех футах от него стояла фигура в черном одеянии, со скрытым под капюшоном лицом. Сегодня, в точности как и в тот день, когда обнаружилось письмо, Маттиас первым вошел в здание, которое перед этим стояло запертым. Спрятаться у него за спиной было негде, и казалось невозможным, чтобы кто‑нибудь незаметно проскользнул по узким проходам.

Прежде чем Маттиас успел отреагировать, неизвестный взмахнул кистью руки и прошептал единственное слово: «Гори».

И Маттиас загорелся. Как только это слово прозвучало, вспыхнуло пламя, и Грегори недоверчиво уставился вниз, на то, как огонь лижет его одежду и распространяется по ней. Недоверие превратилось в ужас, когда он почувствовал на лице жар, ощутил тошнотворный запах собственной горящей плоти, услышал приглушенный гул пламени, увидел, как волоски на тыльной стороне рук скручиваются и чернеют.

Когда первосвященник, сбивая пламя, в агонии рухнул на пол под звенящие в ушах крики паствы, фигура в черном одеянии исчезла так же необъяснимо, как до этого появилась. Последней связной мыслью Маттиаса было сомнение, не ошибался ли он все это время. Возможно, сам Люцифер явился сюда, чтобы затребовать свой дом обратно.

Глава 2

Джорджтаунский университет, Вашингтон, округ Колумбия

Виктор Радек в первом ряду ждал, когда профессор Ян Хольцман, наставником которого он некогда был в Карловом университете Праги, представит его аудитории. Помещение было огромным; курс «Религиозная феноменология 101» был довольно популярен, и амфитеатр заполняли сотни возбужденно переговаривающихся студентов.

– С огромным удовольствием представляю вам, – произнес с кафедры профессор Хольцман, – наиболее уважаемого религиозного феноменолога наших дней, величайшего в мире эксперта по культам, человека, который научил меня всему, что я знаю, причем это лишь малая часть того, что знает он… дамы и господа, перед вами наш специальный гость, приглашенный лектор профессор Виктор Радек.

Раздались обычные аплодисменты, но, когда Виктор поднялся во весь почти семифутовый рост и подошел к кафедре в своем строгом черном костюме, он почувствовал, как аудиторию охватило тревожное нетерпение. Студенты как будто наблюдали через стекло за интересным, но опасным представителем животного мира.

Не произнеся ни слова приветствия, Виктор начал с резким чешским акцентом:

– Если бы я спросил вас, является ли человеческое жертвоприношение злом с феноменологической точки зрения, что вы ответили бы?

По рядам студентов пробежал ропот. Виктор вызвал рыжеволосую девушку во втором ряду.

– Нет, не является, – сказала она, хотя ее порозовевшая мордашка скривилась от неудовольствия, – абсолютного добра и зла не существует.

Виктор дал понять, что недоволен ответом, и вызвал молодого человека в толстовке с изображением Нотр-Дама.

– Настолько ужасные вещи всегда неправильные, разве нет? – спросил тот. – И неважно, с какой точки зрения мы на них смотрим.

Виктор заметил, как поморщился профессор Хольцман. Семестр только начался, но подобные вопросы обычно рассматриваются в первый же день занятий. Скорее всего, этот студент просто прогулял лекцию.

– Вероятно, вам стоит перечитать описание курса, – предположил Виктор. – Похоже, вы решили, что у нас тут «Этика 101».

Аудитория захихикала, а в дальнем левом углу зала поднялась рука худощавого афроамериканца с козлиной бородкой.

– Ответ зависит от того, считаются ли жертвоприношения злом в культуре, где совершается обряд. Или, возможно, их признаю́т злом, но злом необходимым, и потому оправдывают.

Студенты притихли, когда Виктор подошел к краю возвышения, сведя темные брови и ссутулив плечи, которые скорее подошли бы кузнецу.

– Человеческие жертвы, – громыхнул он, – во многих античных культурах считались необходимостью в тех редких, а порой и нередких случаях, когда нужно было умилостивить злых духов и обезопасить поселение. К ним прибегали и по другим причинам, включая, – Виктор повернулся, чтобы посмотреть на студента в толстовке с Нотр-Дамом, – проверку веры. – Профессор словно не видел аудитории колледжа с включенным кондиционером и множеством студентов: его взгляд переместился к тем временам, когда он стоял в завороженной толпе верующих посреди африканского буша. Потом Радек снова сосредоточился на реальности. – Например, во время определенных ритуалов йоруба жертву мучили, срезая плоть с ее тела и не давая потерять сознание при помощи снадобий, приготовленных жрецом-бабалаво. Это делалось, чтобы боль ощущалась сильнее и активнее привлекала внимание духов.

Аудитория дружно ахнула.

– Я привел этот пример не с целью шокировать вас, а чтобы проиллюстрировать ту степень отрешенности от эмоций, к которой вам придется прибегнуть, изучая религиозную феноменологию. Во имя понимания и полного осознания вы должны ступить за пределы своей среды и целиком переместиться в восприятие адепта изучаемой религии. Даже в наши дни субъект может искренне верить в ангелов и демонов, которые разгуливают среди нас, в духов, джиннов и тайновидцев, в одержимость дьяволом и многомерные планы существования. Вы обнаружите, что вашим воззрениям брошен вызов, что вы погрузились в новый мир, пугающий и восхитительный. Вы можете оказаться в глухой сибирской деревне с шаманами, утверждающими, будто у них есть власть ходить во сне, или в Карпатах, где придется изучать колдовство и защищаться от вампиров вместе с цыганами, или посетить индийский храм, где диких, рыскающих повсюду крыс почитают как реинкарнацию предков, или исследовать аскетов и целителей, сила духа которых не поддается научному объяснению.

К этому времени студенты уже подались вперед на своих местах, и когда Виктор замолчал, воцарилась такая тишина, что в ней можно было бы услышать шелест падающего перышка.

– И если вы избрали религиозную феноменологию своей стезей, – продолжил Радек, не удосужившись улыбнуться, – следующие лет восемь проведете взаперти, в пыльной библиотеке.

В аудитории опять раздались смешки. Виктор зашагал по возвышению, наполняя помещение своим присутствием.

– Но все же настоящий ученый должен пойти еще дальше. Что есть зло? Насколько сам этот термин применим не только к конкретному действию, но и к нравственному облику верующего в целом? Где именно в его системе верований корни идеи зла? Может быть, она вообще иллюзорна? Как адепт при необходимости примиряет у себя в голове существование зла со всемогуществом Бога? – Профессор сложил руки на груди. – Возможно, самый сложный урок заключается в том, что вы, будучи добросовестными учеными, можете так ничего и не узнать об истинной природе добра и зла. А еще в том, что для каждого нового случая нужно полностью очистить разум и начать с чистого листа.

Темнокожий парень с козлиной бородкой снова поднял руку.

– Против всего этого у меня нет возражений. Но даже у верующего или члена секты имеется своя точка зрения, правильно? Это заложено в человеческой природе. Мне кажется, каждый может быть сам себе феноменологическим исследователем.

Уголки губ Виктора впервые дернулись кверху. А студент продолжил:

– И к чему же в результате пришли вы сами после всего, что повидали и изучили? Зло реально или оно лишь концепция, состояние ума?

Аудитория прыснула, а Радек позволил реплике повиснуть в воздухе.

– Этот вопрос, – проговорил он наконец, – вы должны адресовать себе. Но кое-что я могу вам всем гарантировать. – Виктор дождался, пока аудиторию охватит жадное внимание, и не только ради театрального эффекта: ему предстояло преподать собравшимся тут молодым людям самый важный урок. – Если вы продолжите заниматься религиозной феноменологией, возможность ответить на этот вопрос наверняка вам представится.

* * *

Когда лекция закончилась, Радек удалился в кабинет профессора Хольцмана. Тот напоминал Виктору его самого в те времена, когда он еще состоял в штате Карлова университета и преподавал там, а профессор Хольцман был просто Яном, пылким аспирантом и его лучшим учеником. С академической точки зрения Ян подавал большие надежды и впоследствии оправдал их, но стремление к работе на местах так в нем и не проявилось: чтобы заняться полевыми исследованиями, ему пришлось бы ограничить себя в бельгийском пиве и запачкать руки.

Виктор не понимал подобной пассивности: религиозная феноменология представляла собой антропологию разума, и, если бы это зависело от него, Радек сделал бы длительную работу на местах обязательной для каждого. Именно она в первую очередь сподвигла Виктора к выбору профессии: традиционное изучение религии казалось слишком сухим и догматичным, а философия – чересчур отстраненной и теоретической. Но религиозная феноменология – эта сумрачная пограничная область, где первостепенное значение имеет субъективная вера, это царство культов, чудес и необъяснимых явлений, – Виктор мог погружаться в нее, как в прекрасную оперу на основе мистического источника.

Он открыл стоявшую на письменном столе профессора Хольцмана бутылку с абсентом и опытной рукой приготовил свой любимый напиток. Положив специальную ложечку на бокал, Виктор вспомнил свою юность и элитарное воспитание, которое он получил в чешской семье, принадлежавшей некогда к верхушке богемской знати. Он ни в чем не нуждался, даже в том, чтобы выбирать профессию, хотя родня и убеждала его поступить в соответствии с традицией и стать «важным» политиком.

«Важным?» – думал тогда Виктор. Губернаторы с сенаторами приходят и уходят, короли с их державами возносятся и исчезают в небытии. Его же интересовало нечто иное, нечто большее: тайны Вселенной, жизни и смерти, Бога и того, что было до него. Молодого Виктора манили вечные истины – если, конечно, допустить их существование.

Они продолжали манить его и до сих пор. Казалось, тайны прячутся в воде сразу под толщей льда и уплывают всякий раз, стоит только постучать по нему. Хитрость была в том, чтобы подобраться под правильным углом и не расколоть лед, а посмотреть сквозь него.

Сотовый зажужжал, вырвав Виктора из задумчивости. Звонил Жак Бертран, сотрудник Интерпола, рабочее время которого теперь почти полностью уходило на участие в расследованиях профессора. Радек консультировал полицейские агентства по всему миру, а иногда и частных клиентов по вопросам вредоносных или опасных культов. Прежде чем ответить на вызов, профессор поболтал напиток в бокале и заметил, что Жак звонит со служебного номера, хотя в Лионе сейчас второй час ночи.

– Время очень позднее, Жак.

– Oui [1], и спасибо, что ответил. Нам нужна твоя помощь. Ты свободен?

– Смотря для чего.

При мысли о новом деле Виктор ощутил знакомый трепет. Чаще всего расследования касались известных ему культов, однако профессора волновало предвкушение встречи с сектой, религией или тайным обществом, изучить которые ему еще только предстояло. А лучше всего пусть это будет пока не открытый потенциальный источник тайных знаний – именно такого опыта и жаждал Радек.

– Утром в Париже совершено убийство, – сообщил Жак. – И кое‑какие детали… прямо‑таки взывают к твоему опыту.

Обычно Интерпол обращался к Виктору по двум причинам: если дело имело отношение к его специализации и было связано с международной преступностью, что случалось редко, и если местная полиция запрашивала информацию в Интерполе, который, в свою очередь, рекомендовал привлечь к расследованию профессора. Однако казалось странным, что Жак сразу позвонил Виктору. Значит, что‑то в деле откровенно требовало его участия.

– Если можно, – продолжал Жак, – хорошо бы ты сперва съездил в Сан-Франциско. Там произошло аналогичное убийство. Туда тебе ближе, чем в Париж, и свидетели есть.

– Аналогичное? И кого убили в Сан-Франциско?

– Человека по имени Маттиас Грегори. Он был…

– …первосвященником Дома Люцифера, – закончил Радек. Вот так новость! В мире не существовало более крупной официальной сатанинской церкви, чем Дом. – И есть связь с парижским убийством?

– Oui, и даже несколько связей. Обсудим их, когда побываешь на месте преступления. Но самое очевидное сходство – в личности жертвы. В Париже убили мсье Ксавье Марселя.

Профессор, который как раз поднимал бокал, чтобы сделать очередной глоток, отставил абсент в сторону. Ксавье Марсель, известный также как Черный Клирик, находился в розыске и был негласным руководителем L’église de la Bête, или Церкви Зверя, – наиболее опасной и печально известной секты сатанистов.

Да уж, вот так новость…

Глава 3

Манхэттен

Длинные закатные тени встретили Доминика Грея, когда он вышел из приюта для бездомных подростков в сумеречный мир Вашингтон-Хейтс. После нескольких месяцев преподавания джиу-джитсу в импровизированном спортзале у Грея теперь было семеро более-менее постоянных учеников. Хотя большинство «трудных» ребят появлялись у него всего раз и исчезали навсегда.

Это причиняло ему боль. Он понимал, что боевые искусства подходят не для всех, но хотелось помочь каждому настороженному мальчишке, который попадал к нему. Многие из них жаждали знаний и упорядоченности, но не были готовы принять строгий кодекс чести Грея.

Его поступь в тот вечер была особенно тяжелой. Один из его любимых учеников, четырнадцатилетний Фрэнки, член латиноамериканской банды, обматерил во время занятия другого паренька. Грей указал Фрэнки на дверь, и тот по дороге обматерил и тренера тоже. Худой и жилистый, этот подросток был задиристым, смышленым и не умел сдаваться. Иногда Доминик видел в нем себя. И если учесть гордыню парня, Грей сомневался, что увидит его снова. Но так и должно быть. Грей занимался боевыми искусствами с пяти лет, причем некоторое время – в Японии, под началом одного из лучших в мире мастеров джиу-джитсу. Его шихан [2] настаивал, что уважение важнее всего остального, что именно с него все и начинается: нельзя причинять боль другому живому существу, не умея ценить его.

Как и дети, которых он теперь учил, Грей когда‑то был беспризорником. Его отец служил в морской пехоте и все детство Доминика издевался над ним и его матерью морально и физически. Смертельно боясь, что его тощенький замкнутый сын не сможет стать «настоящим мужиком», Грей-старший учил мальчика драться с тех пор, как тот начал ползать.

Вскоре после того, как Доминику исполнилось десять, отца перевели в Токио и он отправил своего отпрыска заниматься японским джиу-джитсу, одним из самых жестких и эффективных единоборств, где энергия противника используется для того, чтобы воздействовать на особенно уязвимые места его тела: суставы, болевые точки, внутренние органы, пальцы, мягкие ткани. Дзендзекай, стиль джиу-джитсу, который преподавался в школе Грея, отличался особой жестокостью. Редко бывали дни, когда мальчик возвращался домой без крови на кимоно.

Его мать умерла от рака желудка, когда ему было пятнадцать. В первую годовщину ее смерти папаша опять пришел домой пьяным и в очередной раз схватился за свой проклепанный ремень. Грей так и не простил себя за то, что в тот вечер избил собственного отца, но при этом не сомневался, что поступил бы иначе, представься ему шанс что‑то изменить, и потому корил себя еще сильнее.

Отец корчился на полу и клялся, что Доминику не жить, а тот вышел за дверь и оказался в глухих закоулках Токио, где зарабатывал на пропитание нелегальными схватками.

Вскоре он заслужил черный пояс по дзендзекай и преуспел в «петушиных боях», где в роли птиц выступают люди. Но пульсирующая неоном изнанка японских мегаполисов опасна для подростка, и неважно, насколько тот крут. Грей сменял города и страны в поисках места, которое мог бы назвать домом, вцепившись, как в спасательный круг, в бескомпромиссную этику, которую выработал для себя. Отказаться от нее, заглушить этот тихий внутренний голос значило бы потерять то единственное, что Доминик мог назвать по-настоящему своим.

* * *

Покинув грязные, исписанные граффити улицы Вашингтон-Хайтс, Грей оказался неподалеку от своего дома, бывшего здания старшей школы на окраине Гудзон-Хайтс – района, который как раз реконструировали и облагораживали.

– Эй, тренер!

Голый до пояса подросток стоял, прислонившись к крыльцу его дома. Фрэнки. Рядом с ним на ступеньках сидели двое амбалов в цветах его банды и смотрели на Грея так, будто он только что пнул их собаку.

Улица была пуста, и бетонную лестницу освещал единственный фонарь. Грей внимательно следил за всей троицей.

– Фрэнки, – проговорил он спокойным голосом, подходя ближе, – я хотел бы снова увидеть тебя на тренировке, несмотря на сегодняшнюю историю. У тебя настоящий талант.

– Да ну на фиг, тренер. По ходу, ты мне больше не нужен.

Грей заметил, что двое на ступеньках чуть сместились. Одетые в мешковатые штаны и майки, с тюремными татуировками на шеях и руках, они смотрели на мир тяжелыми взглядами уличных отморозков. Один из них был лысым, другой ходил с ирокезом.

Приближаясь к ним, Грей старался держаться как можно раскованнее. Еще пять футов, и станет неважно, что у них там может оказаться за поясами штанов. Обычному человеку нужно три секунды, чтобы вытащить пистолет, снять с предохранителя и направить на противника, не говоря уже о том, чтобы как следует прицелиться и нажать на спусковой крючок. А в ближнем бою три секунды – это целая вечность.

– Слышь, тренер, – тихо процедил Фрэнки, – знаешь, что мы делаем с чуваками, которые нас не уважают?

Двое головорезов поднялись со ступенек и полезли за выкидными ножами, а уголки губ Фрэнки поползли кверху. Однако Грей атаковал прежде, чем ухмылка на лице подростка успела сформироваться окончательно. Тот, кто вытаскивает нож, не ожидает, что на него бросятся, особенно если соотношение сил трое против одного. Миг – и вот Грей уже совсем рядом. Бандиты еще не успели достать оружие, когда он резко пнул лысого в коленную чашечку. По глазам того было ясно, что он не ожидал удара по ногам. Грей услышал хруст поврежденного сустава.

Амбал с ирокезом успел вытащить нож и замахнулся им на Грея. Тот опять повел себя неожиданно: увернулся от дилетантского выпада, плавно, как змея, скользнул в сторону и блокировал руку с ножом, а потом ударил противника по незащищенному горлу участком между большим и указательным пальцем, одновременно ткнув его в уязвимую точку мин мень на пояснице. Хулиган упал на тротуар и, отчаянно кашляя, схватился за горло. Грей пинком ноги отбросил ножи подальше и двинулся к Фрэнки, который пятился к двери у крыльца, тоже размахивая ножом. Мальчишка весь дрожал.

– Qué hiciste, qué hiciste? Что ты наделал? Ты его убил!

Грей остановился и поднял руки ладонями вперед:

– Опусти нож, Фрэнки. Они оба будут жить. Как только ты бросишь оружие, я вызову помощь.

Фрэнки посмотрел на своих друзей, которые стонали, корчась на земле.

– Hijo de puta madre, – выругался он. – Ты знаешь, что мне теперь придется сделать?

– Ты ничего не должен делать, Фрэнки, – заверил Грей. – Уходи из банды, тренируйся со мной. Я смогу тебя защитить.

Глаза у парнишки стали дикими. Он продолжал размахивать ножом, когда спускался по краешку лестницы, стараясь держаться как можно дальше от Грея, а когда оказался на земле, стал пятиться по улице.

– Зачем тебе это нужно, Фрэнки? Когда‑то я был в точности на твоем месте.

– Ни хрена ты не знаешь, – бросил Фрэнки, повернулся к Грею спиной и исчез в ночи.

Грей смотрел ему вслед, ощущая, как спадает уровень адреналина, а душу наполняет тоска этого мира.

Фрэнки ошибался. Грей очень даже знал.

* * *

Когда полиция со скорой уехали, Доминик поплелся на пятый этаж в свой лофт. Обоих типов, которые пришли с Фрэнки, арестовали. Они состояли в банде, уже имели судимости и находились в розыске за целый ряд связанных с насилием преступлений. Справедливо это или нет, но двое старших уже выбрали свой жизненный путь. А вот Фрэнки был еще достаточно юн, чтобы принять верное решение.

В лофте Грея были голые кирпичные стены, крашеный бетонный пол и ширма сёдзи, отделяющая ту часть помещения, где он спал. Из мебели у него имелась кровать-платформа и татами да еще несколько стульев c распродажи. На встроенных полках теснились романы, философские труды, разговорники на разных языках и путеводители для туристов. На кровати валялся последний бесплатный журнал «Тайм-аут Нью-Йорк», предназначенный для дешевых закусочных и далеких от Бродвея районов.

Грей так устал от гостиниц, что снял эту студию на год. Работа у Виктора требовала постоянных разъездов, и Грей счел Нью-Йорк хорошей базой для любого путешествия. Не хуже любой другой.

Он принял душ, налил себе холодного саке и с радостью увидел голосовое сообщение от Виктора. Грей становился беспокойным, если между расследованиями случались долгие перерывы. В последние несколько месяцев они с Радеком поработали над парой мелких дел, но после трагического расследования, связанного с египетской биотехнологической компанией, крупных заданий у него не было. То расследование оказалось не только трагическим, но и невероятным. Похоже, в должностные обязанности Доминика стоило бы внести постоянную необходимость расширять свои горизонты. Порой ему приходилось заставлять себя поверить в то, что казалось невозможным.

В сообщении Виктор говорил, что у них появилось новое дело, которое требует немедленного внимания, и что Грей должен проверить электронную почту, где его ждут подробности относительно поездки. Доминик залогинился и обнаружил письмо с авиабилетом в Сан-Франциско на следующий день в шесть утра и бронь отеля в Фэрмонте на трое суток. Встреча с Виктором была назначена на два часа следующего дня в гостиничном холле.

Допивая саке, Грей глазел на пустую улицу под окнами, гадал, где сегодня будет ночевать Фрэнки, каким будет новое расследование и сильно ли жизнь в не до конца обставленном лофте в глухом закутке десятимиллионного города, где у него не было ни друзей, ни даже знакомых, отличается от той, когда он одиноким и неуверенным подростком дерзко бродил по улицам Токио.

Наконец Доминик оторвался от окна и стал собирать вещи, довольный тем, что снова занят делом.

Глава 4

Внутренний храм Церкви Зверя, парижские катакомбы

Плащ Данте развевался, задевая лодыжки, когда его обладатель шагал сквозь мрак под аккомпанемент непрерывно падающих из водостоков капель воды. Порой какая‑нибудь из этих капель случайно приземлялась на макушку его бритой головы, где красовалась вытатуированная пентаграмма, спускающаяся ко лбу.

Большинство членов Церкви Зверя старались попадать в катакомбы скрытыми тайными путями, но Данте предпочитал идти открыто, на виду у бездомных, воров, убийц и всякой публики похуже. Эта шушера обитала на тех уровнях, что ближе к поверхности. Ему нравилось наблюдать, как при его приближении клошары бросались врассыпную или отводили глаза, старательно не встречаясь с ним взглядом. К тому же всегда оставался шанс, что в нижний мир явится новичок, незнакомый с Данте и его ножами.

Оставив позади кишащую крысами и нечистотами канализацию, он спустился в ту часть катакомб, о существовании которой приличное общество даже не подозревало. Если же говорить о неприличном обществе, то его представители обычно не осмеливались там появляться.

Данте состоял в Церкви Зверя свыше десятка лет. Бо́льшую часть этого срока он был правой рукой Ксавье Марселя, Черного Клирика. Данте не боялся Ксавье, но уважал его тягу к жестокости и преданность делу.

А теперь Данте переметнулся к Волхву и не испытывал по этому поводу никакого раскаяния. Ксавье решил выступить против Волхва, когда тот предложил ему выбор. Данте был бойцом, а не политиком, и, хотя Церковь Зверя оставалась его храмом, он хранил верность своему единственному истинному кредо, которым являлась боль. И готов был следовать за всяким, чей путь к ней ведет. Сейчас таким человеком стал Волхв, а путь к боли лежал через Церковь Зверя.

Боль. Страдания уже испачкали душу Данте, когда тот оказался за решеткой в нежном восемнадцатилетнем возрасте, но за десять лет мучения перестали служить источником разнообразных эмоций – они превратились в призвание. Над легкой шепелявостью Данте в тюрьме посмеивались, пока он не выпустил заточкой кишки типу, который его передразнивал. Данте участвовал в стольких потасовках, что боль для него обесценилась, и стал известен тем, что никогда не сдается, несмотря на самые серьезные раны. Поэтому его начали бояться.

В заключении он встретил двух людей, которые определили всю его дальнейшую жизнь. Первым был филиппинец, который сидел за убийство растлителя детей; он стал первым и последним другом Данте. Мастер эскримы [3], он искусно владел ножом и научил Данте всему, что знал сам, во время тренировок с доставленными контрабандой кухонными ножами и палками. Данте со страстью отдавался этим тренировкам, и его подтянутое жилистое тело само превратилось в подобие лезвия. Метание ножей он освоил под руководством бывшего солдата Иностранного легиона, который научил его утяжелять рукоять ртутью, чтобы точнее попадать в цель.

Второго человека, повлиявшего на жизнь Данте, сокамерники избегали. Этот тип – как, впрочем, и сам Данте – был в числе тех немногих, кто не состоял ни в какой тюремной группировке, но кого никто при этом не осмеливался тронуть. Было известно, что он из Парижа и входит в секту сатанистов под названием Церковь Зверя. Не подверженный влиянию слухов о том, что случилось с осмелившимися перейти дорогу Ксавье Марселю, Данте как‑то раз загнал Черного Клирика в угол на тюремном дворе. Но Ксавье не стал с ним драться, а рассказал о своей религии. Данте понял, что в ней тоже ценится боль, и решил принять приглашение – которыми, к слову, Церковь не разбрасывалась.

Выйдя на волю, он последовал за Ксавье в Париж, набил на макушке особую татуировку, заострил резцы и посвятил себя двум религиям: боли и Церкви Зверя.

Волхв ценил службу Данте; на самом деле Данте подозревал, что их новый лидер, в отличие от Ксавье, понимает его настоящие мотивы. Марсель просто использовал нового адепта, чтобы оставаться у власти, и Данте не возражал, потому что такое положение вещей окупалось.

Волхв был другим.

Волхв знал.

Входя в последний тоннель, Данте услышал резкие гортанные звуки черной мессы, и его обоняния коснулся запах горящей плоти, наполняющий воздух в соборе Церкви Зверя. Он покинул тоннель, вступил под своды подземного грота и увидел молящихся, которые толпились вокруг залитого светом фонарей помоста. Лучше подождать в стороне, решил он.

Ксавье придавал черной мессе большое значение и верил, что она таит в себе не меньше духовной мощи, чем христианское таинство, пародией на которую и являлся ритуал. Сатанисты служили черную мессу век за веком, и участие в ней считалось обязательным. Всем авторитетным сектантам полагалось на ней присутствовать.

Данте понял, что церемония подходит к завершению. Переиначенные десять заповедей уже были провозглашены, нечистый дух снизошел на дары, проглоченные и выпитые паствой. Данте наблюдал, как наиболее ретивые сектанты, как крабы, пятятся на четвереньках к изображению Зверя у основания громадного перевернутого креста.

Месса закончилась, но перед началом оргии Данте дал собравшимся знать о своем присутствии. Он двинулся сквозь толпу, и люди расступались, узнавая его. Данте славился тем, что не ленился доставать нож, если кто‑то недостаточно быстро убирался в сторону, и к тому времени, как сатанист преодолел половину расстояния к помосту, остаток пути был свободен.

Когда он поднялся по стремянке и остановился на деревянном помосте, на грот опустилась завеса тишины. Татуированная голова и черный плащ Данте казались венком тьмы в ореоле тусклого света. Потом он заговорил, и его французская речь была отрывистой и скрипучей, с тем самым пришепетыванием, которое с детства доставляло ему неприятности.

– Я знаю, многим из вас сложно принять правление Волхва.

Крики согласия раздались из толпы, а кто‑то из находившихся вне поля зрения Данте присоединил к ним несколько богохульств.

– Слышал, некоторые считают, что переворот устроил я, – продолжил Данте.

– А кто еще? – донеслось из толпы. – Кто этот новый пророк, где он?

– Поверьте, братья и сестры, я тут ни при чем.

Данте почувствовал чье‑то присутствие у себя за спиной еще прежде, чем увидел потрясение на лицах сектантов. Даже не оборачиваясь, он знал, что они видят: огромный крест, который объяло пламя, и фигуру в черной мантии, стоящую на помосте в нескольких шагах за ним с устремленным в толпу взглядом. Страх не принадлежал к числу часто посещавших Данте эмоций – возможно, способность испытывать эмоции вообще оставила его, – однако он почувствовал благоговение и ужас, охватившие собравшихся в пещере. Еще он явственно ощутил спиной жар горящего в двух шагах от него креста и понадеялся, что Волхв не станет тянуть с речью.

– Это ангел смерти, это сам Зверь! – выкрикнул кто‑то.

За спиной Данте прогремел, разносясь по всему гроту, каким‑то образом усиленный голос:

– До меня тоже доходили слухи, поэтому я пришел, чтобы успокоить ваши сердца и умы. Это я сверг Ксавье, но я не ангел и не Зверь.

– Кто же ты? – раздался женский голос, и Данте узнал Марго Фурнье, состоявшую в секте дольше остальных женщин.

– Я – Волхв. Я пришел, потому что Ксавье отказывался признавать истинного бога. Я здесь, потому что признаю его.

– Тогда ты наш враг. – Данте удивился, как твердо звучит голос Марго.

– Враг? Я ваш новый пророк. Оставайтесь при своей символике и своих песнопениях, совершайте свои обряды, как вам угодно. Но знайте: ваша теология примитивна. Я спрашиваю вас: кому бы вы поклонялись – зверю, отвергнутому падшему ангелу, или истинному богу?

Ропот волной прокатился по толпе.

– Почему бог Авраама должен единолично претендовать на этот титул? – продолжал голос за спиной Данте. – Зачем терять время, насмехаясь над второразрядной религией? Освободитесь от этого ярма и поклоняйтесь тому, кто явился первым, тому, кого, восстав, искал ваш сатана.

Толпа погудела и притихла, и теперь Данте слышал лишь треск пламени за спиной. По спине и шее ползли струйки пота, жара стала почти невыносимой.

– У вас появилась новая миссия, – произнес голос, – вам нужно отойти от поклонения одному лишь черному кресту. И нынешний пророк достоин того, кто меня послал.

Толпа снова зашумела.

– Данте станет вашим новым лидером, он расскажет вам, что делать дальше. Внимайте его словам и знайте, что в них моя воля.

И Данте снова почувствовал, как что‑то у него за спиной изменилось: теперь там никого не было. Не желая выказывать слабость, но зная, что с помоста нужно убраться, пока его не поджарило, Данте поднял один из своих ножей. Толпа следила за каждым его движением, гадая, кто же будет избран. Обрамленный адским сиянием пламени, Данте указал на мужчину в первом ряду. Прихожанина звали Люк Морель-Ренар, он был лидером самого быстрорастущего ультраправого движения во Франции. Его политический голос все громче звучал среди тех, кого разочаровывала современна политика.

Люк вскинул кулак, и Данте спустился с помоста.

Глава 5

В самолете Грей втиснул свое долговязое туловище в кресло на заднем ряду у прохода. Неважно, ресторан это, поезд или самолет, Грей предпочитал, чтобы у него за спиной никого не было.

Место рядом пустовало, поэтому он разулся и потер недельную темную щетину на подбородке. День может оказаться длинным, а ему было не уснуть до трех ночи. Перед взлетом Доминик задремал, вернее, провалился в состояние полусна, которое культивировал, отправляясь на миссии, будучи морским пехотинцем.

Когда‑то он попытался изгнать призрак отца, вступив в ряды морпехов. Тогда он хотел доказать, что совсем не похож на папашу, хоть и выбрал тот же путь, но из этого ничего не вышло. Вскоре Грей обнаружил, что лежит на терракотовой крыше в пыльном иракском городке, смотрит в прицел на человеческую фигуру примерно в миле от него и не может даже понять, какого пола его потенциальная жертва. Нажать на спусковой крючок и отнять жизнь оказалось совершенно невозможно. Грей уже начал борьбу с насилием, которое неизменно бодрствовало в его душе, глубоко внутри, теплясь неугасимой свечой. Тогда он закрыл глаза и позволил оружию выскользнуть у него из рук.

Потом, на базе, Грея приобнял полковник и сказал, что человек, настолько талантливый в искусстве причинения боли и страданий, все же способен помочь своей стране. И что у Грея есть выбор: обучать рукопашному бою новобранцев либо насладиться всеми прелестями военного трибунала. Грей покинул армию с чистым послужным списком и никогда не пытался вернуться.

После флирта с ЦРУ (которому нравились его навыки, но не нравился внутренний моральный компас) Грей наткнулся на вакансию в службе дипломатической безопасности. Ему показалось, что сочетание путешествий и работа в охране – неплохой для него вариант, но все это кончилось тем, что он швырнул свое удостоверение под ноги послу США в Зимбабве, опять не подчинившись приказу, и понял, что работа в государственных органах, а также любая другая, где придется поступаться принципами, пусть даже по уважительным причинам, не может быть неплохим вариантом для Доминика Грея.

В Зимбабве он вместе с Виктором вел дело, которое до сих пор иногда не давало ему спать по ночам. Когда расследование закончилось, Виктор предложил Доминику работу, которая действительно ему подходила: нужно было путешествовать, шевелить мозгами и помогать тем, кто в этом нуждается.

Трудиться в тандеме с профессором Радеком означало вести одинокий образ жизни, но Грей всегда был изгоем и не мог винить работу в том, что она пробудила к жизни его демонов. Было и еще кое-что, в чем он не сомневался: скучать, распутывая порученные Виктору дела, ему не придется никогда.

Он задремал, а когда проснулся, рядом сидела блондинка. Доминик думал, что заснул только после окончания посадки, но не был в этом уверен. А может, девушка просто пересела к нему с другого места.

Странно, что ее появление не разбудило Грея, ведь обычно он был внимательнее. В среднем ряду через проход похрапывал какой‑то бизнесмен, развалившись сразу на трех сиденьях. В самолете стоял тихий гул, свойственный середине полета.

Светловолосая женщина читала бегущую строку в нижней части экрана над головами, и Грей уловил хвост новости об убийстве лидера сатанинской церкви в Сан-Франциско. Подробностей было немного, но у него возникло сильное подозрение, что ему предстоит узнать об этом преступлении куда больше. Потом начались спортивные новости, следом – рассказ о предвыборной гонке. Все это Грей проигнорировал. Он никогда не увлекался спортом, ведь отец настаивал, чтобы все его свободное время было посвящено тренировкам. А политика просто вызывала у Доминика отвращение.

На экране появился высокий щеголеватый мужчина пятидесяти с чем‑то лет, с проседью в уложенных темных волосах, который отвечал на вопросы группы репортеров в Лондоне. Заголовок гласил: «Штаб-квартира Всемирного ордена нового просвещения».

Грею доводилось слышать об этом ордене. Его лидер, ирано-американец Саймон Азар, слыл умным человеком. Эта «церковь», одно из кошмарных ответвлений нью-эйджа, зацикленных на самопомощи, была очень молода, но несколько роликов с речами Саймона уже наделали шума в соцсетях.

Считалось, что орден базируется в Лондоне, однако его вдохновителя можно было увидеть только в Сети. Откуда именно Азар туда выходит, никто не знал. Эта таинственность, казалось, шла новоиспеченной секте только на пользу. Где‑то в прессе проскакивало, что Саймон планирует раскрыть адрес своей штаб-квартиры, когда наберет миллион подписчиков. Грею казалось смехотворным, что репортеры гладят этого типа по шерстке. Интернет снова короновал очередного шута.

С телеэкрана говорил какой‑то журналист. Грей решил послушать и надел наушники.

– Поздравляю вас с успехом, пастор.

На Саймоне были серебристая рубашка без галстука и отглаженный черный костюм. Азар сложил перед собой ладони и сказал:

– Спасибо, но я предпочитаю, чтобы меня не называли пастором. – У него была ровная речь опытного оратора и идеально белые зубы. Людям с такими зубами Грей не доверял. – Это наводит на мысль о традиционных религиях, а наш орден можно охарактеризовать по-разному, но никак нельзя назвать традиционным.

– Как же вас тогда величать?

– Как насчет того, чтобы звать меня просто по имени? – мягко предложил Саймон. – Я не нуждаюсь в титулах. И это не мой успех, а успех наших участников по всему миру, связанных общим желанием привнести в современный мир новое мышление.

«Новый день, новый демагог», – подумалось Грею. Будь то политика, религия или бизнес, всегда находились те, кому хотелось что‑то доказать, кто горел желанием командовать остальными, кто орал громче всех, чтобы быть услышанным.

В нынешней профессии Грею особенно нравилась возможность противостоять тем, кто желал контролировать других ради собственной выгоды. Его мать умерла в жутких болях, отказавшись от медицинской помощи и последовав совету своего пастора, склонного потрясать кулаками с кафедры. Она молилась каждую секунду каждого дня, пока рак пожирал ее изнутри.

Другой репортер спросил:

– Орден нового просвещения – это религия?

– Называйте, как вам удобнее, – ответил Саймон. – Мы поклоняемся творению. И верим, что Бог наслаждается своим созданием, а также отрицаем логические заблуждения, которыми руководствуются все остальные мировые религии.

– Не согласитесь ли пояснить свое заявление?

– Зачем Всевышнему утруждаться и создавать людей, этот мир и все, что в нем есть, эту физическую вселенную, если он сосредоточен лишь на области духовного? Зачем отрицать все удовольствия мира, идти против базовых принципов природы и биологии? Последователи каждой веры должны спросить себя: действительно ли их теология имеет смысл или ее изобрели ради того, чтобы аккуратненько вписаться в политические и социальные реалии определенного времени. Мы живем в совершенно новую эру, и пора принять веру, которая соответствует сегодняшнему миру.

Невзирая на свою неприязнь, Грей мог понять, почему церковь, которую представляет этот тип, набирает популярность. Саймон обладал гипнотическим голосом и острым умом, а свои идеи он преподносил в очень простом и понятном стиле.

– Ваших последователей обвиняют в довольно‑таки… раскованных взглядах на сексуальное поведение. Не хотите сказать что‑нибудь об этих радикальных заявлениях?

– Более радикальных, чем процветающее во многих местах растление детей? Или чем архаичное ущемление прав женщин? Чем браки по сговору и полигамия? Наша политика ответственного отношения к естественной человеческой сексуальности несколько бледнеет в сравнении со всем этим, не правда ли?

Репортер затерялся где‑то в задних рядах, и вперед выступил другой его коллега.

– Очень трудно понять, кому или чему вы поклоняетесь.

– Простите, а в чем вопрос?

Журналист помахал рукой в воздухе.

– Вы поклоняетесь верховному существу или просто отстаиваете определенную философию и образ жизни?

– Возможно, вам станет легче, если я скажу, что мы поклоняемся тому же Богу, что и все остальные, если под Богом подразумевать силу или сущность, которая создала Вселенную и управляет ею.

Азар снова улыбнулся, и на этот раз к нему присоединились большинство репортеров. Грею стало любопытно, видел ли этого человека Виктор.

Вперед выступила стройная блондинка на высоких каблуках, преисполненная уверенности в себе. Она напомнила Грею Веронику Браун, амбициозную журналистку, которая преследовала его во время работы над предыдущим делом. Она также преследовала его в несколько другой области, но, несмотря на ум и красоту Вероники, они с Домиником разошлись, как в море корабли. Она хотела мировой славы и богатства, а Грей мечтал о том, чтобы приходить в кафе, где хоть кто‑то знает его по имени.

– Ваш орден часто критикуют за то, что он привлек много, скажем так, маргинальных элементов.

Саймон терпеливо кивнул и пояснил:

– А может, с этими маргинальными элементами никто толком не разговаривал или им было отказано в доступе куда бы то ни было еще. Не подразумевает ли ваше утверждение, что, если бы эти «маргинальные элементы» вдруг присоединились, например, к католической церкви, это поставило бы под сомнение католическую церковь, Рим и папу? Разве Иисус не омыл ноги ученикам? Почему вас не заинтересовало, что именно в моем ордене привлекает так называемые «маргинальные элементы»? У нас множество новых последователей, представителей разных рас, культур и национальностей. Мы рады им всем.

– Но разве неправда, что встречи вашего высшего руководства проводятся втайне? Разве это не признак секты?

– В таком случае назовите мне хоть одну религию, где это не так, – парировал Саймон.

Блондинка призадумалась, а Грей про себя улыбнулся. Вероника нашлась бы с умным ответом.

После еще нескольких вопросов и ответов начались новости о террористе-смертнике, который взорвал себя в Карачи, и Грей снял наушники. Его соседка, тоже блондинка, но не такая светлая, как репортер, проговорила:

– Он не тот, кем кажется.

Грей вздрогнул, удивленный ее репликой. Когда он повернул голову, то первым делом заметил сияние зеленых глаз соседки, от которого ее заявление показалось еще загадочнее.

Следом за глазами Грей разглядел кремовую кожу и овальное лицо, настолько симметричное и привлекательное, что он не мог оторвать от него взгляд. На соседке была приталенная белая блузка, а когда девушка чуть пошевелилась, Грей оценил, насколько подтянутое у нее тело. Она не была долговязой, как модель, но отличалась гармоничным сложением. Про таких говорят, что у них все на своих местах.

– Извините, – переспросил Грей, – вы про Саймона Азара?

Она закусила нижнюю губу, потом покосилась в проход.

– Важно, чтобы вы мне поверили.

Ее произношение казалось смесью славянского и испанского. Грей предположил, что у нее румынский акцент.

– Мы знакомы?

– Я понимаю, как это прозвучало. Просто запомните мои слова, потому что вы услышите такое, что заставит вас усомниться в них.

– Окей, – хмыкнул Грей, – это Виктор вас послал? Он тоже летит этим рейсом?

Блондинка все так же напряженно смотрела на него. Потом взяла его руку обеими ладонями и не выпускала, тогда как Грей сидел дурак дураком.

– Мне пора возвращаться, – заявила незнакомка, встала, пошла по проходу и скрылась за шторкой первого класса.

В этот момент Грей представил Виктора, попивающего свой абсент в передней части самолета и потешающегося над своим подчиненным.

Вот только Виктор не имел привычки устраивать розыгрыши.

Затем Грей подумал, что блондинка после слова «возвращаться» не добавила «на свое место». Почему? Прошло десять минут, потом двадцать, и наконец Грей нахмурился и встал. Он прошел в первый класс, поверив по пути каждое кресло и туалеты. Не найдя незнакомки, он застыл у кабины пилотов, сложив руки на груди.

Подошла стюардесса, и Грей спросил:

– Простите, вы не видели женщину, которая несколько минут назад прошла в салон первого класса? У нее светлые волосы, белая блузка, и она очень привлекательная.

– Извините, нет.

– Она сидела рядом со мной и ушла, наверное, минут пятнадцать назад.

Стюардесса наклонила голову набок.

– Милый мой, я тут с самого начала полета, и ни один пассажир, кроме вас, не проходил за этот занавес.

– Но я сам видел, как она сюда направилась. Вы должны были ее заметить.

Стюардесса похлопала его по плечу.

– Может, вы просто уснули и увидели плохой сон? – Она хихикнула. – Или наоборот – хороший. Как насчет кофе?

– Я не спал, – буркнул Грей, хотя его голосу не хватало уверенности.

Он вернулся на свое место и обратился к бортпроводнику-мужчине, который стоял в хвосте самолета, сразу за его сиденьем, задав ему тот же вопрос.

– Могу сказать, что никто не приходил сюда в последние двадцать минут, за исключением семилетнего мальчика.

Грей пробормотал слова благодарности и наклонился к бизнесмену через проход, единственному потенциальному свидетелю его разговора. Впрочем, Доминик уже сомневался, была ли соседка реальной.

Но бизнесмен по-прежнему похрапывал, уткнувшись лицом в надувную подушку.

Глава 6

Сан-Франциско

Грей с наслаждением вдыхал свежий воздух Сан-Франциско, радуясь краткой передышке от удушливой асфальтовой жары летнего Нью-Йорка. Забросив рюкзак в отель, перед встречей с Виктором он нашел время для короткой пробежки с последующим душем. Грей старался бегать при каждой возможности: так он разгонял теснящиеся в мозгу мысли.

Но странная встреча с девушкой не шла из головы даже во время пробежки. Когда самолет сел, Грей постоял у выхода и дождался, пока выйдут все пассажиры его рейса, а потом и члены экипажа. Незнакомки среди них не оказалось. Он мог смириться с тем, что девушка его одурачила, но зачем?

Теперь, одетый в штаны со множеством карманов, ботинки, свитер и черную ветровку, Грей ощущал себя слишком закутанным и вообще не к месту в этом шикарном отеле. Когда они встретились с Виктором под навесом у входа в «Фермонт», на ветру трепетали государственные флаги, а внизу на холмах раскинулся город. Грею стало легче при виде дружеского лица; он словно бы месяцами ходил на корабле по морю и лишь сейчас завидел сушу.

Доминик знал, что принадлежит к числу тех немногих, кто отмечен одновременно благословением и проклятием жить на периферии общества и видеть все неприглядные стороны своей эпохи в их истинном свете, но при этом все равно не мог избавиться от той части своей души, которая жаждала быть принятой людьми. Осознавал Грей и собственную двойственность, которая способствовала изоляции: он был прирожденным бойцом, который ненавидит насилие, скитальцем, жаждущим обрести дом, человеком, взявшим на себя сизифов труд создавать будущее, стирая при этом прошлое.

Виктор хлопнул его по плечу:

– Рад тебя видеть, Грей. Идем. У нас есть некоторое время перед тем, как появится детектив.

Грей чувствовал себя глупо, рассказывая профессору о девушке из самолета, поэтому сразу после этого принялся болтать ни о чем, следуя за Виктором вниз по холму к элитной французской кофейне неподалеку от Юнион-сквер. По дороге холод пробрался к нему под куртку. Как обычно, Грей недооценил, как ветрено в этом городе.

На Викторе был знакомый темный костюм, и вообще он выглядел ученым сухарем не от мира сего, но Грей знал, что впечатление обманчиво. Под профессорским костюмом Виктор носил с собой крис, индонезийский волнистый кинжал, и повидал не меньше опасных для обывателя мест, чем сам Доминик, а это кое о чем говорило. Еще Грей знал о нездоровом пристрастии Радека к абсенту и о том, что профессор обладает не только энциклопедическими знаниями о религиях и сектах, но и огромным опытом взаимодействия с их самыми патологичными проявлениями. Возможно, никто из ныне живущих не мог с ним в этом сравниться.

Нет, он не был ученым сухарем.

Кофейня, щеголяющая полированной латунью и голым кирпичом, располагалась через улицу от красно-зеленой пагоды, за которой начинался китайский квартал. Грей вдохнул ароматы свежей выпечки и изысканного кофе. Еще одним талантом Виктора было находить по всему миру места с лучшими блюдами и напитками. Грей жил у Радека в Праге после того, как они закончили безумное дело с биотехнологиями, и за неделю отобедал в большем количестве фешенебельных ресторанов, чем за всю жизнь до этого.

Помешивая капучино, Виктор рассказал все, что ему было известно об убийстве Маттиаса Грегори, первосвященника Дома Люцифера. Грей еще не работал с делами, в которых были замешаны сатанинские культы, а потому одновременно насторожился и был заинтригован.

– Судя по личности другой жертвы, – продолжал Радек, – которую мы с тобой скоро обсудим, и по тому, что убийство совершено в полночь двадцать первого сентября – в люциферианском календаре это день празднества и жертвоприношения, – можно предположить, что кто‑то затеял вендетту против сатанистов.

Хотя Грей и не был религиозным человеком, от последнего слова его пробрал озноб. Набожная мать Доминика верила и в Господа, и в сатану, и пыталась внушить сыну, что они действительно существуют и это очень серьезно. Но как бы Грей ни любил мать, какое бы уважение к ней ни питал, обстоятельства ее ужасной смерти, когда истовая вера ничем не помогла ей после отказа от медицинского вмешательства, перечеркнули для него любую возможность проникнуться ее убеждениями.

– Учитывая полученную жертвой записку, – заметил он, – можно сказать, что мы говорим о каком‑то религиозном фанатике, вероятно христианине-фундаменталисте.

– Да, это кажется очевидным, – согласился Виктор. – Тем более что сожжение заживо – традиционная казнь, к которой христиане приговаривали еретиков.

Грей пригубил свой кофе.

– Как‑то непохоже, что ты в этом убежден.

– На нынешней стадии я не возьмусь особенно много рассуждать, но фундаменталисты не славятся любовью к таким экзотическим выходкам. – Виктор сверился с часами. – Мы встречаемся с детективом Чином в Доме Люцифера в четыре часа. Пока мы туда добираемся, я хочу познакомить тебя с некоторыми аспектами этого культа. Ты, наверное, мало что знаешь о сатанизме?

– Мне даже Оззи Осборна слушать не разрешалось.

Подошел официант проверить, как у них дела. Грей никогда раньше не бывал в кофейне с таким внимательным обслуживанием. Виктор продолжил:

– О сатанинских культах веками бытуют всевозможные неправильные представления, хотя среди них попадаются и достоверные. А реальность, как обычно, куда сложнее.

– Ты сказал «культы», во множественном числе. Я раньше не понимал, что их больше одного.

– Подобных культов, сект и ересей не так много, как христианских, но ты все равно был бы потрясен, узнав, что они исчисляются сотнями, если не тысячами. Большинство из них, конечно, уничтожены католической церковью или разъяренными толпами, но многие существуют и сегодня, и Дом Люцифера – самый большой и наиболее известный культ.

Грей обхватил ладонями чашку с кофе.

– Может, задам сейчас глупый вопрос, но сатана и Люцифер – это одно и то же… существо? Я-то всегда считал это само собой разумеющимся.

– Коварный вопрос. В наши дни сатана и Люцифер вроде как взаимозаменяемые обозначения, но исторически между ними существовала разница. У христианского дьявола много имен, хотя само понятие восходит к древнеперсидскому божеству.

– Это ты о зороастризме?

– Вижу, ты много читал в свободное время, – улыбнулся Виктор.

– Теперь религии – это моя профессия, и я не хочу прозябать в неведении. Тебя мне никогда не догнать, но и оставаться невежественным я тоже не хочу.

Виктор кивнул, энергично и одобрительно.

– Эволюцию дьявола начиная от зороастризма оставим для другого раза. Но христианская и зороастрийская версии дьявола, как и изначальная концепция сатаны, то есть «противоречащего», в иудаизме – все это попытка дать ответ на один вопрос: откуда взялось зло.

– Если верить в Бога, – медленно проговорил Грей, – получается, что оно либо от Него и исходит и, значит, является частью Божественной природы, либо появилось откуда‑то еще. Это приводит нас к идее дьявола.

Виктор поднял левую руку ладонью вперед, останавливая его.

– Но если за возникновение зла ответственен дьявол, то кто или что несет ответственность за появление самого́ дьявола?

Грей обдумал вопрос.

– С одной стороны, дьявола создал Бог, и, значит, даже если зло исходит от свободной воли человека или от сатаны, ответственность в конечном итоге все равно лежит на Боге.

Виктор снова помешал свой кофе.

– А с другой стороны?

– А с другой стороны, если Бог все‑таки не имеет отношения к возникновению зла, единственный логичный вывод заключается в том, что дьявол либо во всем равен Богу, либо был создан отдельно от него. Вот только кем?

– Хорошо, – сказал Виктор, – ты только что обрисовал проблему зла, известную иначе как дилемма богооправдания: в существовании зла виноват либо Господь, либо кто‑то другой, но тогда получается, что Бог не всемогущ. Теологи веками бьются, пытаясь решить эту проблему.

– Как по мне, Бога вообще понять трудно, – заметил Грей.

– Вернемся к твоему вопросу. Фигура сатаны набрала силу с появлением монотеизма. С ее помощью было удобно объяснить существование зла. Если у тебя в номере есть Библия, изучи два места, где говорится о переписи населения, которую провели по приказу царя Давида, хотя такая практика и запрещена Торой. Во Второй книге Царств Господь гневается на свой народ и велит Давиду устроить перепись, а потом в качестве наказания насылает на Израиль чуму, которая убивает семьдесят тысяч человек. Однако в параллельном повествовании Первой книги Паралипоменон, написанной несколько веков спустя, именно сатана, а не Бог уговаривает Давида провести перепись, вызвав тем самым Божий гнев. Перемена ошеломляющая, если посмотреть с теологической точки зрения.

– А как же насчет Книги Бытия? – поинтересовался Грей. – Разве сатана не искушал Еву еще в самом начале?

– В оригинальной иудейской Библии между сатаной и змеем в райском саду нет никакой связи. Ее добавили спустя века, вероятно заимствовав из истории о сотворении мира иных культур, в частности вавилонской. В Ветхом Завете сатана даже не был важной фигурой.

– А Люцифер?

– Он упомянут в Библии всего один раз, – ответил Виктор, – причем безотносительно к дьяволу. Идея Люцифера, или Несущего Свет, изгнанного с небес за то, что он был лидером восстания ангелов против Бога, получила распространение куда позже, причем этому во многом способствовали Данте и Мильтон.

Грей шевельнулся в своем кресле, но решил не задавать Виктору теологические вопросы до завтрака.

– Так что мне надо знать о Доме Люцифера и его убитом первосвященнике?

– Во-первых, то, что Дом Люцифера поклоняется Люциферу, это заблуждение.

– Тут ты меня поймал, – признал Грей. – Заблуждался, грешен.

– Большинство сатанинских культов появились в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века как результат модной одержимости оккультизмом. Это, если хочешь знать, новые игроки. Зачинателем современного сатанизма был Антон Лавей, его Церковь сатаны существует и процветает по сей день, и у нее сходная идеология с Домом Люцифера. Как‑то раз, сразу после университета, я встретился одновременно с Антоном и с Маттиасом Грегори.

Грея почему‑то не удивило, что Виктор лично знаком с двумя самыми известными в мире сатанистами. А еще он достаточно хорошо знал своего работодателя, чтобы понимать: тот расскажет о своем прошлом, только если сам этого захочет.

– Ты разговаривал с Маттиасом в последнее время?

– Лет тридцать с ним не общался, – признался Виктор. – Он понимал, что национальным героем ему не стать, но был умным и решительным человеком. А вот Антон просто обладал большим аппетитом. Объединяла же их общая цель: современный сатанизм был для них ответной и весьма негативной реакцией на современные традиционные религии, в которых они видели пережиток Средневековья.

– Так, значит, Дом Люцифера на самом деле не религия?

– Религия – это просто почитание личности, идеала или предмета. Хотя в сайентологии нет никакого божества в традиционном смысле слова, это все‑таки религия, как и конфуцианство и фалуньгун. В Египте мы с тобой видели, как преклонение перед наукой и необъяснимым природным явлением тоже может перерасти в религию. И это еще не самые странные примеры.

Грей даже не усомнился в правдивости последнего заявления, потому что оно исходило от Виктора.

– Я понятия не имел, что сатанисты… ну… не поклоняются сатане.

– Я сказал, что ему не поклоняются в Церкви сатаны и в Доме Люцифера, – возразил Виктор.

– Значит, есть секты, где ему все‑таки поклоняются?

– О да!

Доминик пришел к непростому выводу:

– Получается, нужно подозревать не только христиан-фундаменталистов, ведь Маттиас Грегори был еретиком и в глазах представителей других сатанинских культов, так сказать истинно верующих.

– Совершенно верно.

Грей уставился на фарфоровое донышко своей чашки, водя большими пальцами по ее ободку.

Виктор посмотрел на часы и встал из-за стола.

– Нам пора ехать на место преступления.

Глава 7

Мишен-Дистрикт, Сан-Франциско

Такси проехало Юнион-сквер и углубилось в хаос района Мишен, а Грей как губка впитывал все, что видел вокруг. Сперва появились неказистые кварталы со стихийно возникшими в замусоренных переулках продуктовыми киосками, стоящими на углах попрошайками и продавцами всяких безделушек, комиссионками и массажными салонами. На узких улочках во множестве встречались метисы. Потом пошла облагороженная местность, между станциями метро то и дело попадались хипстеры и уличные художники, стильные ресторанчики и лофты, а еще – частные дома, украшенные яркими фресками на тему Дня мертвых, Día de los Muertos. Вездесущие бездомные смотрели на туристов как на добычу, и Грей ясно понимал, что тут нередко совершаются преступления.

Непосредственно в Мишен-Дистрикт изобиловали крохотные церквушки, склады и жилые здания, находящиеся в самых разных стадиях обветшания. Таксист высадил их перед Домом Люцифера, который был зажат между заброшенным театром и целой вереницей мрачных викторианских построек. Над улицей низко нависали провода, сквозь слои тумана контрабандой пробирались отдельные солнечные лучики.

Коренастая латиноамериканка-полицейский стояла перед Домом – узким металлическим строением с арочным входом, укрепленным шипастыми колоннами. Красные и оранжевые витражи в окнах придавали ему зловещий вид. Служительница закона смотрела, как Грей и Виктор идут в ее сторону. Она стояла спиной к дверям, наблюдала за улицей и выглядела очень напряженной. Казалось, женщина понимает, что должна здесь находиться, но при этом старается держаться от дверей как можно дальше.

Виктор махнул своим удостоверением Интерпола, представился сам и представил Грея. Женщина с длинными волосами, стянутыми в конский хвост, и без единой морщинки на мягкой коже показалась Грею либо новичком, либо человеком, который погряз в сидячей работе и никогда не выходил из-за письменного стола.

– Где же детектив? – поинтересовался Грей.

– Не смог прийти, – ухмыльнулась служительница закона.

Грей и Виктор переглянулись. Ее тон явно говорил: «Может, вам и не наплевать, кто прикончил этого подонка, но нам до этого и дела нет».

– Я особо оговорил присутствие детектива, который ведет следствие, – сказал Виктор.

Женщина хмыкнула.

– Вам повезло, что хотя бы я тут. – Ее глаза скользнули к двери, и она пробормотала: – Que suerte [4].

Виктор скрестил руки на груди.

– Надеюсь, вам известны детали дела?

– Да, меня проинструктировали. – Она пожала плечами. – Что вы хотите знать?

– Почему бы нам не войти в дом и не побеседовать там?

Грей наблюдал, как женщина попыталась удержать на лице стоическую мину настоящего копа, но при этом судорожно сглотнула, а глаза у нее чуть расширились. Она отперла дверь, все вошли внутрь, и Доминик присвистнул, а сопровождающая перекрестилась и что‑то пробормотала по-испански.

Грей окинул взглядом витражные окна, через которые в церковь сочился кровавый свет, крадущихся по стенам гаргулий, служивший алтарем перевернутый крест.

Виктор когда‑то сказал, что для человека почти невозможно выйти за пределы религиозной среды, в которой он вырос, и что детские понятия и суеверия коренятся в нас очень глубоко. Дом Люцифера бередил подсознание Грея, и он мог объяснить это лишь молитвами, которые мать шептала ночами, да остатками той детской веры, что до сих пор таилась в дальних закоулках его души.

Виктора, похоже, нисколько не смутил здешний интерьер. Пока женщина-коп ждала у дверей, избегая смотреть по сторонам, профессор окинул помещение цепким опытным взглядом. Они уже прочли полицейский рапорт, и поэтому Грей первым делом стал разглядывать помост, однако не нашел там ничего, кроме прочных досок и микрофонного провода. Виктор подошел к напарнику.

– В соответствии с полицейским рапортом, – громыхнул он, стоя на помосте перед алтарем, – фигура неизвестного появилась примерно на этом месте.

По церкви разнесся нервный смех служительницы закона.

– Ну да, а потом у нее из задницы вырвалось пламя и испекло главного сатаниста до хрустящей корочки, после чего фигура исчезла. В этом рапорте полностью достоверна только его дата.

– Что показало вскрытие? – поинтересовался Грей.

– За исключением ожогов, ничего необычного.

– А чем примечательны ожоги?

– Судя по всему, они возникли от встречи горючей смеси с искрой, – ответила женщина, а когда Виктор помрачнел, добавила: – А вы думали, дело в адском пламени? Но мы отослали несколько образцов на анализ судмедэкспертам, результатов придется подождать несколько дней.

Взгляд Грея переместился с закоптившихся половиц к первому ряду скамей, который отделяло от помоста футов десять.

– Подозреваемые есть?

Губы женщины искривились в очередной ухмылке.

– Никаких подозреваемых. Это самоубийство.

Взгляд Виктора перестал блуждать по сторонам.

– Самоубийство?

– А что, черт возьми, тут, по-вашему, произошло? Боже, да он просто облился жидкостью для розжига и превратился в пылающий факел на глазах своей паствы. Фиг знает почему. Ну или свидетели лгут, потому что сговорились и сожгли своего пастора живьем. Если так, то что же, – она обвела руками помещение с выражением отвращения на лице, – играя с огнем, когда‑нибудь непременно доиграешься.

– Вы принесли документы, которые я просил захватить? – осведомился Виктор, лицо которого не выражало никаких чувств.

Женщина-коп достала из кармана рубашки сложенный лист бумаги.

– Список свидетелей и копия списка прихожан. Наслаждайтесь.

– Вы начали опрос свидетелей? – поинтересовался Грей.

– Да, я сделала несколько звонков, – ответила женщина.

Грей закатил глаза. Он по опыту знал, что полицейские рапорты не фиксируют взглядов, поз свидетелей, их эмоции. Если людей опрашивали по телефону, можно считать, что настоящим расследованием тут и не пахнет.

– Они повторяют ту же чепуху, которая написана в рапорте, – продолжала между тем сопровождающая. – Откуда ни возьмись вдруг появилась фигура в костюме Гарри Поттера, потом Маттиас Грегори вспыхнул, а фигура исчезла.

– По описанию не слишком‑то похоже на самоубийство, – заметил Грей, – раз все видели кого‑то еще, кроме погибшего. Среди свидетелей есть судимые? Или поджигатели?

– Конечно, и судимые нашлись, в такой‑то толпище. Но, насколько мы знаем, там ничего серьезного и никаких поджогов. И хотя лично мне трудно в это поверить, в ту ночь здесь была целая куча нормальных горожан. Врачей, адвокатов, даже несколько местных политиков затесалось. – Ее взгляд скользнул к кресту. – Нет, забудьте мои слова: ни один нормальный человек не станет ходить в подобное место и участвовать в такой извращенной мерзости. – Она опять перекрестилась и заговорила еще быстрее, а испанский акцент стал заметнее: – Просто в голове не укладывается. Я по работе много подонков повидала, но чтоб такое… Знаете, как правило, растлители детей в тюрьме долго не живут. Hijo de tu puta madre, – выругалась она, – какие‑то вещи просто нельзя делать, вот и все.

– Вы знаете каких‑нибудь врагов Маттиаса? – спросил Виктор.

– Если не считать всех жителей этого города, то нет.

– Я имел в виду конкретных врагов, угрозы, о которых точно известно.

– Последний раз какие‑то угрозы были несколько месяцев назад, – сказала она. – В любом случае одно с другим не вяжется. Фанатики Библии и сатанисты ненавидят друг друга, так что целая куча дьяволопоклонников не станет покрывать кого‑то из вражеского лагеря и лгать ради него.

– Если только люди из вражеского лагеря не прикинулись своими, чтобы подобраться поближе к Маттиасу, – предположил Грей.

– И что дальше? Притаившийся в дальнем углу зала преступник сжег Грегори до кучки пепла и никто не заметил, как это было сделано? Я думаю, они тут сговорились и решили скормить всему миру подозрительную историю. А может, они в ту ночь под кайфом были, наглотались каких‑нибудь наркотиков, например. Не знаю, что тогда произошло, и, если хотите знать правду, мне на это наплевать.

Грей снова окинул помещение взглядом. Даже если случившееся – дело рук кого‑то из сектантов, все равно остается загадкой, каким должно быть пламя, чтобы убить человека, а также кого или что видели многочисленные свидетели. Можно предположить, что здешняя публика сговорилась между собой и никакой загадочной фигуры не было, а Маттиаса Грегори заживо сожгли его же прихожане. Однако Грею трудно было представить ситуацию, в которой множество жителей современного Сан-Франциско, пусть даже и сатанистов, вдруг решили, что их духовный лидер пошел по кривой дорожке, и предали его за это страшной смерти.

Но все же, с другой стороны, в мире порой происходят и более странные события.

– Я слышала, вы вроде как эксперт по сектам, – обратилась к Виктору коп. – И по вашему виду ясно, что вы уже на такие штуки насмотрелись. Как это вы все время копаетесь в таком дерьме, суете нос в дела дьяволопоклонников? Помните цитату насчет того, что будет, если слишком долго всматриваться в бездну?

– Дом Люцифера не практикует поклонения дьяволу, – возразил Радек, идя вдоль одной стены зала и разглядывая гаргулий. – И я не думаю, – добавил он, обращаясь к женщине, – что даже автор приведенной вами цитаты захотел бы уделить достаточно долгое время наблюдениям за теми, кто действительно поклоняется сатане.

Женщина переступила с ноги на ногу и перестала задавать вопросы. Грей с Виктором осмотрели пару совершенно обычных офисных помещений в задней части здания. В кабинете Грегори на полках выстроились тома по философии и оккультизму. Пока Виктор проглядывал их названия, Грей осмотрел комнату. Через полчаса они вышли из Дома Люцифера и двинулись к поджидавшему такси, не раздобыв никакой новой информации. Их спутница с явным облегчением чуть ли не вприпрыжку поспешила к своей машине. Виктор повернулся к напарнику:

– Нам нужно поговорить с настоящем свидетелем.

– Это во‑первых, – согласился Грей, – а во‑вторых, мне пора услышать о другом убийстве.

* * *

Виктор и Грей вернулись в отель к концу обеда и заказали еду в номер. Пока профессор готовил свой абсент, Доминик любовался видом из окна его люкса. Предвечернее солнце заполняло Ноб-Хилл тенями, и улицы наводнили толпы туристов.

Сан-Франциско говорил с Греем чередой холмов над вечерней синевой Тихого океана, светлым небом, ветхими барами и кафе. Этот город предпочитал быть интересным, вместо того чтобы хвастаться самым высоким небоскребом. Однако Грея тем не менее больше тянуло к мрачным реалиям Нью-Йорка.

– L’église de la Bête, – проговорил Виктор, – Церковь Зверя.

Грей повернулся посмотреть на него, заложив руки за голову и прислонившись к окну.

– Симпатичное названьице для храма. Я так понимаю, это там произошло второе убийство?

– Причем в ту же самую ночь, когда не стало Маттиаса, – подтвердил Виктор. – Жертву звали Ксавье Марсель, а еще величали Черным Клириком, он был главным священником L’église de la Bête. Церковь эта окутана тайной, и Ксавье, в отличие от Маттиаса, не был публичной фигурой.

Грей подождал, пока Виктор сделает глоток абсента. Казалось, профессор отвлекся на какую‑то мысль, однако тут же отмахнулся от нее и сосредоточился на разговоре с Греем.

– Во Франции Ксавье был в розыске в связи с похищением двух человек, девочек-близнецов из парижской семьи среднего класса. Их так и не нашли. – Виктор закинул ногу на ногу, огладил галстук поверх рубашки. – Ходят слухи, будто вход в L’église de la Bête открыт лишь тем, кто участвовал в ритуальных жертвоприношениях.

– Мы ведь сейчас говорим о животных, я правильно понимаю? – переспросил Грей.

В ответ Виктор медленно покачал головой.

– Боже мой… – Доминик не совсем поверил Виктору, когда они впервые встретились в Хараре за столом в конференц-зале и профессор спокойно проинформировал Грея с его тогдашним начальником, что в мире до сих пор существуют культы, практикующие человеческие жертвоприношения. И не совсем верил до тех пор, пока не увидел собственными глазами пещеры под Большим Зимбабве. Впрочем, после этого реальность Грея навсегда изменилась.

– В отличие от Дома Люцифера, – пояснил Виктор, – в L’église de la Bête действительно поклоняются дьяволу. Эти сектанты почитают сатану и отрицают Бога, веря, что через обожествление дьявола получат власть в мире.

В глазах Виктора Грей увидел знакомый огонек, подтверждающий, что интерес профессора к предмету расследования выходит далеко за рамки детективной работы. Доминик симпатизировал своему начальнику и уважал его. Но также знал, что у того есть личная страстишка, заставляющая Радека носиться по миру и изучать культы, в которых проявляются крайности человеческой природы. Он был одержим поиском скрытых знаний.

– Итак, мы имеем дело с людьми, которые возносят хвалы сатане, – резюмировал Грей. – И раз уж ты уже сообщил мне, что тут имели место человеческие жертвоприношения, я понимаю, что речь не о скучающих подростках, которые наслушались музыки в стиле хеви-метал.

– Скучающие подростки порой совершают такое, что никакими словами не выразить, – подчеркнул Виктор. – Но в данном случае они ни при чем. L’église de la Bête – не замкнутая секта, а, скорее, сборище организованных сатанистов со штаб-квартирой в Париже и маленькими церквями по всей Западной Европе и, как считается, в Штатах. Поговаривают, будто последователи культа просочились в определенные слои высшего общества, включая правительство, и ответственны за целый ряд похищений и убийств.

– И ты помогал в парижском расследовании, я ведь ничего не путаю?

Виктор кивнул.

– И что? – поинтересовался Грей.

– Главного свидетеля нашли зарезанным в неблагополучном районе Парижа.

Доминик скривился.

– Между этими убийствами есть еще какие‑то связи? В смысле, помимо того факта, что обе жертвы были лидерами сатанинских культов. Ксавье убили так же, как Маттиаса?

– Ксавье нашли в его парижской квартире, он был один, и причина смерти неясна. Но установлено, что она наступила в полночь.

Виктор показал Грею несколько фотографий плотного мужчины средних лет, раскинувшегося на ковровом покрытии. Его мускулистые конечности неестественно выгнулись и посинели. Один из снимков запечатлел крупный план расширенных зрачков трупа.

– Отравление? – спросил Грей.

– Скорее всего. Токсикологического отчета пока нет. Соседи видели, как он вошел в свою квартиру в районе девяти вечера и больше оттуда не выходил. Никто не заметил, чтобы в дом пробрался кто‑то подозрительный. Жак сказал, что соседи пришли в ужас, когда узнали, кем на самом деле был респектабельный буржуа, бок о бок с котором они жили.

Грей со свистом выдохнул сквозь зубы.

– А еще какие‑нибудь совпадения есть?

– Месье Ксавье Марсель тоже получил письмо. Если не считать указанного там имени, оно было в точности таким, как послание, доставленное Маттиасу Грегори. В нем Ксавье объявляли еретиком и грозили ему смертью, которая наступит через шесть дней.

– Похоже, это решает дело. И уничтожает мою теорию о том, что Маттиаса убила конкурирующая сатанинская церковь или даже кто‑то из его организации – в наказание за отсутствие истинной веры. Судя по твоему рассказу, нельзя утверждать, что Черный Клирик не был по-настоящему верующим.

– Точно, – буркнул Виктор.

– И это возвращает нас к неизвестному, который пытается нанести серьезный удар разным сатанинским культам мира. Пока что у него отлично получается.

Виктор сцепил пальцы, и Грей почувствовал, что шеф чего‑то недоговаривает. Был в этом деле какой‑то непонятный нюанс.

– На данном этапе нет смысла строить дальнейшие предположения, – проговорил профессор.

Грей поджал губы, но ничего не сказал.

Виктор достал два списка. В первом перечислялись свидетели гибели Маттиаса, во втором – все члены секты, и профессор принялся сличать их между собой. Сперва он нашел и отметил звездочкой одно имя, следом – другое. Грей наклонился к нему:

– Что ты ищешь?

– Старейших сектантов и новичков, которые присутствовали в ночь убийства. Я считаю, это даст более широкое представление о деятельности культа.

Грей записал информацию, и Виктор ткнул пальцем в имя Дугласа Оукенфилда. Рядом с ним значился адрес.

– Начнем с того, кто дольше всех варится в этой каше, – пояснил профессор.

Глава 8

Когда Грей с Виктором взяли такси до Хейт-Эшбери, туман сгустился, а заходящее солнце со всех сторон обступила полутьма. Окутанные туманом, они пронеслись по грязным улицам района Тендерлон и мимо парка Буэно-Виста, после чего оказались на Хейт. Такси скользило сквозь дымку, его со всех сторон обступали низкие серые здания.

В машину просачивался землистый запах марихуаны. Глядя в окно, Грей с усмешкой предположил, что тут, возможно, больше лавчонок с тибетскими товарами, чем во всех Гималаях. Сразу за магазином виниловых дисков такси свернуло налево, заинтересовав кучку белой молодежи с дредами, развалившуюся на сложенных картонных коробках. Через два квартала автомобиль прибыл к дому Дугласа Оукенфилда, прихожанина Дома Люцифера с 1966 года, то есть практически с момента основания.

Первым делом Грей подумал, что Дуглас Оукенфилд совершенно не скрывает свои религиозные убеждения. Перед домом стояла железная шипастая ограда, а на кованых воротах красовалось изображение существа с крыльями, как у летучей мыши, и рогатой козлиной головой. Монстр сидел по-турецки и держал в каждой руке по змее. Двор за воротами порос жухлой травой и был завален какими‑то ветками. В окнах большого викторианского дома висели портьеры эбонитового цвета, и каждый дюйм строения, включая крыльцо, крутую крышу, башенку, широкую каменную лестницу и водостоки, был выкрашен черным. Над дверью висела перевернутая пентаграмма.

Звонка не оказалось, поэтому Грей подергал ворота. Они оказались не заперты, и Доминик с Виктором вошли во двор, прикрыв за собой створки. Ко входу вели истертые каменные ступени, но, когда незваные гости двинулись к ним по дорожке, дверь распахнулась и во двор вырвался огромный пес мраморного окраса, с виду – помесь питбуля с ротвейлером. Он без единого звука мчался прямо на незваных гостей, набирая скорость и скребя когтями по ступенькам.

Может, они и успели бы выскочить обратно за ворота, но Грей не собирался рисковать и подставлять гигантской псине спину: не дай бог, нападет сзади и перекусит ногу пополам. Он шагнул вперед, оставляя Виктора позади, и стянул ветровку через голову, оставив, однако, руки в рукавах. Пес бросился на него, и Грей сунул ему прямо в пасть туго натянутую среднюю часть ветровки.

Пес замотал головой, отчаянно и сильно, но Грей наступал, заставив собаку осесть на задние лапы, а потом пригнулся и подсек их движением правой ноги. Собака, взвизгнув, завалилась на бок. Грей тут же вспрыгнул сверху, давя на ребра и пережимая горло курткой.

Из дома, размахивая бейсбольной битой, выскочил мужчина в тюбетейке и весь затянутый в кожу, как байкер. Его длинные седые космы развевались, он кричал Грею, чтобы тот оставил в покое его собаку. Виктор встал между напарником и бегущим, выпрямившись во весь свой почти семифутовый рост и возвышаясь над хозяином дома, который был ниже, но шире. По тому, как мужчина держал биту, Грей понял, что к дракам он не привык, и решил не выпускать пса, но и не калечить без надобности.

Человек остановился в пяти футах от него, все еще держа биту над головой обеими руками.

– Что, мать вашу, вы потеряли у меня во дворе?

– Мы работаем на Интерпол, – доставая свое удостоверение, сообщил Виктор.

– Да чихать мне, на кого вы работаете, отпустите моего пса!

Грей тем временем ласковым голосом уговаривал собаку. Та продолжала порыкивать, но напряжение постепенно покидало ее тело, а рычание становилось не таким злобным. Бывают псы, просто неспособные успокоиться, но в целом собаки склонны вести себя так же, как люди, которым они принадлежат, а эта, как и ее хулиган-хозяин, совершенно не горела желанием биться с теми, кто способен дать отпор.

Грей встал, сжимая одной рукой ошейник пса.

– В следующий раз подумайте дважды, прежде чем спускать свое животное на посторонних. Ворота были не заперты, а звонка мы не нашли.

– Блин, – пробормотал человек, подергивая себя за бороду. У него были злые глаза, он хромал на левую ногу. – Какого черта вам от меня надо? Я уже говорил с копами про Матти и не вижу у вас в руках ордера. И вообще, с какого боку тут Интерпол?

– Дуглас Оукенфилд? – уточнил Виктор.

Человек замешкался, словно не хотел называть своего имени, но потом сдался:

– Лучше просто Оук.

– По международному праву местная полиция подчиняется Интерполу, – сообщил Виктор. Грей знал, что подобное верно лишь с большой натяжкой. Местная полиция обязана предоставлять Интерполу информацию, но непосредственно на местах у него власти нет. – Я могу связаться с городским управлением, чтобы мы обсудили все там, либо вы можете прямо сейчас ответить мне на несколько вопросов.

Маленькие глазки Оука перебегали с Виктора на Грея, во взгляде читалась настороженность человека, привыкшего вариться в одном котле с лжецами и преступниками.

– Почему бы вам тогда не задать свои вопросы? А я уж решу, есть у меня настроение на них отвечать или нет. И если вы не отпустите мою собаку, я…

Грей выпустил пса, и хозяин дома прервался на полуслове. Пес бросился ему за спину и зарычал оттуда на пришельцев, но Доминик знал, что нападения можно больше не ждать. Переместившись, Грей стоял теперь в нескольких футах от Оука. Ему не нравились люди, которые используют домашних животных вместо оружия; этот человек ему тоже не нравился, и точка.

– Лучше бы вам ответить на вопросы.

Оук попытался испепелить Грея взглядом, но через несколько секунд отвел глаза и выругался. Виктор достал из кармана костюма листок бумаги.

– В вашей книги регистрации сказано, что вы состоите в Доме Люцифера с шестьдесят шестого года и после смерти Маттиаса стали старейшим членом церкви.

– И что?

– Почему бы вам не рассказать, что произошло в ту ночь, когда умер Грегори? – спросил Виктор.

Оук хмыкнул.

– Я же сказал копам по телефону, что мы все видели одно и то же. Ровно в полночь, когда Матти проводил обряд, он вдруг превратился в живой костер. С ума сойти какая картинка. Хотелось бы мне сказать, что в ту ночь я был под кайфом, но нет, ничего подобного. Некоторые треплются, что заметили за спиной у Маттиаса как раз перед тем, как он загорелся, фигуру в черной мантии, но я ничего такого не видел. Может, это они были под кайфом. Многие из наших любят побаловаться наркотой перед службами.

– Так вы хотите сказать, что не видели никого, кроме Маттиаса? – уточнил Грей.

– А вы что, думаете, сам дьявол явился забрать его? Матти был парнем харизматичным, со множеством преданных последователей. Мне кажется, многие просто не хотят верить, что он совершил самоубийство.

Виктор шагнул вперед, и из-за его внушительного роста Оуку пришлось вытянуть шею, чтобы встретиться с ним взглядом.

– У вас есть какие‑то догадки насчет того, почему Маттиас мог свести счеты с жизнью?

– Ни единой.

– Может, в последнее время ему угрожали или у него были враги, о которых вы не сообщили полиции?

– Если я при копах смолчал, с чего мне вам докладывать?

Пришла очередь Виктора испепелять Оука взглядом, пока тот не отвернулся.

– Слышь, братан, тут нечего рассказывать, – буркнул Оук. – Ничего не было, кроме обычного дерьма от всяких придурков вроде Тэмми Фэй [5].

– От кого конкретно?

– А они никогда не представляются. – Оук постучал битой по правой ладони, и Грей почувствовал, как у него напряглись руки. Если парень отступит, чтобы замахнуться, Доминик врежет ему по горлу и отберет биту, чтобы в случае чего защититься от пса. – Оскорблять нас прямо в лицо дураков нет.

– Может, Маттиас был подавленным или грустным? Изменилось ли как‑нибудь его поведение?

– Нет.

– Вы так давно его знали, – сказал Виктор, – что у вас наверняка есть предположения, почему он мог покончить с собой.

– Бывает такое, люди ломаются.

– С чего ему вдруг сломаться? – спросил Грей.

Оук воздел руки кверху.

– Да просто жизнь такая, мужик. Не знаю, может, на него слишком до фига всего навалилось, вот его и замкнуло. Этот человек много всякого дерьма наворотил.

– Полагаю, вы не заметили, как Маттиас зажег огонь? – уточнил Виктор.

– Правильно полагаете.

– Кто‑нибудь пытался его спасти?

– Сами‑то как думаете? Конечно, мы все к нему бросились, поснимали рубашки и стали сбивать огонь, только Матти уже поджарился. Наверное, насквозь пропитался жидкостью для розжига, потому что пламя было жаркое, как погода в Гондурасе, и мы черт знает сколько возились, чтобы его потушить.

– Но вы не заметили, как загорелся огонь?

– Ну так догадаться несложно. Он стоял за кафедрой и чиркнул спичкой.

Произношение Оука казалось Грею каким‑то странным, напоминая смесь речи стареющего хиппи из Беркли и члена банды байкеров. Еще Доминику подумалось, что Оук, похоже, не слишком расстроен смертью основателя Дома Люцифера.

– Сколько вы были знакомы с Маттиасом? – спросил Виктор.

– Да почти пятьдесят лет. С самого начала. Мы же вместе эту церковь замутили.

– И вы в ней главный епископ.

– Верно.

– А еще какая‑то работа у вас есть?

Оук мотнул головой в сторону своего дома.

– У меня все схвачено, если ты об этом. В нашей церкви много щедрых людей. А этим домом я обзавелся еще в те времена, когда Хейт был ничейной землей.

– Вы возьмете на себя обязанности Маттиаса?

– Слишком я стар для такой суеты. Побуду за главного, пока не найдется кто‑нибудь подходящий, и хватит.

– Вы с Маттиасом близко дружили все эти годы?

– А это еще что за вопрос? Проклятье, проявите хоть немного уважения.

– Простите, – рот Виктора скривился, – но у вас не слишком расстроенный вид.

– Мы закончили?

– Вероятно, дело в том, что вы не разделяли теологические воззрения первосвященника.

Оук направил биту в сторону Виктора, и Грей шагнул вперед. Оук поколебался, но потом все же отступил.

– Пора вам выметаться с моей территории.

– На указательном пальце правой руки у вас кольцо с изображением, которое наверняка есть и в виде татуировки на теле, – сказал Виктор. – Оно символизирует верность Люциферу.

Следом за Оуком Грей посмотрел вниз и увидел квадратный серебряный перстень-печатку с изображением дракона, обвившего черный крест.

– Мужик, я ведь член Дома Люцифера. Что, блин, мне еще носить, по-вашему?

– Я думаю, вам следовало бы носить кольцо, соответствующее догматам вашей религии, – ответил Виктор, – а не кольцо, символизирующее тайный обряд посвящения, включающий черную мессу, кровавую жертву и клятву сатане в пожизненной верности под эгидой L’église de la Bête.

Оук провел пятерней по волосам и постарался принять равнодушный вид, но Грей увидел в его глазах потрясение.

– Не знаю, что вы там курите. Я это кольцо в ломбарде купил, потому что оно мне понравилось. Мне жаль, что Мэтти мертв, но больше мне вам сказать нечего. – Он потряс перед гостями битой: – И не смейте возвращаться сюда и утверждать, что я недостаточно горюю по своему другу.

Радек с чуть заметной улыбкой распрощался с ним, добавив:

– Будем на связи.

Глава 9

Сквозь щель в портьерах Оук наблюдал, как двое посетителей направляются к центру Хейт-Эшбери. Ума у Оука хватало, но вдобавок он был крупнее и злее большинства людей. Окончив Калифорнийский политехнический институт, он решил, что, чем чахнуть за письменным столом, лучше присоединиться к банде байкеров и торговать наркотиками. На дворе стояли шестидесятые, и такое решение казалось почти нормальным альтернативным карьерным путем. Несколько лет спустя он познакомился с Маттиасом, и это было вполне естественным совпадением.

Дом Люцифера стоял за анархию и личную свободу, а именно эти две вещи были для Оука важнее всего на свете. Большинство широкой публики считало, что в Доме принято откусывать головы цыплятам и приносить в жертву младенцев, и Оука это совершенно устраивало, пусть даже убивать живых существ по правилам Дома было категорически запрещено.

Оук гордился своей крутизной, и ему ужасно хотелось заехать бейсбольной битой в голову костлявому засранцу, который явился к нему на порог. Но что‑то в зеленых глазах тощего говорило, что поступать так категорически не следует. Оук чувствовал опасения, и это особенно его раздражало, ведь обычно он заставлял людей его побаиваться, а не наоборот.

Ну и ладно. Для этих двух у него найдется кое-что особенное. Вернее сказать, кое-кто.

Он взял бутылку пива и налил себе рюмку «Егермайстера», собираясь с духом для телефонного звонка и чувствуя себя все еще на взводе после безумных минувших недель. Ощущая, как алкоголь постепенно смывает напряжение, Оук задумался, как же они докатились до такого положения вещей.

