Мария Воронова

Новая сестра

© М. В. Виноградова, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Ветер гнул толстые струи дождя и раскачивал фонарь, скрип которого терялся в шуме воды. Огонек мерцал, рассыпался на множество искорок в падающей воде и исчезал, не достигнув земли.

Глядя с подоконника лестничной клетки на качающийся фонарь, на льющиеся по оконному стеклу потоки, Элеонора представила, что дом – это корабль, и он сейчас тоже качается, плывет куда-то сквозь шторм. Куда? Может быть, в светлое будущее? Кто знает…

Входная дверь гулко хлопнула, послышались легкие шаги сына и быстрый перебор собачьих лап. Элеонора поднялась им навстречу. Сын, в старой плащ-палатке Кости похожий на опытного шкипера, ладонями сгонял с себя воду, а Полкан на лестничной площадке отряхиваться ни за что не захотел, только размахивал хвостом, глядя на хозяина с веселым изумлением, как это рассудительному Петру Константиновичу пришла странная идея гулять в такую непогоду. Но стоило войти в прихожую и взять старое полотенце, как Полкан немедленно и энергично встряхнулся, обдав хозяев легким душем из пахнущих шерстью брызг. Элеонора с сыном засмеялись, и Полкан отряхнулся еще раз.

– Какой-то он у нас все-таки не злобный для служебного пса, – сказала Элеонора, почесав мокрый загривок.

– Он же не на работе, мама, – сын аккуратно пристраивал плащ-палатку на вешалке, чтобы просохла.

– И то правда.

Сын тренировал Полкана для службы у пограничников, и очень ответственно и серьезно относился к этой общественной нагрузке. Иногда Элеоноре казалось, что пес понимает человеческую речь, но что сын знает собачий язык – в этом у нее не было ни малейших сомнений. Недавно они всей семьей ходили в Мариинку, слушать оперу «Мазепа», которая произвела на Элеонору с сыном сильное впечатление. Произвела бы и на Костю, но бедняга после тяжелейшей смены еле дотерпел до середины второго акта, а после его сморил сон. На обратном пути сын был тих и задумчив, Элеонора надеялась, что он еще во власти высокого искусства, но вскоре выяснилось, что мысли его занимало совсем другое. «Собаки, они же как мы в опере, правда? – спросил он серьезно. – Не различают слов, но понимают смысл». Костя тогда заметил, что если взять за контрольный образец лично его, то Полкан сильно недооценен, ибо пес гораздо больше понимает в человеческой жизни, чем хирург в опере.

Улыбнувшись этому милому воспоминанию, Элеонора выдала сыну сухие чистые носки и полотенце, а псу – внеочередную косточку.

Тут в дверь вежливо, но непреклонно постучали. Петр Константинович открыл ее взъерошенный, с полотенцем в руках, в одном носке.

На пороге стояла Нина с рулоном оберточной бумаги наперевес. Впустив суровую девочку, Элеонора убрала со стола скатерть, вышитую искусными руками Ксении Михайловны, застелила его старыми газетами и принесла из кухни стакан воды для акварельных красок, которые дети уже привели в боевую готовность. Это была еще одна общественная нагрузка – делать еженедельную стенгазету для класса.

Петр Константинович очень неплохо рисовал, а Нина обладала каллиграфическим почерком, кроме того, дети жили в одной квартире, так что им было удобно работать вместе, вот их и выбрали в редколлегию. Элеонора, как обладательница большой комнаты и большого круглого стола, поневоле наблюдала за созданием номеров и с грустью замечала, как неделя за неделей испаряется детская радость, как гаснет творческий порыв и вся затея превращается в нудную повинность.

Сначала рисовать газету приходило полкласса, и Элеонора очень любила возвращаться с работы в комнату, наполненную детским смехом и азартом. Подав ребятам блюдо с печеньем, которое специально делала накануне, она уходила в спальню, но дверь не закрывала полностью, так приятно было после целого дня, проведенного на ногах, лечь на кровать и, прикрыв глаза, слушать юные голоса, яростно спорящие, что поставить в номер, а что нет, почти как в настоящей взрослой редакции.

Потом потихонечку, шаг за шагом, творческая атмосфера стала отступать. Сначала классная руководительница сказала, что необходимо «согласовывать» темы публикуемых произведений, потом кому-то из педагогов померещилось что-то антисоветское и вредительское в наивных детских стихах, и цензуре стали подвергаться уже сами тексты. Даже название «Классные новости», совершенно, на взгляд Элеоноры, невинное и не таящее в себе никакой опасности, в итоге заменили на «За отличную учебу!». В классе училось много одаренных ребят, Элеоноре по-настоящему нравились их стихи и рассказы, но не прошло и года со дня основания газеты, как художественные произведения в ней совершенно исчезли. Дети боялись показывать свое творчество учителям, потому что если те замечали в наивных текстах хоть тень чего-то подозрительного, то неосторожного поэта не только «пропесочивали», но и «брали на карандаш», даже если эту тень отбрасывали только вставшие на дыбы мозговые извилины педагога. После пары таких публичных порок ребята поняли, что лучше не рисковать, и перестали поставлять материал в стенгазету, которая теперь стала состоять из скучных передовиц, казенных восхвалений отличников и не менее казенных порицаний двоечников и хулиганов, исполненных в такой суконной манере, что не хотелось ни радоваться за первых, ни порицать вторых. Даже эта живая и динамичная рубрика будто окостенела, замерла. После того, как отец круглого отличника Миши Давыдова внезапно оказался врагом народа, газета с призывом равняться на Мишу была поспешно сорвана со стены, а в классе началось что-то вроде деления на касты. Появились штатные отличники и штатные же парии, про которых можно писать в стенгазете без особого риска. Когда-то Элеонора училась в институте благородных девиц, и явление это ей было в принципе знакомо. Были девочки красивые, были умненькие, были прилежные, а были и наоборот. Разные ученицы, как и все люди разные, иерархия существовала довольно жесткая, и, что греха таить, положение семьи играло далеко не последнюю роль. К родовитым и состоятельным воспитанницам классные дамы относились чуть-чуть лучше, а к бедным немножко строже. Такова жизнь, грех на нее роптать, но все-таки при проклятом царизме классную даму не могли наказать за то, что она похвалила ученицу, даже если у той неподходящие родители. А теперь такое в порядке вещей…

Теперь Петр Константинович с Ниной просто переносили на ватман одобренный учительницей материал. Нина своим каллиграфическим почерком переписывала свежие идеи товарища Сталина и обещала ответить повышением успеваемости на все происходящие в стране события, а сын рисовал заголовки из утвержденных и согласованных букв, и не менее утвержденные иллюстрации. К счастью, дети не опускались до высмеивания одноклассников, в статьях о провинившихся они старались не упоминать имен, заслоняя их казенным «отдельные элементы» – редкий случай, когда официоз выступал на стороне человечности. И карикатуры сын предпочитал абстрактные, изображая явление, а не личность.

После того, как дети заканчивали работу, Элеонора внимательно читала газету, сначала от начала до конца, потом от конца к началу, чтобы, не дай бог, не пропустить опечатки или неосторожное слово. Этот процесс вызывал сердцебиение, она очень боялась, что не заметит какую-нибудь невинную детскую небрежность, а за это сына с Ниной обвинят во вредительстве, опошлении чего-нибудь важного и возвышенного и вообще в подрывной работе против социалистического строя. Наверное, классная руководительница читала газету с тем же чувством человека, идущего по минному полю. Порой сердце замирало от самого текста, в котором детей призывали равняться на Павлика Морозова, быть «дозорными» и верными помощниками партии. Она жалела несчастного мальчика, запоздалую, но, кажется, не последнюю жертву Гражданской войны, осуждала детоубийц, кто бы они ни были, но почитание доносчика, по масштабу сравнимое лишь с причислением к лику святых, приводило ее в ужас.

Сколько хороших и честных детей поверят, что донос – это доблесть, и что будет, когда они вырастут с этой верой?

Она знала твердо, что сын не поддастся на эту пропаганду, но почему-то боялась откровенно с ним говорить. Не за себя боялась, нет, просто дети казались ей такими прекрасными в своей вере в общечеловеческое счастье, что страшно было посеять в них сомнения. «В конце концов, – убеждала себя Элеонора, – я родила сына не для себя, а для жизни, которая внезапно сделалась совсем другой, новой. Старые принципы больше не работают, и нехорошо будет, если я со своими архаичными понятиями утяну Петю на дно. Он хороший парень, в нем есть стержень, нравственное чувство и здравый смысл, дай бог, сумеет отделить зерна от плевел».

Впрочем, чем более высокий тон брали передовицы, тем меньше они достигали цели. Элеонора прекрасно видела, что для детей газета делается все менее общественной и все более нагрузкой. Даже Полкан теперь в часы журналистской работы не сидел возле стола, высунув язык и озорно кося глазами, а мирно спал на своем матрасике.

Очень много стало тем, к которым страшно подступиться…

Глядя на нахмуренные бровки девочки, выводящей буквы с почти религиозным старанием, Элеонора улыбнулась.

Нина была человек серьезный и ответственный, презирала всякие там глупости, но за тугими косичками и пухлыми детскими щечками, за серьезными серыми глазами таилась красота, спокойно ожидающая своего расцвета.

Два-три года, и ребенок превратится в девушку… А сын в юношу.

Так хочется верить, что дети растут не для кровавых потрясений, не для нищеты и унижений, на которые была так щедра ее собственная юность. Пусть то самое светлое будущее наконец наступит, шагнет с киноэкранов и из радиоточек в настоящую жизнь, ведь дети смотрят вдаль, черт возьми, с надеждой! Они верят в коммунизм со всем пылом юности, и, что еще важнее, верят в то, что построят его своими собственными руками.

Вдруг и правда, когда в силу войдет это поколение, наступит какая-то правильная жизнь, и ей еще придется застать самый краешек того самого коммунистического общества, и уйти со спокойным сознанием, что все жертвы были не напрасны?

Хотелось бы, но нет. Если вдруг и наступят хорошие времена, то не массовые расстрелы будут тому причиной.

Сегодня бедной Нине пришлось переписать в газету особенно большую порцию цветистого сталинского пустословия, работа затянулась допоздна, и Элеонора, по договоренности с соседкой покормив детей ужином, сама вывела Полкана погулять на ночь.

Дождь прошел, оставив на мостовой глубокие лужи и скользкие островки прелой листвы, наполнявшие воздух горьким и печальным ароматом. Свет фонарей и ламп за окнами едва пробивался сквозь темную патоку осеннего вечера. Улица почти опустела, и воцарилась та особая тишина, которая возникает только после дождя, когда ничего не слышно вокруг, но доносятся издалека одинокие голоса и мерный стук колес по железной дороге.

В этой тишине Элеонора услышала шаги Кости, а после увидела и его самого, смутный темный силуэт, задумчиво бредущий прямо по лужам.

– О, как хорошо, что я тебя встретил! – сказал муж, принимая из ее рук поводок Полкана. – Как раз хотел поговорить без лишних глаз и ушей.

Он обнял Элеонору за талию, отчего промозглость осеннего вечера вдруг совершенно исчезла.

Так, обнявшись, они неспешно прошли в скверик. Спустив Полкана с поводка, Костя закурил. Промокшая спичка зажглась только со второй попытки, на секунду осветила его темный и резкий профиль и сразу погасла.

– Лелечка, как ты посмотришь, если я возьму к себе сестрой Катю Холоденко? – спросил он и медленно выдохнул дым, который никуда и лететь не захотел в этой тьме и сырости, а сразу исчез.

Элеонора не сразу сообразила, почему ей задают такой сугубо производственный вопрос.

– Подожди! – наконец поняла она. – Ты говоришь о Катеньке? Но она же учится в институте!

– Больше нет, – бросил Костя и снова затянулся резко и глубоко. Огонек папиросы разгорелся, и стала видна горькая складка губ.

– Вычистили? – прошептала Элеонора.

Костя кивнул.

– А Тамару Петровну?

– И Тамару Петровну, как ты сама понимаешь, тоже, – зло бросил Костя.

Полкан, будто почуяв смятение хозяйки, подбежал, замахал хвостом.

Костя погладил его между ушей:

– Эх ты… Скоро будешь стеречь таких, как мы, а то и нас самих. Жизнь штука сложная, по-всякому поворачивается.

– Дай бог, вспомнит хозяев. – Элеонора запустила ладонь в густую мокрую шерсть на песьем загривке.

Костя отрывисто рассмеялся:

– Солдатское дело, оно такое, в первую голову приказ да служба, а любовь отставить. Не волнуйся, Полкан, мы это понимаем и, если что, не будем на тебя в обиде. Иди, погуляй еще.

– Так что с Тамарой Петровной? Взяли? – это страшное слово Элеонора выговорила одними губами.

– Слава богу, дома. Просто вычистили как вредительницу. Хотя, с какой стороны ни посмотри, ее вредительская деятельность могла заключаться только в том, что она слишком хорошо и честно работала. Вот дожили, со старушками воюем! – Костя глубоко затянулся в последний раз и выбросил окурок в урну.

Элеонора промолчала.

В прежние, уже, кажется, никогда и не бывшие времена Костя постигал технику операций на щитовидной железе под руководством Тамары Петровны Холоденко, одной из первых женщин-хирургов в России, ученицы самого Теодора Кохера. Эта область хирургии привлекала его, он делал успехи в тонкой, кропотливой, почти ювелирной работе, и, наверное, если бы не война, специализировался бы именно в лечении щитовидки. Но началась сначала мировая, потом Гражданская, пришлось Косте переквалифицироваться в военно-полевого хирурга.

Тамара Петровна работала в клинике мединститута, Костя в Военно-медицинской академии, у них не было точек соприкосновения по службе, но сохранились добрые отношения ученика и наставницы. Старая дама доверяла Косте и приглашала их с Элеонорой на Рождество и Пасху, не опасаясь, что они донесут, как она празднует религиозные праздники, а перед заседанием хирургического общества непременно заглядывала к Воиновым на чашку чая, и, пока Элеонора сервировала стол, отчаянно гримасничала и рубила ладонью воздух, подыскивая наиболее емкие выражения, чтобы дать отпор очередному «зарвавшемуся безграмотному дураку».

Холоденко была старая дева. Она категорически не выносила душевных излияний и прочей, по собственному выражению, «дамской слезливой болтовни», но из редких моментов откровенности Элеонора поняла, что Тамара Петровна с ранней юности увлеклась наукой и к созданию семьи совершенно не стремилась. Ей было вполне достаточно душевного тепла в родительском доме, а после смерти родителей она поселилась в семье брата, известного эпидемиолога, с которым была очень близка не только как с родным человеком, но и как с коллегой, увлеченным любимым делом не меньше, чем она сама. Жена брата и племянники обожали немного сумасшедшую тетушку, Тамара Петровна отвечала им взаимностью, и тратить силы на то, чтобы сделаться, по сути, собственностью какого-то постороннего мужчины, который еще неизвестно, как будет к ней относиться, совершенно не входило в ее планы. Материнские инстинкты были полностью удовлетворены ненавязчивой заботой о племянниках и преподавательской работой, и много лет Тамара Петровна была абсолютно счастлива. Годы революции и Гражданской войны почти не затронули ее профессиональной деятельности. Она как работала ассистентом кафедры в мединституте, так и продолжала работать, только до революции повышению по службе мешал женский пол, а после – дворянское происхождение. Работа уцелела, но ветер перемен дотла разорил дом Тамары Петровны. Брат с женой и двумя сыновьями-подростками эмигрировал в восемнадцатом году, а Тамара Петровна осталась вместе с женой старшего племянника и их маленькой дочкой. Молодая женщина, несмотря на все уговоры, ни за что не хотела никуда двигаться, не дождавшись мужа. Он воевал в Добровольческой армии, и все в один голос твердили, что если белые победят, то семья соединится при любых обстоятельствах, а если проиграют, то шансов встретиться у них больше в Париже, чем в Петрограде. Но женщина твердо решила, что ее долг ждать мужа там, где он ее оставил, и никакие уговоры не смогли ее поколебать. Тамара Петровна осталась как будто ради них, но Элеонора думала, что тут скорее виновато было древнее чувство, не чувство даже, а инстинкт, из-за которого не уехала она сама и вернулся ее дядюшка профессор Архангельский, хотя и понимал, что этим навсегда отрезает себя от дочери. Это не было патриотизмом, даже любовью к родине с трудом можно было это назвать. И страхом перед переменами это не было точно, потому что в восемнадцатом году любые перемены представлялись только к лучшему. За пределами России лучше все – правительство, люди, города, и ты сама там станешь лучше, но, поди же ты, держат какие-то путы, не пускают, и порвать их не больно и не страшно, просто знаешь, что, если порвешь – предашь саму себя. Многие не то чтобы осуждали Холоденко, но искренне не понимали ее решения, ведь в отличие от большинства эмигрантов Тамара Петровна уехала бы не в никуда. Она, как и брат, училась в Швейцарии, несколько лет после окончания курса работала там и приобрела не только мастерство, но и связи и превосходную репутацию. Ей не составило бы труда найти работу хирурга, и все формальности в ее случае были бы легко улажены. За пределами России ее ждало интересное и обеспеченное будущее, но Тамара Петровна осталась. Жена племянника так и не дождалась мужа, скончалась от испанки, и Холоденко осталась одна с малолетней Катей на руках. Так они с тех пор и жили. Насколько Элеоноре было известно, трудно, но без особых потрясений. Или Тамара Петровна просто не любила жаловаться. Она наставляла учеников с поистине материнским терпением и нежностью, но, как только те выходили в самостоятельное плаванье, становилась беспощадна. Если Холоденко видела некомпетентность, то любые прошлые отношения, заслуги и регалии немедленно переставали для нее существовать, и она обрушивалась на несчастного коллегу со всем пылом фанатичного ученого и с язвительностью старой девы. О ее выступлениях на хирургическом обществе ходили легенды, даже Костя, любимый ученик, не избежал однажды эпического разноса за свои слишком смелые идеи. Самые маститые профессора от ее красноречия съеживались и плакали как дети, и, видимо, в самой свободной стране мира так дальше продолжаться не могло.

– Возможно, это просто совпадение, и я зря грешу на достойного человека, – вздохнул Костя, – ведь, как известно, Post hoc, non est propter hoc[1], но не могу не отметить, что Тамару Петровну уволили сразу после того, как она дала отпор твоему любимцу Бесенкову.

Услышав эту фамилию, Элеонора поморщилась. Когда-то она работала под началом этого профессора, который при каменистой плотности своих мозгов уверенно держался на плаву при всех режимах. Он был непроходимо туп и, как все самовлюбленные тупицы, не терпел возле себя более умных людей, чем он сам, коих, к счастью для человечества, было подавляющее большинство. Кого-то он выживал, кто-то бежал, бросив профессору свои научные разработки, как терпящие кораблекрушение сбрасывают за борт ценный груз, лишь бы выжить, но сам профессор неизменно держался в зените славы. В свое время Элеонора с Костей на собственной шкуре узнали секрет его успеха – Бесенков легко предавал неугодных и усердно лакействовал перед власть имущими.

Недавно этот великий ум с трудом сообразил, что для всемирной славы недостаточно серой диссертации и десятка украденных у подчиненных статей, и создал учебник по неотложной хирургии для медицинских вузов. Большинство рецензентов, зная мстительный нрав Бесенкова, дали благоприятный отзыв, но Тамара Петровна выступила категорически против. На заседании ученого совета она сообщила, что труд, если так можно охарактеризовать творение Бесенкова, не оскорбляя трудящихся всего мира, представляет собой не что иное, как безграмотный конспект прекрасного учебника французских коллег двадцатилетней давности. Глубокоуважаемый профессор не только не привнес ничего нового, но при переводе растерял половину смыслов, к тому же изложил материал таким суконным языком, что требуются поистине гигантские усилия, чтобы уловить авторскую мысль за нагромождением слов. Когда ей возразили, что учебная литература и не должна быть легким чтением, Тамара Петровна отчеканила: «Так, но студенты должны грызть гранит науки, а не крошить цемент наукообразия!» Выражение, к несчастью для Холоденко, сделалось крылатым, и с тех пор кабинет Бесенкова стали именовать не иначе, как цементный завод.

Учебник тем не менее прошел в печать, но вскоре после того достопамятного заседания внезапно выяснилось, что Тамара Петровна занимается вредительской деятельностью, окружила себя студентами дворянского происхождения, а выпускникам рабфака специально не дает никаких знаний. Кроме того, ее обвинили в семейственности и кумовстве, якобы она устроила в институт свою внучатую племянницу, хотя та, учитывая социальное происхождение, не имела права на высшее образование. О том, что Катенька два года после школы трудилась санитаркой в больнице, чтобы заработать рабочий стаж, все как-то вдруг забыли, и после страстного выступления секретаря парторганизации и комсомольского вожака трудовой коллектив изгнал чуждый элемент из своих стройных рядов.

Узнав о произошедшем, Костя немедленно поспешил на выручку. Тамара Петровна не унывала. Сказала, что и без того подумывала уйти на покой, понимая, что силы уже не те, зрение слабеет, рука теряет былую точность, и недалек тот день, когда старость отыграется не только на ней самой, но и на ее пациенте. Правда, она собиралась и дальше преподавать и консультировать, но раз ее знания больше никому не нужны, то и ладно. После революции она сильно обнищала, но кое-какое золотишко все же уцелело от экспроприаций и реквизиций, так что с голоду маленькая семья не умрет. Катю вот только жалко, серьезная девочка, отличница, она стала бы прекрасным врачом. Костя сказал, что еще не все потеряно, есть хороший шанс восстановиться в институте, когда Бесенков уйдет на покой или отвлечется на другого врага. А пока, раз три курса пройдено, можно поработать медсестрой.

– Так что, Лелечка, если ты дашь добро, то я завтра же с утра поведу Катю в отдел кадров. Вырастим из нее достойную смену Надежде Трофимовне.

Надежда Трофимовна занимала ответственную должность операционной сестры Кости после того, как он, по собственному выражению, «сам у себя украл лучшую в мире сестру, женившись на ней». Эта степенная и в высшей степени компетентная женщина была ему верной помощницей, но теперь собиралась на покой, что приводило Костю в глубокое уныние.

– Разумеется, идите, – кивнула Элеонора, – я даже не понимаю, почему ты у меня спрашиваешь.

Костя окинул ее мрачным взглядом:

– Правда не понимаешь?

Она промолчала. Конечно, она все понимала. Покровительство опальным, выброшенным из жизни людям, про которых никогда нельзя было сказать, что они получили свое, потому что травля, раз начавшись, могла закончиться только смертью гонимого, было опасно. Даже за простые человеческие отношения с чуждым элементом и вредителями могли сурово наказать, а помощь почти гарантировала неприятности.

Костя подозвал Полкана, взял на поводок, и они неспешно двинулись в сторону дома.

– Может быть, лучше ко мне? – спросила Элеонора, когда оставалось всего несколько шагов до парадной. – Я бы научила Катю всему, что знаю, вообще позаботилась бы о ней. Не хочу злословить зря, но сестры в вашей операционной…

Костя расхохотался:

– Ни слова больше! Это да, кобрятник такой, что ни в сказке сказать ни пером описать, но Катя девушка крепкая.

– Откуда ты знаешь?

– Человек, воспитанный Тамарой Петровной, не может быть другим.

– И то правда.

– Даст она отпор всяким вашим дамским шпилькам, об этом не волнуйся, а вот если кто-то заметит, что ты ей благоволишь, то выводы не заставят себя ждать. Ты ведь тоже у нас далеко не пролетарская косточка.

– Об этом давно все забыли, – отмахнулась Элеонора.

– Про дворянство Тамары Петровны тоже все забыли, а как стало нужно, вспомнили, – буркнул Костя, – нет уж, со мной безопаснее, учитывая мое безупречное социальное происхождение.

Он замолчал, и Элеонора крепко сжала его руку. Костя был сирота, рос в приюте, о настоящих своих родителях ничего не знал, и эта пустота до сих пор причиняла ему боль. Элеонора тоже воспитывалась за казенный счет, но она хотя бы знала, кто были ее отец и мать. К сожалению, не такое уж преимущество в нынешние времена.

– Да и сам я довольно ценный кадр, прости за бахвальство, – продолжал Костя, – пока могу оперировать, меня не тронут, и сестру мою побоятся. Ведь всем известно, что иногда исход вмешательства зависит от того, насколько быстро подан инструмент и насколько надежно заряжен иглодержатель.

С этими словами Костя взялся за ручку двери парадной, но Элеонора мягко потянула его назад. Ей не хотелось говорить в сумраке лестницы, где слова разносятся гулко, а в каждом пролете может таиться доносчик или просто ответственный гражданин.

– Нынешнее поколение чекистов уже не обращает внимания на такие мелочи, – сказала она негромко, – незаменимых теперь нет. А я ее предостерегу от опрометчивых поступков…

– Леля, не сомневаюсь, но все же у личной помощницы доктора Воинова больше шансов уцелеть, чем у обычной дежурной сестры, – перебил Костя, как ей показалось, с досадой, – кроме того, мне все равно необходима новая сестра, и если бы я искал замену Надежде Трофимовне без всяких сопутствующих обстоятельств, то все равно не нашел бы никого лучше. Думаю, через полгода-год она станет так же хороша, как ты. То есть почти так же, ибо тебя превзойти невозможно.

Отмахнувшись от этой вынужденной похвалы, Элеонора вошла в темную парадную. Полкан понесся вверх, размахивая хвостом в предвкушении вкусного ужина.

Накормив семейство, Элеонора села чинить белье, а Петр Константинович – читать ей вслух. Обычно они устраивались поближе к крохотной комнатке с эркером, которая была задумана, вероятно, как гардеробная, но теперь служила спальней, оставляли дверь открытой, чтобы Костя, лежа в постели, тоже мог слушать, а точнее быстро заснуть под голос сына.

К чести Петра Константиновича надо заметить, что он подходил к делу со всей душой, ярко выделял интонации, вздыхал и завывал, где это было необходимо, и старательно пищал, читая за женщину. В общем, под его выразительное чтение сложно было уснуть, но Костя так уставал на службе, что любые внешние раздражители были ему нипочем.

Таким манером они уже прочли «Айвенго», «Трех мушкетеров» и «Собаку Баскервилей», но содержание этих увлекательных книг осталось Косте неведомым. Разве что приснилось разок-другой.

Когда Элеонора наконец скользнула под одеяло, она была уверена, что Костя спит, но он вдруг приподнялся на локте и внимательно посмотрел на нее.

– Ты на меня обиделась, Лелечка?

– Господи, за что?

Его рубашка на завязках смутно белела в темноте комнаты, а лица было не разглядеть.

– Что я спросил твоего разрешения, будто сомневался в твоей доброте и смелости, но я не мог не спросить. Ведь это ставит под удар всю нашу семью.

– А я не могла не разрешить.

– Это и правда может отразиться на тебе.

– Может.

– И на Петьке.

– И на Петьке. Но если мы не сделаем как надо, то будет еще хуже.

Костя встал, плотно закрыл дверь в комнату и отворил форточку. Старая рама громко скрипнула, а шум дождя сделался отчетливее. Прикурив папиросу, он лег обратно, поставил тяжелую пепельницу себе на грудь. Элеонора крепче прильнула к теплому боку и натянула одеяло до самых ушей.

– Сейчас, Лелечка, покурю и закрою.

– А если бы я запретила?

Костя глухо засмеялся:

– Ты бы так не сделала.

– Ну а вдруг? Вдруг бы решила, что безопасность нашего сына важнее? Это ведь тоже достойная позиция.

– Конечно, Лелечка. Только мир полетит в тартарары, если все руки помощи вдруг разомкнутся. Ведь он держится именно на них, а не на китах и черепахе, и тем более не на каких-то там столпах власти и великих вождях.

– Ты давай потише.

– Ну уж если с собственной женой нельзя по душам поговорить, то и жить незачем тогда.

Огонек папиросы разгорелся, в его свете проявился Костин крючковатый нос и тонкие губы злодея, которые по какому-то недоразумению достались самому доброму в мире человеку.

– Хочешь, принесу тебе чайку? – спросил Костя, с силой вдавливая окурок в железное дно пепельницы. – А то я наслаждаюсь, а ты лежишь…

– Принеси, только брюки надень. И тихонько там, не разбуди соседей. Марья Степановна, конечно, принципиально не смешивает бытовые и служебные вопросы, но на практике лучше этот тезис не проверять.

– Ладно, ладно. Пойду в штанах.

Осторожно ступая, Костя ушел в кухню, а Элеонора взбила подушки и задумалась. Можно еще сказать «нет», Костя поймет. Ради сына он готов на все, даже на предательство. В конце концов, у Тамары Петровны есть и другие ученики, и многие из них имеют основания считаться таковыми гораздо больше доктора Воинова, который только прослушал спецкурс, побывал на нескольких операциях, и порой заходил к Холоденко за советом. Многие из этих учеников занимают более высокие посты, чем Костя (будем считать, что по своим заслугам), и возможности их гораздо выше, например, заместитель наркома здравоохранения одним звонком может восстановить в институте любую студентку, даже самую нерадивую или самых голубых кровей. И если уж на то пошло и мир держится на руках помощи, то кто помогал ей самой, когда она так в этом нуждалась? Кто?

– Да все, – сказала Элеонора вслух, поудобнее устраиваясь в кровати, – все хорошие люди помогали, чем могли, а больше ни от кого требовать нельзя.

– Ты с кем там споришь, Леля? – Костя осторожно прокрался через большую комнату, чтобы не разбудить сына. Чашка еле слышно дребезжала в его руке.

– Да так, сама с собой. – Элеонора взяла чай и вдохнула аромат то ли прелой листвы, то ли веника. Ничего не поделать, такая заварка. Костя по-турецки устроился в ногах постели и, кажется, улыбался. – Скажи Катеньке, пусть походит ко мне на дежурства. Покажу ей кое-какие приемы и вообще введу в курс дела.

– Это будет здорово! Серьезно, Леля, – Костя нашел под одеялом ее ступню и крепко сжал, – я боюсь за вас с Петькой, но как поступить иначе?

– Никак. Не волнуйся, все наладится. Долго это сумасшествие не может продолжаться.

Костя хмыкнул:

– Да, с начала века оно волнами накатывает. Только ремиссии все короче и короче. Главное, верить, что мы в этом дурдоме не пациенты.

– А кто? Санитары?

– Силенок маловато. Но все же страху поддаваться нельзя, Леля.

– Нельзя, – кивнула она.

– Знаешь, – задумчиво протянул Костя, – евреи, великий народ, вечно гонимый народ. Никого за всю историю человечества не преследовали так, как их, но они уцелели. Многие благополучные народы канули в небытие, оставив в истории только свое имя, а может, и вовсе без следа, а евреи сохранили себя. Почему? Из-за великих вождей и патриархов? Из-за религии? Отчасти, может быть, но нет. Главное то, что у них с древних времен был непреложный закон: когда при погромах им говорили «выдайте одного, остальных не тронем», они не отдавали на поругание этого одного. Вот в чем дело, Леля.

– Все так, – сказала Элеонора и обняла мужа, наслаждаясь живым теплом.

О вечности думать не хотелось.

Костя наконец уснул, а Элеонора смотрела, как фары редких проезжающих мимо машин чертят на потолке квадраты света. Теперь, в тишине, она должна была признаться себе, почему помощь Кате Холоденко дается ей так трудно. Будь на Катином месте любой другой человек, она бы, естественно, тоже понимала весь риск, но на душе было бы легко и радостно, как всегда, когда делаешь правое дело. Теперь же кошки скребли.

Они с Тамарой Петровной не были подругами, и даже приятельницами, но Холоденко приглашала Элеонору с Костей на Рождество и Пасху без опасений, что они донесут про религиозную пропаганду. Так Элеонора познакомилась с Катей, тихой и скромной девушкой с манерами, сделавшими бы честь любой выпускнице Смольного института.

Катя не выглядела красавицей в классическом понимании этого слова, но соблазнительной не была только потому, что не хотела быть, или не понимала своей прелести.

Кажется, невзрачная, кажется, серая мышь, но стоило завести интересный разговор о, например, строении черепа (разговоры, не имеющие отношения к медицине, в этом доме интересными не считались), как девушка воодушевлялась, улыбалась, на щеках появлялись ямочки и румянец, глаза сияли, и на нее хотелось смотреть и смотреть.

Нет, не красавица, но своими волнистыми русыми волосами и лучистыми серыми глазами эта девочка была так похожа на Лизу, единственную женщину, которую Костя любил по-настоящему! Лиза была дочерью Петра Ивановича Архангельского, учителя Кости и дядюшки Элеоноры. Костя ухаживал за нею, хотел жениться, и Лиза отвечала ему взаимностью, но в последний момент спасовала перед участью жены военного врача и выбрала сказочно богатого предпринимателя, у которого хватило ума уехать из России до того, как та полетела в пропасть. Какое-то время Лиза переписывалась с семьей, потом, когда это стало слишком опасно, поддерживала связь через доверенных людей, но эта тонкая ниточка просуществовала совсем недолго. Вот уже много лет в семье ничего о ней не знали, только надеялись, что в ее судьбе ничего не изменилось с тех пор, как приходили последние вести, что она по-прежнему счастливая жена и мать.

Вспоминает ли Лиза Костю? Бог весть, но Костя никогда ее не забывал. В самые высокие мгновения он мечтал о ней, и когда был на пороге смерти, к Лизе обратились все его помыслы…

Лиза навсегда в его сердце, самое чистое, самое прекрасное воспоминание, а Катя – всего лишь молодая девушка, лишь отдаленно похожая на нее. Только хватит робкого взгляда, одного неосторожного прикосновения, чтобы вызвать в памяти несбывшуюся мечту, заставить сердце сжаться в сладкой горечи сожаления о том, что могло бы быть…

Элеонора встрепенулась. Хватит грустить! Пусть Костя никогда не был влюблен в нее саму, и они поженились только потому, что их сблизили тяжелые испытания, теперь это не имеет значения после многих лет счастливого супружества. Бог благословил их союз сыном. Они родные люди, вместе делили горе и радости, вместе принимали удары судьбы, как и полагается мужу и жене. Они оба знают, что в трудную минуту не предадут друг друга, а это важнее всего остального, и уж точно важнее мимолетного сладкого опьянения, которое юность дарит каждому человеку перед началом взрослой жизни.

Это все так, но разве настоящее счастье не в том, чтобы пройти жизнь рука об руку с тем, кто впервые заставил твое сердце сильно биться? Первая любовь – самое сильное, самое светлое чувство, и как же, наверное, прекрасно, когда оно не отравлено предательством, не раздавлено вечной разлукой! Когда двое, впервые вверив себя друг другу, остаются вместе до конца, чистое пламя юности не гаснет до конца их дней, освещая и согревая, но им с Костей, увы, не дано этого узнать.

* * *

Проверив, что дежурная смена обеспечена всем необходимым, Элеонора собралась домой, но тут ее вызвали к секретарю парторганизации. До недавнего времени Элеонора не слишком опасалась этой грозной силы, раз не состояла в ее рядах, и вызов в отдел кадров представлялся гораздо страшнее. «Кто не католик, тот не еретик, кто не коммунист – тот не троцкист», – успокаивала она себя с помощью нехитрой логики, но времена логики, кажется, прошли. Коммунисты теперь не только окормляли свою паству, но активно лезли в жизнь каждого советского гражданина, в самые тайные и интимные ее уголки, указывая не только, как жить, но и что думать.

В общем, любое внимание руководства ничего хорошего Элеоноре не сулило. Когда она вышла замуж за Костю, то перешла в другой операционный блок, чтобы «не разводить семейственность», которой в те годы боялись как огня. Кадровиком тогда служил один старый большевик, которому преданность коммунистическим идеалам странным образом не мешала видеть в людях людей, а не «элемент» и «материал». Когда у его маленькой внучки развился перитонит от нераспознанного вовремя аппендицита, все профессора в один голос сказали, что дело безнадежное, а Костя рискнул, взял ребенка на стол. Девочка выжила, поправилась, и счастливый дед ради доктора Воинова был готов на все. Так, когда Элеонора после замужества стала заполнять новую анкету, кадровик сказал ей написать, что она не располагает данными о родителях, поскольку круглая сирота и воспитывалась в Смольном на благотворительной основе. В сущности, это был не обман, но и не правда. Отец и мать действительно умерли вскоре после ее рождения, Элеонора их не помнила, и детство с юностью прошли в казенных учреждениях. Но она прекрасно знала, кто были ее предки, и гордилась ими, отрекаться от них, пусть даже в анкетах отдела кадров, казалось ей предательством. Она колебалась, но кадровик, внезапно и удивительно для людей его склада понимая ее чувства, мягко заметил, что не просит ее вписать в графу родителей каких-то других людей, поэтому она никоим образом не отрекается от отца и матери, просто не афиширует их социальное происхождение, что сейчас делают все, кому дорога жизнь. Подумав немного, Элеонора совершила этот подлог – не подлог, но фигуру умолчания. Подумала, что так безопаснее для Кости и для Петра Константиновича, который только завязался у нее в животе и был еще абстрактным малюткой. Тогда казалось, что жизнь налаживается, истребление классово чуждых подходит к концу, что вот-вот, уже брезжит тот самый рассвет, перед которым надо пережить самый темный час суток, и Элеонора решила, ладно, почему бы и нет, ведь вскоре эти анкеты станут никому не нужны. Она ошиблась. Время нахмурилось. Врагов становилось все больше, а борьба с ними – все беспощадней. И княжна, не указавшая в анкете, что она княжна, подходила на роль врага как нельзя лучше.

Правда, такие дела начинались, как правило, публично, на общих собраниях коллектива, когда кто-то облеченный доверием, пылая праведным гневом, разоблачал «притаившуюся гадину», «классового врага». Коллектив охал, ахал, изумлялся своей беспечности и единогласно голосовал. Наверное, так было приятнее, застать человека врасплох, насладиться зрелищем его унижения и беспомощности перед мощью коллектива.

Если разоблаченный враг был членом партии, его сначала прорабатывали на партсобрании и исключали из славных рядов, и поначалу Элеонора не понимала отчаяния сослуживцев-большевиков, которым пришлось пройти через эту экзекуцию. Естественно, думала она в первое время, неприятно, обидно, что ты больше не можешь быть вместе с товарищами, с единомышленниками, работать с ними плечом к плечу над тем, во что веришь. Жаль, что ты не оправдал доверия людей, которых уважал и которые не хотят больше с тобою общаться, но жизнь ведь на этом не кончается. Сколько еще в ней остается интересного, даже если ты выбыл из политической борьбы! Профессия, семья, увлечения, да мало ли еще чего! Почему надо класть партбилет на стол так, будто ты не бумажку из кармана вынимаешь, а сердце из груди?

Так она утешала Шуру Довгалюка, только после исключения из партии он сразу был уволен, а после арестован и сослан. По этому пути вслед за ним последовали многие другие знакомые Элеоноре партийные, и очень быстро сделалось ясно, что исключение из партии это, по сути, гражданская смерть, за которой по пятам крадется настоящая. И отчаяние исключаемых объяснялось не тем, что их отлучают от их идеалов, а страхом за себя и за свою семью. Было в этом что-то глубоко неправильное, даже порочное, но видеть справедливость в том, что вчерашние винтики машины сегодня становились ее жертвами, тоже было нехорошо. Так же как и считать людей винтиками.