Для большинства прихожан Дом Люцифера был прихотью, альтернативным стилем жизни, способом выступить против заторможенного существования в пригородных районах, конформистской религии и политики. Для других – служил вратами в мир наркотиков. По мере того, как шли годы, Оук стал стремиться к чему‑то более реальному, более значительному, чем интеллектуальное похлопывание по плечу и оккультная дребедень в стиле «Подземелий и драконов». Он искал в интернете организации, лучше отвечающие его истинным желаниям, поучаствовал тут и там в нескольких собраниях, нашел несколько сект, которые прошли на шаг или два дальше по «пути левой руки». Но ни в одной из них не было ни намека на что‑то настоящее.

А потом, в прошлом году, он нашел Церковь Зверя. Нет, не так: Церковь нашла его. Он слышал о ней прежде и был заинтригован, но знал, что вступить туда можно лишь по приглашению, которое непонятно как добывается. Оук даже не понимал, что отделения этой церкви есть и в Штатах. Теперь, конечно, ему было известно, что филиалы можно найти в каждом крупном американском городе.

Приглашение пришло Оуку в письме, которое подсунули под дверь. На печати красовался незнакомый символ. Такой же символ был и на перстне, который заметил сегодня гигантский чувак, явившийся к нему во двор. Оук был ошеломлен, ведь никто за пределами Церкви Зверя не должен был знать об этом изображении.

Письмо содержало дату, время и адрес. В назначенный день Оук явился к полуночи в особняк за увитой плющом стеной на Русском холме. Он боялся того, что может там обнаружить, но одновременно прямо‑таки сгорал от любопытства. Ему хотелось того же, чего, по его мнению, хотели и все остальные: свидетельств существования чего‑то тайного, реального – чего‑то иного.

И он не разочаровался. Сан-Францисское отделение Церкви Зверя, состоявшее из пятидесяти членов, услышало мольбу Оука и, зная о его прошлом, отправило ему приглашение, что происходило крайне редко. На первой церемонии он поучаствовал в настоящей черной мессе, такой, какая она и должна быть, не то что символическая чушь в Доме Люцифера. Наблюдал, как приносят в жертву козла, пил его кровь, а потом, голый и безудержный, выделывал коленца в подвале особняка. Это была вакханалия, достойная истинного князя тьмы, и она закончилась оргией, после которой Оук был окрылен удовлетворенными желаниями и, трепеща, жаждал большего.

Он нашел свой храм.

Уж не негодяй ли он, подумалось ему как‑то. Но как предлагаемое Церковью Зверя удовлетворение естественных желаний, даже доведенных до крайности, может быть злом? И чем поклонение сатане хуже поклонения Богу, который допустил холокост и который, если верить большинству христиан, обрек миллионы им же созданных людей на вечное проклятие? Кто не чувствовал некоторого родства с сатаной, мятежным подростком, изгнанным из родительского подвала и навсегда отверженным?

Оук наслаждался дурной славой, которая пришла к нему вместе с положением в Доме Люцифера, и не видел причин от нее отказываться. Матти, старый дурак, понятия не имел, что кое-что изменилось.

А потом изменилось все.

Оука пригласили на другую церемонию – посвящение женщины, которая посещала Церковь Зверя на несколько недель дольше, чем он. Оук знал, что это значит; ему было известно, что проходящий посвящение должен сделать последний разрез на горле жертвы. Знал он и о том, почему его вводили в курс дела настолько постепенно. Он разбирался в психологии маргинальных сообществ: любое извращение, помешательство на сексе, насилии или чем‑нибудь еще требует неспешного вхождения. Зависимость формируется поэтапно.

Только это не зависимость, твердил себе Оук, и он не извращенец. В сатане отражается истинная природа человека, и считать иначе – интеллектуальная нечестность. И слабость.

Он гораздо больше хотел быть частью Церкви Зверя, чем покоряться искусственной, навязанной обществом западной морали. Ему предстояло собственными глазами увидеть, что представляет собой князь тьмы.

Оук мало что запомнил из событий той ночи: мешали одновременно упоение и отрицание. Они привели бомжа, принадлежащего к отбросам общества, и отслужили черную мессу, пока тот висел на кресте вниз головой. Потом новообращенная женщина совершила то, что следовало. Не было никаких мучений, лишь быстрое убийство. Простое подношение. Наивысший акт любви и преданности новому властелину, сказал себе Оук, и акт этот был куда чище, чем массовые бойни, которые на протяжении веков устраивала организованная религия.

Оука чуть не стошнило, когда они пустили по кругу чашу, полную теплой крови, но он сумел сделать глоток. После жертвоприношения началась оргия, которая помогла Оуку забыть о том, что он только что видел и делал, а когда все было кончено, Оук, спотыкаясь, вышел из подвала в лунную ночь, что‑то бормоча от избытка чувств. Его хрупкая человечность была побеждена.

После этих событий Оук перестал гадать, негодяй он или нет. Не потому что пришел к какому‑то конкретному выводу, просто ему больше не было до этого дела. На следующую ночь, как раз когда Мэтти получил письмо, человек по имени Данте подошел к Оуку в потемках прямо на улице, где стоял его дом. Оука передернуло, когда он представил себе Данте: худого и жесткого, как кора красного дерева, одетого во все черное, с пирсингом в носу, губах и ушах, с подточенными резцами и жуткой могущественной татуировкой на бритом затылке – красной пентаграммой с отрубленной козлиной головой внутри.

До Оука доходили слухи, что Данте мастерски обращается с потайными ножами, что он правая рука самого Черного Клирика, боевик и без того внушающей ужас организации. Теперь Оук с надеждой ждал, когда же Данте нашинкует его обидчиков на крохотные кусочки и принесет в жертву Зверю их кровь.

Однако даже Данте уже не был источником наибольшего страха из тех, что поселились в обугленном сердце Оука. В ту ночь Данте рассказал ему кое о ком еще. О человеке, который вышел за пределы людской скорлупы и стал кем‑то бо́льшим; о человеке, который однажды поведет за собой последователей и наконец позволит их религии по праву занять достойное место в этом мире, влиться в общий поток. Оуку была мила мысль о революции, но он не до конца поверил рассказам Данте о могуществе нового лидера. Однако ему хотелось стать частью возникшего движения, да и отказать Данте он побоялся. А тот изложил Оуку план действий и сказал, что Волхв явится через шесть дней в полночь, в точности как говорилось в письме.

Это будет посвящением Оука, объяснил Данте, и не только в полноправные члены Церкви Зверя, но и в новую организацию, которая объединит ее с Домом Люцифера. Тогда Оук окажется в самых первых рядах, возможно, даже будет приглашен во Внутренний совет.

Оук сыграл свою роль, все еще не ожидая никаких событий. Затем часы пробили полночь, и Волхв действительно появился, как и обещал Данте, материализовался перед сотнями свидетелей и, нашептывая что‑то, заживо сжег бедолагу Матти.

После этого Оук обрел не только церковь.

Он обрел веру.

* * *

Прежде чем набрать номер, Оук подержал телефон в руках, вспомнив ненадолго свое безрадостное детство в Сакраменто, бедную набожную мать, которая, будь она еще жива, оказалась бы просто раздавлена его выбором жизненного пути. Он до сих пор любил маму, но она была слаба и ничего не понимала.

Данте ответил на звонок своим гортанным голосом. По-английски он говорил с сильным акцентом. Оук почувствовал, как по телу пробежала дрожь страха. Он собрался с духом и сказал, стараясь, чтобы его голос звучал как можно небрежнее:

– У меня только что были гости.

Глава 10

Такси высадило Виктора с Греем на Пасифик-Хейтс, перед домом, где жил следующий свидетель, Джон Себастьян Рейнольдс-третий, эсквайр. Выла береговая сирена; внизу, в районе гавани, подмигивали огоньки. Грей сунул руки в карманы. Прохладный воздух тонкими струями просачивался под его изгрызенную псом ветровку.

– Оук явно лгал, хоть я и не уверен, что он убийца. Кишка у него для этого тонка. Заплатить кому‑то другому он мог бы, но и только. И мы по-прежнему не знаем, что произошло.

– Именно так, – согласился Виктор.

– Что у тебя за теория?

Радек задержался на тротуаре, не обращая внимания на холод.

– Я считаю, что тут завязалась борьба за власть, и Маттиас с Ксавье оказались на неудачной стороне. А вот кто все это затеял и зачем, точно не знаю. В деле замешаны сразу и Дом, и Церковь Зверя, а значит, похоже, кто‑то пытается завоевать сердца и души сатанистов.

– Так себе выигрыш.

Они подошли к дому, причудливому георгианскому строению, дорожку к которому освещали фонари. Грей успел дважды нажать на звонок, прежде чем внутри звякнул засов и дверь приоткрылась на несколько дюймов. Открыть ее шире не позволяла цепочка.

В щели показалось румяное, чисто выбритое лицо. Грей подумал, что его обладателю за сорок и когда‑то он был хорош собой, но теперь его портила дряблая кожа и выступающие вены алкоголика. Когда он заговорил, голос звучал невнятно, однако язык не заплетался.

– Мы знакомы?

Виктор достал удостоверение.

– Джон Себастьян? Мы расследуем смерть Маттиаса Грегори и хотели бы задать вам несколько вопросов.

Мужчина посмотрел на удостоверение, потом на профессора:

– Интерпол?

– Мы работаем с местной полицией, – пояснил Виктор, протягивая ему визитку.

Джон испустил глубокий покорный вздох и снял дверную цепочку.

– Проходите. Могу я что‑нибудь предложить вам, господа, или детективы, или, может быть, надо называть вас агентами?

Напарники переглянулись. Грей подумал, что тут нет ничего общего со встречей, которую устроили им Оук и его адская псина.

Джон провел посетителей в кабинет, уставленный кожаной мебелью кремового цвета. Отсюда на город выходило эркерное окно. Грей с Виктором отказались от напитков, и тогда хозяин кабинета щедро плеснул себе скотча. Даже не обладая информацией о том, что он эсквайр, по аккуратной стрижке и опрятным ногтям в нем легко можно было опознать интеллектуала.

– Чем могу помочь?

– Вы говорили с полицией? – спросил Виктор.

– Я дал письменные показания прямо на месте происшествия, но после этого никто со мной не связывался. Я не юрист по криминальному праву, но каждому дураку ясно, что убийство главного сатаниста города нельзя назвать общественным приоритетом нумеро уно.

– Не хотите поделиться с нами своей версией событий? – поинтересовался Грей.

– Конечно. Это был третий обряд, в котором я участвовал. Всего третий. И тут это безумие. Не знаю, сколько вам известно о Доме, но мы не то чтобы в действительности поклонялись Люциферу, Вельзевулу, сатане, – он помахал перед ними своим бокалом, – или как еще можно назвать эту архаичную чепуху. Дом – скорее антирелигия, выпад против креационистов и сторонников джихада со всего света. Черт, да я даже политикой не интересуюсь, просто после развода у меня появилось слишком много свободного времени по вечерам. – Он покосился на одну из книжных полок, где стояли юридические тома с золотым тиснением на корешках. – Знаете, а ведь много лет назад мои профессора были правы. Закон – тяжкое призвание. Он крадет все ваше время, высасывает из жизни удовольствия и оставляет вас обезличенным и бездушным аналитиком. Наверное, я стал членом Дома, пытаясь разжечь в себе какую‑нибудь интеллектуальную страсть… вообще любую страсть. – Он сардонически усмехнулся бокалу. – Но, похоже, ошибся с выбором. Ладно, вообще‑то в процессе было забавно. А теперь, видимо, пора переходить к дзен-буддизму.

– Так что с обрядом? – напомнил Виктор.

– В ту ночь я был изрядно под хмельком, так что не смог бы дать нормального свидетельства в суде, если вам таковое требуется. Но опять же: вечерами я, как правило, под хмельком, хотя при этом неплохо владею собой. Поэтому я знаю, что видел. – Словно чтобы подчеркнуть сказанное, он сделал большой глоток и пристально посмотрел на своих гостей. – Я пришел ближе к концу, минут за пятнадцать до полуночи, и сел перед еще одним новичком. Мне было отлично видно Маттиаса, потому что на кафедре он был один. Церковь‑то не громадная, пожалуй всего на пару сотен человек. Ни орга́на, ни хоров, ничего такого; впрочем, чего я разоряюсь? Уверен, вы все это видели.

– Совершенно верно, – подтвердил Виктор.

– Я имею в виду, что там негде спрятаться, и у меня был беспрепятственный обзор. – Уголок его рта приподнялся в саркастичной усмешке. – И вот когда, как в сказке, часы стали бить полночь, за спиной Маттиаса возникла фигура в черной с серебром мантии. А потом Маттиас вспыхнул. – Он прищелкнул пальцами: – Раз – и уже горит. Все закричали, кто‑то вызвал полицию, мы пытались погасить пламя, но ничего не вышло. – Джон слегка поежился. – Бедный поганец сгорел прямо возле кафедры.

– А фигура в мантии? – спросил Виктор.

– Я переключился на Маттиаса, когда он превратился в живой факел, и не могу точно сказать, куда она девалась. Но когда я снова посмотрел в ту сторону, никого уже не было.

Грей заметил, что Виктор с особым вниманием смотрит на свидетеля.

– Значит, мантия была черной с серебром? – уточнил Радек.

– Именно так.

Грей не совсем понимал, к чему клонит профессор, но в полицейском рапорте мантия была описана как черная.

– Вернее, сама мантия была черной, но на ней были серебряные звезды.

– Вы совершенно в этом уверены? – поинтересовался Виктор.

– Они точно были серебряные и довольно немногочисленные, я бы сказал, штук примерно…

– Их было семь, – перебил Виктор, и это прозвучало не как вопрос.

Грей, как и Джон, уставился на профессора.

– Как скажете, – пожал плечами свидетель. – Все было очень хаотично, так что я точно не уверен. Я судебный юрист и поэтому знаю, как легко запутать человеческую память.

Выражение лица Виктора стало не таким напряженным.

– У этой фигуры или в ее одежде было еще что‑то примечательное?

Джон Себастьян в задумчивости склонил голову набок.

– Нет, только звезды.

– Возможно, среди ваших единоверцев ходили слухи, – продолжал Виктор, – о какой‑нибудь другой церкви сатанистов?

Их собеседник слишком громко рассмеялся.

– Думаете, это была какая‑то диверсия, которую устроил сатанист-конкурент? – Он допил скотч и налил еще. – Вот умею же я выбрать. Особенно религии и жен. – Он взял из коробки салфетку и промокнул блестящий от пота лоб. – Я и подумать ни о чем таком не мог, пусть даже все знали, что Маттиас и Оук плохо ладят между собой. Извините. Оук ведь главный епископ, он был вместе с Маттиасом дольше всех остальных.

– Мы только что от него, – сказал Грей. – Тот еще дядечка.

– Нельзя сказать, что он мозг организации, но все равно может вас удивить. Думаю, когда‑то он был инженером или кем‑то в таком духе, а потом целых тридцать лет занимался тем, что пробовал лучшие продукты калифорнийской фармацевтической продукции. Такие, во всяком случае, ходят слухи. С самим‑то Оуком я никогда не разговаривал.

– Не знаете, почему между ним и Маттиасом возник раскол? – спросил Виктор.

– Говорили, что у Оука другие идеи насчет направления, в котором должна двигаться церковь. Он выступает за более прямой подход к достижению цели, если вы понимаете, о чем я. А Маттиас был практически пацифистом. Так, во всяком случае, новички болтают, но по-моему, если бы Оук добился своего, Дом куда сильнее сопротивлялся бы «консервам», как мы называем консерваторов и фундаменталистов.

– И, возможно, стал бы ближе к истинному сатанинскому культу, – тихо заметил Виктор.

– На самом деле мне ничего об этом не известно. Я был членом церкви всего месяц, и от меня требовалось только выучить несколько догматов и заплатить небольшой взнос. Впрочем, Оук Маттиаса не убивал. Это я могу сказать точно. Он был там в ночь, когда все произошло, и сидел в нескольких местах от меня, прямо перед Маттиасом. И это, если вдуматься, немного странно, ведь обычно он садился в одиночестве в дальний левый угол. Но не всегда.

Виктор наклонился вперед:

– Как вы думаете, что произошло?

Джон не спешил отвечать и, щурясь с проницательным видом, обдумал вопрос. Грею подумалось, что он, наверное, хороший адвокат.

– В последние несколько дней я вообще почти ни о чем другом не думал. Я не верю ни в Бога, ни в сверхъестественное, поэтому всякая мистика исключается, по крайней мере для меня. – Он уставился в свой бокал со скотчем и покачал его из стороны в сторону. – Полагаю, Маттиас так или иначе оставил нам прощальный подарок, который еще предстоит обдумать. Проверить себя на веру или ее отсутствие, как сказать. Не знаю, господа. Знаю только, что собираюсь напиться сегодня вечером вусмерть, до поросячьего визга, и, возможно, несколько следующих вечеров посвятить тому же занятию.

Глава 11

К тому времени, как Грей и Виктор вернулись в номер профессора, было уже поздно. Профессор приналег на абсент, а Доминик, не подверженный этому пороку, расположился за журнальным столиком с мраморной столешницей, в очередной раз гадая, в каких условиях рос Виктор, какими были его детство и юность. Сам он предпочитал не отвечать на вопросы, требующие ответной откровенности, а потому избегал подобных тем, но человеческая потребность в общении сильна, и недостаток личной информации друг о друге порой приводил к почти неловким ситуациям. В недолгие проведенные вместе часы они с профессором успели обсудить все, от философии и литературы до того, где в Токио лучшие суши, однако Грей не знал, где Радек вырос и есть ли у него семья.

Когда Виктор погрузился еще глубже в свое изумрудное зелье, Грей внезапно почувствовал острую потребность расспросить его о прошлом, даже если бы это означало необходимость самому отвечать на вопросы.

– Виктор, ты когда‑нибудь был женат?

Темные глаза профессора горели под тяжелыми веками, как будто абсент не мог проникнуть достаточно глубоко в его организм, чтобы это изменить.

– Нет, – ответил он. Ответил медленно, рассеянно, и за его словами стояла нерасcказанная история.

Грею хотелось расспрашивать дальше, но вместо этого он сделал глоток пива.

– Не хочешь объяснить про звезды на мантии?

Взгляд Виктора переместился к окну.

– Серебряные звезды – классический признак мага. Волшебника.

– Я правильно понимаю, что ты не о волшебнике типа Дэвида Копперфильда?

– Правильно.

– Значит, мантия там или нет, – проговорил Грей, – все это связано с оккультизмом?

Виктор махнул рукой.

– Оккультизм – весьма широкое понятие, оно означает просто-напросто сверхъестественные либо мистические верования и практики. У оккультизма сотни ответвлений и подразделений, и маги – всего лишь один тип из тех, кто его практикует.

– Тогда почему ты так удивился, когда упомянули серебряные звезды?

– Потому что маги – во всяком случае, настоящие – никак не связаны с сатанизмом. Популярная в Америке концепция, что доверчивых подростков втягивают в сатанизм через оккультизм, – просто городской миф. У того, кто читает «Гарри Поттера», играет в ролевые игры или увлекается Таро и хиромантией, не больше шансов погрязнуть в сатанизме, чем у всех остальных.

– Признай, – усмехнулся Грей, – то, что ни Дом Люцифера, ни Церковь Зверя на самом деле не поклоняются дьяволу, весьма сбивает с толку.

– Сами они не спешат развеивать популярные заблуждения о себе, но тем не менее ты прав.

– Такое вообще бывает? – спросил Грей, выдвигая вперед ступни, упираясь локтями в колени и нагибаясь. – Я имею в виду настоящую магию.

– Ответ на этот вопрос зависит от того, у кого спрашивать. По-моему, ты уже убедился, что грань между верой и неверием, колдовством и реальностью может быть очень тонкой. И мы пока не понимаем до конца, где она проходит и в чем заключается.

Грей натянуто улыбнулся. Воспоминания о нескольких последних делах с Виктором обосновались у него в глубине сознания, как сплетенная пауком сеть, и подтачивали материалистическое мировоззрение.

– Я, как обычно, постараюсь сохранить непредвзятость.

Кажется, Виктора удовлетворил такой ответ. Профессор поглаживал свой бокал, будто руку любимой женщины.

– Хотя мантия с семью звездами – классический аксессуар мага, она не дает никакого представления о его специализации. Придется мне как‑то конкретизировать, какую отрасль магии практикует наш подозреваемый, чтобы знать, с чем нам предстоит иметь дело.

– Специализация? Отрасль? – взмахнул руками Грей. – Во что вообще верят маги? Что, по их мнению, заставляет волшебство работать?

– В отличие от священников и жрецов, которые видят источник силы в духовной сущности или сущностях, маги обращаются к космосу, к невыразимым словами силам Вселенной.

– Нью-эйджем попахивает, – поморщился Доминик.

– Нью-эйдж – движение современное, а корни истинного магического учения уходят в историю на тысячи, возможно десятки тысяч лет. Маги десятилетиями, на протяжении всей жизни практикуют и оттачивают свое верования.

Грей сделал последний глоток пива и теперь сидел, обхватив пустую бутылку ладонями.

– Я все‑таки не понимаю, что именно они делают.

– Если собрать работы по истории и практике магии, получилась бы коллекция размером с Александрийскую библиотеку. Но если говорить в общем, типичный маг верит во Вселенную как в источник всех загадок и сил – отсюда звезды на мантии – и в то, что сам маг может с помощью различных ритуалов и практик получить доступ к этим силам.

– Исходя из этого, – сказал Грей, – есть ли у сил Вселенной какое‑то название или персонификация? Они добрые, злые или им все равно?

– Большинство магов верят, что Вселенная – невероятно огромная и сложная сущность, которую человеку никогда не понять полностью. И что ради понимания хотя бы части Вселенной стоит всю жизнь заниматься ее изучением и это понимание может дать доступ в совершенно новые области знаний и могущества.

– И метод работает? – спросил Грей напрямую. – Или ты мне сейчас начнешь рассказывать, что это зависит от понимания слова «работать» и предполагаемого воздействия на разум верующего?

– Если честно, в возможностях углубленных магических штудий я убежден не настолько, насколько, скажем, уверен в эффекте ментального убеждения, к которому прибегают, например, бабалаво йоруба. Но легионы блестящих и давно практикующих магов категорически со мной не согласятся. На самом деле я верю в необъяснимые силы Вселенной, назови их хоть наукой, хоть магией, хоть верой. Я просто не убежден, что сложные заклинания и ритуалы магов могут дать к ним доступ.

– Что‑то подсказывает мне, что в процессе нынешнего дела у нас будет шанс это выяснить, – заметил Грей.

– Может быть, – пробормотал Виктор.

– Ну так зачем Оуку лгать? – проговорил Грей. – Только с целью кого‑то выгородить.

– Да, это единственная причина, которую я могу придумать.

Грей провел рукой по волосам, потом обхватил ладонью шею сзади.

– Из того, что ты говоришь, следует, что маги и сатанисты похожи примерно так же, как христиане и синтоисты. И тогда какая связь между убийствами и практикующим магом?

– Это, – ответил Виктор и резко поднялся; Грей по опыту знал: это означает, что на сегодня разговор окончен, – мы и должны выяснить. Такая уж у нас работа.

* * *

Грей вернулся в свой номер совершенно вымотанный. Снял ботинки, рубашку, вымыл лицо. Потом переместился в спальню, разделся до трусов и забрался в постель. И вдруг почувствовал, как его щеки коснулась рука, и попытался вскочить, ощущая зашкаливающий адреналин. В голове проносились тысячи сценариев. Доминик запаниковал и запутался в простынях, зная, что вообще‑то ему не свойственно паниковать и запутываться, но тут услышал успокаивающий голос, и та же рука, теплая и мягкая, вернулась и опять погладила его лицо. Следом он заметил массу светлых волос, экзотическое лицо, одновременно округлое и четко очерченное, соблазнительные пухлые губы.

Прежде чем Грей смог заговорить, спросить ее, как она оказалась в его номере, почему он не заметил ее у себя в кровати, прежде чем даже успел спросить ее имя, девушка из самолета обвила голые руки вокруг его шеи, прильнула к Доминику, и одеяло сползло у нее с груди. Она прижала лицо Грея к своим волосам, и тот поплыл от чувственной силы ее запаха, а потом их губы соприкоснулись и желание стало набегать на него волна за волной, заставляя почувствовать себя невесомым. Вместе с ней он опустился на простыни, застонав, когда ее тело пришло в движение, и чувствуя эротичные прикосновения языка, теплого и настойчивого. Пока он избавлялся от еще остававшейся на них одежды, она впилась ногтями ему в спину.

Грей приподнялся вместе с девушкой; ее пышные груди прижимались к его коже, и вожделение стало невыносимым. Когда он легонько прикусил ей шею, она застонала и опустила голову, целуя ему ключицу, а ее руки блуждали по его брюшному прессу. Потом он, заглянув ей через плечо, опустил глаза и увидел не гладкий изгиб спины, а чешуйчатую кожу и зубчатый хребет, как у рептилии. Живот у Грея скрутило, он попытался отпихнуть соблазнительницу, но та почему‑то оказалась слишком тяжелой. Грей задыхался под ее весом и никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха.

Он подскочил в постели, задыхаясь и понимая, что все это ему просто приснилось. Бисеринка пота катилась по лбу, свидетельствуя о том, насколько реалистичным был кошмар. Несмотря на ужасный финал, тело пылало желанием, трепеща при одном воспоминании о прикосновениях девушки.

У Доминика пересохло во рту, и он отправился в ванную попить воды. На этот раз он увидел незнакомку в зеркале, когда включил свет: она стояла у него за спиной с тем же выражением лица, что было у нее в самолете. Каждая ее восхитительная черта молила о помощи.

Она исчезла, прежде чем глаза приспособились к свету: затянувшийся сон, оживший призрак, мучивший его одинокими ночами. Как в детстве, Грей проверил, нет ли кого за занавеской душа, потом ополоснул лицо и навис над раковиной. Вода текла по подбородку, а он таращился на собственную небритую физиономию, взъерошенные темные волосы, сонные глаза, на шрамы и татуировки, края которых вылезали со спины на трицепсы.

Он вернулся в постель и погрузился в гул ночных телепередач. Пульс постепенно замедлялся, возвращаясь к норме. Память о сне бледнела, сменяясь энтропией глухих ночных часов, и Доминику казалось, что он единственный бодрствующий человек на земле. Но от одного ощущения так и не удалось избавиться – и это было ощущение мягких губ незнакомки на его губах и щекотавших ему грудь шелковистых волос, когда он прижал девушку к себе.

Глава 12

Виктору хотелось, чтобы Грей поскорее ушел. Профессор не то чтобы устал, просто две вещи требовали от него полного внимания: абсент и собственное прошлое. Он никогда не позволял себе слишком глубоко погрузиться ни в одну из них в присутствии напарника или любого другого свидетеля.

Вначале абсент. Расстегнув воротник рубашки, Виктор развалился на диване и пил до тех пор, пока прохладный жидкий огонь не распалил его мозг, подготовив к предстоящему путешествию в особый закуток памяти, более мрачный и тайный, а еще – более личный, чем почти все остальные.

Грей спрашивал у Виктора, каким образом человек, занимающийся магией, мог оказаться вовлечен в подобные убийства, но получил недостаточно откровенный ответ. Профессору действительно была пока не вполне понятна связь, которая тут существовала, но он утаил от напарника, что существует одна область магии, которая действительно изучает силы тьмы и призывает их.

Сценарий маловероятный, но приходилось признать, что лишь в нем на данный момент есть хоть какой‑то смысл. Однако, прежде чем рассказать об этом хоть Грею, хоть кому‑нибудь еще, нужно удостовериться, что дела обстоят именно так. Ведь Виктор и сам когда‑то баловался именно таким видом магии и предпочел бы, чтобы эта глава его жизни осталась в прошлом.

Абсент мягко закружился в бокале, подчиняясь опытной руке Радека. А потом успокоился, увлекая взгляд в свои мутные глубины, и Виктор начал вспоминать.

* * *

Виктор Радек рос и взрослел под длинной тенью железного занавеса, и все детство наблюдал, как любимая Чехословакия все глубже и глубже погружается в удушающие объятия социализма. Его династия принадлежала к мелкому богемскому дворянству Австро-Венгерской империи, а в 1918 году, когда образовалась Чехословацкая республика, превратилась в семью преуспевающих торговцев и банкиров. С приходом коммунистов Радеки утратили титул, оставшись при этом богатыми до неприличия.

Виктор любил каждую статую, каждый замок, каждый готический собор своей страны. Он любил красоту и культуру Праги, любил средневековые городки, прячущиеся по лесам, будто сундуки с сокровищами, любил причуды Чехии, ее мастеров литературы, ее странную зачарованность смертью. Но его соотечественники страдали. Чехи переживали оккупацию тяжелее большинства народов, ведь у них не было даже религии, в которой можно черпать силы. Виктора и поныне поражало, что страна, чьи пейзажи и архитектура пропитаны мистикой, умудряется оставаться одним из самых светских государств в мире.

С другой стороны, Виктор всегда задавался вопросом «почему?» и спрашивал родителей о природе Бога уже лет с пяти. Но религиозный пессимизм родины с самого начала повлиял на мировоззрение Виктора, сделав его тем, кем он оставался до сих пор: человеком, который жаждет ответов и для которого всегда недостаточно слепой веры.

Он искал доказательств – холодных, неприступных, твердых как алмаз. В рамках выбранной им профессии Радеку довелось стать свидетелем явлений, которые казались невозможными и необъяснимыми, а потому он знал, что по крайней мере некоторые ответы лежат далеко за пределами обыденности.

Или нет? Он гадал, возможно ли вообще, глядя с неизмеримо сложной человеческой точки зрения, сделать нечто большее, чем отщипнуть крохотный кусочек вечной истины и Божественной загадки в попытке выяснить, смеется ли кукловод, дергая за ниточки.

Однако есть тут загвоздка, думал Виктор, томно раскинув руки по дивану и ощущая, как абсент проникает в каждую клеточку тела. Вселенная – это ведь машина, прекрасная и сложная, превосходящая всякое воображение, но все же машина. А машины всегда кто‑то создает и ремонтирует, кто‑то управляет ими.

У них есть конструкторы.

А потому он будет искать, изучать и собирать свидетельства, пока не перевернет каждый камень на земле, под которым скрывается тайна, пока не сделает все возможное, чтобы найти источник. Тьма или свет, добро или зло, правдивое или лживое – на первом месте для него всегда стояло знание. Истина.

Да, он мог слышать их теперь, философов и сторонников экзистенциализма, галдящих в своих пивнушках, кричащих монахам за соседним столиком, что истина суть выдумка и личный взгляд на мир. Что ж, Виктор тоже был философом, одним из лучших в мире, и считал себя обязанным заявить: истина где‑то существует, нравится это всем остальным или нет.

Она просто прячется глубоко, очень глубоко в пещере.

Подростком Виктор бродил по мощеным улицам Праги, исследуя то, что осталось от религиозных традиций в укромных закоулках Старого города, всегда с оглядкой на страшную Статни Беспечност, чешскую службу госбезопасности. Еще в школьные годы Виктор успел поучиться у существовавших подпольно католиков и иудеев, приобщиться к мудрости каббалистов, монахов-траппистов и тайных обществ, которые наводняли подбрюшье Праги. Родители Виктора, озабоченные тем, что сын привлек внимание органов, отослали его в школу-интернат. Швейцария, где оказался юноша, по сравнению с Прагой казалась стерильной, но там он обрел нечто очень важное – интеллектуальную свободу. Философские и религиозные книги Виктор глотал с жадностью, которая приводила в недоумение его учителей. Учился он очень хорошо, выбрав Оксфорд, потому что там была, вероятно, лучшая в мире библиотека. Впрочем, вскоре Радек обнаружил, что библиотеки перестали быть для него основным магнитом. Решив заниматься в аспирантуре религиозной феноменологией, Виктор должен был вернуться к свиткам и пыльным хранилищам, которые так любил, но на дворе стояли шестидесятые, культурное пробуждение Англии взывало к его юношеским страстям, и в Оксфорде он открыл нечто куда более захватывающее, чем все загадки Вселенной. Он понял, как ему жить.

Оксфордским девушкам нравился таинственный, образованный гость из Богемии, высокий, смуглый, красивый. Виктор, вдумчивый интеллектуал, не нырял в пучину контркультурной революции, невозмутимо стоя с краешка, в то время как орды его ровесников очертя голову бросились в наркотики, свободную любовь и битломанию. Его отстраненность лишь разжигала интерес представительниц прекрасного пола. Виктор едва мог поверить в ту свободу, которую подарил ему чужой маленький остров, не ведающий запретов, и даже не думал, что жизнь может стать еще лучше.

А потом познакомился с Дарием и Евой.

В Дарии Гассомиане, американце иранского происхождения, с которым Виктор встретился на вводном занятии курса мировых религий, он нашел родственную душу. Оба неизменно получали самые высокие отметки и, судя по всему, считалась лучшими студентами в этом элитном университете. К тому же обоим было не занимать амбиций.

Вдобавок Дарий, тоже одержимый религией и философией, познакомил Виктора с еще более интересным явлением, которое как раз возрождалось в университетах и других оплотах контркультурной революции.

Он ввел Радека в оккультизм, и друзья с головой нырнули в темные прельстительные воды.

Пока они там осваивались, Дарий встретил девушку по имени Ева, которая увлекалась колдовством и оккультизмом. Знания Дария произвели на нее впечатление. Она была такая стеснительная, что порой казалась аутичной, хоть и обладала потусторонней красотой, которая пряталась за юбками и водолазками из секонд-хендов. Когда Виктор впервые увидел Еву, она напомнила ему американскую актрису Фэй Данауэй – загадочную, замкнутую, с каким‑то призрачным, соразмерным лицом. Дарий, неуклюжий и тощий, как копье, знал, что Еву тянет к нему не страсть, а ощущение безопасности.

Виктор мгновенно почувствовал глубокую связь с Евой и думал, что она испытывает то же самое. Его огорчало, что Дарий влюблен в девушку, явно и безнадежно.

Особого опыта в таких делах у Виктора не было, и он решил игнорировать создавшееся положение (вскоре стало ясно, что идея оказалась идиотской), полагая, что у него есть все, о чем только можно мечтать: личная и интеллектуальная свобода, яркая, полная общения жизнь и двое очень близких друзей, с которыми можно делиться всеми своими переживаниями.

Ни Виктор, ни Дарий толком не знали, разделяет ли Ева их одержимость эзотерическими вопросами или ей просто нравится с ними общаться. Ни один из них не озаботился тем, чтобы спросить ее об этом. Казалось, она в восторге от нового приключения, которое они запланировали на следующий учебный год, после летних каникул. Они уже ознакомились с разными сторонами оккультизма, вместе с Евой исследовали колдовство, древних богинь и культ плодородия; Виктор посвятил друзей в каббалу, тайные общества и восточный мистицизм, а Дарий представил им обширный, загадочный мир магии.

Все это было очень интересно, но пришла пора расширить горизонты. Отправиться в путешествие туда, куда, по словам Дария, отваживаются двинуться лишь самые отчаянные, нырнуть во тьму и вернуться, крепко сжимая в кулаке ключи от знаний и могущества.

Ева и Виктор сразу согласились с планом Дария, и Радек все лето предвкушал грядущий учебный год. Потому что они с Евой и Дарием решили стать черными магами.

* * *

Виктор не знал, когда задремал, но очнулся от забытья только ближе к четырем часам ночи. Он выпил стакан воды и попытался заснуть, однако слишком глубоко ушел мыслями в прошлое и теперь не мог расслабиться. Поэтому он подошел к своему ноутбуку и набрал в поисковике «пресс-конференция Ордена нового просвещения».

Накануне Грей спрашивал Виктора, слышал ли тот о харизматичном лидере нью-эйджа пасторе Саймоне Азаре. Профессор слышал, но только о нем самом, и ни разу не присутствовал на его выступлениях. Сект и харизматичных проповедников вокруг пруд пруди, они каждый день появляются и исчезают сотнями. Виктор начинал интересоваться конкретными личностями только в том случае, если они переходили от популизма к преступной деятельности или находилась еще какая‑то веская причина.

Вверху списка была ссылка на первую пресс-конференцию Саймона и на другую трансляцию, которая вышла в эфир чуть раньше в тот же вечер. Виктор кликнул на первую.

Видео началось, и рот у профессора на миг приоткрылся, плечи ссутулились, а все тело напряглось. Лицо, которое смотрело на него с экрана, принадлежало человеку, который только что появлялся в воспоминаниях профессора, пока тот путешествовал в прошлое, подогревая себя абсентом.

Человеку, который некогда был его лучшим другом.

Глава 13

Лондон, Англия

Данте все сильнее углублялся в сердце лондонского Ист-Энда, в район, который граничил с теми, что недавно приводились в порядок. Там располагался Первый храм нового просвещения. Он размещался в эффектном, но не слишком большом здании, шестиэтажной стеклянной башне, в которой со временем будет шестьдесят шесть этажей и шестьсот шестьдесят шесть комнат. Однажды здесь забьется черное сердце возрожденного к жизни Восточного Лондона, и собор станет средоточием религиозной истории города, который долго стоял на главном перекрестке мира.

Только в силу войдет не та религия, о которой все думают.

Данте впечатляла не только благосклонность Волхва к их темному богу, но и гениальность этого человека. Зачем насильно проталкивать людям в глотки нечто неудобоваримое, если то же самое можно преподнести мягко, по одной доктрине за раз, выстраивая новую религию поверх других, которые потерпели поражение? Приманка и подмена были сутью феноменально быстрого роста многих современных религиозных организаций, особенно тех, что использовали в качестве наживки псевдохристианские аллюзии.

Волхв вывел эту тактику на совершенно новый уровень. И вот наступило время, когда у них стало достаточно адептов, когда умонастроения и предрассудки постепенно изменились, когда традиционная концепция Бога безвозвратно утратила свои позиции, и значит, можно было раскрывать всё новые и новые истины.

Данте шел к храму через самые гнусные места Восточного Лондона, впитывая взгляды их обитателей – так же, как во время путешествия через катакомбы. Хотя длинный черный плащ и скрывал его ножи, уличные подонки шестым чувством понимали, что в эту часть джунглей явился некто, занимающий в местной иерархии ступень гораздо выше любого из них. Они почти всегда отворачивались, когда он проходил мимо.

Почти.

Еще до того, как был заложен Первый храм, на одной улице ему как‑то раз бросила вызов банда местных. В ход пошли ножи Данте, два из них рассекли воздух и нашли сердца своих жертв еще до того, как те успели хоть что‑то понять. Еще троих Данте уничтожил в ближнем бою. Его лезвия мелькали и разили так быстро и умело, что со стороны, наверное, казалось, будто хулиганов выпотрошил смерч.

Стоя среди тел, окруженный тремя другими членами Церкви Зверя, Данте передал всем вокруг безмолвное послание, которое гласило: «Теперь это наша территория, и больше никаких вопросов».

Послание дошло просто великолепно.

Данте обогнул окраину Хакни и продолжил путь, оставляя позади квартал за кварталом ветшающих, закопченных многоквартирных домов, пока не оказался в еще более неприятной местности среди заброшенных зданий и складов, где хранились товары для черного рынка. Из разбитых окон выглядывали лица, воры и бандиты сновали среди покрытых граффити строений. Данте находился в самых дебрях Восточного Лондона. Эти места были так же далеки от Пиккадилли и Букингемского дворца, как и самые удаленные форпосты некогда могущественной Британской империи.

Он нырнул в потайной подземный переход, потом подошел к каналу, полному илистой зеленой воды, который приведет его к месту назначения.

Восточный Лондон напоминал Данте о детстве в Монреале, и дело было не в сходстве культур: бедность везде выглядит одинаково. Всё те же замусоренные улицы и полуразрушенные дома, те же напряженные лица прохожих, те же тела и души, навсегда увядшие от прозябания на задворках общества.

Несмотря на окружающую нищету и врожденную шепелявость, Данте был жизнерадостным ребенком, энергия наполняла его от маленьких ножек до длинных каштановых кудряшек. Его родители были добрыми и ласковыми, и это значило куда больше, чем среда обитания. Когда Данте жаловался отцу на детей в школе, которые смеются над ним из-за шепелявости, тот объяснял, что они просто завидуют его уникальной манере произносить слова. Став постарше, Данте понял, как обстоят дела, однако отец заверил его, что убежден в своей правоте.

Но окружение все же имеет значение. Особенно ярко оно проявило себя, когда Данте было тринадцать и ночью в рождественский сочельник к ним в дом проник вооруженный пистолетом грабитель. Отец Данте услышал шум и попытался дать злоумышленнику отпор. Тот выстрелил в обоих родителей и исчез, оставив мальчика в обществе плачущей младшей сестры и мамы с папой, жизнь которых вытекала вместе с кровью на вытертый ковер.

Родители умерли еще до прибытия скорой, и в ту ночь Данте лишился большей части своей души. С этого момента он видеть не мог огнестрельное оружие. Боль потери, невыносимая боль, которая начала распоряжаться жизнью мальчика, усилилась, когда их с сестрой поместили в детский дом. Данте не только потерял горячо любимых родителей, но и вынужден был теперь, будто тень, влачить жалкое существование в казенном учреждении.

Однако он предпочитал обычный детдом временным приемным семьям, потому что получал удовольствие от драк. Они помогали ему выплеснуть ярость, однако сестре, единственному родному существу, которое у него осталось, жилось там не слишком хорошо. Когда девочке исполнилось пятнадцать, Данте заявил директрисе, что они готовы отправиться в приемную семью. Об этом решении он будет жалеть всю жизнь.

Поздней ночью, спустя полгода после переезда, Данте взял сестру за подбородок и заставил рассказать о синяках на бедрах, которые заметил, когда она переодевалась на ночь. Сестра долго отнекивалась, но, когда над горизонтом поднялось солнце, все ему рассказала. Данте не колебался. Пока приемные родители лежали у себя в спальне, он отправился в кухню, схватил мясницкий нож и пятьдесят два раза всадил его в дряблую плоть негодяя средних лет, который насиловал его сестру. Вмешалась жена ублюдка, поэтому Данте убил и ее.

Данте оказался в тюрьме для несовершеннолетних, не испытывая ни тени раскаяния, цепляясь за ставший совсем уж крохотным остаток души ради визитов сестры. Но год спустя она покончила с собой, не в силах жить в приемной семье без брата. Тогда исчезла последняя толика души, и боль стала единственным чувством Данте, единственным господином, единственной страстью.

* * *

Данте прошел в Первый храм через подземный вход, поднялся на шестой этаж и вошел в помещение, где заседал Внутренний совет. В пустом шестиугольном помещении были стены из черного дерева и шесть кресел из него же. Известный художник расписал сводчатый потолок звездами, превратив его в подобие галактики, и в результате у всякого, кто сюда входил, возникала иллюзия глубины помещения. Закрашенный черным световой люк все же пропускал отдельные лучики света. Этот прекрасный зал дарил всем, кто в нем находился, ощущение, будто они парят в безграничной пустоте.

Перед Данте возвышалась расписанная оккультными символами дверь во внутреннее святилище. Насколько ему было известно, оно предназначалось лишь для Волхва и его приближенных во время общения со Зверем.

Нет, не Зверем, учил их Волхв. Как и ветхозаветный Бог, божество, которое недавно обрел Данте, вершило дела жизни и смерти. Волхв называл эту сущностью другим именем, но позволял, чтобы ее именовали Зверем или даже сатаной, «противоречащим». А вот имя Люцифер не подходило, потому что темная сущность, которой поклонялся Волхв, не была ангелом.

Она была богом.

Дверь внутреннего святилища широко распахнулась, и Волхв шагнул в зал в своей мантии с серебряными звездами. Он был одновременно властным и мудрым.

– Спасибо, что пришел. Нам нужно со многим разобраться.

– Прежде чем мы начнем, – проговорил Данте, после смерти отца возненавидевший свою шепелявость, – должен сказать, что мне позвонили из Сан-Франциско.

– В наших рядах разногласия?

Данте хрипло усмехнулся.

– Оук никогда не осмелился бы роптать. Нет, к нему приходили двое, связанные с Интерполом, и Оука это встревожило.

– Почему?

– Один из них, высокий здоровяк, – объяснил Данте, – представился экспертом по религиям. От него могут быть неприятности. Его зовут…

– Виктор Радек.

Глаза Волхва, напоминавшие цветом чай, который только‑только начал завариваться, засветились. Данте подумал, что их выражение больше всего напоминает энтузиазм, и это его удивило: Волхв редко демонстрировал чувства.

– Так, значит, тебе известно о нем и о расследовании, – протянул Данте.

– О да.

– И тебя оно не тревожит? Взаимодействие с Интерполом может причинять неудобства.

Лицо Волхва вновь обрело характерную невозмутимость того, кто уверенно контролирует любую ситуацию.

– Я предвидел интерес этого человека. Тебе незачем из-за него беспокоиться.

– А второй? – поинтересовался Данте. – Его зовут Доминик Грей.

– Это его партнер.

– Оук, похоже, счел его опасным, – сообщил Данте.

– Он приедет в Лондон или Париж, причем скоро. Оставляю его на тебя.

Данте провел большими пальцами по лезвиям своих ножей.

Глава 14

Когда Грей проснулся, причудливый сон о незнакомке все не шел у него из головы. Ее исчезновение в самолете, тревожные образы из сновидения… Все это беспокоило и выбивало из колеи.

Он встретился с Виктором в той же кофейне и, подавив зевок, заказал кофе. Виктор заседал в укромном уголке нога на ногу, задумчиво опустив голову. Перед ним на столике рядом с пустой чашкой из-под капучино стояла новая, полная. Все еще стараясь стряхнуть с себя ночной кошмар, Грей заговорил:

– Что у нас на сегодня? Опрос других свидетелей, встреча со специалистом по поджогам, экспресс-проверка активности Оука в последние несколько месяцев?

– Все идеи неплохи, – отсутствующим тоном ответил Виктор. Он наконец поднял глаза, и Грей был поражен тем, что увидел. Хотя профессор был чисто выбрит и одет в привычный черный костюм, глаза выдавали бессонную ночь. Широкое лицо и темные брови, всегда сведенные, казалось, сошлись в поединке с какой‑то невидимой сущностью. Грей знал, как крепко шеф держит в узде свои эмоции, и понимал: все, что написано у Радека на лице, на самом деле ощущается в двадцать раз сильнее.

– Виктор, что с тобой?

Профессор взял себя в руки.

– Извини меня. Я думал о проповеднике, выступления которого ты просил меня глянуть. Ночью я как раз и смотрел его пресс-конференцию.

– Ты о Саймоне Азаре? – уточнил Грей.

– Да, хоть я и знал его когда‑то под другим именем.

– Ты его знал? – удивился Грей. – По какому‑то другому расследованию?

Крупная голова Виктора качнулась из стороны в сторону.

– Он был моим лучшим другом.

* * *

Радек предложил вернуться в отель, прежде чем дальше обсуждать Саймона Азара. Профессор с отсутствующим видом откупорил абсент, хотя не было еще и десяти утра. Ничто не могло удивить Грея сильнее, чем услышанные в кофейне слова. Виктор и Саймон выглядели ровесниками, обоим было под шестьдесят, но на этом сходство заканчивалось. К тому же Грей никогда не видел, чтобы его босс нервничал из-за дел.

– Его настоящее имя – Дарий Гассомиан, – сообщил Виктор, усаживаясь в кресло напротив Грея. – Он из Нью-Йорка, а в Лондон переехал, когда учился в старших классах. Оба его родителя из Ирана. Когда я учился в Оксфорде, мы с Дарием были очень близки. Я не получал от него вестей со времен университета, хотя одно время до меня доходили слухи о том, где он и чем занят.

– Слухи? – переспросил Грей.

Виктор взял бокал двумя руками и навис над ним, подобно великану или темной хищной птице.

– Помнишь тот наш разговор о двух типах сатанизма?

– Конечно.

– Дом Люцифера и Церковь сатаны Лавея – примеры символического сатанизма, как ты, думаю, понимаешь и сам. А вот приверженцы L’église de la Bête и им подобные известны как теистические сатанисты, потому что на самом деле поклоняются дьяволу. Однако есть и третий тип, куда более редкий, и его корни уходят глубоко в историю, во времена, предшествовавшие даже гностикам. Он зародился в древней Персии, где и появилось само понятие дьявола.

– Опять зороастризм, – присвистнул Грей. – И твой друг-иранец.

– Он, конечно, иранец, но не питал любви к Зороастру, и расстались мы не по-дружески.

У Грея возникло неуютное подозрение, что Виктор знает слишком многое об этом третьем типе поклонения дьяволу, что бы тот в себя ни включал.

– А что случилось?

– Помнишь, я сказал, что происхождение дьявола – история для другого дня? – вздохнул Виктор. – К сожалению, этот день настал.

– Так всегда бывает.

Радек шевельнул бокал, и абсент закружился в крохотном водовороте.

– Большинство теологов даже не понимают, что концепция дьявола в качестве антагониста Бога возникла до появления христианства.

– Я бы решил, что идея злого божества лежит вне времени. Что она универсальна.

– Это не совсем так, – возразил Виктор. – Пантеистические верования в многочисленных божеств, добрых и злых, конечно, были очень распространены в древние времена, как и псевдомонотеистические религии вроде индуизма, где множество аватаров представляют собой различные грани одного высшего существа. Но лишь после возникновения авраамической концепции чистого монотеизма мы столкнулись с единым всемогущим Господом и проблемой зла.

– Что привело к потребности в созданиях с рогами и вилами, – подхватил Грей, хотя ему и пришлось обдумать слова Виктора, прежде чем ответить. Энциклопедические знания друга, касающиеся религий и культов, поражали Доминика, но во время подобных лекций он часто чувствовал себя студентом, который пытается не потерять нить рассуждений профессора.

– Совершенно верно. Как я сказал, дилемма теодицеи с самого начала беспокоила умы монотеистических теологов, но зороастрийцы подошли к ней по-новому задолго до наступления христианской эры.

– Дуализм, – кивнул Грей, припоминая прочитанное о зороастризме. – Вера в равную Богу сущность, которая ему противостоит.

Виктор встал и принялся расхаживать по комнате – воплощение эталонного профессора.

– Логическое решение проблемы зла. Зороастрийцы верили, что во Вселенной действуют силы-близнецы, Ахура-Мазда и Ангра-Майнью, известный также как Ахриман. Заратустра и его последователи поклонялись Ахура-Мазде как благосклонному Богу-создателю, в то время как Ахриман и его легион дэвов, или демонов, представляли собой силы тьмы.

– Весьма упрощенный взгляд.

– Концепция дуализма угрожала раннехристианской церкви, – пояснил Виктор. – Гностики, самая серьезная опасность для католической церкви в истории, заимствовали дуалистические элементы своей теории из веры в Ахримана. Так же поступили и многие другие еретики.

– Если честно, – откинулся на спинку дивана Грей, – мне легче представить, что какой‑нибудь злой божок там, наверху, творит всякие мерзости, чем уверовать в Господа, ответственного за существование геноцида и детской проституции.

– И многие ученые умы в истории с тобой согласились бы. Не будь католическая церковь так сильна, популярные дуалистические ереси вроде манихейства, катаризма, богомильства, альбигойства и марсионизма, скорее всего, дожили бы до наших дней. Кстати, святой Августин в течение девяти лет был манихеем.

– Святой Августин состоял в секте? – удивился Грей. – Я про манихеев в жизни не слышал.

– Это потому, что культы, ереси и альтернативные верования не просто осуждались католической церковью: они уничтожались.

– Звучит… космически. Сама идея злого бога.

Виктор перестал расхаживать, уголки его губ приподнялись.

– Кто на самом деле считает себя воплощением зла, Грей? Тебя бы удивил взгляд на вещи тех, кто находится внутри секты, даже такой ужасной, как L’église de la Bête.

– Думаю, я получил некоторое представление об истории и понял, что к чему, но как это связано с Дарием или с убийствами?

Виктор стоял перед окном, снова глядя в никуда. У Грея возникло подозрение, что он решает, сколько готов рассказать.

– В первую очередь я искал знания, и, надеюсь, ты это понимаешь. Когда в самом начале своего пути я учился в Оксфорде, то практиковал магию. Дарий, я и… одна девушка исследовали черную магию вместе.

Грею сложно было представить Виктора хоть молодым беззаботным студентом колледжа, хоть романтиком, но по задумчивому тоскливому взгляду профессора становилось ясно, что когда‑то именно таким он и был. А еще Доминик видел, что в воспоминаниях Радека таятся грусть и боль большой потери. Интересно, подумалось ему, не об этой ли девушке вспомнил Виктор после вопроса о том, был ли он женат?

– Есть группа черных магов, – продолжал профессор, – в которой верят, что магия исходит не только от законов Вселенной, но и от сущности или сущностей, которые держат под контролем темные силы. Таких магов называют дьяволопоклонниками.

Грей поднял вверх палец.

– Когда я читал о зороастризме, там говорилось про касту жрецов под названием маги, или волхвы. Конечно, они практиковали магию, откуда и пошло название, а также в честь трех библейских волхвов. У Ахримана тоже были свои маги?

– Говорят, что маги, которые поклонялись Ахриману, обучали царя Соломона темным искусствам, включая призывание демонов. Мы почти ничего не знаем о жрецах Ахримана, кроме того, что весь древний мир их боялся. И в исторических записях Ахриман практически не упоминается, если не считать трудов Рудольфа Штайнера, выдающегося философа и исследователя Гёте. Он работал в начале двадцатого века.

– О нем я тоже ничего не знаю, – заявил Грей.

Виктор отошел от окна, чтобы приготовить еще абсента. Пристраивая к бокалу ажурную лопаточку и кубик сахара, он сообщил:

– Штайнер был основоположником движения, которое назвал антропософией. Оно сочетало в себе элементы ницшеанства, философии Гёте, европейского трансцендентализма и теософии. У Штайнера появилось довольно много последователей, хотя его космология была весьма причудливой. В его представлении в человеческой эволюции и духовном развитии ключевую роль сыграли три фигуры: Христос, Люцифер и Ахриман. Ученый считал, что ахриманическое влияние существует с середины пятнадцатого века и что Ахриман воплотится в течение третьего тысячелетия, как когда‑то воплотился Христос.

– Третье тысячелетие ведь сейчас? По-моему, «причудливая» космология – это очень слабо сказано.

– Просто других точек отсчета у Штайнера нет, – пояснил Виктор.

– И еще догадка, – сказал Грей, вставая, чтобы размять ноги. – Твой старый приятель был дьяволопоклонником.

– В яблочко, – поджал губы Радек.

Грей отнес в кухню свою чашку из-под кофе и вернулся к шефу.

– И сам ты тоже.

– Я баловался этим, – спокойно подтвердил тот, – но в итоге отказался.

Грей давно знал, что интерес Виктора к религиям и культам выходит далеко за рамки деятельности по охране закона. Он не раз задавался вопросом, что руководит Радеком, когда тот принимает решение: желание помочь жертвам или стремление удовлетворить собственное любопытство.

– И что же это для нас означает? – спросил Грей.

– Дарий, он же Саймон, был невероятно умен и талантлив, но при этом неловок и ужасно замкнут. Такой, знаешь, изгой общества. Трудно поверить, что в Сети я видел того же человека, хоть в этом и нет никаких сомнений. А еще маги, в особенности дьяволопоклонники, стараются нигде не светиться.

– Может, твой давний приятель с годами сменил приоритеты, – предположил Грей. – Решил, что ему больше хочется обзавестись «порше» и стайкой сексапильных юных последовательниц.

Виктора это явно не убедило.

– А вообще у дьяволопоклонника, – рассуждал Грей, – мог найтись мотив объявить еретиками и Маттиаса Грегори, и Ксавье Марселя.

– Да, возможно.

– Но, конечно, не исключены совпадения – и мантия дьяволопоклонника, и активность Саймона как раз во время убийств.

– Конечно, – подтвердил Виктор.

– Только я не особенно верю в совпадения.

Они молча уставились друг на друга, и на лице профессора было написано согласие.

– Первоочередной вопрос, – сверился со своими часами Грей, – остановится ли на этом преступник. Мы раскрываем старые убийства или предотвращаем новые?

– Утром мне позвонили из Интерпола. Жак Бертран, с которым я работаю много лет, сказал, что пришло еще одно письмо, на этот раз – главе Круга магов в Йорке. Это одна из старейших в мире общин.

– Я даже не знал о существовании общин магов.

– На самом деле их много.

– Похоже, сегодня у меня день просвещения, – усмехнулся Грей. – И речь в письме снова идет о шести днях?

– Да, только три из них уже прошли.

– Значит, едем в Йорк?

– Я еду, но не сразу, – сказал Виктор, уткнувшись взглядом в бокал. – Нужно кое-что расследовать в Сан-Франциско, основываясь на новой информации.

Грей даже не стал пытаться уточнить, о чем речь, спросив вместо этого:

– А мне что делать?

– Мне нужно, чтобы ты занялся смертью Ксавье.

Доминик медленно кивнул.

– В этом есть смысл.

– Хорошо. Я куплю на вечер билет в Париж. Нельзя терять время.

Грей попрощался и двинулся к выходу, но притормозил, полуоткрыв дверь:

– Еще один момент.

– Какой? – подал голос Радек.

– Я понимаю, почему ты не упомянул дьяволопоклонников раньше. Помалкивать о некоторых вещах вполне естественно, Виктор, у всех есть свои секреты. Просто постарайся, чтобы они не повлияли на расследование, над которым я работаю.

Глава 15

Париж

Из угловой кабинки Люк Морель-Ренар наблюдал за людьми, толпящимися в дешевом баре Восемнадцатого округа. Пусть в этом районе и располагалась базилика Сакре-Кёр, он тем не менее оставался одним из самых неблагополучных в Париже, и Люк некоторое время сокрушался, что мигранты из Северной Африки и других мест заполонили места, где прошло его детство, принеся с собой безработицу и преступность.

Люк был восходящей звездой ультраправой организации Unité Radicale [6], которая, однако, была распущена после неудачного покушения на Ширака. Тогда к Люку, преуспевшему как в ораторском искусстве, так и в идеологии ненависти, обратился некий член L’église de la Bête. Поначалу Морель-Ренар был шокирован безнравственностью этой подпольной группировки и требованиями, которые она предъявляла к своим последователям, но потом понял, что его устремления, как плотские, так и политические, могут быть удовлетворены именно там.

Руководство Ксавье никогда не нравилось Люку: на его вкус, лидер был слишком уж прямолинейным. К тому же, если пресса пронюхает о связях Люка с Церковью Зверя, от него отшатнутся даже собственные последователи-радикалы. Церковь помогала его политической карьере изнутри, а не снаружи.

Когда в углу завязалась драка, Люк размышлял о том, какой он удачливый. Ксавье мертв. Теперь Люк отвечает за руководство церковью, и единственный человек, перед которым придется отчитываться, куда больше соответствует его целям. По сути, Люк пришел к пониманию красоты и могущества точки зрения Волхва и теперь считал себя его верным учеником. Тот пообещал помочь политической карьере Люка, и не только. Далеко не только.

Драка в углу закончилась, и редкая для этого места тишина снизошла на толпу, когда бармен прибавил звук телевизора. Снова выступал Саймон Азар, и его слушал каждый член профсоюза, байкер, анархист, сатанист и районный хулиган. Люк, благоговея, наблюдал, как Саймон, сидящий в кресле с высокой спинкой, преподносит аудитории мощную смесь интеллекта, харизмы и непритязательной мудрости, которая находит путь к сердцам и работяг, и умников, и маргиналов. Религиозные лидеры уже осудили Азара, но остальные представители огромной части человечества, плавающей в мутных водах агностицизма, цеплялись за надежду, которую он давал, как за спасательный круг.

Люк слушал переводчика.

– Сегодня утром я вышел в Сеть, и знаете, какие на этой неделе три главные новости? – Саймон принялся загибать пальцы. – Первая: еще одно землетрясение на Гаити. Вторая: сильное наводнение в Бразилии уничтожило тысячи домов и урожай на миллионы долларов. Третья: итальянец, живущий в элитном районе меньше чем в миле от Ватикана, похитил и расчленил двух местных школьников. – Азар помолчал, чтобы все обдумали ужас случившегося. – Знаете, что объединяет эти кошмарные события? Дело в том, что они произошли всего за одну неделю в трех странах, где особенно развиты католицизм и набожность. Сколько десятков тысяч и даже миллионов жителей подобных стран, сколько миллионов молились на этой неделе о мире и процветании? И к чему привели их молитвы, чем помогли несчастным душам, погибшим в результате этих происшествий? По меньшей мере нелепо думать, что Бог убивает наших детей или допускает подобные несчастья, какой бы теологической системы ты ни придерживался. Мы не принадлежим к рациональному виду, а, скорее, склонны рационализировать. И делаем все необходимое, чтобы вписать Бога в привычные нам рамки.

Толпа одобрительно загудела.

– А если бы подобные трагедии произошли в безбожной стране, где люди приходят в мир, стреноженные первородным грехом, а вечное проклятие довершает дело? Кем надо быть, чтобы создавать людей столь ужасно несовершенными, а затем обречь большинство из них на бесконечное наказание? – Саймон хлопнул в ладоши и подался вперед в кресле. – И кто, спрашиваю я вас, в таком случае являет собой зло? Ах, скажете вы, но ведь ада на самом деле не существует, а вечное проклятие – просто миф. Но каково же в таком случае, спрошу я, значение жертвы Христа? От чего нас спасать? – Он развел ладони. – Я понимаю, что многие из вас не верят в концепцию ада и вечного проклятия, но зачем цепляться за идеалы, включающие столь анахроничные понятия? Почему бы не стать свободными мыслителями, свободными существами? Чего нам тут бояться, кроме непрожитой жизни?

Выражение безграничной печали появилось на вытянувшемся лице Саймона.

– Разве не пришло время пересмотреть наше представление о Боге? Предположить, что не мы созданы по его образу и подобию, а он – по нашему? Что ему знакомы наши удовольствия, наша боль, вся щемящая красота нашей любви, наших потерь и стремлений, все эти отличительные черты человеческого бытия, всё, что мы знаем. И всё, что мы имеем. Разве не пришло время, – добавил он мягко, – начать искать универсальные решения наших проблем, а не заоблачные идеалы, которые разделяют народы, страны и города?

Даже зная, что́ на самом деле представляет собой выступающий, Люк обнаружил, что увлечен его речью. Ведь Азар просто-напросто говорил о Боге, о котором все мечтали, неважно, признавая это или нет. О мудром, заботливом, преданном, справедливом и совсем чуть-чуть небезупречном. Этот современный Бог, похожий на отца-домоседа, куда больше соответствовал сложностям нашего мира.

Люк мог лишь улыбнуться.

После того как он присоединился к Церкви Зверя, ему пришлось согласиться со старой мудростью, гласящей: самый коварный трюк дьявола заключается в том, что он сумел убедить людей, будто его не существует. Но для подобного трюка, учил Волхв, есть причина, и она заключается не в том, что дьявол собирается провести вечность, играя вторую скрипку. Наоборот, когда придет время, наступит переломный момент, баланс веры сместится, и тогда поднимется занавес, а толпе предстанет превосходящая всякое воображение иллюзия, сияющая и ужасная.

Сотовый Люка завибрировал, и он сглотнул, увидев номер.

Звонил Данте.

В жизни Морелю-Ренару доводилось совершать такое, что заставило бы покраснеть маркиза де Сада, но от разговоров с Данте он становился больным и неуравновешенным. Данте напоминал сущность, лишенную души, полость в форме человека, не содержащую ничего, кроме пустых глаз и жуткой татуировки. Возможно, Волхв был одарен Зверем, но Данте… Люк скорее умер бы, чем перешел ему дорогу. Извинившись перед друзьями, он побрел сквозь источаемую посетителями вонь на улицу и принял звонок:

– Oui?

– Человек по имени Доминик Грей едет задавать вопросы. Он должен кое с кем встретиться.

Разговор оборвался так же внезапно, как начался, а Люк остался стоять на улице с замолчавшим телефоном возле уха.

Глава 16

Весь перелет в Париж Грей отчасти ждал, что рядом с ним вот-вот возникнет незнакомка. Выходя в яркие огни и космополитическую суету аэропорта Шарля де Голля, он чувствовал одновременно облегчение и разочарование оттого, что этого не произошло. Грей не мог выбросить эту девушку из головы и понимал, что они с Виктором толком не обсудили ее странное появление и последующее исчезновение.

Но не только девушка тревожила Доминика. Нынешнее расследование едва началось, а он уже чувствовал, как внутренности завязались от напряжения в тугой узел – ощущение, которого у него не возникало после Зимбабве. Работая на Виктора, Грей и раньше вынужден был ставить под сомнение свое восприятие реальности, и теперь его беспокоило предчувствие, что это повторится снова.

А может, думал он, проходя паспортный контроль (в голове снова промелькнул образ незнакомки), может, это уже происходит.

Перед отъездом Виктор снабдил его тремя вещами: адресом квартиры Ксавье, телефоном Жака Бертрана из Интерпола и адресом бывшего журналиста-расследователя по имени Гюстав Руйяр, который когда‑то копал под Церковь Зверя. Судя по всему, найти ее почти не представлялось возможным, настолько она была засекречена и по-настоящему опасна, но Виктор предполагал, что, если Грей сошлется на него, журналист, возможно, согласится помочь. Грей попросил и номер телефона Руйяра, однако услышал в ответ, что тот в результате последнего взаимодействия с Церковью стал калекой, не выходит из дома и не пользуется современными средствами связи.

Замечательно.

Оставив рюкзак в отеле при аэропорте, Грей поехал в Париж поездом. В Городе огней он всегда чувствовал себя слегка неуютно, как крестьянин на господском балу, который вечно говорит не то, что нужно, и натыкается на мебель.

Первое посещение Парижа было самым удачным. Доминику понравилось непричесанное очарование левого берега Сены, величие Елисейский Полей, пекарни и уличная еда, превращавшие город в одно большое, полное ароматов кафе. Здешние подпольные бои показались насмешкой, и после того, как Грей победил в убогом спортзале лучших бойцов города, он забрал свой выигрыш, угостился плотным обедом, а потом, прихватив бутылку вина, устроился на мосту через Сену и любовался под янтарной луной величественным Нотр-Дамом.

В этот раз никаких зачарованных огней не предвиделось. Грей решил начать с бывшего жилья Ксавье Марселя, больше известного как Черный Клирик. Впрочем, соседи знали его как Жан-Поля Бабена. Грей позвонил Бертрану, человеку из Интерпола, и договорился, что в квартире Ксавье его встретит полицейский.

Следуя указаниям Жака, Грей отправился на метро в Девятый округ. Потом пошел на юг и оказался на красивой улице, застроенной пепельными зданиями. Тут и располагалась квартира Ксавье. Возле нужного дома, прислонившись к стене, его поджидал человек в костюме. Несмотря на выправку и внимательный взгляд полицейского, в глазах у него мелькало нечто, весьма для полицейского нетипичное.

Страх.

Грей продемонстрировал удостоверение Интерпола, которое Виктор оформил ему несколько месяцев назад. Доминик использовал его в первый раз и оттого чувствовал себя несколько странно. Полицейский изучил удостоверение и спросил:

– Parlez-vous Francais? [7]

– Non, pardon, – ответил Грей. – Parlez-vous Anglais? [8]

Полицейский, отпирая дверь, проговорил с полуулыбкой:

– Non, – и жестом показал посетителю, что тот может бродить, где ему вздумается.

Входя в квартиру, Грей ожидал увидеть заляпанные кровью стены или пентаграммы, начертанные мелом на полу, но вместо этого оказался в доме педанта. Все тут содержалось в порядке, полы были натерты, мебель аккуратно расставлена, корешки книг на полках подобраны по размеру. Грей миновал просторную гостиную и оказался в кабинете. Он почувствовал легкий озноб, увидев название книги на письменном столе. Она лежала закрытая, из нее торчала закладка, а заглавие на обложке гласило «Le Livre de Lucifer». Как будто Грей оказался в типичном доме представителя верхушки среднего класса, только вместо Библии в кабинете лежала «Книга Люцифера».

За письменным столом виднелся встроенный стеллаж. Грей всегда считал, что о личности человека лучше всего судить по его библиотеке, и книги Черного Клирика не подкачали. Грей говорил по-испански и опознал достаточно похожих латинских слов, чтобы понять большинство названий. Литература на стеллаже тоже содержалась в порядке: классики на одной полке, история и философия на другой, религиозные труды на удивление многочисленных вероисповеданий на третьей, ну и, конечно, полки, где стояли книги, которых не могло здесь не оказаться: там том за томом выстроились сочинения, касающиеся магии, оккультизма и сатанизма. Некоторые из них сияли современными переплетами, а некоторые, наоборот, выглядели такими старыми, что, казалось, коснись их, и они рассыплются в пыль.

Грей порылся на столе, но не обнаружил ничего интересного, потом переместился в спальню с паркетным полом, где, в соответствии с полицейским рапортом, и было найдено тело. Комната имела совершенно безобидный вид: двуспальная кровать с изголовьем из красного дерева у стены, большой шкаф ей в пару, прикроватный столик с лампой и будильником. В ванной тоже не оказалось ничего необычного: мыло, мужские средства ухода за кожей, бритвенный набор, две зубные щетки. Часть полочек отводилась девушке Ксавье, тут хранились косметика, дезодорант, предметы женской гигиены, продолговатый флакон духов.

Грей открыл дверь шкафчика и скривился. Внутри на стенке висел изогнутый нож с украшенной драгоценными камнями рукояткой. Доминику была известна репутация Черного Клирика, и назначение ножа он тоже представлял.

Больше ничего примечательного в квартире не нашлось. Когда Грей закончил осмотр, детектив запер за ним дверь и поспешил к своей машине. Грей постучал в квартиру на той же лестничной площадке. Через несколько мгновений ему открыл пожилой мужчина в костюме, взгляд которого сразу переместился с незваного гостя на квартиру Ксавье. Мужчина сглотнул и проговорил:

– Oui?

Грей показал удостоверение и спросил:

– Parlez-vous Anglais?

– Да. Но я уже разговаривал с полицией.

– Понимаю, – кивнул Грей. – Вы были здесь в ночь смерти Ксавье Марселя?

– Да.

– Не заметили ничего необычного?

– Нет.

– Он вернулся домой один?

Взгляд соседа вновь скользнул к дверям квартиры Ксавье.

– Я не видел, как он пришел.

Грей поджал губы: слишком уж часто сосед моргал, и это выдавало ложь.

– С ним здесь кто‑то был?

– Пардон? – спросил сосед, словно не поняв вопроса.

– Я понимаю, вы не питали любви к месье Марселю, но все, что вы мне скажете, поможет другим людям.

– Не питал любви? Мой сосед был настоящим чудовищем. Я уже связался с риелтором и в этом доме больше не останусь.

– Может быть, в тот день вы заметили, как кто‑нибудь входит в дом? Неважно, в какое время, – сказал Грей.

– Тут была женщина, но женщины появлялись постоянно. Даже до того, как я узнал, кем был мой сосед, мне стало ясно, что у него… – Он помахал руками. – Как это сказать… ненасытный аппетит.

– Как выглядела женщина?

– В пальто и в шляпке. Лица я не видел.

– Когда она появилась? – поинтересовался Грей.

– Не помню.

– Но вы не видели, как пришел Ксавье?

– С чего вдруг? Я за соседями не шпионю.

– Но девушку‑то вы видели, – заметил Грей.

– Я выходил собаку выгулять.

Старик попытался закрыть дверь, но Грей придержал ее рукой.

– Девушка была худой, высокой, белой, черной? Блондинкой, брюнеткой?

– Не помню.

– А вы постарайтесь вспомнить.

Сосед совсем скис, его глаза опять метнулись к двери Ксавье, и он отступил на шаг.

– Извините, месье, больше мне сказать нечего.

Грей убрал руку, и старик закрыл дверь. Доминик стоял в одиночестве, а по улице гулял сильный ветер.

Глава 17

Виктор вышел из отеля и зашагал в сторону Полк-стрит, чтобы встретиться с Золтаном Керекешем: венгр держал букинистический магазин, который специализировался на книгах по оккультизму. Тревога за Грея трепетала в профессоре, превращаясь в щупальца страха, которые тянулись вверх и сжимали грудь.

Церковь Зверя была опасным, пугающим культом. Виктор уже занимался ею, когда девочки-близнецы из богатого парижского пригорода стали жертвами ритуального убийства, однако внедриться в секту ему не удалось.

Это был один из немногих его провалов, и Радек считал, что ему очень повезло выжить. Грей был грозным противником, но L’église de la Bête базировалась в Париже и играла не по тем правилам, что все остальные, причем так было даже до того, как кто‑то осмелился убить Черного Клирика. Его смерть потрясла Виктора. Радек не знал в преступном мире тех, кто осмелился бы поднять руку на Ксавье.

Виктор шел по Калифорния-стрит через тихий роскошный район Ноб-Хилл; ветер гулял по улицам и забирался под ткань костюма. Профессор и раньше встречался с Золтаном как в процессе расследования, так и подбирая книги для личной библиотеки. Сам Керекеш тоже был магом – по слухам, одним из тех немногих, кто смог достичь высочайшего ранга ипсиса, «совершеннейшего», в герметическом ордене «Золотая заря», прославленной группе магов, утверждавшей, что в число ее членов входили Брэм Стокер, Йейтс и Алджернон Блэквуд. Хотя орден и был официально распущен век назад, многие уверяли, что Сэмюэль Макгрегор Мазерс [9] сделал это для отвода глаз, а на самом деле «Золотая заря» тайно продолжает свою деятельность.

Эти слухи никогда не интересовали Виктора, но ему было известно, что Золтан при всей своей эксцентричности держит руку на пульсе оккультного сообщества. Если кто‑то сподвиг Оука напакостить Маттиасу, думал профессор, то магазин Керекеша – подходящее место, чтобы начать задавать вопросы.

Недавнее появление Дария под именем Саймона Азара не шло из головы у Виктора, мысли о бывшем друге плескались там, как мутные воды заболоченного канала.

Все это не имело смысла. Дарий, пусть и обладавший выдающимся интеллектом, не отличался ни привлекательностью, ни харизмой. Чтобы стать тем человеком, выступление которого видел Радек, Гассомиану пришлось бы поступить в школу очарования и претерпеть в зрелом возрасте физическую метаморфозу.

Тем не менее и это тоже предстояло расследовать. Виктор почувствовал едкий привкус во рту. Мало чего в жизни ему хотелось еще меньше, чем контактировать с Дарием Гассомианом.

Когда Виктор свернул на Полк, мысль о бывшем друге вцепилась в него, утаскивая в кроличью нору прошлого. Он позволил воспоминаниям завладеть им, хотя всегда старательно подавлял их. Но сейчас ему хотелось яснее увидеть настоящее.

* * *

Надежда стать черными магами превратилась для трех молодых людей в мощный соблазн, но сперва они должны были провести исследование. Начали с современного канона: «Доктрина и ритуал» и «История магии» Элифаса Леви, «Некрономикона» и Лавкрафта, Блэквуда, Диона Форчуна, с трудов и речей Алистера Кроули. Потом копнули глубже, обратившись к Блаватской и теософам, Френсису Баррету и Макгрегору Мазерсу. Изучали поздних алхимиков Исаака Ньютона и графа Сен-Жермена, а затем бросили вызов нечестивым умам Артура Ди, Корнелиуса Агриппы, мага Абра-Мелина и других оккультистов эпохи Возрождения. Словно кроты, которые роют ходы в тайную гору, друзья проникали все глубже и глубже, находя древние книги и еще более древних мастеров, которые жили во времена, когда миф сливался с реальностью, царь Соломон и Аэндорская волшебница смотрели в небо, ища ответов, а Гермес Трисмегист и египтяне возводили пирамиды и постигали неизведанное.

Троица соратников становилась все увереннее, переходя от простеньких загадок к более сложным заклинаниям и ритуалам, и в конце концов отважилась взяться за самые серьезные гримуары. Сложно было понять, все ли получалось как следует, ведь по большей части настоящая магия не дает очевидных результатов. Но кое-что Виктор мог с уверенностью сказать о каждом темном заклинании, сотворенном при свете луны: сам процесс был захватывающим. Они втроем танцевали со скрытыми силами Вселенной, разрывая оковы человеческих условностей, исследуя глубочайшие пласты реальности и сознания.

Они встречались с другими оккультистами и начинающими магами, попадали на вечеринки с наркотиками и сексом, но важнее всего был невероятный трепет волнения оттого, что их суда выходят в воды неизведанного.

Для Виктора это было счастливейшее в жизни время, наполненное открытиями молодости, погруженное в романтическую дымку мистики, которая тает с появлением обязанностей взрослой жизни. А тогда его ощущения были невероятно свежими, трепетными, живыми.

Хотя Виктору и нравился оккультизм, он все же не был поглощен им так беззаветно, как Дарий. Их троица виделась самому Радеку известными персонажами чешского кукольного театра, марионетками, которые суют носы в странное и ковыляют по сцене жизни, постоянно оставаясь в дураках. Их поход в мир магии не дал никаких реальных ответов, и они знали не больше этих марионеток.

Виктор замечал, что Евино увлечение оккультизмом достаточно поверхностно. Она относилась к магическим практикам примерно как к ролевой игре и участвовала в них, чтобы заполнить внутреннюю пустоту, от которой не могли спасти ни вечно отсутствовавший отец-коммивояжер, ни мать, кодеиновая наркоманка. Больше всего Еве нравились ритуалы с употреблением наркотиков, а вот Виктор после нескольких попыток решил, что это не для него. Так оно и оставалось до тех пор, когда много лет спустя ночной кошмар религии джуджу не окутал Лондон и Виктору не пришлось прибегнуть к абсенту, чтобы приглушить воспоминания об ужасах, свидетелем которых ему довелось стать.

Пока Виктор искал ответы, а Ева – утешение, Дарий стремился к могуществу. В отличие от Радека, который отличался прохладной, пусть и несколько отстраненной уверенностью, Дарий происходил из бедной семьи и был не в ладах с миром. Болезненно худой и хрупкий, он никогда не встречался с девушками и не мог наслаждаться всякими жизненными удовольствиями, если только Виктор за них не платил. Радеку было ясно, что магия дает другу ощущение контроля, которого он прежде не испытывал. Любимым художественным произведением Дария был «Фауст» Гёте; Гассомиан говорил Виктору, что, будь у него шанс вызывать дьявола, он не задумываясь воспользовался бы им, а потом уже стал беспокоиться о том, как избежать последствий.

Лишь одно чувство в Дарии было сильнее стремления к власти, и это была страсть к Еве. Виктору было все сложнее и сложнее скрывать то электричество, которое пробегало между ним и Евой. Он знал, как больно бывает Дарию, когда Ева смотрит сквозь него.

Впрочем, Виктор заблуждался не меньше Дария. Вначале он ошибочно принял внутреннюю сосредоточенность Евы и ее склонность к самоанализу за стеснительность, а впечатлительность – за слабость. Теперь он знал, кто она на самом деле: умное, очень эмоциональное, сложное человеческое существо, чья красота не уступает эмпатии. А еще она находила утешение в цельности Радека, возможно видя в нем такую же отстраненность, как в отце, вот только до Виктора ей не удавалось достучаться. А ведь он был знаменит в кампусе – красивый умный иностранец, выделяющийся среди других студентов даже ростом.

Виктор и Ева начали тайком встречаться, хоть Виктор и знал, что Дария бесит их взаимное притяжение, а еще сильнее – их жалость. Впрочем, знал он и то, что Дарий никогда не пойдет на разрушение их трио, ведь это означало бы потерять возможность видеть Еву.

Дарий нашел утешение в магии, в которой преуспел даже больше Радека. У него явно имелся дар. Ловкость его была необычайной, стойкость уже стала легендой, а что важнее всего, он обладал тем, чего друг не смог добиться даже усилием своей недюжинной воли, – верой.

Виктор понимал: если магия действительно работает, путь даже просто как некая неизученная функция Вселенной, в нее нужно хотя бы поверить, чтобы увидеть результат. Именно это прежде всего вело Радека и терзало его. Он пылал желанием знать, но при этом ни во что не верил. И хотел, прямо‑таки жаждал доказательств, которые могли бы породить веру.

В Дарии же вера имелась в изобилии, ее было так много, что он не сомневался: истинная магия живет там, где эзотерические навыки мага встречаются с загадочными высшими силами. Дарий никогда не провозглашал себя приверженцем какой‑нибудь религии или морали, но пришел к убеждению, что особенно явственно на людские молитвы и магические ритуалы реагируют так называемые силы тьмы.

В тот год после вечеринки в канун Дня Всех Святых в Дарии что‑то переменилось. Он все меньше и меньше разговаривал с Виктором, стал угрюмым и злым. Они втроем чуть не рассорились, когда Дарий заявил, что ради прогресса в магии нужно последовать примеру Алистера Кроули и устроить совместную сексуальную оргию. Алистер Кроули – возможно, самый одиозный черный маг из всех когда‑либо живших на свете, в 1923 году названный британскими таблоидами главным грешником, автор нашумевшего девиза «Делай что хочешь», – был идеалом Дария.

Ева пригрозила никогда больше не разговаривать с Дарием, если тот хотя бы заикнется еще раз на такую отвратительную тему. Сокрушенный Гассомиан стал использовать для своих магических экспериментов проституток.

К тому времени они с Виктором знали, что разрыв неизбежен, однако ни один не догадывался, каким серьезным он будет и при каких ужасных обстоятельствах произойдет.

* * *

Воспоминания Виктора прервались, когда вдалеке открылся безбрежный простор Тихого океана. Профессор понял, что забрел слишком далеко, и отругал себя за отрыв от реальности. Вообще‑то, такое поведение было ему несвойственно.

Несмотря на холод, от тела под костюмом шел жар – так он разгорячился от воспоминаний. Виктор поправил галстук и зашагал к букинисту, снова целиком и полностью пребывая в настоящем.

Магазин Золтана находился в середине пересекающей Полк улицы. Узенькая дверь была почти незаметна, а сама улица так круто уходила вверх, что автомобилям приходилось парковаться под углом к обочине.

Колокольчик звякнул, когда Виктор вошел в магазин.

Глава 18

Грей купил на улице «крок-месье», сэндвич с ветчиной и сыром, и теперь живал на ходу, обдумывая утренние события. Увидеть своими глазами место преступления никогда не повредит, однако он сомневался, что обнаружит интересные детали, разве что удастся выйти на кого‑то из сектантов. Но даже если так, вряд ли адепты начнут с ним откровенничать над чашкой капучино, обсуждая дела Церкви Зверя. Впрочем, с этим он разберется, когда придет время.

Следуя инструкциям Виктора, Грей направлялся к дому журналиста, который, возможно, согласится ему помочь. Квартира Гюстава Руйяра располагалась в непрезентабельном районе Сен-Дени, одном из тех участков города, где селились художники, маргиналы и убежденные урбанисты, которые зарабатывали немного, но хотели непременно жить в городе.

По словам Виктора, Руйяр расследовал похищение девочек-близнецов, расчлененные тела которых в конце концов нашли в канализации, и сделал об этом репортаж. Он разоблачил нескольких известных членов Церкви Зверя, но, несмотря на длительное следствие и огромный общественный резонанс, никого так и не арестовали.

На беду Гюстава, однажды к нему в дом явились двое в козлиных масках, которые, уходя, оставили его с пыточным инструментом под названием «Колыбель Иуды» в заднем проходе. Соседи спасли Руйяра от смерти, но ужасные истязания сделали из него калеку.

Грей подошел к дому журналиста, видавшему виды каменному грязному зданию. Оно стояло на углу оживленного перекрестка. Судя по здешним захудалым барам и магазинчикам, по вечерам тут, возможно, было еще более людно. Идеальное место для того, кому неуютно в изоляции, думал Грей. Для того, кто вынужден жить в страхе.

Войдя в дом следом за одним из жильцов (правда, пришлось показать удостоверение Интерпола, чтобы тот не заподозрил дурного), Грей поднялся на четвертый этаж. Он стучал и стучал в сплошь металлическую дверь, которая явно была установлена специально, но ответа все не было: из квартиры не доносилось никаких звуков.

Доминик покричал, постучал еще громче, а потом вытащил отмычку. Дверь поддалась в считаные секунды, и Грей удивился, что она не заперта ни на засов, ни на цепочку. Стоило только распахнуть створку, изнутри хлынул смрад смерти, саваном окутав Грея. Он прикрыл рот и нос рукавом, пригнулся и вошел.