Партком располагался в административном корпусе, и Элеонора зашла туда по дороге домой, закончив работу. Ничего хорошего она от визита не ждала, но и опасалась не слишком сильно. Это был не первый ее визит в святая святых, или, как однажды подобострастно выразился Бесенков на очередном торжественном заседании, «пламенное сердце нашей академии». Два года назад Элеонору назначили старшей сестрой операционного блока скорой помощи. Она знала, что справится с новыми обязанностями, хотела эту должность, но отказывалась, ссылаясь на свое семейное положение, якобы забота о муже и сыне отнимают все свободное время. К тому же трудовым кодексом не слишком поощряется, когда муж с женой трудятся в одном учреждении на высоких должностях. Они и так, несмотря на все ухищрения и предосторожности, иногда вынуждены стоять на одной операции, что в принципе противоречит хирургической этике. А вдруг ошибка? Вдруг забытый тампон или инструмент в брюшной полости? Как тогда муж с женой будут свидетельствовать друг против друга? В теории то были разумные резоны, но в действительности Элеонора боялась, что новый кадровик начнет заново проверять ее анкету. По этой же причине она не поступала в медицинский институт, хоть чувствовала, что высшее образование ей вполне по силам. Происхождение висело как дамоклов меч, от малейшего неосторожного движения грозя поразить не только ее саму, но и всю семью. Только коллеги не сдавались, приходили уговаривать сначала поодиночке, потом целыми делегациями, и наконец парторг налетела на Костю, что он развел домострой и мракобесие, а сейчас, между прочим, не царские времена, и женщина тоже человек, имеет право двигаться по служебной лестнице не хуже мужчины. После этого серьезного внушения Элеонора решилась. В конце концов, категорический отказ от хорошего места тоже вызывает подозрения. Рискнула она не зря, анкета, кажется, была пролистана по диагонали, и вскоре Элеонора уже злилась на себя, малодушную. Пуганая ворона куста боится, и она чуть не упустила интересную и ответственную работу из-за каких-то выдуманных страхов! Все-таки общество еще не окончательно сошло с ума, кровавый туман революции рассеялся, и тому, кто честно работает и не лезет к партийному корыту, совершенно нечего бояться. Так она думала тогда.

И действительно, эти два года подарили ей ту чистую радость, которую испытывает человек на своем месте, когда делает то, что знает и любит, а плоды его трудов не пропадают втуне. Только парторг, видимо, считала себя кем-то вроде крестной матери Элеоноры и периодически вызывала ее для наставлений и душеспасительных бесед.

– Садитесь, товарищ Воинова, – сказала парторг, указав ей на высокое кожаное кресло. Сама она легко выскользнула из-за своего массивного стола, включила верхний свет и задернула тяжелые шторы цвета красного вина. Рядом с ними красный флаг, прибитый в простенке возле бюста Ленина, казался особенно ярким и каким-то несерьезным. Равно как и гипсовый вождь мирового пролетариата выглядел по-сиротски возле бронзовых голов Гиппократа, Пирогова, и, кажется, Луи Пастера.

Элеонора села на краешек кресла, как школьница, сложив руки на коленках. Кабинет у товарища Павловой был роскошный, богаче и внушительнее большинства профессорских кабинетов, но, несмотря на академические атрибуты, оставшиеся от прежнего владельца, в нем совсем не хотелось восхищаться достижениями науки.

Партийные и административные органы изрядно потеснили профессоров и клиницистов, переселив их в кабинеты поменьше, попроще, в одно окно, а не в два, а кое-кого и просто в каморку под лестницей, с мебелью не из резного дуба, а из рассыхающихся дощечек, и стеллажи там, казалось, готовы были превратиться в дрова от одного неосторожного взгляда, и старинных книг с кожаными корешками в них было поменьше, и портреты великих медиков не взирали требовательно и ободряюще со стен, но сразу чувствовалось, что хозяин скромной кельи занят чем-то хорошим и важным для человечества.

Здесь же великолепие старинной мебели создавало гнетущую атмосферу, даже Маркс с Энгельсом на портретах будто недоуменно переглядывались, мол, куда мы попали. Только Ленин смотрел хитро и довольно своими гипсовыми раскосыми глазами.

В таком кабинете нельзя прохлаждаться, размышлять о всяких мелочах. Здесь от хозяина требуется вершить судьбы, тревожить покой мраморной чернильницы только для того, чтобы начертать резолюцию казнить или помиловать. Всем, и посетителям, и самому хозяину этого святилища следует понимать, что, если вокруг человека столько ценных вещей, значит, и он тоже ценен, тоже необходим, важен, добротен и увесист, как дубовый стол, кресло с готической резной спинкой, пушистый ковер на полу и другие вещи, раньше украшавшие интерьеры эксплуататоров, а теперь перешедшие на службу народу.

Элеонора приготовилась выслушать очередную филиппику о том, как важно не терять бдительности, особенно ей, беспартийной руководительнице с ослабленным классовым чутьем. Слова эти были затерты до полной потери смысла, если допустить, что он там когда-то был, иногда Элеоноре даже казалось, что партийцы произносят свои речи как заученную молитву, разве что не крестятся на портреты Ленина и Сталина. Что ж, человеку нужен ритуал, а в чем он состоит, вопрос второй.

Однако в этот раз товарищ Павлова не стала заниматься демагогией, а сразу перешла к делу:

– Что можете сказать о медсестре Антиповой?

Элеонора удивилась конкретному вопросу, редкости в устах партийного работника, внутренне поморщилась и чертыхнулась, а вслух сказала, что сестра как сестра.

– Политически Елена Егоровна во всяком случае вполне благонадежна, – добавила она, – у меня к ней вопросов нет.

– Зато у нее к вам есть! – воскликнула Марья Степановна и стремительно выдернула какой-то листок из наваленной на столе горы бумаг.

Элеонора вздохнула. Если парторг хотела застать ее врасплох, то в этот раз не получилось.

– Из данного документа следует, что вы, товарищ Воинова, совсем зарвались, барыней себя возомнили, – парторг зачем-то потрясла листочком перед лицом Элеоноры, будто сей жест придавал доносу правдивости, – относитесь к подчиненным как к прислуге, а это недопустимо.

– Да-да, не те времена, – вздохнула Элеонора.

– Вот именно, товарищ Воинова, не те! – С грохотом выдвинув кресло, парторг вернулась на свое место и сурово уставилась на посетительницу, сцепив руки в замок. – Не те!

«Напомнить ли тебе, что в те времена к прислуге относились с уважением? Так, по крайней мере, было принято среди благородных людей… Если человек оскорблял нижестоящих, то с ним старались дела не иметь. Не веришь угнетательнице, спроси хоть у Пелагеи Никодимовны, бывшей угнетенной!»

Только вслух Элеонора не отважилась это произнести, потупила взгляд и промолчала.

– Антипова сообщает, что вы злоупотребляете служебным положением…

– Почему вам?

– Что, простите?

– Почему именно вам она это сообщает? Если она недовольна моей работой, то должна доложить об этом начальнику операционного блока или в профсоюз.

Товарищ Павлова нахмурилась, забарабанила по столу длинными пальцами. Было похоже, будто большой паук бежит на месте.

– Будьте спокойны, она обращалась в эти инстанции, но там ее не стали слушать, к вашему, между прочим, счастью. – Павлова прищурилась: – Поэтому пришлось идти ко мне, ибо я тут специально поставлена блюсти интересы простого рабочего человека.

Элеонора промолчала. Несколько тягостных мгновений парторг глядела на нее, потом вдруг снова поднялась, заходила по кабинету.

– Мне нелегко здесь, – заговорила она просто, как с подругой, – много старорежимного, чуждого элемента, от помощи которого пока невозможно отказаться. Как его укоротить, обуздать, чтобы знал, что он тут больше не хозяин? Как отучить от барских замашек?

– Не так уж много старой гвардии и дожило до сегодняшнего дня, – сказала Элеонора, – а кто остался, те с молодых ногтей знали, что кафедра и клиника – не их вотчина. Я начинала работать еще до революции, и никогда никто из докторов не относился ко мне как к прислуге, как бы высоко он надо мною ни стоял.

– Раз вы так ставите вопрос, товарищ Воинова, то скажите, много ли вы видели до революции врачей из рабочих и крестьян?

– Для начала моего собственного мужа.

Парторг засмеялась, сразу став похожа на лошадь, впрочем, довольно изящную:

– Позвольте вам напомнить, дорогая Элеонора Сергеевна, что ваш супруг стал врачом только и исключительно благодаря покровительству профессора Архангельского. В его случае мы имеем дело с редчайшим исключением, доказывающим не то, что при царе мальчик из сиротского приюта мог стать кем угодно, а то, что, если бы не помощь богатого человека, Константин Георгиевич до революции не исцелял бы людей, а в лучшем случае грузил мешки в порту. Вашему мужу повезло, а подумайте, сколько таких молодых людей ничем не хуже его пропали зря, потому что не нашли богатого покровителя!

Чтобы вынырнуть из этого потока идеологической штамповки, в котором ее уже начало укачивать, Элеонора поскорее поддакнула:

– Тут с вами нельзя спорить.

– И не нужно! Только старые профессора не хотят понять, что теперь все равны, и, как в прежние времена, убеждены, что сын рабочего или крестьянина должен знать свое место и не лезть, так сказать, со свиным рылом в калашный ряд! Этот образ мыслей я буду беспощадно искоренять, будьте уверены! Каждый трудящийся человек имеет право на уважение!

«Радетельница ты наша, – вертелось на языке у Элеоноры, – страдаешь, что профессора-недобитки слишком вольно себя ведут? Ишь какие, вырывают людей из лап смерти и хотят, чтобы их за это уважали! Вот уж наглость так наглость! Конечно, партийная организация должна крепко дать им по носу, чтобы не смели слишком много о себе понимать! Пусть работают на износ, но знают, что ничем не лучше дяди Васи-электрика, который вообще, кажется, не просыхает, из-за чего у нас в операционной только за последний месяц трижды пропадал свет. А уж товарищу Сталину они даже пятки лизать недостойны».

– Я стараюсь быть вежливой и внимательной к своим сотрудникам, – произнесла она вслух.

– Вы, допустим, да! – Товарищ Павлова остановилась возле зашторенного окна, перевела дух, а Элеонора привычно удивилась, насколько бесполый вид у этой еще, в сущности, молодой женщины. Серый костюм мужского покроя скрадывал тоненькую фигурку, прелесть стройных лодыжек убивалась нитяными чулками и грубыми туфлями, богатые рыжеватые волосы были небрежно пострижены и по-старушечьи убраны с помощью обруча-гребенки. Лицо определенно красивое, но строгое выражение делало его каким-то неживым, плакатным. Лишь улыбка заставляла вспомнить, что перед тобой живая женщина, но улыбалась парторг довольно редко.

– Но если мои сотрудники допускают ошибки и оплошности, я должна им на это указать. Это входит в мои служебные обязанности.

– Указать, а не ткнуть носом. А то взяли моду… Расслабились, знаете ли, распустили перья! Если врач из крестьян, Гомера не знает, так он уж второй сорт. Будто без Гомера ни роды принять, ни аппендицит вырезать! Гнушаются, а того не понимают, что он не сам по себе такой дурак стоеросовый, а потому что ваши предки веками угнетали его предков. Если бы у нас хотя бы лет сто всеобщее образование было поставлено, как сейчас, так еще надо посмотреть, кто бы лекции читал, а кто улицы подметал.

Услышав «ваши предки», Элеонора вздрогнула. Что это, риторика, или парторг все о ней знает, потому что положено знать? И намекает, дает понять, что в любой момент пустит свое знание в ход… Господи, какая гадость! Как противно следить за каждым своим словом, чтобы ненароком не сказать лишнего, и самой видеть в чужих речах намеки, которых там, скорее всего, и нет! Почему нельзя говорить свободно и искренне, почему количество того, что необходимо утаивать, растет как снежный ком? Ты не можешь без опаски сказать, кто твои родители, с кем ты дружишь, кого любишь, что читаешь, что чувствуешь, что думаешь…

– А недавно был совсем вопиющий случай, – парторг повысила голос, и Элеонора вновь насторожилась, – один профессор не захотел работать с молодым врачом, потому что он, видите ли, еврей!

– Да быть не может!

– А вот представьте себе! На семнадцатом году советской власти такие дикие представления!

– И что, открыто отказался?

– Нет, конечно! Но не мне вам объяснять, как это бывает.

Естественно, Элеонора, почти двадцать лет простояв у операционного стола со светилами хирургии, знала, как это бывает. Все люди, все человеки, даже профессора. Бывает так, что ученик категорически не нравится, даже если он сам по себе и неплох, и для такого случая есть способы затравить неугодного. Можно просто игнорировать, не пускать в операционную, не давать на курацию больных, а можно и пожестче – высмеивать, одергивать, критиковать каждый ответ, каждое движение. Если быть до конца честной с самой собой, то возмущение парторга родилось не совсем на пустом месте. Приходилось Элеоноре работать со старыми профессорами, которые не то чтобы третировали молодых врачей рабоче-крестьянского происхождения, но относились к ним свысока. Формально они были вежливы, но то была вежливость барина к конюху, и в теории конюх этого презрения не должен был понимать, а вот более утонченные коллеги – должны и понимали. Особенно становилось заметно, когда появлялся молодой доктор хорошего происхождения, лучше всего отпрыск какой-нибудь знаменитой фамилии, и показное, презрительное дружелюбие сменялось настоящим. Да, пожалуй, следовало признать, что человеческое отношение было разным, но профессиональные обязанности профессора выполняли честно. Разве что в узком кругу жаловались, как им противно обучать всякую чернь. Только очень трудно было поверить, что кто-то позволил себе высказаться против евреев, ибо в среде образованных людей антисемитизм считался позорным явлением задолго до семнадцатого года. Наверняка кто-то напраслину навел, потому что не смог найти никаких других прегрешений у объекта своей неприязни.

– Наша с вами задача, – чеканила парторг, будто произносила речь на очередном собрании, Элеоноре даже сделалось неловко, что столь торжественное представление предназначено ей одной, – так вот, наша с вами задача категорически искоренять все сословные предрассудки! Мы должны добиться уважения к каждому трудящемуся человеку независимо от его должности, происхождения и тем более, простите меня, национальности!

– Абсолютно с вами согласна, – поспешно вклинилась Элеонора, пока Павлова переводила дух.

– Именно поэтому я обязана принять меры по жалобе товарища Антиповой!

– Если обязаны, то принимайте, – пожала плечами Элеонора. В самом деле, что еще могла она ответить? Падать перед парторгом ниц и умолять о прощении?

– Так что же мне, поставить на собрании вопрос о несоответствии вами занимаемой должности, как настаивает Антипова?

Сердце сжалось. Ну вот и все. Глупо надеяться, что после собрания ее просто понизят до рядовой сестры. Уволят с треском, а что дальше, остается только гадать.

– Поступайте как считаете нужным, – сказала Элеонора.

– Для этого я вас и вызвала. Расскажите, почему вы к ней придираетесь?

– Я? Придираюсь? – от возмущения Элеонора едва не подскочила.

– Спокойно, спокойно, – парторг надавила узкой ладонью на ее плечо, – изложите суть конфликта.

«Почему я должна отчитываться перед тобой? – с тоской подумала Элеонора, садясь на место. – Кто ты такая, чтобы разбирать наши сугубо рабочие моменты? Что ты понимаешь в операционном деле?»

– Я виновата перед Еленой Егоровной не в том, что придираюсь, а что попустительствую, – вздохнула она, – напротив, на ее фоне может показаться, что я придираюсь к другим сестрам. Товарищ Антипова груба с коллегами, позволяет себе высказывать недовольство, когда наставник доверяет оперировать ученику. Да, в этом случае вмешательство затягивается, иногда надолго, но необходимо помнить, что в задачи академии входит в числе прочего подготовка специалистов, и относиться с пониманием к подобным вещам.

Товарищ Павлова пожала плечами:

– Что здесь такого? Молодой специалист тоже должен понимать…

– А вы себя представьте на месте молодого специалиста! Вы идете на первую в жизни аппендэктомию, у вас и так ноги подкашиваются, в глазах темно от страха, а вам еще заявляют, что вы провозитесь три часа, потому что ничего не умеете, а потом всю операцию инструменты кидают разве что не в лицо. Это, знаете ли, не способствует успеху. Кроме того, наставники доверяют скальпель только тем, кто к этому готов, и только когда ситуация позволяет. При массовом поступлении, естественно, учебный процесс отходит на десятый план. Честно говоря, – вздохнула Элеонора, решив быть до конца объективной, – по-человечески раздражение сестры понятно, но надо понимать, что ты не у себя дома, а на службе, где у тебя есть определенные обязанности, и первая из них – выполнять указания врача. Кстати, с опытными хирургами Елена Егоровна ведет себя не многим лучше. Антипова более или менее знает ход аппендэктомии, а на более сложных операциях путается и отвлекается, запаздывает с подачей, иглодержатель заряжает небрежно, а дополнительного инструмента у нее вовсе не допросишься. Знаете, люди, конечно, все равны, но не все одинаковы, – усмехнулась Элеонора, – иногда встречаются анатомические особенности, требующие особого подхода. Нужен, например, диссектор с определенным углом или дополнительный крючок. Антипова же ленится обрабатывать инструменты, поэтому не дает их хирургу. А когда дает, то лучше бы не давала, ибо лезет на общий стерильный стол своим пинцетом.

– И это очень плохо? – спросила парторг с искренним, кажется, интересом.

– Это недопустимо! Я на многое могу закрыть глаза, только не на пренебрежение асептикой и антисептикой. Есть правила, нарушать которые невозможно. Как заповеди, даже строже! – последние слова Элеонора хотела бы взять назад, но было уже поздно. – Короче говоря, от того, насколько добросовестно мы соблюдаем правила, в прямом смысле слова зависит человеческая жизнь. Врачи не боги, болезнь коварна, и на неблагоприятный исход влияет очень много разных факторов, которые далеко не всегда зависят от хирурга. Но инфекционные осложнения – это прямой результат халатности операционной сестры.

– То есть вы заставили ее заново накрыть стол и обработать инструменты не для того, чтобы поглумиться?

– Боже, конечно, нет! Мария Степановна, поймите, спирохетам и стрептококкам недоступен классовый подход. Они внедряются в организм пролетария и буржуя с совершенно одинаковым энтузиазмом. И прыгают на общий стол с пинцета коммунистки с точно такой же резвостью, как с пинцета беспартийной сестры. Антипова грубо нарушила асептику, расстерилизовала стол, после чего накрыть его заново было единственным возможным выходом. Слава богу, у нас был необходимый запас инструментов и материала, иначе, боюсь, пришлось бы вовсе закрыть операционную.

– Ну она же только слегка коснулась…

– Да, верно. Можно сказать, что я перестраховалась, но давайте положим на одну чашу весов два часа работы нерадивой медсестры, а на другую – смерть от сепсиса или длительное лечение от сифилиса, пусть даже вероятность этих осложнений десятая доля процента? В полевых условиях другое дело, но сейчас мирное время, и мы обязаны исключить риск на сто процентов, а не на девяносто девять и девять.

– Понятно, раз она напортачила, сама и должна была переделать. Логично. Но зачем вы стояли у нее над душой?

– Наблюдала, чтобы она все сделала добросовестно. Или вы считаете, что мне самой надо было за ней подтирать? Я и так половину рабочего времени трачу на увещевания многоуважаемой Елены Егоровны…

– Я вас поняла, товарищ Воинова. Что ж, будем считать инцидент исчерпанным. Я провела с вами профилактическую беседу, вам все ясно?

– Да, спасибо.

– Все ясно? – переспросила Павлова с нажимом.

Элеонора пожала плечами.

– Товарищ Антипова большевичка с десятилетним стажем, общественница… – сказала парторг негромко.

– И социальное происхождение у нее, насколько мне известно, безупречное.

– Вот именно! Такие кадры нам нужны, поэтому даже не пытайтесь как-то от нее избавиться.

– Да я уже поняла, что в наше время человека можно уволить за все, что угодно, только не за то, как он работает, – буркнула Элеонора.

Павлова демонстративно отвела глаза, якобы не услышала, и так же мягко продолжала:

– Постарайтесь найти с ней общий язык, и сами будьте внимательны. Не ставьте себя выше коллектива.

– Я и не ставлю. Напротив, беру дежурства наравне со всеми. Такая же сестра, как и все, только с дополнительными обязанностями.

– Не скажите! Вы профессорская жена, сами образованная, дружите с начальством… Вы не одна из них, и никогда не будете, поэтому повторяю – соблюдайте осторожность.

Поблагодарив за совет, Элеонора вышла. Секретарша Павловой медленно, будто под водой, перекладывала папки с серыми засаленными тесемками и с тоской смотрела на часы. Она улыбнулась Элеоноре, потому что ее уход предвещал скорый конец рабочего дня. Посмотрев на детские ямочки на ее щеках, Элеонора улыбнулась в ответ. Милая девушка в шелке и завитушках составляла разительный контраст с сухопарой и блеклой Павловой. Даже удивительно, как такую жизнерадостную лапочку держат на столь ответственном посту.

«Соблюдайте осторожность!» – получить от парторга столь дельный совет было неожиданно и странно. Или это предупреждение? Нет, скорее всего, просто житейская мудрость, Павлова сама, вероятно, сталкивалась с бронебойными бабами вроде Елены Егоровны, и не исключено, что даже пострадала от них. Пришло их время, ибо они при царизме «натерпелись» и теперь «в своем праве». И любое замечание, самое невинное, самое обоснованное, воспринимается как посягательство на эти самые права, главное из которых – работать настолько плохо, насколько это возможно. Павлова, кажется, предлагает смириться, терпеть, но ведь на службе надо иногда дело делать, а не только выяснять отношения и плести интриги.

Нет, интриги штука хорошая, без них жизнь не мила, но как-то раньше они всегда шли параллельно с работой, а не вместо нее. Как-то в голову никому не приходило считать, что если сестра очень хорошо справляется со своими обязанностями, то это часть ее коварного плана по унижению соперниц, а вовсе не добросовестное отношение к труду.

Что же делать с Антиповой? Притворяться, что все нормально и самой потихоньку доделывать работу уважаемой Елены Егоровны, или распределить ее нагрузку на других, более надежных сестер, которых нельзя за это будет даже премировать, потому что Елена Егоровна немедленно завопит о несправедливости и угнетении рабочего человека? Или все же пытаться заставить рабочего человека работать? Пожалуй, все-таки последнее, потому что первые два варианта будут означать, что она не справляется со своими обязанностями точно так же, как Антипова не справляется со своими.

К тому же если сегодня спустить с рук, то завтра каждая вторая сестра спросит, а почему это ей можно, а мне нельзя, а послезавтра побежит в партком жаловаться на барские замашки старшей. Благо дорожка проторенная.

Подходя к остановке, зазвенел трамвай, а Элеонора рассмеялась. Непонятно, как так получилось, но на семнадцатом году революции обычная бабская зависть стала практически неотличима от священного понятия классовой борьбы.

* * *

Больше всего Кате хотелось забиться в уголок и поплакать, но нельзя было падать духом перед Таточкой, которой, наверное, было в тысячу раз горше. Когда тебя с треском увольняют из института, которому ты отдала без малого сорок лет жизни, когда одни твои ученики тебя публично шельмуют, а другие стыдливо молчат, это действительно сокрушительный удар, по сравнению с которым ее исключение – всего лишь детская неприятность. Это она должна утешать Тату, а не наоборот. Таточка была родной сестрой Катиного деда, что давало ей полное право не откликаться на «бабушку», и Катя с удовольствием вслух называла ее легкомысленным и молодым именем, но про себя думала о ней как о бабушке, вполне еще бодрой, но нуждающейся в заботе и утешении.

Поэтому Катя уходила плакать на улицу. Садилась на лавочку возле Никольского собора, благо в церкви никого не удивишь видом горюющей девушки, заранее доставала платочек из рукава, вздыхала, но глаза оставались сухими. Свинцовая туча на сердце никак не хотела пролиться слезами, как всегда бывает, когда с тобой происходит что-то до ужаса несправедливое.

Хорошо, пусть ее выгнали из института за дело. Будем считать реальным это мифическое кумовство, хотя, видит бог, она не получила просто так ни одного зачета, и сдавать общую хирургию она по настоянию Таточки специально ездила в Военно-медицинскую академию, чтобы «исключить элемент семейственности». Но все равно она дворянская дочь, захотела обманом взять то, на что больше не имеет права, и была изобличена. Справедливость восторжествовала, во всяком случае классовая…

А вот с Таточкой даже классовая справедливость не работает. Все равно позор. Почти полвека доктор Холоденко верой и правдой служила людям, и не ради обогащения, а потому, что иначе не могла. Тата всегда мечтала о бесплатной медицинской помощи для всех, ведь в болезни все равны, а когда мечта сбылась, ее просто выставили за дверь. Выжали и выкинули, так Таточка еще больше всего сокрушается, что выжали не досуха. Пусть оперировать ей уже тяжело, но сколько еще она могла бы обучить хирургов, сколько сложных случаев проконсультировать со своим огромным опытом, но кого это волнует, когда кругом враги? Кате хотелось верить в необходимость жертв, в самоотверженный труд и непримиримую борьбу, но как-то не получалось. Порой Катя злилась на самое себя, что не может служить коммунистическим идеалам так же истово, без тени сомнения, как Ленка Болотникова… Или Владик, но о нем пока еще рано вспоминать. Слишком будет больно, она может не выдержать. А надо выдержать, если не для себя, то ради Таты.

Как же здорово, наверное, жить, отдавшись на волю высшего существа, и неважно, бог это или Сталин, главное, ты всегда знаешь, как поступить, и совесть тебя потом не мучает, ведь решение принимаешь не ты, а тот, кто лучше тебя, и ради великой и прекрасной цели. Чувствуешь себя винтиком огромного отлаженного механизма, а то, что он катится в прекрасную даль по костям детей и старух, не слишком тебя беспокоит. Не ты за рулем, да и пути другого к счастью нет.

Таточка агитировала ее так жить. Говорила, прекрасно, когда бесплатная медицина и всеобщее образование. Права женщин тоже очень ей нравились, она всю свою жизнь за них боролась. Рассорилась с половиной старых друзей за то, что приветствовала советскую власть и считала ее самой справедливой. «Ничего нет здоровее для психики и прекраснее коммунистического труда!» – повторяла Тата в самые трудные годы, когда сутками пропадала на работе, а маленькая Катя – в очередях, отоваривая карточки. «Вы растете сильные, свободные, и жизнь у вас такая же будет», – твердила Тата наперегонки с учителями. Лишь незадолго до увольнения Тата выглянула из-за газеты, которую всегда читала за утренним кофе, и сурово произнесла: «Прости, Екатерина, но, кажется, что-то пошло не так».

За горькими мыслями Катя не заметила, как стемнело, свет одинокого фонаря стал как кружок лимона в крепком чае, и от оживленной улицы с трамваем и теплыми окнами ее теперь отделяла полоска густого мрака.

Пора было ужинать, и Катя побежала домой по хорошо знакомой тропинке, стараясь не думать, что может ждать ее во тьме.

Дома Таточка уже накрыла стол с непременной скатертью и остатками фамильного сервиза. Чайник на примусе кипел, посылая в потолок веселую курчавую струю пара, а под подушкой ждала своего часа закутанная в пуховую шаль кастрюлька с картошкой.

– Иду, иду, Таточка! – Катя быстро поцеловала подставленную щеку и побежала за шкаф переодеваться в блузку с бантиком.

Сколько она себя помнила, всегда было так. Обе они были непривередливы в еде, в голодные годы питались чем попало, но Катя знала твердо – если бы дошло до голенища от сапога, Тата и его подала бы на фарфоровом блюде, и к этому ужину тоже заставила бы переодеться.

– Волнуешься перед первым рабочим днем? – спросила Тата.

Катя пожала плечами:

– Не слишком. После двух лет санитаркой меня уже ничем не напугать. Наверное.

– Вот именно, не зарекайся. – Тата разложила дымящуюся картошку по тарелкам, Кате побольше, себе поменьше. – И учти, что теперь тебе придется выполнять распоряжения людей, которым ты чуть не стала равной.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе придется подчиняться докторам, хотя ты сама без пяти минут доктор.

Катя засмеялась:

– Спасибо, Таточка, что обратила внимание на этот момент. До сих пор я не думала об этом. То есть о том, что это унизительно.

– Ну рано или поздно до тебя бы это дошло, так что подумай сейчас.

– И что подумать?

Тата засмеялась своим сочным, басовитым, совсем не подходящим сухонькой старушке смехом:

– Что не выслали нас к черту на рога, и на том слава богу.

– Ладно.

– Знаешь, Катенька, долго сей бардак продолжаться не может. Это я тебе говорю как врач. Здоровый человек не может долго сходить с ума, так что коллективное безумие пройдет, как всякая эпидемия, и ты тогда спокойно вернешься в институт. Сейчас надо только пересидеть, переждать немного. Считай это чем-то вроде карантина.

– Хорошо, Таточка.

– Три курса у тебя в активе есть, этого никак не отменишь, и ты восстановишься, как только режим перестанет шарахаться от каждого куста.

– И ты вернешься, Таточка.

– Ну я-то, может быть, и не захочу, – Тата снова засмеялась, – стыдно сказать, но похоже, я начинаю постигать прелести безделья. Кое-какие чудом уцелевшие цацки позволят мне наслаждаться праздностью не сидя у тебя на шее…

– Таточка, о чем ты говоришь! Мы прекрасно проживем на мою зарплату.

– Или так. А бриллианты пойдут тебе в приданое. Я же буду спать до полудня, читать романы, до которых у меня никогда не доходили руки, и обязательно заведу кота. Если заскучаю, напишу учебник по хирургии и стану его подпольно распространять среди студентов. Надо же им как-то будет вправлять вывихнутые бесенковским творением мозги! Короче говоря, найду чем заняться. И ты не унывай!

– Я и не унываю, – заверила Катя, вдохнув поднимающийся от картошки ароматный парок. Бог знает, как это у нее выходило, но Тата умела любое блюдо сделать аппетитным, а любое занятие интересным.

– И правильно! Лови момент, присматривайся, опыт в операционной тебе ой как пригодится потом, каким бы врачом ты ни стала, хоть терапевтом, хоть рентгенологом, хоть кем.

– Даже психиатром? – засмеялась Катя.

– Психиатром особенно! А как ты думаешь? Вдруг окажешься в глухой деревне, а там бац, и аппендицит! Или, того хуже, ущемленная грыжа. Тут в смирительную рубашку не завяжешь, душа моя, хочешь не хочешь, а берись за скальпель!

Картошка, которую обе любили и за вкус, и за простоту приготовления, быстро закончилась, и Катя, убрав со стола, подала чай. Его пили на диванчике, который ночью служил Кате постелью, а роль чайного столика исполняла табуретка. Главное – принцип и ритуал, а остальное приложится, говорила неумолимая Таточка, когда Катя ленилась крахмалить скатерти или считать угол их единственной комнаты изящной дамской гостиной.

– Не унывай, душа моя, – повторила Таточка неожиданно мягко и тихо, – в конце концов, никогда так не бывает, чтобы жизнь строилась в точности по твоим чертежам. Какая бы ни была, а все не такая, как ты думала, правда?

– Наверное, Таточка.

– Уж ты мне поверь. Остается только ценить текущий момент и делать то, что ты можешь делать. Банально, но другого рецепта счастья я не знаю.

– Я стараюсь, – вздохнула Катя.

– А я вижу. Иначе давно бы уже сдала тебя в детский дом, – хмыкнула Тата, – нюни мне тут не нужны.

– Не сдала бы.

– Сдала.

– Нет. Я только потому и не нюня, что знаю, что ни за что бы ты меня никуда не сдала.

– Ладно, Катенька, хватит с меня комплиментов. – Тата погладила ее по плечу. – Мне нужно с тобой обсудить один деликатный вопрос. Надеюсь, ты спокойно отнесешься.

– Что случилось? – сердце Кати на секунду сжалось от дурного предчувствия, но Тата улыбалась спокойно и ласково.

– Не бойся, пока совершенно ничего. Но может, если я тебя не предостерегу со всем присущим мне тактом и гигантским опытом любовных отношений, – заявила Тата торжественно, но не выдержала и расхохоталась.

– Да что?

– Пожалуйста, Катенька, пообещай мне одну вещь. Не влюбляйся в Константина Георгиевича.

– Я? Да зачем мне это?

– Зачем или ни за чем, а просто не влюбляйся, и все. Это, между прочим, не так-то просто будет тебе сделать, как ты думаешь. Вы станете много времени проводить вместе, а он парень обходительный, роскошный мужик и вообще настоящий душка!

– Если уж на то пошло, он скорее похож на черта, – фыркнула Катя, которой доктор Воинов до этого момента казался пожилым и вообще не слишком нравился.

– Так я тебе о чем и говорю! – засмеялась Тата. – Дьявольская красота – это настоящий девичий магнит. По своей наивности ты можешь принять обычную любезность за знаки внимания и вообразить себе романтику там, где ее в помине нет. Кроме того, ты, к сожалению, не знала своего отца, и, согласно беспощадной теории Фрейда, можешь искать замену отцовской фигуре, влюбляясь в состоявшихся мужчин старше себя.

– Фу, какая гадость.

– Согласна. И тем не менее нельзя этот фактор сбрасывать со счетов. Не надо смущаться, ты юная девушка, в твоем возрасте влюбляться совершенно нормально и необходимо. Я прошу тебя только об одном – не в Константина Георгиевича. Выбери себе какой-нибудь другой объект. Ты, в конце концов, идешь работать в академию, а там в чем в чем, а в роскошных самцах недостатка не наблюдается.

– Хорошо, Таточка. Я постараюсь.

– Будь любезна. Приложи все усилия, потому что за Воинова я ручаться не могу. Вроде бы он ни в чем таком не замечен, но не будем забывать, что он женился на своей операционной сестре, а следующая у него была старше антисептики и страшнее гангрены. Бедняга может и не устоять перед юной красоткой после такой долгой аскезы. Будь стойкой, Катенька, пожалуйста! Любой другой доктор, только не он!

Катя заверила, что с Константином Георгиевичем ее будут связывать только рабочие отношения. Бедная Тата, волнуется о невозможном, не знает, что Катино сердце разбито и больше она никогда ни в кого не влюбится.

– Пожалуйста, сдержи обещание! Он ведь сильно рискует, помогая нам. И если мы отплатим за его заботу разрушением его семьи, это будет с нашей стороны так некрасиво, что и слов подходящих не подберешь.

– Таточка, я клянусь…

– Ах, Катя-Катя, дорогая ты моя, – Тата вдруг взяла ее за плечи и взглянула в глаза грустно и ласково, – сиротская твоя доля…

Катя даже рассердилась:

– Тата, какая доля! Я у тебя жила как у Христа за пазухой!

– Надеюсь, что так, но все-таки лучше, когда в семье все в сборе. Мать передает жизнь, а бабка – вечность… А я, старая дура, не сумела тебя научить ни тому, ни другому.

– Перестань, пожалуйста.

– Жизнь есть жизнь, Катенька, и любовь – штука могучая. Поэтому ты лучше не клянись, а сразу подбери себе подходящий объект для воздыханий. А самое главное, помни, что ты всегда сможешь со мной обсудить свои переживания. Я, конечно, не великий эксперт в этом вопросе, но хотя бы утешу, а в случае чего и воспитаю неожиданный результат.

– Таточка!!! – краска бросилась Кате в лицо.

– Если жива буду, конечно, – улыбнулась Тата, – в конце концов, каждое дитя – это благословение небес. А мы с тобой, слава богу, больше не находимся в плену у буржуазных предрассудков. Спасибо пролетарской революции хотя бы и на этом.

* * *

Нина заглатывала кашу с невероятной скоростью. Ей не терпелось доесть и бежать, мысленно она уже была там, в школьном вестибюле, уже делилась с ребятами способами решения трудной задачи и планами на «после уроков».

– Не спеши, – сказал Виктор, – глотаешь как удав, а надо тщательно пережевывать.

– Это же каша, пап, чего ее жевать, – засмеялась дочь, – и так жидкая.

Мура в сотый раз сказала, что для хорошего пищеварения необходимо как следует перемешать пищевой комок со слюной, содержащей важные ферменты.

– Фу, слюни, – фыркнула Нина, – хорошенькая тема для завтрака.

– А ты ешь нормально.

– Ладно, ладно. – Стремительно заглотив последнюю ложку, Нина вскочила, глотнула чаю, точным мужским движением поправила зажим на пионерском галстуке, сделала еще один глоток и с громким стуком поставила чашку на блюдце. – Все, побежала.

В закрывающейся двери мелькнул портфель и подол школьного платья. Мура улыбнулась. В свое время она тоже ела так, наспех, на бегу, не разбирая что. Горячее, и ладно.

– Ты совсем не прививаешь ей культуру питания, а один я что могу? – Виктор со вздохом отложил ложку.

– Ты прав, Витя, ты прав. Только надо найти подходящий момент, по утрам у нее все мысли о школе, о ребятах.

Виктор улыбнулся:

– Да, тут она в тебя пошла. Настоящая общественница.

– Спасибо за комплимент.

Мура встала и подошла к подоконнику, где стояла спиртовка, маленькая медная турка и хранился драгоценный запас кофе, для конспирации пересыпанный в жестяную коробку из-под монпансье. Перед соседями и гостями Мура стеснялась, что живет лучше обыкновенных людей.

Дожидаясь, пока кофе закипит и гуща поднимется, Мура привычно чувствовала неловкость, будто она у кого-то что-то украла, хотя совершенно законным образом получила умопомрачительно пахнущие зерна в закрытом буфете партактива.

Идет борьба с уравниловкой, так что тут совершенно нечего стыдиться. Она – ответственный работник, имеет полное право пить натуральный кофе, без которого уже не представляет себе день. Не представляет, а все-таки заваривает после того, как Нина убегает в школу. Детям кофе нельзя, и такой уж распорядок у них сложился, что у дочки уроки начинаются прежде, чем они кончают завтракать, а все же не только поэтому. Стыдно ей пить кофе при Нинке, будто она у родной дочери что-то крадет! И все-таки, как пахнет, господи, а как вкусно… Никакого сравнения с желудевой бурдой, которую пьет несознательный элемент. И вообще все люди, кроме ответственных работников.

Правильно это, наверное, кто хорошо трудится, тот и жить должен хорошо. Нельзя, чтобы быт отвлекал от важных вопросов, так что борьба с уравниловкой правильная. И слово-то какое подобрали, уравниловка. Прямо сразу ясно, что это плохо. Борьба с равенством гораздо страннее бы звучала. Даже борьба с равным распределением материальных благ. Скучно становится, и вообще не хочется вникать, что это такое. А как слышишь «уравниловка», так сразу руки чешутся изжить. Хотя на самом деле борьба с ней не что иное, как ликвидация партмаксимума, который казался Муре одним из главных завоеваний социализма. И боролась она всю жизнь за счастье народа, а не за утренний кофеек…

Сняв турку с огня в последнюю секунду перед тем, как гуща выплеснется через край, Мура подождала минуту, подула сверху и разлила греховный напиток по чашечкам.

– Спасибо, любимая. – Виктор потянулся за сахарницей. – Ты просто волшебница.

– Ну что ты, – улыбнулась Мура, а про себя подумала: «Каждый день одно и то же».

– Ты все-таки выбери момент, поговори с Ниной о том, как важно правильно питаться.

Мура обещала.

– В первую очередь это необходимо для здоровья.

– Хорошо, – повторила Мура спокойно, зная привычку мужа повторять одно и то же по десять раз. Когда всю жизнь преподаешь, иначе, наверное, уже и не можешь. Издержки профессии.

– Обязательно поговори.

– Хорошо, – повторила Мура снова.

– Здоровье прежде всего, это безусловно, но еще подумай, что скажут люди, когда увидят, что наша дочь ест как троглодит.

Мура засмеялась, на что Виктор немедленно заметил, что ничего смешного тут нет.

– Не волнуйся, Витя, она умеет вести себя за столом.

– Тогда тем более. Нельзя, чтобы в гостях были одни манеры, а дома другие.

Мура кивнула. Что ж, когда Виктор прав, то прав. Спорить тут не о чем.

Пора было собираться на работу.

С тяжелым вздохом она положила в портфель брошюру с материалами съезда, которую брала домой и ни разу не открыла, оправдываясь перед собою срочной домашней работой. Ничего, нашлось бы время, если бы захотела.

Только горькая правда, в которой Мура отчаянно не хотела признаваться сама себе, заключалась в том, что она, секретарь партийной организации крупнейшего вуза, не понимает партийной литературы. Ненавидит себя за это, но продолжает не понимать. Проклятое свойство натуры, о котором ей говорила еще преподавательница с рабфака. «Вы, Мария, не умеете зубрить. Вам надо понять смысл, тогда вы легко запоминаете предмет, но учтите, что некоторые вещи достигаются только зубрежкой». Увы, смысл, кристально ясный в юности, в первые годы революции, теперь стремительно, как затонувший корабль полипами, обрастал какими-то «измами» и ускользал от ее понимания. Когда она слушала партийных вождей на конференциях и пленумах, другое дело. Страстная речь, атмосфера зала, всеобщее воодушевление действовали так, что сказанное с трибуны представлялось очевидным и единственно верным. Но как только затихала овация, Мура уже не могла бы пересказать суть выступления.

Так было с Кировым, любимым вождем. Однажды она присутствовала на митинге, где Сергей Миронович доказывал, что участие рабочих в прибылях противоречит самой идее социализма, и пока смотрела на открытое, подвижное лицо, пока слушала страстную выразительную речь, казалось, что иначе и быть не может. Мура искренне восхищалась мудростью и дальновидностью вождя, пока не прочитала ту же самую речь на страницах «Правды». То ли Мура оказалась еще глупее, чем о себе думала, то ли что, но с газетной страницы мудростью даже не пахло. Если бы это был не Киров, то Мура решила бы, что автор просто водит людей за нос, путает и отвлекает.

Речи и статьи партийных руководителей представлялись Муре теперь каким-то мутным потоком слов и штампов, а если она начинала вчитываться и глубоко вникать, то становилось еще хуже. Вылезали такие противоречия, которые никак нельзя было примирить между собой, не вывихнув при этом мозга.

Мура старалась понять, увидеть логику, спрашивала разъяснений у товарищей, но те почему-то реагировали так, будто она внезапно задирает перед ними юбку. Большей частью пугались и отводили глаза, отговаривались «партийной сознательностью», «классовым чутьем» и «единством».

Другими словами, нечего тебе, товарищ Павлова, понимать да раздумывать, поумнее тебя есть, просто следуй генеральной линии партии и не лезь туда, куда не звали.

Кто слишком много спрашивал, те давно исчезли. В самом деле, идет великая стройка, формируется новое общество, новый человек, не время рассусоливать. Дело надо делать, а не разговоры разговаривать. Главное, что мы твердой поступью идем к справедливому обществу, где все будут равны. Общество новое, а сознание пока еще старое, вот и провалы в логике. Ничего удивительного. Главное верить в партию, в коммунизм, тогда все одолеем.

С этой бодрой мыслью Мура тряхнула головой, привычным жестом воткнула в волосы гребенку, застегнула пальто, сунула ноги в ботики и отправилась на службу.

Не нужно думать, что если она не понимает партийных материалов, то она плохой работник. Да, должна агитировать и проводить линию партии в массы, но кто сказал, что своими словами? Кстати, у попов слишком вольное толкование Библии, в которой противоречий куда как побольше, называлось вообще-то ересью, и за это сжигали на костре.

Поэтому понимать совсем не обязательно, достаточно знать и доносить до сотрудников. Совсем не нужно себя упрекать, что программные речи вождей и передовицы «Правды» она на собраниях не пересказывает своими словами, а зачитывает вслух. Так надежнее, вернее. Иначе получился бы «испорченный телефон», дурацкая игра, в которую самозабвенно играют дети. Ну а они в комитете все взрослые люди, и у них не игра, надо доносить до масс максимально точно. В конце концов, партия доверила ей ответственный пост, чтобы она проводила генеральную линию, а не делилась своим мнением, которое яйца выеденного не стоит.

А так получается другая детская игра, в попугая? Повторюшка, как дразнятся Нина с соседским Петей? Ну и что, лучше так, чем ее идеологическая ошибка укоренится в головах коллектива. Медики вообще люди идеологически незрелые, много враждебного элемента, особенно среди старых докторов, среди которых многие понимают свою незаменимость и наглеют. И так внушают свои ретроградные убеждения молодежи, а если еще и парторг начнет отсебятину пороть, вообще караул.

Ничего, главная партийная работа не в речах и собраниях, а в заботе о людях. Мура поморщилась, потому что в ближайшее время ей предстояло позаботиться о зарвавшейся медсестре Антиповой. У нее не было сомнений в том, что она правильно не дала ход ее кляузе на Воинову. Элеонора Сергеевна образцовая старшая сестра, ее снять – это обезглавить всю неотложную хирургическую помощь. Правда, она не член партии, но участница обороны Петрограда, да и вообще достойная женщина. Всегда вежливая, скромная, жена профессора даже понаглее могла бы себя вести. Муре сразу не верилось в антиповскую балладу о том, как Воинова возомнила себя барыней и глумилась над бедняжкой-сестрой, как над последней прислугой, внезапно перевернув стерильный стол. А на неподготовленного человека, не знакомого ни с Элеонорой Сергеевной, ни с суровыми правилами асептики и антисептики, донос Елены Егоровны произведет сильное впечатление. Особенно вывод, что подобных замашек Воинова набралась не у кого иного, как у собственного мужа, офицера царской армии, между прочим. И нигде в этой прекрасной бумаге не написано, что он с восемнадцатого года воевал на стороне большевиков, а до этого где бедняге было еще служить, Красной армии-то не было…

Хорошо, что донос не полетел сразу наверх, где не знают ни супругов Воиновых, ни Антипову, и понятия не имеют, что Елена Егоровна из кожи вон лезет, лишь бы подсидеть свою начальницу. Так хочется ей на руководящую работу, так хочется, что и парторга она не пожалеет на пути к заветному креслу. В райком накатает жалобу, как Павлова покрывает буржуазный элемент, еще приплетет обязательно соседство по коммунальной квартире, если дознается. Плохо тогда будет. Конечно, у Муры заслуги перед революцией побольше, чем у Антиповой, но что былые заслуги перед нынешним каким-нибудь «измом», который всегда можно навесить на человека?

Что ж, струсить? Поставить во главе важнейшего узла хирургической клиники стоеросовую дуру, лишь бы только не иметь неприятностей? Да, если отступать, то лучше сразу назначать Антипову, потому что она будет методично строчить кляузы на любую, кто встанет между нею и вожделенной должностью, а нынешнее время тем и хорошо, что материал для доноса всегда найдется. Немножко наблюдательности, чуть-чуть фантазии – и вуаля, кляуза готова.

Мура свернула в скверик и замедлила шаг, услышав, как шуршат под ногами опавшие листья. Внезапно вынырнув из невеселых дум, она остро ощутила прелесть осеннего утра без дождя. Холодный, как сталь, воздух лился в легкие со стального же неба и бодрил. Облетевшая листва уже потеряла цвет, лишь кое-где виднелись ярко-желтые пятнышки, как привет от летнего солнца. Весело пахло горечью и тленом. Голые ветви деревьев казались нарисованными тушью, и бледная тень луны исчезала за ними в холодном осеннем рассвете. Мура остановилась, вдохнула изо всех сил этот рассвет и этот холод, зажмурилась на секунду и рассмеялась, так это оказалось хорошо.

И что еще надо человеку? Пойти сейчас, написать заявление, да и уйти на покой, не дожидаясь, пока выкинут пинком под зад. У нее есть муж, инженер, преподаватель, имеет она право быть домохозяйкой при таком уважаемом человеке. Будет сидеть дома, варить обеды, за Нинкой смотреть нормально, а не как сейчас, что ребенок при живой матери болтается по чужим людям. Торчит в школе до закрытия, а потом или у Воиновых, или у Пелагеи Никодимовны, разве это дело? Это еще несказанно повезло, что соседи попались золотые, а если бы пьяницы или того хуже, шлюхи? Чего бы Нина у них набиралась, пока мать внедряет в массы коммунистическую идеологию? Причем массы стонут и сопротивляются, так и норовя скрыться от марксистской мудрости в операционной или приемном отделении. Удивительное дело, но каждое общее собрание или кружок политграмоты сопровождается невероятным всплеском острых состояний, требующих немедленного врачебного вмешательства. «Как дети, ей-богу», – улыбнулась Мура, и тут вдруг кое-что всплыло в памяти и ударило под дых. Сердце прыгнуло куда-то в небо…

Пришлось срочно вдыхать новую порцию осени, отрезвляющей и бодрящей.

Ничего не было, не о чем вспоминать. Уж доктор Гуревич точно не вспоминает. Он даже не заметил ничего. А если заметил, то не поверил. Просто не надо, сталкиваясь с ним в коридоре, отводить глаза, как влюбленная институтка, и через неделю они оба обо всем забудут. И вообще Гуревич ни при чем, это мимолетная тоска по юности, по невинности, когда она еще не знала, что такое жизнь, и воображала себе всякое.

Мура энергично махнула ногой, и сухие листья разлетелись, шурша.

«Давай-ка, мать, соберись! – фыркнула она. – А то ишь, размечталась! Скоро Нинкин черед так мечтать, а твое время вышло!»

Правда, что ли, уйти со службы, посвятить себя мужу и дочери? Нина девочка самостоятельная, но все равно с материнской поддержкой лучше. Не в том смысл, чтобы целыми днями обеды варить да уют наводить, а в том, чтобы иметь время вникать в жизнь дочери, понимать, что ее волнует, как ей помочь…

Но с другой стороны, о чем Нине говорить с мамашей-домохозяйкой? Чем гордиться? Борщом, что ли? Да и вообще, пусть юность прошла, но хоронить себя еще рано. Есть еще порох, как говорится… Кое-чего она, может быть, и не понимает, но умеет принимать решения, и поднимать людей на хорошее дело тоже может. Субботники, например, как она прекрасно организовывает, потому что понимает, что врачам надо беречь руки, и заставлять их копаться в земле нельзя, а проводить медосмотры на предприятиях города очень даже можно. Как и в область выезжать, в отдаленные районы, где люди до советской власти живого врача никогда не видели. И читать населению лекции о том, как быть здоровым, тоже от них не убудет. И всем хорошо, одни получают квалифицированную помощь, другие постигают прелесть коммунистического труда. И все это она придумала и организовала, иначе бы весь профессорско-преподавательский состав бревна туда-сюда таскал и ненавидел все на свете. Нет, о субботнике напрасно она сейчас подумала, снова доктор Гуревич ворвался в мысли… Тьфу, тьфу на него!

Мура зачем-то поплевала через левое плечо, как будто увидела черную кошку.

Короче говоря, пока силы есть, нельзя сдаваться.

Антипова подсидит? Да, опасная баба, но были у Муры противники и пострашнее, и принимала она бой, и побеждала! Другой раз не верила в победу, шла на верную смерть, но побеждала, потому что знала, что если погибнет, то за правое дело. Она победила, а победители не сдаются, иначе предадут тех, кто не дожил до победы.

Мура вдруг заметила, что идет нахмурившись и крепко сжав губы. Нет, сдаваться нельзя! Но как странно видеть, что дубина народного гнева превращается в дубинку, точнее даже в кастет, который прячет в кулаке твой вчерашний товарищ, чтобы изо всех сил жахнуть тебя по затылку, как только ты зазеваешься.

* * *

Выйдя на кухню, Элеонора чертыхнулась про себя. Надо было пораньше приготовить обед, пока соседки занимались другими делами. А теперь поздно, обе у примусов, и Пелагея Никодимовна, и товарищ Павлова.

– Простите, потревожу вас, – сказала Элеонора, набирая в тазик картошки.

– Милости просим, – Пелагея Никодимовна улыбнулась.

В прежние времена в этой квартире жил профессор Гольц с женой, и Пелагея Никодимовна служила у них кухаркой. В восемнадцатом году Гольцы, хотелось бы верить, что эмигрировали, но в точности об их судьбе не знал никто. Если Пелагея Никодимовна, вопреки предписанной классовой ненависти отзывавшаяся о своих угнетателях с неизменной теплотой, располагала какими-то сведениями, то молчала.

После революции Пелагея Никодимовна, не внимая призывам Ленина, не стала управлять государством, а всего лишь поступила поваром на больничную кухню и так и жила в комнате прислуги возле черного хода с узкой монашеской кроваткой и сундучком.

Вообще довольно странно было сознавать, что пролетарская революция, Гражданская война и другие потрясения, буквально перевернувшие с ног на голову великую страну, в судьбе обычной труженицы не изменили абсолютно ничего. Буквально ни на йоту. Бедная женщина из народа осталась бедной женщиной из народа, разве что теперь ей нужен дополнительный приработок, чтобы сводить концы с концами.

Сама Пелагея Никодимовна была женщина в годах, но все еще в соку, мощная, с выдающимся бюстом и крепким скандинавским носом. За модой она не следила, кажется, с прошлого века, ходила в крестьянских блузках с круглым воротом на завязках и пышными рукавами и длинных юбках в сборках на обширной талии. На кухне обязательно повязывала на голову платок, чего требовала и от своих соседок. Элеонора с Павловой подчинялись, а доцент Сосновский был лыс, как пасхальное яйцо и вообще его в кухню старались не пускать, потому что он преподавал анатомию и благоухал формалином.

Пелагея Никодимовна готовила как бог, и, что особенно трогало Элеонору, ни разу в жизни не принесла даже куска хлеба с вверенной ей кухни, даже в самые трудные времена.

В общем, с ней иногда даже приятно было провести время на кухне. В свое время Элеонора овладела искусством готовить приличные блюда из ничего, но до старой кухарки ей было далеко, и Пелагея Никодимовна щедро делилась опытом, а порой вспоминала какие-нибудь милые подробности из прошлой жизни, которая с годами казалась все менее и менее реальной.

Другое дело товарищ Павлова. Оказавшись в одной квартире волею случая, они заключили соглашение ни при каких обстоятельствах не смешивать быт и службу и не оказывать друг другу тех мелких соседских одолжений, которые ничего не стоят, но сильно сближают. Дети подружились – это их дело. Нина ходит в гости к однокласснику, а не к его родителям, и наоборот. Если Павлова кормит ужином обоих детей, когда безответственные предки Петра Константиновича пропадают в операционной, то она кормит абстрактного приятеля дочери. То же самое и Элеонора. Угощает подружку сына, нимало не волнуясь насчет ее генеалогии. В остальном никаких «посмотрите за моим молоком» и «одолжите соли».

Это были немного искусственные отношения, но они работали, как всякие отношения, в которых правила ясны и устраивают всех участников. Однако торчать с Павловой в одной кухне по выходным Элеонора не очень любила.

Тихонько устроившись за своим столом, она чистила картошку и рассеянно слушала, как Пелагея Никодимовна жалуется Павловой на несунов.

– Марь Степанна, ну хоть вы их приструните, это ж невозможное дело! Тащат и тащат!

– Так ли это важно? – пожала плечами Павлова. – Все-таки трудновато выживать на одних заборных книжках… ну возьмут себе по горсточке крупы, капля в море.

– Какая там капля, – шумно вздохнула Пелагея Никодимовна, – в жизни не видела, чтобы у людей столько к рукам липло.

– Я поставлю вопрос, но сомневаюсь, что ситуация изменится, – сказала Павлова сухо.

Срезав кожуру с последней картофелины, Элеонора отложила нож и взглянула на гору очисток. Картошка старая, помороженная, почти половина ушла в отходы, ничего удивительного, что повара тянут под эту лавочку.

– А раньше как, Пелагея Никодимовна? – спросила она, подходя к раковине.

– Как? – не поняла старушка.

– До революции? Тоже воровали?

Пелагея Никодимовна отмахнулась энергично, как от черта:

– Да господь с вами, Элеонора Сергеевна! Это ж позор какой!

– Что, нет? Не встречались разве вам такие случаи?

Павлова хмыкнула. Она, в линялом ситцевом платье и белой, как у богомолки, косынке, нарезала лук, орудуя большим ножом необычайно сноровисто и быстро. Лезвие стучало по разделочной доске весело, как дятел. Глядя на энергичные движения парторга, Элеонора вдруг почувствовала, что в этой скучной, с ног до головы пропитанной кислыми сталинскими догмами женщине где-то очень глубоко внутри тлеет страсть и опасность.

– Нет, бывало, что греха таить, – сказала Пелагея Никодимовна после долгого раздумья, – другой раз не удержится поваренок с голодухи, но так чтобы как сейчас, немыслимое дело.

– А если все же заводился такой воришка, как с ним поступали?

– Меня бог миловал, а в других домах кто как. Если не вразумляли, так увольняли, ибо зачем такое безобразие терпеть.

– Хорошо, я поговорю с вашими, гм, коллегами, – сказала Павлова.

Чуть-чуть прибавив огонек примуса под кастрюлькой, Элеонора отошла к окошку.

В окне виднелось высокое, хрустальное от первых заморозков небо, и грустные мысли ушли. Сегодня у Кости редкий выходной день, он выспался всласть, и скоро они все вместе пойдут на собачью площадку, где Петр Константинович с Ниной будут тренировать Полкана, а они с Костей – просто гулять. Смотреть в небо и молчать, потому что оба наговорились на работе.

– Поговорю, – повторила Павлова, – хотя к моей компетенции кухня не относится.

«Не относится, – усмехнулась про себя Элеонора, – хотя могла бы ты с марксистских позиций объяснить, почему у хозяина-эксплуататора воровать было стыдно, а у своего брата-трудящегося нет. В чем тут суть? Вряд ли разгадка в том, что при проклятом режиме все ели досыта и вопрос украсть или умереть не стоял ребром. Не будем идеализировать прежние порядки, хватало в Российской империи голодных и обездоленных, и далеко не все они сами довели себя до нищеты. Судьба могла быть к человеку очень жестокой, и воровство становилось единственным способом выжить. Таких людей, вынужденных брать чужое от лютой нищеты, жалели, но в целом кража считалась постыдным деянием. А теперь нет».

Вслух она этой крамолы, конечно, не произнесла. Уже достаточно наговорила, вмешавшись в разговор соседок.

* * *

Костя оделся по случаю выходного дня в гражданское, поправил на голове черный берет, который был, конечно, признаком дурного вкуса, но боже, как же ему шел, Петр Константинович, небывалое дело, натянул под куртку свитер, не прибегая к развернутой дискуссии, Нина поправила нарядные бантики, торчащие из-под такого же, как у Кости, беретика, Полкан вывалил розовый язык, и Элеонора, с удовольствием оглядев свой маленький отряд, протянула руку к замку входной двери, но тут противно затренькал телефон.

Костя с Элеонорой переглянулись.

– Сходили на площадку, – сказал Петр Константинович басом.

– Может, мы уже ушли? – спросил Костя нерешительно.

– Но мы не ушли, – Элеонора сняла с рычагов и протянула ему трубку.

– Да, я… Добро… Добро… через десять минут буду.

– Насколько я помню, по расписанию Бесенков дежурит на дому, – зачем-то сказала Элеонора.

Костя засмеялся:

– Дежурит он, а зовут меня. Диалектика. И по мне, лучше так, чем наоборот. Ладно, ребятки, не сердитесь…

– Иди спокойно, – Элеонора поцеловала мужа и открыла дверь.

Костя сбежал по лестнице, не оглядываясь. Мыслями он был уже на работе.

Элеоноре к внезапным вызовам, к нарушенным планам и бессонным ночам было не привыкать. В сущности, им дали эту большую комнату с прекрасным аппендиксом в виде спальни именно потому, что дом расположен в десяти минутах ходьбы от клиники, чтобы доктора Воинова всегда можно было высвистать на сложный случай. Поэтому и телефон провели в квартиру, предназначенную для незаменимых специалистов. Почему в их число кроме Воинова попали парторг и доцент кафедры анатомии, Элеонора не совсем понимала, не умаляя заслуг этих выдающихся людей, просто не могла вообразить себе рабочую ситуацию, которая потребовала бы немедленного присутствия партийного работника и преподавателя теоретической специальности. Действительно, до недавнего времени телефон оживал в неурочное время только по Костину душу, и Элеонора по ночам хватала трубку в полной уверенности, что услышит в ней робкий голос молодого доктора, растерявшегося перед сложным клиническим случаем, но сейчас иногда из черной мембраны раздавалась какая-то неживая, металлическая речь, требующая к аппарату товарища Павлову. Тогда Элеонора стучалась к соседке и поскорее уходила к себе, чтобы не слышать разговора, никак не соприкасаться с чем-то холодным и мертвящим, что, как ей казалось, бежит по телефонным проводам в дом.

Дети принялись добросовестно гонять будущего пограничного пса по полосе препятствий, а Элеонора побрела одна по идущей невесть куда тропинке. Ветви деревьев широко раскинулись и переплелись. От высокой, почти по пояс, пожухлой травы пахло грибами. По морщинистому узловатому стволу дуба молнией пронеслась белка и скрылась в дупле, Элеонора еле успела ее разглядеть. Маленький клочок дикой земли, зажатый между проспектом и железной дорогой, вдруг показался ей таинственным сказочным лесом.

Она засмеялась, растерла застывшие ладони и прибавила шагу. Есть, есть в поздней осени своя прелесть. В этих редких ясных днях, вдруг выпадающих тебе среди ноябрьской черноты, в одиноких листочках, уцелевших на голых ветках вопреки холодным ветрам, в черных от дождей деревьях, склонившихся перед неизбежной зимой, во всем этом живет надежда. Ты знаешь, что наступает тьма, будет холод и снег, но ведь и про весну ты тоже знаешь.

Жизнь идет своим чередом.

Прямо сейчас дети обучают Полкана новым командам.

Костя борется за чью-то жизнь, и, будем надеяться, одержит победу. А когда вернется, она обнимет его, накормит и уложит отдыхать.

Пусть они проживут этот день не совсем так, как собирались, но все-таки проживут его не зря. И завтра не зря, и так день за днем, до самого последнего.

* * *

Когда живешь с инженером и отличницей, к письменному столу не пробиться. Там каждый миллиметр покрыт чертежами и тетрадками, не вклинишься. Мура и не пыталась, занималась на подоконнике, деля его с одиноким кустом герани.

Сегодня она хотела подготовиться к докладу, разложила на подоконнике журнал «Большевик», брошюру «Изучить и осуществить исторические решения XVII съезда ВКП(б)» и газету «Правда» за последнюю неделю, и только взяла в руку карандаш, как холодный воздух ударил в лицо.

Мура замерла. Нет, не показалось, из щелей в раме задувает зверски, надо конопатить. По совести, давно пора, но Мура малодушно откладывала это неприятное занятие, оправдываясь перед самой собой делами чрезвычайной важности. Может, и сейчас отложить под флагом завтрашнего доклада?

С трудом устояв перед соблазном, Мура пошла варить клейстер и резать газеты, оставляя нетронутыми передовые статьи.

«Кончил дело, гуляй смело, говорит пословица, но как работающей женщине понять, что дело, а что гуляй? – горько думала она, натирая оконное стекло газетой, чтобы не оставалось разводов. – И окно нельзя оставлять, и к докладу необходимо подготовиться. Как, действительно, осуществить исторические решения, если я их изучить-то не в силах? Как донести до масс то, что ты ни черта не понимаешь? Проштудировать «Большевик» как следует. Хотя что там нового? Опять очередной деятель будет разоружаться перед партией, каяться… А в чем каяться, пойди еще пойми. Противно это все. Вообще противно, когда люди оправдываются, но когда в преступлении, это еще куда ни шло, а если всего лишь за точку зрения, то вдвойне мерзко».

Мура вздохнула и критически оглядела окно. Стекла вроде бы стали чистыми и прозрачными, но, если выйдет вдруг яркое солнце, на них обязательно проступят предательские разводы. Ну да ладно. Главное, основная грязная работа сделана, окно закрыто, Виктор может снять куртку и дальше спокойно готовиться к лекции, пока она затыкает щели мокрой газетой.

В детстве и юности было кристально ясно, за что борется отец-подпольщик, чему она сама посвятила жизнь. Тогда шли в бой за свободу, за справедливость, за то, чтобы человек труда стал хозяином, а не рабом. Все это было понятно и естественно, за это стоило жить, стоило и погибнуть. На фронте она ни в чем не сомневалась, и после несколько лет жила с уверенностью победителя.

Восторжествовало то, во что она верила, за что боролась.

А потом началось что-то странное. Цельная и ясная идея о всеобщем равенстве и свободном труде рассыпалась на какие-то «измы» и «генеральную линию партии», герои и вдохновители революции внезапно оказывались ее предателями и злейшими врагами. Мура не сомневалась в решениях ЦК, верила, что эти трудные решения действительно необходимы и враги действительно враги, но она понимала это сердцем, а не умом. Чем дальше, тем труднее становилось осмысливать происходящее. Стыдно сказать, но легкие, остроумные и логичные речи Троцкого были ей понятнее, чем вязкая риторика Сталина, в которой, чтобы понять каждый следующий абзац, следовало забыть предыдущий, но Троцкий был враг, а Сталин великий вождь, и сомневаться в этом значило предать родную партию.

Голова немножко шла кругом, когда она пыталась все это осмыслить, и Мура решила не думать о работе, пока стоит на подоконнике.

– Давай помогу, – сказал Виктор, подходя.

– Спасибо! – Мура вручила ему кисточку. Работа закипела. Муж намазывал полоску газеты клейстером, а она наклеивала на раму как можно аккуратнее, и тут же вытирала излишки клея тряпочкой. Тряпочка мгновенно почернела от типографской краски.

Так хорошо работалось вместе, что Мура запела «Не для меня придет весна». Виктор подхватил. Они конопатили окно и были счастливы, хоть и пели грустную песню. Бывают такие минуты, прелесть которых можно почувствовать только вместе, вдвоем. Они редки и мимолетны, но наполняют жизнь теплом и смыслом.

Муж улыбался, и Мура вдруг вспомнила, какой он добрый человек. За повседневностью это как-то стерлось, стало обыденностью, но, черт возьми, это ведь счастье, когда у тебя добрый и ласковый муж! Помнится, первая мысль была, когда она с ним познакомилась: «Какие добрые глаза у этого человека. Как с ним должно быть хорошо жить и растить детей». Детей, во множественном числе. Так почему бы нет? Они еще молоды, еще в силе, успеют еще двоих или даже троих. Для революции она сделала достаточно, и даже, наверное, все, что могла. Наступает время других, более строгих, более подкованных, более дисциплинированных, лучше образованных, в конце концов. Ей-то самой так и не пришлось учиться как следует. Не отпускали с партработы, потом Нина родилась, потом снова не отпускали. Закончила рабфак без отрыва, и все. Вот и результат печальный. Земля крестьянам, хлеб – голодным, мир – народам, это она еще в состоянии объяснить, а в современной политике ни бе, ни ме, ни кукареку.

– Вот ты Нину гулять отпустила, а могла бы матери помочь, – сказал Виктор, – большая уже.

– Да пусть. – Мура разровняла последнюю газетную полосочку.

– Торчит у Воиновых целыми днями. – Виктор обхватил ее талию своими большими теплыми ладонями и легонько снял с окна. Мура положила руки ему на плечи, надеясь, что он сильнее обнимет, закружит по комнате, но муж аккуратно поставил ее на пол и выпустил.

– Вить, там собака.

– И так называемый Петр Константинович.

– И он. Ребятам вместе веселее.

– Ну все-таки можно и о семье немножко думать, а не об одном веселье. По дому помогать. У всех девочек в ее возрасте есть уже обязанности, только наша как принцесса.

– Так радуйся, Витя, если у тебя дочка принцесса, то ты получаешься король.

– А жена тогда кто? Золушка?

Мура покрутила у него перед глазами абсолютно черными, заскорузлыми от клейстера пальцами:

– Так точно! Сейчас помою руки и превращусь в… А, ни в кого не превращусь. Мне по штату не положено.

Виктор ничего не ответил, даже не улыбнулся. Молча открыл ей дверь сначала из комнаты, потом в ванную, чтобы не оставляла черных отпечатков на белой краске, включил воду и ушел.

Смех пропал, вдруг поняла Мура, и даже присела на краешек ванны от своего неожиданного открытия. Простой человеческий смех исчез незаметно, как снег весной. Или как старик-сосед, которого так привык видеть на лавочке во дворе, что долго-долго не замечаешь пустоты скамейки и не можешь поверить, что он уже два месяца как умер.

Глупая шутка, но можно было бы еще подурачиться, сказать, например, что она превратится в тыкву или в фею-крестную. Или грациозно упорхнуть в ванную в одной тапочке, благо у нее ножка изящная и маленькая. Глупо, да, но кто сказал, что юмор это обязательно едко и метко? Есть смысл и в таких безобидных пустячках.

Но если бы этот пустячок достиг чужих ушей и был переосмыслен чужими головами, то в нем, как на фотопленке, обязательно проявилась бы какая-нибудь пропаганда царизма или еще что похуже. И это, к сожалению, не глупый страх, не бред преследования. Не так давно она была на заседании горкома, и докладчик говорил о человеке, которого исключили из партии за то, что он назвал Ивана Грозного хорошим царем. Товарищи посчитали, что человек, который видит положительные моменты в монархии, недостоин звания коммуниста. Докладчик привел это как забавный курьез, мол, хи-хи, смотрите, как товарищи перестарались, но исключили человека по-настоящему, и докладчик ничего не сказал, что восстановили. Ибо курьез курьезом, а настоящие коммунисты лучше следят за своими словами и подобных глупостей себе не позволяют. Просто сломали жизнь честному большевику, потому что кому-то что-то померещилось. Зал послушно смеялся над веселой историей, и Мура вместе со всеми, а про себя думала, что ведь это, черт возьми, не смешно, а страшно.

Мура снова намылила руки и стала тереть щеткой под ногтями.

Сейчас все остерегаются ляпнуть что-нибудь не то. Правда, как давно она не слышала хоть сколько-нибудь острой, смелой, пусть даже пошлой шутки! Даже хирурги, животные по сути, у которых вообще нет ничего святого, раньше только и делали, что ржали, как кони, а теперь молчат. Прежде не успеешь зайти в приемник, как припечатают тебе или про смерть, или про идиотов-начальников, или солененькое про плотскую любовь, не захочешь, а расхохочешься, а теперь нет. Все культурно, вежливо и никак.

Один Гуревич только смотрит своими черными, как декабрь, глазами и отпускает иногда пошлости… Сердце привычно екнуло от стыдного воспоминания.

Мура посмотрела в тусклое зеркало с ажурной чернотой по краю и прищурилась. Нет, все в порядке, строгая, серьезная женщина с холодным взглядом. Таким она и окоротила Гуревича в то странное утро. Наверное, так. Хотелось бы, чтобы так. А впрочем, какая разница, ему глубоко плевать на все ее взгляды. Он вообще даже ей в лицо не смотрит.

Положа руку на сердце, ей не в чем себя упрекнуть. Мура выдохнула и снова взялась за щетку. Кажется, въедливая типографская краска уже отошла, а она все терла и терла ладони. Сколько ни уговаривай себя, но была секунда, когда она больше всего на свете хотела целоваться с доктором, которого она знала только по фамилии. Будто ее к нему магнитом притянуло. Всего секунда, но она была. И Гуревич прекрасно это почувствовал.

* * *

Катя храбрилась перед Таточкой, а сама все-таки боялась первого трудового дня. Два года санитаркой не в счет, это слишком низкая должность, с тобой медсестры-то еле-еле разговаривают, а доктора вообще не замечают. Ты пустое место со шваброй и ведром, и, в общем, стеснительную Катю такое положение устраивало. Теперь так больше не получится, операционная сестра – это серьезная фигура, от которой многое зависит. Придется общаться с докторами и с другими сестрами, перенимать у них опыт и вообще заводить отношения. Этого последнего Катя и хотела, и боялась. Так получилось, что в двадцать два года она осталась совсем одинокой, без подруг и даже приятельниц. Школьная подружка, почти сестра, в прошлом году умерла от туберкулеза, а в институте Катя ни с кем особенно не сблизилась. Не из каких-то веских причин, просто так вышло. Бывает так, что мило общаешься со всеми, а душу не открываешь никому. Пока училась, Катя немножко грустила из-за этого, но после исключения поняла, что это к лучшему. Ее предал возлюбленный, а если бы еще и лучшая подруга промолчала, то было бы совсем тяжело. Так что, наверное, лучше, когда ты одинока и ни к кому не привязана. Никто не ударит в спину.

Владик нравился ей с первого курса. Все девочки были немножко влюблены в этого парня с плакатной внешностью, рядом с ним смущались, хихикали, а Катя думала, как это глупо и по-сельски, и сама не заметила, как начала смущаться вместе с ними.

Теперь, когда она пыталась сквозь боль предательства понять, как все началось, ясно было только одно – всему виной ее непроходимая глупость.

Разве думала она, какой Владик человек, когда у него были глаза как небо, а челка как пшеничное поле? Когда под белым халатом дышала широкая грудь и круглился бицепс? А рот был такой красивый, такой решительный, что не имели никакого значения слова, выходившие из этого рта.

И все же только черт разберет, что именно заставило ее вздрагивать и краснеть, как только Владик к ней приближался. Катя старалась лишний раз не попадаться Владику на глаза и изо всех сил надеялась, что наваждение пройдет и вскоре она полюбит кого-нибудь другого. Увы, ничего не получалось. Иногда за ней начинали ухаживать однокурсники, неплохие ребята, но Катю тошнило от одной мысли о том, что придется с ними целоваться, и она сразу отказывала. Тата говорила, что со времен ее юности нравы сильно изменились, и девушка теперь вполне может сходить с, как она выражалась, кавалером на свидание, не покрыв себя несмываемым позором, но Катя не хотела никому давать ложных надежд.

Тата произносила пламенные речи насчет освобождения женщины, что ура, больше не надо делать выбор, а можно гармонично сочетать работу и семью, счастье, коего во времена проклятого царизма была лишена она сама и которое теперь полностью доступно внучке. При советской власти хорошо выбранный и грамотно воспитанный муж из домашнего тирана и угнетателя превращается в верного товарища, так что Кате нечего смотреть на бабку, а надо становиться женой и матерью. В теории Катя была согласна, а на практике мечтала о Владике.

В этом году Катя решила, что уже взрослая для первой любви, и дала себе зарок, что когда вернется с каникул в институт, то Владик не заставит ее сердце биться ни на один удар быстрее. Начнется настоящая серьезная жизнь, что бы это ни значило.

И ведь почти получилось, Катя почти дошла до состояния «о боже, как я могла любить этого слащавого красавчика», почти достигла душевного покоя, но Владик вдруг сел рядом с ней на лекции. С тех пор началось странное время, как будто чудесное, сказочное, но в то же время много яснее и реальнее того, как она жила прежде.

Катя изо всех сил сохраняла здравый смысл и присутствие духа, убеждая себя, что это ничего не значит. Что Владик садится с нею рядом просто так, и, когда они случайно соприкасаются плечами, только ей одной кажется, будто она обожглась. Что когда Владик провожает ее домой, он действительно хочет обсудить последнюю лекцию или комсомольские дела. Он ведь был групоргом и пытался добиться «стопроцентного охвата», а Катя и Миша Тимченко снижали ему показатели. Почему не вступал Тимченко, неизвестно, он вообще был очень скрытный парень, а Катя боялась, что при вступлении придется говорить о своем происхождении. В анкетах она писала, что мать домохозяйка, а отец погиб в Первую мировую, и сведениями о нем она не располагает. Это было унизительно, но Тата сказала, что если напишет правду, то ни в какой институт ее не примут. Катя послушалась, слукавила, но больше ей не хотелось повторять ложь, предавая при этом и отца, и самое себя, и товарищей. Да если честно, то не очень ей нравилось мыслить по указке, принимать идеи, которых она не разделяла и не понимала, в качестве главных жизненных принципов. Ее увлекала общественная работа как таковая, нравились субботники, нравился ликбез и другие хорошие вещи, которые можно было делать вместе, в едином, как писали газеты, порыве, радуясь, что ты трудишься на пользу людям бок о бок с товарищами. Все это было прекрасно, но только голосовать на собраниях тоже надо было в едином порыве.

Владику она говорила, что учеба отнимает слишком много времени, и тут в принципе не врала, но и всей правды не открывала. Катя хотела стать хирургом, как Таточка, поэтому кроме занятий по расписанию ходила в анатомичку, на дежурства, где ей иногда давали подержать крючки, на заседания хирургического общества, и даже дома у нее на столе все время был наготове иглодержатель и пинцет. Сначала она просто отрабатывала технику хирургического шва, а потом, когда набила руку, стала вышивать гладью. С помощью инструментов это оказалось даже удобнее, чем классическим способом. В общем, времени на подготовку уходила уйма, но можно было бы выкроить часок для комсомольской работы.

В первых числах октября Владик пригласил ее поехать в Петергоф. Катя прибыла на вокзал в полной уверенности, что идет на культмассовое мероприятие, но Владик был один.

Они сели в вагон, оба смущаясь, отводя взгляд, неуклюже заводя разговор о всякой ерунде и тут же его бросая. Владик смотрел в окно, хмурился, а когда в Сосновой поляне вошла девочка с корзинкой, сразу вскочил, уступил ей место. В корзинке сидел кот. Видимо, он не хотел никуда ехать, мяукал сурово и негодующе. Девочка приоткрыла крышку, кот высунул толстую полосатую морду, воинственно сверкнул янтарными глазами, подобрался, приготовился к атаке, но тут девочка стала чесать его за ушком, кот прищурился, расслабился и через секунду уже оглушительно урчал, перекрывая стук колес. Катя с Владиком переглянулись, засмеялись, и неловкость между ними исчезла, как туго накрахмаленный халат после стирки превращается в обычную мягкую тряпочку.

По каменистому берегу залива они отошли подальше от фонтанов, от суеты. Надвигалась непогода, очертания ленинградского берега и Кронштадта скрывались в тяжелых тучах, только купол Исаакия иногда проблескивал золотой искоркой. Ветер шел на них, серая вода залива волновалась, вскипала пеной, но здесь, на берегу, еще светило солнце.

Порыв ветра что-то швырнул Кате в лицо, то ли морские брызги, то ли будущий дождь, и она сказала, что пора возвращаться. Владик поднял воротник куртки, кивнул, мол, да, пора, привлек к себе и осторожно поцеловал в губы. От неожиданности Катя растерялась, ведь и самой надо было что-то делать, как-то отвечать, а она не знала как. В общем, первый поцелуй в жизни она не прочувствовала и не поняла.

Владик отстранился, взглянул на нее как-то странно. Катя смогла только улыбнуться, мол, все нормально, и он снова потянулся к ее губам, но тут ветер едва не сбил их с ног, а волна подкатила так близко, что попала в Катины ботиночки.