В центре комнаты с высоким потолком на деревянной балке вниз головой висел мужчина. На шее и запястьях у него виднелись следы порезов, над лужей свернувшейся крови на полу роилась туча мух. Грей предположил, что смерть наступила несколько дней назад.

Он обыскал квартиру и не нашел ничего интересного, кроме пустого чехла для ноутбука и нескольких фотографий, по которым стало ясно, что тело в центре комнаты принадлежит Гюставу Руйяру. Сфотографировав покойника на телефон, Грей послал снимок Виктору, сопроводив коротким текстом.

Гюстав закончил свое расследование несколько лет назад. Зачем убивать его спустя такое долгое время?

Доминик мог придумать всего три причины. Либо Руйяр возобновил расследование, что казалось маловероятным, либо кто‑то перехватил электронное письмо, отправленное ему Виктором, – в такое тоже не верилось: судя по состоянию тела, журналист умер еще до того, как ему написал Радек.

Третья версия выглядела для Грея самой разумной.

Гюстав оставался нерешенной проблемой, а у Церкви Зверя как раз сменилось руководство.

* * *

Грей вышел из квартиры на улицу, обшаривая взглядом каждую машину, каждую витрину, каждое лицо. Ему удалось вспомнить достаточно французских слов, чтобы перед уходом позвонить в полицию, не называя себя: он был не в том настроении, чтобы отвечать на вопросы. Французская полиция не помогла Руйяру раньше, а теперь и подавно не поможет, даже к гадалке не ходи.

День клонился к вечеру, когда Доминик решил вернуться в квартиру Ксавье. Потеря Гюстава нанесла расследованию в Париже серьезный удар. Других зацепок у Грея не было, он не говорил по-французски и по опыту знал, как трудно добывать свидетельские показания, когда речь заходит о пугающих и смертельно опасных сектах.

Однако самая большая надежда все равно была сейчас на то, что ему удастся найти человека, который подробнее расскажет об убийстве Ксавье. Возможно, какой‑нибудь другой сосед окажется общительнее. Грей понимал, что шансов мало, но Радек пока не ответил, а Доминика обуяла жажда деятельности.

Он заметил хвост, едва нырнул в метро. Спускаясь по длинному эскалатору, Грей косился через плечо, чтобы проверить, не происходит ли сзади чего‑то необычного. Футах в пятидесяти он заметил русоволосого мужчину в коричневом пуловере, который шел чуть-чуть слишком целеустремленной походкой и чуть-чуть слишком уверенно смотрел прямо перед собой.

Грей помедлил, покупая билет и сверяясь со схемой метро. После этого он воспользовался людным туалетом, но, когда вышел оттуда, русоволосый стоял у газетного киоска на углу. Грей прошел через турникет и спустился на платформу, но тип в пуловере по-прежнему тащился за ним. Грей рискнул бы поставить солидную сумму на свою версию о том, кто именно послал за ним хвост, и не собирался упускать шанс что‑нибудь выяснить. Он вернулся на метро к станции «Гавр-Комартен» и зашел в лифт как раз перед тем, как закрылись двери, стараясь выглядеть как можно естественнее. А потом, наверху, заскочил в аптеку, откуда был хорошо виден выход из метро. Мужчина в пуловере выскочил оттуда, посмотрел в обе стороны и бросился в сторону квартиры Ксавье. Грей подозревал, что филер догадался о его намерении направиться именно туда. Теперь они поменялись ролями.

Добравшись до улицы, где жил Ксавье, Грей увидел, что русоволосый ошивается перед домом погибшего. Потом тот нашел скамейку и притворился, будто читает журнал. Доминик укрылся в небольшом парке: это было несложно, потому что деревья еще только начинали облетать. Наконец тип в пуловере сверился с часами, позвонил по мобильному и заговорил, возбужденно размахивая свободной рукой.

Лишь когда сгустились сумерки, тип наконец покинул скамейку. Следом за ним Грей прошел через роскошный квартал в другой, похуже, где стоял металлический скрежет: работники и хозяева магазинов опускали на ночь подъемные двери.

Потемки облегчали задачу Грея, и он подумал, не затащить ли русоволосого в пустой переулок, чтобы поговорить по душам, но потом решил, что слежка может привести в какое‑нибудь более интересное место. К тому же существовала вероятность того, что у Доминика с типом в буквальном смысле не найдется общего языка.

Теперь они оказались в довольно изолированной части города, где главным образом располагались склады и авторемонтные мастерские. На улицах было до жути тихо и пахло пылью и машинным маслом. Мерцающие над головой огни Парижа давали достаточно света, чтобы Грей мог издалека следить за своей добычей.

Наконец тип нырнул в закрытый склад. Доминик выждал несколько долгих минут, прежде чем подойти к запертой на амбарный замок двери. Из склада не доносилось никаких звуков, и Грей, к своему удивлению, не обнаружил сочащегося из-под двери света. Он навис над замком и поработал отмычкой.

Добившись успеха, Грей как можно медленнее открыл дверь, порадовавшись, что она не скрипнула. Лунный свет проник внутрь, и глаза Доминика расширились при виде помещения со шкаф размером, пустого, если не считать потертой крышки люка в полу. Грей поднял ее, и глаза у него расширились еще сильнее, когда обнаружилось, что вниз, в темноту сбегает металлическая лестница.

Доминик прислушался, но не услышал ничего, кроме тихого журчания воды. Тогда он послал Виктору эсэмэску, в которой сообщил, где находится, достал фонарик размером с авторучку, чтобы подсвечивать себе путь, и ступил на первую ступень лестницы.

Глава 19

Нагоняющие клаустрофобию проходы, которые запомнились Виктору, никуда не делись из магазина Золтана. Стопки подержанных и редких книг громоздились не только на полках, но и на полу между стеллажами, поверх полок под самым потолком и в каждом свободном уголке прилавка. В одном из проходов появился хозяин – пожилой мужчина с непропорционально крупной головой и копной седых волос. Виктор понятия не имел, сколько лет Керекешу, но знал, что тот старше, чем выглядит, а значит, ему за семьдесят. Впрочем, находились люди, которые утверждали, будто Золтан учился магии вместе с Кроули и Блэквудом, что было невозможно, если только хозяин букинистического магазина не наткнулся в своих изысканиях на эликсир бессмертия. Золтан кивнул Радеку в знак приветствия и нырнул обратно в книжные дебри. Его неровная походка складывалась из психической энергии и поскрипывания конечностей.

Виктор последовал за ним. Керекеш брал книги с тележки и ставил их на полки. Во время разговора он не смотрел на посетителя.

– Ищете что‑то определенное? В прошлый раз, помню, вам нужно было второе издание Liber Iezirah. Оно действительно самое редкое. Желаете что‑то еще из каббалы?

Виктору приходилось напрягаться, чтобы понимать Золтана: тот говорил с сильным венгерским акцентом, из-за которого казалось, что букинист тихонько полощет горло. Будь на месте Золтана кто‑то другой, Радека потрясла бы такая память на покупку, совершенную больше двух лет назад.

– Сейчас я ищу кое-что другое, – сообщил Виктор. – Мне нужна информация.

– Я торгую не информацией, а книгами.

– Можно считать, это одно и то же, – криво усмехнулся профессор.

– Информации, которая исходит от людей, веры нет.

– Разве у книг нет авторов? – возразил Виктор.

– Все написанное становится истиной само по себе, превращается в самодостаточное непреложное произведение. Оно предстает глазам читателя без изменений, а тот уже интерпретирует его, как пожелает.

– Как бы то ни было, я ищу не книгу.

Виктор увидел, как улыбка приподняла уголки рта Золтана, хотя тот по-прежнему не сводил глаз с книжных стопок.

– Человек всегда ищет книгу.

– Я расследую смерть Маттиаса Грегори, – сообщил Виктор, – и полагаю, что вам известно, кем он был.

– Это так.

– Еще я полагаю, вам известно, кем был Ксавье Марсель, – продолжил профессор.

– И это так.

– Вы слышали хоть что‑нибудь об этих смертях в оккультных кругах?

– Хоть что‑нибудь? – переспросил Золтан.

Виктор скрипнул зубами. О непонятливости Керекеша ходили легенды.

– Нужна потенциально полезная информация. Слухи. Факты. И все, что в промежутке.

– О нет, тогда мне ничего не известно.

– В последнее время у вас были странные покупатели? – спросил Виктор.

Золтан перестал расставлять книги и устремил на гостя блуждающий взгляд, от которого тому всегда становилось неуютно. Профессор знал, что у букиниста плохое зрение, однако дело было не только в этом, но и в том, как взгляд Золтана никогда не останавливается на собеседнике, продолжая беспрестанное блуждание. Не то чтобы он осматривал помещение, нет; казалось, что разумом Керекеш совсем не здесь, а устремлен в иные миры и на иные планеты, невидимые прочим людям.

Насколько Виктору было известно, о прошлом Золтана сведений не имелось. Букинистический магазин словно бы существовал всегда, и ходили слухи, будто Керекеш прибыл из Бухареста на следующий день после смерти предыдущего владельца лавки, а еще через день приобрел все заведение целиком. Еще поговаривали, что и Золтан, и предыдущий владелец состояли в тайном ордене, секте магов, которая приглядывала за торговлей книгами, содержащими сокровенные знания, и следила за тем, чтобы редчайшие тексты попадали в руки лишь тем, кого маги считали достойными воплощать их таинственные планы.

– Среди тех, кто открывает мои двери, странных большинство, – заметил Керекеш, определенно имея в виду и Виктора тоже.

– Вы знакомы с человеком по имени Дуглас Оукенфилд?

– Не припомню такого.

– А кто такой Саймон Азар, знаете? – продолжал расспросы Радек.

– Нет.

Виктор шагнул в неизвестность.

– Его настоящее имя – Дарий Гассомиан.

– А-а, Дарий!

У Виктора непроизвольно вырвалось:

– Вы знаете Дария?!

– Он был здесь год назад или, может, два. Я вечно путаюсь с датами.

– Что он делал в Сан-Франциско? – Виктор едва не взорвался, когда Золтан пожал плечами. – И что он делал здесь, у вас?

– Искал книгу, конечно же. Я ведь уже сказал вам, что все ищут книгу, и неважно, известно им об этом или нет. И то издание было редким, на самом деле очень редким.

Виктор подался вперед:

– И что же это было?

– Ха, – хмыкнул Керекеш, и его взгляд сфокусировался на Викторе, – сразу бы и сказали, что хотите обсудить книгу.

Во время их разговора в магазин зашел покупатель, мрачный человек с коротко стриженными темными волосами и крупным римским носом. Золтан подождал, пока он уйдет, и перевернул табличку на двери. Теперь она гласила «Закрыто».

– Пойдемте, – позвал он Виктора. – Нам надо в подсобку.

Глава 20

Грей насчитал восемнадцать ступеней-скобок, а потом наконец оказался в скругленном тоннеле, который тянулся в обе стороны от лестницы. Темноту нарушал лишь слабый свет его карманного фонарика. Слышно было, как капает вода, а ноздри наполняла всепроникающая вонь. Использовать фонарик ужасно не хотелось, но другого выхода не было. Та часть тоннеля, что слева, шла под уклон, и Грей инстинктивно решил отправиться именно туда. Прежде чем пуститься в путь, он проверил телефон.

Сигнала не было.

Через несколько сотен ярдов тоннель выровнялся, и Грей подошел к запертым железным воротам. Сами ворота заржавели, а вот простой замок на них казался новым, и это заинтересовало Доминика. Он быстро справился с замком и прошел через ворота в тоннель, который выглядел иначе. Его грубо отесанные каменные стены подтвердили подозрения Грея.

Много лет назад Доминик был с экскурсией в парижских катакомбах. Он мало что запомнил, но знал: открытые для посещения участки являются лишь малой частью раскинувшейся под городом на двести миль сети узких тоннелей и пещер, во многих из которых лежат человеческие кости. После того как в XVIII веке разлагающая плоть на переполненных кладбищах начала загрязнять городские источники воды, трупы стали переносить в подземные каменоломни, где скидывали в ямы или замуровывали в стенах.

По мере пути тоннель сужался. Волосы на макушке Доминика задевали потолок, и можно было, расставив руки в стороны, коснуться обеих каменных стен. Прохладный воздух подземелья холодил потное тело, и по рукам побежали мурашки. Через некоторое время тоннель привел в пещерку, стены которой были выложены костями, и свет фонарика Грея отразился от их тускло-белой поверхности.

Он оказался в настоящих катакомбах, но не в той их вылизанной туристической части, которая ему запомнилась. Тут все было проще и беспорядочнее, кости и черепа валялись на полу и торчали под странными углами из стен. Грей находился один на один со скелетами, его фонарик отбрасывал по сторонам искаженные тени, а мурашки разбежались теперь по всему телу.

Отсюда тоннели змеились в пяти направлениях, и везде, куда ни глянь, виднелись кости. Оценивая обстановку, Грей заметил, как вдалеке, в одном из тоннелей, мелькнул свет факела. Он исчез так же быстро, как появился, и Доминик догадался, что кто‑то прошел через перекресток тоннелей. Направив луч фонарика под ноги, Грей двинулся туда, где видел свет: возможно, это единственный шанс что‑то выяснить, и при необходимости все еще можно повернуть назад.

Поперечный тоннель встретился ему через сотню ярдов. Справа виднелся слабый свет факела. Грей выключил фонарик и поспешил вперед. Сердце частило, его стук вторил шагам, и Грей старался не хрустеть попадающимися под ноги костями и не запыхаться. Затхлый воздух не шел в легкие.

Хотя впереди и был виден свет, вокруг стояла темнота, и поэтому идти приходилось с вытянутыми вперед руками, чтобы не врезаться в стену. Каждый раз, когда тоннель слегка изгибался, Грей отдергивал ладони, которые натыкались на торчащие из стен шишковатые фрагменты скелетов. Он понятия не имел, не идет ли за ним кто‑нибудь и сколько входов в катакомбы разбросано по всему Парижу. Грей знал, что испытывает свою удачу, но упорно продвигался вперед среди темноты и костей, и единственным звуком было слабое шипение и потрескивание чужого факела. Когда между Домиником и идущим впереди человеком оставалось примерно пятьдесят футов, в поле зрения появился другой источник света. В дальнем конце сияло что‑то куда ярче факела, освещая больший участок. Одновременно Грей услышал звук, от которого напрягая каждый нерв: несколько голосов что‑то говорили в унисон на иностранном языке.

Причем не просто говорили, а произносили нараспев.

Заклинали.

На слух фразы заклинания не казались французскими, это был какой‑то более древний, грубый, гортанный говор, который Грей не сумел опознать даже при всех своих способностях к языкам. Зато он сразу понял, что на взводе.

Плохая новость заключалась в том, что впереди его ждало неизвестно сколько народу, скорее всего членов Церкви Зверя, которые не обрадуются, если посторонний решит испортить им вечеринку. А хорошая новость состояла в том, что он подобрался достаточно близко и песнопения заглушали звуки его шагов.

Хотя теоретически Грей мог вернуться тем же путем, каким пришел, и оторваться от гипотетических преследователей, в сети тоннелей могли найтись короткие дороги, а также система предупреждения и ловушки, о которых он не подозревал. К тому же Доминик своими глазами видел пещеру, от которой расходилось пять коридоров, а значит, существовала большая вероятность, что кто‑нибудь может подкрасться к нему сзади.

Его цель, облаченная в черную мантию, находилась в двадцати футах впереди. Грей попытался прикинуть, сколько остается до конца тоннеля, и счел, что ярдов сто. Он миновал небольшую нишу слева и решил действовать, зная, что другого шанса поговорить с кем‑то из Церкви Зверя у него не будет.

Рванув вперед, он увидел устье большой пещеры, возможно одной из тех, куда массово сносили кости перед тем, как распределить их по более мелким тоннелям. Однако было ясно, что сегодня она используется для совершенно иных целей.

А может, подумал Грей мрачно, и нет.

Он напал на одного из обладателей черных одежд как раз в тот момент, когда в пещере появились несколько наряженных таким же образом фигур. В устье грота виднелось зловещее красное свечение, но Грей стоял слишком далеко, чтобы разглядеть его источник. Пришлось зажать незнакомцу рот, оттащить его назад и перекрыть кровоток, зажав шею между согнутой в локте левой рукой и плечом Грея. Доминик еще поднажал, подключив правую руку, которую затем переместил на макушку человека в черном, устроив ему эффект питона, обвившего жертву. Если провести этот прием правильно, перекрыв кислород, поступающий в мозг от обоих легких, противник отрубится быстрее, чем при обычном удушении. Грей шагнул назад, лишая человека в черном равновесия. Тот делал судорожные вдохи, сопротивлялся, зря расходуя драгоценный кислород, и через шесть секунд потерял сознание.

Перехватив факел мужчины, Грей оттащил жертву в нишу. Через секунду после того, как они оказались вне зоны видимости, в тоннеле замелькали тени: приближались люди с факелами. Грей затушил свой и затаил дыхание, ожидая, пока они пройдут, и понимая, насколько был близок к провалу.

Под полиэстеровой черной мантией обнаружились русые волосы и коричневый пуловер недавнего преследователя. Еще на нем были слаксы, а под пуловером – рубашка. Обыскав парня и не найдя никаких документов, Грей взял длинный изогнутый нож, который обнаружил в мантии, и положил на землю рядом с собой.

Чтобы не изувечить пленника, пришлось ослабить хватку через несколько секунд после того, как тот обмяк. Сейчас он начинал потихоньку шевелиться. Как только веки лежавшего затрепетали, Грей сильно ударил его по лицу, ошеломив и заставив издать стон боли. Эта оплеуха вдобавок продемонстрировала, кто здесь главный, – как и тот факт, что Грей сидел на груди сектанта, коленями прижимая к земле его руки и поджав ноги под ягодицы.

Сектант поизвивался, но безрезультатно, и уставился на Грея, который одной рукой держал у его горла нож, а другой вцепился ему в волосы. Доминик ждал, когда церемония наберет обороты. За следующие пять минут мимо них прошли трое с факелами, каждый раз Грей прижимал нож к горлу поверженного противника и натыкался на его немигающий взгляд.

Еще через несколько минут песнопения смолкли, слышен был лишь единственный голос, произносивший слова на том же резком языке. Толпа подхватывала их каждый раз, когда лидер делал паузу. Грей понял, что ритуал начался, и на дюйм отвел нож от горла пленника.

– Savez-vous ce que vous faites? – буквально выплюнул тот.

Грей обратил внимание на дорогие часы, ухоженные ногти и укладку на волосах, в которые вцепилась его рука.

– Говори по-английски.

– Вы соображаете, что делаете? – Человек изъяснялся на грамотном английском с почти незаметным акцентом. – Когда вас поймают, вам вырвут глаза и съедят ваше сердце.

Доминик снова ударил его, на этот раз так сильно, что глаза пленника закатились, и он обмяк. Тогда Грей встряхнул его и услышал хныканье.

– Ты лучше о своем здоровье побеспокойся, – бросил Грей, которому странно было вести допрос, когда фоном служили архаичные распевы – как будто они очутились в низкобюджетном фильме ужасов. Однако ему уже довелось повидать, на что способны члены Церкви Зверя, и он знал: ужасы, увы, происходят в реальности. – Буду краток, – продолжил он. – Поверь, тебе не хочется знать, что случится, если ты не ответишь на мои вопросы.

Пленник ухмыльнулся.

– С чего ты вообразил…

Грей прижал большой палец к впадинке на горле пленника и держал, пока тот не начал кашлять и задыхаться, а его глаза не выпучились от боли. Презирая пытки и считая их аморальными, особенно если к ним прибегали облеченные властью органы, сам Грей к этим органам не относился и давно принял необходимость порой делать то, что претит.

– Просто поверь мне на слово. – Грей не стал тратить время, выясняя, зачем этот человек следовал за ним в метро, и сразу задал главный вопрос: – Кто убил Черного Клирика?

Пленник молчал, и Грей вновь приставил нож к его горлу, одновременно давя на болевую точку под ухом, над нижней челюстью. Если нажать на нее достаточно сильно, боль станет невыносимой. Доминик понимал, что пленник не должен сомневаться в его намерениях, а то, чего доброго, не станет говорить или продержится слишком долго, израсходовав отпущенное Грею время. Чтобы все получилось, этот тип должен смотреть допрашивающему прямо в глаза и знать, что тот выполнит свои угрозы.

Впрочем, это было несложно.

Пленник выгнулся дугой, отчего шея плотнее прижалась к лезвию ножа. Грей перестал давить на болевую точку, опять схватил сектанта за волосы и спросил, выделяя каждое слово:

– Кто убил Ксавье?

От боли дыхание пленника стало прерывистым, но, едва переведя дух, он издевательски засмеялся:

– Неправильный вопрос.

– Так просвети меня, – предложил Грей и сильнее надавил на нож. Под лезвием проступили капли крови, и пленник торопливо заговорил. Чтобы облегчить боль, жертвы пыток готовы нести любую чушь; еще и поэтому Грей предпочитал жесткий и быстрый подход, благодаря которому можно надеяться на спонтанную реакцию.

– У нас новый лидер, – выдавил пленник, – на котором благословение Зверя. Ксавье отказался отойти в сторону. Но он больше не был в фаворе.

– А этот новый лидер, случаем, не носит черную мантию с серебряными звездами? – Грей увидел на лице мужчины удивленное узнавание. – Это он убил Ксавье?

– Он уничтожает каждого, кто встает у него на пути.

– Мне жаль тебя разочаровывать, – проговорил Грей, – но в ту ночь, когда Ксавье убили, ваш новый пророк был в Сан-Франциско.

Пленник снисходительно усмехнулся, как будто уже знал об этом и расстояние в шестьсот миль между двумя городами ничего не меняет. От его усмешки по спине Грея пробежал холодок.

– Где мне найти главаря? – спросил Доминик, но ответа не последовало. – Сегодня он здесь? – Грей снова прижал палец к горлу пленника, сильнее, чем раньше. Тот закашлялся, однако продолжал молчать.

Тогда Доминик отложил нож и снова вцепился в волосы мужчины.

– Скажу только один раз, повторять не буду. Я видел, что натворила ваша паства в квартире Гюстава. А вот вы обо мне ничего не знаете. – Большим пальцем свободной руки он накрыл глазное яблоко пленника и надавил, заставив того вздрогнуть. – Посмотри на меня. Посмотри. Если немедленно не скажешь имя главаря и как его найти, попрощайся с глазом. – Грей нажал сильнее, чувствуя, что глазное яблоко готово выскочить из глазницы. Крик пленника потонул в шуме обряда.

– Погоди! – Пальцы сектанта, как когти, царапали воздух, когда он пытался избавиться от руки Грея. – Я не знаю его имени и, клянусь, не знаю, где он и явится ли сегодня. Никто не знает. Он приходит и уходит, когда пожелает.

– Что это значит? – не понял Грей. – Где он живет?

– Совершенно неважно, где он живет. Он обладает данной Зверем силой.

Грей знал, что пленник говорит правду или по меньшей мере сам в это верит, но почувствовал: он кое-что утаивает. Пришлось сильнее надавить на глаз, и сектант забился в конвульсиях боли.

Голос Грея звучал резко:

– Я ничего не хочу слышать про магию. Ты что‑то знаешь о том, как найти лидера. Сосчитай до трех и говори – или лишишься глаза, и мы займемся вторым. Раз.

Пленник дергался и брыкался, но не мог ничего поделать.

– Два.

Перекрывая песнопения, на заднем плане ударил гонг.

– Ладно, хватит! – взмолился пленник, и Грей чуть ослабил давление. Но в голосе сектанта все равно плескалась боль. – Теперь выбор за тобой. – Его взгляд метнулся в сторону пещеры. – Ты только что слышал сигнал к жертвоприношению. Будешь мучить меня или пойдешь спасать девчонку? Ей осталось жить считаные секунды.

– Ты явно совсем меня не знаешь, – ровно ответил Грей. Жалкие крохи сочувствия, которые он испытывал к этому человеку, только что навсегда исчезли, но Доминик не собирался показывать, как его задело спокойное и явно правдивое заявление о жертвоприношении. – И время ты рассчитал неправильно, – продолжил он. – У девчонки есть эти секунды, а вот у тебя их нет. Три! – провозгласил он, надавив еще сильнее, так, что терпеть наверняка было невозможно, и чувствуя, как глазное яблоко начинает вылезать наружу.

– Лондон! – выкрикнул пленник. – Данте в Лондоне, он служит там Волхву. Понятия не имею, где и почему. Это все, что я знаю, Зверем клянусь.

Грей рывком приподнял его за волосы, ударив в висок локтем второй руки. Сектант вырубился, а Доминик взял нож и факел, поднялся на ноги и накинул черную мантию, прежде чем броситься вперед по тоннелю.

Глава 21

Золтан провел Виктора через череду похожих комнат в последнюю, которая выглядела чуть менее захламленной, хоть и была набита книгами, относящимися ко всем мыслимым направлениям магии и оккультизма. Тома выстроились на полках в соответствии с тематикой: книги о египетской и вавилонской магии, магии друидов и более экзотические – по шаманизму, некромантии, геомантии и нумеромантии. Были и разрозненные томики, названия которых заставляли Виктора качать головой, например «Разновидности субтропической ликантропии». Многие хранились за стеклянными витринами. Пальцы у профессора задрожали, когда он все это увидел. Радек отдал бы целое состояние, чтобы провести здесь целый день в одиночестве. Золтан отвел его за стеклянные витрины в кабинет, находящийся в самой задней части магазина. Тут стояли два волглых кожаных кресла, торшер и антикварный письменный стол. Золтан дернул цепочку торшера, и комната наполнилась мягким светом.

– Он был в путешествии.

– Дарий? – уточнил Виктор.

– Perdurabo [10]. Великий Зверь.

– Это же псевдонимы Кроули. При чем тут он?

– Мы ведь обсуждаем мир магии, разве нет? А если речь идет о магии новой эры, от Кроули никуда не деться.

Виктор не совсем понимал, когда именно они перешли к теме магии, но решил подыграть. Алистер Кроули действительно был самым скандально известным черным магом двадцатого столетия. Соперника Йейтса в магическом ордене «Золотая заря», плодовитого автора оккультных текстов, основателя собственного магического ордена и снискавшего дурную славу аббатства Телемы, Кроули осуждали за пропаганду ритуалов, которые включали секс и употребление наркотиков. Многие считали, что он обладает мощными сверхъестественными способностями. Его боялись даже сильнее, чем ненавидели.

– Честно говоря, – сказал Виктор, – никогда не понимал, зачем настоящему магу стремиться к славе и богатству.

– Да, Алистер был эгоистом, но свою тайную магию и истинные устремления держал при себе.

Глаза Виктора сузились.

– Тогда как вы о них узнали?

– Сокровенные тайны человека можно понять по тому, какие книги он выбирает.

– Поездка в Сан-Франциско, – щелкнул пальцами Радек. Он в деталях изучил жизнь Кроули и знал о слухах, что тот якобы искал кого‑то или что‑то в Сан-Франциско, хотя подробности были никому не известны. – Он приезжал сюда задолго до смерти, – продолжал Виктор, – вскоре после наступления нового, двадцатого века. Ваш предшественник его знал?

– Вы очень похожи, – игнорируя заданный вопрос, проговорил Золтан. – Он обладал большим телом и большим духом, был полон жизни и относился к себе всерьез. И да, могущества ему было не занимать.

– Я давно понял, как глупо всерьез относиться к себе, – заметил Виктор.

– Ну конечно же, вы это поняли. А вот Алистер – нет, и его это погубило, знаете ли. Он стремился стать богом на земле, как делает сейчас кое-кто еще. А может быть, и вы. Или все мы.

– Кое-кто еще? – встрепенулся Виктор. – А кто? Дарий?

Глаза Керекеша прекратили блуждать и на мгновение зафиксировались на посетителе. Подобное случалось ой как нечасто.

– Я должен сказать вам то же, что сказал ему: я никогда не прикасался к ней и не прикоснусь. Эту книгу вообще не следовало писать.

Виктору захотелось придушить старика.

– А название у нее есть?

– У каждой книги есть название, – лукаво ответил букинист. – Эта называется «Гримуар Ахримана».

Виктор очень постарался не выдать своего потрясения, когда прозвучало имя Ахримана.

– Никогда не слышал о такой книге. А я знаю все основные гримуары.

– Неужели?

Профессор не мог вообразить, что на свете существует манускрипт, который, во‑первых, неизвестен ему, а во‑вторых, так важен для Кроули и Дария, что оба они очень старались его отыскать. Радек не сомневался, что подобная книга обязательно попала бы в его поле зрения в ходе научных исследований.

– О чем там речь? – спросил Виктор. – Что именно искал Дарий? – Он позволил возбуждению выплеснуться наружу. Пришлось усилием воли восстановить невозмутимый вид. – Что вы можете мне сказать про этот гримуар?

Взгляд Золтана снова стал блуждать по сторонам, и у Виктора возникло неуютное ощущение, будто тот разговаривает с кем‑то еще, находящимся в другом месте и другом времени.

– Это манускрипт, созданный во времена монашеских орденов. Существует – если до сих пор действительно существует – всего в одном экземпляре. Говорят, гримуар запрещает тем, кто его читает, создавать копии. Сила манускрипта не только в содержании, но и в способе создания.

– И что это был за способ?

– Легенда гласит, что свиток написан пером, смоченным в еще теплой крови девственниц, которая текла по их телам во время долгих пыток. В конце ритуала девушек приносили в жертву, а из кожи, вымоченной в их крови, сделали переплет гримуара.

Это звучало бредово, но Виктор слышал о множестве подобных нелепиц, возникавших на разных этапах человеческой истории, особенно в Средние века. Куда сильнее его встревожило, что Золтан помнил описание этого процесса наизусть.

– Когда появился манускрипт? – поинтересовался Виктор. – Ахриману поклонялись две тысячи лет назад.

– Предположительно, его написали на авестийском языке.

У Радека перехватило дыхание. Авестийский, разновидность древнеперсидского, служил священным языком зороастрийцев. Как знал профессор, на нем говорили приблизительно с седьмого по четвертый век до нашей эры, а расшифровали через сто-двести лет после Рождества Христова.

– Желаете посмотреть книгу на эту тему? – предложил Керекеш. – Она не такая редкая, как «Гримуар Ахримана», но все равно раритет. Насколько мне известно, за пределами Ватикана, – голова букиниста задвигалась туда-сюда, будто он вел мысленный подсчет, – существует… да, шесть экземпляров. – Глаза Золтана сверкнули, и Виктор задался вопросом, с чего это вдруг тот стал таким предупредительным. У него возникло тревожное чувство, что его ведут по какому‑то пути, а весь визит сюда – расклад карт Таро, которые перетасовал и сдал Золтан.

– Не откажусь, – признался Виктор.

Золтан испарился, а потом вернулся с тонкой книжицей в таком древнем переплете, что тот напоминал слоящуюся наждачную бумагу. Кое-где страницы были повреждены водой, на обложке виднелись потертости, но в целом книга сохраняла приличный вид. Положив ее на стол, Золтан вручил Виктору пару одноразовых латексных перчаток и приспособление в форме авторучки, которое, как было известно профессору, используется для перелистывания страниц редких книг. На корешке тянулось название на латыни: «Ересь Ахримана».

– К какому времени относится том? – поинтересовался Виктор.

– Середина шестнадцатого века.

Мышцы на шее ученого напряглись от предвкушения. Он не сводил глаз с лежащего на столе фрагмента живой истории.

– Сколько?

Чересчур крупная голова Золтана качнулась взад-вперед.

– Нет, книга не продается. Вы можете ознакомиться с ее содержанием здесь, но и только.

– Вы еще не слышали моего предложения, – возразил Виктор.

– Назначение этого магазина – сохранять и распространять знания, а не просто торговать редкостями.

– Будь вы заинтересованы в распространении знаний, открыли бы задние комнаты для посетителей.

– Ах, – выдохнул Золтан, – но ведь не любое знание предназначено для всех и каждого.

– Do prdele, – выругался Виктор по-чешски. – Но тогда объясните, почему я удостоен чести получить столь сакральное знание?

– Как вам известно, практическая магия требует равновесия. Недавно эту книгу прочитал человек тьмы, так пусть теперь ее прочтет человек света.

Виктор подавил смешок. Его забавляли и мелодрама, которую разыгрывал старый букинист, и сами его слова. День, когда Радек станет представителем сил света, окажется для этих самых сил весьма печальным. Но, может, Золтан опять говорил иносказательно или просто запутался.

– Мы порой не выбираем, за какую сторону приходится выступать, – с усмешкой заметил Керекеш. – А иногда вынуждены перековываться прямо в разгаре поединка.

Виктор надел перчатки.

– Я взгляну, конечно, но почему я никогда не слышал об этом труде или о «Гримуаре Ахримана»?

– Ватикан очень старался искоренить все свидетельства о самом гримуаре и недолго существовавшей ереси, что он породил. Это касается и книги, которую вы сейчас держите в руках, ведь она – не что иное, как исторический трактат, подробно описывающий упомянутую ересь.

Виктор счел, что тут есть смысл. Историю пишут победители, а католическая церковь веками избавлялась от книг, с которыми была не согласна, причем с таким рвением, что даже нацисты в сравнении с ней казались обеспокоенными библиотекарями. Если церковь не хотела, чтобы какой‑то труд стал широко известен, то уничтожала его или сохраняла исключительно для собственного пользования.

Таким образом Ватикан стал величайшим в мире хранилищем редких книг. К сожалению, доступ к нему имели далеко не все.

– А зачем Кроули и Дарию так нужен был тот манускрипт?

– Я его не читал.

– Но знаете, в чем тут дело.

Золтан не ответил, и его взгляд, скользнув по Виктору, поплыл дальше.

– Кроули читал здесь «Ересь Ахримана»?

– У него был собственный экземпляр.

Услышав это, Радек забарабанил пальцами.

– Должно быть, гримуар упомянут в «Ереси Ахримана» и Кроули приезжал сюда его искать. – Виктор отважился спросить напрямую: – Вы знаете, где манускрипт сейчас?

– Не здесь, – бросил Керекеш, и Виктор понял, что более откровенного ответа ему не получить.

– И Дарий тоже его искал, ведь так? – Золтан снова ничего не сказал, и Виктор поинтересовался: – Вы куда‑нибудь направили Дария?

– Скоро вы будете знать столько же, сколько я.

Золтан с полупоклоном покинул кабинет и закрыл за собой дверь. Сперва профессор подумал, что ответ содержится в «Ереси Ахримана», но быстро сообразил, что в таком случае Кроули не пришлось бы приходить в этот магазин и искать тут гримуар.

Дарий шел по следам Кроули, рассуждал про себя Виктор. Кроули мог узнать о гримуаре из «Ереси Ахримана» или другого источника, и начать поиски. Вопрос в том, в каком направлении они продолжились.

То, что книга вроде «Гримуара Ахримана» уцелела, Виктора не удивило. Какими бы серьезными ни были гонения, могущественные идеи и скрытые знания имеют свойство сохраняться; тайны, похороненные в щелях истории, будто увитые лозой руины в джунглях, только и ждут, когда их раскроют.

Жалея, что у него нет абсента, Виктор устроился в кресле и начал читать. А закончив, закрыл книгу и долго сидел в молчании, упершись локтями в стол и прижав пальцы ко рту.

Глава 22

«Ты один в катакомбах, – кричал мозг Грея, – где полно сатанистов, и от пещеры во все стороны расходится множество тоннелей; одному богу известно, сколько их здесь!» Но если где‑то в этой гробнице ужасов к каменной плите привязана девушка, он должен что‑то сделать или хотя бы попытаться. И Грей заспешил по тоннелю. Приблизившись ко входу в гигантский грот и увидев, что происходит внутри, он затрясся. Не от страха – хотя какая‑то часть души, конечно, боялась, – а от чувства, которое для Доминика всегда пересиливало страх и сейчас охватило все его существо.

Злость.

Десятки сектантов в черных мантиях выстроились вдоль стен пещеры, окружив стоящую в центре деревянную конструкцию, которая поддерживала помост в виде стола в четырех футах над полом. Посередине помоста стояла серебряная чаша, а в каждом углу располагалось по огромному газовому фонарю, которые заливали пещеру красноватым светом.

Над платформой вверх ногами, привязанная к верхушке деревянной балки висела обнаженная молодая женщина. Ее длинные светлые волосы колыхались над помостом. На шее и запястьях у нее виднелись надрезы, кончики пальцев рук болтались прямо над большой чашей. Кровь сочилась туда из ран, пачкала волосы и лицо, придавая девушке жуткий вид. Грей смотрел, как она чуть покачивается взад-вперед, как едва-едва подергиваются пальцы. Вероятно, кровопотеря слишком сильно ослабила несчастную и у нее больше не осталось сил сопротивляться.

Ярость.

Девушка была жива, и Грей с отчаянной надеждой цеплялся за это. Жрец в черной сутане стоял рядом с ней на помосте, держа в одной руке красный кубок, а в другой – изогнутый нож, такой же, как тот, что Доминик отобрал у своего пленника. Оказалось, что каждый сектант держит по кубку. Глаза Грея метнулись к чаше, и сердце сжалось от ужасной догадки.

Он скользнул в пещеру, по-прежнему держась чуть позади остальных. Его не заметили, а может, никому просто не было дела до еще одного человека в черной мантии. По обе стороны от входа на двух уступах стояли небольшие фонари вроде тех, что располагались на помосте. Еще Грей увидел таз с водой, который, возможно, предназначался для тушения факелов. Оглядев пещеру, Доминик насчитал еще три входа, и у каждого стояли фонари.

Жрец на помосте нагнулся, зачерпнул кубком из серебряной чаши под девушкой, а когда поднял сосуд, стало видно, что по стенкам стекают пунцовые струйки. Толпа продолжала монотонно, нараспев скандировать какие‑то слова все на том же гортанном языке, от которого Грею хотелось кричать.

Хватит уже, растленные безумцы, думал он, прекратите распевать, заберите свои ножи и плащи и отправляйтесь смотреть фильм ужасов или развлекаться в ночном клубе, где практикуют ролевые игры. Только не делайте, не делайте того, что вы, похоже, задумали.

Жрец поднес кубок ко рту и стал пить, его губы окрасились алым. Грей сглотнул, он не мог, просто не мог стоять и смиренно смотреть, как из девушки вытекает жизнь, как ее дух и кровь утоляют нездоровую жажду этих зверей в человеческом обличье. Сектантов было слишком много, и Грей знал, что его шансы выжить близки к нулю, а шансы девушки и того ниже. Он понятия не имел, как вытащить несчастную из катакомб, и вообще мало что понимал кроме того, что этим людям в пещере вот-вот предстоит узнать, каково бывает на войне.

Они считают, что имеют вкус к ненависти? Ладно, тогда посмотрим, насколько далеко он простирается.

Сунув нож в складки мантии, Грей схватил фонари с возвышения у входа и разбил обратной стороной своего факела керамические резервуары для легковоспламеняющегося лампового масла, которое он выплеснул на спины тех, кто стоял рядом с ним. Когда головы сектантов стали поворачиваться к нему, он постарался разбрызгать то, что еще оставалось в резервуарах, по толпе и по проходу к помосту.

Песнопения смолкли, прерванные выражающими недоумение криками, но Грей уже поднес факел к спинам тех, кто стоял перед ним, и тонкие полиэстеровые мантии вспыхнули. В запруженной людьми пещере огонь распространился быстро. Фонари, которые разбил Грей, все еще горели, ведь фитили были пропитаны маслом, и он швырнул их в толпу, как зажигательные бомбы. Встретившись с охваченными огнем мантиями, лампы взорвались, разлетевшись острыми осколками.

Пещеру охватил хаос. Десятки сектантов пытались скинуть горящие мантии. Грей прорвался в центр с ножом в одной руке и факелом в другой, попутно поджигая тех, кто попадался под руку, и вскочил на помост. Стоявший на прежнем месте жрец наблюдал с высоты за происходящим и сообразил, кто устроил расправу. Жрец шагнул ближе к девушке, прижал к ее шее изогнутое лезвие и с маниакальной улыбкой уставился прямо в лицо Грея таким взглядом, от которого кровь застыла в жилах. Глаза несчастной широко раскрылись в ужасе, но прежде, чем Доминик успел хоть что‑то предпринять, жрец чиркнул ножом, и голова жертвы дернулась. Не было никаких сомнений в том, что для девушки все кончено.

Жрец ринулся на Грея с занесенным ножом и горящими глазами, но умер на третьем шаге, не успев понять, что происходит: его тело нарвалось на кинжал Доминика, и внутренности вывалились на помост. Грей схватил труп за волосы, сбросил вниз, потом наклонился к девушке и приподнял ей подбородок. Жертва уже обмякла, взгляд стал безжизненным. Грей в ярости перевернул чашу с кровью и убил первого из шести сектантов, которые карабкались на помост. Он орудовал кинжалом, словно тот был продолжением его неправдоподобно ловких рук, подсекая, делая обманные выпады, нанося удары под самыми невероятными углами – вихрь неистовства и ужаса в человеческом обличье.

Люди внизу замешкались, никому не хотелось встретиться с этим вихрем. Грей в одиночестве возвышался над ними, содрогаясь от ярости, весь в крови.

– Доминик Грей! – донеслось откуда‑то слева, из гущи толпы. По пещере распространялась вонь паленой плоти, клубился жирный дым, а воздух наполняло сюрреалистическое свечение.

– Доминик Грей! – снова прогремел мужчина могучего сложения. В поднятой руке он держал горящий факел. – Тебе не победить нас всех. – Он взмахнул руками и взревел: – Lui brûler!

«Сожгите его», – автоматически перевел Грей.

Повсюду в пещере зажглись факелы, те сектанты, которые не катались по земле в языках пламени, выхватили ножи. В строю до сих пор оставались десятки, если не сотни сатанистов, и все они ринулись к помосту, размахивая факелами и ножами.

Грей уже пришел в движение, понимая, что ему не миновать смерти, если он в ближайшие несколько мгновений не уберется с помоста. Схватив первый из четырех светильников, он проложил через толпу огненную дорожку, а следом разбил остальные три и выплеснул из них масло. Грей намеревался расчистить себе путь к выходу напротив тоннеля, по которому он проник в пещеру.

У большинства сатанистов до сих пор не хватило ума избавиться от мантий, поэтому, когда Грей провел факелом по первому ряду, а потом бросил в огонь остатки фонарей, вспыхнула, казалось, вся пещера. Горели мантии, шипели факелы, поистине адское свечение наполняло катакомбы. Грей спрыгнул с помоста и стал пробиваться через паникующую толпу, по дороге поджигая всё новые пропитанные маслом мантии. Он убивал тех немногих, кто осмеливался на него нападать, но знал: едва сектанты очухаются, ему несдобровать, слишком уж велик численный перевес.

Он едва успел добежать до тоннеля, чувствуя, как сзади напирают. С поднятым факелом Доминик бросился в темный проход, надеясь, что выбрал верный путь. По тоннелю, который привел его в пещеру, пришли немногие, из чего можно было сделать вывод, что это своего рода черный ход. Но как знать, чем закончится коридор: запертыми воротами, непроходимым лабиринтом, чем‑то похуже? Опасения оправдались, когда Грей оказался на перекрестке, где сходились два идентичных тоннеля. Он запыхался от бега, а преследователи буквально наступали на пятки. Доминик стиснул зубы и свернул вправо, понадеявшись на удачу. Надежд прибавилось, когда он добрался до нового перекрестка и заметил, что в одном из рукавов очередного тоннеля не видно вмурованных в стены костей. Однако на следующем перекрестке надежды улетучились: все три новых ответвления были усеяны проклятыми костями, осколки которых устилали пол и торчали из стен.

Значит, Грей углублялся в катакомбы.

Если придется, он найдет узкий тоннель, засядет там и положит сколько преследователей, сколько сможет. Он слышал совсем близко их крики и знал, что рано или поздно свернет не туда, или заложит петлю, вернувшись назад, или его обойдут по другому тоннелю и преградят ему путь.

Удача отвернулась от него даже раньше, чем он ожидал. Грей пронесся через следующую развилку, выбрав один из пяти тоннелей, и футов через тридцать увидел впереди подпрыгивающие факелы. Его заметили, раздался крик, и сатанисты ринулись вперед. Доминик бросился обратно к развилке, свернул в другой тоннель, но и там впереди стояли люди. На этот раз Грей решил сделать попытку прорваться и оказался лицом к лицу с четырьмя врагами. В довольно широком коридоре они могли нападать по двое, и Грей бросил факел, чтобы освободить вторую руку.

Первого он убил так быстро, что тот не успел и глазом моргнуть. И, используя обмякшее мертвое тело как щит, Грей стал биться на ножах со вторым нападавшим. Вперед шагнул третий, Доминик нырнул вниз, перерезал ему ахиллесово сухожилие и ударил ножом в спину. Четвертая, женщина, обладала кое‑какими навыками и успела ранить Грея в сжимавшую нож руку, прежде чем тому удалось увернуться в узком пространстве от ее выпада. Выронив нож, он пошел на нее, уклонившись влево, когда она попыталась ткнуть его в живот, перехватил ее запястье и выбросил вперед предплечье другой руки, ударив по локтю женщины. Та вскрикнула и осела на пол.

Бой тяжело дался Грею. Правой рукой он подобрал нож; левая пульсировала от раны на трицепсе. Адреналин на время приглушил боль, но рука была выведена из строя, и Доминик знал, что кровопотеря скоро возьмет свое. За спиной появилось еще больше факелов – не четыре, а, пожалуй, целая дюжина. Грей добежал до следующего перекрестка и увидел свет в двух из четырех тоннелей. Вариантов у него было немного, он смотрел то в один темный тоннель, то в другой, тщетно пытаясь решить, который лучше.

– Сюда.

Доминик шарахнулся от голоса, который раздался слева от него, в одном из неосвещенных тоннелей. Вернее, это был шепот, но Грей не видел никого вокруг. К тому же обратилась к нему явно женщина.

И голос звучал знакомо.

Доверять ей причин не было, но и выбора не было тоже. Грей бросился в левый тоннель и выругался, когда достиг очередного перекрестка. За спиной и в трех других направлениях снова возникли факелы, теперь уже ближе. Грея заманили в ловушку, и деваться ему было некуда.

Он завертелся на месте, пытаясь решить, как поступить дальше, и вдруг увидел девушку, которая стояла в правом тоннеле на расстоянии десяти футов; светло-русые волосы падали ей на грудь. Незнакомка из самолета. Она была в темной одежде, но не в мантии. Грей мог лишь предположить, что она присутствовала на церемонии и теперь вела его прямо в руки врага.

– Идем, пока он нас не увидел, – приказала незнакомка.

– Кто? – спросил Грей.

– Быстрее.

Она ступила во тьму слева. У Грея не было ни времени, ни других вариантов, и он пошел за ней, вскинув нож и готовый нарваться на засаду. Добравшись до места, где исчезла незнакомка, он почувствовал, как рот непроизвольно приоткрылся.

Впереди виднелся боковой проход, такой узкий, что в него едва можно было протиснуться. Грей не заметил в нем ни костей, ни отдаленного света факелов.

И девушка тоже пропала.

Грей скорчил гримасу и побежал по проходу, который через сто футов стал шире, но не собирался кончаться, хотя теперь сзади доносились крики. Доминик бежал, пока несли ноги, и чувствовал себя безумно вымотанным. Наверное, ему пришлось покрыть еще как минимум две мили на предельной скорости, на которую он был способен, учитывая, в довершение ко всему остальному, ножевую рану. Но крики сзади становились все тише и тише, и Грей теперь боялся, что упрется в тупик или окажется в сектантском логове и лишится жизни.

Вдалеке стал виден свет, но не золотистое сияние факелов, а сильный, ровный. Грей понял, что вскоре узнает свою судьбу.

Глава 23

Дарий раскинулся навзничь на усыпанном подушками кремовом персидском ковре круглой комнаты и тяжело дышал. Его плоть таяла от курсирующей по организму сексуальной энергии. Женщина рядом с ним была в близком к кататонии состоянии и явно не понимала, на каком она свете; ритуал покрыл ее бледное тело пленкой пота. Дарий обмакнул в озерцо пота вокруг ее пупка палец и провел им по языку, ощутив вкус пьянящей смеси соли и ароматических масел.

Упругие изгибы тела женщины блестели в свете свечей. Дарий вновь ощутил эрекцию. Собственная выносливость продолжала удивлять его: как правило, ему не хватало одного партнера, их обычно бывало несколько, причем обоих полов. Использовал он и усиливающие удовольствие наркотики. В стремлении раскрыть духовные силы оргазма он перепробовал всё от садомазохизма и скотоложества до потребления спермы и менструальной крови.

Сегодняшние акты были ритуальными, хотя и не подразумевали конкретных заклинаний. Теперь Дарий практиковал магию секса еженощно и собирался продолжать в таком духе до ночи Откровения, чтобы магические потоки сохраняли максимальную мощь.

Он содрогнулся и оставил пределы нарисованной пирамиды, поднявшись за стаканом воды. Женщине нужно дать поспать. Они сочетали свои физические и космические энергии на протяжении трех часов без перерыва.

Напившись, он сел в соседней комнате перед компьютером и стал проглядывать Сеть в поисках нужной информации. Пока он этим занимался, мысли потекли в обычном после секса направлении, неважно, кто был его партнершей, партнером или партнерами.

Они устремились к Еве.

Дарий достаточно преуспел в самоанализе, чтобы осознать два определяющих фактора своей жизни. Первый: Ахриман изменил его, сделав новым существом, куда лучше прежнего. Второй: он до сих пор любит Еву.

Он мог принять оба этих факта.

К несчастью, мысли о Еве заставляли его думать и о Викторе, а после Дарий неизбежно приходил к воспоминанию о ночи, которую изо всех сил стремился забыть.

* * *

Это было в канун Дня Всех Святых, в их последний оксфордский год. Дарий, Виктор и Ева посетили костюмированную вечеринку. Ева ушла вскоре после полуночи. Выпив с Дарием еще по пиву, Виктор отправился готовиться к экзамену. Час спустя удалился и сам Гассомиан, который решил пройти мимо Евиной квартиры. Ему предстояло сделать крюк в несколько кварталов, но на душе было неспокойно, и он надеялся, что Ева еще не спит и согласится пропустить с ним по бокальчику.

Дарий видел, как Ева смотрит на Виктора, но тот клялся, что они всего лишь друзья. Кроме того, окончив учебу, Радек покинет Англию, а Гассомиан… что ж, он планировал отправиться вслед за Евой, куда бы та ни поехала. Ясно было, что ей нравится его общество, и со временем, когда его тело окрепнет и заматереет, а сам он докажет свою любовь, его избранница не устоит. Дарий даже не догадывался, что способен любить кого‑то настолько, что даже расставание на полдня причиняет физическую боль. Он строил все свое существование так, чтобы быть рядом с Евой. Гассомиан изменил свое расписание занятий, чтобы ходить на те же лекции, что и она, делал все, чтобы непременно столкнуться с ней, когда с утра она заходит выпить кофе в свою любимую французскую булочную, запоминал каждую деталь ее распорядка дня. Любая другая девушка становилась для него лишь неполноценной версией Евы; каждый поступок Дария, начиная с выбора одежды и заканчивая преследующими его мыслями и произнесенными им словами, был продиктован Евиными вкусами.

Добравшись до ее квартиры на первом этаже, он увидел слабый свет в окнах спальни, полускрытых живой изгородью. Дарий собрался было позвонить в дверь, но потом остановился и принял решение, последствия которого будут преследовать его всю оставшуюся жизнь. Он скользнул за изгородь и заглянул в окно, решив, что, если Ева заснула во время занятий, незачем ее будить.

Горела свеча, и Дарий увидел Еву верхом на Викторе: оба голые, глаза Евы возведены к потолку, рот приоткрыт от удовольствия, бедра энергично ходят туда-сюда.

Ступни Гассомиана будто приросли к земле. Он стоял, чувствуя, что его молодость словно бы ускользает, одновременно возбужденный и шокированный, и молча смотрел, как его возлюбленная занимается сексом с другим мужчиной, его лучшим другом, прямо у него на глазах. Когда они закончили, потные, смеющиеся, обнимающиеся, Дарий выбрался из-за изгороди, чувствуя отвращение к себе и к своему жалкому хрупкому телу, морщась от боли в тех местах, о существовании которых даже не догадывался, не в силах винить Еву, но проклиная Вселенную за такую несправедливость. Еще горячее он проклинал Виктора и, самое главное, поклялся никогда больше не быть слабым и бессильным.

* * *

Дарий заставил себя сосредоточиться на статьях, которые вывел на экран. Он давным-давно решил принять тот случай как напоминание о былой слабости, но все же знал, что не сможет до конца с ним смириться до тех пор, пока Виктор Радек не будет гнить в земле.

Его порадовало, что в «Нью-Йоркере» появился краткий очерк, посвященный Ордену нового просвещения. Это была лучшая пресса, полученная им на сегодняшний день, и особенно приятные абзацы он перечел дважды.

Разумная религия: новая эпоха порядка

Если чего‑то и можно с уверенностью ожидать от бурно развивающегося нового религиозного движения Саймона Азара, так это неожиданностей. Хотя его базовое гуманистическое послание широко известно, все остальное, касающееся Ордена нового просвещения, кажется свежим и необходимым, как «арабская весна» [11]. Религия, за которую может ухватиться мыслящий человек, – это ответная реакция как на отжившие ритуалы, так и на бессодержательные планы и расплывчатые обещания движения нью-эйдж.

…

Теология господина Азара скорее принимает, чем отрицает состояние человека. В ней содержится признание того, что у нас нет ответов на все вопросы и мы должны искать их за счет науки, разума и осознанности, а не с помощью фантастических утверждений и устаревших идеалов, которые лишь тормозят прогресс человечества.

…

Проявляя редкую для религиозного лидера компетентность в работе с соцсетями, Азар привлекает последователей из самых разных слоев общества от христиан до иудеев, от агностиков до атеистов, от представителей байкерских банд до бизнесменов, от ученых до сайентологов… кажется, полмира слушает господина Азара и кивает в знак согласия. Значит, человек по своей природе не зол, а сложен и склонен эволюционировать? Сексуальность следует не поносить, а воспевать? Церковь не должна сохранять пуританские, догматические ритуалы? Пожалуйста, говорите еще! Не замолкайте.

…

Единственным изъяном кажется слишком уж знакомое по другим культам – и схемам Понци [12]– условие, чтобы новообращенные проходили определенные «стадии», прежде чем достигнуть «внутреннего круга», состоящего из «посвященных». Впрочем, у господина Азара и для этого есть умное объяснение: он говорит, что здесь, как и в любых формах знаний – религиях, науках и так далее, – понимание приходит постепенно. Студент-медик не сумеет в первый же день учебы провести операцию на мозге, а юрист не сможет выступать в Верховном суде без многолетней подготовки. Хотя такое положение вызывает несимпатичные ассоциации с завуалированным элитаризмом, который встречается в иерархии мормонов, закрытых залах сайентологов и даже в католической церкви, талантливая риторика господина Азара смягчает сходство.

Насколько он искренен, еще только предстоит выяснить.

…

Недоброжелатели называют его жадным демагогом, шарлатаном, даже антихристом. Однако отток последователей традиционных западных религий в сочетании с феноменальным ростом численности Ордена нового просвещения должен послужить для религиозных лидеров тревожным сигналом.

…

Мы больше не пещерные люди, жмущиеся друг к другу под звездами и благоговейно следящие за тем, как луна проходит по ночному небу. И не средневековые крестьяне, покупающие индульгенции ради спасения; не пилигримы Нового Света, навязывающие пуританские нравы чувствительной деревенской экосистеме. Экзистенциальные вопросы человечества остаются прежними и вряд ли когда‑нибудь изменятся. Что действительно изменилось, так это наша точка зрения.

Согласно проповедям мистера Азара, нам нужна новая религия новой эры, и, по крайней мере в данный момент, Орден нового просвещения лучше своих более почтенных коллег справляется с тем, чтобы затыкать зияющую дыру в человеческой психике – той самой психике, которая постоянно задается вопросом «почему».

Дарий просмотрел комментарии, потом прочел в новостном блоге «Криминальные новости Шепа», посвященном странным преступлениям, краткое упоминание о необычных убийствах:

Заметил ли хоть кто‑нибудь, что главных сатанистов истребляют, как оленей в Алабаме? Не знаю, как вы, ребята, но у меня такие вещи вышибают по ночам холодный пот. Либо тут объявился Капитан Америка от фундаментализма, либо завязалась война за власть, по сравнению с которой мафиозные разборки покажутся игрой в вышибалу.

Еще хуже, что все помалкивают. Каждый раз, когда федералы или копы затихают, можно спорить: происходит нечто по-настоящему гнусное.

Есть ли у кого‑нибудь сведения для Шепстера об убийствах Маттиаса Грегори и Черного Клирика? С чем мы имеем дело? Запирать ли мне на ночь детей в сейфе швейцарского банка? Может, пора чистить зубы святой водой? Очень рассчитываю, что вы, фанаты криминальных новостей, поможете мне. Расскажите Шепстеру!

Позабавленный Дарий закрыл ноутбук, не упустив иронию ситуации: дурацкий пост в блоге подобрался к истине куда ближе, чем статья в «Нью-Йоркере». Красота системы устройства Ордена нового просвещения заключалась в том, что сущность внутреннего круга всегда будет храниться в тайне и никто даже не узнает, чего лишается. Новообращенные станут учиться, стремиться вверх, жаждать признания, но продолжат барахтаться в невежестве до тех пор, пока не будут готовы к истине. Однако таких найдется очень мало. Более того, они невольно самим своим членством послужат второй цели Гассомиана: распаду традиционных религий. Как только произойдет Откровение, этот распад ускорится, мир обратится к Саймону Азару в поиске ответов, и вторая цель проложит дорогу для первой.

Откроет двери перед Ним.

Откровение – это как снять вуаль или покрывало. Выставить на всеобщее обозрение то, что под ним скрывается. Работа Гассомиана была проста, ведь репутация величайшей мировой религии уже давно катилась под откос, подтачиваемая стариковскими ритуалами и кадровыми скандалами.

А Дарий вот-вот нанесет ей смертельный удар.

Глава 24

Тоннель вывел его наверх, прямиком к канализационной решетке. В каменной стене под решеткой были вырублены ступени, и Грей поднялся по ним наружу. Ночной воздух никогда не казался ему таким сладким. Доминик сдвинул решетку и растворился в темноте.

Он всегда был осторожным человеком, но, возвращаясь глубокой ночью в гостиницу и петляя по закоулкам, прежде чем взять такси на более оживленной улице, Доминик обнаружил, что на каждом шагу оглядывается через плечо, а сердце колотится как сумасшедшее.

Грей вернулся в свой номер, но задержался там, только чтобы перевязать рану бинтом из маленькой аптечки в рюкзаке. Порез оказался не слишком глубоким, а обратиться в больницу Грей все равно не мог: чересчур рискованно. Потом он схватил рюкзак, выскользнул в боковую дверь, прошел несколько улиц и снова поймал такси. Он заплатил в отеле за две ночи вперед и не собирался никому сообщать, что съехал.

Он и сам не знал, что тревожит его сильнее: помощь красотки, которая растаяла в воздухе; преследование кровожадными сатанистами, знавшими его имя, или грядущий полет в Лондон в поисках таинственной фигуры, приводящей в ужас как кровожадных сатанистов, так и красотку.

* * *

Оказавшись в аэропорту Шарль де Голль, Грей испустил вздох облегчения, но какая-та его часть, которая до сих пор тряслась от гнева и ужаса, жаждала остаться в Париже и выследить всех этих сволочей до единого.

Будь они прокляты, охотники на слабых и беспомощных, совершающие свои жуткие ритуалы, пока их жертвы дрожат от страха! Образ девушки, подвешенной вниз головой, будто животное на бойне, пока ее кровь стекала в чашу, не шел у него из головы. Пришлось упереться ладонью в стену и подышать через нос.

Четыре часа ночи.

Еще два часа, и он сможет купить билет до Лондона в один конец. Грей забился в угол, достал из рюкзака энергетический батончик, съел. А потом позвонил Жаку и продержал его на телефоне целый час, расписывая до мельчайших деталей свое путешествие в катакомбы и зная, что французская полиция не обнаружит ничего, кроме пустых тоннелей и луж подсыхающей крови.

Следующий звонок предназначался Виктору, который удивил Доминика, проявив редкие для него эмоции и признавшись, что никак не может успокоиться с тех пор, как Грей прислал свое загадочное сообщение и фотографию Густава. Больше профессор почти ничего не сказал, лишь посокрушался о судьбе жертвы и одобрил решение подчиненного относительно Лондона. Под конец, немного помолчав, Радек проговорил:

– Думаю, мне незачем тебе напоминать, чтобы в Лондоне ты был предельно осторожен.

– Незачем, – подтвердил Грей.

– Позапрошлой ночью произошло еще одно убийство, и тоже не обошлось без письма. И случилось это в Лондоне, такое вот странное совпадение.

– Ты знаешь, что я думаю про совпадения, – отозвался Доминик. – Кто убит?

– Предполагаемый глава Клириков Уайтхолла.

– Кто? – не понял Грей.

– Клирики – современные преемники Монахов Медменхэма, печально известного оккультного клуба, который зародился в Англии в восемнадцатом веке. Пародируя двенадцать учеников Христа, верхушка братства насчитывала двенадцать влиятельных людей – включая премьер-министра, – которые собирались в Медменхэмском аббатстве и проводили извращенные оккультные ритуалы. В наше время нападать на них рискованно, ведь у Клириков Уайтхолла предполагаются серьезные связи в бизнесе и политике, что следует из названия.

Держа трубку возле уха, Грей сохранял бдительность и следил, не происходит ли вокруг чего‑то необычного, но в аэропорту было тихо и спокойно.

– Вряд ли они захотят публичного расследования.

– Это точно.

– Так кто новая жертва? – спросил Грей.

– Граф Йен Стоук, выдающийся бизнесмен и бывший член парламента, вчера утром найден мертвым у себя дома в Южном Кенсингтоне. В рапорте коронера время смерти обозначено около полуночи, а состояние тела напоминает случай Ксавье.

– У нас уже есть токсикологические отчеты?

– Нет, – признал Виктор.

– Добудь.

– Подозреваю, английский отчет придет раньше французского. Гибель бывших членов парламента расследуют шустрее, чем смерти лидеров сатанинских сект.

Грей сверился с часами и подавил зевок. Пять тридцать утра.

– Как мы действуем дальше?

– Я завтра вылетаю в Йорк, – сообщил Радек. – И хотел бы, чтобы ты занялся расследованием смерти Йена в Лондоне.

– Зачем кому‑то понадобилось писать йоркским магам? – поинтересовался Грей. – Какая связь? Они что, дьяволопоклонники?

– Насколько мне известно, общества дьяволопоклонников не существует. Однако йоркский Круг магов – одна из самых организованных групп в западном мире. Предполагаю, все вертится вокруг власти. Кто бы ни стоял за убийствами – а я пока не готов указать пальцем на Дария, – он пытается расширить зону влияния, чтобы она простиралась от сатанистов до практикующих магию и оккультизм. Хотя если во всем виноват Дарий, – Виктор помешкал, словно не хотел делиться информацией, – то письмо в Йорк носит личный характер.

– Дарий знает получателя? – догадался Доминик.

– Да.

– И ты тоже?

– Да, я знаком с Гаретом.

– Наверное, Дария вышибли из магической тусовки Йорка за плохое поведение, – предположил Грей.

– Хорошая у тебя интуиция. Дьяволопоклонники не слишком добры к современным магам. Считай их фундаменталистами магического мира.

Присев на корточки, Грей слушал, как Радек описывает разговор с Золтаном, однако прервал шефа, когда речь зашла о «Гримуаре Ахримана»:

– Что такое гримуар?

– Сборник записанных магических инструкций, ритуалов, мудростей или заклинаний. А выглядеть он может как угодно. Считай его учебником для практикующих магию.

– Получается, это книга заклинаний.

– Можно и так сказать, – согласился Виктор, – хотя из бесчисленного количества книг, свитков, манускриптов и пергаментов, предположительно содержавших магические знания, лишь очень немногие дожили до наших дней и стали гримуарами. Это название указывает, что знания проверены временем.

– А чем так примечателен тот гримуар, про который ты рассказываешь?

– Сам я его не видел, но он обсуждается в книге «Ересь Ахримана», которую Золтан дал мне почитать. Она произвела на меня сильное впечатление.

– И существует всего в шести экземплярах? – уточнил Грей.

– «Ересь Ахримана» напоминает скорее исторический экскурс. Эта книга написана в середине шестнадцатого века, и речь в ней идет о культе поклоняющихся Ахриману, который быстро снискал популярность среди осколков гностических сект и еретиков. Из текста неясно, то ли культ возник недавно, то ли существовал тысячелетиями и теперь активизировался. Так или иначе, секта ахриманитов стала серьезной проблемой для католиков, потому что бросала вызов церковным взглядам на теодицею.

Доминик встал, чтобы размять ноги, и поморгал, прогоняя усталость.

– Почему этот культ был так опасен?

– Если верить брошюре, – ответил Виктор, – его последователи поднаторели в черной магии, а у лидера секты имелась книга, в которой, по его словам, таился источник их могущества.

– «Гримуар Ахримана», – догадался Грей.

– Ересь была ужасной, ее адепты совершали всевозможные злодеяния. Они считали Люцифера и Ахримана одним и тем же существом, но в их верованиях он представал не падшим ангелом, а равным антагонистом Бога. Множество людей свидетельствовало о могуществе лидера секты, в том числе о его способности находиться в двух местах одновременно.

Мысли Грея вернулись к странным появлениям незнакомки и к заявлениям о том, что фигура в мантии со звездами возникла неизвестно откуда за спиной Маттиаса. Аэропорт перестал казаться ему спокойным и сонным, производя теперь впечатление чересчур тихого. Грей двинулся в сторону билетных касс, а Виктор продолжал:

– Церковь тогда действовала быстрее, чем когда‑либо, переловила ахриманитов, как прежде – тамплиеров, и в очень короткое время предала сектантов пыткам и огню.

– А возможно ли устроить так, чтобы целая группа людей целиком исчезла из истории и впоследствии о ней никто не слышал?

– В ту эпоху – да, – заверил Виктор, – если группа была маргинальной и не оставила после себя следа. Как знать, какую часть исторических сведений нам просто скормили с ложечки и сколько еще предстоит открыть? Мне известны сотни культов прошлого, о которых не слышал никто, кроме нескольких ученых.

– И трактат, о котором идет речь, заслуживает доверия?

– По-моему, он выглядит как подлинный.

Грей шел по пустынному коридору, высматривая кассы.

– Значит, этот гримуар был их учебником, библией черной магии.

– Гримуар гримуару рознь: они бывают и универсальными, и более специфическими. По сведениям из «Ереси Ахримана», гримуар, о котором идет речь, – это не просто сборник оккультных знаний, как, например, «Ключ Соломона», а сжатый манускрипт весьма узкого назначения.

– Вряд ли речь в нем идет о древнеперсидских методах оплодотворения, – пошутил Грей.

– По классическим средневековым понятиям, дьявол обладает тремя основными способностями, которые позволяют ему сеять на земле хаос. До сих пор я никогда не проводил параллели между Ахриманом и сатаной и не уверен, что это делал хоть кто‑то, но «Гримуар Ахримана» посвящен как раз трем силам, которые Ахриман мог по своему выбору передавать ученикам. Первая из них – способность влиять на людские умы, вторая – искусство обольщения, а третья – умение незаметно перемещаться по миру, как делает сам Ахриман. Если верить трактату, лидер ереси ахриманитов утверждал, будто овладел всеми тремя качествами.

– Звучит скорее как сказка, чем как историческое исследование, – заметил Грей, ускоряя шаг и гадая, когда же закончится этот длиннющий коридор. Усталость и напряжение от событий последних дней давали о себе знать.

– Как и Библия – для неверующих. Думаю, Дарий считает, что гримуар даст ему рычаг воздействия на последователей, историческое подтверждение его правоты. Некоторые религиозные движения опираются на пророчества и откровения, некоторые – на золотые пластины, обнаруженные в недрах холма [13]. Лидеру культа всегда выгодно, когда его заявления находят подкрепление в истории.

– И что же случилось с гримуаром? – поинтересовался Грей. – Кроули смог найти его?

– Понятия не имею. Предводителя еретиков сожгли живьем, все упоминания о гримуаре утрачены. Я надеюсь узнать побольше в Йорке, ведь у Кроули имелся свой экземпляр «Ереси Ахримана».

– Я не в восторге от мысли, что ты куда‑то собрался в одиночку. Меня уже засекли, и надо исходить из того, что и тебя тоже.

– Спасибо за заботу, – пробормотал профессор.

– Ты не видел того, что видел я. – Голос Грея стал жестким. – А человек, которого мы выслеживаем, недавно уничтожил лидера Церкви Зверя. Блин, ты же не без причины меня нанял, и я считаю, что сейчас тебе нельзя заниматься расследованием самостоятельно.

– Я нанял отличного работника, но сейчас мы не располагаем такой роскошью, как время. Я постараюсь избегать опасных ситуаций, а если начнутся неприятности, обращусь к местным силам правопорядка.

– Это не ты ищешь неприятностей, а они тебя, – тихо буркнул Грей. – И когда они тебя найдут, времени бежать за помощью не будет.

– Так и есть, – согласился Виктор.

– И ты готов к этому?

– Да.

Грей в сердцах махнул рукой и сменил тему:

– И еще одно. Я снова встретил ту девушку.

– Из самолета?

Доминик заметил впереди движение, насторожился, но понял, что это просто уборщик, орудующий шваброй.

– Ага. Она помогла мне выбраться из катакомб и снова исчезла. Думаю, ускользнула по какому‑нибудь незаметному тоннелю, но времени проверить у меня не было.

– Даже предположить не могу, кто она такая, – признался Виктор, – зато помню, что у Дария все прекрасно с тактикой. Игрок он отличный.

– Ты прав, кто‑то точно играет в игры.

Грей наконец добрался до касс. Тут бурлила утренняя жизнь: окошечки открывались, к ним устремлялись пассажиры, в воздухе витал запах кофе. Доминик почувствовал, как напряжение покидает тело.

– К чему все это ведет, Виктор? В чем конечная цель происходящего?

– Пока не знаю, – ответил Радек, и в его голосе прозвучал редкий намек на замешательство.

Глава 25

Виктор не любил скрывать от Грея детали, которые могли повлиять на расследование, но, несмотря на неопределенность, сейчас он близко подошел к этой опасной черте. Будучи знатоком сочинений Шекспира, Радек помнил о трагических последствиях, к которым приводит замалчивание истины, но Бард не упоминал о существовании событий настолько личных и болезненных, что стоит рискнуть и утаить их.

Прежде Виктору действительно ничего не было известно о «Гримуаре Ахримана» и даже о ереси ахриманитов, и он был потрясен новой информацией, но в его прошлом имелись эпизоды, связанные с этим древним злым божеством, ставшим прототипом христианского дьявола.

Профессор встал с дивана в своем люксе. С тех пор, как несколько часов назад он прочел в магазине Керекеша «Ересь Ахримана», его не оставляло тревожное сумбурное состояние, которое возникает, когда приходят дурные вести. Нервы были напряжены, мысли кружились в вихре, а тело двигалось словно в вязкой жидкости.

Он открыл бутылку винтажного абсента, уже вторую за день, хоть и знал, что это вредно для здоровья и такое большое количество туйона опасно для тела и разума. Абсент мог привести к тому, что профессор не сумеет отличить реальность от фантазии именно в тот момент, когда ему особенно потребуется трезвый разум.

Но истина заключалась в том, что Виктору необходимо было закончить историю, вернуться к Дарию и Еве, приподнять крышку с гроба погребенных воспоминаний. Он должен был сразиться с демонами прошлого, пока они самостоятельно не повылезали из своих могил и не принялись жрать его изнутри.

А идти на битву трезвым Радеку не хотелось.

Его самолет вылетал в Йорк только в полдень, а знакомая жажда все не проходила, разливалась по коже, и в воздухе тихим шепотом звучал призыв его нежной музы: «Выпей меня, Виктор, выпей до последней капли, забудь свои беды и погрузись в мои сладкие объятия».

И профессор выпил. Он расстегнул воротничок рубашки, манжеты и опустился на кожаный диван. Своенравные бесы памяти кружились внутри черепа в темной ритуальной пляске воспоминаний, унося Виктора в последний оксфордский год, внутрь заколдованного ведьминского круга.

* * *

– Готово? – спросил Дарий.

Виктор закончил рисовать вокруг пентаграммы второе и третье кольцо в дюйм толщиной. Эти концентрические круги из рун и символов служили защитой – куда более сильной, чем обычно. На подготовку неприступных магических стен ушли дни, а на предварительное изучение – месяцы. Виктор перевел взгляд с взволнованного лица Евы на жаждущие глаза Дария. Всю троицу защищали египетские амулеты. Виктор спросил себя, что он чувствует, и понял, что ничего особенного. В том‑то и состояла проблема. Впрочем, ему было очень интересно, он с головой ушел в исследование и подготовку. Если Ахриман действительно существует и нанесет им нынче ночью визит… что ж, Виктор не сомневался, что все меры предосторожности приняты, все законы магии соблюдены, указания старых мастеров и гримуаров не нарушены.

Но по-прежнему не верил.

Ева коснулась его руки:

– Может, допьем бренди, когда с этим разберемся?

Подошел Дарий, буравя их сердитым взглядом.

– Ева, это не игра. Мы колдуем, призывая темные силы, возможно наитемнейшие, и никто из нас не знает, чем кончится дело. Если не сосредоточилась на нашей задаче на все сто процентов, лучше уходи. Я могу успешно провести ритуал и в одиночку, если вы не готовы.

Виктор с трудом скрывал, как забавляет его поведение друга, но Ева облизала губы и откинула с глаз прядь светлых волос.

– Готова ко всему, – произнесла она одними губами.

Радеку стоило бы обращать больше внимания на состояние нервов подруги. Похоже, под тонюсеньким слоем ее самообладания бурлил страх.

На столе перед друзьями был развернут древний свиток, раздобытый в библиотеке колледжа, где он хранился в специальном помещении для не внесенных в каталог раритетов. Исследование черной магии завело Радека и Гассомиана в дебри истории. Отложив свои разногласия на довольно долгое время, они изучали множество сатанинских культов, гностических ересей и дьяволов греческого, римского и египетского происхождения, разбирались в ацтекских и африканских божествах, вникали в колдовство шаманов и цыган, узнавали о злобных божках, обитающих на задворках индуизма и даосизма. А потом еще поднапряглись и обнаружили дьявола, который был старше всех остальных. Его звали Ангра-Майнью.

Ахриман.

Наполовину перс, сын приверженки бахаи и протестанта, Дарий тем не менее не получил религиозного воспитания. Он знал о Зороастре и Ахура-Мазде, но имя Ахримана обычно не упоминалось за пределами зороастризма. Однако, когда они с Виктором исследовали персидские корни Соломоновых познаний о темных искусствах, Гассомиан пришел к убеждению, что неуловимым последователям Ахримана, черным магам зороастризма, известны оккультные тайны, которые скрываются глубоко в курганах истории.

Друзья продолжили поиски информации о жрецах Ахримана, но, как ни парадоксально, не нашли почти ничего, как будто любые упоминания о культе были вымараны из истории. Виктор знал достаточно, чтобы понимать: подобное происходит лишь в тех случаях, когда некая превосходящая сила прилагает к этому серьезные усилия.

Свиток, обнаруженный в запасниках библиотеки, был написан на авестийском языке и содержал настоящий ритуал вызывания Ахримана. Молодые люди сличили его с разнообразными призывающими демонов ритуалами, убедились в подлинности и потратили недели на подготовку: собирали необходимые ингредиенты, заучивали авестийские надписи, исследовали защитные заклинания, настраивали себя на нужный лад. Виктор, может, и не слишком‑то верил в ритуалы, но уважал потенциал неизвестного, а потому соблюдал осторожность.

Аромат благовоний струился из угольных курительниц, растекаясь по заброшенному подвалу, который трио обнаружило в колледже религиоведения.

– Зажигай свечи, – скомандовал Дарий Виктору, держа в руке свиток. – Ева, начинай заклинание.

Порыв холодного ветра коснулся лица Радека. Несмотря на май, погода в Англии все еще стояла довольно прохладная – но не настолько. Более того, Виктор помнил, что закрыл подвальную дверь. Может, начитавшись романов Денниса Уитли, он просто вообразил ледяной ветер?

Как положено, все трое начали нараспев произносить заклинание в унисон; каждый читал текст со своей точной копии свитка, чтобы избежать ошибок. С флакончиками ртути в руках молодые люди встали за пределами пентаграммы на продолжении основных лучей, образовав треугольник сразу за кругами защитных иероглифов. В каждой вершине треугольника было начертано одно из слов власти: примематун, анафексетон, тетраграмматон. На продолжении двух меньших лучей были расположены человеческие черепа, которые студенты украли в медицинском институте, и каждый из черепов, как и трое живых участников ритуала, символизировал одну из пяти стихий.

Дарий вытащил ритуальный нож, на который нанес соответствующие руны, выгравировав их на лезвии паяльником. Не прерывая заклинания, Гассомиан двинулся вдоль внешней окружности и сделал неглубокий надрез на ладони у каждого из друзей. На счет «три» они подняли руки над нарисованной мелом пентаграммой, наполняя круг жизнью. Пересекать линию теперь было нельзя, чтобы вызванная сущность не сбежала.

Раздражение мешалось в Викторе с ностальгией. Это был последний набег в мир черной магии: через три недели его обучение закончится. Радек уже некоторое время готов был оставить колдовские заклинания и приступить к поиску более существенных истин, других сокрытых дверей. Но он знал, что Дарий и не помышляет о завершении, убежденный, что настоящая сила бурлит в таинственном соединении магии и веры.

И Ева, его эксцентричная, прекрасная Ева… Впервые Виктор покинул мелководье юношеской романтики, оказавшись в глубоких неспокойных водах любви. Всякий раз, когда он думал о том, чтобы расстаться с Евой и поступить в аспирантуру в Париже, у него возникало такое чувство, словно в животе дергается и пинается механический родео-бык.

В итоге Радек решил, получив диплом, попросить руки Евы и заранее предвосхищал ее удивление.

– Кто‑то чувствует сквозняк? – спросила Ева.

– Я чувствую, – ответил Виктор. – Наверное, где‑то есть щель.

– Тихо, – шикнул на них Дарий. – Силы приходят в движение. С этого момента больше никаких разговоров, иначе мы рискуем нарушить сосредоточенность. Надеюсь, не надо повторять, что входить в круг ни при каких обстоятельствах нельзя? Ева, тебе ясно? Я серьезно говорю. Что бы ты ни услышала и ни увидела, каким бы соблазнам ни подверглась, не пересекай границу круга.

– А что тогда случится? – холодно спросила Ева со своим обычным усталым сарказмом, которому противоречила дрожь в голосе. Виктор знал, что у девушки с детства сохранились религиозные убеждения, и потому мысль о духовном проникновении в царство зла тревожило ее куда сильнее, чем вера в древнее колдовство.

– Тебе лучше не знать, – заверил Дарий без типичного для него высокомерия. Фраза прозвучала уважительно, но не без удивившего Радека страха. Раньше Виктор ни разу не видел, чтобы Гассомиан боялся магии.

Ритуал набирал силу. Следуя указаниям из свитка, друзья заранее написали в центре пентаграммы персидские слова и магические числа, которые были важной частью заклинания. Дарий и Виктор приложили много усилий, делая перевод с авестийского, даже консультировались со специалистами в колледже. Они знали, что заклинание призывает Ахримана, но все равно не понимали смысл текста свитка до конца. Его символика напоминала Виктору элементы каббалы, особенно использование пентаграммы.

В углах пяти лучей пентаграммы располагались ритуальные предметы. Глиняный голем и соляной столб у ног Виктора символизировали стихию земли. Дарию достался огонь, Еве – дух, а двум черепам – ветер и вода. Теперь им оставалось лишь продолжать песнопения и следовать намеченному плану. Они понятия не имели, сколько времени это может занять, хотя Дарий предполагал, что не меньше нескольких часов, а то и всю ночь. Чего ожидать, тоже никто из них не знал. Появится ли Ахриман в виде бестелесного голоса, горящего куста или вихрящегося джинна, готового исполнить любое желание?

Виктор, конечно, не ждал вообще ничего. Даже если магия действительно существует, она точно не покорится трем сопливым студентам, взывающим из подвала к допотопному персидскому божеству.

Минуты становились часами, и случилось кое-что незапланированное: благовонный дым пяти курительниц затянул помещение, и от ароматного тумана Виктора повело. Ему и в голову не приходило, что курительницы способны так надымить, но отсутствие вентиляции сделало свое дело, усилив эффект.

Прошел еще час; Радек увидел, как Ева начала покачиваться, переминаясь с ноги на ногу, и понял, что она слабеет. Сколько еще будет тянуться эта бессмыслица, прежде чем они положат ей конец? Понятное дело, Дарий не сдастся, пока его ноги держат, но у Евы явно кончались силы.

– Я что‑то чувствую.

Эти слова подруги застали Виктора врасплох, и он, пораженный, отступил на шаг. Ева хлопнула себя по руке, потом по ноге.

– Меня что‑то кольнуло. Наверное, насекомые кусаются.

– Нет тут никаких насекомых, – ровным голосом возразил Дарий. – Ахриман приближается и проверяет нас, чтобы понять, достойны ли мы. Он сосредоточился на слабейшем звене.

– Спасибо, что предупредил заранее.

– Тебе незачем волноваться. Ты сильная.

– Я устала.

– Ева, продолжай заклинание! Иначе мы рискуем испортить весь ритуал. И помните: ни в коем случае не пересекайте круг. В крайнем случае можете все бросить и уйти, только не заходите за черту.

Ева продолжила распевать. Их голоса, сливаясь, вернулись к прежнему ритму, и снова полился ровный поток слов забытого языка. Виктору было известно, что в подобных ритуалах предположительная сила магического заклинания заключается не только в значении слов, но и в повторении, беспрерывном взывании к астральному уровню, которое должно выпустить наружу или разбудить определенные силы. Позднее, изучая самые разные религии по всему миру, он понял: обряды вводят участников в состояние транса, во время которого происходят якобы магические видения и прочие эффекты. Но тогда, в задымленном подвале, не имея долгих лет феноменологических исследований за плечами, застыв в особой точке перед пентаграммой с оккультными символами из авестийского свитка, одурманенный беспрерывным пением, Виктор полностью погрузился в происходящее. Он чувствовал, как нарастает страх, и вынужден был постоянно напоминать себе, что бояться его заставляет лишь собственное воображение.

Взгляд Радека был устремлен в пространство, когда раздался Евин крик. Виктор резко вскинул голову, сфокусировавшись на девушке над полускрытой дымом пентаграммой. Ева обхватила себя руками, уставившись в центр круга, словно видела что‑то за меловой чертой. Она снова закричала, и Дарий принялся повторять заклинание еще громче, чтобы перекрыть ее голос.

– Ева, – спросил Виктор, – что с тобой?

Она принялась растирать себе плечи, а когда заговорила, голос у нее сорвался:

– Виктор, пусть это прекратится. Мне больше не вынести.

Радек почувствовал, как Гассомиан вскипел от неожиданной помехи.

– Ну в чем дело?

– То, что в круге… Это ужасно.

– Ничего не вижу, – отрезал Дарий. А когда Ева снова закричала, добавил: – Отойди на шаг назад. Отключись от всего.

– Не могу.

– Ева! – звучно и четко произнес Дарий. Заклинания были оставлены, и Виктор понимал, что его товарищ рискнул прервать ритуал только ради Евы. – Ты должна быть сильной, – продолжал Дарий. – У нас почти получилось. Мы его вызвали.

Но Ева схватилась за голову, издавая короткие вопли. Виктор же ничего не видел и ничего не чувствовал. Сперва он подумал, что девушка, возможно, разыгрывает Гассомиана, но в ее голосе звучал неподдельный ужас. Неужели благовония и непрерывное пение так сказались на ее разуме? Или она перестаралась с фармацевтическими компонентами?

Дарий больше не смотрел на Еву, его яростный взгляд устремился в круг, а хрупкое тело внезапно стало казаться внушительным, когда он с воздетыми руками продолжил выкрикивать слова ритуала.