Деревья пригнулись, и Катя с Владиком побежали на вокзал. Осенний дождь, холодный и безжалостный, все-таки настиг их. Поезд подошел сразу, и в вагоне оказалось на удивление мало народу, видно, из-за непогоды люди уехали раньше. Катя с Владиком сели в уголке, сняли промокшие куртки и набросили их сверху на манер одеял, а сами крепко прижались друг к другу, дрожа и стуча зубами. Немножко сильнее дрожа и стуча, чем того требовали их молодые организмы. Просто, наверное, было страшновато признаться, что им нравится чувствовать друг друга так близко и что редкие пассажиры, глядя на них, думают, что они муж и жена.

Странно, что проницательная Таточка, обычно улавливающая малейшие настроения внучки, не заметила, что та влюблена и счастлива.

Наверное, потому, что Катя старалась держать себя в ежовых рукавицах здравого смысла, ибо всем известно, как ненадежны молодые люди, особенно такие красивые. Она запрещала себе мечтать, но Владик сам заводил разговоры о будущем, как они поженятся, кончат институт и уедут осваивать новые земли, ибо врачи везде нужны. Но хоть Владик и говорил о свадьбе как о деле решенном, само собой разумеющемся, он берег Катю. Они гуляли по городу, находили укромные уголки, где можно было целоваться непослушными от холода губами, грели руки друг у друга под одеждой, ноги подгибались, а глаза искрили в темноте, но настоящего грехопадения не случилось. И не только потому, что было негде.

Если бы дело было только в страсти, только в физическом влечении двух молодых животных, то все давно бы совершилось. Но нет, оба чувствовали, что между ними происходит что-то еще, может быть, не такое яркое и волшебное, как счастливая влюбленность, но тоже очень важное.

Они начинали доверять друг другу, потихоньку открывать свои настоящие лица…

Однажды Владик признался, что не понимает многих происходящих вокруг вещей. Они тогда забрели в самый глухой угол Ботанического сада, стоял пасмурный вечер, вокруг не было ни души, и можно было позволить себе говорить откровенно.

– Мне иногда кажется, что или я сошел с ума, или вокруг люди строят жизнь, не учитывая простых и естественных вещей, как если бы архитекторы делали расчеты, пренебрегая аксиомой, что через две различные точки проходит единственная прямая, – сказал он задумчиво, – как-то я всегда считал, что человека нельзя преследовать за убеждения, а теперь это стало в порядке вещей.

– А при царе? – зачем-то спросила Катя.

– Так мы вроде и делали революцию, чтобы не было как при царе. Потом, при царе высылали за борьбу с режимом, а не за особое мнение.

– Ну да, – сказала Катя, – у человека должно быть право на ошибку.

– Тем более сейчас, когда мы строим совершенно новое общество, просто нет опыта, чтобы сказать сразу, кто прав. В медицине вон сколько спорят, сколько проверяют любую новую таблетку, а здесь для целой страны сразу гениальная панацея, а кто сомневается, тот враг.

– Надо сплотиться, – вздохнула Катя.

– Вот именно, – мрачно поддакнул Владик, – и получается горький выбор: или я должен предать Родину, или самого себя. Одно из двух.

– А я просто учусь по специальности, – Катя сжала его руку, – спасаясь тем, что врач может не иметь политических убеждений, ведь кишки у всех одинаковые, и у троцкистов, и у сталинистов, и даже у монархистов. То есть абсолютно никакой разницы, а значит, будущему доктору нечего об этом думать.

Владик засмеялся и притянул ее к себе.

– Видно, время такое настало, – пробормотала Катя, уткнувшись носом в теплый уголок между шеей и ключицей, где пахло юностью и кипяченым молоком, – неевклидовой геометрии, когда и прямая не прямая, и точка не точка.

Тут они стали целоваться и забыли обо всем, но этот короткий разговор показался Кате очень важным, и она думала о нем, наверное, больше, чем о предстоящей брачной ночи.

О таких вещах можно говорить только с самыми близкими людьми, с теми, кому безусловно доверяешь. Владик не просто открыл ей душу, он предстал перед нею уязвимым и полностью безоружным. Значит, ближе и дороже ее у Владика никого нет…

Следующую неделю Катя набиралась храбрости, чтобы признаться Таточке, что у нее есть жених. Пока неофициальный, но в таком статусе, что его можно пригласить в дом, показать семейные фотографии и признаться, что ее отец – белый офицер.

Пока Катя планировала, как все это лучше сделать, чтобы и Таточку не взволновать, и Владика не обескуражить, он пришел к ней в дом сам, без приглашения, и такой хмурый, что трудно было его узнать.

Войдя в комнату, он остался стоять, и, пряча глаза, сухо сообщил, что завтра состоится общее собрание, на котором будут разбирать Катю и Тамару Петровну. Кончится как минимум исключением и увольнением, но может быть и хуже, поэтому следует подготовиться к обыску, а на собрании вести себя тихо, потому что решение уже принято, и от любых слов, которые они скажут, будет только вред.

Катя слушала его как пьяная, будто и вправду перенеслась в какую-то другую реальность, потому что в мире, где она жила до сих пор, такого просто не могло произойти. Не мог в ее мире любимый, почти родной человек спокойно сообщить, что завтра он ее казнит, и запретить сопротивляться. Катя потянулась к нему, вдруг наваждение исчезнет, но Владик отшатнулся, холодно отчеканил: «Простите, больше я ничего не могу для вас сделать», и ушел. Не задержался в дверях, быстро сбежал по лестнице, даже не обернувшись. Гулко хлопнула дверь парадной, а Катя все не просыпалась…

Вернувшись в комнату, Катя села на стул, уставилась в стену и смотрела, как исчезает будущее. На линялых обоях в полосочку проносились кадры того, что никогда не случится. Катя в докторском халате и шапочке делает обход, а вот Катя на пороге роддома с драгоценным свертком, и счастливый Владик протягивает к ней руки… Вот она в тулупе и валенках где-то среди снегов бредет на вызов… Вот они с Владиком склонились над колыбелькой, а за окном их избушки завывает вьюга, но горит, потрескивает огонь в печке, и им не страшно. Такое будущее они представляли себе с Владиком, и оно казалось Кате почти осуществившимся, почти реальным, а теперь сгорало без следа, как газета для растопки.

Таточка же не унывала. Быстро собрала семейные альбомы и письма в чемодан, и отправила Катю на вокзал в камеру хранения. Оставлять архив у друзей им обеим казалось непорядочным. Скудный запас драгоценностей она отвезла доктору Воинову, чтобы спрятал у себя в рабочем кабинете.

Вечером они тщательно убрали в комнате, чтобы «не краснеть перед посторонними мужчинами», которые придут обыскивать их жилище.

Эти простые действия немного отвлекли Катю от отчаяния, она даже понадеялась, что все обойдется, Владик одумается, не решится все-таки предать самого себя, и на собрании произнесет речь в их с Таточкой защиту, такую убедительную, что коллектив поймет – они ни в чем не виноваты. Так еще никогда раньше не случалось, но все-таки чистили комсомольских и партийных активистов, а они с Таточкой никто. Ничего не делали в политическом смысле, значит, ничем себя не запятнали.

Только она ошиблась. Владик, старательно отводя от нее взгляд, выступил со стандартной филиппикой про гадину, которая затаилась, про пережитки, которые надо искоренять, про суровый отпор кумовству и прочее. Слушать его было противно, а когда Катя вспоминала тот разговор в Ботаническом саду, то приходилось изо всех сил стискивать зубы и сжимать кулаки, чтобы не закричать. То, что она приняла за полное доверие, за что-то даже большее, чем признание в любви, оказалось обычной провокацией.

Предательство Владика отобрало у Кати не только настоящее и будущее, но и прошлое. Если бы он любил ее, как говорил, то ни за что не выступил бы на собрании. Поручил бы кому-то другому. А раз выступил, изобличил, значит, не любил никогда. Действительно, два года ходил как мимо пустого места, а на третий вдруг влюбился, это какой же дурой надо было быть, чтоб поверить в такие сказки? Наверное, специально сблизился с нею по заданию властей, чтобы найти материал против них с Татой. И не тащил ее в постель не потому, что уважал и берег, а потому что не хотел. Искреннее спасибо ему за это, потому что иначе она бы точно не выдержала и повесилась. А так есть шанс выжить.

Мечта на секунду воплотилась в жизнь, чтобы тут же обернуться глупой иллюзией, обманом. Больше всего на свете хотелось лечь лицом к стене, поджать ноги и ждать смерти. В то, что боль отпустит, Катя не верила. Одна она так бы и сделала, но рядом была Тата, которой пришлось еще хуже, и ради нее приходилось делать вид, что мир не рухнул.

Поэтому в назначенный день Катя встала, умылась, туго заплела косу, стараясь максимально убрать непослушные колечки со лба, надела свое единственное приличное платье и отправилась на службу.

Константин Георгиевич привел ее в сестринскую за ручку, как ребенка, вот, мол, товарищи, смотрите, Катенька, прошу любить и жаловать, но будущие коллеги не спешили ни с тем, ни с другим. Катя стояла в дверях, ожидая дальнейших указаний от Татьяны Павловны, старшей сестры, но та разглядывала ее молча и с любопытством, как диковинное насекомое. Сидевшие тут же Надежда Трофимовна и еще одна девушка, которой Катя не знала, коротко взглянули и продолжили катать шарики из марли.

– Вы уж позаботьтесь, дорогая Татьяна Павловна, о новой коллеге, – увещевал Константин Георгиевич совершенно елейным тоном, – введите, так сказать, в курс дела… Пока ставьте, пожалуйста, ее вместе с Надеждой Трофимовной на мои операции, пусть перенимает опыт.

Татьяна Павловна, сдобная дама средних лет, фыркнула:

– Второй сестрой? С чего бы?

– Пусть освоится, научится…

– Надо учиться, пусть идет в училище, а коли пришла на работу, так надо работать! – отрезала Татьяна Павловна и сложила бантиком пухлые розовые губки.

Катя переступила с ноги на ногу и ссутулилась. Оттого, что о ней говорили так, будто ее тут нет, ей захотелось вообще исчезнуть.

Воинов улыбнулся:

– Татьяна Павловна, дорогая моя, ну что за предрассудки! Вы не хуже моего знаете, что готовые специалисты с неба не падают и в капусте их не находят. Всегда надо на первых порах помочь.

Прищурившись и поджав губы, Татьяна Павловна окатила Катю взглядом, от которого та отступила еще на шаг.

– Гм, – громко и решительно произнесла Надежда Трофимовна.

– Дамы, я в вас не сомневаюсь, – Константин Георгиевич подошел к Татьяне Павловне вплотную, будто хотел ее обнять.

– Выдумали еще, второй сестре мыться, – хмыкнула Татьяна Павловна, – нет уж, простите, не дам я стерильный халат зря на нее тратить.

– Даже по моей просьбе?

– Особенно по вашей просьбе, Константин Георгиевич! Пришла на работу, пусть сразу работает как все, барынек у меня тут не было, нет и не будет!

Воинов совсем прижался к сдобному боку Татьяны Павловны.

– Ну ладно, Тань, ну чего ты… – пробормотал он, улыбаясь, – ну как бы я из вас выбрал, когда вы все одна лучше другой? Вот пришлось взять со стороны, чтобы никто не обижался.

– Ладно, ладно, – суровая Татьяна Павловна неожиданно хихикнула, – врете вы, Константин Георгиевич, а все равно приятно.

– Никогда не лгу. – Воинов отступил, а старшая сестра с трудом подняла свое полное тело из-за стола:

– Как тебя, Катя?

Катя кивнула.

– Иди, Катя, к сестре-хозяйке, получи у нее рабочую одежду и переоденься. Покажу тебе, как тут у нас все устроено.

Переодеваясь в маленькой холодной комнатке с деревянными лавками вдоль стен, Катя пыталась понять, что это теперь ее жизнь. Этот операционный блок с сегодняшнего дня ее второй дом, в котором ей предстоит проводить больше времени, чем в первом, а эти женщины, такие разные и по возрасту, и по характеру, и по воспитанию – теперь ее новый круг общения. Среди них придется выбирать подруг, вместе с ними переживать все важные события…

Когда она поступала в школу, потом в институт, это тоже было интересно и страшновато, но там спасало сознание, что как бы ни было плохо или хорошо, это ненадолго. Учеба подойдет к концу, и наступит что-то новое. Теперь же, в этой каморке с потолком в паутине трещин, надо понять и принять, что новое, возможно, не наступит. Очень даже не исключено, что в жизни начался этап, который продлится до самой смерти.

Катя резко выдохнула и потуже затянула поясок халата.

* * *

Мура лежала и ждала, когда все закончится. От грубых движений мужа было не больно, но противно и тоскливо. Нудная повинность, называемая прежде супружеским долгом, вроде бы не наносила вреда ни душе, ни телу, вполне можно было это терпеть, благо занимает от силы минут пять. Резкие толчки и тяжелое дыхание мужа не имели ничего общего с мечтами юности, зато это жизнь, как она есть, и благодаря этому у них появилась Нина.

Получив свое, муж откинулся на подушки, отдышался, и снова стал самим собой, добрым и ласковым.

– Как хорошо, Мурочка, – протянул он.

– Да, хорошо, – согласилась она и прильнула к родному теплому боку, который больше был неопасен.

Через минуту Виктор уже дышал ровно, с посвистыванием, лицо расслабилось и подобрело, как всегда делается у людей во сне.

К ней же сон не шел. На завтра запланирована встреча с начальником академии и много других важных дел, для которых нужно быть сосредоточенной и свежей, а Мура лежала, скрестив руки на груди, как труп, и смотрела в потолок, на котором все трещинки были давно изучены. Попробовала дышать в такт со спящим мужем, проверенное средство, если хочешь уснуть, но в этот раз не сработало.

Чертыхнувшись про себя, Мура надела халатик, сверху накинула пуховый платок, в который укутывала картошку, чтобы не остыла, тихонько взяла с полки журнал и отправилась в кухню.

Свет решила не включать. Соседи все люди достойные, не мелочные, но все-таки лучше изо всех сил избегать упреков в том, что она слишком много жжет общего электричества. Благо в окно светил уличный фонарь, а в ящике кухонного стола лежал маленький фонарик-динамо, для чтения вполне достаточно. Хотелось выпить чаю, но лень было возиться с примусом, так что Мура просто налила себе воды, уселась на широком подоконнике и раскрыла журнал. Он сам распахнулся на нужной странице, так часто она перечитывала эту повесть. Муре было немножко стыдно, будто она делает что-то плохое и не совсем пристойное, и вообще глупо читать одно и то же сто раз, но она ничего не могла с собой поделать. В минуты, когда было плохо, она обращалась к повести Алексея Толстого «Гадюка». Она чувствовала странную связь с героиней рассказа, хотя биографии у них были совсем разные, кроме участия в Гражданской войне. Ольга Зотова не справилась, не сумела приспособиться к мирной жизни, вернуться к тому счастью с мужем, розовым пеньюаром и никелированным кофейником, а она, Мура, сумела. Пусть без пеньюара и кофейника, но вполне себе мещанское счастье. Ольга была другая, и в то же время такая же, как она. Толстой будто подал ей зеркало, в котором она увидела себя настоящую, осознала наконец, что за смутное беспокойство ее томит.

Мура отпила водички, отложила повесть, текст которой знала почти наизусть, и уставилась в окно. Нет, конечно, она не такая. Ни за что не станет сходить с ума от ненависти и стрелять в людей, но ведь не покидает чувство, что настоящая жизнь была тогда, в борьбе за жизнь. Когда было каждую секунду ясно, что живешь не зря, и если сейчас умрешь, то тоже не зря.

А теперь что? Муж, не кофейник, но джезва, бумажки из стопочки в стопочку, собрания, на которых с фальшивым воодушевлением пересказывают содержание газетных передовиц… Одна радость – Нина. Настоящая коммунистка растет, и верит свято, со всей незамутненной чистотой юности.

Мура улыбнулась. Может быть, в этом как раз и дело? Тогда она была молода, немногим старше дочки, вот мир и казался прекрасным, а теперь пришла зрелость с ее холодной мудростью. Потрясения и борьба – дело юных, а для нее настало время размеренной жизни, вот и все. При любом строе так бы было, так же она сидела бы на подоконнике и скучала, и грустила по молодости.

Пора, пора на печку, засмеялась она, и вдруг подумала, что Толстой, возможно, писал вовсе не о женщине. Вдруг это была аллегория на саму революцию, как она вырывается из оков упорядоченной жизни, борется, побеждает, а потом увязает в болоте мещанства, и, чтобы не утонуть в нем окончательно, начинает убивать простых граждан?

«Да нет, глупость какая, – Мура тряхнула головой, – ночью просто лезет в голову всякое. Ничего такого Толстой не думал, даром что граф. Наш человек, нечего на него наводить напраслину».

Фонарь за окном покачивался в густой темноте, вызывал к жизни воспоминания, короткие и обрывочные, будто она очень быстро листала альбом с фотографиями. Вот улыбка человека, который через час будет убит, вот костер, к которому со всех сторон протягиваются красные от мороза узловатые руки, вот непривычная после полевой жизни чистая наволочка на госпитальной койке, вот мел глухо стучит по грифельной доске, когда Мура-рабфаковка решает уравнение… Все было и все миновало.

Тут в коридоре раздались шаги, и на пороге кухни появилась Пелагея Никодимовна, в белой ночной рубашке до пят и черной шали пугающе похожая на привидение.

– Ой, – зачем-то сказала Мура.

– Не спите, Марь Степанна? – Соседка направилась к своему шкафчику. – Зря вы так, бессонница дело стариковское.

– Так я уже почти…

Пелагея Никодимовна энергично махнула на нее рукой, из-за шали напомнившей крыло летучей мыши:

– Да перестаньте вы, в самом деле! Девочка совсем, а туда же, примазываетесь!

Дверь шкафчика скрипнула, и на свет появился маленький графинчик:

– Что-что, а старость от вас никуда не убежит… Будете?

Мура пожала плечами.

– Пять капель для сна, – соседка достала две крохотные рюмки, – помогает.

Мура кивнула и взяла рюмку, в которую соседка действительно плеснула совсем чуть-чуть.

– Ну, как говорится, не прими за грех, прими за лекарство.

Чокнулись, отчего стекло неожиданно громко зазвенело в спящей квартире. На вкус оказалось что-то крепкое с травками. «Вдруг и правда засну?» – подумала Мура.

Соседка поплотнее закуталась в шаль и многозначительно скосила глаза на графин.

– Нет, нет, спасибо, у меня завтра важная встреча, боюсь, будет пахнуть.

– Не будет, ну да ладно. Вот хлебушком закусите.

– Спасибо, спасибо, – немного конфузясь, что объедает старушку, Мура отломила корочку, – кстати, я завтра с начальником академии встречаюсь, заодно насчет ваших несунов напомню.

– Поговорите, Марь Степанна, сделайте милость, – воскликнула соседка, – а то совсем уже стыд потеряли. Я говорю: девки, вам тут не столовка, а лечебное питание, доктор специально рассчитывает, сколько чего нужно больному человеку, чтобы поправляться, а из-за вас вся его работа насмарку идет. Человек должен десять граммов масла получать, а получает пять, яйцо одно в день, так он его вообще не видит, мясо в теории сто граммов, а на практике дай бог половина. Стол ноль, так простите, ноль это не в том смысле, что ничего. Не арифметика тут все-таки у нас, а медицина. Да, щадящая диета, но питательные вещества надо получать, а они все идут не в желудок пациента, а в сумку поварихи. Самое плохое знаете что? Что все тянут. Если бы одна какая, так мы бы ее быстро приструнили, а против всех что я могу?

Мура покачала головой:

– Вот именно, Пелагея Никодимовна. Коллектив – великая сила.

– Ну. Покрывают друг друга, не докажешь, не подступишься. – Соседка вдруг засмеялась: – Тут забавный случай вышел. У приятельницы моей дочка ваша ровесница. Ну, про жизнь ее вам неинтересно слушать, но занесла судьба в село в Псковской области. – Пелагея Никодимовна потупилась и покачала головой, из чего Мура поняла, что девушка оказалась там не по своей воле. – Делать нечего, устроилась музыкальным работником в детский садик, благо приятельница моя сама кухарка, а дочку как барышню воспитывала. В общем, работает она, работает, все хорошо, но тут повариха с заведующей поехали в райцентр новый инвентарь получать. Больше в штате никого нет, осталась моя крестница за главную. Кроме всего прочего поручили ей завтрак детям приготовить, там группа небольшая, человек десять. Повариха говорит, вот ларь с продуктами, вот раскладка, вот плита, вот все, действуй. В меню по расписанию был омлет, девочка моя отмерила яичного порошка, молока ровно столько, сколько положено в раскладке, приготовила омлет и подала детям. – Тут Пелагея Никодимовна выдержала мхатовскую паузу и воскликнула: – Говорит, шок детей – это надо было видеть! Бедные малыши смотрели в свои тарелки и не понимали, что им дают, почему такие огромные куски!

Мура засмеялась.

– Да уж.

– И ведь наверняка хорошие женщины, любят детишек, и в лоб им не влетит, что они у малышей воруют. Просто пользуются, а кто бы не стал.

– Увы. Много еще несознательного элемента, – сказала Мура.

– В наше время этот несознательный элемент быстро вылетел бы за ворота, пикнуть не успел, а теперь раздолье.

– Работаем над этим, Пелагея Никодимовна, работаем.

– Бога нет, бояться некого, вот и обнаглели.

Не зная точно, что на это возразить, Мура только руками развела. Не станешь же среди ночи читать антирелигиозную лекцию. Кроме того, ей самой идея воинствующего атеизма казалась ложной, как минимум преждевременной. Люди борются за счастье на земле, зачем трогать небо? Сколько верующих могло бы встать под знамена большевиков, если бы не антирелигиозная пропаганда, знает один только бог, которого нет. Нет-то нет, но тяжело идти воевать за правое дело, когда ты при этом должен отказаться от всего самого высокого, что есть в твоей душе. Зачем было взрывать церкви, так и осталось для Муры загадкой. Да, изъятие церковных ценностей было необходимо из-за голода, когда выбор стоит между человеческой жизнью и предметом культа, тут нечего даже думать, но бессмысленное уничтожение здания никого никогда ни от чего не спасало. Однажды, когда времена были посвободнее, она сказала одному старому доктору-атеисту, ратующему, впрочем, за идею батюшки как эффекта плацебо, что не очень хорошо понимает, зачем нужна такая яростная борьба с религией, ведь моральные принципы христиан и коммунистов не так уж различаются, на что доктор саркастически рассмеялся и ответил: «Зачем? Затем, что два бреда в одной голове не помещаются, хоть ты тресни!»

В нынешнее время она не решилась бы на такую откровенность, да и доктор поостерегся бы называть коммунистическую идеологию бредом, даром что старый. Много чего стало такого, о чем нельзя свободно высказаться. Слишком много, пожалуй.

– Не грустите, Марь Степанна, – подмигнула Пелагея Никодимовна, – все будет хорошо.

Мура взглянула на соседку с недоумением. Она бы, пожалуй, воздержалась от столь смелых прогнозов.

– Все будет хорошо, – повторила Пелагея Никодимовна, – построится ваш коммунизм. Не вы при нем поживете, так детки ваши. Вы, уж позвольте сказать, молодая-молодая, а со вторым не тяните.

От неожиданности Мура захихикала.

– Я на своем веку всякое повидала, а об одном только жалею, что детишек бог не дал, – вздохнула Пелагея Никодимовна, – так что пользуйтесь моментом, вон у вас Ниночка какая ладненькая.

Мура вдруг, неожиданно для себя самой, погладила соседку по плечу.

– Жених в Русско-японскую погиб, на том все для меня и кончилось. – Старушка улыбнулась рассеянно, будто увидела в сумраке кухни кроме Муры кого-то еще. – Больно уж хороший парень был, добрый, ласковый, после него никого другого не хотела. Ну да ничего, на том свете, даст бог, свидимся.

«Вот как такое человеку запрещать!» – подумала Мура горько.

– Ладно, не жалейте, не одна я такая, – Пелагея Никодимовна легонько ткнула ее в бок, – уж если на что щедра наша власть во все времена, так это на женское одиночество. А вы, Марь Степанна, при муже, так рожайте. Потом спасибо скажете за добрый совет.

– И сейчас скажу, – улыбнулась Мура.

– Ну идите спать, а то носом клюете.

Мура вдруг поняла, что тоска испарилась без следа, а с ней и бессонница.

«И рожу, – подумала она, вытягиваясь в постели, неприятно нагретой спящим мужем, – вдруг я забеременела как раз. Пойду в отпуск по родам, а потом уволюсь, чтобы не слышать вообще никогда про это чертово кухонное воровство и про все остальное. Пусть лучше щечки, перетяжечки, пеленки… Виктор будет с колясочкой гулять, он детей любит. Материально, конечно, тяжело станет без моей зарплаты и талонов в спецбуфете. Ничего, прорвемся, не привыкать. Действительно, со всеми этими хлопотами подзабыла я, что такое для женщины настоящее счастье».

* * *

Отстояв на первой в жизни аппендэктомии, Катя удостоилась благосклонного кивка хирурга. «Слава богу, справилась», – подумала она, но, когда сняла стерильный халат, пришлось сесть на табуретку, так затряслись ноги. Оказывается, она всю операцию простояла, как натянутая струна, и мышцы не выдержали напряжения. «Ничего, ничего, – вспомнила Катя слова Таточки, – сначала тебе резинка от собственных панталон мешать будет, а потом освоишься. Мастерство дается опытом, а не с неба валится». Что ж, сегодня она во всяком случае не опозорилась. Правильно собрала стол, грамотно подавала инструменты, крепко заряжала иглодержатели, не забыла посчитать тампоны и инструменты… Кажется, ни одно ее действие не стало ошибкой, не нарушило ход операции, хотя окончательно расслабиться можно будет, только когда пациент поправится.

– Умница, – сказал хирург, столкнувшись с нею в коридоре. Без маски он оказался совсем еще молодым человеком, и, видно, для него самостоятельная операция тоже не стала еще рутиной, и хотелось поделиться радостью, что он так грамотно ее провел.

Катя поблагодарила и автоматически стала приседать в книксене (волнение пробудило древние инстинкты), но вовремя остановилась. И засмеялась своей оплошности.

– Нет, правда молодец, – хирург подмигнул и побежал дальше, не оглядываясь.

Катя улыбнулась ему вслед. Юность – время любви, как не забывает напоминать ей Таточка, но, черт возьми, как же приятно с мужчиной просто работать, просто общаться по делу, не доверяя свое сердце и всю жизнь. Когда тебя хвалят за то, что ты делаешь, и это признание твоих заслуг, а не предложение пойти в кусты! В институте тоже, в принципе, так было. В теории все они были товарищами, студентами, а большинство еще и комсомольцами без различия пола. Спрашивали с парней и девушек одинаково, и награждали тоже, но как-то выглядело это натужно, искусственно, по-ханжески даже. А здесь, на службе, – нет.

Замочив инструменты в дезинфицирующем растворе и сложив операционное белье для отправки в прачечную, Катя приступила к текущей уборке. Что-что, а эта часть работы была ей знакома досконально, два года санитарства превратили ее в виртуоза швабры.

Подоткнув юбку, она принялась мыть пол, напевая себе под нос «Песню о встречном».

Операционный день закончился, теперь все пациенты будут направлены в экстренный блок, или, как все его называют, «блок воиновской жены», хирургам тут больше делать нечего, и Катя не боялась, что ее застанут в таком, мягко говоря, неидеальном виде.

Она размахивала тряпкой в самом благостном расположении духа, отмывала самые дальние углы, как вдруг почувствовала, что атмосфера резко изменилась. Переполох не переполох, тревога не тревога, а как бывает в саду перед грозой, холодное дуновение ветра и шелест листвы. Захлопали двери, послышались быстрые шаги в коридоре, негромкие, но напряженные голоса, и вдруг дверь распахнулась.

– Ой, – сказала Катя, выныривая из-под стола с инструментами, – простите.

Человек на пороге громко хмыкнул. Белый халат, накинутый на нижнюю рубашку (в кителе врачи в операционную не допускались), развевался за спиной, как мантия. Поспешно одернув юбку, Катя быстро отступила в угол, так, чтобы оказаться в тылу у небольшой процессии, состоящей из незнакомца, старшей сестры, Надежды Трофимовны и сестры-хозяйки. Безжалостно топча только что намытый Катей пол, они подошли к окну и стали внимательно его разглядывать.

– Безобразие, – сухо сказал незнакомец, – просто безобразие.

Татьяна Павловна пожала плечами и потупилась, пряча недовольно поджатые губки. Катя молча наблюдала из своего угла, стоя со шваброй навытяжку, как солдат с ружьем. Незнакомец был среднего роста, но сухощавый, хорошего сложения, и рядом с менее крупной женщиной, наверное, казался бы высоким. Из-под сдвинутой на затылок шапочки выбивались черные как смоль волнистые волосы с небольшой проседью, а глаза, круглые, огромные, были светло-светло-серыми, почти прозрачными, с темным ободком вокруг радужки, что придавало незнакомцу немножко нереальный, инопланетный вид. В остальном лицо было как лицо, с упрямым подбородком, прямым носом и небольшими обветренными губами.

– Я бы назвал это саботажем, – продолжал он так же негромко. Глаза цвета тающего льда смотрели холодно, Катя поежилась. – Вы поймите, Татьяна Павловна, я бьюсь буквально за каждый мешок, даже кусок угля, и ради чего? Чтобы все мои усилия тут же выдувало в оконные щели, потому что вы не изволите законопатить рамы.

– Не изволим, – заявила старшая, и Катя невольно восхитилась смелости, с какой она дала отпор этому ледяному человеку.

– Отчего же, хотелось бы знать?

Катя тем временем задумалась, видел ли он ее пояс для чулок или все же она успела привести себя в порядок до того, как он обратил на нее внимание.

– Оттого, товарищ Стенбок, что это не входит в обязанности операционных сестер, – отчеканила расхрабрившаяся Татьяна Павловна.

– Что же входит в ваши обязанности, позвольте осведомиться? Замораживать пациентов? Доводить долю послеоперационных пневмоний до ста процентов? Или, рискну предположить, изучение влияния низких температур на заживление ран?

– Александр Николаевич, если вы не знаете обязанности операционных сестер, сходите в отдел кадров и почитайте. Заклейка окон – это работа санитарки, коих у нас страшный дефицит. Можно сказать, что их вообще нет.

– Да? А это кто? – незнакомец повернулся к Кате. Она снова начала машинально приседать в книксене, и снова опомнилась, остановилась.

– Это наша сестра, одна из лучших, между прочим, – внезапно сказала Татьяна Павловна, – личная помощница самого Константина Георгиевича. И вынуждена выполнять санитарскую работу, потому что если не сделать сегодня уборку, то завтра мы не имеем права принимать пациентов.

– Вот видите!

– Что я вижу?

– Если лучшая сестра не гнушается санитарской работой, то все могут собраться и сделать! Татьяна Павловна, у меня для вас плохие новости. Если вы вдруг не знаете, надвигается зима, время года, для которого характерны такие погодные явления, как снега и морозы. Здесь уже холод, а в декабре вообще невозможно будет находиться.

– Да. Поэтому ваша задача – найти нам санитаров.

Стенбок фыркнул:

– Легко сказать!

– Вот именно. Работа тяжелая, а платят копейки. Так человек лучше на завод пойдет, там хотя бы будет рабочий паек получать, а не служащий.

– Видите, Татьяна Павловна, вы требуете невозможного.

– И вы тоже, Александр Николаевич. Я не могу заставлять своих подчиненных делать работу, которая не входит в их обязанности и за которую они ни копейки не получат. Я права на это не имею, как большевичка!

– Н-да? А почему у воиновской же… то есть в операционном блоке номер два все окна заклеены и тепло? Как Элеонора Сергеевна вышла из этого затруднения? Насколько я знаю, у нее проблема санитаров стоит тоже весьма остро?

Татьяна Павловна пожала пухлыми плечами.

– Так, – сказал Стенбок, окинув Катю строгим взглядом. В операционной воздух был и правда ледяной, но поежилась она не от холода. – Мы сейчас соберем личный состав, пригласим сюда товарища Воинову и парторга. Пусть они вам расскажут, что такое труд во благо человека и как в таких спорных случаях должны поступать настоящие большевики. Сбор в коридоре через пять минут.

Чеканя шаг, он вышел, и Катя вдруг заметила, какая у него осанка. Корсетная, так называла это Таточка. Раньше Катя такие спины встречала только у бывших царских офицеров, которые в ее детстве порой приходили в дом на правах друзей семьи или бывших однополчан отца, а потом как-то исчезли, растворились во времени…

Пяти минут Кате хватило, чтобы домыть пол и привести себя в порядок. Она вышла в коридор к остальным сестрам и хмурой Татьяне Павловне со свежей прической под шапочкой и в чистом халатике. Сначала по своему обыкновению встала в последних рядах, но почти против своей воли просочилась вперед, благо никто из товарок не возражал. Почему-то ей вдруг показалось важным, чтобы этот загадочный ледяной Стенбок увидел, что она не замарашка, а аккуратная и компетентная сестра.

Быстрым легким шагом прибежала Элеонора Сергеевна, улыбнулась Кате, мимоходом погладила ее по плечу своей большой теплой рукой, подошла Павлова. Чтобы попасть в операционный блок, ей пришлось снять платье, надеть халат прямо на белье, и из разреза выглядывали костлявые коленки в старушечьих нитяных чулках цвета мокрого песка.

Последним вошел Стенбок, хмурясь и плотно сжав обветренные губы. К этому моменту Кате уже сообщили, что это начальник клиник, сухарь, грубиян и редкая сволочь.

– Итак, – произнес он, – я все еще не хочу произносить громких слов, но налицо как минимум недобросовестное исполнение своих обязанностей. Татьяна Павловна, расскажите, пожалуйста, почему вы саботируете такое необходимое дело?

– Я уже объяснила.

– А я объяснил, что ситуация с младшим персоналом крайне сложная. Санитарок нет, взять негде, а окна должны быть на зиму закрыты.

Старшая фыркнула:

– Абсолютно с вами согласна. Но поскольку это в обязанности сестер не входит, то проблема ваша, а не моя.

– Элеонора Сергеевна, прошу вас… – Стенбок сделал странный, но явно очень старомодный жест, наверное, такой же автоматический, как Катин книксен, – объясните, как вам удалось выйти из затруднения, не прибегая к саботажу.

– С трудом, Александр Николаевич, с большим трудом! Вы меня простите, пожалуйста, но тут я целиком и полностью на стороне Татьяны Павловны, – сказала Воинова негромко, но решительно, – потому что если мы так и будем сами затыкать все дыры в прямом и переносном смысле, то наша работа превратится в профанацию. Вы можете презрительно называть нас белоручками, но нам быть таковыми по должности положено! Труд санитарки тяжелый и опасный для рук, между тем я не имею права допускать к работе хирурга и сестру, если у них на руках есть открытые раны. Это чревато тяжелыми инфекционными осложнениями вплоть до сепсиса как для них самих, так и для их пациентов. Допустим, сестра бросится на амбразуру, вымоет и законопатит окно, а сама занозит палец. А через три дня встанет на банальную грыжу, потому что мне некого будет поставить другого, ибо с сестрами у нас тоже дефицит. В итоге мы получим тяжелую флегмону, после которой пациент если выздоровеет, то не избавится от грыжи, а получит гораздо более обширный дефект брюшной стенки. Или, допустим, добросовестный молодой хирург решит помочь сестре в героическом порыве, загонит себе под ноготь кусок краски, не заметит этого и пойдет вскрывать абсцесс или ампутировать ногу при гангрене. Очень высокая вероятность, что в следующий раз мы увидим его на гражданской панихиде, в красиво убранном гробу. Не слишком ли высокая плата за трудовой энтузиазм?

Стенбок пожал плечами, будто взвешивал на невидимых весах, а потом сказал:

– Технику безопасности необходимо соблюдать, это аксиома, которую никто не оспаривает.

– И для этого нам необходимо отказаться от черных работ. Простите, Александр Николаевич, я стараюсь не переходить на личности, но все же подумайте, если вы вдруг, не дай бог, окажетесь на операционном столе, приятно ли вам будет, если сестра станет подавать инструменты теми же самыми руками, которыми она за десять минут до этого мыла пол?

– Но вы тем не менее справились с задачей, несмотря на все эти, надо отметить, вполне убедительные резоны.

– Я заклеивала окна только потому, что старшая сестра, и, если поранюсь, могу себе позволить не мыться на операции, пока не заживет. К тому же я бы не справилась без помощи Петра Константиновича, Ниночки и их друзей.

Стенбок приподнял брови:

– Кто это?

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

– Мой сын, а Ниночка его подружка, наша соседка.

– А почему Петр Константинович? – вдруг спросила Татьяна Павловна. – У вас разве взрослый сын, Элеонора? Я была уверена, он еще школьник.

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

– Вы правы. Просто когда он был маленький, мы с Константином Георгиевичем поневоле часто работали вместе, и чтобы не сбиться, дома тоже называли друг друга на «вы» и по имени-отчеству. Сын перенял, и нам тоже неудобно стало его на «ты» называть. Так и пошло. В общем, они с Ниной подняли свой пионерский отряд на помощь медицине. Договорились, что они мне помогают окна мыть, а я им показываю, как все устроено в операционной. Так сказать, провожу профориентацию.

– Вот видите! – воскликнул Стенбок. – Руководитель подразделения проявила смекалку!

– И что хорошего, – мрачно заметила Элеонора Сергеевна, – в сущности послала детей на опасную работу. Я, конечно, не позволила им мыть внешние створки и проверяла, чтобы все щеколды были тщательно закрыты, и инструктаж провела, но полностью на сто процентов исключить риск невозможно. Это же дети, в конце концов! Один парнишка рвался в бой впереди всех, но он оказался такого маленького росточка, что я его просто не пустила на подоконник. Думаю, что он на всю жизнь затаил на меня обиду.

– Уж не сомневайтесь, – хмыкнула Татьяна Павловна.

– Александр Николаевич, – мягко продолжала Элеонора Сергеевна, – вы хотели поставить меня в пример, но в данной ситуации это я проявила трусость и слабость. Я должна была не пионеров гнать на опасные для жизни работы, а вместе с Татьяной Павловной требовать у вас укомплектования санитарских ставок.

– Но вы сами тоже…

– И в данной ситуации это не делает мне чести.

– А я в данной ситуации просто свалюсь с окна, – заявила Татьяна Павловна, – у меня от высоты голова кружится. И будьте уверены, мало вам не покажется. Это, считайте, что на академию авиабомба упала.

Стенбок сжал губы так крепко, что стало ясно – он сдерживает смех.

Но старшая сама расхохоталась неожиданно весело и тепло, так что никто не сумел удержаться. Даже вечно унылая Павлова улыбнулась.

– Татьяна Павловна, вас можно сравнить с бомбой только по ударной силе вашей красоты. – Отвесив этот неуклюжий комплимент, Стенбок опять странно дернулся, будто хотел по-старомодному прильнуть к ручке, и сразу выпрямился. – Что ж, ваше мнение, товарищи старшие сестры, я выслушал, давайте узнаем позицию товарища парторга. Что скажет партия? Мария Степановна, будьте любезны…

Павлова откашлялась и одернула халат:

– В данном случае партия вынуждена согласиться с предыдущими ораторами, – произнесла она с тяжелым вздохом, – мы всецело за трудовой энтузиазм, за коммунистические субботники и за перевыполнение норм, но советский руководитель, товарищ Стенбок, это не надсмотрщик. Он не имеет права выжимать из подчиненных последние соки даже ради самой великой цели.

Стенбок многозначительно и громко откашлялся:

– Он это в данном случае я, верно, товарищ Павлова?