Воздух помутнел от дыма благовоний, и стройная Евина фигура была в нем едва различима. Ее крики превратились в стоны, она протянула руки в сторону круга, будто моля о чем‑то.

Голос Дария гремел все громче, отражался от стен, наполняя каждый слог мощной волей. Виктор видел, как Ева покачнулась, будто вот-вот потеряет сознание, и протянула руки к кругу.

– Хватит! – взревел Виктор и устремился к девушке.

Она, пошатнувшись, стала падать вперед, в круг. Радек бросился к ней.

Он совсем чуть-чуть не дотянулся до Евы, когда та в падении смазала ногами меловую черту и бесформенной кучей осела в центре пентаграммы. Виктор подхватил возлюбленную на руки и, прижимая к себе, принялся гладить по голове.

– Все позади, – приговаривал он, – с этим покончено навсегда. Никаких больше ритуалов, никакой магии. Только ты и я.

Сквозь дым благовоний к ним приближался Дарий, который не сводил потрясенного взгляда с разомкнутого круга. Он посмотрел на обоих товарищей, а потом медленно попятился, широко раскрыв глаза.

Виктор вынес Еву из подвала на руках, и она измученно улыбнулась ему. Тогда‑то он и заметил, что ее глаза, обычно голубые, как ледниковое озеро рядом с домом его родителей в Альпах, стали черными, будто нефть.

* * *

Чей‑то голос прошептал его имя:

– Виктор…

Сперва профессор подумал, что до сих пор блуждает в прошлом, а потом понял, что лежит на диване в своем люксе отеля в Сан-Франциско, а за окном сияют неоном огни огромного города. Голос раздался снова, выговаривая два насмешливых тягучих слога, которые прорвали туман в мозгу Радека:

– Вик‑тор.

Ученый знал, что очень пьян, и, разумеется, помнил, что, перебрав абсента, можно допиться до видений. Правда, у него не было ощущения, что он галлюцинирует, но, с другой стороны, оно редко у кого возникает.

– Виктор… Виктор… Виктор…

Голос Гассомиана.

Радек спрятал лицо в ладонях, не пытаясь понять, действительно ли каким‑то образом слышит шепот Дария, или тот ему просто мерещится. Он был убежден, что после того ужасного ритуала заслуживает пытки.

Заслуживает всего того, что с ним происходит.

Виктор потянулся к бутылке и прогремел, потрясая ею в воздухе:

– Ну, идите сюда! Убедите меня, духи. Убедите, что вы существуете, покажитесь, начинайте меня мучить, если можете. – Он упал на колени, допил из горлышка остатки абсента и со звоном уронил бутылку на пол. – Идите сюда, если вам угодно, но оставьте в покое мои воспоминания.

* * *

На следующее утро Виктор проснулся на полу в липкой луже абсента и слюней. Рассветные лучи солнца касались его висков. Он с трудом поднялся на колени, впервые за двадцать лет почувствовав, что его тошнит от выпитого.

Профессор добрел до кофейни и перед своим неизменным капучино выпил двойной эспрессо. Трезвея, Виктор чувствовал стыд. Он едва мог вспомнить, чем закончился вечер; в памяти застрял лишь шепот. Наверное, полынь виновата, подумалось ему. Вновь прогоняя в голове вчерашний день, Радек пытался рассмотреть информацию о Кроули под другим углом, барабанил пальцами по чашке и усилием воли приводил мысли в порядок.

Во время Первой мировой войны Кроули некоторое время жил в Нью-Йорке, а потом посетил Новый Орлеан и Сан-Франциско: три лучших города Америки для того, кто ищет старинные оккультные тексты. Однако, по словам Керекеша, у Кроули уже было редкое сокровище, когда он прибыл в Сан-Франциско.

Возможно, Виктор избрал неверный подход. Он сверился с часами: до поездки в аэропорт есть еще примерно час. Оттолкнувшись от стола, Радек заметил в углу кофейни того же брюнета, которого видел в магазине Золтана; брюнет вышел последним перед тем, как хозяин запер дверь. Вроде бы поглощенный журналом, мужчина, однако, проследил за Виктором взглядом, когда тот встал. Во всяком случае, так показалось профессору.

Радек сделал вид, что направляется в туалет, и, пряча сотовый под пиджаком, сумел сфотографировать брюнета в профиль, а снимок отослал Грею и Жаку.

Пройдя несколько улиц и убедившись, что человек из кафе не преследует его (похоже, тот и впрямь остался внутри), Виктор подозвал такси, добрался до букинистического магазина и позвонил в дверь. Керекеш появился из-за книжных стопок со словами:

– Вижу, вы вернулись.

– Вы говорили, что существует всего шесть экземпляров «Ереси Ахримана», – сказал Радек. – Вам известно, где Кроули раздобыл свой?

– Ах, наконец‑то умный вопрос!

– Так известно?

– Нет.

Руки профессора сжались в кулаки.

– А где тот экземпляр сейчас, вы знаете?

– Я уж думал, вы никогда не спросите.

Виктор шагнул вперед, бешено сверкнув глазами:

– И?

– Известно, что ряд раритетов из поместья Кроули находится во владении йоркского Круга магов.

И тогда Радек помчался в аэропорт, чтобы лететь в обнесенный стенами город Йорк и разузнать там как о последнем присланном письме, так и о принадлежавшем Кроули экземпляре «Ереси Ахримана». Обдумывая странное совпадение – он дважды за сутки увидел в миллионном городе одного и того же человека, – Виктор вспомнил Грея с его скептическим отношением к совпадениям.

Сейчас и сам профессор не мог с ним не согласиться.

Глава 26

Лондон

Полет до британской столицы Виктор скоротал, глазея в окно и стараясь изгнать из головы образ девушки в катакомбах. В душе остался жирный осадок после совершенного им насилия. Неважно, насколько необходимы или оправданны были его действия: насилие по-прежнему заводило его, оттяпывая от души по кусочку. Такова была цена.

После посадки он сел в тьюб, лондонское метро, и поехал в Ноттинг-Хилл. Виктор дал ему адрес Алека Листера, одного из Клириков Уайтхолла и по совместительству – адвоката с офисом в Кенсингтоне, на Хай-стрит. Грей понятия не имел, как Виктор раздобыл это имя.

Когда Доминику было двадцать, он жил в Лондоне, перебравшись туда из Юго-Восточной Азии. Он тогда напоминал сжатую пружину, полную неуемной энергии, работал от случая к случаю охранником ночных клубов, при необходимости дрался, затем проводил время, разъезжая на метро по разным частям города или прогуливаясь по паркам и размышляя о жизни в толпе иностранцев.

Лондон оказался именно таким, как ожидал Грей: громадным, хаотичным, сырым, многоликим. Этот город опирался на величие прошлого и пульсировал самодовольной энергией настоящего. Мегаполисы могут становиться самыми одинокими местами на земле, но Грей привык быть один, а в Лондоне хотя бы чувствовал себя живым.

Ноттинг-Хилл показался Доминику таким же, как десяток лет назад: оживленные кафе, выплескивающиеся на тротуары, зажатые между антикварными и винтажными лавками пабы, настолько причудливые, что они казались ненастоящими, пастельные фасады таунхаусов на Портобелло. Грей нашел интернет-кафе и там за кофе провел небольшое исследование.

О Клириках Уайтхолла он не нашел ни слова. Однако то, что обнаружилось насчет Монахов Медменхэма, подтверждало гнусности, на которые намекал Виктор: это были господа с избытком денег и свободного времени, для которых хорошо провести день означало посвятить его ритуальным оргиям и уничтожению религиозных символов.

Милейшие люди эти столпы общества!

Поняв, насколько проголодался, Виктор заскочил перекусить в суши-бар, облицованный черным деревом, где светились голубоватые неоновые лампы. После ланча он прошел несколько улиц, добрался до более коммерческого района, зашел в четырехэтажный бизнес-центр и поднялся на лифте к кабинету адвоката. Секретарша, индианка с собранными в пучок волосами, фыркнула, увидев посетителя.

– Я пришел повидаться с Алеком Листером, – завил тот.

– А сами вы?..

Он достал удостоверение Интерпола:

– Доминик Грей. У меня к Алеку несколько вопросов относительно Йена Стоука.

В глазах секретарши ничего не отразилось. Она встала, открыла цельную дубовую дверь, исчезла за ней и появилась мгновение спустя:

– К сожалению, у мистера Листера в ближайшее время конференц-связь, а потом он будет занят в суде. Он спрашивает, не сможете ли вы зайти попозже на неделе.

– Боюсь, что нет. – Он помедлил и добавил: – Передайте ему привет от сэра Дэвида Нотона из Хараре.

У Грея не было ни времени, ни желания связываться с местными органами правопорядка, и потому он решил пойти на риск. С сэром Дэвидом Нотоном, британским дипломатом, Доминик познакомился во время расследования дела секты джуджу в Хараре. У Нотона имелась склонность совать нос во всякие темные и тайные местечки. Интуитивно Грей счел его прекрасным кандидатом в ряды Клириков Уайтхолла.

Секретарша опять исчезла, потом появилась снова и махнула ему рукой:

– Он сейчас вас примет.

Она закрыла дверь за спиной Грея, и тот оказался в роскошном кабинете с окном, выходящим на шумный Кенсингтон. Поджарый пожилой мужчина с тонкими седыми волосами, крупными ушами и клочковатыми седыми бровями сидел за письменным столом, высокомерно изогнув губы.

– Боюсь, я понятия не имею, кто вы такой, – заявил Листер. – Говорите, вас послал Нотон?

– Я знал сэра Дэвида в Зимбабве, когда расследовали исчезновение американского дипломата во время церемонии джуджу. Подумал, вам может быть знакомо это имя.

Серебристые брови поползли кверху.

– А сейчас я расследую смерть Йена Стоука, – сообщил Грей.

– Кого?

– Бросьте.

– Боюсь, я понятия не имею… – опять начал хозяин кабинета.

Грей стукнул ладонью по столу, и Алек подскочил.

– Вы член Клириков Уайтхолла, как и Стоук.

Листер ничего не ответил. Грей дал ему повариться в собственном соку: это лучшая техника допроса, особенно когда сведений мало, как сейчас. Пусть мозг адвоката сам отчаянно просчитывает возможности, соображая, не пришел ли Доминик его арестовать и знают ли власти о тайных церемониях с участием несовершеннолетних. Сомнений не было: у Алека Листера нашлось немало тем для размышления. Когда он заерзал, Грей подкинул еще чуть-чуть информации:

– Неделю назад Йену пришло письмо, ведь так? И там ему предлагалось в шестидневный срок оставить пост лидера Клириков.

Адвокат сглотнул, однако сумел сохранить прежний высокомерный тон:

– Откуда вам известно о письме?

– Оттуда, что вы не единственные негодяи в расстрельном списке. Кто сейчас стоит во главе Клириков?

Ответа не последовало.

– Вы? – поднажал Грей. – Или Данте?

На этот раз ему удалось добиться реакции. Листер вжался в кресло, будто из него выпустили воздух.

– Боже, вам известно про Данте? Да кто вы такой?

– Так теперь он за главного?

– Ха, ну если вы считаете преступниками нас с Йеном, – у Алека вырвался короткий истеричный смешок, – значит, не встречались с Данте. Он животное, вот он кто. Очень хитрое, злобное животное. Данте и подобные ему – да как их только земля носит!

– То же самое можно сказать о ваших предшественниках, – заметил Грей.

– Вы о Монахах? Господи боже, да у нас с ними ничего общего, – хмыкнул Алек, хотя по его глазам было ясно, что общего как раз предостаточно. – Так чего вы хотите? В момент смерти Йена никто не присутствовал, и я не знаю об этом ничего, кроме того, что Стоук получил письмо.

– Вы виделись с ним в тот вечер, когда он умер?

– Нет, по мобильному разговаривал, – признал Алек. – Его улицу ночью патрулируют, и он вернулся к себе домой. Думал, это пустые угрозы какого‑то психа. А утром горничная нашла Йена на полу в спальне.

Грей казался себе голландским мальчиком, который затыкает плотину пальцем [14]. Чтобы нормально расследовать подобное убийство, нужно куда больше нескольких дней, да и отчет криминалистов пока не пришел, а к тому времени, как обнаружится зацепка, будет доставлено следующее письмо и найдена очередная жертва убийства.

– Мне нужно осмотреть дом, – буркнул он.

– Ключей у меня нет, поэтому я не понимаю, чем…

– Просто отвезите меня туда. И немедленно.

* * *

Грей придерживал Листера под локоть, пока они шли по оживленной улице. Оказалось, что Йен жил всего в нескольких кварталах от Лэдброк-Мьюз, в тихом тупичке неподалеку от Холланд-парк. Брови Грея поползли вверх, когда Алек привел его на усаженную деревьями мощеную улочку, вдоль которой стояли отделенные друг от друга безупречные кирпичные особнячки с гаражами внизу. В центре Лондона такое жилище стоит миллионы.

Трехэтажный дом Йена окружала ограда с кованными железными воротами, а белый фасад был отделан черным деревом и увит розами. Грей осмотрел входную дверь: крепкая и, похоже, заперта на засов. Сунуться сюда можно будет только под покровом темноты. Он повел Алека на зады особняка, на ходу осматривая окрестности. Окна были высокими и достаточно надежными.

Проникнуть в запертый дом может любой профессионал, даже не прошедший усиленный курс подготовки. Грей заметил провода и камеры охранной сигнализации, и это вызвало новые вопросы о ночи, когда Йен умер.

– Сигнализация в ту ночь срабатывала? – поинтересовался Грей.

– Нет.

Она могла не сработать по трем причинам: либо в деле был замешан опытный взломщик, либо ему помогал знакомый Йена, либо убийца телепортировался прямо в дом и пустил ядовитый газ. Грей решил заняться вторым вариантом.

– Полиция говорила с охраной и проверяла камеры? – спросил он. – Той ночью в дом кто‑то входил?

– Ни души, кроме самого Йена.

– Он въехал на машине в гараж?

– Видимо, да. Черт, на самом деле я не знаю.

Грей потер щетину.

– Наверное, на камерах не видно, кто внутри машины.

– В любом случае у Йена были тонированные стекла.

– Не сомневаюсь. На момент гибели он с кем‑то встречался?

– Да все с той же молоденькой телочкой, что в последние месяцы. Но вы же понимаете, – гнусно улыбнулся Листер, – у него всегда была какая‑нибудь телочка, и чем моложе, тем лучше.

– Вы знаете, как ее зовут? – Голос Грея стал суровым.

– С чего бы?

Доминик снова взял адвоката под локоть и надавил на нерв. Алек вскрикнул от боли.

– Мы не в зале суда, – бросил Грей. – Я задаю вопросы, вы отвечаете.

– Изабелла.

Грей знал, что получает правдивые ответы: хитрить на допросе у этого типа кишка тонка.

– Изабелла, а фамилия?

– Он не говорил.

– Как мне ее найти?

– Без понятия.

– Йен делал видеосъемки?

Алек замялся, и Грей снова нажал на нерв.

– Да! Но не здесь, насколько я знаю. Только когда собиралось несколько человек.

– И когда было последнее сборище, которое засняли?

– Десять дней назад.

– И где запись?

– У его адвокатов, – сообщил Алек.

Проклятье.

– Мне нужно ее посмотреть.

– Сомневаюсь, что удастся, – хрипло рассмеялся Листер.

Тем временем они оказались за домом. Тут в узком внутреннем дворике росли деревья и цветы, журчал фонтан и пахло лавандой. Грей прижал спутника к стене дома и велел ждать. Он заметил камеру, направленную на черный ход, и вскарабкался по решетке для вьющихся растений, чтобы повернуть глазок в другую сторону. Потом спрыгнул на землю, вытащил из ноги шип от розы и стал ковыряться в замке отмычкой. Если сигнализация до сих пор включена, в чем Грей сомневался, он сможет просто уйти, когда она сработает.

Адвокат, надувшись, молча наблюдал за ним. Через несколько минут дверь была открыта, и Грей позвал своего спутника в дом. Однако ничего толкового там не нашлось: то ли все интересное отсюда вынесли, то ли Йен хранил лакомые кусочки в другом месте. Как и у Ксавье, тут не было ничего примечательного: дорогая мебель да безделушки. Возможно, Грей напрасно ожидал от сектантов каких‑то бросающихся в глаза отклонений? Но потом он вспомнил катакомбы и висящую вверх ногами девушку, кровь которой стекала в серебряную чашу. Нет, считать этих людей нормальными нельзя. Просто, как и остальные социопаты, Йен и Ксавье умели носить маску цивилизованности и строили свой быт так, чтобы отвести любопытные взгляды.

В последнюю очередь Доминик обследовал спальню с громадной кроватью, ванную комнату с двумя раковинами и роскошный домашний кинотеатр. Еще нашлись полный шкаф секс-игрушек, видеокамера без единой записи, коллекция интимных гелей и ароматических лосьонов в ванной, флакон одеколона, большой том «Камасутры» на прикроватном столике и стопка немецких порноснимков в ящике у изножья кровати.

Конечно, можно было бы попытаться добыть видеозаписи с Изабеллой, но у Грея не осталось времени бодаться с юристами. Существовал еще вариант поговорить с девушкой, однако вначале ее пришлось бы выследить; к тому же, будь она с Йеном в ночь убийства, охранник заметил бы, как она приходит или уходит.

Выпроводив Листера через заднюю дверь, Грей оставил его в саду внутреннего дворика.

– Куда вы? – окликнул адвокат уходившего Доминика, но тот не счел нужным отвечать.

Глава 27

Данте лежал на кушетке в тату-салоне, прислушиваясь к уколам заостренной кости, которая била прямо в позвоночник. Поскольку кожа там тонкая, а нервных окончаний особенно много, делать татуировку на этом участке тела было особенно больно. Данте решил набить вдоль позвоночника имя Ахримана в переплетении змей, но знал, что в первую очередь ему хочется насладиться болью процесса. Все тело Данте покрывали пирсинг и татуировки, от пентаграммы на макушке до крестов на ступнях. В салоне было прохладно, однако, глядя в зеркало, Данте видел, что на лбу тату-мастера выступили бисеринки пота. Мастер был едва ли не лучшим в своем деле и одним из немногих, кто знал традиционный гавайский метод татуировки, куда более болезненный, чем тот, где задействованы вибрирующие иглы. А еще он был одним из тех немногих, кто мог работать с Данте без дрожи в пальцах.

Каждый укол вызывал волну тепла, которая разбегалась по всему организму Данте. От нее конечности будто становились легче, уходила ужасная тяжесть, которая давила на него со дня гибели сестры.

Его сотовый на угловом столике завибрировал, и Данте кивнул на телефон. Татуировщик поспешил подать его. Данте посмотрел на номер. Звонили из Лондона.

– Да?

– Извините за беспокойство, но кое-что случилось.

Данте узнал роскошное британское произношение Алека Листера – особенно жестокого и развратного типа, что заслуживало одобрения Данте, но при этом также трусливого, чего Данте одобрить никак не мог. Голос Алека так и сочился страхом.

– Господин, которого вы велели остерегаться, только что нанес мне визит.

Данте выпрямился.

– Доминик Грей? В Лондоне?

– Десять минут назад он ушел, оставив меня возле дома Йена. Он заявился прямо ко мне на работу. Надеюсь, у вас есть план для этого гада, иначе…

– Где он?

– Понятия не имею, он просто ушел пешком. И ни слова о своих планах не сказал, только пытался выяснить у меня насчет Йена. Как вы думаете…

Данте сбросил вызов, не желая больше разговаривать с этим идиотом, и поднялся с кушетки. Татуировка может и подождать. Ни произнеся ни слова, он надел рубашку и зашагал к выходу, направляясь подземным коридором в глубь Ист-Энда, туда, где располагался целый ряд сомнительных заведений.

После инцидента в Париже даже Данте вынужден был признать: теперь Доминика Грея нужно принимать всерьез. Впрочем, в следующий раз этому американцу придется иметь дело с самим Данте, так что исход не будет для него настолько благополучным. Данте лично набрал номер Дикки Джонса, японо-ирландского гангстера, который устраивал подпольные бои и когда‑то финансировал Ирландскую республиканскую армию. А теперь снабжал деньгами изрядное количество плохих парней, в том числе и Данте.

– Слушаю.

– Ты выяснил то, о чем я тебя просил? – задал вопрос Данте.

Он знал, что Дикки не смотрит на номера телефонов и поэтому понимает, кто ему звонит, лишь через несколько секунд. После паузы Дикки буркнул в трубку:

– Данте, извини, не узнал. Да-да, я в курсе. Собирался позже тебе звякнуть.

– И?

– Мне не пришлось ничего искать, я этого парня по прежним временам знаю: устраивал бои для Доминика Грея. С ним лучше не шути, он бывший морпех и спец по джиу-джитсу, настоящий убийца. Уделывал на ринге ребят в два раза крупнее себя.

– Ты его боишься? – мягко поинтересовался Данте.

– С джиу-джитсу на пистолет не попрешь, ну и я в любой день недели выведу своих парней против морпеха, если тот окажется на наших улицах.

– Он в Лондоне, – сообщил Данте и услышал в голосе Дикки неуверенность, когда тот спросил:

– Хочешь, чтобы я с ним потолковал?

– Хочу, – подтвердил Данте. – Нужно кое-что с ним обсудить.

– Передам всем. Что‑нибудь еще?

Данте дошел до конца коридора. Тусклый свет сочился вниз, выхватывая из темноты лестницу, на которой десятилетиями копилась грязь и явственно виднелись следы запустения. Данте шепнул в телефон:

– Ты боишься его сильнее, чем меня?

Возникла очередная короткая пауза, а потом Дикки сдавленно буркнул:

– Я не слабоумный.

На этот раз Данте не услышал никакой двусмысленности и прервал связь.

* * *

Поскольку Виктор был на пути в Йорк, Грей решил зайти с другой стороны. Он сделал несколько звонков и, следуя указаниям поисковика, поехал на метро в Луишем, где находился единственный значащийся в Сети зороастрийский храм Большого Лондона. Луишем оказался тихим пригородом с многочисленными обветшалыми таунхаусами, дешевыми магазинами и ресторанчиками, сосредоточившимися вокруг станции метро. Грей прошел около мили к юго-западу и свернул на обрамленную шелестящими на ветру платанами улицу. Она привела его к двухэтажному кирпичному зданию, одному из самых красивых в окрестностях. Дом окружала невысокая железная ограда с воротцами, а на них висела табличка, которая подтверждала, что это действительно храм.

Грей толком не знал, чего ожидать от места, где молятся зороастрийцы. Возможно, ему рисовалось подобие индуистских святилищ с их башнями и экзотическими фресками. Но оказаться перед домом местного дантиста… вот уж точно неожиданность так неожиданность.

Он позвонил в ворота. Из дверей к нему направился человек восточного типа в джинсах и свитере в обтяжку, с белым тюрбаном на голове. Вид у него был болезненный.

– Доминик Грей?

– Да.

– Спасибо, что заранее договорились о встрече, хотя, как видите, у нас тут толп нет.

– Всегда пожалуйста, – пробормотал Грей.

– Я эрвад [15] Кашраави, мы разговаривали по телефону. Прошу, проходите.

– Спасибо.

– Хотите чаю?

– С удовольствием.

Хозяин провел Грея в сладко благоухающий сандалом кабинет. Пока готовился чай, к которому подали печенье из нутовой муки, гость сидел в кожаном кресле.

– Святилище находится в задней части дома, но, к несчастью, у нас нет средств, чтобы устроить настоящий агирарий, то есть храм огня. Должен сказать, ваша просьба застала меня врасплох. Зороастризм целое тысячелетие был религией трех империй, но сегодня последователей у нас меньше, чем жителей Брайтона. Когда вы позвонили, я предположил, что речь пойдет о дипломной работе, но вы… не похожи на студента.

– Я частный сыщик, – пояснил Грей, – и во время расследования вышел на события, которые могут иметь отношение к зороастризму.

Эрвад приподнял брови и пригубил чай.

– Даже представить не могу, о чем вы.

– Я собираю информацию на очень специфическую тему, – признался Грей. – Полагаю, вам известно об Ахримане?

Хозяин дома отставил чашку.

– Ваше расследование связано с ним?

– Вроде того, – уклончиво ответил Грей.

– Наш храм не занимается этим аспектом учения Пророка. Что вам хотелось бы узнать?

Доминик прикрыл рот рукой, постучав двумя пальцами по губам.

– Я хочу выяснить побольше о тех, кто поклоняется Ахриману, если такой культ до сих пор существует. А если нет, то, возможно, вы что‑нибудь знаете о мифологии, которая его касается.

– Боюсь, – медленно проговорил эрвад, – вы обратились не к тому человеку. Насколько мне известно, в наши дни Ахриману никто не поклоняется, хвала богам. Но у меня просто не хватает знаний на эту тему.

Грей откинулся на спинку кресла. Эрвад Кашраави задумчиво склонил голову набок.

– Хотя я знаю человека, который, возможно, сумеет вам помочь.

– Буду благодарен за рекомендацию. Этот человек находится в Лондоне?

– В Кембридже. Дастур [16] Завери. Он верховный жрец парси и, возможно, лучший знаток истории нашей религии за пределами Мумбаи. Не могу сказать, легко ли к нему попасть, но я слышал, что он как раз специализируется на теме Ангра-Майнью.

Глава 28

Йорк

Приехав в Йорк, Виктор поселился в роскошном отеле на северной оконечности городского центра. Отель стоял возле башни Бутхэм-Бар, в которой располагаются одни из четырех ворот, ведущих за высокую толстую стену, в средневековый старый город.

Виктор принял душ в мраморной ванной своего люкса, надел свежий костюм и отправился в столовую, наслаждаться фуа-гра и стейком с перцем под бокал старого бордо.

До назначенной на семь встречи с Гаретом Уизерспуном, главным магом, оставался час. В Оксфорде Гарет на несколько курсов опережал Виктора с Дарием, и Радек знал его как справедливого и умного, пусть и заблуждающегося человека. Профессору хотелось выяснить, известно ли Гарету о том, чем занимался Гассомиан после колледжа.

Виктор вышел из отеля, прошел через Бутхэм-Бар и двинулся вдоль готической громады собора, которая занимала целый квартал. Его похожие на пирожные зубчатые башни рвались в небо, на каждом углу маячили статуи и гаргульи. Профессор брел среди древних камней и магии по старому городу, обнесенному стеной и погруженному в историю. Как и его любимая Прага, Йорк казался затерянным во времени, словно половина города была не просто скрыта вездесущим туманом, но и спрятана в некоем совершенно ином измерении, которое имело отношение скорее к клубящимся парам мифа, чем к технологическим и геополитическим сложностям современности. Петляя по извилистым мощеным переулкам, легко можно было забыть, какой век стоит на дворе, затерявшись в коридорах воображения и встречая духов, которые, по слухам, плутают ночами по улицам.

Старый город Йорка был небольшим, но запутанным, и Виктор понял, что взял слишком сильно к востоку. Он нашел дорогу обратно к Стоунгейту, красивой улице, на которой располагалась штаб-квартира Йоркских Клириков.

Вход оказался с секретом: за железными воротами начинался зажатый меж кирпичными стенами проулок, но, пройдя по нему, Виктор обнаружил, что тот упирается в большой двор и особняк, построенный в окружении нескольких кварталов так, что с улицы его не разглядеть. По обе стороны двойных дверей возлежали каменные сфинксы, а установленный на крыше четырехэтажного здания флюгер в виде дракона пронзал небо. Виктор догадался, что все это было спроектировано и построено масонами, которые веками жили в Йорке.

Воспроизводя условный стук, который показал ему Гарет, Виктор закатил глаза. Открыл ему молодой маг в белых одеяниях, который и провел гостя по украшенному гобеленами коридору через дубовую дверь и по лестнице на четвертый этаж. За ней начался новый коридор, который привел к покрытой рунами деревянной двери на железных петлях, укрепленной железными же поперечными скобами. Провожатый постучал иначе, дверь открылась, и стала видна комната с куполообразным потолком, стены которой покрывали мистические символы. О назначении этой комнаты Виктор знал по тем дням, когда сам практиковал магию.

Она была призвана защищать ее обитателей от магических атак.

Его провожатый поклонился и ушел, и через несколько секунд из потайной двери напротив Виктора появился Гарет Уизерспун. На нем были белая мантия и золотой пояс магистра храма – эту высшую магическую степень присваивал Круг магов, и чтобы ее заслужить, требовались десятилетия учебы и демонстрация своего могущества во время тайных ритуалов. Утверждалось, что на более высоких уровнях посвящения в колдовстве задействуются иные планы бытия, но Виктор таких ритуалов не видел и очень сомневался в их реальности.

Когда Гарет вошел, Виктор окинул его взглядом. Такое коротенькое коренастое тело больше подошло бы стареющему футболисту, чем магу, хотя густая серебристая борода добавляла значительности его обладателю. Виктор долгие годы не видел Уизерспуна, но возраст был тому к лицу.

– Виктор, – произнес Гарет, когда они обменялись рукопожатием, – жаль, что мы встречаемся при таких обстоятельствах. Спасибо, что приехал.

– Разумеется, я приехал, – ответил Радек.

– Как работа?

– В данный момент – очень интересная.

Гарет сжал губы, вытащил откуда‑то из мантии сложенное письмо и вручил собеседнику:

– Вот, доставили в субботу. – Пока профессор разворачивал письмо, Уизерспун с сарказмом заявил: – Похоже, у меня осталось два дня, чтобы уйти с поста главного мага.

Виктор прочел вслух:

– «Вы откажетесь от своих фальшивых верований и объявите себя еретиком, или через шесть дней умрете в полночь от руки единого истинного Бога». – Он вернул листок Гарету: – Текст почти идентичен остальным. Каким бы нелепым ни казалось письмо, надо отнестись к нему серьезно. По меньшей мере трое людей погибли, получив подобные послания.

– И ты понятия не имеешь, кто может быть их отправителем?

Виктор сложил руки на груди.

– Мне кажется, за ними может стоять Дарий Гассомиан.

От этой новости ястребиные глаза Уизерспуна полыхнули огнем.

– Не могу сказать, что поверил, будто недавнее заявление Дария – или лучше сказать – Саймона? – сделано от души, но, искренне он говорил или нет, зачем слать мне письмо?

– Вряд ли Дарий забросил свои прежние убеждения, – пояснил Виктор. – Подозреваю, его модный культ – это фасад, средство завуалировать истинные намерения и сделать их более приемлемыми в глазах общества. Постепенное насаждение разрушительных верований, растлевающих исподволь, – на жаргоне сект это называется маскировкой.

– А эти письма и убийства?

– Так он ослабляет конкурентов и ставит своих людей во главе передовых отрядов оккультизма. Доказательств, правда, у меня нет, но есть ощущение, что вскоре Гассомиан может нацелиться на других, более признанных в обществе конкурентов.

– Ты о традиционных религиях? – уточнил Гарет.

– История еще не видела поклонения зловещим силам, которое приобрело бы столь же сильное влияние, как и основные религии. Я считаю, Дарий замахнулся как раз на это.

– Но зачем?

Радек хмыкнул.

– За тем, что всегда будут люди, которые хотят властвовать над остальными, в правительстве или через религию, в зале заседаний или на детской площадке. Жажда власти – один из видов нарциссизма, а лидеры сект обычно особенно склонны к нарциссизму. В наихудших случаях задействовано еще и искреннее убеждение.

Уизерспун выслушал ответ и медленно кивнул.

– Дарий всегда был самым целеустремленным среди нас. Но почему именно сейчас? И в чем заключается его грандиозный план?

– Точно не знаю, и к твоей ситуации это отношения не имеет.

– Знаешь, я ведь когда‑то его учил, – поведал Гарет. – Он был выдающимся магом, но из того, что ты рассказал мне про эти убийства… они лежат далеко за пределами его возможностей.

Виктор махнул рукой.

– Не глупи. Ни Дарий и ни кто‑либо другой не использовали для совершения этих убийств магические силы. Мы еще ждем токсикологических отчетов, но у жертв, которые умерли в одиночестве, обнаружены признаки удушья от ядовитого газа. Уверен, что для огня тоже найдется логичное объяснение.

– Гассомиан интересовался огнем и его магическими свойствами, – отметил Гарет.

– И физическими свойствами тоже, причем не меньше. Он читал в Оксфорде курс химии.

– Но как он мог зажечь пламя, не присутствуя на месте преступления? – спросил Уизерспун.

– Ему помог кто‑то из сектантов.

– А его способность появляться и исчезать когда заблагорассудится?

– Ты не хуже меня знаешь, – поморщился Виктор, – что Дарий, как и большинство магов, начинал с создания иллюзий и фокусов, основанных на ловкости рук. Нет доказательств, что он действительно физически находился там, где его видели.

– И что ты предлагаешь? – поинтересовался Гарет.

– Я предлагаю тебе оставить пост главного мага, пока я не привлеку Дария к ответственности.

– Об этом не может быть и речи.

– Ты должен серьезно отнестись к угрозе.

Губы Гарета скривились.

– Я не отойду от дел из-за этого себялюбца.

Радек шагнул ближе и навис над ним.

– Не будь дураком, – суровым голосом сказал он. – Твои размахивания руками и заклинания на мертвых языках не защитят от обычного убийцы.

– Может, и нет, – согласился Гарет, – но от мага защитят точно. Следующие две ночи я проведу тут, под охраной Круга.

Виктор в раздражении сжал кулаки.

– Преступник не использует магию. Позволь хотя бы мне остаться с тобой и позови полицию.

Уизерспун обдумал предложение.

– Ты оставайся, но больше никого не надо. Не хочу, чтобы другие маги видели, как я трусливо прячусь за спины полицейских. Я отказываюсь превращать храм в место для публичных спектаклей.

Виктор покачал головой и снова назвал Гарета дураком.

– Не смей, – вспыхнул тот, – насмехаться над тем, чего не понимаешь. Слова и атрибутика не имеют значения, это лишь способ направить волю. Магия равносильна самореализации, когда человек дотягивается до сил космоса и тех способностей, которые дремлют в каждом. Если ты никогда не видел результатов, значит, тебе недостает внимания.

– Do prdele! – выругался Виктор и стал расхаживать туда-сюда по комнате. – Я не могу заставить тебя отступить, но мне все равно понадобится твоя помощь.

– В чем?

– Мне нужно добраться до вещей Кроули. А именно до книги «Ересь Ахримана».

– Достояние Кроули хранится в нашем музее в Уитби, – сообщил Гарет. – Я предоставлю тебе доступ туда.

– В Уитби?

Его собеседник с явной неловкостью пожал плечами.

– У нас магический магазин неподалеку от музея Брэма Стокера.

– Ясно, – кивнул Виктор.

– Я незнаком с «Ересью Ахримана», – признался Гарет.

Радек коротко рассказал о поисках «Гримуара Ахримана», и Гарет стал пощипывать себя за бороду.

– Давно ходили слухи о том, что Кроули искал нечто важное. А возможность обрести новый гримуар…

– Что ты знаешь о недавнем прошлом Дария? – перебил Виктор.

– Он оставил нас пятнадцать лет назад, когда мы отказались посвятить его сразу в магистры храма, минуя предыдущие ступени. С тех пор о нем никто ничего не слышал. Поговаривали, будто он поехал на Восток по стопам Блаватской и Кроули, а один адепт уверял, что встретил его в Тегеране, когда он направлялся в населенные курдами районы Ирака и Сирии. Этот адепт упомянул, что Дарий искал езидов.

– Есть основания полагать, что ранние последователи культа Ахримана заимствовали кое‑какие элементы из езидской традиции поклонения дьяволу, – припомнил профессор.

– А еще болтали, что Дарий вроде бы достиг уровня ипсиса.

Радек лишь отмахнулся, услышав упоминание почти мифического статуса продвинутых адептов магии.

– И это все?

– Да, Виктор, это все. Знаешь, несмотря на твои личные убеждения, тебе следует снять шоры и открыть свой разум.

– Уверяю тебя, у меня самый открытый разум из всех. Это твоя вселенная ограниченна, Гарет. Ты видишь лишь одну деталь головоломки, но даже ее толком не можешь разглядеть из-за помпезности, которую развел вокруг нее.

Гарет выпрямился и холодно спросил:

– Когда ты хотел бы увидеть книгу «Ересь Ахримана»?

– Сейчас.

Глава 29

Когда поезд отъехал от Кингс-Кросс, Грей откинулся в кресле. Будь он в увеселительной поездке, прихватил бы с собой роман Гессе или Воннегута, а может, Мураками или Томаса Манна. Реалист до мозга костей, Доминик истово веровал в красоту и правду литературы и всего искусства в целом. Мир представлялся ему печальным, гнетущим местом, полным банальностей и трагедий человеческой расы, которой правили эгоистичные решения тех, кто прогрыз себе путь к власти. Лучшие произведения искусства вызывали катарсис, и самоанализ как таковой служил для человечества искрой надежды.

Однако его поездка была далеко не увеселительной. Гнусные подробности нынешнего дела теснились в голове, а тем временем поезд, покинув серо-коричневую бесконечность Лондона, вырвался на буколические просторы в виде размытых ярко-зеленых квадратов, разделенных низенькими стенами.

Грей взял кофе в вагоне-ресторане, постоял в тамбуре, чтобы размять ноги. А когда толкнул дверь, которая вела в его купе, замер, и кофе выплеснулся через край.

Она сидела на соседнем месте и смотрела на Грея; поезд покачивался, в ее глазах стояло беспокойство, распущенные волосы обрамляли лицо.

Доминик медленно подошел к ней, одновременно осматривая вагон на предмет опасности и держа незнакомку в поле зрения: не дай бог, исчезнет, если он потеряет ее из виду. На девушке были дизайнерские джинсы и куртка из белой замши, ее необычное лицо притягивало к себе взгляд. Не заметив ничего тревожащего, Грей скользнул в свое кресло, борясь с желанием протянуть руку и коснуться девушки, чтобы убедиться в ее реальности.

– Давайте начнем заново, – сказал он. – Я Доминик Грей. Друзья зовут меня просто по фамилии.

Незнакомка сложила руки на коленях и глубоко вздохнула, будто собираясь с духом.

– Меня зовут Анка.

– Просто Анка?

– Я сирота. Государство дало мне фамилию Георгеску, но я ее не люблю.

Значит, румынка, подумал Грей.

– Как вы постоянно меня находите? Я никому не говорил, куда собираюсь сегодня.

Анка прикусила губу и отвела взгляд. Грей развел руками.

– Думаю, для начала нужно вас поблагодарить. Не знаю, чем бы все закончилось в Париже, если бы вы не показали мне нужный тоннель, но ничем хорошим точно.

Она моргнула и не ответила.

– Но это были вы, правда?

– Да.

– Послушайте, вы наверняка здесь не без причины. Может, просто скажете мне то, что собирались? И будет здорово, если задержитесь дольше чем на две минуты.

– Мне очень опасно тут находиться, – проговорила она. – Если он поймет, что меня нет, то найдет нас.

– Кто? Саймон?

Когда Грей произнес это имя, девушка прижала палец к его губам, и у него мелькнула нелепая мысль: она материальна. От прикосновения Анки, от гладкости ее кожи у Доминика чуть не закружилась голова. Он посмеялся над собой. Ему ничего не известно об этой девушке, кроме того, что она один раз помогла ему и два раза исчезла. Причин доверять любым ее словам у него не было.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала Анка со своим гортанным акцентом.

– Тогда почему вы не остались в Париже? И куда направляетесь?

Она не хочет рисковать тем, что их увидят вместе, предположил Грей и пересел через проход от нее. Однако ему хотелось услышать объяснения.

– Я не могла остаться, – проговорила Анка.

– Не могли?

– Меня… меня там вообще не было. – Она поерзала на сиденье. Теперь очередь молчать настала для Грея, и девушка продолжила: – Я знаю, как безумно все это прозвучит, но, пожалуйста, поверьте мне.

– О доверии не просят, его нужно заслужить, – возразил Доминик. – И вы пришли ко мне не за доверием, а за помощью. Однако я не сумею помочь, ничего о вас не зная.

Девушка принялась заламывать руки.

– Не уверена, что мне вообще можно помочь.

– Давайте об этом буду судить я, не возражаете? Начнем с очевидного: где он?

– Не знаю, – ответила она.

Грей нахмурился, и Анка коснулась его руки.

– Я вовсе не пытаюсь все усложнить, – пояснила она, – просто он может обнаружить меня в любой момент, когда только пожелает. Увидев, что я ушла, он начнет поиски… ничего хорошего из этого не выйдет.

Грей остановил ее, вскинув ладонь.

– Притормозите. Я не понимаю, что значит «может обнаружить в любой момент»? У него везде свои люди?

– Я думала, вы поняли, – вздохнула Анка.

– Видимо, нет.

– Он прочел гримуар. – Глаза девушки затуманились.

– Хотите сказать, он обладает тремя способностями дьявола? – уставился на нее Грей. – И теперь вроде как может зачаровывать, соблазнять и перемещаться по миру?

– Да.

Грей по-прежнему вглядывался в ее лицо, ища признаки нечестности. Влажные глаза девушки не мигали, в них не было ни хитрости, ни наигранного спокойствия. Либо она очень хорошая актриса, либо сама не сомневается в том, что говорит.

– Вы уж простите, но я не верю в такие вещи, – сказал он. – Однако чисто спора ради: почему бы мне не решить, что вы тоже все это можете, учитывая наши предыдущие встречи?

Лицо Анки мгновенно изменилось, словно ей дали пощечину. Точно не притворяется, подумал Грей.

– Ничего подобного.

– Верю, – вскинул руки он.

Анка посмотрела в окно и снова перевела взгляд на Грея.

– Понимаю ваше замешательство. И доверие действительно нужно заслужить, вы правы. – Она глубоко вздохнула, как будто собиралась рассказать нечто болезненное. – Я выросла в детском доме в Брашове. И в шестнадцать лет у меня… проявились способности.

– Способности?

– К астральным проекциям.

Доминик с откровенным недоверием воззрился на нее, и она поежилась.

– На меня всю жизнь так смотрят.

– То есть вы хотите сказать, что и в самолете, и в катакомбах присутствовал только ваш дух?

– Нет, не только, – возразила Анка, – но и не вся я целиком.

– А по ощущениям – так вся.

– Это трудно объяснить, – проговорила она. – По миру задокументировано множество таких случаев, хотя, конечно, мой – особенный. Я не могу контролировать свои способности. Обычно они проявляются, когда на меня сильно давят, и еще очень редко – когда неприятности у кого‑то из моих знакомых.

– Но как вы узнали, что я в самолете?

– Я и не знала. В последнее время я постоянно жила в страхе и в тот раз, когда он меня навестил, испугалась особенно сильно и потеряла сознание, а когда очнулась, то была с вами в самолете, а он выступал с экрана. Я поняла, что меня послали к вам с какой‑то целью.

Грей покачал головой и отвел взгляд.

– Знаю, в такое трудно поверить, – пробормотала Анка. – Астральные проекции, сверхъестественные способности – все это работает через непонятные нам слои Вселенной, на иных срезах бытия. Наука утверждает, что на квантовых уровнях расстояния не имеют значения и что все мы неведомым, необъяснимым образом связаны между собой. Я вынуждена считать, что наши с вами подсознания как‑то вступили в контакт.

– А что произошло в Париже? – поинтересовался Доминик.

– Иногда, чтобы меня помучить, он говорит мне… разное. Он рассказал про вашу с Виктором поездку, и я знала, что ждет вас в Париже. Тогда мне удалось появиться там и помочь. Поверьте, это непросто. Нужно очень сосредоточиться, но все равно почти никогда не получается.

– Как вы узнали про тоннель?

Она потеребила воротник куртки.

– Когда я… там, то вижу иначе. По-другому не объяснить.

– Вы хотите сказать, что видите сквозь стены? – Грей почувствовал, что голос сочится сарказмом, и заметил боль в ее глазах, поэтому быстро добавил: – Давайте пока не будем об этом. Как вышло, что вы оказались связаны с Саймоном, или Дарием, или как там его еще?

Похоже, Анка была рада сменить тему.

– Когда мои способности проявились, меня выгнали из детдома, ведь в Румынии считается, что подобные вещи – от дьявола. Я жила на улицах Бухареста, продавала туристам всякие безделушки, но такое существование опасно и другой работы в этих условиях не найти. То есть найти‑то можно, но только одну-единственную. Я перебралась в глухую деревню и начала там новую жизнь, стала библиотекарем, а попутно изо всех сил старалась подавить свои способности. Но как‑то раз вечером я появилась на деревенской площади и перепугала до полусмерти компанию стариков. Меня сочли ведьмой и выгнали из дома, где я жила. Слух пошел по другим деревням, и мне пришлось жить под открытым небом, как собаке. Меня даже цыгане к себе не принимали. – Она покосилась на Грея, и в ее взгляде не было никаких эмоций: все они остались в прошлом. – А потом меня нашел и приютил Саймон.

Грей не мог представить это прекрасное создание бездомным. Должно быть, суеверия в Румынии действительно очень сильны.

– Как он вас нашел?

– Где‑то услышал обо мне, я даже не знаю точно где. Казалось, он просто добр ко мне, и, конечно, я отправилась с ним, ведь зима была на носу. Но потом стало ясно, что он просто хочет меня использовать, выяснить, как мне удается совершать перемещения. Он тоже считает, что мои способности от дьявола, хотя планы у него не такие, как у моих земляков.

– Как вышло, что вы так здорово говорите по-английски? – спросил Грей.

– Вы ведь совсем мне не верите, да? Мой детдом содержали английские монашки. В Румынии это обычное дело. Беспризорникам помогают только иностранцы.

– Саймон разобрался, в чем секрет ваших способностей?

– Когда я приехала в Лондон, – пояснила Анка, – мы день и ночь пытались это выяснить, но понять причины сверхъестественных проявлений не удалось. Я понятия не имею, откуда они берутся, и наука тоже.

– А Саймон? Давайте ради интереса предположим, что он может появляться, где захочет. В таком случае что он сделает, если появится тут?

– Он вас сожжет, – просто ответила Анка.

Грей снова вгляделся ей в лицо, ища следы притворства, но не обнаружил их. К тому же это было сказано совершенно без всяких эмоций и оттого прозвучало с жутковатой убедительностью.

– Значит, вы попытались уйти, – продолжил Доминик, – но он вас не отпустил?

– Он в меня влюблен.

– А вы в него нет?

Она замялась.

– Вам действительно интересно? Или просто подыгрываете мне?

Грей окинул взглядом вагон, развел руками:

– Ну а куда мне деваться? – Когда Анка улыбнулась, он серьезно добавил: – Я очень хочу услышать вашу историю.

– Вы хороший слушатель, – заверила она и расслабилась в кресле, опустив руку на подлокотник рядом с рукой Грея и слегка задев ее. От этого прикосновения по телу разбежалась теплая волна. Анка подобрала ноги и заговорила, глядя на пустое кресло напротив: – Когда он нашел меня, то поселил в лучшем отеле Бухареста, в отдельном люксе. Мы часами обсуждали литературу и историю. Он был обаятелен и – да, даже красив. Я не была влюблена, но ведь он меня спас. – Анка снова повернула голову к Грею: – Поймите, сперва Саймон скрывал от меня свою истинную сущность. Когда он позвал меня с собой в Лондон, пришлось сказать, что в романтическом плане я им не интересуюсь, но он запротестовал и заявил, что без всяких условий поможет мне найти работу и начать новую жизнь. Я согласилась. Знаю, глупо. Мне всегда хотелось стать врачом, а в Румынии у меня не было ни денег, ни родных, ни будущего. Я была изгоем, нищей, бездомной. Иногда мы слышим то, что хотим услышать, и верим в то, во что хотим верить.

– Так и есть, – согласился Грей.

– Это было больше года назад. Конечно, я знала про Орден нового просвещения, но меня это не смущало. Я не религиозна – во всяком случае, в то время так и было, – однако не возражала против религиозности Азара. К тому же общение с человеком, который вызывает такое восхищение, очень будоражит. Но потом… я стала свидетельницей ужасных вещей.

– Каких?

– Где‑то месяц назад мы ходили по магазинам Вест-Энда, потом заглянули в ресторан, день выдался прекрасный. Я ощущала себя принцессой; мне казалось, что, возможно, однажды у меня возникнут к Саймону настоящие чувства. Вечером, когда он ушел из моего номера, я посмотрела в окно и увидела, что Азар стоит на улице с мужчиной, на макушке которого набита кошмарная татуировка. Даже издалека что‑то в лице незнакомца напугало меня: в нем не было человечности. Они вдвоем пошли куда‑то, и в этот миг я спросила себя, почему настолько доверилась Саймону, хотя на самом деле ничего о нем не знаю. А еще я почувствовала, что на каком‑то уровне вообще ему не верю, хотя раньше не обращала на это внимания. В общем, я пошла за ними, пока они не скрылись в каком‑то таунхаусе. Потом дождалась, когда они выйдут; с ними был еще незнакомый старик, и они все втроем уехали в черном седане. Я последовала за ними на такси и в итоге оказалась возле особняка в северной части Лондона.

Грей видел, как естественно и гладко рассказывает Анка свою историю. Либо все это правда, либо девушка долго тренировалась. Он спросил:

– Вы не боялись, что Азар вас заметит?

– Любопытство пересилило страх, к тому же я ведь беспризорница и ко всему привыкла. Ну и еще я знала, что Саймон никогда не причинит мне зла.

– Зачем тогда так тревожиться насчет того, что он заявится сюда? – бросил Грей.

– Я тревожусь за вас.

– Совершенно незачем.

– Вы не понимаете, – нахмурилась она. – Вам с ним не справиться.

Грей натянуто улыбнулся.

– И что же произошло, когда вы за ним последовали? Вы поняли, куда приехали?

– К сожалению, я не обращала внимания на названия улиц. Но это где‑то в Северном Лондоне. – Она опустила глаза. – Они скрылись в особняке, но за ним начиналось громадное кладбище, огороженное стеной, и я пробралась туда. Время было позднее, и все живые оттуда давно ушли. Из особняка доносились странные звуки: там не то скандировали, не то распевали. Футах в двадцати от стены рос высокий дуб, и я взобралась на него достаточно высоко, чтобы заглянуть за стену. Боялась, конечно, что меня заметят, но было темно, а в ветвях дерева легко спрятаться. – Анка обхватила себя руками. – На территории особняка есть небольшой искусственный водопадик, и его шум заглушал большинство звуков. Там собрались люди в черных рясах и звериных масках, они нараспев читали гимны, а на траве, прямо посреди двора, как минимум человек десять… совокуплялись. – Отвращение исказило ее лицо. – А остальные смотрели.

– А Саймона вы видели? – спросил Доминик.

– Все были в масках, даже те, которые на траве. Но, Грей, это еще не все. Певцы читали текст по черной книге, а на земле лежали огромные кресты. И люди на них мочились. – Ее передернуло, она опустила глаза. – А еще там были животные. Большая собака и коза.

– Их принесли в жертву?

– Их… их использовали в оргии, – пробормотала Анка.

– Черт!

– Точно не знаю, – вздохнула она, – но, думаю, я видела черную мессу. В любом случае это был ужас, варварство, и Саймон в нем участвовал.

– Тогда почему вы от него не ушли?

Она подняла взгляд.

– Я сразу же поехала домой, побросала в сумку вещи и села в поезд до Эксетера. У меня не хватило денег, чтобы уехать из Англии. А на следующий вечер Азар постучал в дверь моего гостиничного номера. Я не открыла. Меня потрясло, что он так быстро нашел мое убежище, но я сказала, что больше не хочу его видеть. И тут он вдруг… оказался прямо в номере.

– То есть Азар не входил в дверь?

– Он заявил, что на свете нет мага могущественнее него. Казалось, он преобразился в какое‑то новое существо, полное эгоизма и силы. Заявил, что ему известно, как я наблюдала за обрядом, и что я пока не постигла смысл. Что он собирался ввести меня в курс дела, но ждал подходящего времени. Мол, ему жаль, что пришлось врать, но он лишь хотел облегчить мне путь к правде. Еще он сказал, что в обряде участвовали заблудшие души, которым он помогает встать на путь истинный.

– Не сомневаюсь. То, что я видел в Париже, было еще хуже.

Анка снова глубоко вздохнула.

– Я заявила, что вернусь в Румынию, а он ответил, что это невозможно. Сказал, что не может заставить меня любить его, но ни за что меня не отпустит.

Грей сжал кулаки, его гнев прорвался наружу. Каким бы невероятным ни был рассказ девушки, ее душил подлинный страх.

– Вы пытались сбежать снова?

– Конечно. Каждый раз он появлялся как из-под земли и отвозил меня обратно. Он может найти меня в любой момент, когда захочет. – Анка взяла руку Грея, стиснула, прижалась к нему стройным телом. Ее глаза смотрели с мольбой. – Грей, мне так страшно. Я хочу всего лишь быть от Саймона подальше.

– Почему вы не обращаетесь в полицию?

– Потому что у меня нет ни одного доказательства. И потому что я знаю, на что он способен. Полиция не сможет мне помочь.

– Это Саймон убивает лидеров культов?

– Думаю, да, – ответила девушка. – Либо он, либо Данте, человек с татуировкой.

– Вы знаете, какие у Азара планы, какова конечная цель?

– Понятия не имею.

– Почему вы решили мне помочь?

– Не знаю. Вы сильный. – Она прижала руку ко лбу. – Знаю, с моей стороны эгоистично вас в это втягивать.

– Позвольте мне самому решать.

Вдали показались приближающиеся шпили Кембриджа, которые пронзали затянутое утренним туманом небо. Не будучи доверчивым человеком, Грей не знал, что и думать. Да и вообще, рассуждал он про себя, полное доверие – это не более чем миф. Ведь никто не раскрывает всей своей подноготной.

– И что теперь? – спросил он.

– Я должна вернуться в Лондон.

– Значит, в определенных пределах вы сама себе хозяйка?

– Саймон знает, что мне некуда идти. Но вас ищут, я подслушала. Вы ведете связанное с Азаром расследование?

– Вроде как да.

Она зажмурилась, потом открыла глаза и нашла взгляд Грея.

– Пожалуйста, будьте осторожны.

Поезд подкатил к станции. Готический город казался подходящим фоном к только что услышанной Греем истории. Пассажиры поднялись, и Доминик проводил Анку на соседнюю платформу к обратному поезду.

– Останьтесь, – попросил Грей.

Она бросила на шпили тоскливый взгляд, опустила глаза.

– Не могу.

– Тогда встретимся позже. Скажите Саймону, что вам надо уехать из Лондона, и приезжайте на полдня, а по возможности и с ночевкой.

– Постараюсь, – шепнула Анка.

– Постарайтесь как следует.

Анка сжала ему руку, а он заставил ее вновь и вновь твердить номер его телефона, пока она не выучила его наизусть.

Глава 30

Уитби, Англия

Чтобы отправиться через вересковые пустоши в Уитби, Виктор взял такси, которое повезло его к северу по скалистой местности, мимо деревень, каменными кучками жмущихся друг к дружке в попытке противостоять капризам неприветливой погоды. Через час Радек прибыл в прибрежный городок, цель своего путешествия. Надвигался шторм, небо стало серым, отливая металлом, ветра завывали на пустошах и ордой варваров бились в ворота.

Такси подъехало к гавани. В этот порт заходили и капитан Кук, и вымышленный граф Брэма Стокера. Виктор понимал, почему Стокер, сам изучавший оккультизм, избрал это место для явления своего персонажа-вампира. Полуразрушенные арки заброшенного аббатства, расположенные высоко на утесе, нависали над городом, будто едва уловимо угрожая ему, а внизу разбивались о скалы волны. Чайки, кружащие над аббатством в темнеющем небе, издали подозрительно напоминали летучих мышей.

Водитель высадил Виктора у входа в пешеходную часть старого города. Хотя тут теснились атмосферные причудливые пабы и старинные здания, Уитби превратился в пошлую пародию: по улицам разгуливали переодетые вампирами готы, сувенирные магазины посвящались исключительно теме Дракулы, туристы вместе с испитыми местными рыбаками бок о бок посиживали в барах за элем, названным в честь капитана Кука.

Виктор направился к магазину оккультных принадлежностей, совмещенному с музеем Круга магов, выкрашенный черным узкий деревянный фасад которого виднелся у подножия длинной каменной лестницы к аббатству.

Миновав бархатную занавесь, профессор принялся изумленно изучать ассортимент магазинчика. Там на подоконниках выстроились батареи горшечных растений, которые защищали от всего, начиная с неприятного запаха изо рта и заканчивая лепреконами. Дверь и потолок покрывали разнообразные символы, вдоль стен тянулись полки со множеством магических диковинок: на одной стояли банки с разными частями животных, редкими растениями и грибами, другая сверкала сонмом экзотических кристаллов, следующая была отдана под карты Таро, причем некоторые версии колод Виктор видел впервые. Кубки и посохи, кинжалы и черепа животных, кольца и амулеты, книги обо всем на свете от теории магии до рунических систем – это была сокровищница оккультной эзотерики.

Виктор зашагал к прилавку, за которым восседал высокий мужчина с острым подбородком, завязанными в хвостик волосами и залысинами над висками. Продавец носил черные кожаные брюки и вычурную белую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами, чтобы всякому был виден украшенный рубинами кельтский крест на цепочке. На каждом пальце у мужчины было по кольцу, мочки ушей оттягивали черные диски серег. Виктор, однако, удостоверился, что среди колец нет перстня, говорящего о принадлежности к Церкви Зверя.

Продавец, приподняв брови, окинул взглядом почти семифутовую фигуру Виктора и его черное пальто.

– Меня зовут Виктор Радек.

– Ах да, Гарет говорил, что вы нас навестите. – Речь его звучало бодро, и по ней было ясно, что продавец получил хорошее английское образование.

Мужчина подозвал прыщавую девицу в сетчатых чулках, чтобы та подменила его за прилавком, и повел Виктора через занавесь из бусин в заднюю часть здания и вверх по лестнице. Там обнаружился коридор с запертой дверью в конце.

– Здесь хранится наша частная коллекция вещей Кроули. Вход только по приглашениям. Местные маги устроили бы осаду, если бы узнали, что у нас тут есть.

– Маги? – переспросил Виктор.

– Уличные колдуны. Подражатели.

– Какие подражатели?

– Ну, знаете, ребята, которые начинали с «Гарри Поттера» и «Подземелий и драконов», а теперь почитают Кроули как бога и считают, что, вырядившись в черное и обзаведясь «Некрономиконом», смогут хорошенько потрахаться. Может, и так, но магами это их не делает.

Виктор не ответил.

– Я бы сказал, что вы не маг, – предположил продавец.

– Совершенно верно.

– Будь эти парни поумнее, выпендривались бы в Йорке, а не в Уитби. Психогеография там отменная, как вы наверняка и без меня знаете. Масоны обосновались в Йорке еще в Средние века. Если бы не магазин, сам бы туда поехал. – Продавец принялся листать тоненькую конторскую книгу. – У вас какая степень? Третий ранг? Четвертый?

Виктор хмыкнул.

– Выше, точно? У вас взгляд такой… Подлинную магическую мудрость не подделаешь. Вы постигали ее вместе Гаретом? На самом деле я с ним ни разу не встречался. Какой он? Правдивы ли слухи, которые о нем ходят?

– Абсолютно все, – заявил Радек. – Пожалуйста, найдите мне книгу.

– Конечно-конечно. Мои извинения.

Продавец отпер шкаф и достал знакомую тонкую книжицу, которая оказалась даже более потрепанной, чем та, что хранилась в магазине Керекеша: края у нее пожелтели, по обложке расплылось пятно. Продавец положил брошюру на стол.

– Что вы думаете о Кроули? Если хотите знать мое мнение, он был талантливый парень, блестящий просто, и мастер магии, но с гнильцой. Не отрицаю его вклад, однако язык у него за зубами не держался. Тут как с Иисусом: либо верить в ахинею про то, что с Кроули говорил Айвасс [17], либо считать его лжецом и безумцем. Это люди крайностей, про таких ребят не скажешь, что они просто заблуждались. Кстати, вы читали его беллетристику? Она довольно сильно недооценена.

Виктор поджал губы.

– Нет.

– Понял-понял, – примирительно поднял руки продавец. – Комната целиком и полностью в вашем распоряжении. Если понадоблюсь, там у двери шнур, просто потяните за него.

Он собрался было уйти, но Виктор окликнул его:

– Один вопрос. Вы не знаете, где Кроули раздобыл эту книгу?

– Точно не знаю, нет. Но она была у него, когда он вернулся с Востока.

– Ясно, – кивнул профессор, – спасибо.

Продавец замялся.

– Вы ведь знаете Скарлет Александер, правда?

– Кого? – переспросил Виктор.

– Она магистр храма ложи Телема в Чефалу. Пугающе хороший маг. Если вам нужна информация о Кроули, могу вас связать.

– Спасибо, – поблагодарил Радек.

– По-моему, Гарет с ней знаком.

– Ясно.

Продавец вышел из комнаты, а Виктор сел за стол. Крылья его носа раздувались, но не от затхлого запаха старого пергамента, а от загадки экземпляра «Ереси Ахримана», принадлежавшего Кроули. Может, этот чернокнижник и был с гнильцой, однако провел всю жизнь в поисках тайных знаний.

Открывая брошюру, профессор чувствовал трепет волнения. Он медленно переворачивал страницы, ища то, чего не было в экземпляре Золтана, и обнаружил несколько пометок на полях, обведенные в кружок слова и фразы, но и только. Судя по всему, две брошюры ничем не отличались друг от друга.

По мере чтения надежды Виктора таяли. Кажется, требовались дополнительные исследования, времени на которые у него не было, чтобы попытаться отследить шаги Кроули и понять, связаны ли какие‑то его поступки с «Ересью Ахримана».

На последней странице кое-что привлекло взгляд Радека. Там, где кончался текст, убористым почерком Кроули, уже знакомым Виктору по опыту предыдущих поисков, было написано одно слово, обведенное кружком и подчеркнутое.

Tutori.

Виктор потер подбородок и переписал буквы в свой блокнот. И с латыни, и с итальянского слово переводилось примерно как «стражи» или «защитники». Оно было подчеркнуто, и это указывало на его важность, но к чему оно тут? Виктор понятия не имел. Однако эту деталь стоило отметить, потому что других различий в двух экземплярах брошюры, судя по всему, не имелось.

Пролистывая последние, чистые листы пергамента, которые частенько попадались в старинных книгах, так же как и в современных, Виктор услышал, что по крыше и стеклам забарабанил дождь. Добравшись до самого конца брошюры, профессор почувствовал, как по всему телу побежали мурашки, а державшие книгу руки задрожали.

На внутренней стороне обложки была прилеплена короткая записка, написанная другим почерком, более аккуратным и витиеватым. Виктору показалось, что он узнает и эту руку тоже. Содержимое записки подтвердило его догадку:

Дорогой мой Виктор,

я никогда не сомневался, что ты придешь.

Дарий

Глава 31

Кембридж, Англия

Стоя на платформе, Грей наблюдал, как, грохоча, оживает поезд, которому предстояло увезти Анку обратно в Лондон. Она казалась такой маленькой, когда со сложенными на груди руками сидела на своем месте и смотрела в окно.

Потом Доминик сошел с платформы в туман. Кожу на руке до сих пор покалывало от прикосновения девушки, а из мыслей не шла витавшая вокруг нее тайна. Зачем Анке утверждать, что она нуждается в помощи, если на самом деле это не так? Какие возможные мотивы движут существом со столь удивительным обликом?

Грей приближался к нарядному центру Кембриджа, и словно стекло отделяло его от зеленых газонов и буржуазного шарма, от смеющихся студентов, прогуливающихся рука об руку семей и возвышающихся вдали изящных шпилей университета. Знаток зороастризма жил за пределами города, и Грей решил сперва прогуляться, устав сидеть в замкнутых пространствах самолетов и поездов. Он обогнул здание университета и остановился, увидев вывеску библиотеки.

Грей чувствовал необходимость прояснить кое-что. Если он собирается помочь Анке, если есть хоть какая‑то надежда на то, что ей можно доверять, необходимо проверить хотя бы часть ее рассказа.

Он зашел в грандиозное здание, и стеснительная библиотекарша с шотландским акцентом отвела его в секцию, где хранились исследования, посвященные паранормальным явлениям. Увидев, сколько их, Грей не сразу поверил своим глазам.

Спустя три часа у него были все ответы, и он чувствовал себя чуть легче, чем когда входил в библиотеку. Теперь Доминик знал, что астральные проекции – это модное название для выходов из тела. Как оказалось, бытует мнение, будто подобные вещи случались с начала времен. Последние сделанные в США исследования показали: от восьми до двадцати процентов людей убеждены, что в то или иное время получили внетелесные впечатления. Обывательское мнение, распространенное среди тех, кто признавал феномен, было таково: духовная сущность, или «астральное» тело, – иначе говоря, душа – в подобные моменты отделяется от тела физического и способно путешествовать за его пределами. Во всяком случае, это верно для определенного времени и определенных людей. За исключением мистиков и шарлатанов, никто не утверждал, будто понимает суть явления. В разных культурах ему давали множество разных названий. Подобное состояние может настигнуть человека независимо от того, в сознании он или лишился чувств, его связывают с околосмертным опытом, снами и медитациями, галлюцинациями, религиозным экстазом и множеством других явлений. Грей узнал, что чаще всего астральные путешественники не могут контролировать происходящее, а лишь внезапно обнаруживают себя над собственным телом или в стороне от него, либо летящими по тоннелю к свету (обычно после сердечного приступа). Попадались и сообщения о людях, способных контролировать выход из тела, но случаи считались непроверенными и по большей части игнорировались научным сообществом, во всяком случае западным.

Однако (и пульс Грея участился, когда он об этом читал) бывало также, что вышедшие из тела представали наблюдателям в физическом обличье очень далеко, иногда за тысячи миль от места, где они находились на самом деле. Это явление называли билокацией, и за долгие годы накопилось значительное количество литературы, где представители множества культур и верований описывали подобные случаи. Существовал даже феномен двойников-доппельгангеров: невероятно редко случалось, что один и тот же человек одновременно оказывался в двух разных местах. Хотя подобные истории в прошлом высмеивались, а в еще более ранние времена приписывались козням дьявола, развитие квантовой физики заставило ученых пересмотреть отношение к астральным проекциям, билокации и даже доппельгангерам. Теперь считалось, что подобные явления не исключены, а по мнению некоторых физиков-теоретиков, даже вполне вероятны.

Грей вышел из библиотеки, погруженный в размышления. Он не был окончательно убежден, но, по крайней мере, знал, что астральные проекции действительно существуют. Ну, или так считалось.

Виктор обычно превозносил силы разума, но Грей работал с профессором достаточно давно, чтобы знать: в этом мире существует множество явлений, которых никто не понимает.

Огромное множество.

Грей сделал следующий шаг и связался с Риком Ласкином, старым приятелем по службе дипломатической безопасности, который сейчас работал в Бухаресте, в американском посольстве. Раньше Рик служил спецназовцем ВМС, и как раз на этой почве они с Домиником сблизились, когда проходили подготовку перед поступлением в посольскую охрану. Грей сомневался, что Рику удастся раскопать нужную информацию, но тот был хорошим, по-американски обстоятельным парнем. Все, что сможет, он сделает.

Так что попытаться стоило.

* * *

Грей подозвал такси. Отъехав на милю от университета, водитель свернул на одну из тех узеньких английских дорожек, петляющих по сельской местности, которые изначально предназначались для лошадей и повозок и по неподвластным здравому смыслу причинам никогда не расширялись. Сверяясь с навигатором, Грей отдавал указания водителю, и через двадцать минут, оставив позади лабиринт живых изгородей, тот затормозил перед деревянными воротами, на которых значился адрес дастура Завери, зороастрийского жреца и историка, порекомендованного в Лондоне эрвадом Кашраави. Звонок на воротах отсутствовал, дом скрывала буйная растительность, а мощеная дорожка исчезала среди деревьев.

Ворота оказались не заперты. Миновав полосу деревьев, Грей увидел на лужайке коттедж с соломенной крышей, печной трубой и садом камней. Слева меж деревьев журчал ручей, под раскидистой яблоней стояла скамейка, которая так и манила к себе, а среди ветвей порхали щебечущие птицы.

В дверном проеме возник человек. К глазам в окружении гусиных лапок подступала густая борода, которая скрывала почти все лицо и спускалась на белую тунику. Смуглую кожу хозяина избороздили морщины, а когда он улыбнулся Грею, стали видны потемневшие от чая зубы.

– Проходите, пожалуйста.

Доминик разулся и последовал за стариком в гостиную. Несмотря на относительно теплый день, тут работала газовая печка, распространяя по комнате волны тепла. Грей уселся и дождался, пока дастур Завери, в точности как эрвад Кашраави, вернется с чаем и тарелкой фиников и фисташек. Потом хозяин дома опустился в кресло напротив, и Грей почувствовал, как из глаз жреца струятся спокойствие и миролюбие.

– Меня зовут Доминик Грей. Наверное, эрвад Кашраави сообщил вам, что я собираюсь заскочить.

– Увы, нет. У меня тут ни телефона, ни компьютера. Вот в моей городской квартире больше современных удобств.

Грей посмотрел на тарелку с закуской.

– Как же вы узнали, что я приеду?

– Я этого не знал. – Заметив замешательство собеседника, дастур добавил: – Наша вера предписывает гостеприимство. А вам, судя по виду, необходимо выпить чаю.

Грею на миг показалось, будто он снова в Японии, в деревне неподалеку от Киото, и пьет чай с какой‑то доброй душой, пригласившей согреться после дождя.

– Спасибо.

– Не за что.

– Я приехал в Лондон к эрваду Кашраави за информацией о вашей религии, а он посоветовал встретиться с вами. Мне нужны сведения об Ахримане.

Голова жреца качнулась, а рот заинтересованно приоткрылся, как будто Грей только что попросил его порекомендовать маршрут лесной прогулки.

– Он предупредил, что по специальности я историк и очень интересуюсь Ахриманом?

– Да, – подтвердил Грей.

– Наверное, вы придерживаетесь того же мнения, что и большинство: дескать, негоже вникать в то, что табуировано почти в любом обществе. – Грей не стал оспаривать это заявление, и Завери продолжил: – По-моему, полезно изучить и понять наших антагонистов, или, по крайней мере, тех, кого мы считаем таковыми. Я верю, что с невежеством нужно бороться знаниями и, надеюсь, мудростью.

– Совершенно с вами согласен, – поддержал Грей. – Я частный сыщик и работаю над делом, в котором, судя по всему, задействован жрец Ахримана.

Морщины, похожие на вязанку хвороста, появились на лбу дастура.

– Дело, касающееся жреца Ахримана? Это, конечно, невероятно интересно, но, насколько я знаю, Ахриману уже довольно давно никто не поклоняется.

Грей закатал рукава и вытер пот со лба.

– Вот именно. Похоже, о нем никто толком ничего не знает.

Дастур Завери задумчиво поводил рукой над тарелкой и в конце концов выбрал фисташку.

– Вы в курсе, что территории плоскогорий, которые в наши дни принадлежат Ирану, постоянно населены по меньшей мере вот уже тридцать пять тысяч лет, а значит, там коренится старейшая мировая цивилизация?

– И у религии было предостаточно времени, чтобы успеть там сформироваться.

– А еще это идеальное место, чтобы божество могло заявить о себе.

– Пожалуй, да. – Грей подался вперед. – Вы слышали о ереси Ахримана?

– Конечно. Существует исторический трактат с таким же названием. – Глаза зороастрийца метнулись в сторону соседней комнаты. Грею было видно, что она заполнена упирающимися в потолок стеллажами с книгами. – У меня есть экземпляр, – сообщил он. – Насколько мне известно, книга представляет собой большую редкость.

Заявление жреца заставило Грея откинуться на спинку кресла.

– Вы ведь не о гримуаре говорите?

– Вы имеете в виду легендарный «Гримуар Ахримана»? – поинтересовался дастур Завери. – Нет, к сожалению. Я так понимаю, ни одного экземпляра не сохранилось.

– А что вы о нем думаете? – спросил Грей. – Он существовал в реальности?

Старик сделал большой глоток чая.

– Вы позволите задать вам вопрос?

– Конечно.

– Что такое, по-вашему, зло?

– Не знаю, – усмехнулся Грей. – Вечерние новости?

Завери хмыкнул.

– Согласен. Но если вам нужно было бы привести конкретный пример?

Грей взял в ладони свою чашку.

– Растление ребенка.

– Любопытный ответ, – склонил голову набок старик. – Чистый гедонизм как наивысшая форма зла, как антитеза бескорыстия. И откуда, по-вашему, берется такое поведение?

– Я уж точно не стану винить Бога, черта или Ахримана за свои или чьи‑то еще действия, если вы к этому ведете, – заявил Грей.

– Понимаю. Но я чувствую, что вы философ, поэтому почему бы не порассуждать.

Доминик пожал плечами.

– Я бы сказал, все дело в человеческой природе, но не уверен, что действительно так считаю. Множество злых поступков никак не связаны с биологическими функциями или эволюцией. Так и хочется ответить, что корень зла лежит в воспитании, ведь с чего‑то все начинается. Глядя на этот мир, куда легче беспомощно опустить руки, чем попытаться поверить, будто за всякими мерзостями стоит некая руководящая сила.

– Самая удобная дорожка часто ведет не туда, куда нужно, – мягко заметил жрец.

– Считайте меня заблудшим, – развел руками Грей. – Не хочу показаться невежливым, но к чему вы ведете?

Глаза Завери были добрыми, понимающими.

– Потерпите еще минуточку. Допустим, вас попросят выбрать, во что вы верите. В невидимого Бога, чьи пути мы не в силах понять, но кто служит источником зла? Или в то, что никакого Бога не существует, а вместо него мы имеем дело с бессмысленной мультивселенной, которая каким‑то образом создала себя вопреки всем принципам науки?

– Мне трудно поверить в оба варианта.

– Но если бы пришлось выбирать?

– Наверное, первое, – медленно выговорил Доминик.

– Тогда, если позволите, резюмирую. Вы считаете, что некоторые поступки, как, например, упомянутое вами растление, действительно являются злом. Однако при этом вам кажется невозможным, чтобы Бог, у которого есть хоть капля человечности и сострадания, как мы их понимаем, допустил существование подобного зла в мире.

– Вроде того, – согласился Грей.

– Тогда из вас получился бы хороший зороастриец. Мы, народ парси, не пытаемся вписать единого Бога в сложную и в конечном итоге ничем не оправданную моральную схему, а вместо этого верим, что во Вселенной есть две противоборствующие силы, добрая и злая.

Грей ничего на это не ответил.

– Некоторые задаются вопросом, существует ли вообще истинное зло. Может, нет ни добра, ни зла, а есть просто разные точки зрения? Возможно, наши добрые боги – раса высших существ, для которых люди являются паразитами, как для нас комары или клещи. Возможно, Ахриман и сатана считают человеческую концепцию Бога совершеннейшим заблуждением.

– Тут мне трудно судить, – заметил Доминик.

Дастур Завери надкусил другую фисташку, слегка кивнув в ответ на заявление гостя.

– Хотя во Вселенной существуют две противоборствующие силы, она вовсе не черно-белая, и эти силы по определению слишком сложны, чтобы мы могли их понять.

– Ага, ясно: если силы Вселенной по определению куда сложнее, чем мы способны понять, тогда получается, что вы, я и остальные сострадательные люди заблуждаемся. Извините, с этим я согласиться не могу.

– Но мы должны допустить, что мужчина, которого вы преследуете, этот жрец Ахримана, может быть прав. Что Ахриман и его господство в этом мире – это путь добра, а не путь зла. Что праведник ашаван наполнен бесконечной тьмой, а нечестивец дрегвант – бесконечным светом.

Грей видел, как от газовой печки расходятся волны жара. Его запястья увлажнились от пота.

– Думаю, возможно вообще все. И я не упоминал, что мы идем по следу мужчины.

Дастур Завери поднял руки, демонстрируя ладони.

– Простите. В зороастрийской традиции женщины не становятся жрецами, как бы архаично это ни звучало. – Старик подался вперед, и в глубине его глаз разгорелись огоньки. – Чтобы понять жреца Ахримана, вы должны ответить не на вопрос, откуда берется зло, а на вопрос, что оно означает.

Грей хотел резко возразить, что после увиденного в катакомбах он это прекрасно понимает, но будто бы услышал, как Виктор шепчет ему в ухо: «Дело не в том, во что ты веришь, а в том, во что верят они». А еще профессор говорил, что никто не считает себя злом.

Впрочем, некоторые просто слепы.

– Вы просили меня помочь вам понять Ахримана и его последователей, – спокойно проговорил жрец. – Я мог бы указать на сухие исторические тексты или начать обсуждать эволюцию зороастрийской космогонии, но разве это действительно помогло бы?

– Мы ищем человека по имени Саймон Азар, – сказал Грей. – Вы о нем слышали?

– Чтобы о нем не услышать, мне пришлось бы жить под скалой, – горько улыбнулся старик. – Впрочем, я и так почти отшельник. Фамилия «Азар» парсийского происхождения. Вам известно, что́ она означает?

– Нет.

– Огонь.

Грей смахнул со лба капельки пота, мечтая о свежем вечернем воздухе.

– Не натолкнуло ли что‑то из прочитанного или услышанного о нем на мысль, что он может оказаться последователем Ахримана? – спросил он у дастура.

– Я подхожу к Ахриману с философской и теологической точки зрения. О тех, кто в наше время ему поклоняется, я знаю не больше эрвада Кашраави.

– А о тех, кто делал это в древности?

Завери огладил бороду ладонью.

– Письменных свидетельств о них почти не сохранилось. Упоминаются только ритуалы, неотличимые от тех, которые сатанисты устраивали в христианской средневековой Европе. Как вам, вероятно, известно, многие представления, позже перенесенные на сатану или Люцифера, первоначально относились к Ахриману.

– Да, – согласился Грей, расстроенный тем, что совсем не продвинулся. Он даже подумал, не оставить ли феноменологические дебри Виктору.

– И еще одно, – опять заговорил дастур. – Хотя мои исследования этого не подтвердили, полагаю, что жрецы Ахримана используют так называемый храм пламени, вечный огонь. По этому признаку можно идентифицировать, где поклоняются Ахриману. Но я бы не рассчитывал, что в вашем случае будет именно так.

– Я запомню. Мне довелось читать и про огненные храмы зороастрийцев.

– Про последователей Ахримана нужно понять вот что: они считают Ахура-Мазду, то есть бога, невообразимо далеким и отстраненным. Ахриман в их представлении куда сильнее интересуется страданиями и несчастьями нашего мира. – Дастур взял ладонь Грея в свои, испещренные старческими пигментными пятнами, и американец почувствовал, как дрожат руки жреца. – Поверьте, я искренне верю в Гаты и в свет моего Создателя, и так же искренне – в Ахримана и существование зла. Зороастризм – это преданность истине, смелость отказаться от удобных представлений и увидеть реальность такой, какая она есть на самом деле.

Грей сжал в ответ руки старика и поднялся. Пора было и честь знать. Он уже собрался выйти, когда в голову пришел еще один вопрос, заставивший замешкаться в дверях. Казалось глупо спрашивать о таком ученого старца, но ведь тот, в конце‑то концов, специалист по Ахриману.

– Вы же слышали о трех способностях дьявола – и Ахримана? – решился Грей. – Способности влиять на людские умы, соблазнять и перемещаться по миру, оставаясь невидимым.

– Конечно. Почему вы спросили?

– Во время расследования нам сообщили о нескольких примечательных… происшествиях, – пояснил Доминик. – Мне просто любопытно, считают ли верующие в Ахримана эти мифы правдивыми.

– А как насчет христиан? Они считают мифом чудеса, совершенные Иисусом, качества святых, силу молитвы? – мягко спросил дастур Завери. – Сомневаются ли они в способности высшей силы влиять на мир чудесным способом?

Грей поджал губы и медленно кивнул.

– Спасибо за чай, – поблагодарил он и прикрыл за собой дверь.

Глава 32

Когда лондонский поезд сбавил ход и заскрежетал по рельсам, въезжая на вокзал, Анка поднялась и уставилась в окно. На платформе выстроились пассажиры, готовые к посадке, и девушка внезапно опустилась обратно на сиденье, затаив дыхание. Пульс зачастил от испуга. Среди тех, кто собрался в путь, она увидела человека, с которым совершенно точно была знакома и на макушке у которого красовалась кошмарная татуировка.

«Почему Данте здесь?» – в панике думала Анка. Неужели Дарий послал его, потому что узнал про них с Греем?

Вопросы закружились в голове и исчезли, уступив место инстинкту выживания, отточенному за годы беспризорной жизни в Бухаресте. Свет клином сошелся на единственной задаче: ускользнуть от поджидающего перед поездом психопата.

Пассажиры выходили на платформу, а ее все сильнее охватывало отчаяние. Остаться в поезде нельзя: слишком заметно. Нет, нужно выбираться. Но куда? Данте ей никак не обойти, к тому же он наверняка не один, с ним и другие люди, бдительно наблюдающие и за головой, и за хвостом состава.

Почему, подумала она, ей никогда не удается включать свои способности, когда это нужно?

На полу под багажной полкой валялась затасканная вязаная шапка, Анка схватила ее и натянула на самые глаза, спрятав волосы. Шапка воняла прокисшим молоком и чужим телом. Пожилая чета как раз пыталась протиснуться в двери вагона, и Анка, сгорбившись, поспешила проскользнуть между старичками и помочь им с сумками. Ей удалось выбраться из поезда, но пара остановилась передохнуть, а девушка вновь запаниковала. Краешком глаза она заметила какое‑то движение: к ней приближался некто в длинном черном плаще. «Боже мой!» – мелькнуло в голове.

Параллельно путям к концу платформы пробиралась компания подростков. Анка влилась в нее, стараясь не отстать, пока не окажется в людном здании вокзала. Но, должно быть, Данте заметил беглянку и дал сигнал своим людям, потому что к ней вдруг двинулся какой‑то тип в коричневой куртке-бомбере. Оглянувшись через плечо, девушка увидела, что сзади ее нагоняет сам Данте. Похоже, до вокзала ей не добраться. Слева тянулась еще по меньшей мере дюжина путей, а справа – всего пара, но по ближайшему шел состав, и до электровоза оставались считаные метры.

Без дальнейших раздумий Анка спрыгнула на рельсы справа, приземлившись с глухим стуком и ахнув. Кто‑то сзади закричал, когда она проскользнула прямо перед электричкой, уцепилась за верхнюю часть соседней платформы и попыталась вскарабкаться на нее. Состав гудел, визжали тормоза. Анка прилагала отчаянные усилия, но никак не могла подтянуться. В полном ужасе она оглянулась на поезд, который уже сильно сбросил скорость, но все еще мог ее раздавить, потом извернулась и постаралась забросить на платформу ногу, однако ничего не вышло. Подобное оказалось ей не по силам.

Электричка была уже совсем близко, и Анка закричала. А потом почувствовала, как кто‑то подхватил ее за руки и перенес на платформу так легко, словно она вообще ничего не весила. Подняв голову и посмотрев вверх, девушка увидела незнакомого великана в толстовке с надписью «Даласские ковбои». Она не успела даже поблагодарить своего спасителя, потому что увидела, как в десяти футах от них перед самым электровозом на платформу вылезает Данте. Анка снова закричала, великан обернулся и увидел надвигающегося головореза, рука которого потянулась к карману плаща.

– Эй, приятель, – обратился великан к Данте, – может, ты…

Он захлебнулся окончанием фразы, потому что сектант пырнул его ножом. Великан рухнул, и на людной платформе воцарился хаос. Анка, подавив ужас, воспользовалась ситуацией и метнулась в толпу. Теперь ее маленький рост стал преимуществом. Она буквально чувствовала за спиной Данте, петляя среди людей и опрокинув стойку с газетами на пути к вокзалу.

Ей было ясно, что так от преследования не уйти. Нужно придумать что‑то другое, какое‑то укрытие, но она могла сосредоточиться лишь на том, чтобы не попасться Данте в лапы. Анка свернула за угол, метнулась в тоннель подземного перехода и тут же пожалела об этом: дороге не видно было конца и края. Сердце барабанило в груди, адреналин в крови зашкаливал от страха. Она рискнула оглянуться и увидела Данте, сжимающего в руке нож, футах в тридцати сзади. При виде него люди порскали в стороны, расступаясь, как Красное море перед Моисеем. Данте были известны тайные подземные ходы, он вполне мог схватить Анку и исчезнуть, прежде чем полиция успеет прийти на помощь.