– Так точно, – парторг снова одернула халат и приосанилась, – первейшая задача партии, товарищи, это зорко следить, чтобы неграмотный и слишком много о себе возомнивший руководитель не устраивал эксплуатацию трудящихся, как настоящий капиталист, прикрываясь большевистскими лозунгами. Не имеет права начальник затыкать дыры своей лени и некомпетентности энтузиазмом подчиненных! Вам, товарищ Стенбок, следовало сразу обратиться в партком, не доводя до этого всего!

Павлова подняла руку, чтобы обвести собравшихся широким жестом, но халат задрался, обнажив тощее бедро, и она быстро встала по стойке «смирно». Стенбок деликатно уставился в окно:

– Да? И что бы сделал партком? – спросил он как бы в пространство.

– Партком поставил бы окна в план коммунистического субботника и отправил бы тех специалистов, кому не надо беречь руки. Вот и все, вопрос решен!

Высказавшись, Павлова отступила за широкую спину старшей сестры. Видно, ей было не совсем удобно произносить такие суровые речи почти что в неглиже.

– Да… Пробрали так пробрали, – вздохнул Стенбок, – что ж, великие проблемы рождают великие выводы.

– Это диалектика, – не очень уверенно произнесла парторг из-за спины Татьяны Павловны.

– Получается, если я не могу организовать работу наилучшим образом, а субботник уже прошел, то конопатить эти чертовы окна должен не кто иной, как я сам?

– Получается так, – Татьяна Павловна вздохнула и развела руками с тем сдержанным злорадством, которое доступно только женщинам, много повидавшим на своем веку.

Стенбок щелкнул каблуками:

– Что ж. Раз диалектика на вашей стороне, ничего другого не остается, как покориться и признать, что это решение проблемы, пожалуй, наиболее справедливое. Ждите, дамы, в ближайшее время я пришлю вам на штрафные работы парочку курсантов с несданными зачетами.

– Это называется сам? – фыркнула Татьяна Павловна.

Стенбок смерил ее ледяным взглядом:

– Я сам пойду в учебную часть, этого довольно. Кроме того, каждый из них будет лучше, чем я. В полтора раза моложе и как минимум на десять процентов красивее. Засим разрешите откланяться.

Стенбок пошел к выходу, и сестры расступились перед ним. В дверях он вдруг обернулся и посмотрел Кате прямо в глаза. Ей сделалось немного не по себе от этого неожиданного холодного взгляда и оттого, что она сама смотрела на него открыто и пристально. Кровь прилила к щекам, Катя потупилась и скорее отступила.

– Товарищ Воинова, надеюсь, вы не забыли отправить в пионерский отряд официальную благодарность от трудового коллектива? – спросил Стенбок с порога.

– Разумеется, нет, Александр Николаевич.

– Добро.

Стенбок ушел, и сестры сразу загомонили, засмеялись.

– Как ты его припечатала, любо-дорого посмотреть, – Надежда Трофимовна по-свойски толкнула Павлову локтем.

– Товарищи, мы все должны работать по-ленински, по-коммунистически! – Парторг слегка повысила голос: – Не отлынивать, а наоборот! И впредь прошу вас, чтобы не доходило до таких стихийных собраний, со всеми спорными вопросами сразу ко мне. Любую проблему можно решить в рабочем порядке, если не затягивать.

Она по-мужски протянула узкую худую кисть для рукопожатия старшим сестрам, остальным кивнула и ушла.

– Да, Стенбок, конечно, гад, каких поискать, – задумчиво протянула Татьяна Павловна, – но одно не отнимешь. Когда неправ, то признает, что неправ.

* * *

Дежурство против обыкновения выдалось спокойным, так что Элеонора за ночь переделала всю бумажную работу и в кои-то веки ушла с работы вовремя.

Медики начинают на час раньше, и у них сокращенный рабочий день, так что в теории они освобождаются на два часа раньше обычных служащих. На практике очень редко удается покинуть рабочее место в соответствии с трудовым распорядком, но сегодня получилось, и у нее есть два часа в пустой кухне.

Напевая от радости, Элеонора приступила к приготовлению цыпленка, который при жизни явно много работал и мало ел, из-за чего после смерти ему был уготован только суп.

Аккуратно выпотрошив и опалив тощую тушку, она поставила кастрюлю на примус, а сама решила, пока никого нет, спокойно наквасить капусты. Работа нетрудная, но требующая известного пространства.

Суп мирно булькал на примусе, наполняя кухню приятным ароматом птицы и кореньев. Оттого, что ей на ум пришло полузабытое слово «коренья», Элеонора засмеялась и быстрее заработала ножом. Кочан распадался на тонюсенькие полоски, хрустел и пах свежестью.

В окне светило радостное, как детский смех, солнце, выбравшееся из ночи на короткую прогулку. Стояла ясная погода первого дня зимы. На город уже плотно лег молодой уверенный снег, уже украсились белой окантовкой крыши и фасады, но кое-где проглядывала еще пожухлая травка и опавшая листва. Город стоял нарядный и радостный, и у Элеоноры на душе было ясно и хорошо. Внезапный порыв ветра вдруг принес и прилепил к оконному стеклу яркий желтый листочек, как привет от ушедшей осени. Элеоноре показалось, что это хороший знак. Торжества по случаю очередной годовщины революции отгремели, отбушевали, некоторое время можно не подхлестывать себя и товарищей, чтобы рапортовать к сроку об очередном достижении. Первая пятилетка завершилась полной победой, основы социалистической экономики заложены, обороноспособность крепнет. В чем это на практике выражается, непонятно, но в теории говорят, что так. Вторая пятилетка тоже, судя по газетам, идет с полным успехом. Пора ослабить вожжи, дать народу передышку, и жизнь наладится сама собой. Недаром Костя говорит, что человек не может долго сходить с ума. Есть такое выражение «память нормы сильна». Если перестать народ постоянно запугивать и грабить, вкачивая в головы безумные, но стройные идеи, чтобы искаженное сознание не замечало насилия и грабежа, то люди быстро одумаются, придут в себя и заживут нормально, по обычным человеческим законам. Год великого перелома миновал пять лет назад, за это время кости должны уже срастись и функция конечности восстановиться. Пора, пора снимать гипс страха, иначе в суставе начнется анкилоз, и кровообращение пострадает необратимо, вплоть до гангрены. Во власти должны понять такую простую вещь, там сидят хоть и фанатики, но все же, надо надеяться, не полные идиоты.

Посолив капусту, Элеонора принялась ее изо всех сил жамкать, привычно удивляясь, откуда у нее, княжны, такие большие и сильные руки. А почему у тебя такие большие уши, бабушка? Бог его знает… Никого ведь не осталось из родни, чтобы спросить. Архангельские в ссылке, но они никогда не поддерживали со Львовыми близких отношений, а сами Львовы кто уехал, кто расстрелян. Никто не скажет ей, что руки тебе достались от папеньки. Или от бабушки, которая во всех остальных отношениях была блестящая светская красавица, но вот руки, увы… И про глаза никто не расскажет, и про нос… и про то, какими людьми были ее родители, тоже никогда ей не узнать. Порваны все связи. А у Кости их вообще никогда не было, он подкидыш. Получается, они только втроем, нет, пожалуй, вчетвером. Костя, Петр Константинович, она сама и Полкан. Случись что с одним супругом, второму негде искать поддержки, а если возьмут их обоих, Пете одна дорога – в детский дом. Хоть бы собаку ему там разрешили оставить, все будет утешение.

Нет, отставить! Элеонора тряхнула головой. Сколько можно, в самом деле, стоит ей остаться наедине с собой и задуматься, обязательно кончается мыслями, куда пойдет Петя после ее ареста! Двадцатые годы пережили, а дальше такого безумия уже не будет. Просто не может быть.

Взяв с полки любимую эмалированную кастрюльку цилиндрической формы с вишенкой на боку, Элеонора начала утрамбовывать капусту. Влезло тютелька в тютельку. Похвалив себя за прекрасный глазомер, Элеонора положила сверху тряпочку, накрыла деревянным кругом, а сверху для веса поставила специальный булыжник, который Петр Константинович притащил с берега залива и который она три часа оттирала щеткой, а потом все равно прокипятила.

Скоро будет замечательная закуска, источник витаминов, которых так не хватает в рационе. Петр Константинович обожает квашеную капусту, а для Кости после ранения это слишком тяжелая пища. Ему придется потушить ее с картошечкой, благодаря хитростям от Пелагеи Никодимовны он и не заметит, что там мясом с салом даже не пахнет. За семнадцать лет советской власти многое она научилась делать без мяса, но так, что как будто бы и с мясом. Ну да ничего, со следующего года обещают карточную систему отменить. Интересно, как будет? Лучше или хуже? По логике событий надо полагать, что хуже, но так хочется верить, что наоборот! Заборные книжки, с одной стороны, удобно, гарантируют, что с голоду не умрешь. Восемь-девять рублей на паек, и даже со скромной сестринской зарплаты еще остается прикупить картошки, капустки, морковочки, молока иногда. В общем, продержаться можно. У них в семье получается две книжки служащих и одна детская, плюс Костя зарабатывает очень хорошо, так что они могут себе позволить такую роскошь, как собака. Правда, иногда Петр Константинович притаскивает из своего клуба служебного собаководства кости, совершенно непригодные для человеческого употребления, и это серьезное подспорье, иначе содержать крупного служебного пса было бы тяжело. Они бы все равно завели Полкана, потому собаководство для сына, похоже, такое же дело жизни, как для Кости медицина, но от многих трат пришлось бы отказаться. В принципе, Костя мог бы получать книжку не служащего, а спеца. Вообще мог бы жить совсем иначе, получить не комнату с довеском в коммуналке, а хорошую отдельную квартиру, не бегать пешком, а пользоваться услугами шофера, а ей, супруге маститого профессора, было бы не по чину самой шинковать капусту и варить супчик. После возвращения Кости с Гражданской войны все к тому шло. Заслуженный красный командир, он блестяще защитил докторскую диссертацию, его монография о проникающих ранениях имела большой успех, а превосходным клиницистом доктор Воинов считался и до революции. Было у него еще одно преимущество, которое нормальные люди считали ничтожным, а власти придавали ему ключевое значение – это безупречное социальное происхождение. Словом, все предвещало головокружительную карьеру, Косте надо было только подготовить несколько учеников, чтобы стать профессором. Тут все и забуксовало. Бесенков почуял конкурента, сработал единственный вид диагностического чутья, которым бедняга обладал. По существу к Косте придраться было невозможно, Бесенков, даром что дурак, а понимал, что на этом поле у него нет шансов. Что ж, он зашел с козыря, коим была молодость доктора Воинова. Стал публично называть его «Костенькой», и при всяком удобном и неудобном случае напоминать, как многому Костеньке еще предстоит научиться, прежде чем сравняться с такими корифеями, как, например, сам Бесенков.

Тем временем Костенькина монография расходилась как горячие пирожки. В те годы общение с гражданами других стран было уже сильно затруднено, но научные связи еще поддерживались, и вскоре после публикации на родине стали поступать запросы из-за рубежа на переводы. Тут взвился не только Бесенков, но и другие профессора, которые подобной чести не удостаивались. Они заявили, что монография содержит военную тайну, поэтому ее ни в коем случае нельзя распространять в других странах, каждая из которых – капиталистическая, посему потенциальный враг, и вообще для укрепления обороноспособности страны необходимо снабдить книгу грифом «для служебного пользования». Что и было сделано.

Книгу убрали в закрытое хранение, а среди медицинской общественности стал циркулировать слух, что монография представляет собой не что иное, как авантюрные измышления молодого карьериста, и не стоит внимания серьезных людей. Кто этот слух распустил, осталось, естественно, непостижимой загадкой.

Учеников Косте не давали, потому что ему самому еще учиться, учиться и учиться, согласно ленинским заветам. Нет, курсантов, жаждущих перенять премудрости хирургии, всегда вилась вокруг него толпа, но научным руководителем Воинова никому не назначали.

Все эти затруднения легко разрешились бы, вступи Костя в ВКП(б). Товарищи по партии мигом слепили бы из него красного профессора, им нужны были фигуры из народа, но Костя отказывался, хотя звали его настойчиво. Он говорил, что для врача существует две партии, больные и здоровые, а больше никаких он по своей профессии даже знать не имеет права. После таких диких речей его оставили в покое.

Костю не приняли в лагере старой профессуры как равного, а к партийцам он сам не пошел, вот и остался доцентом кафедры и начальником хирургического отделения. Должности важные, но не почетные и не достойные пайка и других привилегий спеца.

Впрочем, Костю это совершенно не угнетало. Главное, говорил он, мы живы, здоровы, есть крыша над головой и возможность честно заниматься любимым делом, а все остальное или приложится, или неважно.

Элеонора соглашалась, в глубине души подозревая, что она бы не смогла жить в достатке, зная, какая власть обеспечила ей этот достаток, какой ценой она ест шоколад и носит шелк, и довод, что Костя добился этого честно, спасая людей, не помог бы. Сама система страха и лакейства была противна.

В бытовом отношении семья справлялась неплохо, точно не хуже других, так что Элеонора ничуть не грустила об упущенных материальных благах, жаль только было, что Костин талант не получает должного признания. Впрочем, Косте, кажется, и это было нипочем. По сравнению с Костей Бесенков был запойный фельдшер из села Летальные Исходы, что совершенно не мешало ему с умным видом восседать во всех президиумах и вершить судьбы советской хирургии, в то время как Костя стрелой носился по академии, оперировал и консультировал больных, а по ночам писал статьи, которые Бесенков всеми правдами и неправдами не пускал в печать.

…Элеонора прикрутила фитиль примуса, чтобы бульон в кастрюльке еле-еле булькал. Если подольше поварить, то есть шанс, что цыпленок немного размягчится и можно будет съесть его так, не перемалывая в фарш.

Что ж, так во все времена… Как говорит Костя, человечество устроено так, что во все времена люди, у которых нет сердца, управляют теми, у кого нет мозгов. У кого нет ни сердца, ни мозгов, сидят в тюрьме, а у кого есть и то и другое, в тихом изумлении от происходящего просто стараются, чтобы все остались живы.

Теперь, кажется, система дала сбой, и к власти дорвались граждане третьего вида, у которых нет ни мозгов, ни сердца, и результат не заставил себя ждать. При проклятом режиме у людей не было только денег, а советская власть добилась, что не стало вообще всего.

Интересно все же, как будет, когда карточки отменят? С одной стороны, гораздо удобнее, когда можешь просто пойти в магазин и купить все, что требуется. Не надо следить в газете, что начинает продаваться по талону номер семь, а что по номеру три. Не надо стоять в очереди в распределитель, не надо караулить, когда по хлебным талонам отпускают муку.

В общем, много у хозяйки освобождается времени и сил, но не взлетят ли в ответ цены? Или вместо благообразных очередей, где иногда можно довольно приятно провести время, начнется давка у прилавков? По талону ты знаешь, что тебе положено, а так будет что урвал, то твое.

Элеонора вздохнула. Остается только надеяться на мудрое партийное руководство.

Кухня все еще оставалась в полном ее распоряжении. На минуту сняв суп с огня, она вскипятила чайник и ошпарила свой стол, а потом с удовольствием прошлась ножом по разбухшему дереву, и довела его до полной красоты железной мочалкой. Элеоноре вообще нравилось, чтобы все блестело и сияло.

Потом быстро протерла пол в кухне, хотя по графику дежурств была очередь Пелагеи Никодимовны.

Около пяти часов прибежали из школы Петр Константинович с Ниной, дежурно прокричали в унисон, что сначала погуляют с Полканом, и убежали.

Вечерело. На город опускалась темнота, зажигались фонари, а домой никто не приходил.

Элеоноре вдруг сделалось не по себе в пустой квартире, хотя она знала, что Пелагея Никодимовна сегодня во вторую смену, а поздними возвращениями Кости и Павловой никого удивить было невозможно.

Злясь на себя за глупую тревогу, Элеонора оделась и вышла на улицу.

Там тоже ей показалось непривычно пусто и тихо. Снег под ногами хрустел как капуста и саваном лежал на крышах. Будто смерть зависла над городом, невидимая во мраке.

«Господи, что за мысли!» – поморщилась Элеонора.

Тут прибежали дети, Полкан, вдоволь извалявшийся в снегу, пах псиной и жарко дышал, Петр Константинович с Ниной смеялись, стряхивали с пальто круглые следы от снежков, и жизнь снова заключила Элеонору в свои теплые объятия.

Вернувшись домой, она постучалась в дверь Павловых, в надежде, что разминулась с ними. Никто не ответил. Кости тоже не было.

«Костя застрял в операционной или наблюдает сложного больного, – решила она, – тут все ясно, но Марья Степановна-то где? Обычно она предупреждает, что собрание и вернется поздно, а в нормальные дни всегда к ужину приходит. А муж ее так образец трудовой дисциплины, вечерами всегда дома. Черт возьми, неужели?»

Элеонора поежилась от страшного предположения. Кажется невозможным, чтоб взяли такую истовую большевичку, но почтенной матери семейства давно пора быть дома. И отца семейства тоже нет. Взяли обоих?

Она посмотрела на девочку, сидящую рядом с сыном и сосредоточенно выводящую в тетрадке цифры. «Заберем к себе, если родня не объявится», – решила Элеонора и отправилась в кухню разогревать суп.

«Нет, это напрасная пустая тревога, – повторяла она, – обычная для меня реакция. Когда я сильно порадуюсь чему-то, потом сразу накатывает уныние, такое уж устройство мозга. Мало гормонов радости, ничего не попишешь. Просто надо держать себя в руках, и всякая чушь мерещиться не будет. С чего бы Павлову забирать? Инакомыслие? Да господи, она разговаривает передовицами из газет! Там простого-то «мыслия» кот наплакал, не то что «инако»! Или мужа забрали? Тут да, тут вероятно. Он, кажется, тоже член партии, но рядовой, а так грамотный инженер, интеллигентный человек, вежливый, с неплохими манерами, которые явно усвоил с детства. Не дворянин, скорее всего, но из купечества или из прежней интеллигенции. Такого вполне могли взять. Ибо неча! Универсальный довод, на который трудно что-то возразить по существу. Да, наверное, так. Павлов арестован, а жена дает показания, как проглядела врага у себя под носом… Господи, скорее бы только Костя пришел!»

Около девяти вечера позвонила Павлова, попросила передать семье, что до утра ее не будет, и сразу бросила трубку. Звонок ясности не прибавил.

Элеонора покормила детей ужином, повторяя, что родителей задержали на службе важные производственные дела. Вероятно, повторила она это больше раз, чем нужно, потому что Нина встала из-за стола бледненькая, с полными тревоги глазами, и Элеонора, несмотря на позднее время, разрешила детям пока не ложиться.

Нина взяла вышивку, которую готовила в подарок маме, Петр Константинович принялся читать вслух «Пиквикский клуб», а сама Элеонора стала раскладывать пасьянс – это было занятие глупое, недостойное, но дающее некоторое успокоение в тревожные минуты.

Три раза разложила, и ни разу не сошлось.

Где-то парил в комнате мистер Пиквик, проказничал Джингль, шутил Сэм Уэллер, но все они проносились мимо, лишь краешком задевая сознание Элеоноры. «Взяли – не взяли, – мерно вторили мысли тиканью часов, – взяли – не взяли».

Нет, нет, глупо бояться. Времена, когда хватали за происхождение или за слишком умный вид, миновали. Теперь берут только матерых оппозиционеров, упорствующих в своей ереси. Нечего себя накручивать. Павлова заседает, Виктор мало ли где, есть много вариантов, куда может пойти молодой мужчина, когда жена задерживается на службе, а Костя в операционной. Когда доктор Воинов работает, он полностью в ране, остальной мир перестает для него существовать. Он мгновенно забывает о жене, которую надо предупредить, жена это знает и привыкла.

Пасьянс снова не сошелся, Элеонора сгребла и перетасовала карты. Из колоды выпала одна – туз треф. «Это ничего не значит, – пробормотала Элеонора, засовывая карту обратно, – не пик же. Треф».

Она снова разложила, и с первого взгляда стало ясно, что не сойдется.

«Карты говорят только о том, что я веду себя как темная баба! – Элеонора убрала карты в коробку и решительно поднялась. – Как бы там ни было, а пора укладывать детей».

Тут дверь открылась, и на пороге показался Костя, бледный, тихий, с каким-то опрокинутым лицом. Элеонора бросилась к нему.

– Добрый вечер, ребята! – сказал Костя спокойно, обнимая жену мягким, повседневным жестом. – Здравствуй, Петр Константинович, здравствуй, Ниночка! Что так поздно сидите? Зачитались? Добро, добро…

Он прошел в спальню, мимоходом потрепав сына по голове, и на пороге обернулся:

– Леля, на два слова.

Когда Элеонора вошла, Костя плотно закрыл дверь, подвел ее к самому окну и тихо, почти одними губами произнес:

– Киров убит.

Элеонора молча смотрела на него. Холодная тяжесть ложилась на сердце, но мозг еще сопротивлялся, еще не мог принять.

– Убит, – повторил Костя.

– Как это? – глупо спросила она, просто чтобы хоть что-нибудь сказать.

Он пожал плечами:

– Вероятно, врагами, как все революционеры. А как на самом деле, нам никогда не узнать. Так жаль, Леля…

Она кивнула и села на краешек постели. Костя отворил форточку, закурил, и она тоже попросила папиросу. Горький солоноватый дым немного отрезвил и наполнил душу скорбью. Не верилось, что этот по-крестьянски красивый, обаятельный, полный жизни человек мертв. Еще днем шел по проспекту Красных Зорь, улыбаясь людям, а сейчас лежит на прозекторском столе. Убежденный большевик, истово преданный делу Ленина и революции, которая только и смогла вознести его, крестьянского сына, на такую высоту, любимец Сталина, он неожиданно оказался превосходным руководителем и блестящим организатором. На трибуне был таким же пустозвоном, как все остальные, но вот, поди ж ты, превратил как-то Ленинград и область в передовой центр промышленности, в полную силу заработали разоренные революцией заводы, появилось более двухсот новых производств, и не с помощью штурмовщины и принудительного труда, а благодаря грамотному и деятельному руководству. Не для галочки занимался здравоохранением, бытом, отдыхом трудящихся. Его свояченица работала врачом, и от нее вся медицинская общественность города знала, какой это скромный в быту и отзывчивый человек, хороший семьянин, трогательно заботящийся о своей больной жене.

Элеоноре самой приходилось видеть Кирова несколько раз, когда он приезжал в академию на торжественные заседания, приуроченные к разным медицинским юбилеям, и произносил с трибуны речь, в которой смысл содержался в гомеопатических дозах, но слушать было приятно, так горячо и искренне оратор переливал из пустого в порожнее.

В перерыве шел в фойе, где запросто общался с сотрудниками, вежливо и доброжелательно выслушивал всех, кто к нему подходил, иногда делал заметки в записной книжке. Однажды начальник академии вдруг решил представить Кирову Элеонору. Непонятно, что им руководило, наверное, она просто случайно попалась на пути секретаря обкома к выходу, но вдруг начальник указал Кирову на нее и сказал, что это наша старшая сестра, одна из лучших работниц и героиня обороны Петрограда.

Вспомнив детство и визиты царской семьи в Смольный, Элеонора приготовилась поклониться и скромно отступить после милостивого кивка венценосной особы, но Киров вдруг остановился перед ней и подал руку для рукопожатия.

Элеонора протянула ему свою. Киров накрыл ее кисть второй рукой и произнес:

– Спасибо, сестрица. Низкий поклон вам и вашим товарищам.

Долго потом Элеонора ругала себя за то сильное впечатление, которое произвел на нее этот, в общем, незначительный эпизод. Ругала за симпатию к представителю власти, за воодушевление, которое он в ней вызвал, за какой-то ненормальный прилив трудового энтузиазма, граничащий с религиозным экстазом. Ей на полном серьезе хотелось работать лучше, чтобы оправдать доверие, хотя она знала, что прежде всего должна отвечать перед самой собой и своей совестью. А заслужить одобрение товарища Кирова – это ложная цель на грани с шизофренией. И вообще воспетый большевиками энтузиазм, единый порыв и прочее такое – это измененные состояния психики, пребывая в которых лучше не браться за ответственный труд, а отлежаться где-нибудь в тенечке, пока не полегчает.

И все же ей нравился товарищ Киров, и отчаянно не хотелось верить в то, что он мертв.

– Детям скажем? – спросил Костя, садясь рядышком.

Элеонора покачала головой и затянулась поглубже:

– Может, пусть завтра в школе узнают?

– Завтра воскресенье.

– Ну да.

– Леля, я сейчас поем и вернусь на службу. Ты, наверное, со мной.

– Сейчас?

Костя кивнул:

– Да, лучше сейчас. Мало ли что начнется. Город как натянутая струна.

– Не преувеличивай, – отмахнулась Элеонора, – ничего не будет.

– А если будет? Лучше сейчас вместе пойдем, чем ты одна среди ночи станешь пробираться среди бунтующих. А если все обойдется, просто поспишь у меня в кабинете на диване. С утра все равно Стенбок тебя вызовет на службу, а ты уже тут как тут. – Костя глухо усмехнулся: – Он давно мечтал провести учения по боевому развертыванию, так что просто так с нас не слезет, не сомневайся.

Элеонора в последний раз затянулась и с силой затушила окурок:

– Тогда ты прав, наверное, лучше мы сейчас детям скажем, чем они завтра узнают из репродуктора, а рядом никого из взрослых не окажется. Ну и Ниночку, кстати, успокоим, почему ее мама с папой дома не ночуют. Павлова же на работе?

– Так точно, – кивнул Костя, – бегает по академии и увещевает всех сплотиться перед лицом врага. Ладно, пойдем… Кто скажет, ты или я?

Элеонора пожала плечами.

– Ты мужчина, вроде как ты должен сообщать важные государственные новости. А с другой стороны, Киров им как родной был.

– Не знаю, как для Ниночки, а для Пети получается первая смерть близкого человека, первый опыт потери… По идее, со смертью должен отец знакомить сына, а не мать.

Элеонора похлопала мужа по колену:

– Знаешь что? Давай-ка ты лучше иди поешь да завари детям чаю, а я пока расскажу.

Так не хотелось вырывать ребят из волшебного мира вечно живых чудаковатых джентльменов и пройдох, но пришлось.

Нина побледнела и почти сразу заплакала, а Петр Константинович крепился, сжимал губы, но все же не выдержал, уткнулся лицом в материнский бок.

Элеонора обняла детей, гладила по голове, но слов утешения не находила.

В прежние времена можно было сказать, что душа упокоилась с ангелами, что теперь человек в лучшем мире и будет наблюдать за своими родными с небес. Можно было и не подбирать слов, а просто встать на молитву. Теперь делать это было нельзя, а если бы и можно, то молитвы Элеонора подзабыла. Вера ушла из ее сердца тихими, неслышными шагами, так, что она не сразу заметила эту потерю. Костя тоже не ходил в церковь, не соблюдал обряды, но она чувствовала, что в глубине души свет его веры не погас. А ей осталась только любовь к нему и к сыну, и дело, которому она верно служит.

Наверное, поэтому ей нечего было сейчас сказать детям, нечем облегчить им боль утраты, кроме объятий.

– Он был такой хороший, – всхлипнула Нина, – к пионерам приходил…

– А я один раз видел, как он на катке катался, – Петр Константинович энергично шмыгнул носом, и Элеонора поскорее выдала детям по носовому платку.

– И как?

– Здорово катался! А еще у него три собаки! Охотничьи!

Костя внес в комнату чайник:

– Ну, ребята, попейте чайку с сахаром, а после сразу умываться и спать! А мы с Элеонорой Сергеевной должны идти на службу.

– Прямо сейчас? – спросил сын, снова прижимаясь к Элеоноре.

– Да, прямо сейчас, Петр Константинович, ничего не попишешь. – Костя положил руки ему на плечи и быстро поцеловал в макушку. – Знаю, очень больно, когда близкие люди умирают, но лучший способ облегчить горе – это позаботиться о тех, кто еще жив. Так что, если вы сейчас возьмете себя в руки и ляжете спать, пока мы с мамой пойдем на работу, это будет ваша дань уважения памяти товарища Кирова. Хорошо?

Петр Константинович с Ниной энергично кивнули.

Элеонора расцеловала их обоих и побежала одеваться.

На улице оказалось совершенно пусто. Тревожно мела сухая колючая поземка, фонари качались и скрипели, выхватывая круги мостовой. Темные дома стояли в скорбном строю, зорко смотрели в ночь черными глазами окон, лишь кое-где тускло мерцал свет. В этих квартирах уже знали.

Костя взял Элеонору за руку.

– На тебе лица нет, – сказала Элеонора.

Он вздохнул.

– Жаль мужика. Очень жаль товарища Кирова, земля ему пухом, только этот псих, считай, всем нам сегодня выстрелил в затылок.

– Прости… – не поняла Элеонора.

Костя зло усмехнулся:

– Помнишь, я говорил, что безумие скоро кончится и мы заживем нормально? Так вот забудь! Сейчас снова начнется истерический террор, так что первые годы революции покажутся нам детской прогулкой.

* * *

– Надо как следует досаливать пищу, – сказал Виктор, отодвинув пустую тарелку.

– Недосол на столе, – улыбнулась Мура.

Нина стремительно стучала ложкой по дну, подбирая остатки супа.

Не зная, как уговорить дочь не ходить на прощание, Мура крепко ущипнула себя за ляжку. Вдруг это все-таки сон, ведь наяву товарища Кирова убить просто не могли!

Ущипнула раз, ущипнула два, посильнее, с перекрутом, но ничего не изменилось.

Так же они втроем сидели за столом и ужинали, а товарищ Киров был убит. Лежал в Таврическом дворце в богатом траурном убранстве.

– И все-таки, Мурочка, надо досаливать сразу, во время приготовления, – повторил Виктор с ласковой улыбкой.

– Хорошо, – кивнула она и сложила тарелки в стопку. – Ниночка, ты уверена, что хочешь пойти?

– Конечно, мама!

– А что такое? – спросил Виктор добродушно. – Мы тоже завтра идем прощаться.

«Да сам ты вали куда хочешь», – вскипела Мура и поскорее понесла тарелки в кухню, чтобы не сказать этого вслух.

Ужас от смерти Сергея Мироновича сменился страхом за дочь. Теперь важно было только одно – из-за того, что он умер, Нина окажется в опасности, в плотной толпе, в которой малейшее неверное движение, один неосторожный шаг может закрутить смертельный водоворот, как это произошло на Ходынке.

Мура прошла в колонне сегодня, с партактивом, и видела, что организовано прощание очень даже неплохо, везде милиция, конная и пешая, люди трезвые, ведут себя прилично, в общем, за те часы, что она провела в рядах траурной процессии, у нее ни разу не возникло страха за свою жизнь, только ноги и руки отчаянно замерзли.

Все так, но людям свойственно уставать, вниманию притупляться, а первый шок от потери сменяется болью, которую так и хочется чем-то облегчить. А заодно и помянуть.

Мура поставила тарелки в таз и залила водой с горчицей. В чью только голову пришла идея снарядить делегацию в тридцать тысяч школьников для прощания с Сергеем Мироновичем? Явно у этого человека нет своих детей. Представив хрупкую фигурку дочери в толпе, Мура вздрогнула. Люди идут вплотную, спина к спине, сзади напирают, тут достаточно одного неосторожного шага. Поскользнешься на снегу, упадешь и больше не поднимешься. Это просто так, если ничего не произойдет другого, а там, между прочим, сам Сталин стоит у гроба в карауле, а это вам не Киров, у него охрана посерьезнее. Чуть что им померещится, сразу начнут палить, не посмотрят, что перед ними дети. Потом все спишут на врагов, которые так хотели прикончить вождя, что стреляли по мирной траурной процессии. Даже если ничего такого не случится, дети после целого дня на морозе и в неподвижности промерзнут до костей и заболеют. Отпускать Нину на прощание – все равно что в бой, так же опасно. Виктор мог бы сообразить это и просто запереть дочь. Без лишних слов, как в прежние времена. Я отец, такова моя воля, а что да почему, я тебе объяснять не обязан. Мура вздохнула. У нее папа был другим, добрым, ласковым, а у подружек сплошная муштра. В детстве это казалось дикостью, пережитком прошлого, а теперь, когда она сама стала матерью, не так уж и плох показался пережиток…

Сказать «никуда не пойдешь», закрыть на ключ, и все. Пусть кричит, пусть ненавидит родителей, зато останется жива. Да, так она и сделает. Попозже вечером сходит к учительнице, скажет, что у Нины температура. Если справка будет нужна, так зря, что ли, она в медицинском учреждении работает.

Нина принесла из комнаты вилки и ложки и оттеснила мать от таза с посудой.

– Спасибо, Ниночка.

Мура зашла в маленькую комнатку при кухне, где они обычно сушили и гладили белье, а сейчас на широком подоконнике сидел доктор Воинов и курил.

– Папироску? – он протянул ей пачку, не дожидаясь просьбы.

Она вспрыгнула на подоконник рядом с ним и прикурила.

– Соболезную, – сказал Воинов мягко, – знаю, он для вас много значил.

– Угу, – отмахнулась она, – скажите, ваш Петя завтра идет?

Воинов нахмурился:

– Идет.

– А вы не боитесь?

– До смерти.

Воинов глубоко затянулся, и прерывисто, будто всхлипывая, выдохнул.

– Но вы его отпускаете? – осторожно спросила Мура.

– Пришлось. Все ему объяснили про толпу и про Ходынку рассказали, и что даже если завтра всех пионеров затопчут, Киров все равно не воскреснет, но без толку. Петр Константинович сказал, что если надо идти, то он пойдет, и ни за что не будет прятаться за чужую спину. Долг есть долг, сказал он, и на это мы с женой не нашли что возразить.

Мура вздохнула:

– Боюсь, если я Нину запугаю, она мне то же самое скажет.

– В этом не сомневайтесь, Мария Степановна. Чувство долга в наших детях развито на «отлично». Ну скажите ей, что она девочка, что ли…

– Она рассмеется мне в лицо.

– Н-да… – Воинов покачал головой.

– А вы сами были на прощании?

– Был. Но меня Стенбок провел без очереди, у него какие-то связи остались с Гражданской на самом высоком уровне. Иначе я бы не пошел, не из боязни, а кто-то в лавке должен остаться. Вдруг бы началось массовое поступление, а меня нет. Впрочем, насколько я мог видеть, организовано все неплохо.

– А завтра что будет? Одна надежда, что детскую колонну отдельно поведут. – Мура внезапно похолодела от дикой мысли: – Константин Георгиевич, а вдруг враги снова нападут? Вдруг выстрел в Кирова – это только начало диверсии?

Воинов странно взглянул на нее:

– Что ж, возможно… Маловероятно, но не невозможно… А мы, стало быть, выставляем детей вперед, чтобы показать, как нам не страшно. Эх, Мария Степановна, ненавижу лгать, но ради такого дела возьму грех на душу, попробую уговорить вашу Ниночку.

Воинов погасил папиросу и вышел к Нине, которая быстро и сноровисто вытирала чистые тарелки пожелтевшим и размягчившимся от старости льняным полотенцем.

– Собираешься завтра идти, Ниночка? – спросил Воинов как бы между прочим.

– Конечно! – Нина просияла. – Меня выбрали.

– О! Как же иначе, ты ведь круглая отличница и примерная пионерка.

Нина потупилась и принялась сильнее тереть тарелку. Она всегда смущалась, когда ее хвалили.

– Ты молодец, Ниночка, молодец. Мы всегда просим Петра Константиновича, чтобы он на тебя равнялся, но пока сама видишь… – Воинов засмеялся, а Мура растерялась, не понимая, куда он клонит.

– Он ничуть не хуже, чем я, просто математика ему плохо дается. – От смущения слова прозвучали слишком сурово, но Воинов не обиделся.

– Ниночка, а не думаешь, что если ты больше всех достойна, то тем более надо уступить?

Нина аккуратно поставила сухую тарелку в буфет и с недоумением взглянула на своего собеседника:

– Что вы имеете в виду, Константин Георгиевич?

– Нина, понимаешь, иногда надо протянуть руку помощи кому-то, кто не так хорош, как ты. Чуть-чуть потесниться, помочь человеку развиться. Понимаешь меня? Дать ему то, чего он еще недостоин, чтобы он стал достоин. Как бы авансом, понимаешь?

– Но если он еще не заслужил?

Воинов вздохнул:

– О, дорогая моя, тут мы с тобой вступаем на скользкую дорожку… Как понять, кто заслужил, кто нет, какие критерии и, главное, судьи кто? Ты, например, возьмешь на себя ответственность отделить достойных от недостойных?

– Это у нас решает совет отряда, – сказала Нина.

– Ну хорошо, хорошо. Но иногда, а точнее часто, надо верить в человека и помогать ему. Если он скотина последняя, то твоя помощь ничем его не обрадует, а если хороший, то может и окрылить. Вообще если человеку почаще напоминать, что он хороший, то он обязательно улучшится. Закон природы.

– А если плохой – ухудшится?

– Совершенно верно, Нина. Короче говоря, подумай, не следует ли тебе уступить свое место в траурной колонне какому-нибудь менее заслуженному пионеру?

Нина вздернула подбородок:

– Мне? Почему это?

– Потому что ты и так, прости за грубость, но практически идеал, – улыбнулся Костя, – а твоим товарищам есть куда расти. Ниночка, милая, я понимаю тебя. Весь город хочет проститься с Сергеем Мироновичем, но это, сама понимаешь, невозможно. Каждому ленинградцу есть за что поблагодарить товарища Кирова, но многие уступили свое право ради вас, детей, чтобы тридцать тысяч самых достойных школьников проводили его в последний путь. Нина, ты верная большевичка, Киров и так останется в твоем сердце, а для другого ребенка прощание с Сергеем Мироновичем может стать откровением, переломным моментом в жизни.

Нина нахмурилась:

– А Петя тогда почему идет?

– Потому что Петя шалопай и будущий солдат.

Она аккуратно сложила полотенце:

– Я не знаю, Константин Георгиевич… Никогда не думала о том, что надо уступать. Нет, еду там, или учебник, или деньгами поделиться, это я знаю, но почему уступать честь, которой я добилась?

– Не всегда, детка, далеко не всегда надо так поступать, а лишь в исключительных случаях, – перебил он, – и сейчас как раз такой. Помнишь, ты рассказывала, как мама привозила срочные документы Кирову домой, а тебя было не с кем оставить, и он угостил тебя конфетками?

– Да, полный карман насыпал, – на строгом и печальном личике промелькнула тень улыбки, – но я тогда маленькая была, больше о конфетках думала, чем о нем.

– Ну все равно. Запомни его живым, а проститься пусти тех ребят, у которых никогда не было возможности с ним повидаться. Вот я, например, не ходил вместе с коллегами, но не потому, что не скорблю, а потому что знаю, что моим товарищам это тоже важно. Я уступил свое место в колонне именно потому, что безмерно любил и уважал его, и знаю, что буду всегда помнить. А вообще, Нина, лучшая память о мертвых – это добро, которое ты делаешь живым. – Воинов вздохнул. – Ты скажешь, фу, банальность, слова, затертые до дыр, но с правдой так часто бывает. Поэтому мне кажется, что лучше всего ты почтишь товарища Кирова, если позволишь проститься с ним тому, кто об этом мечтать не мог.

– Мама? – дочка нерешительно взглянула на нее.

Мура вздохнула:

– Ниночка, сейчас я согласна с товарищем Воиновым. Настоящий коммунист должен делиться с товарищами не только лишним, но и самым нужным и дорогим, иначе это не коммунист, а… – Она задумалась, подбирая подходящее слово.

– Фарисей, – подсказал Константин Георгиевич.

– Вот-вот. Но вопрос сложный, поэтому, дочка, решать только тебе самой.

Нина задумалась. Мура замерла в ожидании, что скажет Нина, а Воинов стал наполнять чайник.

– Хорошо, я не пойду, – вздохнула дочь.

– Вот и умница, – оставив чайник, Воинов небрежно погладил Нину по голове, а другой рукой крепко взял Муру за локоть и вывел в коридор.

– Теперь срочно бегите к учительнице, – зашептал он, – и скажите, что вы видный партийный руководитель и не можете позволить, чтобы пошли слухи, будто вы пропихнули дочь в колонну своим авторитетом. Ну вы поняли суть.

Мура энергично кивнула.

– Спасибо, товарищ Воинов, спасибо!

– Пусть вместо Ниночки возьмут Ваню Ворошилова. В случае чего шансов уцелеть у него побольше, чем у вашей девочки.

– Да уж, – кивнула она.

«И то правда, Ваня огромный второгодник, просто славянский шкаф. А главное, не мой сын».

Вернувшись в комнату, она открыла скрипучий покосившийся гардероб и стала переодеваться за дверцей. К учительнице следовало явиться в приличном виде, а не в домашнем платье, пропахшем кухней.

– Добегу до Натальи Андреевны, – сказала она мужу, сидящему в кресле с книгой.

– Что случилось?

– Ничего, просто уточнить насчет завтра.

Виктор кивнул:

– Да, жаль, конечно, целый день тратить на прощание, но ничего не поделаешь, мы должны выразить скорбь и единство.

– Надень завтра шерстяные носки.

– Тогда мне ботинки будут тесны, и я только хуже замерзну.

– Надень сапоги.

– Пожалуй. Достанешь?

Она кивнула.

– И все-таки, Мурочка, прошу тебя, досаливай пищу.

– Что?

– Ты очень мало кладешь соли, между тем солить в процессе приготовления совсем не то, что солить готовое блюдо.

Мура в этот момент застегивала пояс на юбке и вдруг поняла, что не может попасть крючками в петельки, потому что у нее от злости трясутся руки.

– Соль вытягивает вредный жир, – наставительно продолжал муж, – ты не посолила вовремя рагу, и у меня от этого заболел живот.

– Витя, это было неделю назад!

– А живот болит до сих пор.

– Ну хорошо, я буду солить. – Крючки наконец застегнулись, но теперь никак не хотели поддаваться пуговицы на блузке.

– Пожалуйста, не пренебрегай этим моментом. Это важно.

Мура выскочила из-за шкафа расстегнутая.

– Слушай, Витя, а почему именно сейчас?

– Что?

– Почему именно сейчас ты завел этот разговор? Сегодняшний ужин вполне удовлетворял всем солевым стандартам!

– Не сердись, пожалуйста. Все же я твой муж и имею право рассчитывать, что жена будет готовить мне пищу если не вкусно, то хотя бы с соблюдением всех санитарных норм.

– Да я не сержусь, – сказала Мура, что было неправдой, – мне просто интересно, почему именно сейчас? Когда наш вождь злодейски убит, и мы не знаем почему и как на это ответить? Когда я вторые сутки не сплю, а домой прибегаю урывками? А? Неужели нельзя было найти более подходящего момента? Почему именно сейчас? Я с ума схожу от тревоги за дочь, за нас за всех! – Она чувствовала, что начинает кричать, но не могла остановиться: – Я понятия не имею, что будет завтра, какие головы полетят, какие останутся! Меня отпустили побыть с семьей, и то только потому, что живу в пяти минутах от работы, а фактически я на казарменном положении, и черт знает, сколько оно еще продлится! Я на пределе, а ты вспомнил про какую-то вонючую соль! Именно сейчас!

– Потому что живот от твоей готовки у меня болит именно сейчас, – сказал Виктор ласково, – и я должен тебе напомнить, что ты не только партийный работник, но жена и мать. Дома тоже у тебя есть определенные обязанности, а не только на службе. Я и так уж терплю, но когда дело касается моего здоровья…

«Он прав, прав», – подумала Мура с тоской, сжала кулаки, выдохнула и растянула губы в улыбке:

– Прости, дорогой, ты прав. Только я поняла тебя с первого раза, вот и вспылила, когда ты начал сто раз повторять.

Муж подошел, ласково обнял:

– И ты меня прости. Ах, Мурочка, сжигает тебя эта руководящая работа. Не хочешь сменить ее на что-то попроще? Сразу бы поубавилось поводов себя изводить.

Она кивнула. Что ж, действительно, не лучше ли выпрыгнуть из этой утлой лодочки, которую безжалостно швыряет по волнам генеральной линии, когда вчерашний герой революции сегодня становится ее злейшим врагом, вчерашние победы – «головокружением от успехов», вчерашние незыблемые доктрины – злобным выпадом оппозиции? Неизменно только одно – великий вождь Сталин, который мудро предвидел все эти штормы и виражи. Задним числом, конечно, предвидел, ну да не суть.

Ах как хочется выскочить из этой лодки, только некуда. Такие кадры, как она, нужны. «Если не для работы, так для уничтожения», – вдруг отчеканил ехидный голос у нее в голове. Мура поморщилась. Дожила, уже галлюцинации начинаются и несут всякую чушь. Переволновалась она просто за дочь. Слава богу, Нина обещала не ходить, осталось с учительницей договориться, и все, камень с души долой. Один. Но успокаиваться рано, пока не раскроют убийство Кирова, вся партийная верхушка под прицелом. Не мог же этот Николаев один, сам по себе, просто так стрелять. Явно заговор врагов советской власти.

Мура наконец застегнула блузку, поцеловала мужа, еще раз на всякий случай попросила прощения, что вспылила, и прощение было ей незамедлительно даровано.

Сунув ноги в ботики и накинув пальто, она побежала к учительнице, благо та жила в соседнем доме.

Скорее бы убийство раскрыли… Стрелявшего схватили сразу, но он всего лишь орудие подпольного троцкистского центра, который бог знает сколько бед еще наделает, если его не раскрыть и не вывести на чистую воду главных заговорщиков. Самое страшное, если в него входят товарищи по партии, бывшие, а то и нынешние, затаившие злобу на партийное руководство за то, что их не признали, отодвинули от руководства страной за их ложные идеи. Вот они и решили действовать исподтишка, с помощью капиталистических стран, которые только и мечтают, чтобы советская власть рухнула. Если это старые большевики, то плохо дело, они обучены конспиративной работе, умеют заметать следы, изобличить их будет ой как непросто. Сколько они еще натворят, сколько горя принесут… До самого Сталина им не добраться, руки коротки, так они начали с самого его верного соратника.

Почувствовав, что замерзает, Мура подняла воротник пальто и прибавила шагу. «С самого верного соратника и самого дельного мужика, – вздохнула она, – кого другого из ЦК убей, никто и не заметит, а тут огромная область осиротела. Вот троцкисты, сволочи проклятые, никак не уймутся, а я еще, дура, какой-то там смысл видела в поганой писанине этого гада! Еще не понимала, почему это Троцкий враг! Нет, прав Виктор, не гожусь я для партийной работы!»

Учительницу, похоже, обмануть не удалось. Речь о том, как товарищ Павлова опасается, что Нина попала в колонну не за личные заслуги, а благодаря близкому родству с видной большевичкой, она выслушала с довольно скептическим выражением лица, но в целом отнеслась к Муре с пониманием. Сказала, что, конечно, допустить семейственность нельзя, поблагодарила Муру за партийную сознательность и обещала завтра сделать Нину ответственной дежурной по школе.

Мура чуть не заплакала от облегчения, не зная, чем отплатить учительнице за доброту. Дома в буфете лежала нераспечатанная пачка кофе и плитка шоколада, но совать подачки казалось унизительным, поэтому она просто сказала, чтобы Наталья Андреевна обращалась к ней в любую минуту по любому вопросу, завязала платок на голове поплотнее и ушла.

За те несколько минут, что она провела у учительницы, погода переменилась. Ледяной ветер стих, вечер будто улыбнулся, и пошел медленный, хлопьями, снег. Огромные снежинки кружились в свете редких фонарей, не спеша опускались на землю, на ветки деревьев, на провода и карнизы, и город становился будто нарисованным на темноте смутными белыми линиями.

Снежные хлопья парили в воздухе как крохотные дирижабли, и редким прохожим тоже не хотелось торопиться. Высокий юноша с тубусом в руке остановился, подставил снежинкам длинную узкую ладонь, как посадочную полосу, молодая женщина с ребенком в милых крестьянских валеночках и повязанным крест-накрест белым оренбургским платком поверх пальто, вдруг засмеялась и подмигнула Муре. Мура улыбнулась в ответ и медленно пошла по падающему снежку, как по облаку.

Мороз никуда не делся, но теперь он весело щипал щеки, а не пробирал до костей.

Следовало поспешить, ведь ее в любую секунду могли вызвать на работу, но очарованная снегопадом Мура плелась нога за ногу, и, когда из подсознания выскочило то самое воспоминание, она позволила себе в него погрузиться.

…Запрос от Будогощской парторганизации на профилактические осмотры колхозников поступил перед самым началом летних каникул. Многие уже разъехались, а кого удавалось застать, те ссылались на уже купленные билеты. По-соседски выручил Воинов, присоединилась пара молодых терапевтов, гинеколог, у которого две недели назад родился третий сын и который из-за этого готов был ехать куда угодно, – вот и все. Присутствие парторга было совершенно не нужно, но Мура решила ехать из принципа. Ей казалось неправильным агитировать людей отправляться во время законного отпуска к черту на рога, а самой блаженствовать дома. Она обещала страдальцам организовать сносный быт с приличной кормежкой и по возможности вести документацию. Звала соседку, жену Воинова на замену окулисту, но та сказала, что сестра вместо врача это будет профанация, кроме того, Константин Георгиевич весь год работал как зверь и заслужил денек-другой расслабиться на воле без жены.

Мура волновалась, что врачебная бригада не укомплектована, но в последний момент, когда они уже грузились в полуторку, примчался доктор Гуревич с глазными таблицами под мышкой и с бутылкой коньяка в руке. Появление его было встречено радостными криками, сначала приняли коньяк, потом таблицы, потом сам Гуревич птицей взлетел в кузов, и путешествие началось. На ухабах что-то подозрительно позвякивало, и Мура начинала подозревать, что ввязалась вовсе не в такое благообразное мероприятие, как ей представлялось в кабинете.

До места добрались поздно, в девятом часу вечера, но местный парторг и председатель сельсовета встретили торжественно, хлебом-солью и небольшим митингом. Ночевать повели в школу. Врачей уложили в классе, сдвинув парты и постелив сенники, а Муре, как женщине, выделили подсобку, где она уютно устроилась среди глобусов, карт и букварей.

Естественно, коньяк Гуревича тут же пошел в дело, а вслед за ним и другие запасы. Мура решила, что своим присутствием вдвойне помешает мужикам расслабиться, и как женщина и как парторг, поэтому съела кусок хлеба с подсолнечным маслом и солью и сразу ушла в свои апартаменты, сославшись на усталость.

Она лежала на своем матрасике, смотрела в крохотное окошко, из которого лилась на нее белая ночь, вдыхала аромат старого дерева, слушала веселый мужской гомон, скрип половиц и звон стаканов за стеной, и будто проваливалась в юность, когда так же ей приходилось ночевать в чужих избах, а от других бойцов ее отделяла ситцевая занавеска, а иногда и только чувство товарищества. Как часто засыпала она тогда под страстные разговоры и луковый дух… И ведь простые были в отряде мужики, а берегли ее не только физически. Не сквернословили при ней, не вели похабных бесед да, похоже, о земле мечтали больше, чем о бабе, как с войны вернутся и вцепятся, вгрызутся, врастут по уши в хозяйство, свое, родное, свободное, кровью оплаченное…

Не вышло.

Но Мура не успела об этом пожалеть, уснула.

Разбудили ее петухи. Они кричали так звонко и протяжно, что спать дальше казалось немыслимым. Мура оделась и, осторожно ступая по сухим половицам, вышла на улицу. В небе разливалось парное молоко рассвета. Деревня просыпалась, где-то вдалеке слышалось мычание коров, звон колодезной цепи…

В росе на мелкой и курчавой, как каракуль, придорожной травке рассыпались искорками первые лучи солнца. Было так свежо и радостно, что Мура засмеялась, и пошла по улице куда глаза глядят. Навстречу ей деловито выбежал толстый гусь с желтым клювом, из-за вытянутой вперед длинной шеи похожий на танк, зашипел на нее, а когда Мура в притворном ужасе отступила, радостно загоготал и вразвалочку пошел по своим делам, оставляя за собой изумрудно-зеленые лепешечки, после которых, знала Мура, надолго остаются кружочки выжженной земли.

Очень быстро дома кончились, улица превратилась в тропинку и привела ее к озеру, такому широкому, что лес на противоположном берегу едва различался в туманной дымке. Рассветная вода в озере лежала тихая и густая. «Молочные реки и кисельные берега», – улыбнулась Мура и пожалела, что не взяла с собой дочку.

Чуть поодаль на воде лежали длинные мостки. Мура посмотрела, как двое парнишек, наверное, пастухи, дожидающиеся, пока хозяйки закончат утреннюю дойку, разделись догола и, разбежавшись по мосткам, нырнули в озеро. Вода встретила их радостным плеском, мостки заколыхались на поднятой волне.

Чтобы не смущать ребят, Мура прошлась в другую сторону, где за узкой полоской камышей виднелись желтые головки кувшинок. Правда, вспомнила она, в ботанической науке они называются как-то по-другому, а кувшинка – это водяная лилия, которой тут не видно. Сняв туфли, Мура спустилась к самой кромке воды, уже подобрала юбку, чтобы войти и сорвать кувшинку – не кувшинку, но стало жаль портить красоту.

Босиком, с удовольствием чувствуя под ногами песок, Мура вернулась к мосткам. Там уже никого не было. Вообще на секунду показалось, что она осталась во всем мире совсем одна.

Сделалось вдруг весело и жутко, и Мура неожиданно для самой себя скинула платье, разбежалась на мостках, сильно ударяя пятками по пружинящим доскам, оттолкнулась от края и рыбкой вошла в воду. На секунду сердце остановилось от слишком уж бодрящей прохлады, но тут она вынырнула, вдохнула сладкого утреннего воздуха, откинула мокрые волосы с лица и поплыла саженками к поднимающемуся из-за леса солнцу.

Мура плыла в полную силу, при каждом гребке окуная лицо в воду, и солнце рассыпалось радугой в поднятых ею брызгах, а озеро сделалось теплым и ласковым, как материнские ладони. Мура будто слилась с этим мгновением, этой точкой на прямой вечности, в которой ей случилось побывать и остаться навсегда. Долго это чувство продолжаться не могло, и Мура, зажмурившись, нырнула, перекувырнулась и выскочила из воды, как дельфин.

Когда Мура повернула назад к мосткам, то увидела на них человеческую фигурку. Возвращалась она уже не спеша, по-лягушачьи, и вскоре стало видно, что это доктор Гуревич в потертых армейских галифе и нижней полотняной рубахе, с перекинутым через плечо полотенцем сидит на корточках и бреется. Мура подплыла так близко, что стал виден стальной блеск лезвия и сильно линялая вышивка по краю рушника.

– Доброе утро, – сказала она вежливо.

– О! – Гуревич улыбнулся во все тридцать два сахарных зуба. – Товарищ Павлова!

– Я думала, все еще спят.

Он горестно вздохнул:

– Спят. И я бы после такой приятной пьянки спал с огромным удовольствием, но, ноблесс, как говорится, оближ. Твердая рука требует не менее твердой трезвости.

Он стремительно и точно провел бритвой по намыленной щеке.

– Как вы ловко, – сказала она, отплыв чуть подальше, – даже без зеркала.

– Ну кое-какие плюсы, – Гуревич сполоснул бритву в воде, – ноблесс все же приносит.

Мура поцокала языком.

– Да. Рука должна быть точной, глаз это вам не брюшная полость, где полметра вправо, полметра влево ничего страшного, – хмыкнул он и провел лезвием под носом, – простите, Мария Степановна, что нарушил ваше уединение, но если я с утра не побреюсь, то к полудню у меня будет такой вид, будто я злобно зырю из кустов.

– Что вы, это я… – не зная, как закончить, Мура поплыла вдоль мостков к берегу.

– Стойте, стойте! – вскричал Гуревич.

– Что такое?

– Тут у берега бог знает что накидано, вы можете пораниться. Выбирайтесь на доски сюда ко мне.

Признав справедливость этого замечания, Мура взялась за вертикальную опору мостков. Сверху столбик был теплым и шершавым, а под водой покрывался зелеными водорослями, которые красиво колыхались в пронизывающих озеро солнечных лучах.

Гуревич закрыл бритву, сполоснул лицо, досуха растер щеки полотенцем, встал и протянул ей руки:

– Выбирайтесь, товарищ Павлова, я помогу. Если вы голая, я зажмурюсь.

– Я в белье, – призналась она, – и лучше не жмуриться, а то потеряете равновесие и упадете. Вы просто отвернитесь, а я попробую сама вылезти.

Он послушно отвернулся. Мура попыталась выбраться из воды, подтягивалась на руках, закидывала ногу, но безуспешно. Ослабшие от кабинетной работы руки не вытягивали ее вес, а пятка предательски соскальзывала с доски.

– Мне, наверное, без вас не справиться, – пискнула она наконец.

– Да я уж понял. Ну что, раз-два, взяли? – Гуревич снова склонился к ней, взял под мышки и неожиданно сильным для такого щуплого человека движением выдернул из воды.

На секунду Мура оказалась в его объятиях, и после воды так остро ощутила его тепло, что голова закружилась.

И Гуревич, кажется, не спешил ее отпускать, хоть она была холодная и мокрая, как русалка. На миг Мура прильнула к его свежевыбритой щеке, и запах земляничного мыла привел ее в чувство. Она вырвалась, побежала к сложенному на берегу платью и поскорее надела его, не думая, что от белья на нем проступят мокрые пятна в самых неприличных местах. Ей вообще ни о чем не хотелось думать, лишь бы продлить странное ощущение, которое она испытала в объятиях доктора Гуревича. Это не было плотское желание или смущение, нет, просто, прикоснувшись к нему, она вдруг стала зыбкой, как тень, и в то же время вечной.

Одевшись, Мура быстро зашагала к их временному прибежищу, но Гуревич вскоре ее догнал. Оказалось, она забыла туфли. Идти босиком было приятно, но тут Мура вспомнила про зеленые лепешки гуся и обулась. Гуревич поддерживал ее, пока она отряхивала ступни от налипшего песка, и снова было мучительно тепло и радостно от прикосновения его ладоней.

Весь день она старалась с ним не встречаться, а на обратном пути попросилась в кабину, лишь бы не сидеть рядом в кузове и не понимать, что для него утро не значило абсолютно ничего.

Больше они не говорили, только здоровались, когда случайно сталкивались в коридорах академии, Гуревич равнодушно, а Мура – страшно смущаясь, но надеясь, что это незаметно.

Она страшно злилась, почему ее до сих пор кидает то в жар, то в холод при виде этого щуплого человека с грустными библейскими глазами и носом-рубильником, человека чужого, который всего лишь однажды помог ей выбраться из воды. Злилась, но ничего не могла с собой поделать.

В конце концов Мура перестала гадать, хотел он тогда обнять ее или нет и можно ли считать прикосновение их щек неловкой прелюдией к поцелую, которую она успела вовремя оборвать, и вообще наложила запрет на это воспоминание.

А сейчас вот оно вернулось вместе с пушистым снегом…

И принесло немножко радости, чуть-чуть грусти по ушедшей юности и самую капельку тоски о несбыточном.

* * *

– Вот тебе еще один неожиданный плюс моего увольнения, – засмеялась Таточка из недр шкафа, – не надо топать в Таврический дворец вместе с толпами скорбящих.

– А тебе его разве не жаль? – глупо спросила Катя.

– Дорогая моя, я врач, я не имею права радоваться, когда кто-то убит во цвете лет и вообще умер. Это profession de foi, – усмехнулась Тата и вынырнула из шкафа с валенками в руках, – на-ка вот, примерь.

Катя обулась и демонстративно сморщила носик. Валенки были твердые, как гипс, и велики.

– Пройдись, – скомандовала Тата и, когда Катя подошла к ней, нагнулась и деловито нажала пальцем на носок, – что ж, не так уж и большие, на шерстяные следочки как раз будет. Это от твоего батюшки остались.

– Спасибо, Таточка, за лишнее напоминание о моей мужицкой лапе.

– А, не благодари. Твой папочка унаследовал крохотную аристократическую ступню по материнской линии, но тебе, увы, это не досталось наряду со всем прочим отцовским наследством. Катенька, не волнуйся ты ради бога, сейчас у женщин ноги вообще стали больше, чем в наше время. Черт его знает почему, от стресса, наверное, или что мы наравне с мужиками стали работать. Что ж, по мне, так огромная ножища вполне адекватная цена за равноправие.

Катя сняла валенки и пошевелила пальцами ног.

– Я в них как дура буду.

– Зато не замерзнешь! Целый день ведь придется на морозе стоять. Более бездарное времяпрепровождение придумать трудно, но приказ есть приказ. Раз все идут, отлынивать нельзя.

– Таточка, ведь и правда надо отдать дань уважения…

Тата фыркнула и снова полезла в шкаф, теперь за оренбургским платком, в который закутывала в детстве Катю, когда у нее болели уши. Платок до сих пор слегка пах камфарой.

– Надо, кто спорит. Отпели бы по-христиански, да и закопали, как всех нормальных людей. Какой бы он там при жизни ни был, а труп есть труп. – Тата залилась веселым смехом: – Как говорил Чичиков, мертвым телом хоть забор подпирай.

– Таточка, какой цинизм, – Катя вертела в руках платок, старый, протершийся, но такой теплый… Интересно, проникнет ли камфарная вонь сквозь пальто или нет.

– Поработай с мое, а потом уже рассуждай, цинизм или не цинизм, – отрезала Тата. – Ну правда, носятся с беднягой покойником как с писаной торбой, противно даже. Поневоле задумаешься, не Сталин ли укокошил нашего Мироныча, размах скорби у Иосифа Виссарионовича уж больно грандиозный.

Катя отмахнулась:

– Господи, Тата, откуда такие идеи? Они вроде были лучшие друзья…

Тата фыркнула:

– Из очереди, откуда еще. Ты не забывай, я старая бабка, мне положено со старухами общаться, да сплетни собирать. Теперь это для меня profession de foi. Так вот авторитетные источники из очереди убеждены, что все организовал Сталин, потому что Киров наступал ему на пятки.

– Ты это лучше нигде не повторяй, – сказала Катя, понизив голос.

– Естественно, моя дорогая. Ты тоже будь осторожна, пожалуйста. Иди в общем потоке, ступай аккуратно, чтобы нигде не поскользнуться и не упасть, а лучше всего, если вы всей шеренгой возьметесь за руки, чтобы каждый устоял на ногах, если вдруг споткнется. Ибо в массовом потоке человек когда упадет, то уж не поднимется.

Катя вздрогнула, представив себе эту картину, но тут же взяла себя в руки:

– Таточка, думаю, все нормально будет. Там все организовано в лучшем виде, Воиновы даже не побоялись сына отпустить в колонну школьников.

– Тьфу-тьфу, еще не хватало, чтобы товарищ Киров с собой на тот свет детей забрал! И так грехов на совести полно. Ладно, ладно, – сама себя перебила Таточка, заметив, что Катя поморщилась, – земля ему пухом, и я знаю, что народ его любил, просто это все неправильно как-то. Нехорошо.

– Почему?

– Трудно сказать, – Тата нахмурилась, – черт знает, дай бог, я ошибаюсь, но ты не замечаешь, что при декларации всеобщего, так сказать, материального равенства, мы стали чудовищно не равны в моральном плане? Просто космический разрыв. С одной стороны, мы, народ, называемый не иначе, как массы, инструмент и материал, а с другой – партийные вожди, непогрешимые гуру, практически полубоги, а кое-кто уже и к рангу бога подобрался. Нас надо воспитывать, перекраивать, вести за собой, чистить, направлять, и прочее, а любые их идеи гениальны, являются истиной в последней инстанции, так что им надо фактически поклоняться, называть в их честь еще при жизни города и железнодорожные станции, и, в конце концов, что такое наш трудовой энтузиазм, как не жертва на алтарь этих самопровозглашенных божеств?

Катя пожала плечами:

– Не знаю, Таточка… А вдруг они действительно гении?

– Были б гении, так не требовали бы себе поклоняться. Уж, казалось бы, в чем в чем, а в смерти все равны, но нет. Об одном вся страна слезами обливается, а что целыми деревнями народ вымирает от коллективизации, до этого дела никому нет. Завтра пойдешь, сама увидишь, что бедному покойнику воздают почести как египетскому фараону, разве что пирамиду не построили. Но погоди, еще не вечер, додумаются и до этого.

Тата засмеялась, а Катя вслед за ней, но тут же оборвала себя и украдкой перекрестилась. Смеяться над смертью казалось ей кощунством.

– Как, по совету товарища Лермонтова, посмотришь с холодным вниманием вокруг, так сплошная некрофилия, – продолжала Тата, вывешивая на спинку стула шерстяные чулки и свою длинную суконную юбку. Катя пришла в ужас от перспективы надеть сей раритет, но понимала, что придется, ибо спорить с бабушкой можно о чем угодно, кроме собственного здоровья. – Похороны одни. Не буду врать, при проклятом режиме царствующим особам погребения тоже устраивали с размахом, но случались еще крестины, венчания, именины, в конце концов. Праздновали всякие жизнеутверждающие события. А теперь только похороны, да годовщина революции, в которой тоже первым делом поминаем несчастных жертв царизма да мирового капитала. Смерть хрустит на зубах, Катенька, а такого в нормальном мире быть не должно. Мир для живых, а не для мертвых.

Катя закуталась в платок и принюхалась. Пахло детством, высокой температурой и спокойствием. Ничего, она сверху платка наденет еще кофту, аромат камфары никто не почувствует. А даже если просочится немного, пусть думают, что это она на службе пропахла. Работа такая. От кого-то несет камфарой, от кого-то карболкой, дело житейское.

Суконная юбка времен первой волны женской эмансипации болталась, конечно, слишком близко к земле, сбивалась в складки твердыми бортами валенок, но в целом выглядела не так дико, как Катя полагала.

– Что ж, есть надежда, что в этом ты не простудишь свои репродуктивные органы, – задумчиво произнесла Тата, – благословляю тебя на поход во славу смерти и унижения.

– Зачем ты так? Не знаю, как преподаватели, а студенты все его любили, – зачем-то заупрямилась Катя, – и на службе тоже я слышала только хорошее.

– Справедливости ради замечу, что сейчас, на службе, попробуй только сказать плохое, живо вылетишь. За правдой жизни надо в очередь ходить.

– Так это чувствуется, когда искренне, когда из-под палки, – нахмурилась Катя.

Тата ласково погладила ее по плечу:

– Ах, Катенька, ты такая еще у меня наивная… Дай бог тебе подольше сохранить радостное и непосредственное восприятие жизни.

– Постараюсь, Таточка.

С этими словами Катя зашла за ширму, где переоделась в домашний халатик, аккуратно сложив на стул всю амуницию для завтрашнего похода.

– Это будет очень нелегко, милая, – Тата вдруг крепко обняла ее, – очень нелегко в той тьме, которая надвигается на нас.

– Ну, Таточка, ты сама говорила, что долго бредить человек не может, – засмеялась Катя, испуганная внезапной серьезностью бабушкиного тона, – что сейчас опомнимся, осмотримся и заживем нормально.

– Похоже, я ошибалась, – сказала Тата, – причем практически во всем за последние двадцать лет своей жизни. Исключая профессию, конечно, но и там хватало, если начистоту… Узко смотрела на вещи, ах, большевики за права женщин, значит, я за большевиков. Такая логика была. Тем более к этому шли такие приятные штуки, как всеобщее образование и бесплатная медицина. Как тут не поддержать?

– Конечно, Таточка.

– А вышла беспросветная нищета, голод и бред собачий. Но вот видишь, укокошили нашего дорогого Мироныча, теперь тезис об усилении классовой борьбы по мере укрепления советской власти уже не выглядит таким махровым идиотизмом. Вот, пожалуйста, смотрите, как распоясались враги рабочего класса. И это, Катенька, только первая ласточка.

– Ой, Таточка, ты, мне кажется, утрируешь. Сама говорила, что много ошибалась.

– Хм! Хотела бы я ошибиться в этот раз! Только ты, хитрюшка, меня утешаешь, а сама в глубине души веришь мне.

Катя пожала плечами.

– Веришь, веришь, – Тата снова притянула ее к себе, – храбришься, но вместе со мной ждешь наступления тьмы. Не бойся, Катенька, будет трудно, но одно средство точно нам поможет.

– Да? Какое?

– Проверенное. Его еще две тысячи лет назад изобрел товарищ Иисус, и гласит этот рецепт: возлюби ближнего своего, как самого себя.

– Хорошо, Таточка, я постараюсь, только как это нам поможет?

– А поможет! – Тата выпрямилась. – Я говорю не о том, что надо умиляться всем подряд, целовать да облизывать. Кого-то можно и ненавидеть, но уважать в человеке человека мы с тобой обязаны. Особенно сейчас, когда мы пыль под сапогом Сталина, мы должны помнить, что никто не хуже нас, и каждый имеет право на жизнь так же, как и мы. Это очень легко, когда тебя унижают, найти того, кого можешь унижать ты сам. Так вот нельзя этого делать. Ни при каких обстоятельствах, Катя. Если хочешь знать, это презрение к народу, к «народишку», оно страну и довело до Октябрьской революции. Когда тебе веками внушают, что ты быдло, то, когда скидываешь хомут, почти невозможно сразу сообразить, что никто не быдло. Это из разряда высшей математики, а первой на ум приходит арифметика: раз я не быдло, значит, быдло ты.

Катя вздохнула:

– Таточка, быдло – не быдло, я никогда такими категориями не думала.

– Вот и дальше продолжай в том же духе. Соблазн-то большой, что там говорить. Особенно когда работаешь в больнице для бедных, кругом пьяницы, проститутки, ворье нечесаное, а ты среди них в белом халатике доктор – какая молодец! Сегодня молодец, а завтра как знать? Тебя с рождения по лесенке за ручку вели, а их в канаву скинули, и чья заслуга? Чья вина? Нет, Катенька, может, сегодня ты лучше кого-то, но никогда не выше. Запомни это, пожалуйста.

– А Сталин твой любимый? Тоже?

– Тоже, Катенька. Тут снова нам на помощь приходит товарищ Иисус с рекомендацией простить им, ибо они не ведают, что творят. Действительно, ты ведь не знаешь, как он дошел до жизни такой, что его заставляет издеваться над людьми? Почему никого не нашлось, кто бы дал ему отпор?

«Да, в самом деле, почему? Целый ЦК боится одного человека, и так везде. Когда нас с Таточкой выгоняли, никто не встал, не сказал, что не согласен… Везде кричат, власть народа, власть народа, а народ – ах если бы безмолвствует… Нет, народ голосует «за»! Тянет руки в едином порыве… И этот народ надо тоже уважать, хотя бы потому, что я бы тоже тянула. Скорее всего. У каждого есть веские причины быть тем, кто он есть, и поступать так, как он поступает. У меня Таточка и мечта о дипломе врача, у кого-то еще что-то… Владик просто сделал выбор между мной и профессией, тоже надо его уважать. Девушек в жизни будет много, а высшее образование одно. Логично».

– Это непросто понять, – перебила Таточка ее грустные мысли, – Сталин – ладно, мы не знаем, что там у него, но убийца мерзкий, насильник, предатель, разве он достоин уважения? Разве сочувствовать ему это не самому стать хуже? Нет, я тебе скажу. Ты еще очень молода, трудно уловить этот тонкий момент, но, когда у тебя болит душа за негодяя, ты себя не роняешь. Ты уважаешь того человека, которым он мог бы стать, и скорбишь о том, что ему так и не удалось познать нормальных человеческих радостей добра, любви и мужества. Потому что только что-то страшное помешало ему стать таким, как ты. Может быть, болезнь, может, невыносимые удары судьбы. Человек не по своей воле жил в аду и после смерти отправится туда же, как не посочувствовать? Сейчас ты еще молода, у тебя слишком чистая совесть для того, чтобы понять сей горький парадокс, но со временем это придет.

– Я постараюсь, Таточка, уважать всех людей, – пообещала Катя вслух, а про себя подумала: «Но только не сегодня и не Владика. Он не был чудовищем, я это точно знаю. Но, наверное, теперь он все хорошее в себе растоптал специально. Лично сам. Своими собственными ногами. Как тут уважать?»

Утром выяснилось, что заботливо подобранная Татой арктическая экипировка не нужна. Татьяна Павловна оставила Катю на суточное дежурство. Сегодня был последний день прощания, а в десять вечера процессия с гробом должна была проследовать на вокзал, и на случай всяких непредвиденных обстоятельств решено было усилить бригаду.

Втайне обрадовавшись, потому что ей не хотелось видеть никаких партийных руководителей, ни живых, ни мертвых, Катя села крутить марлевые шарики на пару с Надеждой Трофимовной, дорабатывающей последние деньки.

Через неделю она уйдет, и Катя останется один на один с Константином Георгиевичем. Сестры в один голос твердят, как ей повезло, по сравнению с другими маститыми хирургами доктор Воинов самый нормальный. Всегда спокойный, вежливый, редко-редко в острый момент вспылит и тогда после операции обязательно извинится.

Катя это и сама видела, но очень боялась не оправдать доверия. Все-таки не достигла она еще уровня Надежды Трофимовны, которой Воинов молча протягивает ладонь, а она знает, какой инструмент ему туда вложить. Иногда Кате казалось, что сама Надежда Трофимовна могла бы стать хирургом ничуть не хуже Константина Георгиевича, если бы родилась мужчиной и не в крестьянской семье. Или нашла бы в юности благодетеля, который оплатил бы талантливой девочке учение.

Катя старалась изо всех сил, штудировала «Оперативную хирургию», но понимала, что теория теорией, а недостаток опыта не дает ей пока улавливать многие нюансы, и первое время Воинову придется с нею нелегко.

«В принципе, – вздыхала Катя, стараясь, чтобы шарики выходили у нее все одинакового размера и вида, – не так уж напрасно волновалась Тата насчет моей возможной влюбленности. Как она там сказала – роскошный мужчина? Да, есть такое. Стройный, широкоплечий, нос углом… Влюбилась бы я в Константина Георгиевича, как пить дать, если бы не прививка Владиком. Слава богу, потратила на него все девичьи восторги, хоть какая-то польза от этого предателя, которого, по Татиной теории, презирать даже нельзя. Теперь я хотя бы знаю, что любовь одно, а восхищение – другое, и путать их не надо».

Тут, легок на помине, появился сам Константин Георгиевич, необычайно мрачный, с известием, что подают грыжу. Катя побежала готовить стол.

Она боялась работать с Воиновым, поскольку впервые видела его в таком подавленном настроении и не знала, чего ожидать, но операция прошла штатно. Константин Георгиевич подбадривал ее, а после поблагодарил и даже похвалил за то, какую она наложила аккуратную повязку.

Надежда Трофимовна призналась, что сама впервые в жизни видит патрона таким злым и понятия не имеет, какая муха его укусила. Гипотеза, что он так сокрушается по поводу ее выхода на заслуженный отдых, конечно, лестная, но вряд ли верная.

Катя недоумевала, но прошло два часа, и Воинов появился в своем обычном расположении духа, веселый, галантный, чуть-чуть фривольный, но ровно настолько, чтобы это не обижало и не давало ложных надежд.

– Екатерина, работала в полевых условиях? – спросил он весело.

Катя отрицательно покачала головой.

– Ну ничего. Тамара Павловна, помогите, пожалуйста, вашей подчиненной собрать набор для новокаиновой блокады. – Воинов ухмыльнулся: – А поскольку речь идет о вашем обожаемом начальнике, разрешаю вам взять самую кривую и длинную иглу.

– Стенбока, что ли, опять скрутило? – спросила старшая. – Немудрено, когда бедняга двое суток гоняет по морозу туда-сюда словно безумный. Спать ни разу еще, кажется, не ложился…

Воинов кивнул:

– Слава богу, благодаря усилиям Александра Николаевича и таких, как он, ничего плохого не случилось за эти двое суток.

– А могло бы.

– Ой, не говорите. Мы с женой все утро места себе не находили, пока Петр Константинович не вернулся с траурной процессии.

– А я-то думаю, что вы все утро ходите мрачнее тучи… – Татьяна Павловна застыла над стерильным столом, задумчиво позвякивая длинным пинцетом.

– Вы уж простите.

– Все в порядке, Константин Георгиевич. Я бы так вообще с ума сошла, – пинцет запорхал над рядом пункционных игл, – ладно, дам ему самую лучшую, как для себя. Войдет как в масло.

– Господь вознаградит вас, дорогая Татьяна Павловна.

– Ну да, от вас-то со Стенбоком не дождешься, – фыркнула старшая.

Взяв стальную корзиночку с завернутым в стерильную простыню набором и бутылкой новокаина, этикетка на которой была прочитана минимум пять раз во избежание ошибки, Катя отправилась следом за Воиновым в кабинет начальника.

«Вот еще один наглядный пример Таточкиной правоты, – думала она по дороге, семеня следом за Воиновым как покорная восточная жена, – ходит человек строгий и насупленный, и сразу мысли: ах, это он на меня обижается, это я что-то сделала! Или ничего не сделала, а он неправильно понял мои благородные порывы и вообще не ценит! Хочется или немедленно загладить свою непонятную вину или самой обидеться. А всего-то надо вспомнить, что у человека есть своя собственная жизнь, никак с тобой не связанная!»

Изрядно поплутав по широким и узким, высоким и низеньким коридорам, они наконец дошли до кабинета Стенбока, как показалось Кате, слишком скромного для его должности.

Александр Николаевич стоял, облокотившись на стол. Когда они вошли, он выпрямился, охнул и побледнел.

– Спокойно, без резких движений, – Воинов ласково придержал его за плечо, – помощь близка.

– Благодарю, Константин Георгиевич, – Стенбок перевел взгляд на Катю, – добрый день, товарищ… э…

– Катя, моя новая сестрица.

– А Цербер где?

– Где надо, – буркнул Воинов, пробуя на прочность ближайший стул, – ну вот, Александр Николаевич, разоблачайтесь и садитесь, как на коня. Дело вам знакомое.

Стенбок потянул руку к пуговицам кителя, но сразу опустил, покосился на Катю и кашлянул. Если бы это был другой человек, Катя сказала бы, что смущенно.

– Как-то, знаете ли, неловко… при юной девушке…

– Отставить! Тут нет девушек, а только пациенты и медицинские работники, и вы, Александр Николаевич, знаете это не хуже моего.

– Да-да, конечно, – Стенбок стал расстегивать китель, – простите, Константин Георгиевич, что побеспокоил вас, только…

– Ни слова больше.

– Мне бы до двадцати двух продержаться, когда поезд тронется, а дальше хоть трава не расти, – Стенбок попробовал снять китель, но тут же охнул и поморщился.

Катя подбежала, помогла, аккуратно стянула китель с плеч и повесила на спинку стула.

– Благодарю вас, – сказал Стенбок, оставшись в нижней рубашке, на фоне белизны которой его бледность показалась Кате пугающей.