Девушке не оставалось ничего иного, кроме как бежать изо всех сил. Петляя между пешеходами и расталкивая их, Анка чувствовала себя как в те времена, когда жила на улице и убегала от полиции, сжимая в маленьких ручонках украденный рогалик или блинчик с вареньем и рыская глазами по сторонам в поисках укрытия. Она не рискнула еще раз оглянуться, поскольку и без того слышала за спиной тяжелый топот и крики встревоженных людей. Показался перекресток нескольких коридоров, где толпился народ и стояли киоски с едой. Скученность давала Анке еще один, последний шанс. Она бросилась туда и затем скользнула в один из боковых коридоров, зная, что у нее есть буквально несколько секунд, а потом Данте сообразит, какое именно ответвление она выбрала.

Перед киоском с кебабами она заметила квадратную металлическую дверцу в два фута высотой; за такими, как ей было известно, в подземных торговых комплексах Лондона держали продукты и утварь. Торговец уставился на нее, когда она остановилась прямо перед ним и взмолилась, сложив руки перед собой:

– Пожалуйста, помогите! Вы меня не видели.

Она приложила палец к губам, а потом припала к земле. Малюсенькая дверца оказалась незапертой, и девушка, не рискуя поискать глазами Данте, вперед ногами протиснулась в вызывающую клаустрофобию нишу, закрыла дверцу за собой и забилась в затхлую темноту, пробравшись за коробки и контейнеры с продуктами. От страха ее подташнивало, а по лицу и рукам, вызывая дрожь, пробегали тараканы и другая невидимая во тьме живность.

Глава 33

Виктор ехал обратно в Йорк, а в голове у него полыхал пожар. Он никогда бы не подумал, что Дарий способен на убийство, но ему бесчисленное множество раз приходилось сталкиваться с членами различных сект, которые убивали людей и творили такое, что за пределами секты считается омерзительным и невозможным. А еще он по долгому опыту знал: сочетание амбиций, личных трагедий и неуверенности в себе может толкнуть человека на многое. Всеми тремя компонентами этого коктейля Дарий обладал в избытке.

Однако он все же оставался человеком из прошлого Виктора, а люди, которых знаешь лично, обычно не убивают лидеров сатанинских сект и не используют манипулятивный псевдокульт в стремлении к религиозному господству.

– Давайте сделаем крюк, – попросил Виктор водителя. В лобовое стекло хлестал дождь. – Вы знаете, где находится Глейсдейл?

– Сразу за пустошью. Если вам нужен бар, так там есть хороший. Хотите выпить на дорожку?

– В другой раз, – отказался профессор.

– Тогда куда ехать?

– Я покажу.

На первом повороте водитель свернул к предгорьям. Было темно, но Радек ясно представлял себе коричневое пятно вересковой пустоши вдалеке и знал, что они едут сейчас через край сырых долин, торфяных болот и длинных покатых кряжей, ошеломляющих в ту пору, когда цветет пурпурный вереск, а все остальное время – суровых и пустынных, но все равно прекрасных. Перед самым Глейсдейлом Виктор велел водителю свернуть, и после еще нескольких маневров они оказались на верхушке пологого холма. Профессор показал на гравиевую дорожку:

– Сюда.

Водитель послушался, но потом повернул голову к пассажиру:

– Дружище, там нет ничего, кроме промозглой слякоти.

– Мне нужно пятнадцать минут, – сказал Виктор. – Не выключайте счетчик.

– Договорились.

Дождь ослаб, но ветер, наоборот, разбушевался, завывал в кронах деревьев и хлестал по листьям. Сквозь облака просачивалось достаточно лунного света, чтобы можно было разглядеть выложенную камнем тропку, бегущую в сторону от дороги. Виктор сгорбился и пошел по ней под переплетенными ветвями тисов, перепрыгивая с камня на камень, затем пересек ручей и поднялся на невысокий холм. Ботинки промокли и были вымазаны грязью, когда Радек вышел из-под деревьев. Взгляду предстала каменная арка, обрамленная тем, что осталось от стены. За аркой виднелась древняя гранитная часовня, увенчанная колокольней. Вокруг тут и там торчали покосившиеся, просевшие и позеленевшие от мха надгробия.

Виктор сорвал с обвивавшей арку лозы дикую розу и направился к часовне. От запаха сырой земли и древнего камня в нем всколыхнулись воспоминания. Ветер на холме дул еще сильнее, он беспрерывно шумел и выл, налетая на Радека, когда тот сошел с тропы и побрел по траве, которая доходила ему до колена. Попетляв среди надгробий, Виктор остановился у поросшего мхом камня с выгравированным кельтским крестом – надгробия одной из трех семейных могил.

В лицо и на голову профессору то и дело летели брызги дождя, словно в небе протекал водопроводный кран. Когда Радек положил розу на Евину могилу, память как с цепи сорвалась, превратившись из тихого шепота в мощный смерч, едва Виктор пальцем обвел на надгробии имя возлюбленной.

* * *

Видения начались у Евы на следующее утро после ритуала. К тому времени глаза у нее снова стали голубыми, как яйца малиновки, и Виктор списал внезапно расширившиеся накануне зрачки на стресс или страх (и то и другое, как показали его быстрые поиски сведений, было вполне вероятно).

Проснувшись в Евиной квартире, Виктор обнаружил девушку хнычущей на полу с прижатой к груди подушкой. Она смотрела в стену безумными глазами, медленно покачиваясь взад-вперед.

– Ева, что с тобой?! – Он бросился к ней, подхватил на руки и сел вместе с Евой на краю кровати.

– Он пришел, Виктор.

– Кто, милая?

– Ахриман, – ответила она едва слышным шепотом.

По телу Радека побежали мурашки.

– Ева, тут никого нет. Мы не завершили ритуал.

– А нам и незачем было. Я его прервала, и Ахриман ужасно на меня злится. Он провел тут всю ночь. Ты не представляешь, какой он, и никто не представляет. Он такой прекрасный и такой ужасный!

Виктор отдернул занавески, и в комнату хлынул солнечный свет.

– Давай сегодня куда‑нибудь сходим. Может, погуляем вдоль реки, тебе же там нравится, и к полудню ты забудешь обо всех ужасах.

Уголки ее губ внезапно приподнялись в чуть заметной улыбке.

– Виктор, мой Виктор. Я люблю тебя больше, чем могла подумать. Даже не знала, что способна так любить. Не надо было нам все это затевать. Знаешь, мне никогда не было дела до оккультной дребедени. Меня интересовал только ты.

Виктор оделся сам и одел подругу, натянув на нее брюки и свитер. Дневной свет вроде бы помог, хотя Ева больше почти ничего не говорила. Виктору казалось, будто она только наполовину с ним, заблудившись в мире грез, скрытом от всех, кроме нее. Когда наступил вечер, она не позволила Радеку уйти.

– Помоги мне, Виктор. Прогони его.

– Он только у тебя в голове, – мягко сказал Виктор, – а не на самом деле. Что ты принимала сегодня утром?

– Ничего. Боялась, что станет еще хуже.

– Так, может, пора? Успокоишься хотя бы.

– Нет.

Виктор был ошеломлен. Раньше Ева не отказывалась от таблеток.

Эта неделя стала худшей в его жизни. Ева почти не спала, а если все же засыпала, то через час пробуждалась с криком и уверяла, что ей снятся кошмары настолько реальные, что от них ей плохо физически.

Гассомиан попытался навестить ее, и Виктор рассказал ему, что происходит. Дарий страшно побледнел.

– Нужно повернуть ритуал вспять, – заявил он. – Я справлюсь.

– Вряд ли ей это поможет.

Дарий потянулся вверх, взял Виктора за плечи.

– Это не игра. Мы прервали ритуал. Ева пересекла линию круга. Где она?

– Она не хочет тебя видеть.

– Мне все равно, чего она хочет или не хочет! Мы с тобой тут вообще ни при чем, дело в Еве и Ахримане.

– Ты совсем спятил? Нет никакого Ахримана!

Дарий влепил ему пощечину.

– Если ты во что‑то не веришь, не думай, что остальные тоже не верят! И существовать оно от твоего неверия не перестанет. Нравится тебе или нет, но Ахриман реален, и он порвет Еву в клочья.

Виктор долго стоял напротив Дария, держась за щеку, по которой тот его ударил. Радек знал, что друг влюблен в Еву, а ему самому досталось поделом.

– Согласен с тем, – наконец сказал он, – что важно не во что верю я, а во что верит Ева.

– Позволь мне помочь! – настаивал Дарий. – Мы должны повернуть ритуал в обратную сторону.

Но Ева отказалась даже подумать на эту тему. Она не хотела больше иметь дело ни с ритуалами, ни с магией, и Виктор не винил ее. Однако видения продолжались, и Радек все больше отчаивался. Он сводил Еву к трем разным психиатрам, оксфордским профессорам, получившим докторские степени в лучших мировых университетах. Лекарства они прописали разные, но сошлись в одном: у Евы шизофрения, ей нужна помощь. В роду у нее были психиатрические заболевания, и Виктор считал, что из-за ритуала в сознании девушки что‑то сдвинулось. Она стала принимать халдол, затем – стелазин, но ей становилось лишь хуже. Появились страхи; Ева боялась оставаться в одиночестве или в темноте и потому спала днем, как можно шире раздвинув шторы. Приехавшие родственники повели ее по психологам, она была опасно близка к исключению.

Ближе к концу лета Виктор, проснувшись, обнаружил голую Еву возле своего дома, она размахивала ножом, кричала во всю мощь легких и двигалась кругами, как будто спасаясь от невидимого хищника. Когда Виктор подскочил к возлюбленной, она попыталась ранить его. Весь остаток вечера ушел на то, чтобы утихомирить бедняжку.

Тогда он решил попробовать увезти Еву в Лондон, вопреки всему надеясь, что огни большого города встряхнут ее, переключат на себя, заставят вновь стать нормальной. Если и это не сработает, они вместе отправятся на край земли, на залитый солнцем тихоокеанский пляж, подальше от этого пропитанного водой острова.

Врачи согласились, что короткая поездка может пойти больной на пользу при условии, что она будет принимать лекарства. Евина мать вот уже много лет то и дело оказывалась в психиатрической лечебнице, и отец девушки, которого пугала сама мысль о том, что еще одного члена его семьи упекут в дурдом, не возражал.

Ева радовалась грядущему путешествию. Хотя ее болезнь стремительно прогрессировала, кое-что в девушке не менялось: любовь к Виктору. Радек отвез подругу в Лондон, в отель «Савой», снял самый светлый люкс. Увидев номер, Ева смогла чуть улыбнуться, хотя ее взгляд так и метался по углам, ища нечто видимое лишь ей одной.

Они устроили прогулку среди крутых холмов и колышущихся трав Хэмпстед-Хит. Потом слегка перекусили и двинулись по Суэйнс-Лейн вдоль кладбищенской стены с затейливыми воротами, напоминающими крепостные. Виктор знал это печально известное кладбище Викторианской эпохи с его вычурными гробницами. Город больше не следил за ним, и кладбище стояло заброшенным, зарастая сорняками. Ходили слухи о доносившихся оттуда непонятных звуках, да и видели там разное, хотя, скорее всего, причиной странных явлений были преступники и оккультисты, частенько посещавшие кладбище по ночам.

Взгляд Евы неожиданно прояснился, и она потащила спутника к воротам:

– Давай зайдем.

– Не думаю, что идея хорошая, – возразил Виктор.

– Такое прекрасное готическое кладбище. Отведи меня туда.

– Ева, оно закрыто. Даже если бы я захотел туда пойти, не смог бы.

Радеку удалось увести девушку, и после ужина в модном итальянском ресторане в Найтсбридже они отправились в Вест-Энд на мюзикл «Оливер!». После спектакля Ева аплодировала, лицо ее просветлело, и у Виктора появился проблеск надежды. Если один день в Лондоне дал подобный результат, что будет после недели в Париже? А после месяца или года?

Они вернулись в номер и впервые после ритуала занимались любовью. После Виктор погладил подругу по щеке. У него был еще один козырь.

– Подожди тут.

Она с такой силой вцепилась ему в руку, что Радек оторопел.

– Не оставляй меня!

– Милая, я никогда тебя не оставлю. Мне просто в туалет надо. Сейчас вернусь.

И Виктор ушел в ванную, встревоженный страхом в ее глазах. От одной мысли о том, что возлюбленная может оказаться в какой‑нибудь варварской психиатрической больнице и там сгинуть, ему делалось тошно. Он ополоснул лицо и достал из дорожной сумки кольцо с бриллиантом. А потом вернулся в спальню и встал перед кроватью на одно колено.

Глаза Евы наполнились слезами, она взяла в ладони его лицо.

– Ты будешь моей? – спросил Радек дрогнувшим голосом.

– О, Виктор, я была твоей еще до того, как мы познакомились. И да, я всегда буду твоей. Ему этого не изменить.

Виктор сглотнул.

– Ева, нет никакого «его». Теперь все будет иначе.

– Он терпеть не может, когда ты делаешь меня счастливой. Просто знай: что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

– Ева! Прекрати говорить такие вещи.

– Я люблю тебя, Виктор Радек.

Они снова занимались любовью, а потом Виктор уснул, обнимая невесту, как никогда счастливый, несмотря на трагические обстоятельства.

А среди ночи проснулся от Евиного вопля. Она задохнулась, перестала кричать и указала на угол окна.

– Он там – выдавила Ева.

– Ты приняла лекарства? – Виктор и так знал ответ. Он сам следил за такими вещами.

– Да.

– Может, с дозировкой ошиблась?

– Нет.

Наконец он сумел успокоить бедняжку, и она затихла в кольце его больших рук, положив голову ему на грудь и уставившись широко раскрытыми глазами в угол комнаты. В какой‑то момент глубокой ночью Виктор задремал, а когда проснулся, Евы не было.

Он сразу же принялся ругать себя за то, что поддался сонливости. Ева казалась спокойной, но Радек знал, что доверять ее настроениям нельзя. Судорожно обыскав номер, Виктор бросился к выходу. Никто не мог сказать, куда ушла девушка. А через некоторое время позвонили из полиции. Виктор был в холле, и консьерж передал ему трубку.

– Приезжайте немедленно, – потребовал полицейский. – Вы знаете, где находится Хайгейтское кладбище?

Виктор выронил трубку и бросился ловить такси. А когда увидел полицейских, окруживших посреди кладбища Евино тело, в десяти футах над которым до сих пор свисала с ветки кедра одна из гостиничных простыней, в первый и в последний раз за всю жизнь потерял сознание.

* * *

Воспоминания слились с реальностью. Профессор положил цветок на могилу, и ветер прижал лепестки к каменной плите. Потом Виктор опустился на колени рядом с любимой и заплакал.

Глава 34

Когда Грей вернулся в Кембридж, уже смеркалось. Он шел вдоль увитой плющом стены по площади с симпатичным фонтанчиком, где плясали фиолетовые огоньки, и решал, снять ли жилье поблизости или вернуться в Лондон.

Поставив ногу на бортик фонтана, Грей стал звонить Виктору, но сбросил вызов: с южного края площади к нему шагала Анка, по-прежнему в кожаной куртке и джинсах, заправленных в высокие сапоги, только теперь на ней вдобавок была мягкая белая шапочка.

Он поспешил навстречу. Девушка посмотрела на него снизу вверх огромными глазами, в которых плавал страх.

– Вы запачкали куртку, – заметил Виктор.

– Данте ждал меня на вокзале.

– Данте? Зачем?

– Чтобы передать какое‑то сообщение, а может, и что похуже. Мне удалось спрятаться и переждать, пока он не уйдет. Не надо бы нам встречаться, Грей. Он может появиться в любую минуту.

Доминик заметил, как дрожат у нее руки и голос.

– Меня бы это очень устроило, – буркнул он.

Они молча пошли по извилистым дорожкам. Грей подождал, пока девушка успокоится, и лишь потом заговорил снова:

– Что вы теперь думаете делать?

– Не знаю.

– Возвращаться вам нельзя, – настаивал Грей.

Она сжала челюсти.

– Почему бы нам не поговорить о чем‑нибудь другом? Я не могу думать об этом прямо сейчас. – Анка на ходу взяла его под руку. – Расскажите, кто вы такой? Где живете, чем занимаетесь.

– Я думал, той, кто как по волшебству появляется в парижских катакомбах, нетрудно отгадать такие вещи.

Девушка покосилась на Доминика, будто пытаясь понять его намерения, хотя он и сам их не знал.

– Мои способности работают совсем не так, – сказала она.

Услышав боль в ее голосе, Грей почувствовал себя виноватым.

– Извините.

– Ничего страшного.

Они еще немного прошлись, и он сообщил:

– Сейчас я живу в Нью-Йорке. Но вообще‑то, на самом деле я ниоткуда.

– Почему?

– Просто так получилось.

– У вас вид человека, не ведающего покоя.

– Так и есть. Спасибо.

– Я не то имела в виду. Вы просто задумчивый, как будто знаете, какая жизнь грустная.

– Она действительно грустная.

– Но и прекрасная тоже, – заявила Анка. – И я уверена, это вам тоже понятно, иначе вы просто злились бы, вместо того чтобы размышлять.

Грей не ответил.

– У вас нет семьи? – спросила девушка.

– Нет.

– Значит, мы оба сироты.

Так они добрели до края города, где вдоль реки тут и там располагались уютные ресторанчики.

– Проголодались? – поинтересовалась Анка.

– Да.

– Мне нравится вот тот ресторан, в самом конце.

Она отвела его к прилепившемуся возле реки домику с вывеской «У Бабетты». Внутри крохотного заведения стояло несколько столиков, и еще несколько – на террасе с видом на реку. Полстены слева от их столика занимала доска, на которой мелом было написано меню, и Грей почувствовал приступ тоски по Нье, тоски более глубокой и острой, чем за все последнее время. Они познакомились в Зимбабве во время первого дела, которое Доминик расследовал с Виктором. Казалось, совсем недавно он полюбил эту женщину, а потом потерял ее. Пожалуй, Нья была ему ближе всех на свете.

Грей понимал, что такие приступы не исчезнут насовсем, время просто похоронит их под своей толщей, и они будут всплывать на поверхность в снах или в те редкие моменты, когда их разбудят какие‑то ассоциации.

И Доминик не возражал.

Когда они уселись на террасе, Анка сняла куртку. Грей позволил спутнице заказать бутылку вина, хотя сам предпочел бы холодное пиво. Однако он раньше не бывал с красивой женщиной в уютном ресторанчике французской кухни и решил, что вино, пожалуй, подойдет. Пока они ждали заказ, Анка проговорила:

– Вы не говорили мне, чем занимаетесь. Наверное, в органах служите?

Его взгляд скользнул по изгибу ее шеи, поднялся к высоким скулам на гладком лице.

– Раньше я работал в дипломатической безопасности. А теперь расследую деятельность патологических культов.

– Ничего себе зигзаг карьеры, – подняла брови девушка.

– Мой работодатель Виктор Радек – профессор религиозной феноменологии. Он изучает воздействие на верующих того, что считается религиозными чудесами. Мы вместе работали над делом, которое мне поручили в Зимбабве. Служба дипломатической безопасности не смогла с ним справиться. А Виктор смог.

– Религиозная феноменология – это ведь Гегель и де ла Соссе, а если ближе к современности – ван дер Леув и Дюмери? Анализ субъективной природы религиозного опыта.

– Совершенно верно, – признал изумленный Грей.

– Не забывайте, я ведь работала в библиотеке. Ваш шеф, должно быть, интересный человек.

– Интересный и с отличной квалификацией, – признал Доминик. – Лучший в мире эксперт по культам, во всяком случае по тем, где практикуют насилие.

– А вы тоже эксперт?

– Едва ли. Мои знания в сравнении с багажом Виктора – капля в море. В очень глубоком море.

– Что он думает о Дарии?

– А вы что думаете? – парировал Грей.

Она сглотнула, покрутила в пальцах бокал.

– Почему вас преследовали в катакомбах?

Грей посмотрел на нее:

– Вы правда не знаете?

– Я лишь знаю, что Дарий послал своих людей вас искать и что вы были в опасности.

Доминик рассказал Анке о ритуале, и она побледнела, отложила вилку и уставилась в тарелку с недоеденной шотландской форелью с миндалем.

Когда они покончили с едой, официант разлил по бокалам остатки вина. Принесли шоколадный мусс, и Анка спросила:

– Почему вы ушли из дипломатической безопасности?

– Я никогда особо не ладил с правительственными учреждениями. Не умею подчиняться приказам.

– Нашему миру нужно больше таких людей, – пошутила Анка.

– Только это и искупает мое существование.

Поднося ко рту ложку шоколадного мусса, она посмотрела на него:

– Помимо того, что вы остроумны, привлекательны и опасны?

Грей пробормотал неловкие слова благодарности.

После десерта Анка передвинула свой стул поближе и положила голову Доминику на плечо.

– Когда я с вами, то чувствую себя почти в безопасности.

На террасе кроме них никого не было, лишь из обеденного зала доносился звон тарелок. Грей разглядел в темноте рябь течения реки и через миг почувствовал на шее Анкино дыхание. Когда он повернулся, ее волосы коснулись его щеки, а губы оказались в дюйме от его рта. Грею вспомнился сон с участием Анки, и он постарался отогнать это воспоминание. Девушка подалась вперед, их губы соприкоснулись, и Грей почувствовал привкус вина у нее на языке. Ее губы оказались невероятно мягкими, он тонул в них. Обняв девушку одной рукой за талию, а другой за шею, он притянул ее к себе. Она запустила пальцы в его вихры и прижалась теснее.

Потом Анка отстранилась, и оба смущенно посмотрели в сторону обеденного зала. Анка провела пальцем по губам Грея и нервно покосилась на часы:

– Надо идти.

– Останься со мной, пока все это не закончится, – попросил Грей.

– Слишком опасно. Мы и так чересчур долго были вместе.

– Моя работа – защищать людей.

Анка потянулась к нему, погладила по щеке.

– Не сомневаюсь, что у тебя здорово получается. Но ты так и не понял. Твоими способами Дария не победить.

– Останься.

Она поднялась, и Доминик тоже встал. Анка положила ладони ему на грудь.

– Я не хочу и не буду больше подвергать тебя опасности. Он может появиться в любую секунду.

– Анка…

– Скоро мы снова увидимся. Обещаю.

Расстроенный Грей снова уселся.

– Куда ты собралась?

– Не знаю. Куда‑нибудь подальше. Но скоро выйду на связь, клянусь. Пожалуйста, не ходи за мной.

Ее прощальный поцелуй заставил Грея покачнуться. Потом Анка поспешила прочь, опустив голову и сложив руки на груди. Доминик подумал, что глупо ее отпускать, но она поймала такси и умчалась, оставив его в смятении.

Глава 35

Когда дождь припустил еще сильнее, Виктор встал, ненадолго задержав взгляд на трагических датах, запечатленных на Евином надгробье. Терзавшая Радека боль была уже не такой острой, как на похоронах, когда много лет назад он стоял на этом кладбище, но стала даже еще горше. Он поднес два пальца к губам, а потом прижал к буквам на могильном камне.

– До следующей встречи, любовь моя.

Он двинулся обратно через кладбище; дождь лупил по лицу, костюм лип к телу. Виктор не искал себе оправданий в том, что совершил, оправданий за те пути, которые исследовал в поисках истины. Он сожалел лишь об одном: о том, что согласился провести ритуал, когда они с Дарием отдали Еву чудовищу по имени Ахриман.

Нет, Виктор не верил, что в ту памятную ночь Ахриман самолично навестил подвал, вошел в разорванный круг и принялся терзать Еву, пока та не покончила с собой. Но он был убежден: именно тогда в голову Евы проникла идея, которая мутировала, как вирус, наполняя каждую грань существа жертвы ужасными измышлениями. И оказалась столь могущественной, что стала фатальной для такого психически нестабильного человека, как Ева.

В ту ночь они втроем заглянули в бездну, и ни одному из них не удалось ее избегнуть, хоть их жизни и сложились по-разному.

Виктор умолял Дария объяснить Еве, что ужасы ей только мерещатся, и, к чести Дария, тот попытался. Но Ева видела по глазам, что Гассомиан лукавит, и это лишь подпитывало ее собственную веру в Ахримана. Очередная попытка Радека тоже оказалась ошибкой.

Дарий так и не простил бывшего друга, который не смог убедить Еву провести ритуал, отменяющий предыдущий, а вместо этого увез девушку в Лондон и там позволил ускользнуть в ночь навстречу смерти.

Сам Виктор тоже не простил себя.

Выйдя с кладбища, он остановился и схватился за ржавые прутья ворот. Ему до боли не хотелось снова оставлять возлюбленную, потерянную и уязвимую, одну во мраке, откуда нет возврата.

* * *

В отель профессор вернулся хорошо за полночь. Он заснул в обнимку с бутылкой абсента и образами Евы, которые то и дело мелькали на краю поля зрения. На следующее утро зазвонил его телефон, и на мониторе высветился парижский номер Жака. Радек с трудом поднялся на дрожащие ноги, не снимая трубку, и вскоре перезвонил сам.

– Привет, Виктор, – отозвался Бертран. – Тебе удалось что‑нибудь сделать?

Ничего такого, о чем я намерен тебе рассказать, подумал Радек, а вслух сообщил:

– Я в Йорке с Гаретом. Он считает происходящее игрой, войной магов. Как по мне, пусть эти инфантильные идиоты со своей глупой магией уничтожают друг друга в бессмысленной возне!

На другом конце помолчали. Рука у Виктора дрожала, когда он тянулся за лопаточкой для абсента. Наконец Жак негромко спросил:

– У тебя что‑то случилось?

– Извини, – ровным голосом проговорил Радек. – Трудно помогать тому, кто не хочет помочь себе сам.

– Трое людей погибло, и все они получили похожие письма. Казалось бы, Гарету стоит отнестись к этому серьезно.

– Казалось бы, – подтвердил Виктор.

– У тебя есть какие‑нибудь теории?

Профессор наблюдал, как кубик сахара медленно растворяется в абсенте.

– Моя теория заключается в том, что кто‑то проворачивает очень изощренные трюки, не имеющие никакого отношения к сверхъестественному. Отчеты токсикологов уже получены?

– Отчасти поэтому я тебе и звоню, – оживился сотрудник Интерпола. – Вскрытие показало, что и Ксавье, и Йена убил сульфурилфторид.

– Ничего не знаю про этот газ, – признался Виктор.

– У него ни вкуса, ни запаха, поэтому человек практически никак не может его почувствовать. И он ядовит. В Америке его используют для борьбы с вредителями, например, окуривают им термитники.

– Понятно, – кивнул профессор. – И как его распылили?

– Мы понятия не имеем. Сульфурилфторид быстро рассеивается, и через несколько дней обнаружить его следы почти невозможно. Насколько нам известно, обе жертвы в последнюю ночь жизни были в одиночестве, так что, подозреваю, газ напустили через замочную скважину или открытое окно.

– Любой химик может провернуть такой фокус, – устало буркнул Виктор, а про себя добавил: «Дарий как раз был блестящим химиком». – А что с возгораниями? Есть какие‑нибудь новости?

– Эксперт по поджогам в Сан-Франциско сообщил мне, что для столь жаркого и быстрого возгорания нужно легковоспламеняющееся вещество с высокой скоростью выделения тепла. Говоря простым языком, жидкость для розжига. Речь идет о мегаваттах, а не о киловаттах энергии.

– У нас есть мысли насчет того, что использовал убийца? – поинтересовался Радек.

– Горючее вещества могут быть разными, но для воспламенения, похоже, не обойтись без чего‑то вроде огнемета. А его довольно сложно спрятать. Но еще мне сказали, что, если заранее пропитать или опрыскать одежду не имеющей запаха горючей жидкостью, это ускорит процесс и можно будет обойтись самым простеньким поджигающим устройством.

Виктор хмыкнул.

– Вроде бы что‑то вырисовывается. Возможно, тебе захочется проверить Дугласа Оукенфилда, правую руку Маттиаса.

– Значит, по-твоему, убийце помогал кто‑то из сектантов?

– Конечно, – подтвердил профессор.

– А что ты сам думаешь насчет преступника?

– Как только у меня появятся надежные доказательства, которые можно обсудить, ты узнаешь об этом первым.

– Мне кажется, кто‑то из участников ритуала должен был заметить воспламеняющее устройство, разве нет? – спросил Жак.

Виктор крутил в пальцах лопатку для абсента.

– Магия – во многом ловкость рук, иллюзии. Фигура в мантии отвлекала внимание. Тот же, кто заранее пропитал одежду жертвы горючим, высек искру, от которой вспыхнул огонь, пока остальные таращились на иллюзорного человека в мантии.

– Вполне правдоподобная теория.

– И вдобавок единственная, – заметил Виктор. – Завтра ночью я надеюсь выяснить побольше.

– Какие меры предосторожности ты собираешься предпринять?

– Кроме нас с Гаретом в помещении никого не будет, поэтому шансов, что кто‑то сможет устроить поджог, нет. У меня есть и еще кое‑какие мысли. Скажем так: мне тоже известны некоторые приемчики ремесла мага.

– А если пустят газ? – спросил Жак Бертран.

– Газ должен откуда‑то проникнуть. Позабочусь, чтобы помещение по возможности герметизировали, вентиляцию перекрыли, и буду держать под рукой защитную маску. Сколько времени нужно газу, чтобы подействовать на человека?

– Отравление происходит быстро, хоть и не мгновенно. Мне посоветовали использовать прибор, который измеряет уровень сульфурилфторида в воздухе.

– Постараюсь раздобыть. – Радеку вспомнился тип, которого он видел сперва в магазине Золтана Керекеша, а потом в кофейне. – Ты пробил фото, которое я отправил?

– В интернете никаких совпадений не нашлось, хотя качество снимка, конечно, оставляет желать лучшего. Послушай, тебе не обязательно в этом участвовать.

Абсент достиг идеального молочного цвета, и Виктор навис над бокалом.

– Дарию известно, что Гарет слишком горд и не позовет полицию разбираться с магическими вопросами. А этот вопрос он считает именно магическим. Так что мне придется присутствовать.

– Сообщи Гарету, что на дворе двадцать первый век, – бросил Жак.

Глава 36

Грей провел ночь в хостеле на окраине Кембриджа. Он рано проснулся, совершил долгую пробежку вдоль реки, чтобы проветрить голову и скинуть лишнюю нервную энергию, гулявшую по телу. Вернувшись, принял душ и позавтракал в кафе. В десять его сотовый зазвонил: Виктор. В кафе было тихо. Грей ответил на звонок с кружкой кофе в руке и выслушал рассказ о последних находках профессора и его разговоре с Жаком Бертраном.

Узнав о пометке в принадлежавшем Кроули экземпляре «Ереси Ахримана», Грей сообразил:

– То есть ты не сказал Жаку, что Саймон – это на самом деле Дарий, потому что у нас нет ни одного веского доказательства, даже малюсенького, и потому что это могло бы помешать нашему расследованию.

– Жак знает достаточно, чтобы помочь нам при необходимости.

– Сомневаюсь, что лидеры сект сатанистов крепко спят по ночам, понимая, что последователи могут предать в любой момент.

– Если только они не подстраховались и не приняли какие‑то меры, – заметил Виктор.

– Например, если последователей удалось убедить, будто лидер может в любой момент убить кого угодно, где бы тот ни находился.

– Совершенно верно.

Доминик окинул взглядом пустое кафе.

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я к вечеру приехал в Йорк?

– Нет. Надо выяснить, откуда действует Дарий, а для этого придется внедриться в секту. Другого пути нет. Начнешь в Лондоне с самых низов и проложишь себе путь наверх. Сходишь на собрание, разберешься, как руководитель низовой ячейки поддерживает связь со следующим звеном. Перейдешь на уровень выше и сделаешь то же самое. И так до тех пор, пока не доберешься до Дария. Это будет нелегко, но культ относительно молод.

– Судя по твоему описанию, процесс может занять недели, – проворчал Доминик.

– Нужно уложиться в несколько дней. Я не знаю конечной цели Дария, но поверь, нам лучше ее и не знать.

– Как думаешь, он собирается направить Орден нового просвещения на свою истинную цель?

– Возможно, – сказал профессор, – хотя не обязательно. Сектанты, да и вообще религиозные люди по всему свету понятия не имеют, что на самом деле происходит за занавесом. Дарий использует L’église la Bête и другие подобные культы для грязной работы, а сам тем временем расширяет свою сферу влияния и власть в ордене.

– Мы можем разоблачить его, сообщить всем, что он сменил имя. Гассомиан был известен как оккультист, люди его знают. Разве после такого кто‑нибудь пойдет за ним?

– Может, он изменился в душе́, – горько ухмыльнулся Виктор. – Апостол Павел, помнится, сперва преследовал христиан, Джозеф Смит получил срок за мошенничество, прошлое множества религиозных и политических лидеров, мягко скажем, небезупречно. Когда адепты хотят во что‑то верить, особенно если речь о политических или религиозных догмах, они слышат только то, что желают услышать.

– Но откуда‑то ведь должна тянуться ниточка к нынешним преступлениям Дария, – не сдавался Грей, – пусть даже спрятанная глубоко в недрах Ордена нового просвещения.

– Да, и он пойдет на все, чтобы не дать вытащить ее наружу.

– Потому‑то я и должен быть с тобой завтра ночью.

– Мы не можем позволить себе подобную роскошь.

– Ну, решать тебе, – вздохнул Грей. – Мое мнение ты слышал. И я должен еще кое-что рассказать, пока ты на связи.

И он поделился с Виктором рассказом о случившихся накануне событиях.

– Интересное заявление про астральную проекцию, – заметил тот, – хотя на твоем месте я поискал бы скорее в области отвода глаз и ловкости рук.

– Если она лжет, то очень искусно.

– В первую очередь я не доверяю Дарию, – пояснил Виктор.

– Анка действительно напугана, и какой у нее может быть мотив?

– Сектантам мотив не нужен, – бросил Радек. – Так или иначе, через нее мы можем подобраться к Дарию.

– У меня была такая же мысль, – признался Доминик.

* * *

Грей легко и быстро обнаружил собрание Ордена нового просвещения. По дороге из аэропорта в город он увидел в метро листовку, извещающую, что встреча состоится сегодня в шесть часов вечера в Уголке ораторов Гайд-парка, и решил, что для начала вполне сойдет.

Намереваясь на несколько дней остаться в Лондоне, он забросил рюкзак в один из обшарпанных, тесных отелей, окруживших вокзал Виктория, как стая стервятников. Доминик заплатил наличкой и назвался вымышленным именем.

В пять часов он вышел из подземки на Оксфорд-Серкус. На всех четырех углах площади стояли изогнутые грандиозные серые здания, вдоль улиц выстроились магазины и шикарные кафе, в которых стоял гул толпы. Лондон обрушился на идущего Грея мельканием черных такси и двухэтажных автобусов, уличными торговцами, продающими безделушки в цветах британского флага, рокотом сотни языков.

Сразу за Мраморной аркой перед ним предстал Уголок ораторов, почти такой же, как запомнилось Доминику: на импровизированной трибуне разорялся очередной псих в вязаной шапочке с густым акцентом кокни, пытаясь скормить забавляющейся толпе теорию заговора, а на заднем плане над его усилиями насмехалось царственное спокойствие Гайд-парка. Грей явился на полчаса раньше, надеясь перехватить кого‑то из ордена до начала собрания.

Тип, который выступал в данный момент, говорил о новой эре нацизма в Калифорнии, связывая Четвертый рейх с сетью Макдоналдсов. Когда он ушел, толпа разрослась до весьма внушительных размеров. До пяти минут седьмого трибуна пустовала, а потом на нее поднялся дородный краснолицый шотландец, который приветствовал народ громогласным «здрасьте!». Голос у парня был довольно приятный, но в нем звучала такая зашоренная убежденность, что Грей немедленно ощетинился. По его мнению, всякий, кто видит мир черно-белым, просто не дает себе труда как следует осмотреться вокруг.

Оратор назвался Аланом Ланкастером и принялся излагать, пусть и с меньшим красноречием, то же самое, что Грей уже слышал от Саймона Азара. Мол, старые представления о мире потерпели крах, но власти предержащие все равно за них держатся, потому что… ну а почему нет? Кто‑то поддерживал его, кто‑то зубоскалил, большинство слушали несколько минут, засунув руки в карманы, а потом переключались обратно на свои туристические карты.

Не так ли начинаются все движения, подумалось Грею, – с проповеди стоящих на перекрестках простодушных болтунов, презираемой большинством, но подхватываемой немногими доверчивыми одиночками.

Неужели именно такое начало привело в результате к гибели его матери?

Пока звучала речь, Грей чувствовал на себе пристальные взгляды и видел, как стоящие тут и там в толпе мужчины всматриваются в слушающих. После выступления кое-кто выстроился в очередь, чтобы поговорить с оратором. Грей тоже пристроился туда, и вот глаза Алана Ланкастера встретились с его глазами. Шотландец протянул Доминику руку, полностью переключившись на него, как это умеют фанатики.

– Добро пожаловать, друг мой. Дать вам нашу книжку?

Грей взял тонкую брошюру, на обложке которой стояли рука об руку люди с разными цветами кожи, а над ними раскинулось звездное небо. Космос.

– Приходите к нам в субботу на службу, буду рад. Вы американец, отдыхаете здесь?

Из-за его акцента Грею приходилось прилагать усилия, чтобы разобрать смысл.

– Я пока что поживу в Лондоне.

– Вот и славно. Приезжайте на Эрлс-Корт, в Дом собраний Кенсингтона и Челси. Службы по субботам в десять утра. Будем рады вам. И приводите друга или парочку друзей.

– Спасибо, – поблагодарил Грей. – Кто пастор отделения? Или у вас нет пасторов?

– У нас есть наставники, и мы зовем их просто по именам. Они ничем не лучше и не хуже вас. Я вот просто Алан, а наставника отделения Эрлс-Корт зовут Томас Грин. Он‑то и привел меня в орден.

– Неужели? – сказал Грей. – И давно это было?

– Пару месяцев назад.

– И вы уже проповедуете? Впечатляет.

– На подготовку нужно всего несколько недель, – пояснил Ланкастер. – Может, и вы заинтересуетесь?

– Мне понравились ваши доводы, – заявил Доминик, – но нужно их обдумать.

– У нас новый образ мыслей. Никаких больше лживых пророков, непонятных предсказаний или глупых кодексов поведения. Просто люди, которые помогают друг другу по всему миру.

– Мне это, пожалуй, подходит, – сказал Грей.

– Вот-вот, и почему бы тогда не потолковать с Томасом? По утрам он в основном в Доме собраний; можете сослаться на меня.

Грей добился желаемого и к тому же чувствовал, что спину ему сверлят множество глаз.

– Конечно. Похоже, вам со многими надо поговорить, так что еще раз спасибо большое.

Он прошел мимо Алана и двинулся дальше. Первый этап оказался легким, но как знать, со сколькими еще прекраснодушными фанатиками предстоит встретиться, чтобы добраться до человека, которому известна подноготная Ордена нового просвещения?

Доминик размышлял, не прижать ли к стенке в тихом уголке одного из трех типов с бегающими глазками, которые следовали за ним по парку. Все трое выглядели отмотавшими срок заключенными, приодевшимися ради собрания в приличные рубашки, и Грей счел, что они не из тех, кто принимает решения, да и народу вокруг было слишком много. Покинув парк, он свернул влево на Пиккадилли, обогнув Грин-парк справа и позволяя преследователям идти за ним, чтобы, когда придет время улизнуть, это выглядело естественно и заставило их главаря думать, будто Доминик до сих пор где‑то в Вест-Энде. Уже на Лестер-сквер Грей прибавил ходу, краем глаза поглядывая, как небритые молодчики стараются не отстать от него и слишком суетятся. Опыта в тонком искусстве слежки в толпе у них не было, поэтому в итоге они не слишком преуспели.

Грей попетлял по узким переулкам между Лестер и Пиккадилли, потом снова свернул в лабиринт улиц Сохо. Когда он оказался на Чаринг-Кросс, за ним уже точно никто не следил, но он на всякий случай еще раз осмотрел толпу, прежде чем спуститься в метро по длинному эскалатору и исчезнуть в недрах подземки. Нужно было обдумать, как с утра добраться до Томаса Грина.

Глава 37

Йорк

К тому времени, как Виктор привел себя в порядок и позавтракал в номере, почти наступил полдень. До предполагаемой казни Гарета оставалось тридцать шесть часов.

А у профессора было несколько дел.

Сперва он отыскал компанию по борьбе с вредителями, которая использовала сульфурилфторид. К счастью для жителей Йорка и несчастью для Виктора, термиты не были бичом Северо-Восточной Англии. Ему пришлось убеждать лондонскую фирму, производящую приборы для измерения содержания сульфурилфторида в воздухе, доставить один такой ему в отель. Представители фирмы упирались, пока Виктор не предложил им за доставку четырехзначную сумму.

Хотя благодаря прибору можно будет сразу узнать, если сульфурилфторид окажется в помещении, профессор на всякий случай вдобавок приобрел в местном военторге два противогаза. Уизерспун согласился перекрыть вентиляционные ходы и проверить, нет ли в стенах комнаты трещин. Виктор предположил, что злоумышленники, скорее всего, прибегнут именно к отравлению газом, ведь вокруг не будет прихожан, а значит, и шоу устраивать незачем. Однако Радек все же убедил Гарета обзавестись огнетушителем, не надевать одежду, к которой имели доступ другие люди, и не впускать в комнату никого, кроме них двоих. Другие вооруженные члены Круга будут поблизости и наготове, а еще Гарет согласился установить камеру видеонаблюдения и до ночи не пускать никого к себе в комнату.

Виктор не сомневался, что хорошо подготовился.

Конечно, на ситуацию можно было посмотреть и с точки зрения черной магии, но профессор ни на секунду не верил, что за убийствами стоит что‑то помимо коварного ума и опустошенной души человека, которого он когда‑то считал другом.

* * *

Разобравшись с защитными мерами, Виктор переключился на поиски Дария. Вернее, обратился к зацепке, обнаруженной в экземпляре «Ереси Ахримана», некогда принадлежавшем Кроули.

Tutori.

Виктор говорил по-итальянски и знал латынь, а еще нашел в интернете множество содержащих это слово ссылок, но не обнаружил ничего, что вело бы к Кроули. Остаток дня он провел, пролистывая книги в библиотеке и обзванивая академическую публику. Когда это ничего не дало, он решил обдумать проблему за поздним обедом в гастробаре на Гудрамгейт и, сидя над тушеной бычьей щекой с чатни из красного лука, понял, что одна городская сфера осталась совершенно неохваченной. Неизвестно почему, возможно просто благодаря чутью, выработанному за десятилетия практики, но в слове tutori Радеку чудился религиозный оттенок. Город изобиловал церквями, однако ни одна из них не могла сравниться по величию с Йоркским собором, построенным в XIII веке и соперничающим с Кентерберийским. Йоркская епархия была чрезвычайно важна для церкви Англии, и священники в ней служили образованные. Так что попытаться стоило.

Прогулка от Гудрамгейта до собора заняла совсем немного времени. Готическое сооружение из бледного известняка отливало серебром в угасающем вечернем свете. Город был прекрасен, но Виктору не верилось, что погода в конце сентября бывает такой кошмарной. Небо сплошь затянули густые, как подливка, облака; беспрерывно моросил дождь; казалось, вот-вот грянут заморозки, а пронизывающий ветер с порога набросился на профессора, точно мстительный кулачный боец.

Собор доминировал над городом, он занимал квартал почти целиком, а принадлежащие ему угодья растянулись еще шире. Рука Виктора коснулась главной двери как раз в тот момент, когда румяный человек в свитере собрался ее запереть. Радек показал ему удостоверение Интерпола.

– Какой‑нибудь священник еще здесь? Прошу прощения, что явился так поздно.

Глаза румяного остановились на удостоверении.

– Я один из викариев.

– У меня будет к вам несколько коротких вопросов, – сказал Виктор, – если у вас найдется минутка.

– Думаю, найдется.

– Я расследую дело, где задействовано несколько довольно… мистических элементов, и вышел на незнакомый термин. Мне подумалось, вдруг кто‑то в церкви сможет помочь.

– Что это за термин? – поинтересовался викарий.

– Тутори.

Священник впустил посетителя в храм, но дверь за ним закрывать не стал.

– Это латынь?

– Возможно, – сказал Виктор. – Переводится приблизительно как «хранитель». Может, вы слышали о связанной с церковью организации, которая так называется?

Его собеседник сжал челюсти, покачал головой.

– Боюсь, я ничего такого не знаю.

– А библиотека у вас есть? – спросил профессор.

– Самая большая церковная библиотека в стране. – Викарий вздохнул. – Я так понимаю, до завтра это не подождет? Днем у нас тут всегда свой историк.

– Не уверен, что он понадобится, – возразил Виктор. – А вот если у вас есть каталог, это ускорит процесс.

– Каталог теперь в электронном виде. Обычно находите книгу онлайн, делаете запрос и на следующий день приходите за ней.

– Но если нужная книга есть в фонде, вы ведь и сейчас можете мне помочь?

– Само собой.

– От имени Интерпола благодарю вас за сотрудничество.

Викарий что‑то пробормотал в ответ, запер центральный вход и повел Виктора по коридору сперва в тесноватую административную часть собора, а потом – в устланный ковром кабинет.

– Библиотека в другом здании, но каталог можно проверить отсюда.

Сложив руки на груди, Виктор ждал, пока загрузится компьютер. Если в Йорке самая большая в Англии церковная библиотека, значит, тут одно из наиболее подходящих мест в мире за пределами Ватикана, чтобы поискать источники со словом «тутори».

На мониторе появился каталог. Викарий авторизовался, уточнил у Виктора написание и набрал нужное слово в строке поиска среди заглавий.

Ничего не нашлось.

– Давайте попробуем расширить поиск, – предложил викарий, – пройдемся и по текстам тоже.

Новый поиск дал несколько результатов на итальянском, Радек просмотрел их и счел не относящимися к делу. На душе у него стало тяжело: он возлагал на церковь большие надежды.

– Вот ведь не повезло!

– Я могу что‑то еще для вас сделать?

– Нет ли каких‑нибудь не внесенных в каталог книг? – поинтересовался Виктор. – Возможно, из запасников или особо редких.

– Боюсь, что нет.

* * *

Было поздно, и Виктор решил зайти на пинту пива в один из бесчисленных пабов Йорка. Любимое изумрудное зелье ждало в гостинице, и профессор знал, что придет миг, когда противостоять соблазну станет невозможно. Но впервые за очень долгое время он боялся, что абсент вытащит на поверхность сомнения, способные помешать ясности его мыслей.

Город окутала бархатистая тьма. Виктор проходил бар за баром, и каждый последующий казался притягательнее и самобытнее предыдущего. Чего стоили одни только названия: «Как попало», «Двуколка», «Трехногая кобыла», «Дом трепетного безумия»…

Продолжая путь по Питергейт, Виктор добрался до Шемблз, каменного переулка, некогда замусоренного требухой и залитого кровью, потому что тут располагались мясные лавки. Теперь вдоль мостовой вплотную друг к другу выстроились дома с деревянными архитектурными элементами и специализированные магазины, шаткие козырьки которых нависали над узкими тротуарами. Виктор остановил свой выбор на «Золотом руне», мрачном баре, двери которого выходили прямо на улицу.

Над входом на длинном кронштейне висело довольно‑таки зловещее выпуклое изображение золотого барана, но темноватый интерьер выглядел уютно, а из дверей не валили толпой пьяные посетители, как частенько тут случалось. Виктор прошел по коридору, увешанному газетными вырезками о вроде бы встреченных кем‑то в Йорке призраках, и оказался в зальчике, где в каменном очаге пылал камин, а за деревянными столами, на которых горели свечи, поодиночке заседали немногочисленные посетители. Он устроился у стойки бара и заказал местный эль.

Барменша поставила перед ним кружку. Седеющие волосы женщины были собраны в строгий пучок, отчего худощавое лицо казалось еще более напряженным.

– Первый раз в «Руне»?

– Да, – признал Радек.

– Пришли посмотреть на Даму?

– Простите?

– Вы похожи на охотника за привидениями. Они приходят примерно раз в неделю.

– Я так понимаю, что упомянутой Дамы больше нет в земной юдоли?

– Где‑то примерно с тысяча семисотого года. Вы ведь знаете, что в «Руне» водятся призраки?

– Неужели? – ухмыльнулся Виктор.

– В Йорке привидений куда больше, чем в остальных городах Англии, а «Руно» – самый популярный у призраков бар. Несколько лет назад у нас остался на ночь журналист с какого‑то пафосного лондонского канала, он документалку про призраков снимал. Еще и двенадцати не пробило, а он уже с воплями выскочил. И экстрасенсы это место десятой дорогой обходят.

– Ясно, – сказал Виктор.

– Надеюсь, эль вам понравится.

– Ваше здоровье, – поднял кружку профессор.

Он снова стал думать о Кроули. Похоже, придется углубиться в прошлое одиозного оккультиста, хотя в свое время профессор внимательно изучил его биографию и не заметил никаких упоминаний об Ахримане. Вероятно, Кроули держал свои знания в тайне, хоть это и необычно для человека, склонного эпатировать публику. Однако маги известны скрытностью, когда дело доходит до их исследований.

Глаза Виктора блуждали по бару, то и дело возвращаясь к посетителю, на которого он обратил внимание при входе. Пожилой мужчина с худым приятным лицом потягивал пиво за столиком в углу. На посетителе была выцветшая тужурка пурпурного цвета с вышитой белой розой. Вид у тужурки был смутно официальным, и в памяти Виктора что‑то всколыхнулось, вот только ему никак не удавалось поймать воспоминание за хвост. Вроде бы оно касалось некой эзотерической страницы истории англиканской церкви.

Подошла барменша с новой пинтой.

– Так по какому делу вы к нам в Йорк? Просто посмотреть, что к чему?

– Вроде того. – Радек кивнул на столик в углу. Барменам обычно известно очень многое. – Вы знаете этого человека?

Она покосилась через плечо:

– В красном пиджаке‑то?

– Да.

– Конечно. Это Филип Лакл, капитан Стражи собора.

Виктор прищелкнул пальцами:

– Ну конечно!

Теперь он вспомнил: эмблема – это Белая роза Йорка, а тужурка выдавалась членам Стражи собора, которая охраняла храм еще с норманнских времен. В мире существовало всего две церкви с собственными силами поддержания порядка: Ватикан и Йоркский собор. В отличие от швейцарских гвардейцев, охраняющих территорию Святого престола, Стража собора была низведена до уровня простых функционеров.

Барменша явно удивилась.

– Так вы о них слыхали?

– Я профессор религиозной феноменологии.

– Чего?

Радек неопределенно махнул рукой:

– Церковной историей интересуюсь.

– В наши дни Стражей раз-два и обчелся, они попросту таскают за собой связку ключей и показывают дорогу туристам. Филип – человек хороший, четыре раза в неделю по вечерам сюда приходит, забьется в угол и пьет свое горькое. К нему можно подсесть, он славный и простой, как йоркширский пудинг. И сам не свой до всего, что связано с церковью.

– Пожалуй, последую вашему совету. – Виктор еще несколько раз отпил из кружки, поднялся и пошел к Филипу, который поднял на него взгляд. – Простите за беспокойство, – сказал профессор, – могу я купить вам пинту?

– Ну конечно, как тут откажешься. – Старик жестом предложил Виктору сесть. – Простите, мы знакомы?

Виктор показал барменше два пальца и сел напротив Филипа.

– Я профессор религиозной феноменологии Карлова университета в Праге, и у меня есть вопрос насчет довольно непонятного явления церковной жизни. Барменша предположила, что вы могли бы помочь.

Глаза у Филипа загорелись, он отер пивную пену с губ.

– Что ж, давайте посмотрим, что можно сделать.

– Вы, конечно, вряд ли слышали про организацию, в названии которой есть слово «тутори»? – спросил Виктор. – То есть я подозреваю, что речь идет об организации, хоть и не уверен.

Филип подумал с минуту, пока не принесли свежую порцию пива.

– Вы ведь не про Tutori Electus, правда? Там действительно все непонятно.

– Вам придется просветить меня, – развел руками Виктор.

– «Тутори электус», как ясно из названия, – избранные. Священники, которых Ватикан в пятнадцатом-шестнадцатом веках посылал бороться с набирающей силу волной ересей.

Внешне Виктор никак не отреагировал, но сердце у него забилось чаще. А Филип продолжал:

– Таких священников готовили почти как мальтийских рыцарей или тамплиеров, хотя их было гораздо меньше и занимались они в основном оккультными угрозами для церкви, ведьмами, дьяволопоклонниками и так далее. Я читал о них во время учебного курса по военно-церковному делу.

– Не могли бы вы рассказать поконкретнее? – попросил Радек.

– Они работали небольшими командами, и каждая занималась определенной ересью. При необходимости они могли возглавить инквизиторов или церковные войска.

– А не знаете, какие‑нибудь группы «Тутори электус» не занимались ахриманитской ересью?

Лицо Филипа задумчиво вытянулось.

– Я о такой даже никогда не слышал. – Он щелкнул пальцами. – Хотя, насколько мне известно, о «Тутори электус» есть книга.

– Я уже искал в каталоге собора, – признался профессор.

– Она не в соборной библиотеке, а у нас, в библиотеке Стражей. Фонды сравнительно маленькие, можно даже сказать, крошечные, но там много книг, которые больше нигде не найдешь.

Виктор откинулся на стуле, скрестив руки на груди.

– Мне бы очень хотелось увидеть эту книгу.

– Раньше мы выдавали литературу на руки, но давно перестали. Вряд ли за последние двадцать лет кто‑нибудь взял у нас хоть один том. – Филип извлек из внутреннего кармана тужурки самую большую связку ключей, которую Виктор видел за всю жизнь. – Итак, почему бы нам не допить то, что у нас в кружках, и не прогуляться туда?

Глава 38

Грею нужно было подкрепиться, поэтому он решил выйти из метро на Кингс-Кросс. Сунув руки в карманы, он прошел мимо строгих колонн Британского музея по улице, где располагались закрытые офисы и несколько кафе, ориентированных на комплексные обеды, и оказался в более оживленной и более обшарпанной части города.

Он нырнул в бар под названием «Зимородок» и заказал рыбу с картошкой фри. Гремела рок-музыка, толпа шумела еще сильнее. В углу, обнимая друг друга за плечи и распевая, сидели кружком игроки в регби, все еще грязные после вечернего матча.

Наполовину справившись со своей порцией, Грей заметил, что из угловой кабинки у двери на него таращатся четверо панков. У всех были ирокезы, кожаные куртки и ухмылки на лицах, а еще от них разило неприятностями. Взгляды хулиганов перемещались с Доминика на листок бумаги, лежащий перед ними на столе.

Подошел бармен, Грей попросил счет и осведомился:

– Вы что‑то знаете про вон тех, с ирокезами, в углу?

Бармен нахмурился, покосившись в сторону панков:

– Они из банды Ньюкасла, сидят на пособии по безработице и промышляют вокруг муниципального жилья в Юстоне. Я бы их вышвырнул, но они не станут нарываться на неприятности, пока здесь вон те ребята. – Бармен кивнул на регбистов, а затем вновь перевел взгляд на панков. – Они вроде смотрят на вас. Успели перекинуться словечком с кем‑то из них?

– Пока нет.

– Если они вас беспокоят, могу позвать парней.

Грей снова посмотрел на игроков в регби. Теперь те раскачивались в кругу, запрокинув головы и продолжая петь.

– Спасибо, нет необходимости.

– Вы коп?

– Нет.

Бармен окинул Грея взглядом с головы до ног, пытаясь определить, к какой категории его отнести. Потом потянулся к стереосистеме, еще сильнее прибавил громкость музыки, многозначительно кивнул Доминику и принялся полировать стакан.

Оставив огромные чаевые, Грей оттолкнулся от стойки бара и двинулся к угловой кабинке у окна. Все четверо панков смотрели, как он идет в их сторону, ближний к нему даже попытался встать, когда Грей оказался совсем рядом, но Доминик затолкал его обратно и втиснулся рядом, блокировав выход тем двоим, что сидели у окна. Его глаза метнулись к листку на столе, и оказалось, что это его собственная фотография, сделанная на улице перед домом Оука.

У парня, которого он толкнул, все лицо было в пирсинге, а от губы к носу тянулась цепочка. Парень снова начал вставать:

– Что за херь…

Грей схватил за цепочку и потянул панка вниз – достаточно сильно, чтобы глаза у того наполнились слезами, но не настолько, чтобы вырвать ее с мясом. Нос – одно из самых чувствительных мест человеческого тела, и Грей мимолетно удивился, что человек, претендующий на крутость, может вот так подставиться. Перекрикивая музыку, он бросил:

– Сиди, а то дерну как следует.

Парень, кипя возмущением, все же послушался. Панк напротив вытащил нож и стал подниматься, но Грей уже подцепил его одной ногой за лодыжку, а другой ударил по коленной чашечке сбоку, не пытаясь раздробить ее, однако причиняя сильную боль. Панк с криком выронил оружие, и Грей левой рукой перехватил нож, а потом метнул в верхнюю часть фотографии, так что острие воткнулось в деревянную столешницу.

– Где взяли фотку? – спросил Грей.

Все четверо молча и угрюмо таращились на него. Грей снова потянул соседа за цепочку в носу.

– Блин, да хватит! – взвыл тот. – Слышь, нам ее просто один мужик дал. Ты кто такой, на хрен?

– Вопросы тут я задаю.

– Нам, короче, сказали тебя найти…

– Я и так знаю, что вам сказали. Мне нужно знать, кто вам это сказал. – Грей высвободил нож, крутнул в пальцах и снова уронил на стол, на сей раз рукоятью вниз. Панки разом подскочили. – Если не узнаю имя, раздроблю коленную чашечку и порву нос и губу. – Он еще сильнее потянул за цепочку, его сосед согнулся пополам, чтобы уменьшить боль, и выкрикнул:

– Дикки, чувак! Это был Дикки.

– Какой, на фиг, Дикки?

– Дикки Джонс.

Грей моргнул и подтянул цепочку к себе, чтобы парень повернулся к нему лицом.

– Тот, который бои устраивает? Если трындишь, вернусь и весь пирсинг у тебя повыдираю к чертям.

– Да, блин, он. Только, Христа ради, не говори ему, что мы его тебе сдали.

– Где он сейчас? – спросил Грей.

– Мутит всякое дерьмо в своей тренажерке в районе Тауэр-Хамлетс, возле рынка Спитафилдс. Ты только, мужик, не говори ему про меня.

Грей ослабил хватку и встал, а панки, почувствовав облегчение, немного расслабились, хотя тот, что напротив, по-прежнему держался за колено, корчась от боли, а остальные двое вжались в стенку, стараясь держаться как можно дальше от обидчика. Грей забрал со стола фотографию и ушел.

Вначале он не поверил своим ушам, но, поразмыслив, решил, что все может быть. Большинство людей не меняются, и, похоже, Дайсуке Джонс по прозвищу Дикки – полуяпонец, закадычный дружок ИРА и организатор подпольных боев, которого Грей знавал больше десяти лет назад, когда жил в Лондоне, – тоже остался прежним.

* * *

Со всеми предосторожностями вернувшись в отель, Грей подставил стул под дверную ручку и рухнул в постель. А на следующий день испытал потрясение, выйдя из автобуса у рынка Спитафилдс на западной окраине Ист-Энда.

Когда‑то здесь покупали недорогие товары представители рабочего класса, которые потом шли выпить пинту в замызганных барах, но теперь огромный рынок окружали магазины органических продуктов и модные гастробары, а по улицам фланировали яппи с двойными детскими колясками и стаканчиками капучино в руках. Спитафилдс, который знал Доминик, едва познакомился с цивилизацией, что уж там говорить про облагораживание. Грей прошел несколько улиц до тренажерного зала Дикки, который теперь обзавелся всякой роскошью вроде кондиционеров и где, судя по вывескам, были вдобавок секции йоги и пилатеса.

Грей вошел и, все еще качая головой, спросил про Дикки у девушки-администратора за стойкой. В последний раз, когда он здесь был, в центре помещения находился ринг, окруженный штангами, гантелями, боксерскими грушами и легионом местных крутых ребяток.

Бойкая администратор провела посетителя в кабинет, где, забросив ноги на письменный стол и почитывая газету, в кожаном кресле восседал Дикки собственной персоной: все та же лысая голова, смуглая кожа и невысокое, но мощное тело – точь-в‑точь такой, каким его запомнил Грей. Впрочем, вместо грязной майки и мешковатых штанов он теперь щеголял джинсами в обтяжку, приталенной черной рубашкой и бриллиантиками в ушах.

– Все нормально? – буркнул он, не поднимая взгляда.

– Дикки, тут к тебе пришли. Вроде бы твой знакомый.

Джонс опустил бульварную газетку, и его раскосые глаза широко раскрылись, а потом в них появилась настороженность.

– Спасибо, дорогуша, – процедил он, не отводя взгляда от Грея.

Администратор вышла и закрыла за собой дверь.

– Доминик Грей? Прикалываешься, что ли?

– Сколько лет, сколько зим, Дикки, – усмехнулся Грей.

– Не скажу, что ты особо изменился, все такой же взъерошенный и тощий, как птенец. – Теплота в голосе тренера мешалась с нервозностью. – Вроде взрослого Оливера Твиста, точно?

– Хорошо выглядишь, – бросил Грей.

Дикки провел пятерней по лысому черепу, и на руке у него вздулись мускулы.

– Ну, типа, когда у тебя тренажерка, легко оставаться в форме. – Он похлопал себя по животу, который по-прежнему оставался твердым, хотя был уже далеко не таким плоским, как в памятные Грею времена. – Правда, теперь она больше похожа на центр досуга.

– Так и район приподнялся, – заметил Доминик.

– Не говори, сам охреневаю, – развел руками Дикки. – Раньше народ шарахался от Ист-Энда, а теперь у нас тут «Старбаксы» и магазины элитных вин. Но если пройти несколько кварталов, увидишь то же унылое говно, что двадцать лет назад. Педики из Западного Лондона любят совать носы в Спиталфилдс и потом рассказывать своим беложопым друганам, как зависают в Ист-Энде. Некоторые даже квартир тут напокупали, а теперь удивляются, почему их жен грабят, когда они выгуливают своих шавок. Ладно, проехали. Последний раз, когда я о тебе слышал, говорили, что ты в спецназ завербовался.

– У меня там как‑то не пошло, – сообщил Грей.

– Кто бы сомневался! А потом? От тебя лет десять не было ни слуху ни духу.

– Разве? – небрежно переспросил Доминик.

Повисла пауза, и Дикки сглотнул. Слышно было, как на заднем плане щебечет инструкторша по аэробике, выкрикивая команды. Грей шагнул вперед, и Джонс заерзал в своем кресле.

– Послушай…

– Я знаю, что ты велел меня искать. Просто скажи, по чьему приказу, и разбежимся по-хорошему.

– Не могу, – отозвался Дикки.

Грей сделал еще шаг, и рука Дикки скользнула под столешницу.

– У меня сигнализация. Копы через пять минут примчатся.

Джонс невольно поморщился, когда Доминик со скрежетом развернул стоявший перед ним металлический стул спинкой вперед и сел на него верхом.

– Я не собираюсь тебя бить, Дикки. Так ведут себя люди, на которых ты работаешь. И мы оба знаем, что никаких копов ты не вызовешь. Может, тут все и поменялось, но тот Дикки, которого я знал, был не прочь запустить руку в банку с печеньем.

– Я изменился, братан. Пошел по прямой дорожке. Никаких больше спортивных костюмов и черных зарплат.

– И поэтому заискиваешь перед кучкой воинствующих сатанистов?

На этот раз Дикки побледнел, а его пальцы принялись выбивать по столешнице нервное стаккато.

– А помнишь, как мы выперли ямайцев, которые выставляли на ринг двенадцатилетних мальцов из Хакни? Ты, я и Уилли поехали прямиком в Брикстон и разобрались с ними, так что мало не показалось.

– Мы теряем время, Дикки, сам знаешь. Так что давай выкладывай, почему за мной гоняется половина лондонского отребья? Кто это затеял и по чьей отмашке?

– Ты всегда мне нравился, – признался Джонс, – и я в жизни не видел, чтобы кто‑то так дрался. Ты был злющим щенком, но одаренным. Если бы ты меня слушал, подняли бы большие бабки. Только это не по твоей части, верно? Прими совет от старого кореша: возвращайся домой. Я на своем веку всякого дерьма насмотрелся, но сейчас на тебя охотится кое-кто серьезный. По-настоящему серьезный.

– Кое-кто? – переспросил Грей. – Ты про Данте?

Дикки поджал губы, и его пальцы забарабанили еще настойчивее. Прочитав в его глазах согласие, Доминик заметил морщинку страха между бровей и удивился: вообще‑то Дикки был крепкий орешек.

– Что у него на тебя есть? – спросил Грей. – Те, на кого ты работаешь, наверняка разрулят вопрос.

– Теперь все по-другому, – буркнул Дикки, – я сам по себе. А Данте и его ребята – они как призраки. – Его передернуло. – Приходят среди ночи по твою душу, а к утру от тебя остаются рожки да ножки. Вали из Ист-Энда, Грей. Вали из Лондона.

– Где его искать?

– Дружище, тут я тебе реально ничем не помогу. Это Данте звонит мне, а не наоборот. Он явился как‑то раз и очень ясно дал понять, что следующая наша встреча будет последней и наутро я не проснусь. – Дикки повернул руку, демонстрируя два полузаживших глубоких пореза, образующих перевернутый крест, длинная перекладина которого тянулась от запястья до локтя. – Вот его прощальный подарочек.

При виде креста Грей вцепился в спинку стула так, что побелели костяшки пальцев. Потом вытащил визитку и положил на письменный стол.

– Позвони, если что‑то изменится. – Он встал, чтобы уйти, но помедлил в дверном проеме. – Или если я тебе понадоблюсь.

Глава 39

Вместе с Филипом Лаклом, капитаном Стражей собора, Виктор вернулся на территорию храма, где теперь никого не было. Они прошли через Динс-парк на северной стороне церковных земель и оказались у изящного известнякового здания с арочной крышей и колоннами. Филип открыл ключом дверь черного хода и провел Виктора через несколько гостиных, потом на один пролет вверх по лестнице и к двери в конце коридора. Лакл отпер и ее тоже, и перед ними предстала уютная комната, от пола до потолка заставленная книжными полками.

Филип показал профессору стоявший в уголке каталог. Тот стал пролистывать карточки на букву «Т», пока не добрался до единственного упоминания «Тутори электус». Речь шла о книге под названием «История специальных комиссий Ватикана», изданной в Йорке в 1872 году. Пока Лакл расхаживал по комнате, Виктор обнаружил нужную секцию и принялся искать книгу. На это ушло некоторое время, но в конце концов он увидел в одной из стопок название, выведенное на корешке выцветшими красными буквами.

Посвященный «Тутори» раздел оказался коротким, и Виктор прочел его, даже не присев.

В ответ на угрозу определенных европейских ересей с элементами оккультизма и магии, Ватикан поручил «Тутори электус» искоренить самые ужасные среди них. В каждую группу входило двадцать священников, обученных противостоять жестокому физическому и духовному воздействию, на которое способны еретики. Деятельность «Тутори электус» в основном держалась Ватиканом в тайне, поскольку эти комиссии, назначенные самим папой, имели первостепенную важность для состояния и безопасности католической церкви.

Виктор пролистал несколько разделов, где речь шла о других ересях, с которыми боролись «Тутори», и вдруг ощутил дрожь радости, добравшись до предпоследнего абзаца в очередном из них:

Ересь Ахримана, зародившаяся в конце XIV столетия, вызвала особое беспокойство католической церкви, потому что имела гностический генезис и носила массовый характер. Корни этой ереси остаются неясными, но участие в ее искоренении «Тутори электус» несомненно. Различные источники признают, что в 1533 году эта комиссия была усилена значительным по численности полком и получила задание быстро справиться с угрозой. Письменных свидетельств об этом за пределами Ватикана не существует, однако известно, что после успешной кампании оставшиеся в живых члены «Тутори электус» за свою доблесть удостоились чести стать рыцарями-госпитальерами на церемонии в палаццо деи Норманни в Палермо, относившемся тогда к королевству Сицилия.

Радек закрыл книгу, вспомнив странный комментарий Рудольфа Штайнера, касающийся ахриманического влияния в середине пятнадцатого века.

Во времена ереси Ахримана Мальтийские острова тоже относились к королевству Сицилия. Виктор знал, что в 1530 году Карл V отдал Мальту ордену госпитальеров, весьма схожему с тамплиерским, чтобы его рыцари помогли оборонять Священную Римскую империю от османов. За это орден ежегодно платил и самому императору, и вице-королю Сицилии символическую дань в размере одного мальтийского сокола.

Все эти интересные исторические факты, однако, не помогали ответить на вопрос, почему «Тутори электус» оказались в Сицилии.

Виктор пролистал книгу до конца, но не нашел больше ничего полезного. На внутренней стороне обложки сзади обнаружился кармашек с формуляром, где перечислялись все, кто брал книгу почитать, – в точности как в современных библиотеках.

Радек бы ничего не заметил, окажись список длиннее: тогда нижняя его часть скрывалась бы под краем кармашка. Но имен было всего два, и последнее датировалось 1914 годом. Виктор увидел это краешком глаза, уже закрывая книгу, и у него перехватило дыхание.

Последним человеком, который брал издание в библиотеки, значился А. Кроули. От одного только этого по хребту ученого пробежала дрожь, однако следующая мысль превратила эту дрожь в мощный, быстрый и уверенный поток осознания.

После посещения Америки Кроули покинул Нью-Йорк, чтобы основать скандально известное Телемское аббатство, служившего своего рода школой для новых адептов магии. Считалось загадкой, почему в качестве места для подобного заведения он выбрал захолустье без всякой магической или спиритуалистической истории, куда вдобавок и добраться непросто.

Кроули остановился на Чефалу – деревушке на сицилийском побережье.

* * *

Виктор поблагодарил Лакла, и они, выйдя из библиотеки, миновали окутанную туманом территорию собора, где бесплотно парили в лунном свете верхушки церковных шпилей. Радек уже хотел попрощаться и вернуться к себе в гостиницу, но тут в тумане сзади, со стороны собора, мелькнул чей‑то плащ. Прежде чем профессор успел разглядеть обладателя плаща, тот уже растворился во мраке.

Неизвестно, кто шел за ними по храмовой территории в два часа ночи, но у Виктора имелась на этот счет весьма хорошая догадка, от которой пересохло во рту и скрутило живот.

Город стоял темный и неподвижный; веселье схлынуло, здания застыли, словно давным-давно окаменев от взгляда Медузы-горгоны.

– Ваша машины далеко? – спросил Виктор Филипа, высматривая на улицах фигуру в плаще.

– В паре кварталов от «Руна».

– Мне тоже туда, – солгал Радек, а про себя ругнулся, потому что «Золотое руно» находилось совсем в другом конце центра города, чем его гостиница.

Рука профессора скользнула под пиджак, нащупывая рукоять кинжала-криса с волнистым лезвием. Нельзя было позволить капитану Стражей идти по улицам в одиночку, а шансы поймать в такое время такси близились к нулю. Глаза Виктора беспрерывно сканировали окрестности, высматривая движение. Как знать, принадлежала фигура в плаще случайному прохожему или Радек заметил лишь одного из многих таящихся в тумане соглядатаев? Профессору не раз доводилось смотреть в глаза опасности, но он знал: если на охоту за ним вышла L’église de la Bête, сегодняшняя ночь может стать последней в его жизни.

Виктор клял себя последними словами. Его так увлекли поиски в библиотеке, что он забыл про время, а в результате подставился сам и подставил своего спутника. Перед глазами встали образы из последнего расследования, связанного с Церковью Зверя: изуродованные останки двух девочек. Радек усилием воли прогнал страх: чтобы получить шанс остаться в живых, понадобится трезвая голова.

Когда они свернули на Лоу-Питергейт, Виктор коснулся локтя Лакла:

– Продолжайте идти как ни в чем не бывало, но я думаю, что за нами следят.

Филип насторожился, но не сбился с шага и не оглянулся.

– И кто? – спросил он напряженным голосом.

– Очень опасные люди. Вы знаете короткий путь к «Руну»?

– Можно попробовать пройти через сникелвеи [18], – предложил Филип, – но придется попетлять.

– Ведите.

Они поспешили к повороту в первый проулок, один из множества средневековых узких проходов, вьющихся по старому Йорку, которые соединяли между собой улицы побольше или вели к скрытым внутренним дворикам и черным ходам.

Пройдя через такой потаенный проход, они вынырнули на Стоунгейт и скользнули оттуда в другой сникелвей с тусклыми каменными стенами, однако перед этим успели услышать сзади шаги.

– Думаю, нас заметили, – шепнул Виктор.

Капитан понял намек, прибавил ходу и повел своего спутника по перекресткам и хитросплетениям средневековых улочек. Входы в некоторые сникелвеи были так изобретательно замаскированы, что Виктор ни за что не нашел бы их самостоятельно. Будь преследователь всего один, у беглецов был хороший шанс от него избавиться, но во тьме Старого города наверняка прятались его товарищи.

Наконец Виктор с Филипом оказались на открытом пространстве, в котором профессор узнал площадь Святой Елены. До «Золотого руна» оставалась буквально пара кварталов, и они поспешили туда. Но перед очередным перекрестком на одной из соседних улиц раздались приближающиеся шаги. Радек выругался про себя. Ближайший сникелвей остался слишком далеко позади, чтобы шмыгнуть туда, а преследователь – сразу за углом.

Рядом с закрытым ювелирным магазином Виктор заметил каменную арку и потянул Филипа через нее в темноту двора, который в тридцати футах от них заканчивался стеной собора. В ней виднелась окованная железом дверь. Двор был пуст, его стены – высоки и прочны.

Шаги становились все громче. Увидев в углу два пластмассовых мусорных бака, Виктор потащил к ним своего спутника. Мужчины скрючились за баками, молясь, чтобы туман помог им укрыться.

Из сумрака появились ноги в ботинках. Профессор затаил дыхание, понимая, что с его пропорциями целиком за мусорный бак не спрячешься, и надеясь лишь на темноту и туман. Он чувствовал, как Лакл дрожит рядом. В руке у Виктора был нож, однако он знал, что сектанты из Церкви Зверя редко работают в одиночку. Даже если удастся справиться с одним преследователем, шум выдаст их остальным.

Пока неизвестный оглядывал двор, Радек боялся выдать свое присутствие стуком сердца, как в рассказе По «Сердце-обличитель». Со своего места он видел лишь профиль преследователя, но и этого хватило, чтобы рука крепче сжала рукоять ножа.

Это был тот же самый тип, которого профессор дважды видел в Сан-Франциско, посетитель магазина Золтана.

Пока тот, не сходя с места, разглядывал двор, Виктор постарел лет на пять. Наконец преследователь повернулся, чтобы уйти, и профессор расслабился, чувствуя облегчение и думая о том, как странно посылать кого‑то через полмира, хотя у секты везде есть местные ячейки. Наверное, этот тип довольно высоко стоит на иерархической лестнице, или, возможно, именно ему велели убить Виктора.

Как бы там ни было, Радек не сомневался, что сквозь туман крадутся и другие негодяи, а от ожидания становилось только страшнее. Задерживаться во дворе не стоило. Он помог спутнику подняться и прошептал:

– Давайте пробежимся до «Руна».

Филип, лицо у которого стало совсем блекло-серым, кивнул.

Они снова выбрались на улицу неподалеку от площади Святой Елены, пронеслись по ней и свернули налево. До цели оставались считаные метры, «Золотое руно» маячило прямо перед ними, и тут из-за угла вынырнула группа людей, возглавляемая мужчиной в черном плаще.

Ноги у Виктора подкосились от испуга. Он развернулся на каблуках, собираясь броситься в противоположном направлении, и дернул Лакла за рукав, чуть не повалив на землю. За одетым в плащ предводителем шло человек двадцать, и беглецы вот-вот должны были оказаться в поле их зрения. Уже сменив направление, Виктор увидел, что капитан Стражей обернулся через плечо, а потом сбавил ход, остановился и, предупреждая окрик профессора, произнес:

– Это же, черт ее дери, экскурсия «Призрачный час», она в три ночи начинается. «Золотое руно» входит в маршрут.

Повернувшись, Виктор посмотрел на группу людей новыми глазами, не затуманенными страхом. Небритый тип в черном плаще, покуривая сигаретку, что‑то вещал остальным, делая размашистые жесты в сторону «Руна», а туристы жадными глазами смотрели на экскурсовода.

Филип показал на свою машину, стоявшую буквально в нескольких шагах. Радек почувствовал себя идиотом, но расслабляться было рано. Поглядывая на топчущихся экскурсантов, беглецы добрались до машины и помчались в ночь. Лишь после этого напряжение оставило Виктора.

Глава 40

Грей ушел из тренажерного зала Дикки и снова спустился в подземку. Хотя он не думал, что Алан Ланкастер, агитатор из Уголка ораторов, в курсе всей подноготной секты, однако подозревал, что после их встречи Алану задали множество вопросов.

Несмотря на опасность, Доминику нужно было нанести визит наставнику отделения Эрлс-Корт, ведь другого пути добраться до следующего уровня иерархии нет, поэтому он решил замаскироваться и надеяться на лучшее.

Нужный дом оказался двухэтажным строением в ряду теснящихся друг к другу зданий из песчаника неподалеку от Выставочного центра. Грей явился туда в одежде, которой обзавелся по дороге в секонд-хенде, – рваных джинсах и футболке «Роллинг стоунз» с длинным рукавом, мерчем с какого‑то концерта. Шею он обмотал потрепанным шарфом с Юнион Джеком, а на голову нахлобучил длинноволосый парик. В сочетании с недельной щетиной и природной худобой все это создавало убедительный образ недоедающего художника.

За входом вроде бы никто не наблюдал. Грей постучал в переднюю дверь, наблюдая за всем и вся, но не заметив ничего необычного для оживленного коммерческого района.

Ему открыл привлекательный мужчина средних лет с густыми белокурыми волосами. За дверью Грей увидел лощеную гостиную, обставленную современной мебелью.

– Чем могу помочь? – с аристократическим произношением поинтересовался хозяин дома.

– Слушай, чувак, – спросил Грей, – это тут Орден нового просвещения?

– Совершенно верно. А я – наставник Томас Грин.

– Да ну? – выдохнул Грей. – Не ожидал на наставника нарваться.

– Дом у нас необычный, но его двери всегда открыты.

– Знаешь, чувак, я об этом новом ордене слышал много всего клевого, увидел вывеску и решил заглянуть.

– Могу предложить нашу брошюру. – Томас исчез, и пока он отсутствовал, Грей заметил на столике у дверей стопку корреспонденции. Он быстро просмотрел ее: номер «Таймс», несколько счетов и конверт, адресованный наставнику Томасу Грину. Отправителем значилась компания «Кадровое агентство Центрального Лондона», находящаяся на Иннер-Ринг. Месяц как раз заканчивался, поэтому Грей догадался о содержимом конверта и сунул его себе в карман как раз перед тем, как Томас вернулся с брошюрой. Точно такую же ему дал Алан.

– Службы по субботам в десять, – сообщил наставник, – но они проходят в нашем доме собраний, он чуть подальше, возле автобусной остановки. А здесь обитель духовенства.

Грей напустил на себя понимающий вид и провел рукой по фальшивой шевелюре.

– Где всякие большие шишки сидят.

Грин хохотнул и возразил:

– Я всего лишь наставник. А «большие шишки», как вы выразились, на несколько уровней выше меня.

– Слышал, у вас все запросто: никаких правил, пап и епископов, в таком духе. Какие же тогда уровни?

– Строго в интеллектуальном смысле. Мы отвергаем необоснованную иерархию современных религий, но считаем, что постулаты нашей системы лучше усваиваются по мере приобретения опыта, с появлением мудрости. Ведь нельзя приступать к алгебре, не выучив сперва таблицу умножения.

«Слышал я уже эту аналогию, – подумал про себя Грей, – и звучала она отстойно».

– Я на «Ютьюбе» видел вашего главного, – заявил он вслух, – и хочу сказать: мне его рассуждения нравятся. Но я думал, что тут община для всех, у которой нет секретов от людей.

– Я, наверное, плохо объясняю. Мы не пытаемся держать людей в неведении, а лишь просвещаем их по мере готовности. – Наставник развел руками: – Поверьте, у нас нет никаких тайн.

Грей давно обнаружил, что «поверить» обычно просят те, кому верить нельзя. Так и подмывало сказать: «Наверное, поэтому ваш главарь скрывает адрес своей штаб-квартиры и делает вид, будто он не сатанист?» Однако произнес он совсем другое:

– А знаешь, чувак, ты мне напоминаешь того парня по телику, так же складно звонишь. Спорим, ты быстро поднимешься? Кроме шуток, сколько там уровней между тобой и вашим главным? Вот ты, типа, вроде губернатора? Епископа? Президента?

Томас снова хохотнул, на этот раз несколько раздраженно.

– Я в контакте с людьми, которые отчитываются перед советом. А совет, я полагаю, отчитывается перед Саймоном.

– Какой он на самом деле? – поинтересовался Грей.

– Саймон?

– Ага.

– Не могу сказать. Я никогда с ним не встречался, но, надеюсь, это изменится, когда у нас будет новая штаб-квартира.

– Вот бы на нее посмотреть!

– Мне бы тоже хотелось. Но никто вне совета не знает, где она.

– Вы ведь близко к цели, да? Скоро миллион последователей наберется?

– Не хватает всего пятидесяти тысяч, представляете?

– Так, может, как раз я и стану миллионным! За это полагается особый приз или вроде того?

Томас просиял:

– Неплохая идея! Может, предложу ее на следующем собрании.

Стало совершенно ясно, что Грину известно немногое. Похоже, придется искать способ прыгнуть сразу на несколько уровней вверх. Пальцы Доминика сомкнулись на конверте в кармане: авось там найдется нужная информация.

– Почему бы вам не заскочить в субботу? – предложил Томас. – Я обычно задерживаюсь после службы и отвечаю на вопросы. – Он снова просиял улыбкой: – И никакого дресс-кода.

– Мне уже тут нравится.

Томас придержал для Грея дверь:

– Тогда до встречи.

– До встречи.

Влившись в суету Эрлз-Корт, Доминик вскрыл украденный конверт, увидел чек, подтверждающий его подозрения, и мрачно улыбнулся себе под нос.

Чеки – это бумага, а бумага оставляет следы.

* * *

Грей дошел до Кенсингтон-Хай-стрит и лишь там смог найти кафе при торговом центре. Он сел в уголке с видом на улицу, проглотил эспрессо и еще раз взглянул на обратный адрес платежного документа: «Кадровое агентство Центрального Лондона», 550, Иннер-Ринг-роуд, Лондон, WC1X 8VH.

Как ему было известно, Иннер-Ринг-роуд называется внутренней кольцевой, поскольку опоясывает центр города, поэтому круг поисков не особенно сужался. Грей ввел почтовый индекс в поисковик смартфона и выяснил, что он относится к Кингс-Кросс, вратам в Восточный Лондон. У Доминика крепло ощущение, что этот район играет важную роль в планах Дария.

Смысл в этом имелся: Восточный Лондон был печально известен самыми неблагополучными кварталами британской столицы, однако именно в нем воплощались проекты по облагораживанию среды обитания, а жилье тут, в отличие от большинства городских территорий, оставалось относительно доступным.

Правда, по размерам Восточный Лондон сопоставим с Хьюстоном.

После кофе Грей взял такси до Кингс-Кросс и приехал по нужному адресу на Иннер-Ринг. Выяснилось, что там находится почтовая служба. Грей зашел внутрь, и его подозрения подтвердились, когда он увидел вдоль стен бесконечные пронумерованные металлические почтовые ячейки. Номер 550 оказался абонентским ящиком.

«Кадровое агентство Центрального Лондона» явно служило прикрытием, и оставалось лишь надеяться, что кто‑нибудь ежедневно приходит за корреспонденцией. Орден нового просвещения вырос в большую организацию, поэтому такое вовсе не исключалось и было бы очень на руку Доминику. С другой стороны, орден мог использовать абонентский ящик только в качестве обратного адреса для зарплатных чеков.

Существовал лишь один способ выяснить истинное положение дел.