– Да ты, похоже, не сядешь, – вздохнул Воинов, – тебе сейчас надо отлежаться на жестком, а не блокаду делать.

– Сяду, сяду. Нет таких крепостей, которые бы не взяли мы, большевики.

– Ваш героизм, дорогой Александр Николаевич, всем известен, но в данном случае он бесполезен и даже вреден. Сами знаете, блокада – это временная мера.

– В нашей профессии постоянного вообще мало, – вздохнул Стенбок, крошечными шагами перемещаясь вокруг стула, – до десяти вечера новокаин поработает, и с меня довольно.

– Ну не сядете вы, Александр Николаевич, не сядете, – увещевал Воинов, – и поверьте, оно того, в общем-то, не стоит. Отпустит после блокады на пару часов, а ближе к ночи так взвоете, что морфия у меня запросите.

– Вот уж нет, спасибо. Насмотрелся я на товарищей, которые не могли потом отказаться от этой заразы.

Воинов легонько провел пальцами по спине Стенбока, сморщился и покачал головой:

– О… У вас так мышцы напряжены, что я, пожалуй, иглу сломаю. Вот уж правда, Катенька, нет хуже пациента, чем пациент-врач. А когда это еще твой начальник, можно смело пойти и застрелиться. Давайте-ка мы вот что, – он положил ладонь на телефонный аппарат, – назначим этот прибор вашим орудием производства на сегодня, а вас положим на этот вот диванчик…

Воинов похлопал по сиденью узкого кожаного дивана с высокой готической спинкой:

– Достаточно жесткий.

– Надо что-то постелить, – пискнула Катя.

– У меня есть белье в шкафу, – указав рукой на шкаф, Стенбок тут же охнул.

– Все, все, не шевелитесь. Стойте, как статуя командора, – скомандовал Воинов. – Нет, Александр Николаевич, для блокады у вас слишком далеко зашло. На данной стадии я прописываю вам покой, покой и еще раз покой.

– И упокой, – мрачно заметил Стенбок, – вы, Константин Георгиевич, видимо, не понимаете, что город сейчас как пороховая бочка. Рванет в любой момент, и тогда только грамотная организация медицинской помощи выведет к минимуму количество жертв.

– Давайте так. Вы на диване в обнимку с телефоном, а я где-то поблизости. – Воинов по-хозяйски достал из узкого скрипучего шкафа стопку белья, пахнущего лавандой, и подал Кате. – Уверяю вас, если что-то произойдет, Александр Николаевич, дежурная служба полностью готова к массовому поступлению раненых, а на место событий вместо вас выдвинусь я, только прикажите.

– Да, пожалуй, это выход, – кивнул Стенбок, – ваш боевой опыт не уступает моему.

– Вот именно, дорогой мой, вот именно, – приобняв хозяина кабинета за плечи, Воинов осторожно повел его к дивану, – сейчас Катя постелет, я вас уложу поудобнее и принесу капелек.

– Каких?

– Господи, Александр Николаевич, я же хирург, откуда я знаю каких? – фыркнул Константин Георгиевич. – Каких терапевты накапают, таких и принесу. Вопросики задаете…

Катя подоткнула простыню во все щели, чтобы не сбивалась, и разгладила до зеркального состояния. Взбила подушку.

– А у меня с собой пуховый платок, – расхрабрилась она вдруг, – если вокруг талии повязать?

– Катенька, солнце, что же ты молчишь! Неси скорее! – вскричал Воинов. – Это практически панацея!

– Или все-таки блокаду? – включился Стенбок. – Один укол, и минимум на три часа я огурчик.

– В такое острейшее воспаление иголкой тыкать? – фыркнул Константин Георгиевич. – Ах, Александр Николаевич, вы начальник, но диплом врача худо-бедно имеете, должны понимать, что блокадой мы выиграем битву, но проиграем войну. Нет уж, Катенька, давай беги за платком, да уноси новокаин с глаз подальше.

Катя боялась, что заблудится в лабиринте коридоров, и так оно, в общем, и произошло. Пришлось три раза спросить дорогу, зато обратный путь дался ей без особенных затруднений.

Когда она вернулась с платком, Стенбок лежал в кабинете один.

– Кусается? – требовательно спросил он с порога.

Катя покачала головой:

– Почти что нет.

– Точно?

Она кивнула.

– Ну хорошо. – Стенбок приподнялся на локте и поморщился.

– Лежите, лежите, – захлопотала Катя, – не шевелитесь, пожалуйста. Я сама сейчас все сделаю.

Он снова лег на спину и выдохнул.

Волнуясь почему-то, Катя откинула одеяло. Александр Николаевич лежал в галифе и нижней рубахе.

– Позвольте, – сказала Катя сиплым голосом и аккуратно подняла рубашку, открыв мускулистый живот с симпатичной темной шерсткой и грубым рубцом, проходящим сквозь нее, как дорога через поле.

– Давайте я все-таки сяду, – произнес Стенбок так же сипло.

Опомнившись от странного наваждения, Катя решительно покачала головой:

– Вам все равно придется на меня опираться, так что давайте лучше сделаем все по правилам.

Катя надеялась, что это прозвучало строго и компетентно.

Она помогла Стенбоку повернуться на бок, подсунула под спину аккуратно сложенный платок, потом, в точности как учила в институте, вернула пациента в исходное положение, вытянула второй конец платка и завязала на животе со шрамом-дорогой.

– Вот и все, – Катя накрыла Стенбока одеялом до подбородка.

– Вы волшебница.

– Простите, немножко пахнет камфарой, – спохватилась она, – просто мы с бабушкой использовали платок исключительно в медицинских целях, а сегодня она мне его дала, чтобы на прощание сходить. Но меня оставили дежурить.

– А платок пригодился.

– Да, – кивнула Катя и отошла к двери.

– Катя? – окликнул он, когда она уже взялась за дверную ручку.

– Да?

– Вы не могли бы… Впрочем, бегите, а то еще получите от Татьяны Павловны нагоняй за отсутствие на рабочем месте.

Катя выпрямилась:

– Ничего страшного, Александр Николаевич, если вам что-то нужно, я сделаю. У нас в операционной пока затишье.

– Не беспокойтесь, Катя. Сейчас придет Воинов с каплями, и он-то уж у меня побегает, ведь над ним нет столь суровой начальницы, как ваша старшая, – Стенбок улыбнулся, – идите спокойно. Должен признаться, что мне уже значительно легче благодаря вашим хлопотам. Спасибо.

Катя побежала к себе теперь уже знакомой дорогой. На сердце было легко и радостно, как будто наступила уже весна.

* * *

Мура вернулась к себе в кабинет после обхода дежурных служб. Старые часы с трещиной по белому фарфоровому циферблату показывали без пяти шесть. Мура вздохнула, посмотрела в окно, где за стеклом разливалась сплошная тьма, и приложилась ухом к часам, вдруг остановились? Нет, механизм тикал мерно и убедительно.

До отхода поезда, в котором тело Кирова повезут в Москву, оставалось целых четыре часа. Три спокойных, и последний самый опасный, когда процессия двинется из дворца Урицкого, бывшего Таврического, на вокзал. В движении регулировать народные массы всегда сложнее, больше возможностей для провокаций и даже, упаси господи, террористических актов. Власти это понимают, даже площадь Восстания на всякий случай перегородили танками, но все равно, вздохнуть спокойно можно будет, лишь когда останки вождя покинут город.

А пока Киров тут, все большевики должны находиться на боевом посту.

На столе лежала брошюра с материалами съезда, и наступил самый подходящий момент, чтобы проштудировать ее от корки до корки. И время займет, и дань памяти будет. Что ж, Мура будто на аркане, затащила себя за письменный стол и взяла книжечку в руки. Товарищ Сталин смотрел на нее с обложки строго и проницательно, топорщил богатые усы, призывая изучить и осуществить.

– Ладно, ладно, – сказала ему Мура, – все сделаем, дай только срок.

Тут оказалось, что карандаш плохо заточен, делать пометки таким толстым грифелем неудобно, и надо срочно браться за ножик. А раз уж взялась, то и другие карандаши неплохо довести до совершенства.

Вскоре перед Мурой на черновике доклада высилась целая гора карандашных очистков, а брошюра лежала на прежнем месте неоткрытая.

Очистки отправились в мусорную корзину, но теперь пришлось самым тщательным образом протереть письменный стол. Потом взять листок бумаги и нарисовать лошадь. Мура умела рисовать лошадей, чем втайне гордилась. Конь вышел неплохо, а раз так, то пришлось срочно рисовать еще одного. Потом еще…

– Да что это со мной! – воскликнула Мура в сердцах.

Тут в дверь нерешительно постучали. Мура крикнула «войдите!».

Несколько секунд царила тишина, потом дверь тихонько приоткрылась, скрипнув тяжелыми латунными петлями, и в щели показалась половина головы доктора Гуревича, а именно макушка с буйными черными кудрями и грустные библейские глаза.

– Входите же, – повторила Мура сердито. Она злилась на себя, что в первый момент от изумления чуть не упала со стула.

– Можно? – в щели показалась вся голова.

– Можно, – Мура поднялась Гуревичу навстречу.

Он наконец оказался в кабинете целиком.

– Честно говоря, не думал застать вас на службе в такое время, – сказал Гуревич, зябко поводя плечами, – но увидел свет в вашем окне.

– У вас ко мне какое-то дело?

– Нет. Просто раз уж вы здесь и я здесь… – не договорив, он улыбнулся.

– Вы разве дежурите?

– Обычно нет, но в такие дни предпочитаю находиться на боевом посту. Знаете выражение «дать в глаз»?

Мура улыбнулась:

– Конечно.

– Ну вот. Иногда это не фигура речи, а горькая реальность, и вашему покорному слуге приходится расхлебывать последствия этих доброхотных даяний.

– Вы поступаете очень сознательно, по-коммунистически!

Он отмахнулся:

– А, по-человечески я поступаю, только и всего. – Гуревич подошел к окну, – как быстро темнеет теперь, Мария Степановна… Мрак и холод кругом, так что трудно поверить, что только что было лето.

Мура вдруг словно провалилась в то утро на озере, почти физически ощутила шершавое тепло старых досок мостков и увидела на воде блики восходящего солнца. Крепко зажмурилась, чтобы прогнать наваждение, и сказала, как могла небрежно:

– Можно курить, товарищ Гуревич.

– Увы, лишен этого удовольствия.

– Ах да, помню, вы говорили, – произнесла она светским тоном, чтобы он понял, что для нее та встреча на мостках значит так же мало, как и для него.

– А еще труднее, что через полгода наступит новое лето, – продолжал Гуревич, – и в такие темные дни всегда думаешь, а доживем ли?

– О, я об этом начинаю гадать, как только на деревьях появляются первые желтые листочки, – засмеялась Мура, – сразу задаюсь вопросом, а увижу ли я следующую весну.

Гуревич смотрел в слюдяной мрак окна, не оборачиваясь.

– Но я не унываю, – добавила Мура, – жизнь есть жизнь.

– Наверное, про весну можно сказать то же, что и про плохие фильмы, – рассмеялся Гуревич, – если видел парочку, значит, видел все. А я видел весьма побольше, так и жаловаться грех.

– Грех, – подтвердила Мура.

Среди сгустившейся темноты свет настольной лампы вдруг показался ей уютным, как огонь в печи, когда подбрасываешь поленья и не хочешь закрывать заслонку, сидишь и смотришь, как танцуют рыжие языки пламени, летят искры, а дрова потрескивают, будто хотят что-то тебе сказать.

– Помянем, что ли, – сказал Гуревич.

Мура встала рядом с ним, и несколько секунд они молча смотрели в окно.

Смущение ее совершенно прошло, и неожиданный визит Гуревича, в сущности едва знакомого человека, почему-то казался самым естественным событием во все эти безумные три дня.

– Земля пухом, – вздохнул Гуревич, – правда, не знаю, можно ли так сейчас говорить.

– Вечная память.

– Согласен. Так жаль его, будто родного человека потерял.

– А вы были знакомы?

Гуревич пожал плечами:

– Не знаю, можно ли вам сказать, не выдав врачебной тайны.

– Да, тогда, наверное, не надо.

Он улыбнулся тихо, краешком рта, будто про себя, как часто улыбается человек, когда вспоминает что-то очень хорошее.

– Главное, знаете что, Мария Степановна? У офтальмологов годами не бывает экстренных операций. Десятилетиями! Нет, тут я утрирую, конечно, но в целом мы можем располагать своим свободным временем гораздо свободнее, чем общие хирурги. Вот я спокойно договорился, что приду в шестнадцать часов, и как вы думаете, ровно в пятнадцать пятнадцать, ни раньше ни позже, меня, уже надевшего сапоги и один рукав шинели, зовут немедленно к станку.

– И вы…

– И я прикинул, что важнее, зрение на всю жизнь или два часа ожидания жены секретаря обкома, да и пошел в операционную. И провел там отнюдь не два часа. В общем, добрался до пункта назначения только в восемь вечера. Звоню в дверь, как нашкодивший кот, думаю, сейчас меня за шкирку и с лестницы, но ничего похожего. Приняли как царя. Еще даже огорчились, как я мог подумать, что для них свой комфорт важнее, чем жизнь трудящегося. Комплиментов наделали, мол, хороший специалист всегда нарасхват, а плохого даром не надо. Чаем меня напоили с собственноручно испеченным Марией Львовной капустным пирогом.

– Ого, – сказала Мура.

– Полноценно хозяйничать она по состоянию здоровья не может, но любимый капустный пирог мужа готовила. Я ел и подтверждаю, что от этого гурманства добровольно отказаться невозможно. – Гуревич нахмурился: – Тяжело ей будет сейчас одной…

– Я слышала, с нею сестры, – сказала Мура, – будут помогать.

– Хорошо, если так.

– А вы прямо с самим Сергеем Мироновичем чай пили? – не удержалась Мура от детского любопытства.

Гуревич засмеялся:

– Представьте себе. Беспартийный, а удостоился. Главное, он пришел домой, когда я уже заканчивал консультацию. И знаете, Мария Степановна, видно было, что человек устал как черт, еле-еле дышит, но все равно пригласил к чаю какого-то несчастного докторишку, который еще если бы соизволил вовремя явиться, то сейчас духу его в квартире уже бы не было. Я уж и так отказывался, и эдак, а все равно усадили, и провел я вечер будто в компании добрых друзей.

– А о чем говорили, если не секрет?

– В основном о медицине. Как мы, доктора, живем, чего не хватает нам для счастья. Очень толковый вышел разговор.

– Повезло вам.

Гуревич пожал плечами:

– Как сказать… Теперь вот грущу зато. Вы уж простите меня, Мария Степановна, что побеспокоил вас.

– Ничего, ничего, – Мура замялась, потому что не знала, как Гуревича зовут, а обращаться по фамилии в такую минуту казалось неправильным, – мне тоже грустно, и я рада, что вы заглянули.

– Спасибо, – Гуревич прошелся по кабинету, увидел лежащий на столе листок с ее конями и снова улыбнулся легко и тихо. Мура покраснела.

– Страшная потеря, – сказала она просто лишь бы что-нибудь сказать, – для города, для всего народа, для партии.

Гуревич взглянул удивленно, будто спрашивал себя «А зачем я сюда зашел?», и сразу отвернулся к окну.

– Ну об этом потом, после похорон… – сказала Мура, встала рядом с ним и тоже уставилась в темное зеркало окна.

Они снова стояли молча. И вдруг Мура почувствовала прикосновение теплой руки к своей ладони. Было похоже, как будто она схватилась за оголенный провод, но Мура стерпела первый разряд и сплела свои пальцы с пальцами Гуревича. И снова, как тогда, возле озера, она почувствовала себя зыбкой, будто растворенной, но теперь уже не в лете, а в зимней уютной тьме.

Наверное, она слишком поздно убрала свою руку.

– Спасибо, Мария Степановна, – сказал Гуревич, отступая к выходу.

– Не за что, товарищ Гуревич, – ответила она сухо, – двери парткома всегда открыты.

Он улыбнулся и исчез.

* * *

В эти скорбные дни, когда Ленинград полностью погрузился в горе, до Кати вдруг начало доходить то, о чем предупреждала ее Таточка перед первым рабочим днем. Это было стыдно, это было неправильно, но Катя вдруг начала страшно завидовать докторам и тосковать по своему теперь уже недостижимому врачебному диплому. Первые дни исключение казалось дикостью, которая просто не может быть не исправлена. Катя была уверена, что маститые профессора заступятся за Таточку, они ведь бывали в доме, сиживали за столом, произносили трогательные тосты за любимую наставницу, «хирургическую мать», а потом, размякнув от вина, целовали маленькую Катю и предрекали ей блестящее будущее. Невозможно, чтобы они все это забыли, совесть и здравый смысл окажутся выше большевистской морали, медицинская общественность заступится, и их обеих восстановят, Тату на службе, а Катю на учебе. Когда стало ясно, что медицинская общественность хранит гробовое молчание, Катя стала уповать на вышестоящие партийные органы. Вдруг там сидят нормальные люди, и дрогнет у них рука подписать безумный протокол, где походя перечеркнуты две жизни без всяких разумных оснований. Только время шло, никто не звонил, и писем из высоких кабинетов не приходило. Так Катя поняла, что властям на какие-то две жизни глубоко плевать, и бороться против их произвола – только хуже себя закапывать, и приняла свою участь операционной сестры как лучшую из возможного в данных обстоятельствах.

Да, в общем, что значило крушение карьеры по сравнению с крушением любви? Сердце так болело от предательства Владика, что грустить об остальном не оставалось сил.

Со временем боль не то чтобы утихла, но надо было жить с тем, что у нее осталось, и тут, кажется, Катя совершила очередную ошибку. Не забылась в новой профессии, достойной, интересной и ответственной.

Работа в принципе ей нравилась, но ведь мечтала она не об этом. Она хотела быть врачом, ставить диагнозы и назначать лечение, может быть, заниматься научной работой, а не просто выполнять указания доктора. Врач и медсестра – это разные профессии, и мечтала она всегда о первой, а не о второй. Самое горькое, что она была совершенно не виновата в том грехе, за который ее выгнали из института. Катя хорошо училась, готовилась к вступительным экзаменам как сумасшедшая, и даже в бытность свою санитаркой старалась впитывать врачебную премудрость. Она почти ничего не понимала тогда, но примечала, как правильно разговаривать с больным, как к нему подойти, как подбодрить, слушала, как пациенты обсуждают докторов между собой, за что хвалят, за что ругают.

Тата никогда никого не просила за внучку, все испытания Катя прошла честно, и потом училась добросовестно и с энтузиазмом, в зачетке красовались только «отлично», редко-редко перемежаемые «хорошо». Ни одного долга, ни одной пересдачи, и в принципе декан курса мог бы упомянуть на собрании об этом странном обстоятельстве, как все до единого преподаватели сговорились с ассистентом кафедры хирургии Тамарой Петровной Холоденко. За все три года учебы не нашлось ни одного принципиального профессора, чтобы влепил внучке-лентяйке «неуд» по заслугам. От общественной работы она тоже никогда не отлынивала, всегда шла, куда пошлют. Сама не организовывала, это да, но если все будут руководителями, то дело никуда не сдвинется, добросовестные исполнители тоже важны. Сказал ли об этом на собрании Владик? Куда там… А, нет, зря она напраслину наводит. Отметил Владик и отличную учебу, и добросовестное участие в субботниках и других мероприятиях, только это оказалась маска хорошо затаившегося врага, чтобы втереться в доверие коллективу и там уж творить свои черные делишки. Все хорошее в Кате было напускным, а истинная суть такая, что хоть святых выноси.

– Вот так живешь-живешь, а ничего про себя не знаешь. Какие бездны… – вздохнула Катя, опуская ногу в тоннель валенка.

– Какие там у тебя бездны, – фыркнула Тата, держа наготове другой оренбургский платок, белую паутинку, – на, повяжи как следует, и на сей раз постарайся не посеять. Это последний.

– Таточка, не волнуйся, пожалуйста, наш платок у Стенбока, – сказала Катя в сотый раз и улыбнулась. Она знала, что бабушка не сердится на нее за расточительность, а только делает вид, и Тата знала, что Катя не раскаивается, а только делает вид, и обеим было весело от этой игры, – и мне кажется, что сейчас его нужда больше нашей.

– Это уж точно, – фыркнула Тата, – я вообще не понимаю, чего добивается этот идиот. Хочет слезть с вершины эволюции и снова ползать на четвереньках, как шимпанзе? Вчера ведь только с кровати поднялся.

Катя, аккуратно балансируя, сунула в валенок вторую ногу.

– Тата, он не виноват, что объявили внеочередные учения.

– А, ну это куда без него, действительно… Это он любит, – усмехнулась Тата, – есть упоение в бою, а когда платок вонючий вокруг поясницы повязан, как у старой бабки, так вообще.

Катя засмеялась:

– Он вернет, Таточка, наше имущество, как только полностью поправится.

– Да бог бы с ним, – отмахнулась она, – пусть бы себе оставил и сидел бы в кабинете, но нет же, дурная голова ногам покою не дает. Сам еле живой, так и всех пневмонией наградить приспичило. Вот куда он вас тащит во славу Родины, скажи, пожалуйста.

– В Токсово или в Тосно, я не запомнила. Все равно в полуторке повезут.

– Воистину, зачем география, когда есть извозчики. Ну, в кабину тебя скорее всего не пустят, да ты и сама не пойдешь… Сядьте хоть поплотнее там с девчонками в кузове. Будет если брезент, обязательно накройтесь.

– Хорошо, Таточка.

– И главное, не пей ничего горячего и горячительного.

Катя засмеялась.

– А предлагать будут, – Тата критически оглядела внучку и поправила воротник на тяжелом зимнем пальто, перешитом из старой дедушкиной шинели. В нем и в валенках Катя чувствовала себя, как рыцарь в доспехах. Но что делать, в их скромном гардеробе это была единственная верхняя одежда, не продуваемая насквозь.

Вообще, в детстве Катя помнила Тату красивой женщиной. Бабушка умела и любила одеваться, а на старых фотографиях, которые Катя любила разглядывать, пока не припрятали их подальше от чужих нескромных взглядов и на случай обыска, Тата выглядела умопомрачительно. Стилю бабушки могли бы позавидовать модные журналы, парочка которых тоже хранилась в доме, как напоминание о былых легких временах, когда выбор фасона рукавчиков являлся животрепещущей проблемой.

А шляпки у Таточки были такие, что никак нельзя было предположить, что они венчают собой умную голову хирурга. И с перьями, и с цветами, и с бантами, и крохотные, и огромные, и даже кепи.

Некоторые из этих сокровищ Кате еще довелось примерить, пока они не были обменяны на еду вместе с другими предметами роскоши.

Шло время, наряды Таточки ветшали, а те, что не рассыпались от старости, перешивались для внучки, из-за чего Катя всегда была одета если не лучше, то интереснее и изысканнее других детей, но вскоре этот источник иссяк, и для переработки осталась только одежда дедушки и отца. Из них шились добротные и невыразительные сарафаны, тяжелые пальто с негнущимися рукавами, но у многих Катиных приятелей и того не было. Острее всего стояла проблема обуви. Ступня у Кати сравнялась с Таточкиной еще в седьмом классе, а потом быстро переросла, так что она больше не могла донашивать бабушкину обувь, а новую можно было достать только по ордеру.

Пришлось им сменять золотой браслет на ботинки и туфельки для Катиной дикорастущей ноги, которая, зараза, не останавливалась, несмотря на все увещевания, и обувь изрядно жала, но Катя терпела. Слава богу, есть просторные валенки, а для работы Элеонора Сергеевна выхлопотала ей кожаные тапочки.

Главное, Катя подозревала, что унаследовала от Таточки вкус и чувство стиля, но реальность не позволяла проявить эти старорежимные качества.

Может, и к лучшему. Зато они ничем не выделяются, выглядят как обычные советские люди, в скромной одежде и поношенной обуви. Никаких буржуазных фантазий и излишеств.

– На-ка вот еще что возьми, – хитро прищурившись, Тата достала из шкафа свою беличью муфту, – вчера весь день выгуливала, чтобы нафталином не пахло.

Взяв в руки шелковистый мех, Катя на секунду вынырнула из реальности, где слово «муфта» имело отношение только к водопроводным трубам и моторам.

– Возьми-возьми, – произнесла Тата сурово, – тебе руки надо беречь, это теперь твой главный рабочий инструмент.

Катя приложила муфту к пальто и попыталась поймать свое отражение в темном окне.

– Нет, ну что это я…

– А если цыпки? – грозно перебила Тата. – Посмотрю я на тебя, как ты с цыпками будешь обрабатывать руки по методу Спасокукоцкого-Кочергина. Так что, Катерина, не спорь, а немедленно надевай.

Катя послушно сунула руки в уютную меховую трубу.

– Отлично! – Тата отступила на шаг, подставила кулачок под подбородок и уставилась на внучку, как на картину в музее. – И очень даже стильно. Дерзкий образ созвучен эпохе, символизирует преемственность поколений, союз прошлого, настоящего и будущего.

– И смычку города и деревни, – засмеялась Катя, притопнув ногой в валенке.

– И это тоже. Все, иди, а то сопреешь в помещении. Береги себя, Катенька, и помни, что я сказала насчет спиртного. Чаю еще можешь немножко выпить, если будут настойчиво предлагать, а водки прямо вот ни-ни. Никакого там «для сугреву».

– Хорошо, Таточка.

– Поверь старому человеку, на морозе очень трудно себя контролировать в этом отношении. Все тебе кажется, что ни в одном глазу, а внезапно раз, и ты уже в канаве. И снегом тебя замело.

– Какой ужас, Таточка… – засмеялась Катя.

– Ужас не ужас, а довольно популярный вид смерти у русских мужиков. Ну все, иди и будь внимательна и осторожна.

Катя вышла на площадку. Она знала, что Таточка перекрестила ей спину, и, хоть обе они не верили в бога, на душе все равно стало хорошо.

Спускаться в темноте по обледеневшим узким ступеням в негнущихся валенках было трудно, пришлось задвинуть муфту на левое плечо и крепко держаться за перила, чтобы не упасть, но, когда она вышла из дома, идти стало легче.

Улица встретила ее легким морозцем, в свете луны поднимался дым из печных труб, ровные ленты шли вертикально вверх, значит, сообразила Катя, день будет тихим и безветренным.

В темноте и холоде раннего декабрьского утра зажигались темные окна, где-то рядом зазвенел будильник, деловито хлопали двери парадных, под быстрыми шагами скрипел снег – люди собирались на работу.

Вспомнив, что сегодня вместо обычного трудового дня ее ждет приключение, Катя улыбнулась. Ей хотелось понять, на что она способна в полевых условиях. Пусть это не настоящий бой, а всего лишь учения, то есть, по сути, игра, но тоже важно. Как там Стенбок сказал, что в условиях настоящего боевого волнения они не проявят свои лучшие качества, как надеются, а, напротив, вернутся к тому уровню подготовки, который доведен до автоматизма. Не потому, что они трусы, а человеческая психика вообще так работает, и единственный способ бороться с нею – это доводить до автоматизма все профессиональные навыки.

«Автоматизм, смешное какое слово, – улыбнулась Катя про себя, – но Стенбоку подходит, он сам как автомат. Военная косточка. Если о чем-то жалеет, так это о том, что гражданский персонал не ходит строем. Интересно, кстати, как он мне платок отдаст… Он начальник клиник, а я простая медсестра, что же он придет и скажет, спасибо, Катя, за платок? Неудобно получится. Ну ладно, лишь бы помогло ему, о вещах нечего жалеть. Тата простит, раз на благое дело… Тем более для ее любимца. Кажется, она Александра Николаевича даже больше уважает, чем Воинова, хотя он и не хирург, и вообще настоящим врачом не работал никогда. Неужели в ней говорит классовое сознание, и она симпатизирует Стенбоку потому, что он из старого дворянского рода и служил в царской армии? Хм…»

Катя нахмурилась. Похоже, Таточка не настолько лишена предрассудков, как о себе думает, и аристократ ей ближе, чем безродный Воинов. С другой стороны, Стенбок при своем происхождении и подвигах в белой армии сидит на такой высокой должности только потому, что вовремя перешел на сторону красных, и там тоже, как говорят, изрядно накуролесил. Да, по официальной доктрине молодец, пошел воевать за правое дело, а по сути перебежчик, предатель. Как знать, может, большевики не победили бы, будь в белой армии поменьше таких, как Стенбок.

Александр Николаевич был суровым начальником, поэтому сплетничали о нем много, и Катя не хотела, а знала довольно подробно биографию Таточкиного любимца.

Он начинал военную карьеру не врачом, а кавалеристом, застал самый конец Первой мировой, Гражданскую начинал, кажется, у Колчака, а в девятнадцатом году внезапно поступил в РККА, где за ратные подвиги ему простили и происхождение, и службу у врагов. Перед ним открывались блестящие карьерные перспективы, но Стенбок, поправляясь в академической клинике после тяжелого ранения, вдруг решил учиться на врача и прямо в больничной пижаме отнес документы в приемную комиссию, благо она располагалась в том же здании, что его палата.

По свидетельству Таты, учеба давалась ему очень непросто, и Стенбок пошел по проторенной дорожке для троечников – стал начальником, в чем ему помогли боевой опыт и связи. Вообще мнение о нем у старшей сестры было противоречивое. С одной стороны, «ни дня не работал в клинике, специфики не знает, а туда же лезет», а с другой «стал бы идеальным начальником, если бы хоть чуть-чуть побольше был похож на человека». По единогласному мнению коллектива оперблока, чтобы выполнить последнее условие, Стенбоку была необходима женщина. Этот пункт обсуждали часто, подробно, с откровенными, а то и вовсе непристойными шуточками. Слушать их Кате было неприятно, она краснела, но в кругу операционных сестер было не принято щадить чью-то невинность. Впрочем, насколько сестрам было известно (а им было известно все), у Стенбока никого не было, ни жены, ни любовницы, ни просто дамы для встреч. По своему высокому рангу он, если бы имел семью, мог бы получить отдельную квартиру, а холостой прозябал в комнате, куда приходил только ночевать, да и то не каждую ночь. Его не любили за холодность и требовательность, но уважали, потому что Александр Николаевич при всей своей беспощадности решал проблемы, а не просто орал на подчиненных, когда те смели докучать ему своими ничтожными заботами.

Стенбок, казалось, ничуть не страдал от одиночества и своего скверного характера, и Катя, разумеется, ни капельки не была в него влюблена, но приятно было думать, что у него есть ее платок, и, может быть, повязывая целительную шерсть вокруг талии, Александр Николаевич немножко вспоминает о ней. Без всякой пошлости или романтики, а просто, что есть такая сестричка, благодаря которой ему сделалось чуть-чуть легче.

«Или я тут себе воображаю, – улыбнулась Катя, – а он сейчас держит в руках платок и удивляется: интересно, откуда у меня этот предмет гардероба? У кого я его взял? Тата права, надо мне знать свое место. Сколько таких сестер прошло перед глазами Стенбока, наивно думать, что я какая-то особенная в этой веренице. Как все, как все… Воинов намекал, что Стенбок по его просьбе ходатайствовал за меня в отделе кадров. Константин Георгиевич в академии далеко не последний человек, но и я тоже нежелательный элемент будь здоров какой. Одного авторитета Константина Георгиевича мало, пришлось тяжелую артиллерию привлечь. Другой бы начальник побоялся связываться с вычищенной дворянкой, а Стенбок рискнул. Ну и что, что не ради меня, а все равно рискнул. И, наверное, лучший способ отблагодарить его – это не навязываться со своей благодарностью, не воображать себе, будто я какая-то особенная и сумею растопить лед в его душе. Я не особенная, а он не хочет, чтобы его топили. Наверное, раз столько лет живет таким, как есть, значит, все ему в себе нравится. Он просто улыбнулся мне из вежливости, а тайный смысл вложила в эту улыбку я».

Тут дорогу ей перебежала черная кошка, поджарая, с лоснящейся в свете фонаря шерстью, и не потрусила дальше по своим кошачьим делам, а обернулась и злорадно сверкнула в темноте изумрудными глазами. Судя по хитрой мордочке, она специально ждала Катю, чтобы промчаться у нее под носом.

Катя машинально хотела плюнуть через левое плечо, но не стала. Кошка будто не пророчила беду, а предупреждала об опасности, и было бы неразумно просто так отмахиваться от ее сигналов.

Поразмыслив немного, Катя достала кусочек сала из бутербродов, которые Тата дала ей с собой в дорогу, и бросила кошке. Та чинно принялась за еду, а Катя продолжила свой путь.

«Нет, в самом деле гордыня раньше меня родилась, – весело думалось ей, – Стенбок меня в микроскоп не видит, а я волнуюсь, как он влюбится и будет страдать. Просто потому, что один раз он посмотрел на меня как человек, а не как Медуза горгона. Давно пора выкинуть из головы весь этот детский романтизм, хотя бы потому, что любовь – это фантазия, а страдания – реальность».

Тут кто-то окликнул ее по имени, от неожиданности Катя поскользнулась, зашаталась в своей негибкой амуниции, и, наверное, упала бы, если бы ее не подхватила под локоть чья-то сильная рука.

Прикосновение обожгло сквозь все слои одежды еще до того, как она узнала Владика.

– Катя, – повторил он тихо.

Она вырвала руку:

– Доброе утро и всего хорошего.

– Катя, Катя, подожди, – он пошел с ней рядом, – я так давно хотел поговорить с тобой…

– Зачем?

Владик пожал плечами.

– По-моему, между нами не осталось никаких спорных вопросов, – отчеканила Катя.

Она давно репетировала эту фразу. В первые дни после собрания находила горькое и ненадежное утешение, представляя, как Владик будет умолять о прощении, а она останется тверда и непреклонна. Правда, она никогда не думала, что картины эти шагнут из воображения в реальность.

– Я давно хотел поговорить с тобою, – сказал он тихо, – почти каждый день даю крюк, чтобы тебя увидеть, а встретил только сейчас.

– Я часто дежурю, – процедила Катя, – почти не бываю дома.

Пришлось изо всех сил сжать кулаки под муфточкой, стиснуть зубы, лишь бы только не выдать своего волнения, лишь бы только он не понял, что сердце ее рвется из груди, колотится, огромное, где-то в горле, а в животе, наоборот, сосущая тоскливая пустота. И сколько ни повторяй себе, что это не любовь, а вегетативная реакция, ни черта не помогает.

– Я так хотел увидеть тебя, – Владик протянул ей руку в вязаной перчатке с аккуратной детской штопкой, отчего Кате сделалось совсем тяжело. У подлецов и предателей не бывает таких штопок.

– Увидел? Уходи теперь.

– Слушай, я не буду оправдываться, – сказал Владик тихо, – я поступил как подлец, и оправдания тут никакого нет.

– Так точно, – буркнула Катя.

Они вышли на Литейный. Фонари тут светили ярче, и Катя заметила, что Владик одет слишком легко для ленинградской зимы, и почти физически почувствовала, как от холода сводит у него пальцы в растоптанных ботиночках.

«Он тебя предал, дура!» – мысленно цыкнула на себя Катя, но все же прибавила шагу, чтобы Владик хоть немного согрелся от движения.

– Катя, я не мог поступить иначе. Точнее, не имел права.

– Что сделано, то сделано, – сказала она. На душе стало спокойнее и горше. Теперь рядом с нею шел не идеальный возлюбленный и не злобный предатель, а просто человек, в чем-то такой же, как она, в чем-то совсем другой.

– Я ведь отвечаю не только за одного себя, – вздохнул Владик, – у меня на руках мать и сестренка с пороком сердца.

– Ты не говорил.

– Я никому об этом не говорю. Видишь ли, мы писали в анкетах не совсем…

Катя все поняла и резко приказала ему замолчать.

Владик повиновался. Несколько шагов прошли в тишине.

– Я не мог рисковать ими, не имел права, – повторил он.

– Я понимаю. Прости, мне пора на трамвай.

Владик крепко взял ее за руку:

– Остановись, пожалуйста. Поговори со мной.

Катя хотела сказать, что спешит, но на самом деле времени у нее оставалось предостаточно. На улице становилось все больше народу, и, чтобы не стоять на пути, Катя с Владиком зашли в арку, такую длинную, что казалось, на другой стороне ее ничего нет.

– У меня не было выбора, – упрямо повторил Владик, – мама с сестрой не перенесут, если…

Он замолчал, не желая произносить вслух слова «арест» и «ссылка».

– В конце концов, ты нас предупредил, – вздохнула она, – за это спасибо.

– Это все, что я мог. Катя, подумай, ведь если бы я отказался выступить на собрании, это ничего не изменило бы в твоей судьбе. Тебя бы все равно исключили!

– Как знать…

– Ну отказался бы я тебя изобличить, это сделал бы кто-то другой.

– Да, всегда находится кто-то другой.

– Всегда.

Катя усмехнулась:

– Только тогда на собрании выступал не кто-то другой, а ты.

– Я не имел права поступить иначе.

– Ну а вдруг бы нас с Таточкой оставили, если бы ты заступился за нас?

– Ты сама в это не веришь.

– Ладно, извини. Просто противно, как мы все знаем, что от нас ничего не зависит.

– Это и правда так, Катя.

– Да-да. Могущественный кто-то другой, всегда готовый сделать подлость вместо тебя. Только знаешь что, Владик? Мы и есть этот кто-то другой.

– Ты права, Катя. Во всем права.

Владик смотрел на нее, но она ничего не могла прочесть в его глазах в темноте арки.

Он снял перчатку, легонько прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке, прежде, чем она успела его остановить:

– Я так соскучился по тебе.

– Все, Владик, мне пора, – Катя решительно отступила.

– Подожди, постой!

– Что еще?

Он попытался взять ее за руку, но Катины ладони были надежно спрятаны в муфточке. Тогда он придержал ее за плечо и приблизил лицо так близко, что стороннему наблюдателю показалось бы, что они целуются. Сердце Кати сжалось сильно и болезненно, ведь они в самом деле могли бы целоваться. Должны были это делать по праву юности, радостно, самозабвенно и ничего не боясь…

– Будь очень осторожна, – шепнул Владик ей в самое ухо, – сидите с Тамарой Петровной тише воды ниже травы. Будут высылать из города.

– Что? – от неожиданности Катя дернулась, стукнулась затылком о заиндевевшую стену.

– Тише, тише, – Владик шипел, как змея, – будут высылать бывших из-за Кирова. Поэтому ведите себя так, будто вас нету, ничем не напоминайте о себе, тогда, даст бог, не попадете в списки. Главное, не конфликтуйте с соседями, потому что по их доносам загребают в первую очередь.

– Да господи, сколько уже можно!

Владик наконец отступил.

– А конца этому не будет, – сказал он спокойно и просто.

Кате стало вдруг так горько и противно, что она побежала на трамвай, даже не посмотрев, ее ли это номер.

К счастью, оказался нужный. Мороз изукрасил окна ледяными узорами, в которых просматривались то ли пальмовые ветви, то ли океанские штормы, и не было видно, смотрит ли Владик ей вслед.

«А я не поблагодарила его за то, что предупредил, – подумала Катя с раскаянием, – человек ведь рисковал, и вообще оказался не подлец, только что это меняет. Я даже не знаю, легче ли мне от этого или наоборот. Дело сделано».

Трамвай шел, качаясь и поскрипывая, Катя крепко держалась за поручень и не могла понять, влюблена ли она до сих пор. Кажется, да, но все сердечные переживания отступили перед предчувствием неумолимых и страшных перемен.