Время близилось к полудню, агентство закрывалось в восемь. Небо плотно затянули угольные тучи, и до четырех часов у ящика никто не появился. Грей встал, чтобы размять ноги. В четыре тридцать у него ожил сотовый. Доминик нахмурился, увидев длинный зарубежный номер, потом разглядел код Румынии и сообразил: должно быть, это Рик Ласкин отвечает на его просьбу разузнать о прошлом Анки.

– Рик? – снял трубку Грей.

– Давненько не слышались, дружище. Как ты, черт возьми?

– Старше стал, – ответил Грей.

– Слышал-слышал. Знаешь, в дипбезопасности ты настоящая легенда.

– Не иначе как меня поносят.

– Смотря кто вспоминает. Начальство приводит тебя в пример того, как не надо себя вести, Харрис и его кореша по среднему звену люто ненавидят, но большинство пешек вроде меня, особенно старички, очень уважают. Конечно, только благодаря твоей крутизне, иначе считался бы просто диссидентом-нытиком.

– Вряд ли это так уж важно.

– Как сказать.

– Как оно на новом месте?

– Румыния восхитительна. С другой стороны, Бухарест грязный и нищий, тут взяточник на взяточнике сидит, а еще стаями шляются бродячие псы и проститутки. Позор просто, что сделала со столицей эта коммунистическая свинья Чаушеску. Говорят, раньше город выглядел не хуже Парижа.

– Сколько тебе еще до следующего назначения?

– Полтора года, – сообщил Рик. – Надеюсь, дальше меня пошлют в какую‑нибудь страну Азиатско-Тихоокеанского союза или даже в банановую республику. Честно тебе скажу, задолбался мерзнуть.

– Да, я тоже не любитель этого дела, – согласился Грей.

– Сам‑то чем сейчас занимаешься? Ходят слухи, работаешь на какого‑то частного сыщика мирового уровня, который занимается сектами и так далее. Это правда?

– Более или менее.

– Вот уж не думал, что ты за такое возьмешься.

– Я и сам не думал.

– Получаешь, наверное, вдвое больше? – спросил Рик.

– Вроде того.

– Ловкий засранец! За двойную зарплату я бы даже цыганских гадалок взялся изучать.

– Рик, ты патриот, у тебя семья. Не бросай службу. Хотя бы ради нормальной пенсии.

– Да, ты, пожалуй, прав, – крякнул его собеседник. – С медициной у цыган почти наверняка неважно. Но я скучаю по всякой движухе.

– Мы скучаем по ней, пока она нас не убивает, – заметил Грей.

– Братишка, я и по тебе скучаю, наш маленький мудрец. Короче, слушай, я пробил эту девчонку.

Грей почувствовал, как внутри встрепенулось предвкушение.

– Очень тебе благодарен.

– Пришлось повисеть на телефоне, но я ее нашел. Надеюсь, это поможет в каком‑нибудь твоем расследовании, потому что, доложу тебе, история малость жутковатая.

Доминик выпрямился и крепче сжал телефон.

– В каком смысле?

– Пришлось обзвонить все женские монастыри Бухареста, которыми рулят британские монашки, – впрочем, заведений не так и много, – и в одном мне повезло. Этой твоей девице сейчас около двадцати одного года. Ее, как и прочих детишек, одна монахиня подобрала на улице. – Рик помолчал. – Вот только ты не упомянул, что малышку выперли из монастыря за дьяволопоклонничество.

Грей поморщился, но промолчал.

– Монахиня, с которой я говорил, уверяла, что девочка то и дело появлялась в разных местах вокруг монастыря, хотя ее тело оставалось на месте. Якобы это называется астральной проекцией. А с точки зрения монахини, девчонка пользовалась силой дьявола. Тебе что‑то известно?

– Не слишком многое, – пробормотал Грей. На него нахлынула смесь чувств: и грусть от человеческого невежества и ужасного Анкиного детства, и облегчение, что девушка говорила правду, и дискомфорт, вызванный тем, что в самолете и катакомбах Анка вполне могла не присутствовать физически.

– Как ты можешь догадаться, церковь от таких вещей не в восторге, – заявил Рик. – Меня и самого растили в баптистской вере, поэтому мне всякая дьявольщина тоже не по душе.

– Монахиня что‑то еще рассказала?

– Почти ничего, кроме того, что Анка сама навлекла на себя беду.

– Каким образом? – оторопел Грей.

– По словам монахини, перед началом свистопляски с астральными проекциями девочка увлеклась оккультизмом. Мол, если призываешь дьявола, он обычно приходит.

Глава 41

Весь следующий день Виктор слонялся по отелю. Воздух на улице потрескивал от накопившегося электричества: приближался грозовой фронт. Предстоящее полуночное рандеву с Уизерспуном казалось осязаемым: оно было с Радеком, куда бы тот ни пошел; кружилось в утреннем капучино; скользило за спиной, не отставая ни на шаг.

Виктор умолял Гарета провести день вместе, чтобы помочь подготовить помещение. Однако, как большинство магов его статуса, Гарет был умен, но высокомерен, его так и распирало от воображаемого могущества. Для него было немыслимо позволить неверующему вроде Виктора помогать с магической защитой. Впрочем, с практическими предложениями профессора он согласился.

День прошел без происшествий, и в половину одиннадцатого вечера Виктор проехал на такси несколько кварталов до Стоунгейта. Пока он шел к покоям Уизерспуна, настроение у него было мрачным. Повсюду в здании суетились маги в полном защитном облачении, занятые подготовкой. На дверях и в коридорах виднелись свеженькие руны, ступени винтовой лестницы были засыпаны тонким золотым порошком. От него действительно может быть толк, подумал Виктор, заметив, какие следы оставляют на ступенях ботинки. Но в целом профессору хотелось послать куда подальше этих глупцов, эти бедные души, которые так отчаянно верят в магию, что одеваются и ведут себя как шуты. А сегодня, если Виктору не удастся воспрепятствовать этому, их ошибочные убеждения приведут к совершенно реальной смерти.

В другом конце коридора, у дверей комнат Гарета, Виктор с удовлетворением заметил вооруженного охранника. Значит, у старого дурня осталось хоть немного здравого смысла.

– Профессор Радек, – произнес охранник, открывая дверь и склоняя голову.

Уизерспун, шурша белыми одеяниями, подошел пожать гостю руку. Виктор поставил на пол черный квадратный ящичек, который принес с собой, вытащил из спортивной сумки два противогаза, протянул один Гарету и спросил:

– Ты сделал, о чем я просил?

Тот показал на огнетушитель в дальнем углу комнаты и установленную над ним маленькую видеокамеру.

– Вентиляция запечатана, одеждой я занимался сам, в комнату никто больше не войдет. Кругом охранники в боевой готовности, они наблюдают за всеми входами и при необходимости в любой момент начнут действовать. И уверяю, никому не хватит могущества, чтобы справиться с нашей магической защитой.

Виктор одарил собеседника испепеляющим взглядом и, следуя указаниям продавца, нажал на кнопку черного ящичка.

– Этот прибор обнаружит фтористый сульфурил, если его попытаются используют в качестве орудия убийства. Так или иначе, в районе полуночи нам нужно будет покинуть комнату из соображений безопасности.

– Он не станет сегодня пускать газ, – отмахнулся Гарет, – а явится сюда сам. Во всяком случае, попытается.

– Посмотрим.

Виктор сложил руки на груди, попутно сверившись с часами. До полуночи оставалось пятнадцать минут. Он нащупал рукоятку криса в потайном кармане пальто. В другом кармане лежал электрошокер, настроенный на самый мощный режим.

Гарет закрыл дверь, извлек из мантии банку и выплеснул ее содержимое на деревянную створку. Потом сделал несколько пассов руками (Виктор их не опознал), взял один из разукрашенных кинжалов и вырезал на полотне двери семиконечную звезду. Затем, уколов тем же кинжалом руку, окровавленным кончиком нарисовал окружность, соединившую уголки звезды, и сказал:

– Запечатано.

Виктор тем временем был занят осмотром комнаты: проверял, не отходят ли половицы, нет ли в скругленных стенах трещин, неровностей или скрытых входов. Убедившись, что все в порядке, он присоединился к Уизерспуну, и они вместе стали в напряженном молчании коротать оставшиеся до полуночи минуты. Гарет сложил руки на своем золотом поясе, глаза Виктора по-прежнему блуждали по комнате.

Надо признать, принятые меры Радека удовлетворили. Все тут было готово и к газовой атаке, и к попытке поджога. Профессор сомневался, что Дарий лично присутствовал при всех убийствах, но сюда незамеченным ему не попасть. К тому же между Гаретом и единственным входом стояли сам профессор с вооруженным охранником. С точки зрения Радека, Гассомиан при всем желании не сможет явиться в последнюю минуту.

В полночь зазвонил будильник в телефоне Виктора, заставив обоих мужчин вздрогнуть. Поскольку ничего не произошло, Радек поздравил себя с хорошо сделанной работой. Вероятно, Дарий решил, что сегодняшняя ночь все же не подходит для убийства. До завершения расследования было еще далеко, но хотя бы сегодня жизнь продолжилась.

Поразительно, думал Виктор, как легко при помощи логики и внимания к деталям отбросить вуаль суеверий. Его взгляд скользнул к потолку, затем сместился на дверь. В полной уверенности, что ничего не может случиться, профессор снова посмотрел в центр комнаты и вдруг увидел возле Гарета фигуру в черном наряде.

Она возникла так быстро и внезапно, что Виктор потрясенно попятился. Фигура в точности соответствовала описаниям свидетелей: черная мантия, лицо скрыто под объемистым капюшоном. В ней не было ничего потустороннего, она казалась осязаемой и не менее реальной, чем сам Виктор или Гарет. Как и говорил Джон Себастьян, мантию украшали серебряные звезды. Капюшон ниспадал на лицо, но фигура была одного роста с Дарием, приблизительно шести футов.

– Гарет, – ровно произнес Виктор, – сделай шаг вперед и оглянись.

Уизерспун резко повернулся, и тут же одновременно произошло несколько событий. Увидев фигуру, Гарет заорал и вскинул руки, защищаясь. Через долю секунды дверь за спиной Виктора распахнулась и ворвался охранник, сжимая обеими руками пистолет. Он проскочил мимо профессора, выбирая позицию для стрельбы, и тут Гарет загорелся.

Виктор с криком ринулся на помощь, но жар был нестерпимым, и пришлось попятиться, прикрывая лицо руками. Некрупное тело Уизерспуна превратилось в столб пламени. Казалось, человека пропитали горючей жидкостью и подожгли паяльной лампой.

Пока Гарет кричал и пытался избавиться от мантии, Виктор бросился к огнетушителю, сорвал его со стены, и тут ноздрей достигла тошнотворная вонь паленой плоти. На пол полетели обугленные клочья волос и бороды Гарета. Тем временем пламя перекинулось и на одежду охранника. Тот выронил пистолет и покатился по полу, пытаясь сбить огонь.

– А, Виктор, – заговорила фигура, и все сомнения, которые еще оставались у профессора, исчезли, потому что из-под капюшона доносился знакомый по былым годам голос Гассомиана, – ты, я смотрю, все еще неверующий.

Виктор бросился к пылающему Гарету с огнетушителем и крикнул Дарию:

– Что ты наделал?!

– Скоро увидимся, старый друг, – произнесла фигура.

Краем глаза Виктор заметил, как охранник поднялся на ноги. Грохнул выстрел, и фигура исчезла так же внезапно, как появилась. Пуля разнесла стену там, где только что стоял призрак в капюшоне. На все случившееся ушли считаные секунды.

– Вызывай скорую! – приказал Виктор. Он поливал Гарета, пока не потушил пламя, но бедняга страшно пострадал. Радек лишь в ужасе наблюдал, как кожа жертвы продолжает лопаться и покрываться пузырями, а тело бьется в конвульсиях, пока Уизерспуна не увезла скорая.

* * *

Вместе с караваном последователей Гарета Виктор поехал в больницу и ждал там, скрестив на груди руки. Родственники других пациентов тщетно пытались не таращиться на заполонившую вестибюль группу магов в причудливых одеяниях. Через несколько часов врач со скорбным лицом сообщил им, что Гарет скончался: отказали внутренние органы.

Показав удостоверение Интерпола и пообещав явиться в участок утром, Виктор избежал допроса констебля. Он вернулся к себе в отель в состоянии шока, пытаясь разобраться в собственных запутанных мыслях и не понимая, поможет сейчас абсент или навредит. Впрочем, ему было плевать. Дрожащими руками он приготовил изумрудное зелье, все еще переваривая смерть Гарета и появление фигуры, говорившей голосом Дария Гассомиана. Эти образы волновали профессора куда больше, чем нюансы хитрой иллюзии, к которой прибег Дарий, чтобы его провести.

Подтверждение причастности бывшего друга придавало преступлениям оттенок личного дела. Они будто разрослись в глазах Виктора и потрясали теперь сильнее всех тех жутких зверств, которые он видел за свою карьеру. Психопаты, безумцы и лидеры культов, чью деятельность расследовал профессор, воспринимались отстраненно: вина за их появление в обществе лежала на ком‑то другом.

Но только до сегодняшней ночи.

Первый бокал Радек прикончил, даже не выходя из мини-кухоньки люкса. Приготовил второй и, держа его в руках, прошел в гостиную. Движением плеч избавился от пиджака, снял галстук, расстегнул ворот накрахмаленной рубашки, закатал рукава и обернулся, чтобы поставить бокал на журнальный столик.

И лишь тогда увидел.

Ему показалось, что волоски на затылке вздыбились, как у зверя, рука с бокалом застыла на полпути к столку. Перед глазами вдруг возникла картинка изуродованного, обмотанного бинтами тела Гарета на носилках в больнице.

Прежде чем взять лежавший на столике предмет, профессор заставил себя вспомнить, кто он такой и что повидал, вспомнить все те сотни расследований, которые предшествовали нынешнему. Это лишь новое дело, а преступник – очередной жестокий маньяк с манией величия, которого следует упечь за решетку.

Сжав челюсти, Виктор потянулся к запечатанному красным воском конверту и устремил взгляд на единственное слово, выведенное черными чернилами на лицевой стороне: «Неверующему».

Как, наверное, Гарет и другие жертвы, Виктор извлек из конверта единственный листок и прочел под собственным именем слова, тоже написанные черными чернилами:

Виктор Радек,

ты, НЕВЕРУЮЩИЙ, должен публично признать силу Ахримана, иначе умрешь от руки Единого Истинного Бога в третью полночь от сего дня.

Глава 42

Ближе к восьми вечера Грей усомнился в целесообразности собственного решения ждать, когда за содержимым абонентского ящика 550 придет курьер. К полуночи сомнения не исчезли, даже наоборот: Доминик отчаялся и промерз.

Хотя помещение почтовой службы и закрылось в восемь, Грей обнаружил, что любой, у кого есть ключ от главного входа, может попасть туда круглосуточно. А значит, покинув пост, Доминик рискует упустить того, кто, вероятно, привел бы его к следующему фрагменту головоломки, поэтому придется мириться с недосыпом, беспрерывной моросью и гложущим голодом.

При этом он терзался мыслью, что мог ошибиться. Времени уже и так потеряно слишком много. Грей сгорбился под зонтом, который купил у проходившего мимо уличного торговца, и решил ждать до полудня.

Минуты еле ползли. Когда Доминик в следующий раз проверил время, было три часа ночи. Если верить Виктору, пришел Час Дьявола, названный так в насмешку над тремя часами дня, когда Иисус, как считается, умер на кресте.

Грей дрожал в пронизывающей сырости, но не только из-за дождя и тумана, клубившегося в неоновом свете уличных фонарей. Пусть рациональная часть сознания твердила, что дьявола не существует, окончательно сокрушить привычную с раннего детства концепцию противостоящей Богу злой сущности было непросто. Особенно если в три часа ночи скрючился на скамейке посреди пустынной улицы Восточного Лондона, думая о красивой девушке с паранормальными способностями, которая спасла тебя в катакомбах Парижа от шайки кровожадных сатанистов с демоническим предводителем во главе.

Час Дьявола миновал без происшествий, как и последующие два. В шесть сотовый Грея зазвонил. Потерев друг о друга онемевшие от холода руки, Доминик ответил Виктору. Он и сам, начиная с полуночи, не раз пытался дозвониться шефу и с нетерпением ждал ответа на вопрос, как обстоят дела с Гаретом.

– Я беспокоился, – упрекнул Грей профессора.

– И не зря. Приготовься услышать неприятные новости.

Виктор говорил возбужденно, что немедленно насторожило Доминика: такое было категорически не свойственно его начальнику. А еще Грей мог с уверенностью сказать, что Радек перебрал абсента, хоть и держит себя в руках. Зависимость профессора от полынного пойла обычно не создавала проблем, поскольку тот держал ее в узде. Во всяком случае, так казалось. Одни могут контролировать зависимость, другие нет, и Грей обычно не вмешивался в отношения людей с их демонами, но часы показывали шесть утра.

– Я так понимаю, ты не ложился? – спросил он.

Профессор ответил не сразу. Значит, понял намек, догадался Доминик.

Считая Виктора другом, Грей был не против хорошенько обсудить его проблемы, когда придет время. Но если они хотят не упустить свой шанс и справиться с делом, в данный момент шеф ему был нужен с ясной головой и в наилучшей форме.

– Пока нет. – Судя по голосу Радека, тот постарался сосредоточиться.

– Я тоже.

Грей выслушал рассказ Виктора о последних двух днях и даже сам почувствовал, что бледнеет, когда повествование дошло до появления фигуры в мантии и гибели Уизерспуна.

– Господи, – только и смог выдохнуть он.

– Это не тот Дарий, которого я знал. Все мы меняемся со временем, и я понимаю, как нелепо это звучит, но в его голосе было что‑то… что‑то совсем иное.

– Когда в деле замешан старый товарищ по колледжу, работать куда труднее.

– Да, – тихо признал Виктор. – Я даже вообразить не мог, насколько он разнузданный.

– Что с видеозаписью? – поинтересовался Грей.

– Камера сняла появление то ли фигуры в черной мантии, то ли ее проекции. К несчастью, объектив был направлен на спину фигуры, которая заслонила собой Гарета.

– Выходит, они знали, где установлена камера. И что в итоге?

– Съемка велась под таким углом, что выявить источник огня оказалось невозможно, хотя сперва вроде бы занялись манжеты мантии. Do prdele, нужно было настоять на двух камерах!

– Наверное, с одеждой что‑то сделали, обработали горючим веществом. Охранника исключаем из подозреваемых?

– Категорически нет, – возразил Виктор. – Он не подчинился четкому приказу не вмешиваться.

– Вряд ли парня можно винить, ведь его начальник горел заживо и молил о помощи.

Радек промолчал.

– Если охранник тоже загорелся, но не так стремительно, – продолжил Грей, – это подтверждает нашу теорию насчет легковоспламеняющегося вещества.

– Это не теория, – отрезал шеф.

– Не переживай ты так, – попросил Доминик, – мы его возьмем.

– Ничего не понимаю… я ведь обыскал помещение. Но Дарий очень умен, возможно умнее всех моих знакомых. К тому же он одновременно и химик, и талантливый иллюзионист.

– Незачем убеждать меня, что это просто фокус, – заметил Грей. – Даже если ты уверовал в бред про три способности дьявола, огонь в их число не входит.

– Вот именно.

– Как мы действуем дальше? Приедешь в Лондон?

– Пока нет, – ответил Виктор. – Тут еще кое-что произошло.

– И что же?

– Доставили два новых письма, и одно из них пришло мне.

Грей выругался и вскочил со скамейки.

– Когда?

– Я вернулся из больницы, и оно было у меня в номере. Понятия не имею, как конверт туда попал.

– Условия те же? – уточнил Доминик. – Шесть дней?

– Всего три. Есть и другое отличие: я назван неверующим, а не еретиком.

– Три дня, – повторил американец. – Приезжай в Лондон, Виктор. Он где‑то тут, я чувствую.

– Грей, я тебе доверяю. Продолжай работу над своей частью расследования, только помни, что теперь время даже еще важнее, чем раньше. Я поговорил с Жаком, он будет передавать тебе всю поступающую информацию.

– А ты?

– Мы должны понять, куда и почему ездил Дарий, – пояснил Радек. – Я знаю, что приближаюсь к цели.

– Какое это теперь имеет значение? У него ведь уже есть гримуар.

– Мы точно не знаем. Нам лишь известно, что Дарий за ним гонялся. Может, чтобы добиться влияния на L’église de la Bête, он лишь создает видимость, будто добыл гримуар: такое коварство вполне в его духе. Если мне удастся опередить Дария в поисках, его репутации конец.

– Но если гримуар все‑таки у него?

– Нашел Гассомиан книгу или нет, я твердо верю, что первостепенное значение тут имеют детали: где он побывал, что произошло с ним по пути, что он планирует дальше. Нужно разгадать мотивы Дария и предсказать его следующий шаг.

Грей нахмурился. Такой расклад ему не нравился. Он считал, что в Лондоне профессор лучше послужит их общей цели. Но босс не он, а Виктор, который редко ошибается.

– Тогда какой следующий шаг?

– В полдень я поеду в Палермо, – сообщил ученый. – И как бы там ни пошли дела, даю слово, что в течение трех дней воссоединюсь с тобой.

– Будем надеяться, – вздохнул Грей. – Кстати, второе письмо, которое ты упомянул, – кому оно пришло?

– Папе римскому.

Глава 43

Когда прямая трансляция завершилась и компьютер выключился, Дарий потянулся за стаканом с водой. Режим, включающий ежедневное вещание на публику и магические приготовления, изматывал, не говоря уже о рутинной работе и в ордене, и в еще нескольких организациях, которыми он теперь руководил. На этой неделе Гассомиан почти не спал.

Но последний рывок был сделан. Он проверил число на мониторе, надеясь, что его расчеты верны.

Так и оказалось. За последний час число сетевых подписчиков Ордена нового просвещения перевалило за миллион. Волна радостного возбуждения накрыла тело, за ней пришла гордость.

Ему удалось. Новая религия бурно развивалась – хотя, вернее сказать, не новая, а старая: она пришла к процветанию с опозданием на три тысячи лет и теперь перевернет мир вверх тормашками. Число подписчиков росло в геометрической прогрессии, куда быстрее, чем Дарий надеялся.

И ведь это лишь начало, подтверждающее убеждение Дария: его бог реален, нужда в нем велика, и время пришло.

Он продемонстрирует человечеству, что все, якобы известное людям о Боге и религии, лишено баланса и ошибочно. Противоположно истине.

Зло? Добро? Какое отношение эти понятия имеют к миру, в котором мы живем? Неужели никто до сих пор не потрудился оглядеться по сторонам? Прочел ли хоть кто‑нибудь Книгу Иова?

Сегодня вечером Дарий должен объявить, что через десять дней он распахнет дверь в Орден нового просвещения.

Через десять дней, то есть через семь после Откровения. Семерка символизирует невидимую сердцевину, дух всего сущего, который обоснуется в его храме и распространится по всему свету.

После стольких лет, после бесконечных часов изучения, планирования и поисков, его час настал. Когда упадет самая большая костяшка домино, из образовавшейся пустоты выйдет Саймон Азар, став гласом разума для всего мира. И как только ему обеспечат место на вершине, Дарий покажет человечеству, что такое настоящая мощь и на что способен действительно небезразличный бог.

Тогда его Башни молчания [19] прорвут облака, тела неверующих сбросят в ущелье, и земля содрогнется от их криков.

И придет время новой эры.

* * *

Отдыхая, Дарий восхищался своим пресс-центром. Интернет-соединение защищалось самыми высокими технологиями, которые только можно купить за деньги. Дарий нанял хакера из России, которого разыскивала полиция трех стран; тот доказал свою крутость, взломав сеть Министерства обороны США.

Надев мантию, Гассомиан проследовал в шестигранный зал, где ждали четверо из пяти членов Внутреннего совета. Дарий занял свое место в установленном на возвышении кресле из черного дерева. Справа от него сидели Данте и Люк Морель-Ренар; преданность обоих не подвергалась сомнению. Данте наслаждался своей ролью в ордене, а Люк был обязан покровителю своими политическими перспективами. С сидевшими слева все было не так просто. Оукенфилда Дарий считал необходимым злом, от которого зависело влияние ордена в Северной Америке. Гассомиан не опасался, что Оук может сбиться с пути, но тот был слишком туп. Когда придет время, а это случится очень скоро, его заменят.

Левее Оука сидел Алек Листер, новоиспеченный глава Клириков Уайтхолла, еще одна ключевая фигура ордена. Благодаря ему у Дария появился доступ в элитарную часть британского общества, полную развратных и жестоких патриархов. Гассомиан знал, что Алек – наименее лояльный член Внутреннего совета, и до сих пор его удавалось держать на коротком поводке лишь благодаря чудовищным плотским аппетитам. Втайне Дарий на всякий случай собрал доказательства любви лидера Клириков к интрижкам с несовершеннолетними.

Дарий посмотрел на кресло напротив – незанятое кресло – и ощутил пустоту внутри.

«Ева, – подумал он, – о моя Ева! Станешь ли ты взирать издалека, как Виктор превратится в почерневший труп у моих ног, растеряв всю свою гордыню, а его лишенная обиталища душа станет блуждать в эфире? И как его бесполезный дух будет тщетно молить о помощи богов, в которых Виктор никогда не верил…»

Пока сознание блуждало среди иллюзорных звезд, Дарию казалось, что он находится на вершине галактики. Он видел многочисленные тайны Вселенной, которые спиралями устремлялись вниз, маня к себе запертые и заблудшие души.

Потом его мысли вернулись к земным материям, к ступенчатому настилу и свободному пространству, которое архитектор оставил в этом помещении между шестью громадными креслами, так что внутри первоначального круга могли поместиться еще два, и в каждом хватило бы места для шестерых. Когда придет время, Дарий расширит Внутренний совет, и в нем будет подобающее число членов. Новых участников выберут исходя из их влияния, места проживания и преданности, и на уме у Гассомиана уже были некоторые из них: лидер еретической суннитской группировки, китайский миллиардер, фанатичный жрец богини Кали, обладающий огромным влиянием на преступный мир Мумбаи.

Сегодня вечером Дарий собрал помощников, поскольку их ждало зрелище, призванное ускорить Откровение. Сейчас преданные адепты ерзали на краешках кресел, горя желанием узнать, что же явит им гений лидера.

Указательный палец Гассомиана нажал на кнопку сбоку кресла. Часть стены отъехала в сторону, и мгновение спустя члены Внутреннего совета ахнули, увидев появившиеся перед ними гигантские изображения.

Скоро, по-настоящему скоро, их увидит и весь мир.

Глава 44

Грей сгорбился на скамейке; сотовый холодил ухо.

– Он поднял ставки.

– Письмо нашли сегодня утром в покоях его святейшества, – сообщил Виктор. – Я узнал об этом от Жака перед тем, как тебе позвонить.

– Убивать лидеров сатанистов – одно дело, папу – совсем другое, – заметил Грей. – За убийцей станет охотиться половина западной цивилизации.

– Может быть, в этот раз убийство не планируется. Как и в случае со мной, у письма другой текст. Оно гласит: «Ты отречешься от своей религии и признаешь власть Ахримана, иначе лицемерие твоей церкви будет явлено Единым Истинным Богом в третью полночь от сего дня».

– Я так понимаю, Ватикан принял чрезвычайные меры защиты?

– А я уверен, что все они ничего не дадут, – парировал Виктор, – и не потому, что Дарий сможет добраться до папы. Просто у него на уме нечто иное.

– Что именно?

– Понятия не имею. Но Дарий – приверженец точности, он не просто так изменил текст письма. Кое-что начинает проясняться. Сколько всего у нас жертв?

– Маттиас, Ксавье, Йен, Гарет, – перечислил Грей, – и еще две потенциальные: ты и папа. Выходит, шесть.

– Нумерология очень важна для магов, сатанистов и оккультистов. Шесть целей, четырем дали по шесть дней, чтобы покаяться, а двум – по три.

– И?

– Число шесть имеет для оккультистов и магов большое значение, поскольку обозначает человеческую душу. Три шестерки представляют интерес для сатанистов из-за упоминания в тринадцатой главе Откровения Иоанна Богослова. Там шестьсот шестьдесят шесть названо числом Зверя и символизирует трижды взятую человеческую душу, которая действует вне Божьей воли и олицетворяет людскую гордыню.

– Тогда почему в последних письмах речь идет о трех днях?

– Обычно, – пояснил профессор, – шестерка характерна для сил зла, а тройка – для сил добра. Вот лишь некоторые из ее символических значений: треугольный третий глаз в индуизме, а в христианстве – и Троица, и три дня перед воскрешением Христа. Дарий говорит на языке паствы его жертв.

Грей мысленно пробежался по письмам.

– Значит, он отправил четырех еретиков на темную сторону, поскольку они не признавали «Единого Истинного Бога», назвал тебя неверующим, а папе велел отречься от своей религии и признать власть Ахримана.

– Не знаю, во что Дарий действительно верит, а что просто использует для усиления эффекта. Но раз в игру втянут папа римский, значит, развязка близка. У Саймона Азара почти миллион последователей, а может, уже и не почти. Он укрепил базу своей власти и, полагаю, намерен раскрыть местоположение новой церкви, как только дестабилизирует традиционную религию – просто ради максимального эффекта.

– Нанесение удара по самой могущественной церкви, которую когда‑либо знал мир, сочтут подрывной деятельностью, – предположил Грей.

Виктор испустил медленный вздох.

– Совершенно верно. Существенные перемены в католической церкви могут создать для человеческих душ такой вакуум, подобного которому они не знали веками.

– А еще могут положить начало священной войне, если станет ясно, что Дарий поклоняется Ахриману.

– Возможно, – согласился Радек, – хотя не исключен менее драматичный исход, если Дарий раскручивает далеко идущие планы, лишь маскируясь плащом своей сусальной религии.

– Что мне непонятно, так это зачем ему понадобилось писать тебе, – признался Грей.

– Возможно, он думает, что ликвидация ведущего мирового специалиста по культам будет хорошим ходом, символизирующим растущую власть нового ордена. А возможно, у Дария просто… личные мотивы. Или и то и другое вместе.

– Не пора ли поведать мне об этих личных мотивах?

Виктор замолчал. Грей, на самом деле не ожидавший ответа, был удивлен, когда собеседник вдруг стал рассказывать о Еве, об их общем с Гассомианом прошлом, о трагическом финале их дерзкого эксперимента. Хотя информация и была нелишней для понимания ситуации, Грей понимал, что настоящей необходимости в ней не было и что шеф переживает своего рода катарсис.

– Сочувствую твоей потере, – сказал Доминик мягко.

– Дарий винит меня за то, что случилось с Евой, да и сам я, если честно, тоже.

– Ну так вы оба неправы. – Поскольку Виктор долго не отвечал, Грей добавил: – Ты сказал, что понятия не имеешь, как он собирается «явить лицемерие церкви»?

– Возможно, он обнаружил текст или предмет, противоречащий Святому Писанию или церковной традиции, способный пошатнуть веру миллионов людей. Что бы Дарий ни замышлял, ответные меры результата не дадут. Поэтому надо найти и остановить его за эти три дня.

* * *

Когда Грей снова сунул телефон в карман, по небу за облаками уже распространялся ореол пепельного утреннего света. С рассветом вернулись и машины, и пешеходы, и последняя надежда на появление курьера. Чтобы размять одеревеневшее тело, Грей выполнил несколько упражнений на растяжку и приемов джиу-джитсу, не теряя из виду почтовый офис. Он чувствовал, что дело ускользает из рук, что они с Виктором не только не приближаются к ответам, но и стали игрушками в руках Гассомиана. Грей стоял под холодной лондонской моросью, и его шансы найти штаб-квартиру Ордена нового просвещения быстро таяли, а Виктор только что получил письмо с угрозой, оставляющее ему три дня жизни. Дарий нынче контролировал широкую сеть сатанистов и опасных представителей преступного мира, орден рос день ото дня, хоть какие‑то доказательства идентичности Дария и Саймона отсутствовали, как и понимание, где искать информацию; они с Виктором совершенно не представляли, как Дарий умудряется появляться ровно в полночь и убивает своих жертв, и единственной потенциальной зацепкой служила перепуганная молодая женщина с не вызывающей доверия историей.

Правда, у Грея была пара идей о том, как еще можно найти Орден нового просвещения: например, отследив денежные потоки или наняв хакера, чтобы взломать сайт секты. Но это все не гарантировало успеха и потребовало бы времени, которого у Доминика не было.

Еще он мог бы сам выступить приманкой и надеяться, что на нее клюнет человек Дария, причем из тех, кто знает подноготную происходящей чертовщины, а потом попытаться добыть у него информацию. Однако это была опасная дорожка, и Грей собирался ступить на нее только в том случае, если совсем уж не останется иного выхода. К тому же он понял, что внутренний круг Дария даже теснее и меньше, чем ему казалось раньше.

Тем не менее один человек, который, по мнению Грея, мог напрямую привести к Дарию, все же существовал. Конечно, его, в свою очередь, тоже надо сначала обнаружить.

Это был Данте.

Доминик никогда с ним не встречался, но подозревал, что неизбежно столкновение, из которого одному из них живым не выйти.

Утро вступило в свои права. Грей тяжело опустился на скамейку, глядя на окно почтового отделения сонными глазами под отяжелевшими веками. Он почти ощущал телом струи горячего душа и отдал бы половину всех богатств мира за чашку крепкого горячего кофе с плотным английским завтраком.

Он еще раз посмотрел на часы. Половина одиннадцатого.

К десяти сорока пяти Грей закончил выполнять дыхательные упражнения, которые помогали сохранять бодрость. В одиннадцать дождь зарядил по полной программе, превратив и без того мучительное ожидание в настоящую пытку. В одиннадцать тридцать в офис вошел маленький азиат в бежевом дождевике и с рюкзаком за плечами. Он остановился перед абонентским ящиком номер 550.

Сперва Грей подумал, что азиат откроет один из соседних ящиков, но нет: тот вставил ключ в нужный, расположение которого Доминик запомнил в точности.

По жилам, прогоняя сонливость, побежал адреналин. Грей наблюдал, как азиат возится у ящика, как извлекает оттуда стопку конвертов, а на их место кладет другие, из своего рюкзака. Покончив с этим, коротышка вышел на улицу и, ссутулившись под плащом, двинулся вперед.

Грей последовал за ним.

Глава 45

Сицилия

Самолет Виктора сел неподалеку от Палермо, среди скалистых, иссушенных зноем холмов. Весьма символично, подумалось профессору, что расследование привело его на Сицилию, где постоянно светит солнце, маскируя гниль и оставляя случайного приезжего с воспоминанием об обласканных теплом виноградниках и буколических горных деревеньках, а не об экономическом неравенстве, коррумпированных чиновниках и горьком послевкусии от разрушенной организованной преступностью культуры.

Вот и с сектой Дария та же история, мелькнуло в голове у Виктора.

Водитель, с которым он заранее сговорился перед вылетом из Йорка, кряжистый седовласый сицилиец с морщинистым располагающим лицом, встретил Радека у выхода. Пока они шли к черному «мерседесу», их обдало порывом сухого, знойного ветра. Трудно было поверить, насколько иной тут климат по сравнению с Англией.

Профессор уже некоторое время не бывал на Сицилии. Десять лет назад он расследовал в Палермо якобы ритуальное убийство церковного служителя, которое на поверку оказалось делом рук мафии. А в детстве родители возили Виктора в Таормину, дивный приморский курорт у подножия Этны. Но все это происходило в другой жизни.

Вскоре машина уже промчалась по окружающим аэропорт холмам и влилась в плотный поток транспорта на окраине Палермо, где вдоль улиц были хаотично разбросаны многоквартирные дома и виднелись многочисленные стихийные свалки.

По просьбе Виктора водитель заранее положил на заднее сиденье автомобиля небольшой пакет. Радек жадно впился в него глазами, мечтая о находящейся внутри бутылке с зеленой жидкостью. В самолете ему удалось вздремнуть несколько часов, но он все равно чувствовал себя измотанным, да и злоупотребление абсентом накануне вечером давало себя знать.

Виктор знал, что идет по опасной дорожке, особенно если учесть, что на раскрытие дела у них всего три дня. Разговор с Греем заставил его устыдиться. Он уважал своего подчиненного и знал, что тот заметил дрожь в голосе шефа, вызванную как абсентом, так и призраками прошлого.

Когда они ехали через центр, Виктор опустил окно, чтобы проветрить голову. На него тут же обрушились гудки автомобилей, крики торговцев и вой мопедов, лавирующих между рядами машин. Он снова поднял стекло, потому что водитель свернул в переулок, чтобы срезать путь, и приятные ароматы уличной еды сменились тошнотворной вонью кошачьей мочи.

Потом транспорт встал в пробке. Водитель вывел машину на обочину тротуара и принялся петлять по лабиринту узеньких проулков, над которыми во множестве были натянуты веревки с бельем, а на балконах стояли, опершись на перила, голые по пояс мужчины.

Они промчались через площадь, над которой довлела сверкающая энотека с дорогими коллекционными винами, устроенная в испещренных граффити руинах замка, а затем перед ним квартал за кварталом замелькали запущенные, закопченные бетонные многоэтажки. На противоположной стороне города внедорожник снова выехал на шоссе, поднялся высоко по склонам холмов и покатил среди скал к востоку. Когда признаки цивилизации исчезли и в машину ворвался сухой воздух с примесью морской соли, Виктора унесло в прошлое, во времена, когда мир еще не поглотили машины и заводы, когда в нем царил совершенный в своей безупречности союз солнечного света, воды и плодородной коричневой почвы.

Радек воображал, как много лет назад этой же дорогой ехал Алистер Кроули, чтобы основать пресловутое Телемское аббатство. Еще перед путешествием Виктор думал, не задержаться ли ему в Палаццо деи Норманни в Палермо, потому что это было последнее место, где всплывало упоминание о «Тутори электус». Но над ним, подобно стервятнику с острыми когтями, навис трехдневный срок, поэтому он решил сосредоточиться на Чефалу, сочтя, что всю работу в Палермо за него в свое время сделал Кроули. К тому же Виктор навел справки относительно «Тутори» во всевозможных источниках, включая и Палаццо деи Норманни. Никто там не слышал ни о борцах с ересью, ни об Ахримане.

Машина поднялась на склон, и Виктор увидел знаменитую скалу Чефалу. Гигантская известняковая глыба возвышалась вдали, будто титан из греческой мифологии, и казалась профессору наглядным воплощением непомерно раздутого эго Кроули.

Скала, которая, по словам водителя, была известна просто как Ла Рокка [20], отвесно поднималась над бархатистым морем, увенчанная руинами мавританского замка. Средневековый город Чефалу приютился у подножия Ла Рокка, над ним поднимались построенные из песчаника двойные башни Дуомо, а здешнее небо было такого глубокого синего цвета, что казалось нарисованным.

Общество, населявшее это невероятно красивое изолированное место, было печально известно своей скрытностью и беззаконием. Виктор понимал, почему английский оккультист решил тут обосноваться. Телемское аббатство стало личной школой магии Великого Зверя, выгребной ямой, где процветали наркотики, секс и оккультные эксперименты, в результате чего Кроули снискал сомнительную славу самого порочного человека в мире. Нашумевшее аббатство просуществовало до 1923 года, когда один из адептов умер, напившись крови принесенных в жертву кошек. Событие получило общественный резонанс, и тогда Муссолини прикрыл лавочку и выдворил из страны ее основоположника.

Но неужели Кроули проехал полмира лишь потому, что изолированное положение Чефалу, в 1920 году – практически затерянного мира, показалось ему подходящим, чтобы основать там школу? Более вероятно, думал Виктор, что у черного мага была и вторая цель: использовать городок как исследовательскую базу для поисков легендарного «Гримуара Ахримана».

Так куда же подевались «Тутори» – рассеялись по миру, вернулись в Рим, осели в Палермо? И что они сделали с «Гримуаром Ахримана», если им удалось его раздобыть? Казалось очевидным решением отослать единственный экземпляр в тайные архивы Ватикана, но как в таком случае Дарий сумел до него добраться? Если, конечно, ему это действительно удалось. Ответов Радек не находил.

И зачем вообще было вести самого Виктора по этому пути? Он понимал, что с ним играют, но привык доверять инстинктам, а те говорили, что в Чефалу ему нужно найти некий важный фрагмент информации, без которого не обойтись.

Проблема заключалась в том, что не все его инстинкты были направлены на раскрытие дел.

Профессору как раз хватало времени, чтобы забросить сумки на виллу и успеть к двум часам на встречу со Скарлет Александер, магистром храма ложи Чефалу. Расцвет оккультизма в последние несколько десятилетий вызвал рост интереса к Кроули, и, к ужасу местного населения, в Чефалу возникла современная ячейка аббатства Телемы. По словам Гарета, который договорился об этой встрече за считаные часы до своей огненной гибели, Скарлет Александер знала об Алистере Кроули больше всех ныне живущих.

* * *

Проведя совсем немного времени на арендованной вилле, Виктор совершил короткую прогулку по средневековому центру города. Ему приходилось уворачиваться от скутеров, а за воротничок рубашки стекал пот. Под отдаленный звон церковных колоколов Радек зигзагами пробирался по узким мощеным улицам, наслаждаясь острым запахом свежей сардины на лотках уличных торговцев; в конце густо увешанных сушащимся бельем переулков то и дело мелькало море.

Нужную тратторию он нашел на Корсо Ружжеро, главной улице с газовыми фонарями и балконами, обнесенными коваными перилами, где тень красивых каменных зданий давала приятную передышку от солнца.

Ресторан был настоящей пасторальной жемчужиной Пьяцца-дель-Дуомо. Вокруг фонтана во внутреннем дворике были расставлены столики и посажены пальмы, по решеткам вилась виноградная лоза с руку толщиной. Отсюда открывался вид сразу и на собор медового цвета, и на маячащую над головами Ла Рокка.

В нормальном состоянии Виктор с наслаждением заказал бы обед из семи блюд, вершину совершенной сицилийской кухни, но вместо этого попросил принести бокал вина, чтобы успокоить нервы, и простую пасту кон ле сарде, чтобы подкрепиться. Где‑то в середине его трапезы явилась Скарлет Александер в зеленом шелковом платье и с браслетами на бронзовых запястьях. Длинную шею украшало ожерелье из разноцветных кристаллов.

Краткое предварительное исследование Виктора показало, что Скарлет – афроамериканка из Лос-Анджелеса, бывший профессор социологии Калифорнийского университета и член аббатства Телемы с конца семидесятых годов. Она выглядела ни на день старше сорока, но Виктор знал, что ей должно быть в районе шестидесяти.

Радек поднялся поприветствовать гостью, а она обратилась к хозяину на безупречном итальянском языке. Они сели, и Виктор отодвинул в сторону свою тарелку.

– Простите мои манеры. Я очень стеснен во времени.

Скарлет небрежно отмахнулась.

– Я как раз собиралась извиниться за то, что не смогу остаться надолго. – Ее глаза затуманились. – Полагаю, вы слышали про Гарета Уизерспуна?

– Я там присутствовал.

Лицо женщины исказила судорога страха.

– Боже милостивый! Наверное, это было ужасно.

– Совершенно верно.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки.

– Гарет недолгое время учил меня, когда я была адептом Круга магов, – сообщила она. – Он мудрый человек. И хороший.

– То же самое он говорил о вас. И полагал, что вы сможете помочь мне с небольшим исследованием, касающимся Алистера Кроули.

Официант принес бокал газированной воды для Скарлет.

– Могу попытаться, – сказала она.

– Что вы знаете о его поисках «Гримуара Ахримана»?

Александер на кратчайший миг замешкалась, и это сказало Виктору о многом.

– Сомневаюсь, что я вообще слышала о таком гримуаре.

– А мне говорили, что Кроули не просто искал его, а посвятил этим поискам изрядный кусок жизни.

Его собеседница фыркнула.

– Биография Кроули мне отлично известна. Откуда у вас такая информация?

– Из ряда источников, включая принадлежавший лично Алистеру экземпляр «Ереси Ахримана», который я обнаружил среди его вещей в Уитби.

Александер промокнула губы салфеткой.

– Получается, вы знаете больше меня.

– Сильно сомневаюсь. Гарет упоминал, что вы лучший в мире эксперт по Кроули.

Браслеты звякнули, когда женщина подняла руку, чтобы посмотреть на часы.

– Выходит, нет.

Радек сложил руки на груди и поймал ее взгляд. Журчание фонтана приглушало уличные шумы. Эта женщина казалась сильной и умной, однако сейчас явно шла на сделку с совестью. Профессор не мог винить ее за молчание, но от этой информации зависело множество жизней, помимо его собственной.

– Вам известно о «Тутори»?

Скарлет с озадаченным видом посмотрела на него:

– По-итальянски это значит…

– Я в курсе, что это значит по-итальянски, и на латыни тоже. А еще так называлась небольшая группа священников, которым Ватикан поручил в свое время искоренить ересь ахриманитов.

– К моему глубочайшему сожалению, – пробормотала Александер, – я совершенно не имею понятия, о чем вы.

Она стала отодвигать свой стул, но Виктор поймал ее запястье:

– Пожалуйста, уделите мне еще всего минутку вашего времени.

Александер сглотнула и снова опустилась на место.

– Ну если только минутку.

– Может быть, в Чефалу остались люди, связанные с первоначальным аббатством Телемы? – спросил Виктор.

– С тех пор прошло девяносто лет.

– Возможно, потомок тех, кто лично знал Кроули.

– Один был, – кивнула она, – жил в доме престарелых неподалеку от Палермо. Его мать принадлежала к числу адептов Кроули. Мы с ним дружили.

– Был?

– Он недавно скончался. – Александер посмотрела ему прямо в глаза: – В огне.

– Ясно, – поджал губы Виктор.

– Насколько мне известно, кроме него на Сицилии с первоначальной ложей Кроули никто не связан. После того как Муссолини выслал с острова всех его адептов, признавать связь с аббатством Телемы стало неразумно.

– Я так понимаю, что здание ложи до сих пор существует, просто стало частной виллой.

– Она меньше чем в миле отсюда, – сообщила Скарлет. – Уверяю, нынешний владелец не интересуется магией и никак не связан с прошлым здания.

Виктор сделал знак, чтобы принесли два эспрессо, и спросил:

– Дарий побывал тут, не так ли?

Вопрос захватил Скарлет врасплох. Она быстро оправилась и снова изобразила неведение, но профессор понял, что попал в цель.

– Понимаю ваше нежелание о нем говорить, – сказал он, – Гассомиан действительно очень опасен. Но он извратил ваше искусство и растлевает людей.

– Магия способна извращать, но саму ее извратить невозможно. С вашей стороны было бы полезно об этом помнить.

– Речь не о магии, – подался вперед Виктор. – Дарий убил Гарета и вашего друга, он будет продолжать убивать, пока кто‑нибудь его не остановит.

Его собеседница допила кофе, бросила на стол полотняную салфетку и поднялась.

– Ну, в таком случае вам нужно разговаривать с итальянской полицией, а не со мной. Приятно было познакомиться, Виктор.

Александер удалилась, и Радек с трудом подавил желание стукнуть по столу кулаком. Он попросил счет, прекрасно осознавая, что его возможности тают, как джелато на полуденном солнце. Однако, потянувшись за счетом, он обратил внимание на салфетку, которую Скарлет, уходя, бросила на стол. На ней убористым женским почерком было написано: «Сант-Амброджо, Корсо Монтера, 84».

Виктор послюнил палец и размазал текст по салфетке. Ждать сдачи ему не хотелось, поэтому он заплатил в два раза больше, чем было нужно.

Глава 46

Следом за коротышкой-курьером Грей дошел пешком до трех почтовых офисов, потом пришлось объехать еще шестнадцать, разбросанных по центральной и восточной частям Лондона. В основном маленький азиат не поднимал головы и просто делал свою работу, поэтому следить за ним было легко, но после двадцати остановок за несколько часов Грей стал гадать, когда же все это закончится.

Насколько далеко уже протянулись щупальца Ордена нового просвещения?

Грей по-прежнему оставался в парике, но тревожился, как бы один из душегубов Данте не заметил его в толпе. Хорошо хоть, непрекращающийся дождь позволил спрятаться под непромокаемой курткой.

День наступил и миновал, не принеся неприятностей, но с приближением вечера у Грея появилось сразу несколько поводов для беспокойства: дождь прекратился, и оставаться незаметным стало труднее, а курьер перестал разносить конверты и ехал теперь в надземке [21], все дальше углубляясь в Ист-Энд. Грей неотступно следовал за ним.

На транспортной развязке в Далстоне курьер пересел в автобус в сторону юго-востока. Грей занял место поближе к водителю, откуда можно было следить за салоном через зеркало заднего вида, не вызывая подозрений. Курьер сидел, уткнувшись в газету, а Доминик наблюдал за ним и тем, что происходило вокруг.

Когда автобус проехал станцию Хакни-Централ, широкие проспекты снова сменились лабиринтом памятных Грею переулков, влажных и людных, застроенных кирпичными домами. Тут кишели лица обездоленных жизнью белых бедняков, смешавшихся с одетыми в хиджабы и паранджи эмигрантками. Вдоль крупных магистралей выстроились ломбарды и кебабные вперемежку с ошеломляюще многочисленными муниципальными многоэтажками. Частное жилье было представлено ветхими викторианскими зданиями, входные двери которых отстояли друг от дружки футов на десять. В духе романов Диккенса, эти дома не пропускали на улицы солнечный свет.

Пятнадцать минуть спустя Доминик начал тревожиться. Толпа в автобусе существенно поредела, к тому же Грею было известно, что дальше будет только хуже, неважно, на юг они будут ехать или на восток, и так до самого Кэнэри-Уорфа.

Не доезжая Доклендса, низкорослый курьер вышел на тянущуюся параллельно каналу улицу со щербатым асфальтом, вдоль которой выстроились склады, в основном испещренные граффити и заброшенные. Грей попросил водителя высадить его через квартал, поспешил назад, отыскал взглядом курьера, уже достигшего конца улицы, и двинулся за ним по набережной заболоченного канала, отставая на полквартала. Азиат спешил и не поднимал головы. Возвращается домой, заподозрил Грей. Если так, пора принять решение. Доминик не мог позволить себе еще полдня ожидания, пока парень отоспится.

Вдали показались несколько высоток, и Грей предположил, что они наконец приближаются к Доклендсу. Потом его взгляду предстало причудливое пятиэтажное цилиндрическое здание из стекла, увенчанное хрустальным куполом. Его окружали ряды колючей проволоки и пара заросших бурьяном пустующих участков. Здание казалось новехоньким: странная сверкающая аномалия в захолустном районе. Грей заметил, что курьер, проходя мимо, задержался взглядом на постройке.

Со следующего перекрестка уже можно было увидеть вдали Купол тысячелетия – вульгарный гигантский павильон, припавший к земле у неспешно ползущих вод Темзы. Через несколько кварталов вернулись винные магазины и продовольственные лавки, и курьер свернул в неопрятный двухэтажный бар, целиком, вместе с окнами, выкрашенный в черный цвет. На входной двери Грей заметил намазюканное красным название заведения: «БАР 666».

Миленько.

Прежде чем Доминик успел продумать план, из двери вывалилось пять посетителей. Произошло это сразу после того, как туда вошел азиат. Все пятеро, молодые здоровяки с неприятными взглядами, носили толстовки или куртки футбольного клуба «Вест-Хэм юнайтед». Трое из парней тут же присосались к сигаретам.

Хотя никто не смотрел непосредственно на него, Грей почувствовал напряжение. Здоровяки разговаривали с сильным акцентом кокни, уставившись в ту сторону улицы, откуда шел Доминик. Единственным шансом избежать их внимания было просто идти дальше как ни в чем не бывало.

Поравнявшись с компанией, Грей по-прежнему смотрел в землю, держал руки в карманах и старался слиться с собственной курткой. Никто не сказал ни слова, но тут двери бара изрыгнули еще четверых посетителей с пивом и сигаретами.

Проклятье. Теперь за спиной Грея было пятеро, впереди – четверо, а по обе стороны улицы стояли дома. Доминик сделал единственное, что ему оставалось: постарался вести себя естественно и продолжал идти опустив голову и надеясь, что никто не обратит на него внимания.

Пройдя буквально двадцать футов, он увидел, как один из посетителей бара тычет пальцем в его сторону. Разговор тут же смолк, и тот, что заметил Грея, мускулистый бритоголовый тип, щелчком стряхнул пепел и крикнул:

– Эй, приятель!

Грей шел себе дальше, не поднимая глаз. Бритоголовый шагнул вперед, преграждая ему путь; остальные трое последовали за ним.

– Я сказал «Эй, приятель!». Ты ведь Доминик Грей.

– Извините, – ответил Грей, – но вы ошибаетесь.

Он продолжал идти, однако стоявшие перед ним не двинулись с места. Один из них свистнул и замахал парням, с которыми Грей только что разминулся. Стало ясно, что проскочить не удалось.

Бритоголовый сунул руку под пальто и вытащил обрезок металлической трубы в пару футов длиной.

– Кое-кто хочет с тобой потолковать.

Грей остановился в шаге от головореза – достаточно далеко, чтобы не спугнуть, но достаточно близко, чтобы вывести из строя, – и посмотрел ему в глаза, давая понять, что настороже, но ничуть не боится.

– Не понимаю, про что вы говорите. Вы понятия не имеете, кто я такой и чем может кончиться дело, так что лучше спросите себя, действительно ли вам хочется это узнать. – Грей сложил руки на груди и негромко добавил: – Лучше брось свою игрушку.

В глазах бритоголового мелькнуло сомнение, тут же сменившееся прежней жестокостью. Он замахнулся, но Грей на полпути перехватил его руку левой, а ладонью правой нанес боковой удар в челюсть. Голова бритого качнулась верх и назад. Доминик, не останавливаясь, шагнул ему за спину, дал подсечку и заставил противника упасть на спину, завершая коварный бросок осото-гари. Затылок противника глухо стукнулся о тротуар.

Девять против одного, плюс еще сколько‑то в баре, и многие с оружием, – такой расклад выигрышным не назовешь. Грею нужно было нанести максимальный урон бандитам, стоявшим перед ним, и чем быстрее, тем лучше, а потом бежать, и он занялся следующим, парнем с козлиной бородкой и в бандане. Сделав вид, что собрался ударить в коленную чашечку, и подобравшись поближе, Доминик вырубил противника апперкотом.

Сзади кто‑то схватил Грея в медвежьи объятия. Тот незамедлительно перенес вес назад и двинул вперед бедрами, чтобы между ним и нападающим образовался зазор, потянулся к паху врага, нащупал яички и сжал их. Головорез взревел и ослабил хватку, а Грей вцепился ему в волосы, повалил на землю и наступил на лицо, чтобы уж наверняка нейтрализовать.

Остальные пятеро были уже всего в нескольких шагах, из бара тоже повалил народ, и Грей увидел, что многие сжимают в руках импровизированное оружие. Из четверки, которая изначально преградила ему путь к свободе, на ногах остался только один, и теперь он замахнулся пивной бутылкой. Грей скользнул влево, поймал его за левый локоть и запястье, крутанул и швырнул на ближайшего из тех, кто собирался подключиться к драке.

Путь вперед был открыт, и Грей стартовал с места, но кто‑то тут же вцепился ему в лодыжку, и он полетел на асфальт, выставив предплечья, чтобы защитить лицо. Потом извернулся, когда сзади его схватили за ногу, и увидел окровавленную физиономию, по которой только что потоптался.

Вместо того чтобы попытаться выдернуть ногу, Доминик рывком подался к противнику и ударил его коленом, угодив прямиком в лицо. Здоровяк выпустил лодыжку Грея, из носа у него брызнула кровь. Грей попытался вскочить, но кто‑то охватил его за талию и снова уронил на землю. Потом на него с руганью навалилась целая куча народа: его били и пинали ногами, а вонь немытых тел была едва ли не ужаснее боли.

Грей попытался подтянуть ноги к груди, но не мог защититься от ударов, которые снова и снова сыпались со всех сторон, пока в глазах у него не помутилось. Он перестал двигаться. Наконец избиение прекратилось, и кто‑то плюнул в него. Когда Грей попытался шевельнуться, на него накатила волна тошноты. Из носа и рта сочилась кровь.

Чьи‑то ручищи обхватили его и вздернули на ноги, другой бандит приставил к горлу нож. Перед глазами по-прежнему все плыло, пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не потерять сознание. Его потащили назад, к бару.

– Данте предупреждал, что от тебя будут неприятности. Но ты заплатишь за Спека и Никки, янки сраный.

– Этот мудила мне нос сломал! Прирежь его на хер.

– Ты знаешь правила. Он еще пожалеет, что мы его не грохнули, когда приедет Данте. Позвони ему.

– Да в жопу правила, Никки лежит и не шевелится.

– Сам скажешь Данте, что не послушался его?

Они вволокли Грея в бар, полуподвальное помещение с цементным полом, несколькими столами для бильярда и нарисованными мелом на стенах перевернутыми пентаграммами. Телевизор над стойкой транслировал футбольный матч, а соблазнительная барменша, одетая как гот, воззрилась на Грея, когда его тащили мимо. Поймав ее взгляд, он выдохнул:

– Вызови полицию.

Кто‑то ткнул его в затылок, так что он едва не потерял сознание. Потом его затолкали в кладовку, надели наручники и привязали к стулу крепкой веревкой. А потом оставили в одиночестве, и Доминик выключился.

Глава 47

Водитель Виктора знал, как добраться до Сант-Амброджо, сонной деревушки, примостившейся высоко на скале в двадцати минутах езды по побережью от Чефалу. Виктор понятия не имел, зачем Скарлет дала ему этот адрес, но с виду женщина не походила на тех, кто мог бы послать его в ловушку.

С другой стороны, она не выглядела и человеком, который стал бы скрывать знакомство с Дарием.

Когда Ла Рокка осталась позади, дорога пошла вдоль берега и свернула в поросшие кактусами холмы. Пять минут спустя они уже ехали через Сант-Амброджо, среди беленых домов с красными черепичными крышами, которые выстроились вдоль узкой улицы над обрывом к морю. Обрыв тянулся слева от нее, а справа начинались еще более узкие улочки, ведущие к холмам.

Машина припарковалась неподалеку от центра деревни, на тесной площади высоко над Тирренским заливом. Вдалеке виднелась Ла Рокка. По просьбе Виктора водитель остался в автомобиле, объяснив профессору, куда идти.

Близился конец сиесты, и Радек слышал, как за стенами внутренних двориков переговариваются люди, готовясь к завершению дневных трудов, за которыми последует томная прогулка пасседжата. Раскаленный асфальт под ногами разве что не кипел, от жары кислый запах перезрелых помидоров казался еще сильнее.

Радек миновал табачную лавку и мясной магазин (оба закрытые) и свернул направо, в круто поднимающийся вверх переулок, вдоль которого стояли оштукатуренные дома. Их увивали виноградные лозы и жимолость, тут же росли розмарин и базилик. Единственным признаком современной цивилизации была спутниковая антенна на одном из балконов, в остальном переулок представлял собой коллаж из пыльного камня, потрескавшейся штукатурки и вывешенного на просушку белья.

Не одолев и половины пути, Виктор почувствовал, как разболелись ноги. Женщина, складывавшая на балконе одежду, откровенно уставилась на него, когда профессор в черном костюме проходил мимо ее дома. К тому времени, когда Радек добрался до нужного адреса, малюсенького дома почти на самом верху, он так запыхался, что то и дело вытирал пот со лба и старался не хватать ртом воздух.

На крылечке дома сидел, что‑то медленно жуя, старик в грязной белой майке, кожа которого приобрела от солнца глубокий бронзовый оттенок. Рядом лежала трость.

У Виктора не было времени на церемонии. Он махнул своим удостоверением Интерпола и спросил на официальном итальянском:

– Вы владелец этого дома?

– Sì [22].

– Я из Интерпола, – сообщил Радек, – расследую серию убийств. К вам лично это не имеет никакого отношения, но мне сказали, что вы можете обладать кое‑какой нужной мне информацией.

Старик ничего не ответил. Он был, как говорится, кожа да кости. Часть скрытых сильным загаром морщин не сразу бросалась в глаза, они становились видны, лишь когда челюсти начинали двигаться, собирая кожу в мелкие складки.

– Меня прислала Скарлет Александер, – продолжал Виктор. – Я ищу сведения про Алистера Кроули, и она перенаправила меня к вам.

Старик заговорил низким голосом, шевеля лишь одной стороной рта. Чтобы разобрать диалект, Виктору потребовались все его недюжинные познания в итальянском.

– Я там был.

– Простите?

– Мне было десять. Я работал в саду.

Виктор изумился. Получалось, что старику в районе ста лет.

– Вы знали Алистера Кроули?

– Три года видел его каждый день. Он никогда со мной не разговаривал.

– Вы провели там все время, пока Кроули жил на вилле?

– И следующие пятьдесят лет.

– А вы знакомы с человеком по имени Дарий?

– Нет.

– А Саймон?

– Нет.

– Вы изучали когда‑нибудь магию?

Старик красноречиво сплюнул.

– А внутри виллы бывали?

– Старался не заходить. Это дом дьявола.

– Вам не попадалась там книга под названием «Гримуар Ахримана»?

– Я неграмотный.

– Вы слышали про «Тутори электрус», группу священников с особыми полномочиями от Ватикана?

– Нет.

Конечно, подобные старики – настоящая редкость, но Виктор все же не понимал, зачем Скарлет дала его адрес.

– Как вы познакомились со Скарлет? – спросил он.

– Она хотела со мной поговорить. Как и вы.

– Что вы обсуждали?

– Как выглядела вилла, – ответил старик. – Что я запомнил. Кто там бывал.

– А после Скарлет кто‑то еще пытался вас расспросить? – поинтересовался Виктор.

– Нет.

Профессор не понимал, откуда Дарий получил информацию: то ли от сгоревшего в доме престарелых, то ли от Скарлет, то ли из других источников. Здесь он точно не появлялся; чтобы это понять, достаточно было взглянуть на старика, который явно не пытался лукавить. Возможно ли, что путешествие Гассомиана завершалось в Чефалу? Зашел ли он, следом за Кроули, в тот же тупик? Так или иначе, неизвестно, добыл ли Дарий «Гримуар Ахримана», хотя, похоже, он манипулировал своими последователями и старался произвести на них впечатление, заверяя, будто обладает эксклюзивной книгой.

– Алистер когда‑нибудь покидал виллу? – спросил Виктор.

– Конечно.

– Не для повседневных дел, а с какой‑нибудь необычной целью.

Старик сосредоточенно наморщил лоб.

– Sì. Мы об этом говорили.

– Кто это «вы»?

– Слуги.

– Почему? – удивился Виктор.

– Слишком странно. Хозяин не любил выходить.

– Он куда‑то ездил?

– В Джерачи-Сикуло.

– Это на Сицилии? – уточнил Радек.

– Да. Деревня в горах.

– С кем он туда ездил?

– С двумя самыми приближенными людьми, – ответил старик.

Виктор почувствовал приступ возбуждения.

– Сколько времени они там провели?

– Не слишком много, всего несколько дней.

– Они что‑то привезли с собой оттуда?

– Не знаю, мы были просто слугами.

– И не было никаких слухов, – продолжал Виктор, – на вилле ничего об этом не говорили? Может, в деревне есть что‑то особенное, необычное?

– Не знаю, – пожал плечами его собеседник.

– А кто может знать что‑нибудь еще? – настаивал Радек.

– Все умерли.

Напряжение отпустило профессора. Он понял, что ловить тут больше нечего, и протянул старику пачку евро за беспокойство, но тот оттолкнул его руку.

Близился закат, когда Виктор вернулся на центральную площадь Сант-Амброджо. Крутые холмы отбрасывали на изумрудное море похожие на пальцы тени, а далекая известняковая скала Ла Рокка словно таяла в синеве.

* * *

Водитель сказал ему, что до Джерачи-Сикуло, деревни в горах Мадонии, от Чефалу ехать часа полтора, не меньше. Он не хотел пускаться в путь так поздно, поскольку дорога опасная, а в деревне все будут спать. Виктор уступил лишь потому, что и сам устал: пожалуй, полезнее будет отдохнуть и выехать еще до рассвета.

Водителю мало что было известно о Джерачи-Сикуло, кроме того, что это глухая сицилийская деревушка, заплутавшая во времени: еще в Средние века построенная на верхушки горы из оборонительных соображений, она так и не шагнула в современность. Насколько знал провожатый Радека, никаких исторических ценностей там не было. Собственное исследование Виктора, проведенное в интернет-кафе, показало то же самое. Профессор вернулся к себе на виллу, которая входила в роскошный комплекс из шести коттеджей в сельском стиле, расположенный на краешке старого города, у основания Ла Росса. Ученый вымотался, но его разум все равно работал как коротковолновое радио, которое самовольно переключается с канала на канал и прибавляет громкость, стоит лишь закрыть глаза. Чтобы расслабиться, Виктор опять обратился к абсенту. Перенеся бокал и лопаточку к увитой виноградом шпалере, он сел в плетеное кресло между пальмами в горшках, куда с холмов доносился аромат розмарина.

Радек накапал на кусок сахара воду, дрожа в предвкушении момента, когда в изумрудном эликсире закружится молочная спиралька. Один стакан превратился в три, потом к ним присоединился четвертый. Виктора охватило характерное для абсента опьянение: мышцы расслабились, напряжение испарилось, мысли поплыли по течению, но оставались до странности ясными. Это было похоже на воздействие вина, но без отупения, лишь некоторое оцепенение да легкая эйфория. Абсент – философский напиток, приглушающий банальность окружающей реальности и позволяющий мысленному взору заглянуть в таинственные области.

Профессор не знал, сколько выпил бокалов, прежде чем она подошла к нему по склону холма, одетая в плащ. Ее льняные волосы колыхались на ветру.

– Виктор, – прошептала она.

Да, это был ее голос.

Виктор сказал себе, что такого не бывает, он не может слышать голос Евы, но чувства твердили обратное. Он зажмурился, зная, что нетрезв, потом открыл глаза, прислушался к тиканью часов, согнул пальцы и вновь поднес к губам стакан. Теперь Ева махала ему и по-прежнему шептала что‑то. Ее голос он не спутал бы ни с чьим другим. Виктор должен был повиноваться своей музе, и неважно, иллюзорна она или нет.

– Ева, – позвал он, покинул внутренний дворик и вскарабкался на низенькую каменную стену, ограничивающую территорию виллы. Возлюбленная шла прочь от него по холму, к каменной лестнице, которая вела на Ла Рокка.

Радек поспешил следом, вглядываясь в окутавшую холм темноту. Его длинные ноги переступали через две каменные ступеньки за раз, но призрак возлюбленной все так же маячил впереди, и разделявшее их расстояние причиняло привычную боль, которую он терпел десятилетиями.

На ходу профессор сделал глоток прямо из бутылки, и неразбавленный абсент обжег горло. Если происходящее было видением, которое наслала Зеленая Фея, пусть оно не заканчивается. Ступени превратились в чуть заметную тропку, протоптанную по поверхности скалы, а потом в грязь и заросли кустарника. Внезапно Ева появилась из темноты, поманила к себе. Ее лицо пряталось под капюшоном.

– Помоги мне, Виктор. Я по-прежнему у него.

– У кого? – спросил Радек.

– Ты знаешь, о ком я.

«О моя Ева, – думал он, – обещаю, что на этот раз не подведу тебя. Я сделаю все, что тебе нужно, любовь моя».

На задворках сознания маячил вопрос, не это ли доказательство запредельного, которое он искал всю жизнь, ведь возлюбленная вернулась из могилы и перед ним предстал ее живой образ.

Ева остановилась, полуобернулась, поманила пальцем; ее золотистые волосы сияли знакомым шелковистым блеском.

– Ева! – простонал Радек и потянулся к бледным рукам, тепло которых не ощущал уже целую вечность, чувствуя, как все тело содрогается от подступивших эмоций. Желание спрятать лицо в этих волосах стало невыносимым.

Виктор сделал последний шаг и понял, что летит сквозь ночь вниз, потому что его нога так и не нашла опоры.

Глава 48

Грей очнулся оттого, что кто‑то влажной тканью обтирал ему лоб. Длинные прямые волосы, выкрашенные в черный цвет, мазнули по лицу. За волосами он разглядел худощавую барменшу, одетую в кожаные сапоги по колено, чулки в сеточку и кружевной топ.

– Жаль, что тебе так досталось, – приглушенным голосом сказала она.

Грей поднял взгляд к ее украшенным пирсингом губам и бровям.

– Ты вызвала полицию?

Она не смотрела ему в глаза.

– Не могу.

– Можешь.

– Он убьет меня и мою Лиззи.

– Я тебя защищу, – заверил Грей.

– Дело не только в нем. Все они звери, и теперь они везде. Заполонили весь Ист-Энд.

– Просто дай мне имена и адреса. Я работаю в Интерполе.

Барменша издала короткий истерический смешок.

– Ты же его не видел, так? Видел его татушку, его глаза. Я встречала парней, которые не боятся никого на свете, кроме него.

– Да уж, наслышан.

Она наклонилась ближе и понизила голос:

– И он еще не самый главный злодей. У него есть начальник.

– Они сидят в новом стеклянном здании в нескольких кварталах отсюда? – спросил Грей.

Барменша отложила пропитанную кровью тряпку и взяла другую.

– Да чтоб я знала!

– Почему меня не убили?

– Я всего лишь за стойкой работаю. Меня послали привести тебя в чувство. Похоже, они кого‑то ищут. Девушку. Может, ты ее знаешь?

– Что за девушка? – Кулаки Грея сжались.

– Вроде как красотка. В жизни ее не видела. – Барменша бережно отерла ему лоб. – Если ты ее знаешь, тогда выкарабкаешься. Других шансов нет.

– Зачем она им?

– Говорю же, я просто обслуга. Ты ведь знаком с этой девушкой, точно? – Ее голос превратился в заговорщический шепот. – Ты мне скажи, где она, и я нас обоих вытащу. Заключу сделку. – Она не то икнула, не то хихикнула. – Сделку с дьяволом.

– Нас троих, – поправил Грей.

– Чего?

– Тебе нужно вытащить нас троих. Меня, тебя и твою Лиззи.

Она опустила глаза.

– Да, точно.

– Уйди с глаз моих долой.

Лицо барменши исказила гримаса ярости, глаза полыхнули гневом. Она чиркнула ногтями по лицу Грея.

– Ах ты тварь поганая! – взвизгнула девица. – Где она? – Грей снова почувствовал ее когти у себя на щеке. – Он тебя на куски порежет и сожрет твое сердце; мы выпьем твою кровь, а кости в помойку повыбрасываем!

Дверь резко распахнулась. Когда барменша увидела в дверном проеме худощавого мужчину примерно того же возраста и такой же комплекции, как Грей, одетого в черный плащ, она подавилась ругательствами и шарахнулась в сторону со словами:

– Я старалась, Данте. – Барменша повесила голову. – Старалась, но ему нечего сказать…

– Оставь нас, – скрежетнул Данте с французским акцентом. Вдобавок Грей с удивлением обнаружил, что он шепелявит.

Барменша выскочила из кладовки и закрыла за собой дверь. Данте бесстрастно разглядывал Грея, стоя в другом конце помещения. Вытянутое лицо пособника Дария отличалось средиземноморскими чертами, а на макушке виднелась татуировка. Лучи пентаграммы паучьими лапками спускались вниз. Данте сделал несколько шагов вперед и остановился в футе от пленника.

– Доминик Грей. – Когда Данте заговорил, стало заметно, что резцы у него подточены. – Спасибо, что облегчил мне работу.

– Я думал, что твоя работа в Париже, – заметил Грей. – И заключается она в том, чтобы потрошить невинные жертвы в маленькой пещерной преисподней.

– Где Ева?

– Кто? – удивился Доминик.

Данте провел по резцам языком.

– Мы знаем, что она помогла тебе в катакомбах.

Грей не подал виду, но голова у него пошла кругом. Откуда сатанисты узнали, что в катакомбах ему помогли, и кто эта Ева? Это очередное имя Анки или совсем другая женщина? И почему ее зовут так же, как девушку из прошлого Виктора?

– В катакомбах, приятель, я был один. Уверен, те твои дружки, которым удалось выжить, за это поручатся.

Данте сжал челюсти.

– Ты до сих пор живой только потому, что она нам нужна. Спрошу еще раз: где Ева? Босс знает, что вы были вместе.

– Она не его кукла.

Данте лишь улыбнулся, и Грею это не понравилось. Совсем не понравилось.

– Ты говоришь о Саймоне, или, иначе, Дарии? – поспешил продолжить разговор Доминик. – Сколько вообще у него имен? Тебе не хочется побольше узнать о человеке, на которого ты работаешь, прежде чем убивать по его приказу?

– Зачем? – бросил Данте.

Бесстрастность, с которой прозвучал ответ, нервировала Грея, вызывая легкую дрожь; именно так люди с рациональным складом ума обычно реагируют на нелепую логику психопатов.

– Я ведь многое про тебя знаю, – заявил Доминик. – Знаю, что случилось с твоими родителями и сестрой. – Он запрокинул голову к спине, где шрамы от отцовских побоев и сигаретных ожогов были замаскированы японской татуировкой иэдзуми. – Ты не единственный, кому известно о боли.

Данте шагнул к Грею, выпучив глаза и явно с трудом сохраняя контроль над собой: это было заметно по тому, как подергивалось его лицо.

– Ты ничего не знаешь о боли. – Он достал лезвие в фут длиной и плашмя ударил им по левому боку пленника, по сломанным в драке ребрам.

Грей резко выдохнул и стиснул зубы.

– Я знаю, что она в голове. И управляет тобой только в том случае, если ты слаб.

– Она управляет тобой в любом случае. Все зависит от ее силы.

– Подчинение и управление – не одно и то же, Данте. В конце концов пытки заставляют сломаться любого, но это не значит, что боль управляет человеком. Это значит, что тело не справляется, а разум в шоке. А когда пытка закончится, человек придет в себя. Я никогда не видел человека, которым боль управляла бы так же успешно, как тобой. Ты все равно что покойник.

Данте взял клинок обеими руками и сделал выпад, словно собираясь пронзить Грея, но в последний момент изменил направление удара и плоской стороной лезвия ударил американца по щеке. Голова Доминика мотнулась в сторону, из поврежденных десен в рот заструилась кровь, а перед глазами замелькали разноцветные пятна.

– Я уже покойник, – согласился Данте, – да и ты тоже скоро сдохнешь. Но перед этим я научу тебя уважать боль.

Рука сатаниста дернулась, лезвие стремительно опустилось, и Грей почувствовал вспышку боли: нож вонзился в верхнюю части бедра. Доминик сжал кулаки, сопротивляясь рассекающим ногу электрическим разрядам. Пришлось собрать все силы, чтобы не вскрикнуть.

– Ты знаешь, что, будь моя воля, я уже убил бы тебя, – заявил Данте. – И еще знаешь, что ближайшие несколько дней ты будешь нужен нам живым, а потом, когда у меня будет время, я отвезу тебя в местечко потише и там спокойно помучаю. Ты сильный и потому принимаешь свою судьбу; ты готов к тому, что будет. Но чего ты, возможно, не знаешь, так это того, что́ мы приготовили для Виктора и Евы. И я уж постараюсь, чтобы ты поприсутствовал там. Oui, вижу по глазам: это как раз то, что тебе нужно. И еще вижу, что ты уже куда ближе ко мне, чем можешь себе представить. Тот, кто так хорошо знаком с болью, не сможет вечно сопротивляться желанию ее причинять.

Грей сквозь зубы процедил:

– Помнишь, я сказал, что многое о тебе знаю? Ты меня перебил. Я собирался сообщить, что не сочувствую тебе. Мне плевать, вот что я хотел добавить. Жизнь тяжела для всех, и некоторым достается больше, чем остальным. Но гадости, которые ты делаешь другим, остаются на твоей совести. Боль превратила тебя в монстра.

Губы Данте скривились.

– Увидим, кому и что известно о боли.

Он схватил за рукоятку нож, торчащий из бедра Грея, и крутанул его, еще сильнее взрезая мышцы. От разрывающей нервные окончания боли перед глазами у Доминика потемнело. Лишь тренировки, направленные на то, чтобы стойко сносить физические страдания, спасли его от шока.

Данте выдернул нож, а в другой его руке, словно по волшебству, появился второй клинок. Острия обоих сатанист поднес к глазам Грея:

– Когда ты увидишь, как я прикончу дорогих тебе людей, я оставлю тебя без глаз, чтобы ты страдал в темноте. À demain [23].

Движением запястья он снова перевернул нож и ударил рукояткой Грея в висок.

Глава 49

Виктор открыл глаза и увидел розовые солнечные лучи, пронизывавшие растительность на склоне холма. Во рту был вкус грязи, Радек сплюнул, вытер губы и со стоном сел.

Похоже, что переломов не было, хотя все тело ныло. Особенно сильно болела голова, хотя Виктор не знал, в чем тут дело: в падении или переизбытке абсента. Он осмотрелся и понял, что находится у подножия длинного склона, возле начала ведущей на Ла Рокка тропы. Слева, за сосновой рощицей, виднелась его вилла. Поглядев вверх, Виктор увидел отвесную скалу в пять футов высотой, с которой он, должно быть, сверзился. Ему смутно помнилось, как он скатился вниз по холму и в оцепенении валялся у подножия.

Двое выбравшихся с утра пораньше скалолазов косились на странного туриста. Радек встал и, отряхиваясь, вспомнил Евин голос, ее волосы и губы. Она казалась такой настоящей!

Обругав себя за слабость, Виктор направился к вилле.

Водитель пил кофе на балконе по соседству с балконом хозяина. Глаза мужчины широко раскрылись, когда он увидел бредущего от холмов профессора.

– Через пятнадцать минут выезжаем в Джерачи-Сикуло, – хрипло распорядился тот, чувствуя слабость после абсента.

– Могу я вам помочь? – осведомился водитель.

– Нет.

Виктор принял душ, переоделся, сделал себе эспрессо. Попробовал дозвониться до Грея, но тот не ответил. Как раз когда кофе забулькал, позвонил Жак Бертран.

– Да? – бросил в трубку Радек.

– Ты где?

Держа телефон возле уха, Виктор налил в кофе изрядное количество сливок.

– Занимаюсь расследованием.

– Я просил тебя приехать в Рим.

– Не все просьбы выполнимы, – возразил Радек. – В Риме я буду через два дня.

– Крайний срок для его святейшества наступит на день раньше, – напомнил Жак.

– И что же я могу сделать для защиты его святейшества такого, чего не осилят швейцарские гвардейцы?

Бертран не ответил.

– Поверь, я веду расследование самым эффективным способом, – заявил Виктор. – А мой напарник делает то же самое в Лондоне.

– Oui? И что же именно?

Виктор познакомил коллегу с их теорией о том, что Дарий, Саймон Азар и человек, стоящий за преступлениями, – одно и то же лицо, не сообщая, что подозревал это уже несколько дней.

– Если до завтрашней ночи мы сумеем вычислить, где он находится, – проговорил Жак, – то сможем хотя бы наблюдать за ним или задержать, пока угроза его святейшеству не минует.

– Мой партнер работает над поисками Дария. Хотя пока неизвестно, откуда он ведет свои трансляции, – признался Виктор. – Можно попробовать отследить их, однако он слишком умен и наверняка предусмотрел такой вариант. Мы подозреваем, что он в Лондоне, а в мегаполисе человека трудно отыскать. На всякий случай предупреди тамошнюю полицию, хотя Гассомиан не появится на публике раньше завтрашнего вечера.

– А ты сам принял какие‑то предосторожности?

– Насчет себя я не переживаю, – отмахнулся Виктор, расхаживая туда-сюда по комнате: ему не терпелось поехать в Джерачи-Сикуло. – Но ты наверняка позвонил по какой‑то другой причине, верно? Я не сомневаюсь, что папу превосходно охраняют.

– Конечно, хотя всегда спокойнее, если ты присутствуешь, когда приходится иметь дело… как это по-английски… с маньяками, – пояснил Бертран. – Bien sȗr [24], я думал о твоем предположении насчет того, что замышляется не прямое нападение на его святейшество, а нечто другое.

– И?

– Должен признать, что альтернатива, то есть неизвестность, пугает меня не меньше.

– И правильно, – поддержал Виктор. – Дарий – весьма коварный тип.

– Мы обнаружили, что у охранника Гарета Уизерспуна были связи с L’église de la Bête: у него в квартире нашли перстень с эмблемой. Сейчас парня допрашивают, но пока толку от него никакого.

– Потому что собственной церкви он боится больше, чем тюрьмы. Но мы, во всяком случае, получили ответ на вопрос о том, кто помог поджечь Гарета. Do prdele. Я же говорил ему, что в комнату никто не должен заходить!

– Так ты считаешь, что охранник, а в Сан-Франциско – Дуглас Оукенфилд действовали в тандеме с Дарием? – спросил Жак.

– Конечно. Фигура в черной мантии – ловкий трюк, иллюзия, чтобы напугать паству. Охранник включил в комнате Гарета запись голоса Дария, которая, вероятно, была у него при себе.

– Как ты считаешь, что мы еще можем сделать? – поинтересовался Жак.

– Приготовиться к худшему.

* * *

Если измерять в километрах, деревня Джерачи-Сикуло находилась относительно недалеко, но путь пролегал по извилистым дорогам Мадонских гор, самого дикого и отдаленного района Сицилии, где полно обрывов, поворотов и опасных перевалов. Водитель Виктора завез своего пассажира в самое сердце гор, где уединенные деревни сменили города, а вместо людей и машин встречались все больше стервятники и сапсаны. Рельеф Сицилии, скорее холмисто-овражистый, чем горный, напомнил профессору об островах Греции, хотя здешние бурые склоны выглядели мрачнее тамошних, окрашенных в жизнерадостные цвета. Казалось, жизнь тут куда суровее. Джерачи-Сикуло показалась на далеком холме задолго до того, как путешественники прибыли туда, – белое пятнышко среди скалистых вершин, жемчужина в приоткрытых створках устрицы.

Деревня исчезла из виду, когда они въехали в лесок из низкорослых пробковых дубов, чья обнаженная багровая древесина на срубах напоминала раны в живой плоти. Виктор все время был настороже, но не видел никаких других машин ни впереди, ни сзади. Покинув лесок, они миновали рощу диких олив, которые своими извилистыми стволами напоминали группу скрюченных от солнца старух.

Потом растительности стало меньше, холмы в тени более высоких гор вдалеке превратились в подобие лунных морей с пиками и хребтами, а в коричневые полосы вклинивались участки охристой травы. Джерачи-Сикуло появилась снова, шоссе резко поднималось к ней, петляя вокруг горы сжатой пружиной, прежде чем сузиться и превратиться в мощеную дорогу к началу деревни.

Выходя из машины, Виктор ощутил дуновение тепла и оставил куртку на сиденье. Деревня оказалась скоплением каменных строений, жмущихся друг к дружке на вершине горы. Такая планировка вместе с труднодоступным местоположением служили, как знал Радек, для того, чтобы в Средние века защищать жителей от разбойников, бродивших по сельской местности.

Профессор велел водителю быть готовым в любой момент уехать и вытащил из кармана фотографию Дария, собираясь прогуляться с ней по деревне и порасспрашивать местных. Его противник побывал тут, в этом Виктор не сомневался.

Деревня выглядела опустевшей. Лица тех немногих, кто встретился Радеку, выглядели настороженными на типично сицилийский лад. На острове по-прежнему оставалось предметом ожесточенных споров, жива ли до сих пор легендарная мафия, и если да, то насколько она влиятельна, но среди древних холмов и горных деревушек, где обычаи и пейзажи не менялись веками, старые правила оставались неизменными. Тут господствовало глубокое недоверие к влиянию извне, что и привело, в первую очередь, к появлению местных «стражей порядка».

Большинство деревенских, особенно одетые в черное старухи, исчезали прежде, чем Виктор успевал подойти достаточно близко, чтобы показать фотографию. Мужчины, которые подпускали его к себе, смотрели на снимок и качали головами.

Впрочем, Радек не терял присутствия духа. У него не было времени разбираться со старинными обычаями или недоверчивыми селянами, поэтому он просто бродил по абсурдно крутым улочкам, ныряя в древние проходы меж домов, заглядывая во все табачные лавки и кафе. Он даже пристал с вопросами к посетителям единственной пиццерии. А еще подошел к старикам, сидевшим в ряд на каменном выступе перед церковью, и обошел всех по очереди. Смуглые деды либо бросали на него уничижительные взгляды, либо просто игнорировали. Виктор выругался сквозь зубы, но не бросил начатого.

На краю деревни он зашел в бар, терраса которого смотрела на окружающие горы. Безрезультатно продемонстрировав фото всем посетителям, профессор заказал бутылку воды и в разочаровании уселся на террасе, давая отдых ногам.

Время поджимало, и решительное полуночное противостояние с Дарием неуклонно надвигалось, как грохот снежной лавины. Может, тот лишь ненадолго заезжал сюда или прислал кого‑то из своих людей?

Нет, возразил самому себе Виктор. Если Дарий действительно шел по следу гримуара, ведущему в эту деревню, то должен был приехать лично. Никому другому он бы не доверил такую миссию.

Профессор допил воду. Ноги горели, но ветерок на террасе высушил пот под рубашкой. Когда Радек поднялся, чтобы уйти, один из посетителей бара, заросший парень с обветренной кожей, поднял на него взгляд. Виктор снова сел и сделал тому знак присоединиться. Парень нерешительно подошел. Как и старик из Сант-Амброджо, он говорил по-итальянски с сильным акцентом, вплетая в речь непонятные сицилийские слова. Усевшись за столик, местный обеими руками обхватил свой бокал с пивом.

– Мужик с фотографии? Видел я его.

Виктор подался вперед:

– Где?

Парень обернулся через плечо, на остальных посетителей, и понизил голос:

– В деревне нет работы. Я проводник, вожу туристов по горам, у меня жена и сын и… денег мало, – неловко закончил он.

– Как тебя зовут? – спросил Виктор.

– Антонио.

Радек знал, как развязать Антонио язык, поэтому извлек из кошелька две купюры по сто евро. Слишком много, конечно, но срок почти вышел. Виктор протянул деньги через стол:

– Это поможет?

Антонио схватил купюры и выпрямился в кресле, снова превратившись в гордого сицилийца.

– Тот мужик приезжал в Джерачи несколько месяцев назад, искал проводника.

Виктор заставил себя сдержать нетерпение.

– И ты к нему нанялся?

– Он заплатил не хуже вас.

– Куда его нужно было доставить?

– Он спросил, есть ли в горах возле Джерачи монастыри или церкви, – пояснил Антонио.

– И?

– Я ответил, что есть, четыре или пять. Его интересовали самые старые, чтобы веками стояли. Я сказал, один есть. Монастырь.

– Какой конфессии? – поинтересовался Радек.

– Мы же на Сицилии, – нахмурился Антонио.

– Значит, католический, – пробормотал Виктор и стал думать, что мог представлять собой обосновавшийся тут монашеский орден, многие из которых веками существовали на Сицилии. – Не знаешь, у этого монастыря были связи с «Тутори»?

– С кем?

– Тебе известна история этого монастыря? – задал другой вопрос Виктор.

– Я знаю только, что никто и упомнить не может, когда он появился, и монахи держатся сами по себе.

– И никто не полюбопытствовал, что там?

– На Сицилии таких вопросов не задают, особенно Церкви. Ей зачем‑то нужно, чтобы этот монастырь тут был, а рассказывает она нам ровно столько, сколько считает нужным.

Если «Тутори» действительно здесь обосновались, подумал Виктор, они правильно выбрали место.

– Что ты знаешь про сам монастырь? – продолжил он расспросы.

– Очень маленький, и добраться туда тяжело: просто крохотная церквушка на вершине горы и всего пара монахов. Один из них несколько раз в году приходит в город за припасами.

– Когда ты видел его в последний раз?

Парень покатал бокал между ладоней.

– Довольно давно. Вроде в прошлом году.

– Я так понимаю, ты отвел человека с фотографии в монастырь? – уточнил Виктор.

– Да.

– Может, кто‑то еще приезжал сюда и расспрашивал об этом месте?

– Мне точно никто больше таких вопросов не задавал, – ответил Антонио.

У профессора появилось очень плохое предчувствие насчет того, что может ждать его в монастыре.

– Ближе, чем Джерачи, к монастырю жилья нет?

Антонио кивнул.

– Монастырь в глубине Мадонских гор, одних из самых далеких от цивилизации гор Сицилии. – Должно быть, он заметил, как расстроился Виктор, потому что ухмыльнулся и добавил: – К счастью для вас, Джерачи – одна из самых далеких от цивилизации деревень Сицилии. Тут ведь не Альпы. До монастыря всего полдня пути, а верхом и того быстрее. Хотите, доставлю вас туда?

Виктор извлек еще три сотенные купюры и протянул парню:

– Разумеется. Нанимаю тебя как минимум на весь день.

– Когда хотите отправиться? – поинтересовался Антонио.

– Как только ты допьешь свое пиво.

Парень мигом опрокинул в себя остаток содержимого бокала.

* * *

Проводнику потребовался час, чтобы найти лошадей и встретиться с Виктором у западной оконечности деревни.

Они рысью двинулись по грунтовке, спустились в высокогорную долину, пересекли ее, поднялись на следующий хребет и проскакали галопом вдоль ряда ветряных мельниц. Их ушей достиг звон колокольчиков, а потом показались и овцы, пасущиеся на поросшем желтой травой участке.

По дороге Виктор не замечал никаких признаков цивилизации, поражаясь тому, каким пустынным может быть этот по ощущениям маленький остров. Путников палило солнце, поэтому профессору приходилось то и дело прибегать к зажатому в кулаке носовому платку, вытирая им пот. Через час они поднялись на следующий гребень. Насколько хватало взгляда, вокруг были лишь бурые холмы и округлые кактусы. Над головой в синем небе пульсировало солнце и лениво кружились несколько стервятников. До чего же истерзанный и прекрасный остров, подумалось профессору.

Они наискось спустились по склону, обогнули холм и оказались перед неглубокой, напоминающей котловину лощиной, окруженной горными пиками. Антонио натянул поводья и указал на самый высокий из них:

– Вон там.

У самой вершины, над почти отвесным утесом Виктор разглядел белое пятнышко. Похоже, там был небольшой скальный выступ. Антонио полез в седельную сумку, достал бинокль, навел резкость и передал его спутнику.

Тот поднес окуляры к глазам, вгляделся и понял, что на самом деле видит крепостной вал, искусно возведенный на склоне горы и напоминающий гнездо гигантской доисторической птицы.

– Монастырь, – произнес Виктор.

– Sì. – Антонио отвел Радека к подножию горы и объяснил: – Вот тут я оставил мужика с фотографии. Он потребовал, чтобы я не ходил с ним дальше. Вопросов я не задавал.

Чтобы ты не стал свидетелем того, что он собирался сделать, подумал Виктор и спросил:

– Сколько отсюда подниматься?

– Я никогда не бывал в монастыре, но, – Антонио поднял глаза к вершине громадной скалы, – вверх тут метров триста. Пешком, наверное, часа три, если повезет. С лошадьми туда опасно.

– Я пойду один, – заявил Виктор.

Проводник окинул взглядом расхристанную фигуру профессора, чьи глаза заливал пот, а кожа покраснела от солнца.

– Лучше мне вас проводить.

– Спасибо, не надо.

Что бы ни ждало на вершине, Виктор должен был сам нести этот крест, а подвергать опасности проводника ему не хотелось. Пусть сам он обезвожен и изнурен жарой, но сил на этот последний рывок ему должно хватить.

– Тогда я вас тут подожду.

Виктор осмотрелся и предложил:

– Возвращайся на вершину холма и подожди меня вон под тем фиговым деревом. Если не спущусь до темноты, отправляйся обратно в деревню, я найду дорогу.

– Не дело бродить по горам после заката. – Антонио отвязал седельную сумку и протянул Радеку: – Вам понадобится больше воды, и еще там аптечка. Бинокль тоже возьмите.

Профессор начал возражать, но Антонио подъехал к нему почти вплотную, набросил наплечный ремень ему на шею и показал едва заметную тропку, карабкающуюся вверх по скале:

– Мальчишкой я прошел ее до половины, но потом повернул назад. Вроде она ведет к монастырю. Поосторожнее там с камнями, некоторые и сорваться могут.

Виктор пожал ему руку:

– Спасибо. – Когда проводник поехал прочь, Радек спросил: – А того человека ты дождался?

Чтобы ответить, Антонио всем телом повернулся к нему:

– Я ждал, но он так и не появился.

Глава 50

Грей вновь очнулся в темноте, с тупой болью в боку, к которой теперь добавились пересохшее горло и мучительная пульсация в бедре. Он поморщился и оторвал щеку от холодного бетонного пола. Наручники сковывали движения. Грей сел, вслушиваясь в свои ощущения. До ушей донесся звон цепей вокруг щиколоток. Рук было не разглядеть, даже держа их перед самым лицом. Грей потянулся к ногам, ощупал их и обнаружил кандалы с трехфутовой цепью, прикрепленной к кольцу в полу. Одежда была на месте, но рюкзак у него забрали. А вот ботинки не сняли, и на губах у Грея заиграла мрачная ухмылка.

В вооруженных силах одной из его специальностей было взламывать всевозможные замки и запоры. После того как в Египте его поймали люди фанатика Аль-Мири, Грей, вдохновленный одним из своих тогдашних спутников, решил модернизировать черные армейские ботинки, которые носил почти не снимая.

Теперь в левом каблуке имелась небольшая полость, где он хранил миниатюрную отмычку, заколку-невидимку и тонкий железный напильник с загнутым концом. С такими инструментами можно взломать почти любые замки.

От наручников он избавился за считаные секунды, а через несколько минут освободил и ноги. Потом осторожно встал. Боль в бедре была острой, но терпимой, хоть и с трудом. Нож Данте не достал до кости, а поврежденные мышцы заставляли чертовски страдать, однако не выводили из строя. Взрезанная мышца – дело серьезное, но на верхней части человеческого бедра она толстая и надежно защищает проходящую под ней артерию.

Света по-прежнему не хватало, настроения не поднимали и мелкие неприятности вроде того, что кровожадные сектанты засунули Грея в подвал где‑то у черта на куличках. С другой стороны, кандалы были тяжелыми, а цепь – толстой, и вряд ли кто‑то ожидал, что пленник в ближайшее время появится на сцене.

Но когда в таком случае они рассчитывают его увидеть? Какова их конечная цель и почему бы Данте просто не прикончить Грея? Определенно, это как‑то связано с Анкой, или Евой, или как там ее звать на самом деле. Вероятно, Данте отправился добывать информацию или поджидает Грея за дверью его тюрьмы. Только вот зачем все это? Приходилось предположить, что Анка узнала больше, чем ей полагалось, и пригрозила предать свои знания гласности, потому что других разумных предположений просто не существовало. Сектанты знали о ее встрече с Греем и думали, что она ему все рассказала.

Только вот этого не произошло. Судя по тому, что он знал, Анка с тем же успехом могла жить в Гонконге и являться ему исключительно в виде пресловутой астральной проекции. Грей знал об этой девушке не больше, чем о королеве Дании, и никакими пытками тут ничего не изменишь. Беспокоило его и то, что всплыло имя «Ева». Не предается ли Дарий каким‑то извращенным фантазиям, вовлекая в них Анку? А сама Анка – рассказала ли она Доминику свою историю целиком, или в этом театре теней есть тайные закоулки, которых он пока не видел?

Чтобы разобраться, надо для начала выбраться из этой дыры. Грей понятия не имел, сколько провалялся без сознания, но знал, что время на исходе. Он обошел каморку, ощупывая стены в поисках выхода, но ладони касались лишь дерева и бетона. Никаких отверстий, никаких потайных дверей, никаких пустот. Грей проделал то же самое с полом в надежде найти путь наружу.

Но не нашел.

Оставался потолок. Если до него не дотянуться, значит, Грею изменила удача. Он приготовился к худшему и подпрыгнул на правой ноге, игнорируя кошмарную пульсирующую боль в левой. Пальцы коснулись штукатурки примерно в футе над головой. Грей перемещался по своей темнице, касаясь низкого потолка в разных точках, пока не обнаружил выход: деревянный квадрат, который чуть сместился от его прикосновения. C другой стороны почти наверняка имелся висячий замок, но сил сломать дужку у Грея не хватило.

Он отступил на три фута от деревянной крышки, подпрыгнул на одной ноге и ударил в потолок кулаком. Штукатурка пошла трещинами и посыпалась, а Грей снова и снова повторял свои действия, пока не обнажилась потолочная балка. Он понимал, что метод слишком шумный, но другого все равно не было. Скоро пальцы начали кровоточить, а лицо и волосы присыпало белой пылью. Наконец Грей подпрыгнул, обеими руками ухватился за выступающую балку и стал раскачиваться, а потом изо всех сил ткнул деревянный квадрат здоровой ногой. Примерно после десятка таких ударов раздался треск: древесина отломалась от металлических петель. Грей отбросил крышку в сторону, подпрыгнул и принялся ощупывать края отверстия, пока пальцы не сомкнулись на алюминиевой лесенке. Когда утихла жгучая боль в бедре, он спустил лесенку к себе вниз и выкарабкался из своей импровизированной темницы.

На ощупь Грей пробрался через штабеля ящиков, нашел незапертую дверь, приоткрыл и увидел в конце коридора проблеск света. Прежде чем открыть дверь окончательно, он поднял несколько крышек на ящиках и везде обнаружил брошюры Ордена нового просвещения – точно такие же дали ему Томас и Алан. По прикидкам Доминика, вдоль стен выстроилось не меньше сотни ящиков, и в них лежали тысячи книжонок с агитацией.

Он покинул подсобку и крался теперь по длинному коридору, понимая, почему никто не услышал, как он выламывал крышку погреба. Коридор тянулся в обе стороны и в каждом конце упирался в закрытую дверь. С одной стороны орал телевизор, там шла какая-та британская комедия. Грей подождал, готовый к драке, но до него доносился лишь смех, причем смеялся всего один человек.

Грей тихонько нажал на дверную ручку. Не заперто.

Прокручивая в голове всевозможные сценарии и при этом понимая, что хаос планированию не поддается, Доминик в конце концов отбросил все мысли и ворвался в комнату.

Даже с поврежденной ногой Грей успел оказаться сверху охранника, прежде чем тот встал из кресла. Рука поклонника комедий потянулась к пистолету на бедре, но Грей перехватил ее и завернул за спину, да так, что она выскочила из плечевого сустава. От боли охранник стал терять сознание, и Грей помог ему в этом, схватив за шею и перекрыв кислород.

Когда незадачливый охранник растянулся на полу, Грей увидел на указательном пальце его правой руки такое же кольцо, как Виктор заметил у Оука, и почувствовал, как его пробрал озноб. Без сомнения, это здание заражено чумой сатанизма.

Сорвав с охранника рубашку, он перевязал себе бедро, радуясь, что Данте не зацепил ни вен, ни артерий. Еще в комнате нашелся пузырек с ибупрофеном. Перенести схватку Грею помог адреналин, но теперь боль от сломанного ребра и раны на бедре грозила взять верх. Ибупрофен, конечно, так себе обезболивающее, но Доминик забросил горсть таблеток в рот, а пузырек с оставшимися сунул в карман и осмотрел комнату.

Тут в два ряда стояли мониторы; одни транслировали изображения с камер, установленных тут и там под открытым небом, другие показывали, что происходит в помещениях. Грей увидел десятки людей, которые в основном занимались уборкой или расставляли столы и стулья. Часть помещений напоминала кабинеты или конференц-залы, другие казались религиозными центрами и комнатами для медитаций. Еще Доминик заметил кухню, столовую, небольшой тренажерный зал.

В комнате, где находился Грей, не было окон, но на одном из мониторов он увидел скромный ухоженный газончик за величественными железными воротами, и картинка показалась знакомой. У Грея возникло сильное подозрение, что он внутри стеклянного цилиндрического здания, которое возвышалось рядом с баром «666».

Часы на стене показывали семь вечера, и Грей изо всех сил надеялся, что это вечер следующего дня, а сам он провалялся без сознания не больше суток. Тогда до времени предполагаемой смерти Виктора оставались еще сутки с хвостиком.

Здешняя система сигнализации оказалась довольно сложной, но, как и большинство охранных систем, была предназначена не впускать внутрь посторонних. По отсутствию окон Грей предположил, что находится в подвале.

На мониторах значились этажи, с первого по пятый. На одном Грей увидел коридор, из которого только что сбежал, и мысленно возблагодарил британскую комедию.

В комнате не нашлось ничего интересного, кроме кольца охранника, которое Грей сунул себе в карман вместе с кошельком и сотовым телефоном. Еще он, конечно, прихватил пистолет вместе с обнаруженным в ящике стола глушителем, а потом переоделся в вещи охранника. Ремень пришлось застегнуть на последнюю дырочку.

Грей отволок по-прежнему пребывающего без чувств любителя комедий в погреб, где недавно держали его самого, надел на него наручники и ножные кандалы, а поверх расколотой квадратной крышки люка поставил штабель ящиков.

Прежде чем вернуться на пост охраны, Грей навестил дверь в противоположном конце коридора. Она оказалась заперта, и чтобы ее открыть, пришлось некоторое время повозиться с найденными у охранника ключами. Наконец один из них подошел, и за дверью обнаружился маленький лифт для технических нужд.

Идя обратно по коридору, Грей проверил остальные комнаты, и оказалось, что они тоже заставлены ящиками. Он открыл некоторые и обнаружил все те же буклеты в переводе на испанский, русский, китайский, арабский и французский.

Поразмыслив, не позвонить ли в полицию или Жаку, Грей отказался от этой идеи. У него появилась возможность обнаружить настоящий компромат, а полиция, которая, скорее всего, явится без ордера, ничем не поможет Виктору в ближайшие двадцать четыре часа, особенно если сам Грей сбежит. Быстрый обыск наверняка ничего не даст, в самом лучшем случае полицейские арестуют шестерок, а Доминику хотелось не этого. Надо, чтобы взяли Данте и Дария.

Наверняка у здания ордена были свои тайны, но чем дольше Грей смотрел в мониторы, тем меньше видел, понимая при этом, что попусту испытывает удачу: сюда в любую минуту кто‑нибудь мог позвонить или прийти.

Прямо перед дверью поста охраны находился громадный главный лифт, за ним начиналась лестница. Даже уйти отсюда было непросто: требовалось проскользнуть по территории при здании, повозиться с железными воротами, отпирая их и надеясь при этом, что никто ничего не заметит. Грей отключил защищающую весь комплекс сигнализацию, положил руки на стол перед мониторами и подался вперед.

Что он упускает?

В голову пришли два соображения. Во-первых, служебного лифта в другом конце коридора не было ни на одном мониторе. Во-вторых, Грею вспомнилось, как они с Виктором беседовали о важности символов и нумерологии в черной магии и оккультизме.

Почему этажей всего пять? А не три, не шесть, не семь? Возможно, он перемудрил, но Дарий вряд ли хоть что‑то оставляет на волю случая. А возможно, число пять имеет какое‑то символическое значение, о котором Грей и не подозревает.

Он вздохнул, дохромал до служебного лифта и отпер дверь. Проскользнул в тесную кабинку, пробежал глазами по панели управления. Подвалу соответствовала кнопка с единицей, верхним этажам – кнопки с цифрами от двойки до пятерки. Сразу под датчиком пожарной сигнализации находилась распределительная коробка. Грей попытался открыть ее ключами из связки охранника, но ни один не подошел.

Грей нахмурился. У охранников должен быть ключ от распределительной коробки. Может, конечно, он висит отдельно, но в помещении охраны его нет, а это как‑то странно. Грей поработал над замком, сложным, но все же не стопроцентно надежным. После нескольких минут прицельных нажатий и внимательного прослушивания с прижатым к панели ухом он в конце концов различил победный щелчок.

Панель опустилась, и нижняя челюсть Грея непроизвольно упала вместе с ней. Стали видны еще две кнопки, расположенные на дополнительной, скрытой панели. На нижней стояла буква «Г», а на верхней – следующая по порядку цифра.

Шестерка.

* * *

Грей понимал, что, возможно, попадет прямо в логово льва. Он закрыл двери лифта, а потом нажал кнопку шестого этажа.

Когда подъем закончился, Грей достал пистолет и, держа его на уровне груди, открыл дверь. Он оказался в пустом фойе, стены которого были задрапированы черным, а источником света служили канделябры с газовыми лампами. Тут не было слышно ни звука, лишь слабо шипел газ.

Дверь фойе открывалась в шестиугольную комнату с шестью пустыми креслами из черного дерева, из него же были сделаны стены и потолок.

Напротив того места, где стоял Грей, в дальней стене виднелась другая дверь, расписанная оккультными знаками, а скругленный потолок изображал изобилующую звездами галактику и создавал иллюзию глубины. В центре был сделан световой люк, через который сочился лунный свет. Грей дал глазам приспособиться к полутьме и подошел к двери, замок которой тоже пришлось вскрывать. Взгляд зашарил по открывшейся перед ним комнате, фиксируя пол с многочисленными подушками, персидский ковер, шелковый тюль, обитые бархатом стены и десятки стоящих повсюду незажженных свечей. В центре мелом был начертан большой треугольник, вокруг него теснилось множество других символов. У Грея создалось четкое впечатление, что ночью на этот этаж никто не придет.

Внутри гардеробной он обнаружил вешалку с шелковыми мантиями, коробки свечей и полки, заставленные массажными маслами и секс-игрушками. Рядом в нише за занавесью располагалась мраморная ванная комната с зеркалом во всю стену, душем, гигантским джакузи и шкафчиком, полным шприцев и медикаментов.

Грей зашел в другую отгороженную занавесью нишу и оказался в кабинете со множеством книжных стеллажей, которые ломились от томов по магии и оккультизму. Некоторые полки были целиком посвящены описаниям завязанных на сексе практик, старинных и современных. Гобелен на одной из стен изображал дерево, корни которого уходили в груду гниющих тел, а на ветвях сидели стервятники и клевали трупы.

На письменном столе в центре кабинета стояла док-станция для ноутбука. Отсутствие самого ноутбука подтвердило подозрения Грея: Дарий уже запустил в действие план, который должен окончательно воплотиться завтра в полночь.

Доминик порылся в столе, прихватил стопку папок с квитанциями и документами. Еще одна дверь вела в скромную кухоньку, а потом Грей застыл перед черной деревянной дверью, вызывавшей у него весьма неприятное ощущение.

Она оказалась не заперта. Грей открыл ее.

Центр квадратной комнаты с каменными стенами занимала громадная урна, из устья которой вырывались языки пламени. Проведя исследование и побеседовав с дастуром Завери, Грей знал, что находится в аташкадехе, храме огня, символизирующем в зороастризме очищение. Там постоянно горит поддерживаемый жрецами огонь. Еще он знал, что в качестве топлива, как правило, используется сандаловое дерево, однако по исходящему от урны смраду животного жира и грудам бугристых костей вдоль одной из стен Грей пришел к диковатому выводу о том, что для последователей Ахримана этот огонь не только служит символом очищения, но и выполняет другие функции.

У дальней стены расположился огромный стеклянный террариум, где кишели змеи, пауки и всевозможные насекомые. Грей знал, что зороастрийцы считают отвратительным все, что ползает и пресмыкается. Этот зал был кощунством, извращением идеи храма огня.

Итак, логово жреца Ахримана находится именно здесь.

Грей не был социологом, но почти не сомневался, что восторженных новообращенных последователей Ордена нового просвещения могут оттолкнуть наркотики, секс и черная магия, притаившиеся на верхнем этаже. Сколько еще, подумалось ему, существует скрытых святилищ, которые выглядят похожим образом? Кто знает, что прячется под вуалями, в святая святых, за пресловутыми и порой слишком реальными завесами?

Он вышел из комнаты и обследовал весь этаж в поисках потайных дверей, сейфов и всего того, что могло дать новые сведения о завтрашней ночи. Ничего не обнаружив, Доминик встал в центре зала с шестью подобными тронам креслами и стал смотреть в световой люк, вздрагивая от боли в бедре. Если что‑то здесь и говорило о причастности Дария, оно или давно исчезло, или погребено среди тех папок, которые Грей держал в руках. Пришло время выметаться из этого дурдома.

Грей вернулся к лифту и спустился в подвал, собираясь заскочить на пост охраны, отключить внешнюю сигнализацию и выйти прямо через главный вход под предлогом патрулирования периметра. Придется очень постараться, чтобы скрыть хромоту, но, если удастся добраться до ворот прежде, чем его остановят, у него будет шанс. Вот сбежать из этого района будет посложнее: Грей подозревал, что он кишит сатанистами.

Можно было позвонить в полицию с телефона охранника, но рисковать, связываясь с органами, пожалуй, все‑таки по-прежнему не следовало, к тому же Грей не собирался никому отдавать найденные папки. Вместо этого он позвонил в справочную, узнал телефон службы такси и попросил, чтобы водитель встретил его на перекрестке в двух кварталах от бара «666».

Когда Доминик направился по коридору к посту охраны, его дверь вдруг распахнулась, и оттуда вывалилась группа вооруженных мужчин. Грей выругался и попятился. Должно быть, его засекли по мониторам, когда он покинул служебный лифта.

Вытащив пистолет, Грей выстрелил в грудь первому из мужчин, вызывав общее замешательство, хотя преследователи могли бы догадаться, что он завладеет оружием охранника. Доминик отступал, пригнувшись и продолжая вести огонь, чтобы удержать преследователей на расстоянии, пока он не доберется до лифта. Его пальба уложила еще как минимум троих, но и ему пуля чиркнула по боку, чуть ниже поврежденного ребра.

Грей ввалился в лифт и захлопнул дверь. Еще один раунд ему было бы не продержаться. Снаружи доносились выстрелы и крики, и он не стал терять время. Оставалось нажать только одну кнопку, и Доминик яростно вдавил ее в панель.

Глава 51

Жара была невыносимой, но ощущение изоляции мучило даже больше. Мир застыл, а Виктор поднимался все выше, и его чувство времени сперва ослабло, а потом и вовсе отказало.

Преодолев примерно четверть подъема, он словно бы оказался в пузыре из мерцающего жара и боли; по телу струился пот, каждая мышца пульсировала, а мозг вопил, что надо поступить разумно и прекратить восхождение.

На полпути Виктор остановился на отдых в чахлой тени высохшей сосны. Глотнул воды из фляги, заставляя себя приберечь остаток на обратный путь. Отдышался, встал и бросил взгляд через лощину туда, где оставил проводника.

Выяснилось, что Антонио и след простыл. Виктор решил, что тот, наверное, отошел облегчиться.

Взгляд профессора скользнул вниз и уперся в фигуру у подножия утеса, поднимающуюся по той же тропе. Виктор схватил бинокль, настроил его и ругнулся. За ним следовал человек из магазина Золтана, позже появившийся и в Йорке.

Виктор убрал бинокль в рюкзак и продолжил путь, на этот раз во имя спасения собственной жизни. Он карабкался по ненадежным камням и длинным скальным плитам, скользил по гладким поверхностям, помогая себе руками, когда подъем становился почти вертикальным, попеременно то восхищаясь теми, кто построил монастырь в столь абсурдном месте, то ненавидя этих людей. Тому, у кого нет армии гарпий, нечего и мечтать о штурме горной обители.

О человеке внизу профессор старался не думать, понимая, что шансов против преследователя у него нет: тот гораздо моложе, к тому же, скорее всего, обладает навыками профессионального убийцы, а сам он уже почти без сил. Единственная надежда – добраться до монастыря и молиться, что там ему помогут.

Радек остановился посмотреть в бинокль на преследователя и с замиранием сердца понял, что тот движется вдвое быстрее. Ноги у профессора так болели, что он даже подумывал сойти с тропы и спрятаться среди подвявших кактусов и колючих пальм. Впрочем, он быстро сообразил, как нелепо в его шестьдесят и с учетом семи футов роста пытаться укрыться на хорошо просматриваемом склоне сицилийского холма за кактусами, каждый из которых не больше фута вширь. Преследователь легко его заметит, хоть чуть-чуть отклонившись в сторону. В сотый раз пробормотав свое «do prdele», Радек направил всю силу воли до капельки на оставшийся подъем.

Неизвестно как, но Виктор первым достиг верхней точки тропы. Перед ним вертикально футов на пятьдесят вздымался утес, преодолеть который без снаряжения было невозможно. Тропа тянулась теперь вдоль утеса, огибая его. Каждый вдох давался Виктору с трудом, но он не смел медлить, зато решился бросить взгляд вниз, на длинную гранитную скалу, похожую на кусок колотого льда в прожилках копоти. Преследователя нигде не было видно, и это насторожило еще сильнее. Вдруг он совсем рядом, за кустом, и уже прицелился в Виктора? Или ему известен другой путь на вершину?

Профессор продолжал двигаться вокруг утеса. Тропа привела к узкой расщелине. Виктор протиснулся в нее, пробираясь по природному углублению в скале, а потом повернул за угол и увидел, чем заканчивается тропа. Тело ослабло в отчаянии: путь преграждали железные ворота пятнадцати футов высотой и шириной во всю расщелину. На них не было ни ручки, ни замка, не существовало и способа как‑то их перелезть. Виктор изо всех сил навалился на ворота, но те даже не дрогнули. Их построили, чтобы они могли при необходимости сдержать небольшую армию.

Сзади раздался шум, стало слышно, как сыплются вниз камни. Виктор принялся колотить по воротам и кричать по-итальянски, хотя голос у него ослаб из-за нечеловеческого напряжения недавнего подъема:

– Здесь есть кто‑нибудь?

Он вытащил нож и подумал, не метнуться ли обратно на склон, прежде чем преследователь доберется до узкого прохода – тогда, во всяком случае, Виктор будет стоять выше, а это преимущество, пусть в глубине души профессор и понимал, что оно не имеет никакого значения. Снизу снова донесся шум, и Радек еще раз в отчаянии ударил по воротам:

– Откройте!

– Кто там?

Виктор подскочил на месте, ведь он уже решил, что в монастыре не осталось насельников. Голос раздался с противоположной стороны ворот – мужской голос, произносивший английские слова с итальянским акцентом, голос образованного человека, в котором звучали властные нотки.

Голос монаха.

– Я профессор Карлова университета в Праге, – объяснил Виктор. – Пожалуйста, поторопитесь, меня преследуют. Некогда объяснять.

– Зачем вы пришли?

Радеку захотелось завыть от отчаяния, но он умудрился ответить:

– Я еще и частный детектив, работаю с Интерполом, пытаюсь раскрыть серию убийств. И сейчас, если вы меня не впустите, произойдет еще одно.

– Последний человек, которого я впустил, оказался обманщиком.

– Я иду по его следу, – сообщил Виктор, – потому и оказался здесь. Не знаю, как мне вас убедить, могу только поклясться, что говорю правду.

Наступило долгое молчание. Каждая проходящая секунда как раскаленной иглой впивалась в сознание Виктора, который остро чувствовал, как истекает время. С ножом в руке он прижался спиной к воротам и ждал, когда в затененной расщелине появится его преследователь.

До слуха снова донесся звук падающего камня, на этот раз – с противоположной стороны расщелины. Наконец монах сказал мрачным голосом:

– Отрекитесь трижды от имени Ахримана, и я открою ворота.

Виктор не мешкал.

– Ахриман, я отрекаюсь от тебя. Ахриман, я отрекаюсь от тебя. Ахриман, я отрекаюсь от тебя!

Ворота со скрежетом открылись. Виктор поспешил протиснуться вовнутрь, и громадные створки сошлись у него за спиной.

* * *

Грею было понятно назначение остальных кнопок: если нажать одну из них, лифт либо остановится на одном из главных этажей, где не продохнуть от сектантов, либо наверху, откуда нет выхода. Он беспокоился лишь, что последняя кнопка заставит лифт приехать в какое‑нибудь подземелье, но выбора у него не было.

Спуск завершился, и когда дверь открылась, Грей увидел подобие небольшого гаража на четыре машины. Три места пустовало, но с последнего на Доминика, как глаза темного спасителя, глянули фары черного БМВ.

Грей ринулся к машине, ожидая, что придется терять драгоценное время, заводя ее без ключа. Но ключи торчали в замке зажигания – редкий дар капризного бога везения. Автомобиль взревел и двинулся к единственному выходу, который выглядел как недлинный тоннель, заканчивающийся широкой стальной дверью. Грей нажал кнопку дистанционного управления на солнцезащитном щитке со стороны водителя, и дверь поднялась. Машина помчалась по подъездной дорожке, которая, как было видно в зеркало заднего вида, вела к заброшенному с виду зданию.

Грей оказался на улице, застроенной покрытыми граффити складами, и предположил, что Дарий выкупил полуразрушенный квартал целиком. Еще два перекрестка – и он миновал сверкающее стеклянное здание (оно осталось слева), а потом оказался в лабиринте Восточного Лондона.

Никто его не преследовал, и Грей предположил, что никто из оставшихся в здании не имел ни малейшего понятия о служебном лифте, шестом этаже, потайном гараже и о том, что должно произойти следующей ночью.

* * *

Минуя стеклянное здание, Грей заметил между самыми верхними окнами и крышей довольно большой участок глухой стены. За ней‑то и находился шестой этаж, где не было окон. Сторонний наблюдатель счел бы стену причудой новомодной архитектуры и ни о чем не догадался. А венчающий крышу стеклянный купол маскировал круглую центральную комнату и световой люк.

Умно.

Грей снова выехал на Хакни-роуд и остановился у аптеки купить лекарств и перевязочных материалов. Потом приобрел в винном бутылку рома, нашел закрытую парковку и занялся своими ранами. Первая медицинская помощь не была его коньком, но армейской подготовки хватило, чтобы продезинфицировать раны, остановить кровопотерю, наложить швы, сделать перевязку и пережить следующие несколько дней. Во всяком случае, Доминик на это надеялся.

Поврежденные ребра и травма головы не представляли опасности, пуля прошла по касательной, вырвав клок мяса с четвертак размером, а вот ногу следовало показать врачу. Грей знал, что иначе рискует заполучить инфекцию с последующими долгими неприятностями. Да и если он потеряет много крови, никому от этого хорошо не будет.

Он купил в магазине «Водафон» одноразовую трубку, поскольку сотовый охранника оставил в гараже, опасаясь, что его могут отследить. От внедорожника Грей тоже собирался избавиться, как только окажется в Центральном Лондоне. Первым делом он попытался дозвониться Виктору, но его сразу перенаправили на голосовую почту. Грей нахмурился. Приходилось признать, что у босса какие‑то неприятности. Происходящее не вписывалось в схему других убийств, как, впрочем, и сам Виктор. С ним у Дария были личные счеты, а в таких случаях возможно все.

Грей невольно вспомнил о Данте.

Вспомнил, как тот мучил его самого, о людях, которых Данте убил, о безразличии, с которым убежденный сатанист относился к жизни и к человеческому достоинству. А потом мысли ушли, и Грея поглотила слишком знакомая ярость, пылавшая в нем громадной печью, огонь в которой поддерживала царящая в мире несправедливость.

Доминик взрывался от малейшей непорядочности, что было его главной слабостью. И не только потому, что грозило ему гибелью: вспышки гнева могли легко перерастать в насилие.

Сам он вырос в семье, где царила жестокость. Отец с ранних лет избивал его, и сейчас Грею было стыдно служить звеном в цепи насилия, прискорбной практики, которую человечеству еще только предстояло преодолеть. Иисус, Ганди, Мартин Лютер Кинг изменили мир своей миролюбивой философией, однако они были куда лучше Грея. Он ненавидел то, что сделало с ним насилие, но мог играть лишь теми картами, которые сдала ему жизнь, и стараться прервать цепь насилия единственным известным ему способом.

Данте тоже оказался втянут в насилие. Грей понимал его чувства, но ни в коем случае не оправдывал убийцу. Доминик как никто другой знал, что творить насилие – это выбор, который Данте делал снова и снова. И хотя этого разнузданного садиста следовало остановить, когда они еще раз встретятся, Грей должен был убедиться, что действует не по указке гнева, а лишь из необходимости. Да, угару насилия легко поддаться, но Грей знал: потеряв контроль над чувствами, он уподобится Данте и станет таким же лишенным моральных устоев рабом собственной ярости.

Именно это страшило Доминика Грея больше всего.

По дороге в Центральный Лондон он проверил голосовые сообщения. От Виктора по-прежнему не было ни словечка. Но одно сообщение заставило его прижать телефон к уху.

Оно было от Анки.

Девушка звонила ему меньше получаса назад, в девять вечера, и просила встретиться в ресторане Вест-Энда. Говорила о своем ощущении, что вот‑тот должно произойти нечто ужасное, и обещала ждать его, если понадобится, хоть всю ночь напролет.

Первая мысль Грея была о том, что ее звонок пугающе совпадает по времени с его побегом. Вторая – что Анка, возможно, единственный человек, способный помочь ему найти Дария и Виктора. Третья – что звук ее голоса пробирает до костей, заставляя резонировать все тело.

Четвертая мысль напомнила, что он голоден как волк.

Глава 52

Монах в джинсах и поношенной рубашке казался примерно одних лет с Виктором. Он был крепким мужчиной, невысоким и коренастым. Подстриженная седая борода скрывала нижнюю часть круглого лица. Когда монах заложил ворота засовом толщиной с ногу Виктора, профессор с сомнением посмотрел на их верхнюю часть.

– Хоть я и не заметил у преследователя рюкзака, у него может быть снаряжение для скалолазания.

Монах извлек из заднего кармана джинсов весьма современный пистолет.

– Ворота – это еще не последняя линяя обороны.

Оглядев оружие, Виктор догадался:

– Вы один из «Тутори». Монах-воин.

Его собеседник не стал спорить, и Радек огляделся по сторонам. Он стоял на невидимой снаружи плоской макушке горы площадью в сотню ярдов, поросшей травой и усеянной камнями, среди которых торчало несколько неприхотливых сосен. На противоположном конце поднимался каменный вал, который профессор заметил еще из долины. Сейчас стало ясно, что это не вал, а маленькая, похожая на крепость гранитная церквушка, окруженная с трех сторон железной оградой. С четвертой стороны был отвесный обрыв.

Виктор задумался о долгом и сложном подъеме, расщелине, которая заканчивалась воротами, неприступной церкви, обо всей этой средневековой крепости, возведенной на скале, в глуши, на краю света.

Что она защищает?

В центре площадки стояло прямоугольное каменное жилище с черепичной крышей, из которой торчала печная труба. Уединенность обители не слишком удивила Виктора. Ему довелось повидать всевозможные проявления аскетизма по всему миру, поэтому крайности, на которые люди порой готовы пойти во имя религии, веры или просветления, больше его не поражали. Радек встречал бичевавших себя священников, покрытых гноящимися ранами; монахинь, которые постоянно поднимались на молитву и потому никогда не спали больше часа подряд; шаолиньских монахов, медитировавших под грузом огромных камней; тибетских лам, обитавших в пещерах на высоте в двенадцать тысяч футов и защищенных от холода лишь тонкой одеждой.

В своем стремлении к божественному, подумалось Виктору, некоторые люди приобретают сверхчеловеческие качества.

Монах подвел его к стоящему перед домом стулу, развернутому к воротам.

– Подождите здесь.

Сам он зашел в дом, а Виктор уставился на ворота, готовый крикнуть, если кто‑то появится. Странно, но от скальной расщелины не доносилось никаких звуков, которые говорили бы о попытке проникнуть на территорию монастыря. Профессор предположил, что преследователь ищет другой вход, но чувствовал себя в безопасности рядом с монахом, на территории твердыни, чей возраст исчислялся веками, и к тому же слишком вымотался, чтобы анализировать ситуацию более глубоко.

День стал клониться к вечеру, долина внизу уже не ошеломляла своим видом и при этом казалась какой‑то неземной; пирамидальные склоны холмов в сумерках приобрели розоватый оттенок. Вернулся монах, держа в одной руке второй стул, а в другой – стакан воды.

– Я брат Петр.

Виктор принял у него стакан.

– Спасибо, отче. И за воду, и за спасение моей жизни.

– Зовите меня братом или просто Петром. Я принял монашеские обеты, но не рукоположен в священники. – Он уселся на стул рядом с Виктором лицом к воротам, держа пистолет на коленях. – За пределами этих стен мало кому известно о «Тутори электус». До прошлого года я бы даже сказал, что о нас не знает никто, кроме горстки людей в Ватикане.

– Я изучаю историю, – сообщил Виктор.

– Чтобы стать профессором, нужно уметь учиться, – кивнул монах. – Что же за предмет, требующий знания таких эзотерических материй, вы преподаете?

– Религиозную феноменологию.

Брат Петр повернулся к Радеку:

– Интересно. И чему вы приписываете происхождение необыкновенных религиозных явлений, которых вам за долгие годы наверняка довелось навидаться немало?

– Феноменолог не интересуется вопросами происхождения.

– А человек интересуется.

Виктор сделал большой глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло. Лично его эти вопросы очень даже интересовали.

– От кого вы убегали? – спросил монах.

– От члена секты под названием Церковь Зверя.

– Знаю я их, – тихо проговорил брат Петр, и его рука переместилась поближе к пистолету. – Как вы докажете, что ваши слова – не хитрая уловка, чтобы проникнуть сюда?

– Сектанты не подослали бы к вам пожилого профессора, – усмехнулся Виктор. – А еще я полагаю, что после недавних событий никто из L’église de la Bête не посмеет отречься от имени Ахримана. Насколько я знаю, кое-кто возрождает Ахриманову ересь.

Брат Петр направил пистолет на ворота, костяшки его пальцев побелели от напряжения.

– Этого‑то я и боялся.

– Как я понял, «Тутори» обосновались здесь, разобравшись с изначальной ересью. Но почему?

Прежде чем ответить, монах поджал губы, и Виктору послышались в его голосе нотки покорности, а то и обреченности.

– В силу своего призвания я религиозен, но… давайте скажем так: вера никогда не была моей сильной стороной. Однако я человек долга.

Брат Петр повернул голову к дому, и на этот раз у него на лице была написана такая боль, а во взгляде читалось столько душевного страдания, что Виктор тоже был тронут.

– Мы сокрушили ересь Ахримана, – продолжил монах, – но исходящая от веры в него угроза никуда не делась. Не так‑то просто победить ложного бога и его концепцию. В Ватикане опасались, что ересь возникнет снова, и велели «Тутори» вечно быть начеку. Это может показаться крайностью, но на самом деле ничем не отличается от любого внутрицерковного аппарата, позволяющего поддерживать веру в добром здравии. Просто у нас довольно необычная задача.

– Но почему вы осели именно здесь? – поинтересовался Виктор.

– Как написано в книгах по истории, лидер еретиков обладал сверхъестественной красотой и харизмой. Еще там сказано, что он мог свободно перемещаться по свету, как и сам Ахриман, появляясь по собственному желанию где угодно.

– Три легендарные способности дьявола, – пробормотал профессор, – которые изначально приписывались Ахриману.

– Чепуха, конечно, во всяком случае для меня. Но в шестнадцатом столетии она не казалась чепухой, и тогда верили, что жрец обретает подобные способности после прочтения кое‑какой книги, определенного оккультного труда.

От почти незаметно движения возле ворот у Виктора перехватило дыхание, но это просто птица качнула ветку одной из сосен.

– «Гримуар Ахримана», – произнес профессор.

– Вы видели упоминания о нем?

– Да. Почему «Тутори» просто не сожгли эту книгу?

– Ватикан может уничтожить копии, устраивая публичное шоу, но там всегда оставляют оригиналы, чтобы изучать их и сохранять знания. Даже нечестивые.

– Но столь опасные знания, как эти, – заметил Виктор, – тем более в те времена…

– Потому‑то и возникла эта абсурдная крепость в глухомани. Ватикан не любит отступать от традиций, и по сей день тут должны непременно обитать два монаха. – Брат Петр скривился, но Виктор увидел у него в глазах тоску от несуразности отшельнической жизни. – Хотя лично я думаю, что монастырь существует до сих пор только благодаря исключительному вину из винограда, который мы выращиваем на склоне холма.

– Как Кроули обнаружил это место?

Брат Петр пронзительно посмотрел на Виктора.

– Откуда вам известно, что он здесь побывал?

– Я узнал, что «Тутори электус» якобы распустили в Палермо, и навел справки, учитывая школу магии Кроули, которая находилась в Чефалу.

– Конечно, в окрестных деревнях известно о нашем монастыре, хотя его подлинной истории никто не знает. Алистер был умным человеком и навестил наших предшественников.

– Как я понимаю, ему дали от ворот поворот, – сказал Виктор.

– Алистер грозил братьям магической расправой, а они в ответ пообещали отправить его вниз по обрыву за нашей крепостью. Вскоре после этого Кроули выслали из страны. За долгие века нас нашли еще несколько человек, и с тем же результатом. – Взгляд монаха опять переместился на дом, а кулаки сжались. – Так было до прошлого года.

– Дарий?

Петр резко повернулся к Виктору:

– Вы его знаете?

– Знал много лет назад.

Монах смотрел сквозь собеседника, его лицо застыло в напряжении.

– Он забрал книгу, так? – спросил Радек. – Поэтому вы и попросили меня отречься от имени Ахримана. Не из-за ваших верований, а из-за того, во что верит Дарий.

– Я тогда спустился в деревню за припасами. Ему, видимо, было известно, когда я обычно прихожу. Мой брат, второй монах… был не в себе… уже некоторое время.

– Ваш брат во Христе и по «Тутори»?

– И по рождению тоже. Он мой единственный родственник. После того, что с ним сделали, я молил его вернуться в Рим, чтобы сюда прислали кого‑нибудь другого. Но он отказался.

Взгляд Виктора скользнул в сторону дома.

– Вы не сообщили в Рим о том, что произошло?

– Брат предпочитает уединенную жизнь и не хочет, чтобы его выставляли на всеобщее обозрение. – Виктор не мог понять, о чем говорит брат Петр, но тот встал и устало вздохнул: – Идемте. Он захочет с вами поговорить. – Он подвел профессора к двери и сжал ему руку повыше локтя. – Его зовут отец Анджело, и вам нужно собраться с духом. С моим братом сотворили ужасное. В отличие от меня, он поистине святой человек.

Глава 53

Анка не назвала номер своего мобильного, голосовое сообщение пришло со скрытого номера. «Она не оставила мне выбора, – подумал Грей. – Не сомневается, что я приду».

Он бросил машину на крытой парковке и спустился в метро. Доминик не знал заведения, которое выбрала Анка, но когда‑то работал вышибалой в Сохо и поэтому хорошо ориентировался в том районе.

Он вышел на Пиккадилли, поднялся на длинном эскалаторе на улицу и оказался в мешанине людей, неоновых рекламных щитов и гигантских видеоэкранов. Раньше, стоя на Пиккадилли-Серкус, Доминик представлял себе путешественника из далекого будущего, который наткнулся на руины площади: шум и огни исчезли, и все вокруг напоминает монолитные остатки антиутопического лабиринта Минотавра. Теперь тот старый образ показался жутко актуальным: Грей превратился в заблудившегося воина, который пытается раскрыть тайны лабиринта, прежде чем чудовище проглотит всех живых.

Оставив позади хаос Пиккадилли, Грей проковылял по Шафтсберри с ее театрами и углубился в извилистые улицы Сохо. Сделав остановку в раскрученном секонд-хенде, чтобы избавиться от перепачканной в крови униформы охранника и переодеться в джинсы с черным свитером, он стал протискиваться через толпу татуированных и пирсингованных лондонцев, привлекая взгляды своей простой внешностью. Ему пришлось закинуть в себя еще обезболивающих, а потом Грей срезал путь по переулку и увидел расположенное в кирпичном доме кафе, о котором говорилось в Анкином сообщении.

Ее он заметил сразу. Анка сидела на террасе в обтягивающей кожаной куртке, с ниспадающими на ключицы светлыми волосами. В кафе, полном модных, лощеных и красивых европеек, Анка все равно бросалась в глаза, как вспышка молнии в безлунном небе.

Грей окинул взглядом ресторанчик и улицу, не заметил ничего неуместного и зашагал к столику девушки. Напряженное выражение ушло с ее лица, когда он приблизился, но Грей с ходу выложил на стол купюру в двадцать фунтов:

– Хватит счет оплатить?

– Да, но…

– Тогда идем, – скомандовал Грей.

– Я только пришла, и никто не знает, что я здесь.

– Идем.

Она обиженно поджала губы, но взяла сумочку и встала.

– Что с тобой случилось? Почему у тебя такой вид, как будто тебя только что…

– Похитили и мучили? Потому что так оно и было.

Анка схватила его за руку.

– Ты же не думаешь, что я имею к этому какое‑то отношение?

Его взгляд не дрогнул, оставшись таким же спокойным.

– Когда дело касается тебя, я не знаю, что и думать.

Они стояли посреди улицы. Анка смотрела ему прямо в глаза, и выражение ее лица было честным, а в позе не сквозила неловкость. Она протянула руку и погладила его по щеке.

– Даже предположить не могу, что случилось. Но наверняка что‑то ужасное, если не обошлось без участия Данте.

Во всяком случае, она хотя бы не давала ему пустых обещаний, не твердила, что ей можно доверять. К сожалению, особого выбора у него не было. Он взял девушку под руку и повлек по улице.

– Куда мы идем? – спросила Анка.

– В другое кафе.

* * *

Они перешли Риджент-стрит, и Грей повел спутницу в другую часть Вест-Энда, где было больше жилых домов. Это казалось несколько рискованным, но им следовало затеряться в толпе, чтобы за ними точно никто не смог следить. А если кто‑то все же появится, Грей будет точно знать, кого винить.

Без единого слова он петлял по тихим улицам и переулкам, сосредоточившись на ходьбе. Пока они шли, Анка цеплялась за его руку и нервно заглядывала за каждый новый угол. Пока что Грей не заметил ничего необычного, и к тому времени, когда они достигли намеченной им цели – укромной площади, от которой в разные стороны разбегались пять улиц, – он убедился, что за ними не следят.

Он отвел девушку в бистро посреди площади. С одной стороны от заведения располагалась кофейня, с другой – ресторан пенджабской кухни. Грей когда‑то встречался с официанткой, которая работала в этом бистро, и после окончания ее смены они обычно шли в ночной клуб на противоположной стороне площади.

Грей попросил столик возле одного из окон, откуда были видны все пять разбегающихся от площади улиц. Ему было известно, что задняя дверь ресторана ведет в переулок и что выходов здесь предостаточно.

Когда они сделали заказ, Анка сказала:

– Я никогда раньше не замечала этой площади. Тут очаровательно.

– Тут было бы очаровательно при других обстоятельствах, – возразил Грей. – А теперь позволь спросить: что помешает Дарию показать свой фокус-покус и выпрыгнуть откуда‑нибудь, как чертик из табакерки, чтобы нас поприветствовать?

– Ты ведь не думаешь, что он на такое способен? И спрашиваешь не поэтому.

– Нет, – признал Грей.

Она отвела взгляд.

– Ты все еще меня подозреваешь.

– Не принимай близко к сердцу, ты тут ни при чем. Просто у меня вообще туго с доверием.

– Значит, ты мне не доверяешь.

– Думаю, ты искренне полагаешь, будто тебе известна правда. Но ты можешь и ошибаться.

Анка погрустнела, и Грей напомнил себе, что она спасла ему жизнь.

– Возникает вопрос, почему ты совсем не волнуешься, – заметил он, – но давай не будем на этом останавливаться. Где ты была? И почему позвонила мне?

– Я пряталась, но что‑то явно должно произойти. Думаю, завтра вечером. И я очень даже волновалась, просто не о том, что сегодня может объявиться Саймон. Сейчас он слишком занят, чтобы пытаться меня найти.

– Тогда о чем ты волновалась?

Анка взглянула ему прямо в глаза:

– О тебе.

– Судя по моему славненькому разговору с Данте, тебе стоило бы поволноваться о себе. Наш друг в основном интересовался твоим местонахождением. – Лицо девушки побледнело, и Грей добавил: – И это навело меня на мысль, что ты ошибаешься и Дарий не способен так уж запросто перемещаться по миру.

Она поджала губы.

– Я пришла к такому же выводу. Не знаю, что требуется для перемещения, – какое‑то заклинание, личная связь с человеком, к которому хочешь переместиться, не слишком большое расстояние или что‑то еще, – но, думаю, его возможности ограничены. Хотя в любом случае, – заторопилась она, заметив, какой взгляд стал у Доминик, – то, что с тобой случилось, просто ужасно. Данте – настоящий злодей.

– Можешь не убеждать меня в этом, – скривился Грей.

– Ты из-за него хромаешь?

– Да.

Девушка прикрыла рот рукой.

– И все по моей вине.

– Данте сам в ответе за свои поступки.

Анка вернула руку на колени и отвела взгляд.

– Я видела его вчера вечером вместе с Дарием. Тогда я и поняла: что‑то будет.

– Ты же говоришь, что пряталась, – поймал ее на слове Грей.

– Я… присутствовала при их разговоре.

– Ага. Хочешь сказать, как со мной тогда?

Она прикусила губу.

– Нет, не так. Я просто вроде как была там… мысленно.

Грей откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

– Почему ты не сказала мне, что увлеклась оккультизмом еще до встречи с Дарием?

– Что?

– Ты изучала оккультизм до знакомства с Дарием или нет?

– Ты что, копался в моем прошлом?

– Анка, просто ответь на вопрос.

В ее взгляде появилось отчаяние.

– Без тебя я совершенно одна в этом безумии. Конечно, я изучала оккультизм до знакомства с Дарием. А ты не стал бы, если бы вдруг почувствовал, как твой дух отделяется от тела и летит куда‑то сквозь стены? Я никогда в жизни так не боялась. А все вокруг твердили, что я одержима дьяволом, и я начала им верить. Я искала ответы везде, где только могла, задолго до появления в моей жизни Дария.

Она с трудом сглотнула, как будто в горле у нее стоял комок, и теперь уже Грей коснулся ее руки.

– Прости. Конечно, тебе не оставалось ничего другого, – сказал он. – Любой на твоем месте поступил бы так же. Я проверял тебя, потому что хотел убедиться в твоей честности.

– Понимаю, – прошептала Анка. – Наверное, сейчас нельзя просить о большем.

– Если переживем завтрашний день, может, нам удастся поговорить. – Грей снял ладонь с ее руки. – Но мне нужно спросить у тебя еще одну вещь.

– Вопросов я не боюсь.

– Почему Данте зовет тебя Евой?

– Узнав, кто такой Саймон на самом деле, я дала ему отпор, – объяснила девушка. – Он твердил, что мы должны начать все сначала, стать новыми людьми. И спросил, может ли называть меня Евой. Сказал, что это имя для нового старта. А я так боялась Саймона, что согласилась.

Отчасти Грею даже хотелось найти брешь в Анкиных ответах, потому что тогда все вернулось бы к нормальному порядку вещей, а сам он понял бы, на каком они свете. Но ему не удавалось подловить ее, как он ни старался. Похоже, девушка говорила правду. Грей очень медленно кивнул ей, а она сжала ему руку и пробормотала:

– Спасибо.

Грей сделал глоток воды.

– Давай вернемся к прошлой ночи. Поможет все, что тебе удастся вспомнить.

– Детали я не разобрала, поняла только, что завтра вечером готовится нечто важное.

– Ты не знаешь, где они будут? – спросил Грей.

– Они ничего не говорили про отъезд, так что, скорее всего, останутся в Лондоне. Дарий спросил Данте, все ли готово для завтрашней ночи, и Данте ответил, что да. И еще они упоминали хакера.

– Который компьютеры взламывает?

Она развела руками:

– Думаю, да. Но не уверена.

– Любопытно, – протянул Грей.

– Из важного я уловила еще фразу, что за всем будет наблюдать Внутренний совет.

– Ты узнала какие‑нибудь имена, адреса, хоть что‑то?

– Нет, ничего такого, – помрачнела Анка. – Извини. Но что бы они ни готовили… боюсь, это будет ужасно.

– Тут ты права. Тебе известно что‑то еще, ведь правда?

Она опустила взгляд.

– Всплывало имя Виктора.

Грей сжал челюсти.

– Опять только впечатление, никаких деталей?

– Прости, пожалуйста, – снова извинилась девушка, касаясь его руки.

Принесли заказ, и Грей стал без всякого удовольствия поглощать еду, словно закидывая топливо в топку. Потом попросил двойной эспрессо и счет, заплатил наличными, а когда вставал, вынужден был схватиться за стол: пульсация в бедре от резкого движения стала почти невыносимой. Наконец Доминик оттолкнулся от столешницы и сказал:

– Идем.

Глава 54

Брат Петр придерживал дверь, когда Виктор входил в крошечную спальню, где витал смрад разложения. У дальней стены стояла койка, в изголовье у нее располагался деревянный прикроватный столик, на нем – масляная лампа, тазик с водой и Библия в кожаном переплете с истертой до дыр обложкой.

Несмотря на годы работы, во время которой ему довелось повидать всякое, Виктор вздрогнул, разглядев почти бесплотную оболочку человека, навзничь лежащую на койке. На лбу у него была грязная повязка. От глаз остались лишь пустые провалы с коркой запекшейся крови, а рябое лицо, казалось, изуродовала какая‑то ужасная болезнь. Непричесанные жидкие белые волосы рассыпались по простыне.

Виктор не мог определить его возраст. Человек на койке казался гораздо старше Петра, но, возможно, дело было в его тяжелом состоянии.

– Прошу прощения за мой вид.

Четкий шепот больного не соответствовал внешности и являлся полной противоположностью манере говорить, свойственной его брату. В голосе отца Анджело, несмотря на ужасные увечья, звучало смирение души. Виктор подумал о собственном теле, которое нещадно болело, о всевозможных ранах, которые ему доводилось получать в прошлом. Ни разу они не были столь же тяжелыми, и сам он никогда не переносил страдания так же стойко, хотя ему было космически далеко до той муки, которую терпел сейчас лежавший перед ним человек. Потом Виктор заметил запястья священника. Тот лежал, вытянув руки вдоль туловища, и повыше каждой ладони виднелись покрытые коркой гноя язвы с кровоточащими краями. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что язвы совершенно круглые и расположены абсолютно симметрично.

Виктору как‑то довелось видеть такие. Тогда он навещал в Уганде католического священника, у которого, по слухам, появились стигматы. По всему миру были отмечены сотни подтвержденных случаев их возникновения, и Виктор давно уже перестал сомневаться в существовании этого феномена. Он считал, что стигматы возникают скорее в результате самовнушения, чем глубокой веры, как особенно яркая психосоматическая реакция. Механизм был тот же, что и у способности жрецов джуджу заставлять тела верующих покрываться болячками и нарывами. Необъяснимая странность в случае священника из Уганды заключалась в том, что кровь, сочащаяся из ран, была другой группы, не той, что у него. Доказать мошенничество не удалось, а никаких других объяснений медики предложить не могли.

– Не все, что вы видите, сотворил мой предыдущий гость, – сказал отец Анджело. – Я и до него некоторое время… болел.

– Не тревожьтесь, отче. Ваш вид меня не пугает.

– Вы Виктор Радек?

– Верно. Но я не представился вашему брату.

– Ваше имя назвал мне наш предыдущий посетитель. – Больной дрожащими пальцами ухватился за железный крест, прикрепленный к четкам на шее. – Последователь Ахримана.

Радек не сказал ни слова, но в груди нарастала волна дурноты. Неужели Дарий действительно мог сотворить такое? Виктор старался не смотреть в лицо священника, но взгляд невольно возвращался к пустым глазницам.

– Вы гадаете, почему он оставил меня в живых. Зачем ему было утруждать себя и клеймить меня своей ересью, вырывая глаза, уродуя тело и оставляя шрамы?

Неловкими движениями, подобными тем, которые совершает новорожденный младенец, священник дотянулся до верха укрывавшей его белой простыни и сдвинул ее. Стала видна грудь, обезображенная толстыми красными рубцами. Виктор сперва не заметил этого, но, вглядевшись, понял: из них складывается авестийское слово.

«Ахриман».

– Вы сможете опознать в суде его голос? – хрипло выдавил Виктор. – Он сказал что‑нибудь запоминающееся?

– Он велел передать Виктору Радеку, что всегда будет опережать его на шаг.

Рот профессора непроизвольно приоткрылся, но потом он побагровел и сжал челюсти от почти невыносимой ярости. Отец Анджело снова натянул простыню.

– Он изменился после того, как вы прекратили общаться, не так ли?

– В каком смысле? – не понял Виктор.

– Разве прежде он завоевывал сердца и умы людей, владел искусством обольщения и мог невидимым перемещаться по всему миру? Даже здесь я слышал про совершенные им убийства.

– Могу вас уверить, что всему этому есть рациональные объяснения. Дарий всегда интересовался магией, а она, по сути, основана на иллюзиях.

– Вам понятна суть последней способности? Это ведь извращенная отсылка к тому, как Иисус являлся своим ученикам уже после воскресения. Истинная билокация. Вы знакомы с делом отца Пио?

– Это итальянский священник, который, как уверяли свидетели, владел билокацией, – вспомнил Виктор. Потом посмотрел на запястья священника и тихо добавил: – И у него были такие же раны, как у вас.

– Да, он приобщился к страстям Христовым. Ему позволено было разделить малую толику боли, которую испытывал Спаситель.

– Как и вам, полагаю.

– Такое невозможно предугадать. Христос не посылает никому стигматов, не дает способности их обрести, не причиняет страданий. Стигматы приобретаются через близость к Господу как физическое проявление сопереживания нашему Спасителю.

– Что вам известно про Ахримана и про веру в него Дария?

– Ахриман растлевает. Он опоганил этого человека, которого вам теперь не победить. Сейчас его может одолеть лишь собственная вера.

– Речь о правосудии, а не о вере, – мрачно возразил профессор.

– Вера – это то, что соединяет нас с Богом и позволяет святым творить чудеса. А значит, она позволяет и Ахриману действовать через этого человека. Вы должны разорвать их связь.

Виктор очень старался, чтобы в его голосе не звучало нетерпение.

– Вы говорите о гримуаре?

– Гримуар – всего лишь пустой сосуд, инструмент, который Ахриман использовал, чтобы укреплять веру своих последователей. Манипуляция человеческим разумом.

– Вы прочли его? – уточнил Виктор.

– Как можно защититься от того, о чем не имеешь представления?

– В нем наверняка есть подсказки. Может, там описан ритуал, который Дарий должен провести в конкретном месте?

– Конечно, – подтвердил священник. – Ритуал – это первый шаг к вере, хотя, по сути дела, в нем нет необходимости. Истинная вера встречается крайне редко, и, следовательно, Ахриман должен убедить своих последователей, что они могут заслужить его благосклонность. Ужасные, ужасные вещи предлагаются им в гримуаре: нечестивые поступки, которые нужно совершить, богомерзкие обряды, без которых якобы не обойтись.

– По-вашему, любой может обрести эти способности, если его вера достаточно сильна? – уточнил Виктор.

– «Истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди оттуда сюда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» [25].

Виктор разочарованно уставился на незрячего священника.

– Но есть предел, ограничение, – продолжал тот. – Дабы укрепить веру последователей, гримуар утверждает, что нескольких любимых учеников одновременно у Ахримана быть не может, такой ученик всегда лишь один. Только ему достаются все три способности.

– Простите, отче, но все это не поможет мне найти Дария. Мне нужно что‑то более определенное. Вам известно, чего боятся адепты Ахримана? Возможно, есть какая‑нибудь реликвия времен первоначальной ереси?

– Я же говорю вам, реликвии ничего не значат. Любому богу важна не буква закона, а вера, которую он дает. Именно веру вы должны использовать в качестве оружия.

– А я говорю вам, что во мне нет веры.

– Речь не о вашей вере, – прошептал отец Анджело, – а о вере Дария. Ахримана не победить, но его слугу победить можно. Разорвите связь.

– Из вас получился бы отличный религиозный феноменолог.

Монах смиренно сложил руки на груди. Виктору пришлось подойти ближе, чтобы услышать его тихое бормотание:

– «И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил, как дракон. Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелена; и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми. И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле… число его шестьсот шестьдесят шесть».

– Откровение Иоанна Богослова, глава тринадцатая, – кивнул Виктор. – При всем уважении, отче, цитирование Апокалипсиса делу не поможет. Дарий – дьяволопоклонник, последователь Ахримана, потому что верит, будто тот наделил его властью и сверхъестественными способностями. Ахриман и зороастризм не имеют никакого отношения к христианству, за исключением общности мифа.

Тело священника на койке содрогнулось в конвульсиях, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы снова прийти в себя.

– Не обманывайтесь. В этом мире, в этой Вселенной существует единственная сила зла, и не имеет значения, как ее называть. Сатана, Ваал, Иблис, Мара, Кали, Тиамат, Ахриман – эти имена придумали люди. Я цитирую слово Божье таким, каким его знаю, и пользуюсь данными мне Богом инструментами, чтобы со всем смирением понять часть замысла Создателя.

– Я не оспариваю существование зла, – сказал Виктор. – Что я оспариваю, так это существование дьявола с рогами и красными вилами, который сбрасывает человеческие существа в девять кругов ада. Или существование мифологического создания по имени Ахриман из персидской легенды, которое создало книгу, позволяющую одному из его последователей перемещаться по всему свету, сея убийства и хаос.

– Кто знает, почему Лукавый считает нужным действовать именно так, а не иначе? – мягко проговорил отец Анджело. – Кто знает, почему Господь наш избрал плотника-иудея, чтобы тот умер на кресте за наши грехи? Почему он создал нашу Вселенную такой сложной? Возможно, вы и не веруете, но я знаю, что вы в поиске. Мы не можем даже надеяться когда‑нибудь понять разум Бога. Конечно, он не белобородый патриарх со Среднего Востока, восседающий на облаке. Он за пределами человеческого воображения, он – Бог. Но разве вы не понимаете очевидного? С Лукавым та же история.

Он помолчал, давая Радеку время освоиться с этим утверждением. За долгие годы изучения религий, культов и верований в разнообразных проявлениях, с различными обоснованиями существования зла, профессор никогда не слышал подобной формулировки. По коже побежали мурашки, но потом он постарался отмахнуться от слов священника как от очередного суеверия, просто более замысловатого, чем остальные.

– По-моему, странное заявление для католического священника, – заметил Виктор.

– Набожность не означает неспособности мыслить честно. Пытаться понять Бога – значит пытаться совершить невозможное, осознав в процессе, что для постижения могут быть и другие пути.

– Почему бы тогда не приписать возникновение зла Богу, а не другой, противоположной сущности? – спросил Виктор. – Разве не сказал пророк Исаия: «Я Господь, и нет иного. Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия» [26]?

– Я христианин, а не зороастриец. Я верю не в равное по силе злое божество, а скорее в созданного Богом сатану, предназначение которого мне не понять. Но при этом я допускаю, что могу ошибаться и что слияние этих двух сущностей находится за пределами моего разумения. Несмотря на некоторые звучащие в церкви утверждения, она так и не пришла к окончательному пониманию онтологии дьявола. Я верю, что без тьмы нет стремления к свету, без боли и страданий нет любви и свободной воли. Но наша задача не в том, чтобы размышлять, каким образом зло могло произойти от Бога. Она в том, чтобы сопротивляться дьяволу. – Отец Анджело поманил Виктора ближе. – Возьмите мои четки. – Когда профессор замешкался, священник добавил: – Те из нас, кто верует особенно истово – как я и тот, кто пришел ко мне с именем Ахримана на устах, – мы видим царство нематериального отчетливее прочих. Эти четки – воплощение моей веры, моей крови и духа, переплетенных с кровью и духом Спасителя.

И он очень осторожно поднял голову, снимая четки с шеи. Казалось, на это движение ушла целая жизнь, а Виктор, который всегда владел собой, но почему‑то испытывал нерешительность в присутствии отца Анджело, в оцепенении наблюдал за происходящим. Потом он наклонился, чтобы принять дар, едва не задохнувшись от зловония ран. Надев четки Радеку на шею, священник снова упал на постель, словно растратив последние капли энергии, которые у него еще оставались.

– Вы знаете, где Дарий? – спросил Виктор.

– Нет, не знаю.

– У вас есть какие‑то соображения насчет того, что он планирует?

– Он возродил ересь. – Ослабевшими пальцами священник перекрестил Виктора. – Ступай с Богом, сын мой. – Потом его руки вновь опустились на грудь, и он погрузился в тяжелый сон.

* * *

Виктор на долгое мгновение задержался у одра отца Анджело, думая о том, что все это нелепое путешествие было предпринято напрасно. Он не узнал о Дарии ничего нового, кроме того, что безумие бывшего друга простирается еще дальше, чем казалось возможным, раз тот изувечил кроткого Божьего служителя. За такое любого наказания мало, а ведь это капля в море злодеяний Гассомиана.

Радек вышел из спальни и осторожно прикрыл за собой дверь. Утром ему предстояло отправиться в Лондон, и до назначенной Дарием встречи оставалось чуть больше суток.

Подошел брат Петр, держа в руках фонарь.

– Останетесь ночевать?

– Спасибо, нет.

Монах кивнул, словно не ожидал иного ответа.

– Идемте со мной.

– Мой преследователь не показывался? – спросил Виктор.

– Нет, – покачал головой монах.

Времени на опасения у Виктора просто не было. Брат Петр провел его к железным воротам у древнего храма. Вершину горы окутывали угольно-черные тучи, лежащую внизу долину скрыла тьма.

Брат Петр вставил в замочную скважину шестидюймовый ключ, и ворота со скрипом открылись. Радек не заметил дверей, но монах провел его к левой стороне храма и остановился возле участка стены, который ничем не отличался от гладкого и неприступного гранита вокруг. Священник нажал на этот участок, и каменный блок отъехал назад.

– Здесь вы хранили гримуар, – догадался Виктор.

– Да.

В свете фонаря стал виден каменный коридор, по которому они прошли в глубь церкви и оказались на перекрестке, от которого отходило еще три тоннеля, но вместо того, чтобы выбрать один из них, брат Петр снова нажал на стену. На этот раз Виктор услышал похожий на стон звук, и блок размером два на два фута сдвинулся. Им открылась спускающаяся в темноту лестница. Брат Петр осветил ее фонарем. Внизу выстроились дубовые бочки, а у подножия лестницы стоял старый мотоцикл с шипованными шинами. Монах протянул профессору ключи:

– Вы же не думали, что мы карабкаемся по тропе каждый раз, когда нужно уйти или прийти? Этот тоннель ведет через гору. Когда он окончится, поезжайте по грунтовке, путь займет почти час. Будьте осторожны, дорога крутая. Она приведет вас к другой, по ней доедете до деревни. За деревней будет мост, а за мостом – дом с плоской крышей. Человек, который в нем живет, узна́ет наш мотоцикл и отвезет вас в нужное место в любое время суток.

– Даже не представляю, как вас благодарить, – сказал Виктор.

Монах схватил его за руку чуть повыше локтя.

– Отомстите за моего брата, и это будет лучшая благодарность.

* * *

Виктор мчался в ночи на мотоцикле, и все было именно так, как сказал брат Петр: вначале он двигался по тоннелю, где не было ничего, кроме камня и тишины, а перед внутренним взором стояли пустые глазницы отца Анджело, потом миля за милей под щекастой луной потянулась дорога, вдоль которой под самыми невероятными углами росли кактусы, а дальше в деревне произошла сюрреалистическая встреча с человеком, который без единого слова отвез Виктора в Чефалу и уехал, даже не оглянувшись, после того как высадил Виктора на пьяцца Гарибальди. После очередной тщетной попытки дозвониться Грею, молчание которого очень беспокоило, профессор начал подъем к своей вилле. Он устал до невозможности и так нуждался в очередной порции абсента, что его даже потряхивало.

Вилла его верного шофера располагалась как раз перед той, где остановился сам Радек. Выехав из тоннеля, профессор связался с водителем и предупредил, что они выезжают на рассвете, через три часа. Сейчас Виктор заметил, что внутри дома горит свет, заливая мягким сиянием террасу. Он заглянул внутрь, ожидая увидеть задремавшего перед телевизором водителя, однако тот лежал на полу в луже собственной крови, вокруг блестящей паутиной раскинулись внутренности, а на лице навсегда застыло выражение ужаса.

Прежде чем Виктор успел что‑то сделать, его окружили люди в черных масках. Их было не меньше десятка. Он заметил мелькнувшее серебряное кольцо, потом в спину всадили иглу шприца, и подхватили Радека, когда он стал падать. Прежде чем Виктор лишился чувств, его душу заполнил шквал эмоций: ужас, ярость, скорбь по участи, которая постигла водителя, тревога за Грея. Среди них не было лишь удивления, потому что профессор с ужасающей уверенностью знал, почему за ним не пришли раньше, до того, как он побывал в монастыре.

Дарий хотел, чтобы Виктор увидел дело его рук.

Глава 55

Грей отвел Анку в отель, который находился в нескольких кварталах от бистро, и заплатил за номер наличными, стараясь держаться в тени и не показывать портье свое избитое лицо. Анка ждала поодаль, спрятавшись за журналом мод.

Номер на четвертом этаже, казалось, был рассчитан на лилипутов, хотя рядом с кроватью в нем стоял письменный стол. Грей отправился в ванную сменить пропитанные кровью повязки. Анка ему помогала. Осторожно размотав бинты у него на бедре, она увидела рану, переменилась в лице и заявила:

– Тебе нельзя ходить пешком.

– Выбора‑то нет. Ну, появятся новые рубцы, так их у меня и без того предостаточно.

Чтобы продолжить перевязку, девушка без единого слова сняла с него рубашку и увидела сзади на верхней части рук разделенную пополам татуировку, символизирующую справедливость и равновесие. Не укрылись от нее и многочисленные шрамы, покрывающие тело Доминика. Анка стала всего лишь второй женщиной, которая, увидев их, не выказала удивления. Первой была Нья.

Анка помогла промыть раны и обработать их антисептиком, а потом села по-турецки на пол, чтобы поучаствовать в перевязке. Боль в бедре пронзила Грея, как копьем, он вздрогнул и принялся глубоко дышать носом.

Когда все было позади, Анкины руки обняли его сзади, ладони легли на рельефный живот.

Грей подался к девушке, и та принялась поглаживать ему грудь. Прикосновения кончиков ее пальцев заставили его нервные окончания мелко подрагивать от удовольствия, отвлекая от боли. Потом Грей отстранился.

– Я понимаю, – с голодным взглядом сказала Анка, помогая ему встать. – Что ты собираешься делать дальше?

– Пока точно не знаю. – Грею вспомнилась комната для удовольствий, которую он видел на шестом этаже стеклянного здания. – Наверное, Дарий уже переехал куда‑нибудь с прежнего места?

– Понятия не имею, – ответила Анка. – Как ты можешь догадываться, он не слишком‑то мне доверяет.

– Какой у него старый адрес? В крайнем случае загляну хотя бы туда.

Анка написала на клочке бумаги адрес квартиры в Южном Кенсингтоне, хотя Грей понимал, что там наверняка делать нечего. Он подошел к столу, где лежала папка с документами, прихваченная на шестом этаже.

– Пока я вожусь с этими бумажками, пожалуйста, вспомни все, что Дарий говорил и делал, каждую его цель, каждую мечту, которую он упоминал, все имена, все места. Любую информацию, которая может помочь. И хотя бы примерное расположение дома, куда они ходили проводить обряд.

– Хорошо, – сказала она, разминая ему мышцы шеи. – А что это за бумажки?

– Когда меня похитили, – пояснил Грей, – то держали в Восточном Лондоне, в здании, где у них, похоже, основная база. Там я и нашел эти документы, прежде чем сбежал.

– Будем надеяться, в бумагах найдется полезная информация.

– Посмотрим, – проговорил Грей. – У нас не так много вариантов.

– Дай мне минутку, чтобы освежиться, и я помогу.

Она скользнула в ванную, а Грей зарылся в кипу счетов на приобретение и строительство недвижимости в Восточном Лондоне. Не успел он покончить с первой папкой, как подошла Анка и взяла сумочку.

– Схожу к торговому автомату, куплю бутылку водички.

– В вестибюль? Смотри, чтобы никто не увидел твоего лица.

Она чмокнула его в лоб:

– Конечно, милый. Сейчас вернусь.

Когда она вышла, Грей снова проверил голосовую почту. Там было сообщение Виктора с рассказом о визите в монастырь, которое Доминик прослушал с нарастающим ужасом. А когда он снова набрал номер Виктора и сразу угодил в голосовую почту, пульс у него участился от волнения. Виктор не должен отключать телефон. Грей нутром чуял, что сектанты нашли его напарника и тот может надеяться только на Доминика, на то, что он вмешается до завтрашней полуночи. Времени оставалось чуть больше суток.

Грей уставился на лежащую перед ним стопку документов, молясь, чтобы в них нашелся ключ к местонахождению Дария, ведь в противном случае жизнь Виктора могла оборваться. Он взъерошил пятерней волосы и встал, чтобы сходить в ванную. Там его взгляд уперся во флакон духов на полочке. Сначала он не вызвал у Грея подозрений, но пока он мыл руки, в голову начали приходить тревожные мысли.

Когда Анка наклонилась его поцеловать, прежде чем выйти из номера, от нее не пахло духами.

Зачем доставать флакон из сумки, если не собираешься надушиться? А еще в самом флаконе в виде продолговатой пирамидки было что‑то знакомое. Возможно, девушка выставила духи на полку машинально, но, когда Грей вернулся за стол, ему пришло в голову еще кое-что. Анка оставила дверь в ванную распахнутой. Странное поведение для женщины. А флакончик стоял на полке как можно ближе к двери, так, чтобы Грей его не заметил.

Потом до него вдруг дошло, и он вцепился в столешницу. Хоть память и подводила, он все же был уверен, что видел такой же треугольный флакон, пусть и с другой этикеткой, в спальне Ксавье Марселя. Правда, он не помнил духов в спальне Йена Стоука, но на тумбочке у его кровати стоял пузырек с одеколоном.

У обоих мужчин было свидание с новой пассией. И на каждом месте преступления обнаружился флакон вроде бы с парфюмерией.

Грей зажал себе рот и нос, схватил папки с документами и выскочил из номера. Выводы, над которыми так долго работало подсознание, обрушились на него девятым валом.

Дарий сжигал свои жертвы, а его пособница убивала ядовитым газом, который содержался в емкостях, замаскированных под флакон с духами и, без всякого сомнения, оснащенных хитрым механизмом разблокировки. Виктор ведь говорил, что Дарий отлично разбирался в химии.

Грей сбежал по лестнице, перескакивая через три ступеньки за раз. Анка соблазняла свои будущие жертвы, получала доступ в их спальни и делала так, чтобы ровно в полночь те погибали от ядовитого газа. Интересно, спала ли она с ними при этом?

Наверняка да.

Последние сомнения, которые у него еще оставались, касались сроков. Она могла убить его еще в катакомбах, вернее, просто дать ему там погибнуть. А еще могла отправиться к нему в номер в Кембридже, зная, что возражать он не станет, и отравить газом.

Почему же она решила сделать это сейчас? Грей понял, что именно держит в руках, и все встало на свои места. В этих папках есть какие‑то касающиеся ее сведения.

Неизвестно, почему она ждала до сих пор, но теперь он заставил ее действовать. Грей выскочил из дверей гостиницы на улицу, надеясь хотя бы мельком заметить Анку. Она обвела его вокруг пальца идеально, легко и без малейших угрызений совести. Он увидел ее в конце квартала, спешащую по улице, быстро догнал, схватил за руку и развернул к себе. Девушка ахнула.

– Что ты делаешь? Мне же больно!

– Могу поспорить, смерть от ядовитого, мать его, газа куда неприятнее, чем синяк на запястье.

– О чем ты? Как ты мог подумать, что я связана с убийствами? Грей, это же я. – Она потянулась погладить его по щеке, но Доминик отшвырнул ее руку. Приходилось признать, что таких искусных лжецов он еще не встречал. Анка безупречно работала в напряженных обстоятельствах и вообще была идеальным оперативником.

– Все кончено, Анка. Я видел флакончик и знаю, для чего он.

– Ты ошибаешься, – прошептала она. – Я сейчас вернусь в номер, если ты мне не веришь. Можешь закрыть дверь и подождать снаружи.

– И поэтому ты так торопливо убегала?

– Торговый автомат не работал. – Впереди на улице виднелась аптека, и Анка показала на нее. – Ближе ничего нет, я бы купила там воду и сразу вернулась.

– Неправдоподобно, – скривился Грей.

– Ну так проверь автомат.

– Ты никак не могла обойтись без этой воды?

– Ну я же уже спустилась, – беспомощно пожала плечами Анка. – Не думала, что это так важно.

Грей похлопал по папкам, которые держал в руках:

– В них есть что‑то о тебе, правда?

– Тогда почему я не предала тебя гораздо раньше? И почему тебя пытали, чтобы меня найти?

Грей не ответил на последний вопрос, поскольку пока и сам не знал ответа. Но его затягивали ее лживые речи, ядовитые прикосновения, наркотическое воздействие ее медовых глаз. Возможно, доверие важно для любви, но для влечения оно, черт возьми, уж точно не имеет никакого значения.

Вместо того чтобы отшатнуться, Анка подошла еще ближе, и их лица разделяли теперь считаные дюймы.

– Ты сам знаешь, что неправ, ты чувствуешь это. Знаешь, что я не просто так тебя целовала.

– Когда дело касается тебя, я ничего не знаю, – возразил Грей.

Она взяла его за руку.

– Вернемся в номер. И я не выйду оттуда, пока ты не начнешь мне доверять.

Грей встретился с ней взглядом и бросил:

– Ты ведь уже позвонила им, правда? Где они, Анка? И где Виктор?

Она всхлипнула и принялась колотить кулачками ему в грудь.

– Прекрати, прекрати, прекрати! Ты единственный мужчина в моей жизни, который не попытался мною воспользоваться, хотя уж у тебя‑то были для этого все поводы. Я больше никому не могу доверять. Никому, кроме тебя, Грей.

– Никому, кроме Дария.

– Я презираю его всем своим существом, – заявила она.

– Спрошу еще один раз: где они?

Стараясь коснуться его лица, Анка выдавила между всхлипываниями:

– Не надо так.

Ясно было, что выбить из нее правду без пыток не удастся. Если Виктор погибнет, Грей, возможно, никогда не простит себе этого, но он знал, что не сможет пытать эту девушку, которая, несмотря на боль, шепотом твердила, что не виновата.

К тому же, невзирая на всю свою убежденность, Грей вынужден был признать, что неопровержимых доказательств у него нет. Впрочем, ему хватало и инстинкта, которому Доминик привык доверять. Он резко отстранился от девушки, и та пошатнулась.

Лицо ее исказилось, а Грей продолжал отступать.

– Пожалуйста, не бросай меня.

– Прощай, Анка. Больше не попадайся мне на пути.

Он смотрел, как она ломает руки, как в конце концов отворачивается и идет прочь в том же направлении, куда шла до этого. А потом незаметно последовал за ней.

Глава 56

Виктор очнулся в темноте, чувствуя затхлый запах. Его лица касалась грубая мешковина. Попытавшись шевельнуться, он понял, что привязан к стулу, талия и ноги обмотаны веревкой, а запястья скованы за спиной наручниками.

Горло саднило, словно его терли наждачкой; Радек чувствовал себя так, будто заблудился в тумане. Чтобы в голове прояснилось, потребовалось несколько минут, но потом он вспомнил и возвращение на виллу, и выпотрошенное тело водителя, и сектантов, и боль от инъекции.

Он понятия не имел, сколько просидел с мешком на голове, почти неспособный мыслить от жажды. В какой‑то момент до него донесся слабый гул, потом он почувствовал движение теплого воздуха. Наверное, подумалось профессору, его увезли туда, где теплее, и оставили в каком‑то помещении возле вентиляции.

Раздались приближающиеся голоса и звук шагов – кто‑то шел по деревянному полу. Виктор услышал, как открылась дверь. С него сдернули мешок, и темнота рассеялась. Виктор заморгал и увидел мужчину в черном плаще, примерно с таким же ростом и телосложением, как у Грея, и со спускающейся ко лбу татуировкой пентаграммы на бритой макушке. Виктор взглянул в его безжизненные глаза и понял: от этого человека пощады ждать не приходится.

Мужчина шагнул в сторону, и Виктору стал виден Дарий Гассомиан, который стоял сразу за своим приспешником, сцепив руки, со спокойным и уверенным лицом. Он сильно, почти до неузнаваемости, отличался от студента колледжа, которого когда‑то знал Виктор. Новый Дарий был представительным, лощеным и красивым. Казалось, его предыдущим воплощением была уродливая гусеница, а потом из кокона вылупился этот элегантный индивид. Но глаза остались прежними, как и манера стоять вывернув наружу носок левой ноги, и родимое пятно размером с десятицентовик на тыльной стороне кисти правой руки. Той самой руки, которую Виктор когда‑то дружески пожимал.

– Сними с него наручники и оставь нас, – велел Гассомиан своему клеврету.

Тот подчинился, и пленник, по-прежнему привязанный за талию, стал разминать руки.

– Сколько лет, сколько зим, Виктор. Или, наверное, мне следует сказать «профессор Радек». Мы пошли очень разными путями.

– Вот уж точно.

– Хочу поздравить тебя с успешной карьерой, – продолжил Дарий. – Слышал, ты лучший в мире эксперт по культам.

Виктор не ответил, воспользовавшись моментом, чтобы осмотреть свою тюрьму, которая оказалась роскошной спальней, прямо‑таки излучающей привычный Виктору хороший вкус: кремовый персидский ковер, подлинники живописных полотен на стенах, старинная мебель, огромная кровать. Все буквально кричало о богатстве и привилегированном положении. Из общей картины выбивался лишь потолок, расписанный порнографическими сюжетами в стиле барокко.

Виктор понял, что на нем по-прежнему все тот же перепачканный костюм, провонявший вдобавок потом и мочой. Остались у него и подаренные священником четки.

– Надеюсь, новое жилище тебе нравится, – проговорил Дарий, – хотя, боюсь, оно предоставлено тебе лишь на сегодняшний день. Вечером у нас назначена встреча.

– Та, на которой ты меня убьешь.

– Я рассматриваю это как правосудие. Человеческие суды – такая условность! Ну чем смертный приговор, вынесенный равнодушным судьей от лица государства и приведенный в исполнение наемным работником, справедливее умерщвления из мести, если его совершает отец убитого сына или мать изнасилованной дочери?

– Или тот, чью возлюбленную постигла смерть из-за неосторожности?

Гассомиан вздернул в знак согласия подбородок; в серебристой шевелюре не шелохнулся ни один волосок.

– Где мой партнер? – спросил Виктор.

– Прозябает во тьме и бездействии, как и весь остальной мир.

Радек ухмыльнулся:

– И это говорит Саймон Азар. Где мы?

– В доме того, кто меня поддерживает. – Белые зубы сверкнули за узкими губами Дария. – Кстати, к его территории примыкает другая, которую ты знаешь.

– И какая же? – поинтересовался Виктор.

– Предпочитаю устроить тебе сюрприз.

– А где девушка?

– Ты имеешь в виду Еву?

– Не надо, Дарий. Все это случилось тридцать лет назад. Мы были совсем детьми. Никто не жалеет о ее смерти больше меня.

Гассомиан подошел на несколько шагов ближе и заявил тихо и мягко:

– А вот тут ты ошибаешься.

Виктор покачал головой.

– Неужели все было настолько плохо, что дошло до такого? Неужели тебе настолько хотелось власти?

Вопросы, которые задавал Виктор, были риторическими, потому что и факты истории, и его собственные исследования доказывали снова и снова, что люди вроде Дария действительно нуждаются во власти. Они готовы на что угодно, лишь бы ее получить, но в итоге власть разлагает их еще сильнее.

– Не примеривай на меня свои нужды, свои желания, свою притянутую за уши философию и свою мораль, – отрезал Дарий. – Есть те, кто живет по-настоящему и берет свое, и есть те, кто лишь притворяется живым. После завтрашнего дня Орден нового просвещения ждет стремительный взлет, и я получу даже больше, чем имею сейчас. Тебе не кажется, что мы слишком долго обходились без новой основной религии?

– Это ты о своем мелком культе? – засмеялся Виктор.

– Даже ты должен признать, что миллион последователей меньше чем за год – цифра впечатляющая. И разве не все начинали с малого – с шайки из двенадцати учеников, с одинокого человека в пещере, с молодого принца, отправившегося в паломничество на поиски просветления?

– Ни один из трех основоположников религий, которых ты упомянул, не обладал твоим колоссальным высокомерием.

– Серьезно? Ты был с ними знаком? Отследил звено за звеном цепь устных и записанных историй, фиксирующих их деяния? А за моим, как ты выразился, культом стоит и весомая история, и весьма могущественный покровитель. Ты его, кстати, отлично знаешь.

– Разве ты сам не видишь, что это типичный для сект образ действия, когда под видом веры попираются стыд, логика и мораль? – спросил Виктор. – И если ты действительно веришь в то, о чем говоришь, зачем винить меня? За смерть Евы ответственен не я, а твой Ахриман.

– Вина Евы, – ощерился Дарий, – в том, что она нарушила ход ритуала, а твоя – в том, что ты увез ее от меня, загадил ей разум неправдой, не дал мне повернуть ритуал вспять и оставил Еву одну, когда она больше всего в тебе нуждалась. У Ахримана есть правила, следовать которым мы не смогли, и я принимаю последствия. Все это ни в малейшей степени не влияет на мою веру.

– Поверить не могу, что все дело в твоем раздутом эго. После стольких лет ты все еще стараешься доказать мне свою правоту.

– Не льсти себе, – сказал Гассомиан.

– Тогда почему ты давным-давно не убил меня? Просто поразительно, какие усилия ты приложил: отправил меня в путешествие по миру, чтобы я увидел, какой ты умный. Я что, единственный человек, который за всю твою жизнь критически к тебе отнесся?

Дарий приблизился еще на шаг.

– Ты самый напыщенный, высокомерный и самовлюбленный тип из всех, кого я знал.

– Правда глаза колет, – хмыкнул Виктор.

Фанатик ударил его по лицу.

– Тогда почему это ты сидишь тут на стуле, ожидая казни?

Глаза профессора увлажнились, но он издал резкий смешок.

– Так вот что ты возомнил – что тебе удастся взять надо мной верх? У меня есть для тебя секрет, Дарий, но я лучше подожду, пока ты сам его откроешь. Подожду до момента моей предполагаемой смерти, когда все твои подписчики будут за нами наблюдать.

– Ты понятия не имеешь, кто я теперь, кем я стал. Ни малейшего понятия.

– Извини, ты о том, что превратился в пранкера, салонного иллюзиониста, который показывает фокусы доверчивой аудитории, состоящей из скудоумных сектантов?

– Ты видел, на что я способен.

– О да, видел. Способен использовать подсадных уток, которые разжигают для тебя огонь и выпускают ядовитый газ, чтобы травить других жертв.

Улыбка Дария, медленная и уверенная, охладила пыл Радека.

– При всем твоем уме, Виктор, у тебя по-прежнему не хватает одного качества, и это всегда было твоей ахиллесовой пятой.

– Подозреваю, ты имеешь в виду веру? Ты знаешь меня не так хорошо, как тебе кажется, Дарий.

– Серьезно? – Протянув руку, Гассомиан с глумливой ухмылкой схватил висящие на шее у профессора четки. – Ты что, верующим стал?

Виктор изобразил подобающий случаю смешок.

– Вечером увидишь.

– О чем это ты, дурак старый?

– Разве у тебя никаких дел нет? Не нужно подготовиться?

Дарий наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от глаз Виктора.

– Сегодня вечером ты умрешь от моей руки и по воле Ахримана. Смерть Евы будет отомщена, разорванный круг – восстановлен. – Он выпрямился. – Данте вернется развязать тебя, принесет еды и вина. Уверяю, все свежее и качественное. Вот увидишь, душ доставит тебе удовольствие, можешь и поспать при желании. Наслаждайся последними часами жизни.

Он зашагал к двери, но обернулся, прежде чем выйти из комнаты:

– Не стоило тебе увозить ее от меня, Виктор. Это было твоей роковой ошибкой. И да, мне действительно нужно заняться кое‑какими приготовлениями.

Произнося последние слова, он посмотрел Радеку прямо в глаза, и тот стал искать во взгляде бывшего друга проблеск безумия, который видел почти у каждого лидера секты – а ему довелось повстречать немало вождей такого рода. Но не увидел ничего, кроме холодного рационального разума, твердого в своих убеждениях.

Это не понравилось профессору больше всего.

* * *

Грей собирался своими глазами посмотреть, что затевает Анка. Первый квартал она прошла спотыкаясь, в демонстративном отчаянии, но потом походка выровнялась, а шаг ускорился.

Она озиралась по сторонам как человек, не обученный искусству шпионажа: язык тела выдавал ее душевное состояние, голова вертелась туда-сюда в поисках преследователей. Ясно было, что девушка кого‑то или чего‑то побаивается. Грей отставал от нее на полквартала, прячась за припаркованными машинами, деревьями, фронтонами магазинов и немногими прохожими, которые до сих пор попадались на улице.

Так они прошли пять кварталов, а потом Анка свернула ко входу к метро, но не успела дойти до станции: прямо перед ней, взвизгнув тормозами, остановился черный «мерседес». Она закричала, когда оттуда выскочили двое мужчин и затолкали ее в салон, к ужасу парочки, прогуливавшейся рука об руку по противоположной стороне улицы.

Грей не смог разглядеть номера машины. Он выругался: ускользнула его единственная зацепка. Интересно, как эти люди нашли Анку, подумалось ему, и он почувствовал озноб, вспомнив ее слова о том, что Дарий якобы может отыскать ее в любой момент, когда только захочет. Потом он ухмыльнулся про себя: ей могли подкинуть следящее устройство, Анку мог заметить кто‑то из шпионов Дария, она могла инсценировать похищение, догадываясь, что Грей захочет за ней проследить, пусть все и выглядело так, будто ее запихнули в «мерседес» против воли.

Ему показали обманный маневр, а сам Грей стал пешкой в некой сложной схеме? Или дело в чем‑то совершенно ином?

Ему захотелось проверить, действительно ли торговый автомат сломан, но возвращаться в отель было слишком рискованно. Спеша изо всех сил, подволакивая ногу, Грей добрался на метро до станции «Ислингтон» и нашел новую гостиницу – грязную, обезличенную и близко к подземке. Ислингтон служил вратами в Восточный Лондон с огромным количеством разнообразного транспорта.

Убежденный, что за ним никто не следит, Грей засел в похожем на багажный вагон номере и снова занялся документами. Они были его последней ниточкой к Виктору. Надо в них разобраться.

Три часа спустя, глубокой ночью, Доминик снова взял паузу, чтобы взбодрить организм очередной дозой кофеина. Глаза слипались от двух суток без сна – его единственным отдыхом за это время были несколько часов без сознания. Он проглядывал таблицу за таблицей, разбирал квитанцию за квитанцией. Козлобородый портье уже запомнил в лицо взъерошенного хромого типа, который постоянно просит кофе, но Грею было наплевать. Теперь он не боялся даже быть узнанным.

Пока что от документов не было никакого толку. Грей нашел кучу квитанций, кредитную документацию, платежные ведомости и другие документы, связанные с ведением крупного бизнеса. Несмотря на их обыденный характер, он кропотливо просматривал каждую бумажку, зная, что ответ может таиться в лишней цифре или мазке текстового корректора.

Масштабы культа поражали. Дарий и другие люди, верхушка секты, кем бы они ни были, уже владели громадным количеством акций и облигаций, а еще недвижимостью в Лондоне, Токио, Шанхае, Париже, Мумбаи, Нью-Йорке, Дохе, Сиднее и Сан-Франциско общей стоимостью во многие миллионы. Со всего мира приходила десятина и другие пожертвования, и это была только белая прибыль. Грей не сомневался, что значительная часть сделок оставалась незаконной и неподотчетной, и пытался найти фискальные документы, способные удовлетворить неизбежные правительственные запросы.

Бизнес секты, мрачно думал Грей, процветает.

К четырем утра он проштудировал все документы до единого, но нашел лишь одну возможную зацепку, которую счел нужным проверить: название компании, приобретавшей недвижимость в Восточном Лондоне – O.N.E. Enterprises. Вроде бы нашлось еще несколько перспективных ниточек, но события, к которым они вели, не укладывались в заданные временны́е рамки.

Конечно, Доминик мог бы еще поднажать, но глаза почти закрылись, а голова от усталости была такая дурная, словно вместо мозга в нее налили клея. Завтра Грею понадобятся силы, к тому же для проверки требовалась информация, которую среди ночи не найти. Он поставил будильник на шесть утра и заснул еще до того, как секундная стрелка часов прошла полный круг.

Последней мыслью было, что он не нашел ни одного упоминания об Анке.

Глава 57

Вскоре после ухода Дария в комнату явился Данте с икрой и паштетом. Еще он вручил Виктору бутылку бордо и винный бокал, а также положил на кровать белую мантию и велел профессору надеть ее к тому времени, когда за ним придут, то есть незадолго до полуночи. Видя, как Данте поглаживает длинный нож на боку, поблескивающий из-под плаща, Виктор не сомневался, что сопротивляться бесполезно.

Он не притронулся ни к еде, ни к выпивке, но воспользовался огромной душевой кабинкой за стеклянной перегородкой, чтобы смыть грязь. От пара и бьющей под напором воды в голове прояснилось, и Виктор сел на мраморную скамью внутри кабинки, размышляя над своим положением.

Он знал, что ему, возможно, предстоит умереть. Он понятия не имел, где находится, никаких средств связи с внешним миром у него не было. Профессор боялся за жизнь Грея, но даже если предположить, что с напарником все в порядке, тот вряд ли найдет его до полуночи, надеяться на это не приходилось.

Трусом Виктор не был, однако боялся ступить в эту надвигающуюся бездну, в самый узкий и тайный из коридоров, не имея ни малейшего понимания, чего ожидать. После целой жизни исследований Радек мог точно сказать лишь одно: он не уверен, что смерть – это конец пути. Слишком многое ему довелось повидать, слишком много невероятного пережить, чтобы знать наверняка.

В любом случае Виктор был не готов к смерти.

Что он знал? Знал, что Дарий получил доступ к «Гримуару Ахримана» примерно год назад и сразу после этого основал Орден нового просвещения. Дарий то ли хотел, чтобы его последователи верили, будто гримуар дарован ему милостью самого Ахримана, то ли и сам в это верил – и в таком случае Виктору следовало отдать должное силе веры. Человеческий разум – могущественный и малоизученный инструмент, оружие, которое может в буквальном смысле творить чудеса. Во время собственной работы на местах он не раз сталкивался с силой разума, включая и дело жреца джуджу в Зимбабве – первое, которое они вели совместно с Греем. Совсем недавно в новостях было сообщение, что к северу от Нью-Йорка группа девочек-подростков подхватила загадочную болезнь: все они стали подергиваться. Ни один врач не смог выявить причину, и медицинское сообщество вынуждено было признать, что болезнь стала коллективным физическим проявлением психологических симптомов. Что в переводе на человеческий язык означает – это все от головы.

У Виктора был план атаки на убеждения Дария, который он уже реализовал. Каждое слово, сказанное во время последнего разговора, было тщательно подобрано, и профессор считал, что достиг первоначальной цели и посеял в Дарии семена сомнения. Более серьезная проблема заключалась в том, что, даже если его план сработал, Виктор все равно находился неизвестно где, окруженный сектантами, и на помощь к нему никто не спешил.

Горячая вода иголочками колола тело, миллионы капель сбегали с тела Виктора и, закрутившись воронкой, утекали в слив. Он наблюдал за их неизбежным путешествием, гадая, насколько большую роль играет в человеческой жизни судьба, предопределено ли все заранее или брошено на волю случая, или, как бывает чаще всего, истина где‑то посередине.

Прежде чем встать, Виктор набрал горсть воды и плеснул на пол ванной – странный, дурацкий жест, Радек и сам понимал. Может, в этом вопросе у него нет права голоса, к тому же, ясное дело, он никогда еще не оказывался в настолько безнадежном положении, но если сила воли имеет какое‑то значение, то пусть тогда Вселенная знает: Виктор Радек не станет покорно скользить по течению.

Он понимал, что Дарий с самого начала играл с ним, оставляя подсказки, чтобы Виктор следовал по ним. Приходилось признать, что старый знакомый одержал над ним верх, играя на ненасытном любопытстве и гордыне профессора. А решение использовать девушку было просто гениальным.

Разумеется, Дарий прибегал к хитрости, организуя смерть своих жертв в огне, и у него наверняка был помощник – возможно, этот самый тип с ножом, – который устраивал убийства при помощи ядовитого газа. Или, подумал Виктор, вероятно, Гассомиан привлек девушку. Контроль разумов, к которому прибегают в сектах, давно изучен и достаточно силен, чтобы заставить адептов убивать, начиная с «Семьи» Чарльза Мэнсона и заканчивая резней в Джонстауне и терактом секты «Аум синрикё» в токийском метро.

Виктор был уверен, что огонь загорался от крошечного воспламеняющего устройства, и предположил, что мантии жертв предварительно пропитали жидкостью для розжига. Чтобы нейтрализовать ее действие, он уже тщательно выполоскал свою мантию и, надеясь привести ее в порядок к нужному часу, повесил на сушилку для полотенец.

Про сульфурилфторид Радек знал тоже, а значит, единственной загадкой оставалось непонятное появление перед убийствами таинственной фигуры в мантии. После смерти Гарета Виктор обшарил каждый дюйм его комнаты в поисках какого‑нибудь проектора или диктофона, но тщетно. Как же Дарий это делает?

Вода все лилась на профессора, не столько наводя на мысли о последнем очищении, сколько напоминая об ошибках, которые он совершил, и вызывая неизбежное сожаление о том, что жизнь прошла в погоне за неизвестным, а не в попытке создать домашний очаг.

Виктор потянулся за неначатым куском мыла на изукрашенном блюде. Все детали до последней в этой спальне были продуманы так же тщательно, как и восхождение Гассомиана к власти. Профессора беспокоило вот что: пропитать мантию жидкостью для розжига – слишком простое, слишком очевидное решение. На уме у Дария должно быть что‑то похитрее.

Продуманы все детали до последней.

Внезапно пришло осознание, и рука Виктора застыла в воздухе, не завершив движения.

Глава 58

Грей проснулся от трезвона будильника, выскочил из постели, потянулся за пистолетом и лишь потом вспомнил, где находится.

Со слипающимися глазами и ноющими ранами он проглотил еще горсть ибупрофена, собрал папки и поспешил покинуть дешевый номер отеля. На то, чтобы добраться до следующей цели, интернет-кафе в двух кварталах от гостиницы, не ушло много времени. Прежде чем войти туда, Доминик позвонил Жаку Бертрану.

– Есть новости от Виктора? – сразу спросил тот.

– У него неприятности, – заявил Грей, – я в этом уверен.

– Мы бросили все силы на защиту папы и главных архиепископов. Даже не знаю, чем вам помочь.

– Мне нужны две вещи: кое‑какая информация и чтобы ваша рука до конца дня постоянно лежала на трубке.

– Oui, конечно. Какая именно информация?

– Пусть кто‑нибудь выяснит все, что можно, про O.N.E. Enterprises, – сказал Грей. – Это холдинговая компания Ордена нового просвещения.

– Хорошо.

Грей рассказал интерполовцу о стеклянной штаб-квартире в Восточном Лондоне, хотя было ясно: тамошняя полиция Виктору не поможет, ведь совершенно непонятно, что именно она должна делать. Остро ощущая горечь и разочарование, Грей сражался с яростью, когти которой нещадно терзали его душу.

Он зашел в кафе, заказал тройной эспрессо и скользнул в кресло, с которого был виден вход. Посетители отсутствовали, лишь в углу что‑то печатала девушка в очках.

Первый час Грей перерывал Сеть, ища упоминания O.N.E. Enterprises, но ничего не нашел. Фирмы не было даже в реестре корпораций на государственном сайте компаний.

Грей откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по коврику мыши. Чтобы найти Виктора, оставалось чуть больше четырнадцати часов. А эта компания может быть зарегистрирована в любой точке мира, и не исключено, что на ее поиски уйдет несколько дней.

С другой стороны, за время службы в армии Грей узнал из эпизодических контактов с юристами, что в большинстве стран корпорации, ведущие там бизнес, должны иметь своего зарегистрированного представителя, и поиск в Сети подтвердил, что в Великобритании дела тоже обстоят именно так. К несчастью, в Соединенном Королевстве информация о подобных агентах не была общедоступной, и Грей написал Жаку, чтобы тот попытался ее отыскать.

Тут его осенило. Большинство компаний используют в качестве агентов гигантские специализированные корпорации, но те, что поменьше или не хотят афишировать свою деятельность, часто прибегают к услугам собственных адвокатов. Шансов было мало, но Грей знал в Англии одного связанного с Дарием адвоката, который находился прямо тут, в Лондоне.

Чем больше Грей думал об этом, тем сильнее ему хотелось выяснить, много ли адвокату Алеку Листеру известно о Дарии, Ордене нового просвещения и O.N.E. Enterprises. Грей и раньше не доверял Листеру, а сейчас и подавно. Он готов был биться об заклад, что Алек приложил руку к смерти Йена Стока и знает куда больше, чем говорит.

Последняя зацепка.

Но других вариантов не было.

* * *

Сразу после полудня Грей явился в роскошную адвокатскую контору на Портобелло-роуд. Он слишком отчетливо осознавал ход времени, которое сейчас неслось, как бочка по Ниагарскому водопаду.

Адвокат Алек Листер единолично занимал весь четвертый этаж здания. Двери в его офис были закрыты и заперты. Грей встречал немногих юристов, которые в будни прикрывали лавочку к полудню, разве что им предстояла уж очень важная встреча.

Он несколько раз громко постучал и, не дождавшись ответа, сунул в замочную скважину тонкую металлическую отмычку. Замок открылся, никакая сирена при этом не взвыла, и Грей не заметил вокруг никаких проводов и видеокамер. Он снова запер за собой дверь и окинул взглядом приемную и три закрытых кабинета. А потом взялся за дело.

Грей работал быстро, понимая, что мог пойти по ложному следу, и стараясь не думать о последствиях такого варианта. В кабинете Листера Доминик попытался проверить его компьютер, но тот оказался запаролен, а Грей не был хакером. На обыск письменного стола ушло слишком много времени, и в процессе не обнаружилось ничего, кроме безобидных бумаг.

Прочесав кабинет целиком и по-прежнему не найдя улик, Грей сунулся во вторую дверь и оказался в комнате для совещаний, где вдоль стен выстроились коробки. Прежде чем заняться ими, он дернул третью дверь, выяснив, что за ней картотека со шкафами, полками и очередными коробками. Все это было набито картонными папками. Грей остановился в центре комнаты для совещаний, запустил пальцы обеих рук в волосы и застыл в таком положении. Дело шло к обеду, а возиться с коробками можно целый день. Не вернуться ли в стеклянное здание, чтобы попытать счастья там, невзирая на команду охранников и многочисленных сектантов? Однако Доминик сомневался, что найдет там кого‑то из руководства секты, даже если ему удастся туда просочиться. Опять же, Дарий ни в коем случае не станет рисковать, ставя под удар свою штаб-квартиру, особенно теперь, когда Грей узнал, где она находится. Это было бы просто неразумно со стороны Гассомиана.

Ожил одноразовый телефон, и Грей ответил после первого же звонка. Это был Жак.

– Компания O. N. E. Enterprises зарегистрирована в Люксембурге, – сообщил он. – Ее официальный представитель в Британии – Алек Листер, адвокат из Ноттинг-Хилл.

– Да, я как раз сейчас у него в офисе. Что‑нибудь еще?

– Мы проверили несколько их сделок с недвижимостью. Как вы и говорили, это, похоже, холдинговая компания. К сожалению, все трансакции выглядят законными. Может, если копнуть глубже, что‑нибудь и всплывет, но, боюсь, сегодня нам от этого толку мало.

Скрыв разочарование, Грей поблагодарил Бертрана, сунул телефон в карман и пошел в картотеку. Новости оказались не совсем бесполезными: подтвердилось, что Дарий не воспользовался услугами огромной международной фирмы, а взял в качестве зарегистрированного представителя адвоката-частника. Алек Листер был важен для O.N.E. Enterprises, а значит, и для Дария. Листер знал Йена Стоука и сэра Дэвида Нотона, был видным членом Клириков Уайтхолла, а возможно, даже входил во Внутренний круг Ордена нового просвещения.

Виктор и Дарий в Лондоне, в этом Грей не сомневался. Тут был Данте, тут была Анка, тут был центр власти секты. Неизвестно, зачем Дарий отправил письмо папе, – может, хотел отвлечь Интерпол или с какой‑то другой целью, – однако, что бы он ни планировал, Грей нутром чуял: главные события произойдут в британской столице.

Но где именно?

Грей принялся рыться в коробках и папках, полный решимости найти ответ. Но день клонился к вечеру, результатов все не было, и Доминик начал сомневаться во всем на свете: в своих инстинктах, в здравомыслии, в способности спасти друга.

Он бросил взгляд на стенные часы, но тут же отвел глаза.

Часы показывали девять вечера.

Офис напоминал теперь зону военных действий, и Грей снова взялся за дело. Просмотрев очередную папку, он швырял ее на пол. Через час он наконец кое-что нашел – конечно же, в одном из последних картотечных шкафов. Грей начинал с самых свежих документов, потому что Орден нового просвещения возник недавно, но находка касалась одного из старейших клиентов Листера.

Это была тончайшая нить, возможно иллюзорная, крупинка информации, которая что‑то говорила его памяти. Найлс Уайдкомб, член палаты лордов, тоже входил в число состоятельных и могущественных клиентов Алека Листера. Возможно, он даже был самым состоятельным и могущественным, судя по финансовым отчетам. Похоже, Уайдкомбу принадлежали половина Девона и громадный особняк на Суэйнс-Лейн в Северном Лондоне. Внимание Грея привлек именно этот адрес в сочетании с тем, что Найлс Уайдкомб был крупнейшим благотворителем кладбища Хайгейт. Листер учредил на его имя огромный траст, проценты от которого должны были выплачиваться кладбищу бессрочно.

Грей зацепился за этот адрес еще и благодаря рассказу Анки о той ночи, когда она открыла для себя истинное лицо Саймона. По ее словам, она шла за Гассомианом до особняка в Северном Лондоне, который выходил задами на кладбище. Доступа к компьютеру у Грея не было, смартфон у него забрали еще в штаб-квартире, поэтому он выскочил из офиса и поспешил в интернет-кафе, которое заметил на этой же улице. Там он быстро вбил в поисковик адрес Уайдкомба и невольно вцепился в мышку, увидев, что за Суэйнс-Лейн раскинулось большое кладбище.

Он совершенно не доверял Анке, но кое-что из сказанного ею все же подтвердилось. И нечто в ее рассказе про особняк походило на правду, хоть Грей и подозревал, что она скорее добровольно участвовала в ритуале, чем тайком за ним подглядывала. Или, возможно, Дарий силой заставил ее участвовать и с тех пор она замарана во всем этом.

Зато теперь Грею было точно известно, что Алек Листер связан с роскошным особняком влиятельного члена палаты лордов, зданием, к которому примыкает одно из крупнейших кладбищ Лондона. Внутренняя система оповещения Грея взвыла, как по тревоге.

Он в последний раз скользнул взглядом по схеме кладбища на мониторе и похромал прочь из кафе по Портобелло-роуд, отчаянно подзывая такси.

Глава 59

Наконец за ним пришли. Дарий, кажется, был доволен, что пленник уже надел мантию, и велел Данте снова нацепить тому на голову мешок из грубого полотна. Руки и ноги Виктору связывать не стали, однако Данте постоянно держал кончик ножа у его поясницы.

Радек даже не думал о побеге: понимал, что с Данте ему не справиться, не говоря уже про обладателей многочисленных голосов, донесшихся до него, стоило только выйти из спальни. Он крепче сжал челюсти, услышав воинственный рык Оука. Потом, судя по звукам, дверь открылась, с улицы потянуло прохладным сквозняком. Зажурчала падающая с высоты вода, и Виктор догадался по благоуханию, что они оказались в саду. Шум водопада сперва приближался, а потом затих. Виктор услышал скрип еще одной двери, после чего потерял ориентацию. Его долго вели в тишине, сродни той, что присуща лесу. Когда процессия остановилось, Виктор прикинул, что их путь, пожалуй, занял минут двадцать. Его конвоиры перестали переговариваться, и кто‑то сдернул с него мешок.

– Узри место своей казни, – провозгласил Дарий. – Думаю, ты найдешь его вполне подобающим.

Виктор окинул взглядом окрестности. Вместе с Дарием и небольшой свитой они стояли на обширном холме. Футах в десяти внизу, опоясывая подножие холма, вилась дорожка. По обеим сторонам от нее теснились каменные надгробия и склепы; их впечатляющая архитектура сочетала в себе готику, классицизм и египетский стиль.

С противоположной стороны темное пятно входа в галерею, которая, как ему было известно, называется Египетская аллея; проем обрамляли колонны в форме лотосов. А во тьме за кругом надгробий, как знал Радек, раскинулось огромное викторианское кладбище, мрачная преграда между Виктором и внешним миром. И наконец совсем рядом, на том же холме, где стоял он сам, взгляд выхватил кедр, который до сих пор снился Виктору в кошмарах.

Да, он сразу понял, где находится. Это место Виктор никогда не забудет, и не только из-за его уникального расположения, но и потому, что здесь некогда прорвалась ткань души профессора, и в ней навеки осталась гноящаяся рана, которую не исцелить никаким лекарствам. Это место называлось Ливанский круг и считалось достопримечательностью кладбища Хайгейт.

Именно тут Ева свела счеты с жизнью.

* * *

Суэйнс-Лейн тянется через весь Лондон севернее Кэмден-Тауна и несколько восточнее Хэмпстед-Хит. Несмотря на позднее время, город стоял в пробках, и Грей сжимал кулаки от бессилия. Таксист двинулся по Суэйнс-Лейн сразу после одиннадцати вечера и, миновав несколько кварталов, прибыл по адресу, где жил Найлс Уайдкомб. Грей увидел увитый плющом особняк в итальянском стиле, прилегающие земли которого простирались далеко в темноту. При свете луны можно было разглядеть верхушки скрюченных дубов на кладбище Хайгейт: оно граничило с территорией особняка, обнесенной с боков и сзади высокой стеной, точь-в‑точь как в Анкином рассказе.

Грей попросил проехать еще несколько домов и остановиться. Он поспешил к боковой стене, ища способ через нее перелезть. А когда уже ступил на ухоженный газон, дверь открылась, и оттуда вышел человек с большим пистолетом. Грей нырнул в гущу деревьев и кустов, спрятавшись за большим вязом и тоже держа наготове оружие.

Никаких выстрелов не последовало, и это вовсе не удивило Доминика. Он распластался на земле и пополз вперед, надеясь получше разглядеть, что к чему. Хотя в его сторону направили ствол, Грей ощутил лишь трепет надежды, ведь вооруженных охранников просто так не выставляют. Значит, в этом доме не хотят, чтобы кто‑нибудь вызвал полицию или чтобы посторонние рыскали по его территории.

Прежде чем он успел осмотреться, со стороны дома его окликнули:

– Грей?

Доминик застыл. Он знал этот голос.

– Дикки Джонс?

– Да ты издеваешься! Какого хрена ты тут делаешь?

Грей выглянул из-за дерева, все еще скрытый от посторонних глаз кустами и темнотой. Дикки стоял у главной двери и теперь держал пистолет как‑то боком, словно гангстер-дилетант.

– Знаешь что, – сказал Грей, – лучше брось оружие.

– Не могу.

Вцепившись обеими руками в рукоять, Грей прицелился в Дикки: большие пальцы вперед, локти неподвижны.

– Тебя к такому не готовили, – мягко заметил Доминик, – ты и сам знаешь.

Ответа не последовало. Грей держал Джонса на мушке и выстрелил бы, если бы тот попытался вернуться в дом.

– Это зверье собирается убить моего партнера, – заявил Грей. – Ты ведь такими делами никогда не занимался.

Дикки стал водить пистолетом из стороны в сторону, пытаясь выцелить Грея по голосу.

– Брось. – Указательный палец Грея завис над спусковым крючком. – Я второй раз просить не буду.

– Я уже говорил: они пугают меня даже сильнее, чем ты.

– Вот и зря.

Грей увидел, как Дикки вытаскивает из кармана мобильный, встал на корточки и выстрелил старому приятелю в плечо, хваля себя за то, что прихватил глушитель. Дикки выронил пистолет и устремился к дому, а Грей бросился за ним так быстро, как только позволяла больная нога, держа пистолет на уровне груди.

– Даже не думай об этом, Дикки. Лучше ляг и лежи.

Джонс завалился на спину, постанывая от боли. Грей сунул его телефон себе в карман, а пистолет пинком ноги отправил подальше.

– Чтоб тебя, Грей.

– Где они?

– Я всего лишь водитель.

– С полуавтоматическим пистолетом? – съехидничал Грей. – Спрошу тебя еще раз, а потом, если не ответишь, суну ствол тебе в рот и выстрелю. Я уже говорил тебе, какие тут ставки. – Схватив Дикки одной рукой за ворот, другой он сунул тому в лицо оружие. – Ты знаешь меня, знаешь, на что я способен, и знаешь, что я говорю правду.

– Отвали. – Джонс трясся в его крепкой хватке то ли от страха, то ли от боли.

Грей не отступал:

– Последний шанс, Дикки.

– Ты не понимаешь, они такие штуки творят… я сам видел. Они не просто убьют меня за предательство.

– Так помоги мне с ними покончить, – бросил Грей, приставил пистолет к губам Дикки и взвел курок.

– Кладбище, – умудрился пробормотать тот.

– А конкретнее?

– В задней стенке есть проход. Понятия не имею, чем они там занимаются.

– Сколько их? – спросил Грей.

– Много, и Данте с ними. А его бы и одного хватило. – Джонс показал на хромую ногу Грея: – С такой ногой тебе с ним не справиться.

– Увидим.

– Помоги мне, Грей. Вытащи меня отсюда, прежде чем туда пойдешь.

– Закрой глаза, – велел Грей.

– Нет, дружище, не надо…

Грей ударил его прикладом пистолета в висок и оставил распростертым на земле. Потом послал сообщение Жаку Бертрану и двинулся дальше.

Глава 60

Грей шел через особняк и видел гобелены, люстры, работы хороших художников и скульпторов. Он держался настороже, инстинктивно выискивая любые признаки того, что сигнализировало бы об опасности. Но, кроме Дикки, в доме никого не оказалось. Грей миновал столовую и бассейн, после чего очутился в крытом внутреннем дворе, откуда наружу вели широкие застекленные двери. Ближе к кладбищу виднелся сад камней с водопадом и прудиком с декоративными карпами, а потом территория шла под уклон. Каждая деталь совпадала с Анкиным рассказом. Она определенно побывала в этом доме – другой вопрос, в каком качестве и при каких обстоятельствах.

Вокруг по-прежнему никого не было, и Грей двинулся по дорожке через сад камней. За водопадом он увидел калитку в каменной стене, вздымающейся вверх футов на двенадцать.

Сделав несколько глубоких вдохов и мысленно готовясь к неизбежной, как было ясно, схватке, Доминик поднял пистолет на уровень груди и открыл калитку.

Узкий проход длиной в несколько футов вел сквозь стену к двери. На ней не оказалось ручки, поэтому Грей осторожно толкнул створку, и она заскрипела, открываясь. Доминик толкнул сильнее и прошел в дверной проем, оказавшись в тех футах от изумленных охранников, один из которых был в черной кожаной куртке, а другой – в шерстяном пальто. Грей хотел по возможности не поднимать шум на все кладбище, поэтому для начала стукнул первого охранника в висок рукояткой пистолета. Тот не успел среагировать и рухнул наземь. Второй охранник потянулся за оружием, и Грей съездил ему по лицу. Парень отпрянул, а Доминик выпустил пистолет и набросился на него, одной рукой зажимая ему рот и запрокидывая назад голову, а другой не давая достать оружие. Потом крутанул своего противника и, когда тот начал падать, предплечьем врезал ему сзади по основанию шеи. Охранник лишился чувств еще до того, как достиг земли.

Убедившись, что больше вокруг никого нет, Грей оттащил обоих в кусты и огляделся по сторонам, кривясь от боли: во время схватки раненая нога чуть не отказала.

С неба припухшим сизым глазом смотрела луна. Грей стоял среди запущенного леска, темнота наползала, как густая кровь, мрак сочился из ползучих и колючих ветвей замшелых деревьев. Впереди среди подлеска в беспорядке громоздились надгробные камни, в основном покосившиеся или треснувшие под напором корней деревьев и вьющихся растений. Сзади в обе стороны тянулась кладбищенская стена.

Дверь, через которую он сюда пришел, должно быть, захлопнулась и слилась со стеной, потому что ее было не разглядеть. Грей готов был поспорить, что другие посетители кладбища этим входом не пользуются.

Он забрал у одного из охранников фонарик и рискнул посветить на землю. Примятая ногами трава образовывала тропку через подлесок, мимо стоявшего футах в двадцати от стены гигантского дуба, который тоже фигурировал в Анкиной истории. Грей прошел по этой тропке ярдов сто, и она привела к извилистой каменной дорожке в пару футов шириной, уводящей в глубь кладбища. Грей понятия не имел, насколько оно велико, и даже не знал, в том ли направлении движется.

Знал лишь, что должен спешить.

Спустя несколько минут он увидел еще двух охранников и понял, что идет куда нужно. Грей потратил несколько драгоценных минут, чтобы обойти стражу, скрываясь за деревьями: у него не хватит сил на внезапную атаку, а стрелять и вообще шуметь нельзя.

Когда Грей вернулся на дорожку, картина вокруг несколько изменилась. Растительность стала не такой густой, большинство склепов и саркофагов казались ухоженными и не заросли сорняками. Все чаще попадались надгробия, украшенные мифологическими статуями и резьбой, некоторые были заключены под мраморные своды или скрывались в мавзолеях. Дорожка петляла теперь меж мрачных склепов, и к Грею со всех сторон тянулись ветви деревьев и кустарников, будто призраки, жаждущие теплой плоти.

Еще дважды ему пришлось, теряя драгоценные минуты, сходить с извилистой дорожки в подлесок, чтобы обойти охрану. Кладбище было огромным, и Грей проклинал больную левую ногу и человека, который ее изувечил. Время наверняка уже близилось к полуночи. Жизнь Виктора казалась песочными часами, которые он держит в руках, и каждую секунду песчинок в верхней части убывало.

Он все шел, пока не увидел странную конструкцию: арку в высокой каменной стене рядом с двумя обелисками, которые окутывал мрак. По обе стороны от арочного входа стояли изукрашенные колонны, железные ворота были приоткрыты. Грей не видел, что находится по другую их сторону, но слышал негромкий гул голосов, доносящийся, судя по всему, с противоположной стороны тоннеля.

Грей двинулся вперед. Перед самой аркой он заметил краем глаза какое‑то движение вверху, на стене, и метнулся вправо, однако левую руку обожгло болью, а потом Грей увидел, что пониже плеча у него торчит рукоять ножа. Не отскочи он в последнее мгновение, нож вонзился бы ему прямо в сердце. Грей выдернул клинок, одновременно нырнув в подлесок. Кость не задело, однако нож вошел глубоко, и ощущение было не из приятных. Грей услышал, как нападавший спрыгнул со стены, и усилием воли заставил себя сосредоточиться, зная, что не протянет и минуты, если позволит боли руководить его действиями. Впрочем, не исключено, что он и так не заживется на свете, поскольку выронил пистолет в тот миг, когда получил новую рану.

Доминик поднялся на ноги и в десяти футах сзади увидел Данте, который преследовал его, сжимая в руке второй нож и ища возможность сделать бросок.

Грей двигался как нечто среднее между боксером и котом: он сближался с Данте, петляя, чтобы тому было сложнее попасть. Оба противника знали, что, если Данте промахнется или лишь зацепит Грея, тот получит временное преимущество. Когда разделявшее их расстояние сократилось, Данте сменил позу и достал еще один нож. Сатанист больше не собирался метать клинки и приготовился к ближнему бою, держа лезвия перед собой и рассекая ими воздух, пока Грей преодолевал последние несколько футов.

Если бы не раны, эти ножи не тревожили бы Грея. Это неплохое оружие для рукопашной, но кинжалам не сравниться с руками мастера джиу-джитсу, которые могут наносить разнообразные удары, делать обманные выпады, ломать пальцы и конечности, блокировать холодное и огнестрельное оружие, выбивать его у неприятеля, перехватывать выпады, выцарапывать глаза… Но ранения Грея были серьезными, и сражаться в полную силу он не мог. Рука и нога практически вышли из строя, а в таком состоянии схватка с опытным бойцом вроде Данте почти наверняка сулила гибель.

Когда они сошлись, лицо Данте под кошмарной татуировкой осклабилось. Он знал о ранах Грея, потому что сам их нанес. А Грей знал, что, если не найдет способа сразу же лишить Данте одного из ножей, тот нанесет смертельный удар и второго раунда не будет.

Чтобы противостоять противнику с двумя клинками, особенно серьезному, существует стратегия под названием «обезвреживание змеи». Она заключается в том, чтобы нанести четкий удар, который либо выбьет один нож из руки противника, либо обездвижит ее достаточно быстро, чтобы потом успеть разобраться со вторым ножом. Комплекс движений достаточно сложен, отрабатывается годами и требует идеально рассчитанного времени.

И участия обеих рук.

У Грея была всего одна попытка, но он сомневался, что справится с первого раза. Данте нанес косой удар сверху, и Доминик понял по его движениям, что за первым выпадом тут же последует второй. Блокировать оба ножа было физически невозможно, а отступать или отворачиваться – нельзя, потому что тут Грею и пришел бы конец.

Не оставалось ничего другого, кроме как использовать первый принцип джиу-джитсу.

Словчить.

Когда первый нож просвистел в воздухе, Грей плюнул Данте в лицо. Тот вздрогнул и чуть заметно замешкался, позволяя Грею ускользнуть из-под удара. Второй нож уже начал свой путь, и удара было не избежать, поэтому под него пришлось подставиться.

Для «обезвреживания змеи» нужно с двух сторон ударить по руке нападающего, ломая тому кости и заставляя выронить оружие. Грей мог действовать лишь одной рукой, и ему пришлось использовать тело, принимая ножевой удар раненым плечом. Боль была такая, что бой чуть не завершился, но адреналин и недюжинная сила воли помогли Грею выстоять. Не теряя времени, он без лишних слов выдернул нож из плеча и метнул в лицо Данте, правда лишь оцарапав его, однако заставив поморщиться как раз в тот миг, когда Грей шагнул к нему ближе. Данте почти сразу пришел в себя и попытался пырнуть противника в живот, но слишком поторопился, поэтому Доминик снова уклонился и перехватил запястье сатаниста здоровой рукой. Будь у Грея возможность действовать обеими руками, он сломал бы Данте локоть, закончив схватку, но вместо этого пришлось со всей силой отчаяния вцепиться тому в запястье и навязать свой вариант сражения. Грей знал, что Данте мастер ножевых баталий, но никак не борьбы в горизонтальном положении, поэтому провел самую простую подсечку и заставил противника упасть, не выпуская при этом его запястья.

Теперь они лицом к лицу лежали на земле. Данте выронил нож, который держал в сжатой Греем руке, и полез под плащ. Доминик заметил серебристый отблеск и головой ударил Данте в глаз, как можно сильнее оттолкнувшись бедрами. Послышался треск кости. Грей ударил еще трижды, одновременно переместил колено и пригвоздил им к земле свободную руку Данте, которая тянулась за оружием. Потом Доминик передвинул второе колено и оказался верхом на груди Данте, зафиксировав тому руки. Взглянув на изуродованное лицо противника, он обнаружил, что у сатаниста раздроблена глазничная часть лобной кости, сломан нос и с мясом вырван весь пирсинг. Другой давно лишился бы чувств, но Данте, поражая Грея своей выносливостью, высвободил одну руку, вытащил очередной нож и попытался вонзить его в раненое бедро противника. Грей перехватил ему запястье и выгнул назад мизинец так, что раздался треск ломающихся фаланг. Потом снова прижал коленом руку Данте, подобрал с земли нож и поднес острие к горлу головореза.

Еле шевеля разбитыми, непослушными губами, Данте, голова которого превратилась в распухший окровавленный шар, прошептал:

– Maintenant… [27]

Грею хотелось не спешить, обстоятельно и последовательно круша кости Данте и его дух, а потом оставить тонуть в луже собственной крови. Хотелось сторицей вернуть бандиту боль, что он причинил Грею и бесчисленному количеству других людей, многие из которых были беззащитны и ни в чем не повинны. Но он знал, что Данте стал чудовищем не из-за отсутствия боли, а благодаря ее избытку. А еще Доминик знал, что переступить тонкую черту, не позволяющую ему пойти на поводу у своих желаний, значило сократить расстояние между ним и Данте.

Он перевернул нож, изогнулся и вонзил лезвие в центр правой ступни противника. Того затрясло, будто в припадке, а Грей ударил Данте рукоятью ножа в висок и стал наблюдать, как глаза у него тускнеют, а лицо теряет всякое выражение. Рана на ступне служила гарантией, что сатанист не очнется слишком рано.

И небольшой местью вдобавок.

Рядом лежал сотовый телефон, вывалившийся из кармана Данте. Грей поднял его и проверил время.

Ровно полночь.

Кое‑как поднявшись на ноги, Грей потащил израненное тело к арке. Кровь сочилась сквозь бинты на ноге, хлестала из новых ножевых ран на руке. Он сделал три шага, обмяк и упал на землю: обескровленный организм отказался ему служить.

Глава 61

Кто‑то ударил Виктора по ногам сзади и надавил на плечи, так что он рухнул на колени. На шею ему накинули петлю и слегка затянули. Виктор поднял взгляд и увидел веревку, которую перекинули через ветку стоявшего на кургане мощного кедра.

Того самого, на котором повесилась Ева.

Трое мужчин за спиной Виктора держали противоположный конец веревки.

– Поднимите его, – приказал Дарий.

Мужчины потянули веревку, и Виктору пришлось встать. Грубые волокна врезались в шею, ноги оторвались от земли, и профессор почувствовал, как петля давит на трахею. Ему стало не хватать воздуха.

Дарий махнул рукой и, повинуясь его знаку, мужчины ослабили веревку, позволив пальцам ног Радека коснуться земли.

– Она умерла здесь совершенно одна, – проговорил Дарий. – Можешь представить, каково это? Ведомая Ахриманом, она пришла сюда в ночи в окружении духов, которые тут бродят, взобралась на дерево, привязала веревку к этой самой ветви и бросилась во тьму, а рядом не было ни единой живой души, чтобы ей помочь.

– Еву вело собственное безумие.

Дарий шагнул ближе.

– Нет, Виктор, – произнес он тихо, – ты ошибаешься.

– Что ты запланировал для папы римского? – спросил Радек. – В чем тайна твоего всемогущества?

– Рим падет независимо от того, что случится с этим глупцом папой. Разве ты не понимаешь, что происходит? Все вокруг жаждут перемен, ищут того, что соответствует их истинным потребностям и желаниям. И стекаются ко мне.

– Они стекаются в дом лжи, – возразил Виктор. – Ты всего лишь хит сезона!

Дарий взглянул на часы, выглядывавшие из-под рукава мантии, и снова взмахнул рукой:

– Приведите ее!

Откуда‑то сзади к пленнику подошли двое мужчин, которые тащили молодую женщину в белой мантии, такой же, как у него. Когда она повернулась, Виктор увидел копну удивительно светлых волос и ахнул. Конечно, перед ним была не Ева, но девушка поразительно походила на его погибшую возлюбленную. Дарий обратился к ней:

– Тебя обнаружили, когда ты рыскала по храму и вынюхивала что‑то, как помойная крыса в поисках объедков. В высшей степени неподобающее поведение, моя дорогая.

Девушка попыталась вырваться, но безуспешно.

– Отпустите меня.

– Я бы и сам предпочел, чтобы ты была рядом со мной, – ответил Дарий, – в добром здравии и по собственной воле, а не сгорела заживо, повиснув на ветке рядом с Виктором. Но ты сама выбрала свою участь. Признаю, такой сценарий обладает определенной симметрией.

Девушка отступила на шаг, и державший ее мужчина усилил хватку.

– Ты не осмелишься, – пробормотала она.

– Ты предала меня, милая, а в моей религии у предательств бывают последствия.

Она уткнулась в парня, который ее держал, и Виктор с трудом заставил себя оторвать взгляд от прекрасной блондинки, двойника давно утраченной возлюбленной. Взяв себя в руки, Радек расхохотался, презрительно бросив Дарию:

– Значит, ты пытаешься завоевать мир, потому что не можешь завоевать любовь? Ева отвергает тебя, как и тогда.

Отвечая, Гассомиан не сводил пылающего взгляда с девушки.

– Даже Создатель не может заставить любить.

– Отпусти ее, Дарий, – попросил Виктор.

– Думаешь, она невинна? Если бы ты знал, что она творила, сам бы ее прикончил. – Фанатик шагнул к профессору. Их лица разделяли теперь считаные дюймы, и Виктор ощутил мускусный запах Дария и заметил, какая гладкая у того кожа. – Ты понимаешь, что тебе предстоит гореть, прежде чем ты будешь повешен? Говорят, хуже и болезненнее смерти не придумаешь. Ты станешь умолять, чтобы петля затянулась!

Уголки губ Виктора изогнулись.

– Неужели? Помнишь, я говорил, что у меня есть для тебя тайна?

– Я хочу, чтобы перед смертью ты напоследок увидел кое-что еще, – перебил Дарий. – Возможно, мы все‑таки сделаем из тебя верующего, пусть и под конец, как случилось и с тем евангельским вором на кресте. – Он протянул в сторону пленника ухоженную руку тыльной стороной вверх, и рукав мантии чуть задрался. – Прикоснись к моей руке.

Люди, державшие веревку, немного ослабили ее натяжение, и пятки Виктора коснулись земли. Он посмотрел на кисть Дария с безвольно повисшими пальцами – словно у императора, ожидающего подтверждения верности, – потом взглянул ему прямо в глаза и схватил за руку. Сперва он ощутил гладкую кожу, а потом и рука, и человек, которому она принадлежала, просто растаяли.

Виктор понял, что смотрит в пустоту, где нет ничего, кроме воздуха.

Девушка рядом с ним ахнула, по толпе вокруг пронесся ропот благоговейного изумления. Из темноты слева Виктора окликнул знакомый голос. Профессор повернул голову и увидел, что Дарий сидит по-турецки на одном из надгробий.

– Как у тебя теперь обстоят дела с верой, Виктор? – спросил он. – Прибавилось ее?

И Гассомиан снова исчез, появившись в шаге от кедра. Там он коснулся ладонью ствола, склонил голову и прошептал что‑то – Виктор не расслышал слов, – а затем подошел к пленнику и остановился перед ним.

– Ну как, продолжим? Отдаю тебе должное, самообладание у тебя отличное. После того, чему ты стал свидетелем, следовало бы пасть ниц у моих ног, моля о пощаде и о том, чтобы я открыл тебе свои тайны.

Виктор никак не отреагировал на случившееся, отогнал мысль о смерти в огне и, собрав всю силу воли, сказал с глубокой убежденностью:

– Просто мне известно кое-что, чего ты не знаешь.

– Позволь предположить: ты не знаешь ничего такого, что могло бы спасти твою жизнь. И сказать тебе тоже нечего.

– Гордость всегда была твоей ахиллесовой пятой, – скривился Виктор. – Почему ты не убил того священника на Сицилии? Мы оба знаем причину: ты оставил его в живых, чтобы он мог засвидетельствовать твои деяния. Ты хотел увидеть, как я стану в религиозном трепете пресмыкаться перед тобой, и до сих пор хочешь этого. Как сказано в одной книге, погибели предшествует гордость, и падению – надменность [28].

Гассомиан вскинул руку, и Виктор повысил голос:

– Вперед, Дарий, сожги меня. Все здесь, все смотрят. Давай поглядим, какими великими силами ты обладаешь. Но знай: твое время истекло. Теперь благоволение Ахримана на мне, а ты снова оказался на втором месте. – Радек схватился за висевшие у него на шее четки. – Разве ты не узнал их?

Дарий подошел ближе и прищурился.

– Дурацкая побрякушка того полудохлого идиота?

– Отец Анджело прочел гримуар, – объявил Виктор, – и сделал с него копию.

– Это запрещено.

– Запрещено последователям Ахримана, – поправил профессор. – Отец Анджело выучил гримуар наизусть, чтобы знать, как противостоять тебе, но у меня другая цель. Видишь ли, Ахриман все‑таки привел меня к вере. Давно, много лет назад, а потом еще раз, в комнате Гарета. – Виктор подался вперед, и жилы у него на шее вздулись. – Я знаю, что ты сделал ради Ахримана, какие жертвы принес. Но я тоже принес их. А еще я знаю, что в мире может быть лишь один избранник гримуара и что моя воля всегда была сильнее твоей. Ахриману тоже это известно. Зачем ему ты, если он может располагать мною?

– От отчаяния ты несешь чушь, – бросил фанатик.

– Тогда попытайся сжечь меня, и увидим, кому Ахриман отдаст свою благосклонность!

Виктор проревел эти слова на древнеперсидском, и глаза у Дария широко раскрылись, а красивые черты исказились оскалом. Он вскинул руки, направляя их на своего пленника:

– Значит, гори!

Из его протянутых рук вырвался огромный язык пламени и переметнулся на мантию Виктора. Огонь зашипел и погас, и по толпе снова пробежал ропот, на этот раз – явного замешательства. На лице Дария ярость сменилась неверием.

– Не может быть. – Он протянул к пленнику руки еще раз и еще, однако пламя лишь вспыхивало, но не могло разгореться.

Теперь уже Виктор вскинул руки и возгласил:

– Узрите мощь Ахримана!

Ропот в толпе усилился, Радек увидел, как Дарий закрыл глаза и снова открыл их. Ничего не изменилось.

– Такого не может быть, – прошептал низвергнутый лидер.

Профессор снова собрался с силами и изобразил самую убедительную зловещую улыбку, на какую был способен:

– Твое время с Ахриманом истекло.

Вопль Дария разорвал молчание застывшей ошеломленной толпы:

– Тяните веревку! Повесьте его! Вздерните!

Виктор почувствовал, как ноги оторвались от земли. Он попытался просунуть пальцы под толстую веревку, чтобы ослабить давление, но петля была слишком тугой. Голова запрокинулась, профессор не мог дышать. Паника грозила захлестнуть его, и он заставил себя перестать дергать конечностями, зная, что судорожные движения лишь ускорят кончину. Дарий прошелся мимо туда-сюда.

– Ну так спаси себя. Если теперь ты избранник Ахримана, спаси себя.

Давление на шею усилилось. Виктор уже ощущал головокружение от нехватки воздуха. Его взгляд в отчаянии блуждал по кладбищу. Он разыграл свою последнюю карту и сделал это хорошо, но и партия, и вся игра остались за Дарием.

Виктор видел, как глаза Гассомиана опять загорелись уверенностью, и почувствовал, что последняя надежда ускользает. Очень правильно, подумалось ему, что умереть придется тут, рядом с Евой. Лучше места не придумаешь.

Он стал дрыгать ногами, молясь, чтобы веревка порвалась или сломалась ветка дерева, но его движения лишь затягивали петлю. Кислорода становилось все меньше, Виктор задыхался и кашлял, а мир вокруг начал исчезать.

Его мучитель вновь обрел былой блеск в глазах и горделивую осанку мессии. Вот он поднял руки и вдруг дернулся вперед, выгнул спину и упал ничком. Между лопаток у него торчала рукоять ножа.

Дарий вновь закричал, на этот раз в агонии. Он сумел приподняться на локтях, и его вопль влился в стоны толпы. Виктор последним усилием воли повел глазами в ту сторону, откуда, судя по всему, прилетел нож, и увидел на стене над кругом склепов Грея, который через мгновение покачнулся и рухнул на дорожку, которая тянулась внизу. И не поднялся.

Виктор в последнем отчаянным порыве дернул веревку, но она не поддалась, а воздуха в легких уже совсем не осталось.

Глава 62

Грей выплюнул грязь, изо всех сил стараясь не отключиться, хотя перед глазами плавали цветные пятна. Он попытался приподняться на локтях, но не смог; движения были неуклюжими, как у птенца. Холодный пот проступил на лбу.

Зрение ненадолго восстановилось, и Доминик увидел Виктора, который конвульсивно дергался на свисающей с ветки веревке. Грей еще раз тщетно попытался подняться, а потом – прохрипеть мольбу о том, чтобы кто‑нибудь помог его другу, но не смог выдавить ни звука. Ему оставалось лишь в отчаянии наблюдать за происходящим.

Он видел, как ползет по земле Дарий, которого, кажется, не слушались ноги, видел растерянно мечущихся людей, слышал сирены и усиленные мегафонами крики.

Сирены и громкоговорители удивили его, и на секунду Грею подумалось, что он слышит трубный зов у врат рая. Потом он увидел, как к кругу могил спешит отряд полицейских. Их вел за собой человек в длинном шерстяном пальто, который показывал на Виктора и кричал. Тут Доминик понял, что у него начались предсмертные видения, ведь этот человек выглядел в точности как убийца с фотографии, которую прислал ему Виктор, тот самый брюнет, что гонялся за профессором по всему свету. Сил у Грея совершенно не осталось, и он так хотел пить, словно только что пересек пешком Сахару. Он знал, что обезвоживание – очень плохой признак, означающий большую кровопотерю. С трудом собрав волю в кулак, он сосредоточился на том, что происходит на холме. На том, как его друг и напарник раскачивается на ветке, как пальцы Виктора цепляются за веревку на шее, на том, как побелело у него лицо.

Потом Грей заметил рядом с Радеком какое‑то движение и перевел взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Анка ускользает от тех, кто ее держал. На миг он воодушевился, решив, что она поможет освободить Виктора, но вместо этого девушка пробежала мимо повешенного, даже не взглянув на него, и направилась прямиком к Дарию. Когда она была уже близко, Гассомиан подался к ней, протягивая руки. Нижняя часть его туловища волочилась по земле, как у змеи, а в спине торчал нож Грея.

Доминик смотрел, как Анка нагибается и выдергивает клинок. Дарий закричал. Девушка вскинула нож над головой, и Грей мельком заметил ее искаженное до неузнаваемости лицо, превратившееся в маску гнева и ненависти. Потом Анка обрушила нож вниз, сперва вонзив Дарию в спину, потом в лицо; она била снова и снова с таким остервенением, что несколько раз вообще промахнулась. Дарий уже не шевелился, а она все не останавливалась, ее рука вздымалась и опускалась, как у взбесившейся заводной игрушки, а все лицо забрызгала кровь.

Грей снова посмотрел на Радека. Руки профессора повисли, лицо стало пустым, будто у болтающейся над землей обмякшей марионетки. Грей простонал имя Виктора, но тут цветные пятна вернулись. Прямо перед тем, как все расплылось перед глазами, Доминику показалось, что он видит каких‑то людей, спешащих на помощь Виктору, но это могли быть и прихлебатели Дария.

Он слышал крики толпы и выстрелы, рычал мегафон, а затем все звуки слились, превратившись в рев белого шума. Над Греем нависла тень, обретшая форму человеческой фигуры. На кратчайший миг зрение опять прояснилось, и Доминик еще раз увидел человека, который преследовал его напарника. Грей попытался пошевелиться, позвать на помощь, но конечности подвели его, как и голос.

– Я из швейцарской гвардии, – сказал человек хриплым далеким голосом, который словно доносился сквозь толщу воды. Он махнул рукой куда‑то назад, сказал что‑то про скорую помощь и про то, что нужно постараться не терять сознание, но цветные пятна превратились в черные, и Грей начал падать в длинный темный тоннель, куда не проникал ни единый луч солнца.

* * *

Грей очнулся оттого, что кто‑то касался его лица. Вокруг гудели озабоченные голоса. У него было такое ощущение, будто сам он находится вне собственного тела. Вроде бы сверху слышался голос Анки, и в голове мелькнула истерическая мысль, что он, наверное, отправился в астральное путешествие, чтобы с ней встретиться.

Когда туман перед глазами рассеялся, Доминик понял, что лежит на том же месте, где упал. Запах пороха смешивался с суглинистым духом кладбища. Медик прижал ему к лицу кислородную маску, затем несколько рук переместили Грея на носилки. Медик велел кому‑то пока не увозить пострадавшего, а сперва наложить жгут. Доминик поднял глаза и увидел дерево с веревкой, но Виктора в петле не было.

До его ушей доносились крики, справа визжала женщина. Анку, на которой были наручники, вели по узкой дорожке двое полицейских, как раз приближаясь к его носилкам. При виде Грея крики Анки превратились в рыдания. Несмотря на растрепанные волосы девушки и забрызганное кровью лицо, ее красота так контрастировала с общей картиной, что, казалось, они находятся на съемочной площадке. Скульптурные черты Анки выглядели слишком идеальными для мрачной обстановки.

Девушка уперлась каблуками в землю и посмотрела прямо на Грея. Из ее глаз исчезли безумие и ужас, а по щеке, огибая изящно очерченную ноздрю, скатилась слеза.

– У меня не было выбора, – пробормотала она, – меня заставили. – Все ее тело содрогнулось. – В ту ночь, когда я наблюдала за ритуалом с дуба, Дарий меня заметил. Он вынуждал меня делать… ужасные вещи, пить кровь и есть… – Ее взгляд скользнул вниз. – Он мучил меня снова и снова, а я не могла вырваться.

Теперь они были совсем рядом. Полицейские тащили Анку дальше, мимо Грея, и она обернулась, чтобы его видеть.

– Разве ты не понимаешь? – спросила она. – Он прочел гримуар, поэтому за решеткой его не удержать. Я должна была его убить.

От ее слов Грея пробил озноб. Поселившийся внутри холод никак не был связан с температурой на улице. Девушка буравила его взглядом.

– Принеси мне книгу, Грей. Обещаю, я не позволю ей изменить меня. – Анка была уже почти у самого входа в тоннель, и ее последние слова отравленными стрелами пронеслись над залитым светом прожекторов кладбищем: – Мы могли бы быть вместе.

Потом ее увели. Грей закрыл глаза. Медики закончили бинтовать его раны и вынесли на носилках из круга могил.

Глава 63

Дверь больничной палаты открылась, и Грей приподнялся на постели, чтобы видеть, как входит Виктор, нагруженный блюдами навынос из японского ресторана. Мощную шею профессора скрывали бинты. У самого Грея такие же повязки были на бедре и на руке, к тому же из-за сильной потери крови он до сих пор был подключен к приборам, отслеживающим состояние организма. Ясное дело, не появись тогда полиция и медики, не миновать ему гиповолемического шока. И вместо того, чтобы тайком лакомиться суши, они с Виктором лежали бы рядышком в соседних могилах.

Хотя Доминику сообщили, что шеф выжил, повидаться им до сих пор не удавалось. Грей понял, как приятно ему увидеть дружеское лицо, пусть даже бесстрастные черты Виктора выглядели болезненно и не выражали никаких чувств. Приняв сидячее положение, Грей уставился на пакеты еды с жадностью, характерной для человека, вынужденного два дня подряд обходиться британским больничным рационом.

– А хорошо ты меня знаешь, – ухмыльнулся он.

– Тут и знать особо нечего, ты человек простой, – развел руками Виктор.

– Это точно.

– Вообще‑то, ничего подобного. – Он помог Доминику установить на постели столик. – Но когда дело доходит до чувств, любой из нас становится простым.

Грей щелкнул палочками для еды.

– Это камень в мой огород из-за того, что я доверял Анке?

– Это камень не в твой огород, а в мой.

– За что?

– За все, – вздохнул Виктор. – Прошу прощения, что тебе пришлось так долго ждать. Как только меня выписали, я проинформировал обо всем Жака и сразу поехал к тебе. Написать ему было умным ходом.

Умело орудуя палочками, Грей отправил в рот сашими.

– Я прикинул, что приказ от Интерпола подействует лучше, чем мои попытки рассказать по телефону обо всем этом безумии какому‑нибудь британскому копу.

– Совершенно верно. Но как ты вообще нас нашел?

С перерывами на то, чтобы проглотить очередную порцию еды, Грей кратко рассказал о событиях последних нескольких дней. Радек слушал поджав губы.

– Отличная работа, – сказал он наконец. – Моя тебе глубочайшая признательность.

– Обращайся, – отмахнулся Грей, – и суши приноси. Итак, какой же большой сюрприз готовил Дарий? Катаклизм, вдохновленный календарем майя? Теория заговора Иисуса?

– По словам Жака, полиция обнаружила в одном из склепов компьютерную станцию, где работал хакер, которого в половине стран мира ищут за кибератаки.

– Такие ребята обходятся недешево, – заметил Грей, – но, судя по финансовым отчетам, которые я видел, для Дария это не проблема. И что же делал хакер?

– Готовился к прямой трансляции на всю Сеть. Он собирался запустить вирус, который взломал бы ведущие новостные каналы и прервал их вещание записью, которую подготовил Дарий.

– Даже спрашивать страшно, – поежился Грей.

– Насколько хорошо ты ориентируешься в иерархии католической церкви?

– Я смотрел «Ангелы и демоны».

На лице профессора появилась улыбка.

– Формально иерархия довольно проста: папа, потом пара тысяч епископов и несколько сотен тысяч священников. Однако среди епископов есть могущественные архиепископы и кардиналы с широкой сферой влияния. На конфискованной видеозаписи запечатлены сексуальные действия, совершаемые весьма известными архиепископами и кардиналами.

Грей присвистнул.

– И много их?

– Очень.

– А кто партнеры?

– Их лица скрыты при помощи компьютерных технологий, – объяснил Виктор. – Люди Бертрана не смогли обойти защиту. Но, по словам Жака, там все время встречаются определенные мужчина и женщина, иногда поодиночке, иногда вместе. На некоторых записях есть несовершеннолетние – судя по всему, Дарий учел все возможные пристрастия. Жак говорит, что съемки… довольно натуралистичны.

– У женщины светлые волосы? – поинтересовался Грей.

– Да.

Доминик вытер губы.

– Такое видео вполне способно прикончить католическую церковь.

– Вот и Дарий так подумал.

– А ты не согласен? Представь, на экране появляются самые высокопоставленные представители сословия, которому вообще‑то предписано безбрачие, и устраивают тройничок с малолетками.

Виктор принялся расхаживать по палате, останавливаясь, чтобы посмотреть в окно.

– А разве недавние скандалы с развратными действиями, свидетельства о которых, между прочим, нашли не где‑нибудь, а в архивах Ватикана, сокрушили церковь? – задал он вопрос. – Хотя тогда арестовали множество народу на самых высоких уровнях и закрыли огромное количество приходов. Нет, поначалу о записи трубили бы на первых страницах самых крупных изданий по всему миру, потом последовали бы опровержения, горстка виновных понесла бы наказание, и дела в самой богатой организации планеты снова пошли бы своим чередом.

– Может быть, – вздохнул Грей, – хотя как знать. Записи больше не существует, я правильно понимаю?

– Она исчезла быстрее северного лета. С полицией был один человек – помнишь, я тебе говорил, что он меня преследует? Я еще считал, что он имеет отношение к организации Дария.

– Да, я видел его под конец. Он привел ко мне медиков.

– И еще навестил меня в больнице, – сообщил Виктор. – Его фамилия Фарината, он большая шишка в швейцарской гвардии Ватикана. Кто‑то в церкви обнаружил, что несколько кардиналов скомпрометированы, и Фаринату послали исправить положение.

– А преследовал он тебя потому, что понятия не имел, как подступиться к делу, зато знал, что ты расследуешь все эти убийства. Но ни разу не заговорил с тобой, поскольку хотел убедиться, что все доказательства будут уничтожены до того, как у посторонних будет шанс их увидеть.

– Вероятно, – кивнул Радек. – Вообще‑то сам Фарината ничего об этом не сказал. Любопытно, что он ничего не слышал о «Тутори», но доложил в Ватикан, когда я отправился на Сицилию, и там сообразили, что к чему.

– Вот им там в Риме икалось, наверное. До изжоги. И Жак передал гвардейцу мое сообщение?

– Либо так, либо у Фаринаты связи в лондонской полиции, – пожал плечами Виктор. – У Ватикана свои способы держать руку на пульсе событий.

– А потом, значит, наш друг явился к тебе в больницу, поджав хвост, и стал умолять о молчании.

– И спрашивать, не существует ли копий видеозаписи, – подхватил Виктор. – Вот от этой перспективы у них там точно изжога. Впрочем, Фарината принес извинения от имени церкви и предложил компенсацию за наши неприятности. Я отказался.

– Спасибо, что со мной посоветовался, – сухо проговорил Грей и забросил в рот кусочек сашими с тунцом. – Дарий, я полагаю, мертв?

– Прежде чем Анку успели оттащить, она пырнула его ножом двадцать три раза.

Грей вспомнил тревожные слова, которые Анка сказала ему под конец, и жуткое выражение, появившееся у нее на лице перед тем, как она убила Дария. Он положил палочки, не донеся до рта очередной кусок.

– Похоже, она все‑таки ненавидела Гассомиана.

– Или верила в то, что сказал мне священник с Сицилии, – с ухмылкой предположил Виктор. – Будто у Ахримана может быть только один избранник. – Он махнул рукой, мол, чего уж там. – Каковы бы ни были ее мотивы, Анку арестовали. И вот еще что: Жак выяснил, что на твоем рейсе в Сан-Франциско была зарегистрирована пассажирка Ева Саммерфилд из Глейсдейла. Надеюсь, ты будешь спать спокойнее, узнав, что Анка все‑таки была на борту.

Грей подумал, что спокойного сна ему не видать еще долго. Была ли Анка безумна с самого начала, или Дарий издевательствами довел ее до психического заболевания? Может быть, она тоже имела шанс заглянуть в проклятый гримуар? Неужели текст этой книги способен искажать реальность или ее восприятие?

Вопреки мрачному взгляду на мир, Грей по сути был оптимистом, когда дело касалось потенциала человеческого духа. Ему по-прежнему хотелось помочь женщине, чьи прикосновения преследовали его во снах и чье прошлое, если принять его на веру, было печальным, независимо от того, что произошло потом. Неплохо бы избавить бедняжку от ужаса серых стен и решеток.

Но потом его мысли перешли от ее манящих губ и искренних зеленых глаз к личности женщины, которая соблазнила множество мужчин, в число которых, видимо, вошел и он сам, а потом оставила в спальне каждого из них полный яда пузырек; женщины, которая творила черт знает что на обнаруженной Виктором видеозаписи; женщины, которая уверенно и целеустремленно перемещалась по парижским катакомбам, общалась с членами L’église de la Bête, чувствуя себя как дома среди зловеще ухмыляющихся черепов и костей.

Женщины, которая до самого конца пыталась его использовать.

Кем бы ни была изначально Анка, сейчас она превратилась в нечто совершенно иное, и ее утраченная невинность была использовала силами зла как оружие. Так же, как ее необычайная красота и лживость.

– Фарината сказал, что «Гримуар Ахримана» не нашли. – Слова Виктора вернули мысли Грея к реальности. – Хотя Дарий должен бы хранить его у себя под боком. У меня есть сильное подозрение, что книга теперь находится в каком‑нибудь тайном сейфе Ватикана.

– А как историю подали в новостях и передовицах?

– Ватикан устроил, чтобы все было шито-крыто, а поскольку Найлс Уайдкомб – известный член парламента, подозреваю, что британское правительство не слишком протестовало. Вышел пресс-релиз, где говорится, что Саймон Азар решил взять паузу и посвятить некоторое время духовному совершенствованию. Многие его последователи уже разбежались, другие откололись, создав собственные группы, а третьи провозгласили его новым мессией и теперь ждут, когда он вернется.

– Какая прелесть.

– Жак тоже кое-что прояснил, – продолжил Виктор. – Как мы и подозревали, в рукаве Дария обнаружилось крошечное зажигательное устройство, этакий замысловатый мини-огнемет.

– Но как огонь так быстро охватывал жертв? И как тебе удалось этого избежать?

– Перед церемонией Дарий запер меня в спальне. Я был грязный после всех своих приключений, и он позволил мне принять напоследок душ. Этакое финальное очищение, прежде чем надеть церемониальную мантию. Дарий ничего не оставлял на волю случая, поэтому я заподозрил, что он преследует некую скрытую цель. Мы уже предполагали, что мантии специальным образом обработаны, но, увидев в душе кусочек мыла, я сложил два и два. Дарий был химиком, а не портным. Анализы уже подтвердили, что жертвы сами в буквальном смысле покрывали свою кожу водостойким горючим составом и поэтому так легко вспыхивали и быстро сгорали.

Грей присвистнул.

– Умно. И с отравленными духами, наверное, похожий фокус: химические смеси в составе повседневных вещей. А как ему удалось поджечь две первые жертвы, если на самом деле он был где‑то в другом месте?

– Наверняка тут задействованы помощники и отвлекающий маневр. В истории с Уизерспуном, например, начался хаос, и охранник очень удачно пробежал мимо Гарета, как раз когда полыхнуло. Ставлю все свои дипломы на то, что и он, и Оук использовали миниатюрные воспламенители.

– Мы до сих пор не знаем, как Дарий устраивал свои исчезновения, – напомнил Грей.

– Искусство иллюзии в опытных руках – весьма могущественное орудие.

Грей посмотрел в глаза Виктору.

– Когда я залез на гробницу, чтобы метнуть нож, мне потребовалось некоторое время собраться с силами. Я видел, как Дарий дотронулся до тебя и исчез.

Виктор пожал плечами, но Грей заметил, как в глубине глаз профессора промелькнуло сомнение. Доминик продолжал:

– На кладбище я видел Оука, Алека Листера и как минимум одного из адептов Церкви Зверя, который до этого был в катакомбах. Жак допрашивал их, задавал вопросы про исчезновения?

– Они все до одного клянутся, будто Дарий обладает силой дьявола. Это подкрепляет теорию о том, что Гассомиан ни с кем не делился тайной своей самой масштабной иллюзии.

– Есть свидетельства того, что компьютерная станция могла создавать голограммы? – спросил Грей.

– Нет.

– А как насчет расследования в области билокации?

– Думаю, теоретически подобное возможно. Хотя нет никаких подтвержденных эпизодов или свидетельств, чтобы кому‑то удавалось до такой степени контролировать феномен.

– А какие тут могут быть подтверждения? – проговорил Грей. – Значит, хоть доказательств и нет, ты считаешь, что нам подсунули иллюзию, которую ты, эксперт по разоблачению сверхъестественного, лично наблюдал вблизи.

– Ночью, на кладбище, когда у Дария было полно времени и возможности заранее подготовить все для создания иллюзии.

– Ты коснулся его руки, – заметил Грей.

– Я лишь думал, что коснулся ее.

Доминик посмотрел на Виктора долгим взглядом и стал загибать пальцы, перечисляя варианты:

– Значит, это была то ли хитрая иллюзия, астральная проекция или билокация, то ли загадочное природное явление, о котором нам ничего не известно, то ли работа дьявола.

– Готов признать, – ровным голосом сказал профессор, – что сила веры Дария могла запустить экстраординарные психосоматические проявления. Послушай, ты что‑то сам на себя не похож, Грей. Ты же у нас обычно Фома неверующий.

– Просто пытаюсь понять твою позицию.

– Ясно, – кивнул Радек. – И что ты понял?

– Что ты сам толком ничего не знаешь.

Виктор потянулся поправить отсутствующий галстук, не нашел его и вместо этого сердито скрестил руки на груди.

– Можешь не сомневаться, я не верю, будто Дарий снискал благосклонность сущности по имени Ахриман, которая сделала своего адепта притягательным и даровала способность к телепортации.

– Ты чуть не умер, Виктор, – мягко сказал Грей, – потому что оставил меня и отправился на Сицилию добывать гримуар. И после этого ты все еще не можешь поверить?

– На Сицилию я отправился ради того, чтобы разобраться в действиях Дария. Если бы я этого не сделал, то наверняка погиб бы.

– Боюсь, если там все‑таки что‑то есть, – задумчиво произнес Доминик, – если что‑то наблюдает за нами из духовных областей, или с астрального плана, или черт его разберет откуда еще, тебе никогда этого не доказать. Но ты можешь свернуть себе шею, пытаясь это сделать.

Виктор какое‑то время смотрел сквозь напарника.

– Возможно, мы живем в бессмысленной, невообразимо сложной Вселенной. Или в ней все же существует какой‑то персонализированный бог, непостижимая сущность, установить с которой связь глупо даже надеяться. Или все вообще устроено совершенно иначе. Все, что в наших силах, – это докапываться до истины и выводить на чистую воду ложь. Разве есть призвание выше?

– Как насчет того, чтобы вести нормальную человеческую жизнь?

– Откуда столько эмоций? – поинтересовался Виктор. – Почему это для тебя так важно?

– На самом деле мне важно, чтобы моего партнера не прикончили.

Казалось, признание застало профессора врасплох. Потом он наклонился и пожал Грею руку, пробормотав:

– Спасибо, друг мой.

– А что ты сказал Дарию под конец? – полюбопытствовал Грей. – Я слышал, как ты что‑то выкрикнул, но даже языка не опознал.

– Это древнеперсидский. В приблизительном переводе я сказал: «Во имя Ахримана, истинного бога, я поглощаю тебя».

– Да уж, просто кровь в жилах стынет. Но откуда взялась такая фраза?

– Идею подбросил мне священник на Сицилии, помогли также мои предыдущие наблюдения за практикующими джуджу и прочими сектами, где задействован феномен самовнушения. После того как Дарию не удалось меня поджечь, я попытался еще сильнее подорвать его веру, хотя бы для того, чтобы выиграть время.

– Так, давай конкретно. Ты подстраховался на тот случай, если Ахриман все‑таки даровал Дарию особые способности? То есть ты допускал такую возможность?

– Нет, – возразил Радек, – я допускал возможность, что Дарий искренне верит, будто Ахриман даровал ему особые способности.

– А я‑то думал, ты профессор, а не юрист. – Грей провел рукой по волосам и замер, обхватив ладонью шею сзади. – У меня к тебе вопрос, который на протяжении всего расследования по понятным причинам не давал мне покоя.

– Конечно, спрашивай.

– Ты веришь в зло?

Виктор хохотнул.

– Вообще‑то я не шучу, – нахмурился Доминик.

– Просто такой же вопрос совсем недавно задал мне во время лекции один студент, – пояснил Виктор.

– И как, твой ответ изменился?

Профессор сжал губы.

– Всего два поколения отделяют нас от Адольфа Гитлера, а Руанда и Балканы – раны, которые едва-едва зарубцевались. Ты сам был свидетелем того, что творит L’église de la Bête. Поэтому нет, я не ставлю под сомнение само существование зла. Я лишь хочу понять, откуда оно берется. А каково твое мнение после года практической работы в этой области, мой многообещающий молодой ученик?

– Конечно, зло существует. И мне плевать, откуда оно берется.

От глаз Радека разбежались морщинки.

– Думаю, потому‑то из нас и получилась такая хорошая команда.

Грей заметил, что руки напарника начали подрагивать, хотя и не знал, что тому виной: недостаток абсента в организме, тяжелые воспоминания или что‑то еще.

Виктор повернулся к двери, и Доминик спросил:

– Возвращаешься к себе в Прагу?

Спрятав руки так, чтобы Грей не мог их видеть, профессор ответил:

– Просто хочу немного проветриться.

– Тебе незачем торчать тут со мной. Бывали у меня состояния и похуже.

– Дело не в этом, Грей.

Он вышел из палаты. Доминик долго смотрел на закрывшуюся дверь, а потом перевел взгляд на окно, за которым сквозь облака с трудом пробивалось послеполуденное солнце.

* * *

Позднее, уже вечером, оставшись наедине с попискивающими мониторами, Грей вдруг обнаружил, что, вопреки своему решительному заявлению, постоянно думает о случившемся.

Пусть он и не видел толку в рассуждениях, возможно, отчасти, как и любой человек, жаждал понять, что же представляет собой бездонное море атомов, по которому мы плывем, этот пинг-понг кварков, квазаров и темных энергий, в который играют неведомые силы, столь капризные в своих проявлениях.

И если некая высшая сила действительно существует, Грей вынужден был признать: ему ближе концепция гуманного Бога, который не совсем уж всеобъемлющ и, следовательно, не отвечает за зло. Доминик знал, что теологи высмеяли бы его незрелые рассуждения: мол, абсолютная свобода воли совершенно необходима, а всемогущий Бог поступает как отец двухлетнего ребенка, которого иногда просто необходимо наказывать, а мы, люди, как раз и ведем себя как двухлетние дети, пытаясь вычислить ритм и закономерность Божьих деяний, хотя даже не можем достаточно четко видеть реальность. И, продолжили бы теологи, это вполне нормально, поскольку Бог точно знал, что делает, когда создал таких несовершенных существ, закладывая основу для мира, где отцы избивают сыновей, мужчины в белых воротничках насилуют мальчиков, серийные убийцы пытают своих жертв в темных норах, целые расы порабощены, многие города уничтожены, евреев сжигают в печах, а гукающие розовые младенцы рождаются в наркотических притонах.

Не соглашаясь с теологами, Грей мог признать, что, возможно, просто недостаточно умен, чтобы понять все нюансы их аргументов. Хотя на самом деле ему было все равно. Он не считал, что все это имеет значение.

Грею даны были человеческие категории, в них он и мыслил. Он видел, что люди по всему миру, представители любых религий, культур и вероисповеданий, знают базовые различия между добром и злом. И только поддавшись страстям, начинают оправдывать свои неправедные действия.

Взгляд Доминика опять устремился к окну, во тьму. Это есть в каждом из нас, думал он, и на самом деле незачем задаваться вопросом о природе зла, пытаясь дать ему определение. Ведь даже если не знать истоков и причин, любой узнаёт зло, когда с ним столкнется.

Его нельзя не узнать.

Благодарности

Как говорится, один в поле не воин, и у меня не хватает слов, чтобы поблагодарить всех причастных к выходу этой книги. Отдельное спасибо C-Money, Джей-Уолл, Расти, моей жене, Маклемору и маме за невероятную поддержку, помощь и ободрение. Язвительные комментарии Ричарда Марека повергали меня в пучины отчаяния, но без них я бы не справился. Андреа Хёрст замечательно помогла мне с редактурой. Майк Бёрк, доктор медицины, позаботился о том, чтобы книга прошла проверку на соответствие научным параметрам. Особый поклон Скотту Николсону за самоотверженную поддержку молодого автора. Сердечное спасибо Алану Тукусу и остальной команде издательства «Томас и Мерсер» за их потрясающие навыки и энтузиазм, а также за то, что приняли меня к себе. Благодарю Стива Аксельрода, моего невероятно опытного агента, который направлял меня. И наконец, огромная благодарность всем книжным блогерам и рецензентам, которые своей поддержкой помогли запустить серию «Маски зла» буквально с нуля. Спасибо за все, что вы делаете для книг.

Об авторе

Лейтон Грин делит время своей жизни между Майами и Атлантой, а еще его можно заметить в углу темного и дымного кафе в Боготе за новым романом о Доминике Грее. Вы также можете найти его по адресу www.laytongreen.com.

Примечания

1

Да (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Шихан (правильнее – сихан) – почетный титул мастера боевых единоборств в Японии.

3

Филиппинское единоборство с применением оружия и без.

4

Какая удача (исп.).

5

Американская проповедница и телеведущая.

6

Радикальное единство (фр.).

7

Вы говорите по-французски? (фр.)

8

Нет, извините. Вы говорите по-английски? (фр.)

9

Сэмюэль Лиддел Макгрегор Мазерс (1854–1918) – влиятельный британский оккультист, один из основателей ордена «Золотая заря».

10

Выдержу до конца (лат.) – ритуальное имя Алистера Кроули в ордене «Золотая заря».

11

Серия переворотов, охватившая не менее 20 арабских стран с 2010‑х годов.

12

Другое название финансовой пирамиды.

13

Речь идет об источнике «Книге мормонов», якобы найденном их лидером Джозефом Смитом в земле холма.

14

Легенда, описанная в книге Мэри Додж «Ханс Бринкер, или Серебряные коньки».

15

Низший сан зороастрийского священника.

16

Высокий сан в зороастризме.

17

Потустороннее существо, голос которого якобы слышал Алистер Кроули.

18

Проулки и проходные дворы в историческом центре города Йорка.

19

Башни близ города Йезд, где зороастрийцы хоронили усопших.

20

Скала (ит.).

21

Сеть пригородных и городских железных дорог Лондона.

22

Да (ит.).

23

До завтра (фр.).

24

Конечно (фр.).

25

Мф. 17: 19.

26

Ис. 45: 6–7.

27

Итак… (фр.)

28

Притч. 16: 18.

Content

Лейтон Грин
Черный маг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Благодарности

Об авторе

Примечания