Катя сама удивлялась, как спокойно сделалось у нее на сердце. Она грустила о том, что любовь не сбылась, не случилась жизнь не с Владиком даже, а с тем человеком, которым он мог бы быть в другие времена, в которые не пришлось бы делать беспощадный выбор между одним предательством и другим. Нет, судьба всегда была сурова к влюбленным, всегда приходилось выбирать между любовью и богатством, любовью и победой, между любовью и жизнью, в конце концов, но так, что или предай невесту, или предай мать, такое, кажется, впервые в истории.

Катя знала, что Владик не врет и даже не преувеличивает цену своего предательства. Наоборот, благодаря сегодняшнему разговору объяснились некоторые странности, которые она до сих пор или не понимала, или истолковывала неверно. Владик никогда не рассказывал о своей семье, однокурсники знали о нем только официальную информацию, что он крестьянского происхождения, отец был красноармейцем и погиб в Гражданскую, после чего мама переехала в город и стала швеей. Кате вообще до социального происхождения возлюбленного было мало дела, она, воспитанная убежденной демократкой Таточкой, считала, что значение имеют только личные достижения человека, а никак не его родословная, или национальность, или другие обстоятельства, над которыми он не властен. В их маленькой семье снобизм считался не милым чудачеством, а серьезным пороком. Катя собственными глазами видела, что Таточка, в отличие от многих других преподавателей, которые, кстати сказать, прекрасно остались на своих рабочих местах, усердно занимается с ребятами из рабоче-крестьянской среды, помогает им устранять пробелы в образовании и воспитании очень мягко и тактично. Видела Катя и то, что это дает свои плоды, самые дремучие студенты делают отличные успехи, если преподаватель говорит, что верит в них, и нормально объясняет материал. Видела она и как обласканные детки маститых профессоров даже не пытались постичь премудрости науки, получали зачеты исключительно за громкую фамилию и прекрасно остались в институте. За семейственность и кумовство пришлось отдуваться только бабушке и внучке Холоденко, потому этих опаснейших пороков у них было как раз столько, сколько нужно. То есть без связей в высоких кабинетах.

«Ну да не об этом сейчас, – усилием воли Катя вынырнула из потока жалости к себе, – суть в другом. Всегда меня удивляло, что Владик слишком уж уверенно держится для крестьянского сына. Манеры прекрасные, чистая речь, общая культура… Ну, знания он в школе мог впитать, ничего особенного, но манеры видно, когда с пеленок тебе привили, а не когда ты их на каких-нибудь курсах красных дипломатов приобрел. Когда мы с ним начали встречаться, я думала, что он меня не знакомит с матерью потому, что не уверен в серьезности своих намерений, сердилась даже немножко на него, а, видно, он просто боялся, что если я увижу его маму, то сразу пойму, что крестьянским происхождением там даже не пахнет».

В этом открытии для Кати не было в общем ничего особенно удивительного. Она знала, что в первые годы после революции многие пользовались неразберихой и делали себе новые биографии. У заметных фигур вроде крупных политических деятелей или фабрикантов не получалось ускользнуть, а эксплуататоры помельче рангом поправляли биографии себе и особенно своим детям. Например, сын помещика Петра Орлова становился сыном мужика Петра Орлова, благо многие крестьяне носили фамилии своего помещика, и для того, чтобы вывести обманщика на чистую воду, требовалась скрупулезная проверка, коей чекисты себя обычно не утруждали.

В последующие годы так поступить было уже невозможно, но кто успел, рискнул нырнуть в эту мутную водичку, тот официально избавился от родства с таким опасным элементом, как белогвардейцы, аристократы и капиталисты.

Семья Владика, стало быть, успела. Интересно, когда Владик узнал правду? В детстве или только сейчас? Как он сделался комсомольским богом, по зову сердца, искренне веря в светлое будущее или маскировался сразу, рассудив, что тайну надо прятать на самом видном месте, и никто не заподозрит в пламенном большевике отпрыска дворянского рода…

Наверное, сам уже понял, что ошибся, коса косит все вершки, уцелеют лишь те, кто пресмыкаются, держатся в темных норках, у самых корней.

Если бы он посмел защитить Катю с Таточкой, сразу, может быть, ничего и не случилось бы. Выступил бы парторг института, пожурил Владика за политическую близорукость и отсутствие классового чутья или еще за какой-нибудь столь же бессмысленный порок, и в своей добродушной манере живо доказал бы, что семейство Холоденко необходимо выкинуть из института, вон как они тлетворно влияют на наших лучших товарищей, которые за частным не видят общего, за личным – общественного. Ах, молод еще наш дорогой комсорг, молод и наивен, не понимает, как может быть коварен враг… Просто парторг был не совсем конченый, не хотел сам позориться перед докторами на трибуне с подобными речами, вот и выставил комсомол впереди себя. Но если бы Владик отказался, то ничего, выступил бы лично. Их с Татой все равно вычистили бы, а за Владиком установили наблюдение, чтобы выяснить, откуда он взялся, такой дерзкий. Нашли бы маму, сестру, проследили бы за ними, расспросили друзей и соседей, и прекрасно выяснили бы, что все трое – не те, за кого себя выдают. А дальше лагерь, в лучшем случае ссылка, но для человека с пороком сердца никакого лучшего случая нет.

Трамвай сильно тряхнуло на повороте, Катя едва удержалась на ногах.

«Нет, Владик не подлец, – вздохнула она, – а я не безвинная жертва. Просто так уж получилось, что мы влюбились друг в друга, когда любить нельзя. Нельзя ни в коем случае, потому что все твои сильные чувства становятся поводом для подлости».

Она аккуратно, стараясь никого не толкнуть, протиснулась поближе к дверям. Сердце, затрепетавшее было при виде Владика, совершенно успокоилось и билось ровно и тяжело.

* * *

Элеонора вместе со всеми возмущалась воинственным пылом Стенбока, при любой возможности отправлявшего гражданский персонал на военные игры и учения, но в глубине души ей нравились эти походы. Невольно вспоминалась юность в подвижном госпитале, когда Костя для нее был еще не Костя, а доктор Воинов и Константин Георгиевич, и сама она еще не наделала ошибок и не знала о том, что впереди бездна.

Нравилось, как хлопает заиндевевший брезент госпитальной палатки, как тянет дымком от походной печки, как бегают и суетятся молодые сестры, так что даже суровый Стенбок не может обуздать их жизнерадостную бестолковость.

У Элеоноры всегда было наготове несколько биксов со списанными инструментами и перевязочным материалом для имитации работы полевого госпиталя, и, пожалуй, участие сестер в учениях было единственным вопросом, по которому она никогда не спорила со Стенбоком.

Сегодня она решила дать покомандовать Любочке Вавиловой, расторопной и сообразительной сестричке. Пусть девушка почувствует вкус руководящей работы, покажет, на что способна в качестве старшей сестры полевого госпиталя, и можно будет рекомендовать ее в кадровый резерв, если она хорошо справится.

От докторов поехал Воинов, из солидарности с женой и для подстраховки Стенбока, у которого еще полностью не прошли боли в спине, пара молодых хирургов и неожиданно Гуревич.

Элеонора изумилась было, встретив на сборном пункте его неприкаянную фигуру в военной форме, которая всегда сидела на нем как на корове седло, а сегодня на морозе особенно, но, когда Антипова, проходя мимо, громко фыркнула и отвернулась, сообразила, в чем тут дело.

Хирургический инструментарий требует тщательного ухода, в частности скальпели нуждаются в заточке точно так же, как обычные ножи. Но если тупой кухонный нож причиняет всего лишь неудобства хозяйке, то неправильно заточенный инструмент может поставить под угрозу успех всей операции. Особенно если это операция на глазах, которая выполняется с микронной точностью.

При царском режиме в академии существовала специальная графа расходов на правку инструментов, но в смутные годы она куда-то исчезла и потом так и не возобновилась.

Элеонора с Татьяной Павловной чуть не охрипли, доказывая необходимость специалиста, но бухгалтерия была непреклонна. Объем работ не таков, чтобы выделять ставку или даже половинку, а другие формы оплаты попахивают нэпом или чем-то даже похуже. Лучше уж вы как-нибудь тупым инструментом поработайте, чем нас обвинят в идеологической диверсии.

Пробить эту стену не удалось, но, к счастью, старый скальпелист Теодор Иванович не оставил хирургический блок на произвол судьбы. Какое-то время ждал, пока с ним заключат договор, но позже смирился и продолжал ходить в академию на общественных началах, с немецкой пунктуальностью появляясь каждый второй четверг месяца у Элеоноры и каждый третий – у Татьяны Павловны.

Его встречали как самого дорогого гостя. Доктора собирали конвертик, сестры доставали шоколадку или кулек с конфетами для маленькой правнучки, но все понимали, что Теодор Иванович приходит не только и не столько за деньгами. Ему важно было знать, что он нужен, что его искусство востребовано, что, когда Гуревич возвращает человеку зрение, в этом есть доля труда старого мастера. Да, сейчас доктора платили ему из своего кармана, но Теодор Иванович приходил и в те времена, когда никто ничем не мог с ним поделиться. Это было не просто взаимовыгодное сотрудничество, а символ, доказательство того, как люди, несмотря на бюрократические препоны, объединяются для спасения других людей.

В общем, скальпелист пользовался в академии огромным уважением. Элеонора старалась лично его встретить, подвести к заранее подготовленному инструменту, а после работы обязательно напоить чаем и побеседовать.

Если Элеонора была занята на операции, потому что политес политесом, а в экстренной хирургии ты своим временем располагать не можешь, то поручала встретить Теодора Ивановича кому-то из свободных сестер. Все они любили старика, и никаких проблем с этим не возникало. Наоборот, Элеоноре казалось, что скальпелисту гораздо больше нравится, когда его обихаживает юная хорошенькая Люба, чем скучная женщина средних лет.

Прошлый четверг выдался сумасшедшим даже по меркам экстренного хирургического блока. Дежурная смена с ночи оставила две непроходимости и один аппендицит, который надо было как-то между этими непроходимостями воткнуть, и, как будто мало этого, в приемный покой доставили прободную язву, которую начальник кафедры госпитальной хирургии требовал немедленно взять на стол, чтобы успеть выполнить резекцию желудка, пока не прошло шесть часов с момента перфорации.

Элеонора крутилась как белка в колесе. Аппендицит удалось сбагрить Татьяне Павловне в обмен на две ампутации, плотно занять все три свои стола и отзвониться в бюро госпитализации, чтобы в ближайшие три-четыре часа не везли к ним острую хирургическую патологию. Сама Элеонора встала на резекцию желудка, Любочку отправила на одну непроходимость, а на вторую хотела поставить Антипенко, но та сказала, что сегодня дежурит сутки, поэтому в течение дня имеет право отдохнуть. Что ж, формально она была права, и на непроходимость отправилась другая сестра, тоже дежурящая сутки, но более сговорчивая, а Елене Егоровне было поручено встретить скальпелиста.

Как на грех, все три операции затянулись, и когда пришел Теодор Иванович, то в сестринской его никто не ждал. Знакомый со спецификой работы, он немножко посидел на скамеечке в коридоре, потом аккуратно, со всей возможной деликатностью постучался в комнату отдыха, где Антипова как раз распивала чаи с санитаркой.

В ответ на его робкое приветствие она рявкнула: «Вы что, не видите, у нас обед! Закройте дверь и ждите!»

Теодор Иванович повиновался. Вероятно, он решил, что его просят подождать секунд тридцать, пока хозяйка кабинета не проглотит кусок, который уже положила в рот, но время шло, а к нему никто не выходил.

Наоборот, дверь даже не думала открываться, и за нею слышался веселый смех, звон чашек и приятная беседа. Скальпелист посидел пять минут, посидел десять, но когда время ожидания перевалило за полчаса, он решительно поднялся. По счастью, в этот момент в операционной появился Гуревич, который специально прибежал из отделения, чтобы повидаться с Теодором Ивановичем и обсудить с ним заточку одного хитрого инструмента.

Увидев изумленное лицо старого мастера и вникнув в ситуацию, Гуревич пришел в ярость. Он ворвался в комнату отдыха как ангел с карающим мечом и наорал на Елену Егоровну с такой силой, какой никто не предполагал в этом веселом добрейшем человеке. Потом Гуревич признался Элеоноре, что только каким-то чудом удержался от того, чтобы не выплеснуть в лицо Антиповой ее «поганый чай», но словесных оскорблений не пожалел. В числе прочего заявил: за одного Теодора Ивановича дадут тысячу таких хамок, как Антипова, и то никто не возьмет, что место Елены Егоровны в свинарнике, а не у операционного стола, и вообще она для коллектива хуже трахомы. Выдал еще парочку прискорбных эпитетов и дерзких метафор, а в конце пообещал, что если Теодор Иванович больше не захочет к ним приходить, то Елена Егоровна будет сама править скальпели о собственные мозги, которые у нее тверже точильного камня и ни на что другое все равно не годятся.

Теодор Иванович сам был не рад, что сделался косвенной причиной такого скандала, одергивал расходившегося доктора, улыбался Елене Егоровне, и в конце концов Гуревич выдохся, признал, что малость погорячился, и даже извинился за обидные слова, но Антиповой этого показалось недостаточно. Как только Теодор Иванович отправился точить инструмент, а Гуревич принимать пациентов, она полетела к Стенбоку, а, встретив довольно прохладный прием, от него сразу к Павловой.

В ее изложении ситуация выглядела так: к Гуревичу непонятно зачем пришел какой-то приятель, чтобы обтяпать какие-то мутные делишки, а когда добросовестная медсестра Антипова указала посетителю на дверь, ибо в оперблоке посторонним находиться строго запрещено, о чем, кстати, на двери имеется соответствующая надпись крупными красными буквами, так вот, когда Елена Егоровна всего лишь выполняла свои прямые обязанности, Гуревич на ровном месте взбеленился, оскорбил ее и в целом повел себя как настоящий барин и эксплуататор.

Если бы события происходили в менее напряженное время, то Антипова разогнала бы этот эпизод до общего собрания коллектива, но сейчас вся общественная деятельность была сосредоточена вокруг убийства Кирова, и обошлось локальными мерами. Павлова вызвала к себе участников конфликта и Элеонору, как начальницу подразделения, в котором произошло это дикое надругательство над трудовым элементом. Гуревич с Элеонорой плелись понуро, Антипова – лучась злорадством, но события приняли довольно неожиданный оборот.

Павлова хмуро заметила, что Теодор Иванович весьма ценный специалист, без помощи которого встанет работа хирургического блока, о чем операционная сестра могла бы знать, на что Антипова задала вполне резонный вопрос: «А где это написано?» У нее есть профессиональные обязанности, которые она выполняет, а если кто-то превращает оперблок в частную лавочку, то она в этом участвовать не собирается. И уж точно не позволит, чтобы на семнадцатом году советской власти ее унижали, как последнюю дворовую девку. «Нет у нас больше господ и эксплуататоров трудового народа, пора бы запомнить!» – С этими словами Антипова кинула на Гуревича такой испепеляющий взгляд, что Элеонора почти почувствовала запах гари от несчастного доктора.

Риторика была безупречная, и Элеонора приготовилась как минимум к выговору для них обоих, но Павлова внезапно заявила, что в первую очередь сотрудники должны заботиться о здоровье трудящихся, а все остальное далеко потом. Если для нормальной работы операционного блока необходимо нарушить некоторые инструкции, то надо совершенствовать инструкции, а не следовать несовершенным правилам. «И запомните, Елена Егоровна, когда человек плохо работает, то он в каждом сотруднике видит барина и эксплуататора, а не товарища по коммунистическому труду!»

Выпустив эту парфянскую стрелу, Павлова распахнула дверь, и все трое покинули ее кабинет, Антипова в ярости, а Элеонора с Гуревичем в состоянии легкого шока.

Победа, впрочем, оказалась мнимой. С фланга зашел Стенбок и объявил Гуревичу устное предупреждение, рассудив, что оба участника конфликта вели себя по-хамски, но если женщине без высшего образования подобную несдержанность можно простить, то для доктора она совершенно недопустима. Советский врач обязан держать себя в руках и сохранять хладнокровие в любых ситуациях. Например, на учениях.

– Чтобы я не думал, что глазной врач в тылу отсидится в случае чего, – вздохнул Гуревич, подсаживая Элеонору в кузов, – должен я узнать, что такое военно-полевая хирургия.

– Какая жестокость, Лазарь Аронович, – поддакнула она, пересчитывая биксы с материалом.

– Не говорите, Элеонора Сергеевна, не говорите! Что такое военно-полевая хирургия… Я в армии фельдшером служил с шестнадцатого года, конечно, я не знаю, что такое военно-полевая хирургия. Не имею ни малейшего понятия.

– Ах, Лазарь Аронович, оставьте ваш сарказм, много воды утекло с тех пор, как вы были на театре военных действий. – Костя последним запрыгнул в кузов. – Эвакуация «во что бы то ни стало» устарела, сейчас во главу угла ставится концепция раннего оперативного вмешательства, в том числе и благодаря скромным усилиям вашего покорного слуги. Так, девушки и молодые люди, брезента нет, поэтому садимся поплотнее.

Элеонора с удовольствием притулилась к теплому и мягкому боку Татьяны Павловны, другой рукой обняла Любочку Вавилову и порадовалась, что место в кабине единодушно уступили Елене Егоровне.

– Знакомо вам, Лазарь Аронович, понятие золотого часа? – не унимался Костя.

– Конечно. Это когда все дела на службе переделал и пьешь чай перед тем, как пойти домой.

– Гипотеза интересная, но нет. Золотой час – это краткий промежуток времени после поступления, когда благодаря компетентным и энергичным действиям медперсонала пострадавшего еще можно спасти. Сами видите, Лазарь Аронович, не зря вас Стенбок на учения отправил.

– Не зря, ох, не зря, – хитро прищурившись, Гуревич похлопал себя по левой стороне шинели, – а когда увидите, что я принес, то поймете, что еще более не зря.

На месте работа быстро закипела. На отведенной им лесной полянке быстро вырос брезентовый шатер, затопилась походная печка, сестры поставили операционные столы и разложили инструменты.

Элеонора заметила, что Люба командует грамотно и четко, но без высокомерия, не забывает похвалить и подбодрить. Единственное, в чем ее можно было упрекнуть как руководителя, это отношение к Антиповой как к слепому пятну. Елена Егоровна не просто отлынивала от работы, но всем своим видом демонстрировала, что не собирается подчиняться таким наглым выскочкам, как Любочка. А если такие ленивые и жадные до власти бабы что и умеют делать хорошо, так это как раз демонстрировать презрение.

Любочка чувствовала, что если надавит, то вместо тихого саботажа получит откровенный бунт, подавить который у нее нет ресурсов, и в результате ее авторитет рухнет, поэтому просто делала вид, будто Антиповой не существует. Что ж, тоже решение, и, пожалуй, верное для руководителя на один день. Скорее всего, сама Элеонора на Любочкином месте поступила бы так же, как, впрочем, и любая старшая сестра при нормальной организации труда. Просто при нормальной организации труда тихий саботажник получает предупреждение, а потом, если не исправляется, следует увольнение, но сейчас избавиться от нерадивого сотрудника, только если он не из бывших и не троцкист, практически невозможно. Приходится бить врага его же оружием, отвечать доносом на донос, в ответ на безумную риторику выдумывать еще более безумную.

С тяжелым вздохом Элеонора взяла два ведра и подала греющейся возле печки Антиповой.

– Наберите, пожалуйста, снега и растопите.

– Зачем? – Елена Егоровна пожала плечами. Она была красивая женщина, еще молодая, с хрупкой мальчишеской фигуркой. Лицо с правильными чертами и высокими скулами, густые волосы, все было при ней, но почему-то ею не хотелось любоваться, как другими красавицами. Было в ней что-то неправильное, тревожное, и не только стервозные губки бантиком. Слишком большая голова, слишком мощная и жилистая для таких хрупких плеч шея… Бывают такие люди, будто созданные из не подходящих друг другу деталей, и ничего в этом нет ужасного, мало ли как распоряжается природа, что там далеко ходить, у самой Элеоноры бедра были непропорционально широки, а у Катеньки Холоденко ступня выросла почти мужская, что причиняло ее бабушке невыносимые страдания. Мало на свете классически прекрасных тел, но мощная шея Антиповой почему-то вызывала чувство тревоги и неприязни.

Элеонора громыхнула ведрами, которые Елена Егоровна не спешила забирать у нее из рук, и сказала:

– Подите за снегом, будьте добры.

– Зачем?

– Нужен кипяток.

– Зачем?

Элеоноре невыносимо захотелось повторить вспышку Гуревича, но Стенбок, черт подери, был прав. Что простительно малограмотной хамке, то недопустимо для бывшей княжны.

– Вы не знаете, зачем нужен кипяток в подвижном госпитале?

– Так не по-настоящему же все.

– Учения настолько приближены к боевым действиям, насколько возможно, – отчеканила Элеонора, – поэтому идите и сделайте кипяток.

– Почему я?

Вопрос был ожидаем. Элеонора уже открыла рот объяснить почему, но тут в голову пришла счастливая мысль.

– Елена Егоровна, – сказала она громко, – как вы думаете, далеко бы продвинулась армия, если бы каждый солдат в ней спрашивал «зачем?» и «почему я?». Армия, товарищ Антипова, основана на беспрекословном выполнении приказов, и эти военные игры проводятся не только чтобы обучить вас работать в полевых условиях, но и чтобы выработать в вас образ действий военного времени, то есть быстрое и оперативное исполнение приказов старшего по званию. В боевой обстановке от этого без преувеличения зависит жизнь ваша, ваших боевых товарищей, а также раненых и больных. Поэтому, кстати, саботаж карается наравне с дезертирством.

Антипова поджала свои губки, не спеша завязала платок, застегнула тулупчик и нога за ногу отправилась к опушке леса собирать снег.

Элеонора перехватила взгляд Любы и улыбнулась, подумав: «Еще немного тренировки, и по части демагогии я заткну за пояс саму Павлову».

Подняв воротник пальто и натянув вторую пару рукавичек, она вышла из палатки.

В лесочке кипела жизнь. Между деревьями вдалеке бегали фигуры красноармейцев, свистели над головами учебные гранаты, разведчики в белых маскировочных халатах сливались с местностью, но их все равно было видно очень отчетливо. Сильным уверенным шагом шли лыжники, и, глядя на них, Элеонора пожалела, что забросила это увлечение после рождения сына. Ах, сейчас бы пробежаться, ветер в лицо, лыжи поют на укатанном снегу…

Тут начали поступать условно раненные бойцы. Кто-то шел сам, кого-то везли на саночках, кого-то тащили на носилках.

Элеонора с некоторой даже ревностью отметила, как быстро и аккуратно Катя Холоденко накладывает повязки, даже такие сложные, как шапочка Гиппократа и повязка Дезо. Если бы речь шла не о повязках, Элеонора назвала бы произведения Катиных рук модненькими и даже щегольскими. Видно было, что Кате нравится и сама работа, и то, как хорошо она у нее получается. Элеонора заметила, что утром девушка была бледна и задумчива, а сейчас раскраснелась, разулыбалась, сняла половину слоев одежды, навьюченных на нее заботливой бабушкой, ибо бабушкам сам бог велел кутать внучат, даже если они знаменитые на весь мир хирурги и прекрасно осведомлены о пользе закаливания.

– Осторожнее, Катенька, не простудись, – улыбнулась Элеонора.

– Не волнуйтесь, мамаша, не дадим такой красавице замерзнуть, – сверкнул косеньким зубом молодой боец, которому Катя накладывала колосовидную повязку прямо поверх шинели, – согреем небось.

Элеонора сдвинула брови:

– Держите себя в руках, товарищ красноармеец! – но почему-то на душе стало тепло оттого, что ее назвали мамашей.

Условно раненные прибывали, и под навесом, где был развернут перевязочный пункт, становилось все веселее. Бойцы отчаянно флиртовали с сестричками, и Элеонора видела, что никакие насупленные брови не в силах это остановить. Ребята выпрямляли спины, вздергивали подбородки, бросали на девушек томные и горячие взгляды, а те, кому выпал жребий изображать тяжело раненных, лежали на брезенте перед госпитальной палаткой и ежесекундно подзывали сестер слабыми голосами.

Убедившись, что Любочка справляется с работой, Элеонора, воодушевленная тем, что ее произвели в мамаши, осталась наблюдать за перевязочным пунктом, чтобы немедленно пресечь любую развязность со стороны бойцов. «Даже в нынешние свободные времена есть границы, – подумала она чопорно, как настоящая мамаша, – словесный флирт ради бога, распускание рук в любой форме – категорическое нет».

Костя, как самый опытный хирург, стоял на медицинской сортировке, то есть носился по поляне, осматривая вновь прибывших и определяя, кого куда.

Подбежала Любочка, очень серьезная и очень хорошенькая в этой своей серьезности. Элеонора сказала, что она молодец, все делает правильно, но пусть готовится к тому, что поток пострадавших возрастет. Ибо Стенбок если проводит учения, то проводит их на всю катушку. Перевязочного материала на всех не хватит, поэтому пусть Антипова потихоньку снимает повязки с тех, кому уже оказали помощь, и скатывает бинты для повторного использования.

Подошел Гуревич, потирая руки в огромных пушистых варежках, и остановился рядом с Элеонорой.

– Как хорошо, когда это только игра, – он рассеянно улыбнулся, прищурив свои бездонные черные глаза, – а когда не игра, то не так хорошо.

Она кивнула.

– Так и не смог привыкнуть, – продолжал он, – мужики молодые, красивые, им бы пойти поесть, погреться, что-то сделать хорошее, девушку порадовать, а нет, остаются лежать на поле боя холодной мертвечиной и даже похоронить сами себя не в состоянии. Зачем? Ради чего?

– Я не знаю, Лазарь Аронович.

– И я не знаю. Но весь мир имеет, видимо, какую-то причину считать, что война это не безумие.

Она пожала плечами.

– О, смотрите-ка, кто пожаловал, – Гуревич радостно рассмеялся и указал рукой на просеку, по которой к ним приближались два всадника.

Это оказались Стенбок на вороном тонконогом коне, в котором более искушенный человек, чем Элеонора, увидел бы хорошую породу, и, неожиданно, Мария Степановна на гнедой лошадке с белой звездочкой во лбу.

– Здравия желаю, – сказал Александр Николаевич, не спешиваясь, – доложите обстановку. Как вы справляетесь с потоком пострадавших?

– Спасибо, Александр Николаевич, все в порядке, – сказала Элеонора.

– В штатном режиме, – добавил Гуревич.

– Как личный состав? Не замерз? – спросила Павлова, пригибаясь к шее своей лошадки и похлопывая ее по упругой блестящей щечке.

Вспомнив, что сегодня командует не она, Элеонора вызвала из палатки Любочку. Та, неумело вытянувшись по стойке «смирно», доложила обстановку.

– Вольно, – кивнул Стенбок, – и доведите до личного состава, что скоро подвезут котловое.

Когда Люба убежала, Костя подошел к Александру Николаевичу. Конь Стенбока фыркнул, как-то очень по-человечески вздохнул и переступил копытами.

– Александр Николаевич, вы не рано сели в седло? – спросил Костя негромко. – Смотрите, как бы у вас позвоночник в сапоги не высыпался.

– Не беспокойтесь, Константин Георгиевич, я всегда отлично чувствую себя верхом, – процедил Стенбок.

– А я вот как собака на заборе, – засмеялся Костя, – последний раз сидел на коне, дай бог памяти, в восемнадцатом году.

– Давненько.

– Да, точно, как раз навещал Элеонору Сергеевну в госпитале.

– Вы были ранены? – спросила Павлова.

Элеонора покачала головой:

– Нет, всего лишь тиф.

Она зажмурилась, и воспоминание будто ударило под дых, будто она провалилась в ту палату, увидела белый в трещинах потолок и стакан на тумбочке, свою исхудалую руку на вытертом до веревочной основы одеяле, даже запах карболки причудился, и тут же возникло лицо Кости, тогда еще доктора Воинова и Константина Георгиевича, молодое, веселое, и, конечно, это был обман памяти, но во взгляде его промелькнуло что-то кроме сострадания…

Господи, неужели это было пятнадцать лет назад? А такое чувство, будто бы вчера, или вовсе не было, или было с кем-то другим…

Стенбок повернул своего коня в сторону перевязочного пункта, откуда доносилась приятная симфония из напористого юношеского смеха и смущенного девичьего хихиканья.

– Отставить разговорчики! – зычно крикнул он. – Уверяю, в боевой обстановке вам будет не до смеха!

Бойцы тут же притворились умирающими, а сестры вытянулись по стойке «смирно». Наверное, Элеоноре показалось, померещилось от искрящейся влюбленности всех во всех, но Стенбок надолго задержал взгляд на Кате Холоденко. Что ж, настоящий русский офицер, коим Стенбок сегодня выглядел на все сто процентов, выбрал бы именно такую девушку, наивную, чистую, тихую, но скорую в работе.

«Да нет, глупости какие, – поморщилась она, – он старше ее на… какая разница на сколько, когда он меня старше! А я, видно, старею, раз начинается любовный бред по доверенности. Катя умная и достойная девушка, а Стенбок старый сухарь и нетерпим к своим порокам так же, как и к чужим. Пусть она понравилась ему, это ясно видно, но соблазну он не поддастся».

Стенбок тем временем объехал перевязочный пункт.

– Возвращайтесь к работе, – произнес он наконец, – и, ради бога, отнеситесь к ней серьезно, ибо в настоящей боевой обстановке вы будете лихорадочно вспоминать уроки сегодняшнего дня.

Костя улыбнулся:

– Вот не сидится человеку в мирной жизни.

– Скоро кашу привезут, – повторила Павлова. В коротком тулупчике, галифе и сапожках, раскрасневшаяся, радостная, она выглядела совсем на себя не похожей.

Стенбок прогарцевал по поляне. Он так безупречно держался верхом, что сразу становилось понятно – это не рисовка, а многолетняя, доведенная до автоматизма привычка. Если про Павлову можно было сказать, не сильно преувеличив, что она родилась в седле, то Александр Николаевич составлял с конем единое целое, как кентавр.

«С такой посадкой можно сразу расстреливать, как царского офицера», – хмуро подумала Элеонора.

Гуревич тем временем опасливо приблизился к парторгу. Лошадка ее стояла смирно, только время от времени помахивала хвостом, кивала головой и протяжно вздыхала, как старшая сестрица, которую заставляют развлекать малышей на именинах братика.

– Помочь сойти? – спросил Гуревич и протянул руки к Павловой.

Она покачала головой:

– Спасибо, но у вас тут ничего такого не вижу, с чего бы я могла обратно сесть. Все же я уже не так молода, как в Гражданскую, с земли не запрыгну.

– Я подставлю вам спину, как верный оруженосец.

Павлова засмеялась, снова сделавшись совершенно не похожей на себя:

– Отставить Средневековье! Слушайте, не знаю, как вы, а я так рада, что поехала с вами. Когда еще будет оказия верхом покататься…

– Да, уходят лошади из человеческой жизни, – вздохнул подъехавший Стенбок, – и навсегда уносят с собою что-то теплое и хорошее.

– Например, навоз, – сказал Костя.

– Фу, Константин Георгиевич! – Павлова нежно провела рукой по гриве своей спокойной лошадки. – Но правда, сейчас только и трубят о механизации армии, о техническом оснащении… Наверное, правильно с точки зрения стратегии, но конь – это ведь душа боя…

– Точнее не скажешь, Мария Степановна. – Стенбок приосанился в седле.

– Ну да, большая разница, лошадь вам копытом голову снесет или артиллерийский снаряд, – буркнул Гуревич, – принципиальный вопрос.

Тут двое красноармейцев с санитарными сумками через плечо принесли носилки с таким исполинским бойцом, что брезент под ним угрожающе потрескивал.

– Осколочное ранение коленного сустава с размозжением кости и сосудистого пучка, – рапортовали они, опустив носилки на снег и отдышавшись.

– Принято, – сказал Костя, – итак, доктор Гуревич, прошу вас…

Он указал на бойца, который, услышав свой страшный диагноз, сделал вид, что потерял сознание.

Гуревич недоумевающе взглянул на Костю.

– Прошу вас, – повторил тот, – какова ваша тактика.

– Надо ревизию делать, – пожал плечами Гуревич, – а в полевых условиях так ампутация.

– Совершенно верно. Итак, ваше решение.

– На стол, – вздохнул Гуревич, наклонился к парню и похлопал по плечу, – давай-ка, дорогой, в палатку, сейчас тебе глазной врач будет делать ампутацию бедра. Что, боец, жизнь к такому повороту не готовила?

Солдат рассмеялся и сел.

– Нет-нет, – быстро сказал Стенбок, – лежите. Вы не можете идти сами. Где санитары?

– Ушли. Ладно, Лазарь Аронович, раз-два взяли!

– Ага, сейчас же, – фыркнул Гуревич, – я не буду такую тяжесть поднимать.

– Что же делать? – растерялся Костя. – Сестры тем более не должны, а Александру Николаевичу категорически противопоказано.

– Пока вы спорите, кто его потащит, он уже кровью истек, – заметила Элеонора, – простите, молодой человек, но вы мертвы.

Боец засмеялся:

– Так, где тут у вас братская могила? Сам дойду или понесете?

– Посиди пока на перевязочном пункте, скоро кашу привезут, – сказала Павлова, – вот видите, товарищ Гуревич, к чему привело ваше чистоплюйство.

– Действительно, Лазарь Аронович, себя поберегли, а человек погиб, – вздохнул Костя.

– Константин Георгиевич, а вы не хотите ваш любимый эскулаповский набор, который вы от всех прячете, бросить в таз с серной кислотой? – огрызнулся Гуревич.

– Нет, а при чем тут…

– Очень при чем! Вы не хотите портить свой любимый инструмент, и я тоже не хочу. Только у вас это зажимы, а у меня мои собственные руки. Варежки, кстати, тоже не сниму, даже не просите.

– Ладно, Лазарь Аронович, – улыбнулась Павлова со своей лошадки, и Элеоноре вдруг показалось, что ей очень вкусно произносить имя Гуревича, – не сердитесь.

– Я не сержусь, просто я заложник мастерства, – фыркнул он, – моя бы воля, так я бы занимался общей хирургией, таскал гири и не просыхал вообще ни на секунду, но судьба распорядилась иначе. Наградила меня, прости господи, талантом, который, как известно, зарывать в землю грех.

– А когда начнется война, тоже будете отговариваться мастерством? – холодно спросил Стенбок.

– Когда начнется, то не буду. – Гуревич тяжело вздохнул. – Я могу возвращать людям зрение, но если человечеству больше надо, чтобы я отрезал руки и ноги, потому что оно остервенело рубит друг дружку в капусту, само не зная для чего, то кто я такой, чтобы с этим спорить?

– Поверю на слово. – Стенбок привстал в стременах и окинул полянку зорким взглядом. – Что ж, вижу, работа идет в штатном режиме, оказание медпомощи проводится в полном объеме. Так и доложу в штаб. Честь имею.

Рука вздернулась к голове и сразу опустилась. Похоже, проведя день в седле, Стенбок забыл, что он красный командир, а не русский офицер.

Развернув коня, он поскакал быстрым, но сдержанным галопом.

– Как держится… – вздохнула Элеонора, а Гуревич с Костей скептически покачали головами.

– Я тоже в штаб, – сказала Павлова, – узнаю, как там каша. Пора бы ей уже быть здесь.

– Не беспокойтесь, товарищ Павлова, – сказала Элеонора.

– Как же не беспокоиться? Вам надо поесть горяченького, чтоб не замерзнуть, и для поваров это такие же учения, как для остальных. Пусть тренируются вовремя доставлять полевую кухню.

– Будьте осторожны и возвращайтесь к нам, Мария Степановна, целой и невредимой, – улыбнулся Гуревич.

Она засмеялась, пришпорила свою лошадку и полетела птицей по снегу, пронзительно крича, то ли понукая лошадь, то ли просто от радости, и Элеонора почти физически почувствовала эту ее радость, полет, ветер, бросающий в лицо ледяные искорки снежинок, мороз и вечность, длящуюся миг.

– Скучает по боям, – сказал Гуревич ласково.

– Да… А вы, Лазарь Аронович?

– А я нет. А вы, Константин Георгиевич?

– И я нет.

– Элеонора Сергеевна?

– Нет, – она вдруг почувствовала, что замерзла, поежилась и повторила: – Нет-нет.

– Однако на наш век еще придется. – Костя обнял ее за плечи и притянул к себе. Это был не совсем уместный жест, но никто не обратил внимания. Молодые сестры были заняты на перевязочном пункте, а взрослые грелись у печки в палатке.

– Еще придется повоевать, – повторил Костя.

Гуревич поморщился:

– Не нагнетайте. Я так надеюсь, что после мировой бойни у людей что-то начинает проясняться в головах.

– Знаете ли, Лазарь Аронович, если бы человечество извлекало уроки из своего опыта, оно давно бы уже погибло от собственного совершенства.

– Ну да, давайте лучше от гангрены и от вшей помирать, куда как приятнее, – ухмыльнулся Гуревич. – Знаете, что я думаю? Надо развивать не военно-полевую хирургию, а военно-полевую психиатрию. Составить боевые отряды из самых прожженных психиатров, чтобы патрулировали по всему миру в коридорах власти, и как где чуть запахнет порохом, сразу заходили и вязали. Войнушку захотели? Отлично, а посидите-ка пока в смирительных рубашечках, охолоните маленько, авось миром и договоритесь.

Элеонора хотела сказать, что до этого человечество дойдет лет через тысячу, а вернее никогда, но тут из палатки раздались громкие голоса, почти крики, и она поспешила выяснить, в чем дело.

Зачинщицей скандала оказалась, как всегда, Антипова. Получив перевязку, боец шел в палатку, где Елена Егоровна снимала с него бинт и скатывала для повторного использования. И все шло неплохо, пока Катя, зайдя за новой порцией бинтов, не заметила, что Антипова скручивает бинт прямо на больном, что делать категорически запрещено. Самое щадящее действие для пациента – это срезать повязку, но если ситуация не позволяет выбрасывать бинты, то следует их как можно аккуратнее размотать, а потом уж скатать. Елена Егоровна же сворачивала бинт сразу на пострадавшем, что причинило бы ему дополнительные мучения, будь он ранен по-настоящему.

Катя сделала Антиповой замечание, та огрызнулась в том духе, что яйца курицу не учат, тогда спохватилась Любочка Вавилова. Видно, она расстроилась, что пропустила столь грубое нарушение, поэтому высказалась слишком жестко. Елена Егоровна парировала, что знает, как надо делать, уж получше всяких малолетних дур, и совета их не спрашивала.

Пришлось вмешаться, объяснить, что скатывать бинт на больном – вопиющее нарушение, но субординацию надо соблюдать в любых обстоятельствах. Катя еще слишком молода, чтобы публично отчитывать старшую коллегу. Она должна была вежливо, один на один, указать Елене Егоровне на ее оплошность и, только если бы та продолжала упорствовать в своей ереси, доложить непосредственной начальнице.

Чтобы не портить никому настроение, Элеонора сказала, что верит: товарищ Антипова никогда не станет скатывать бинт на настоящем раненом (что было неправдой), а товарищ Холоденко скоро разберется в тонкостях отношений в коллективе (на что Элеонора искренне надеялась).

На том инцидент был исчерпан, но искрящаяся радость пропала. Реальный мир, полный глупостей и мелких склок, напомнил о себе.

* * *

Мура терпеть не могла бумажную работу, поэтому никогда не оставляла ее на потом. Вот и сегодня она, хоть устала, разомлела от бодрящего морозца и верховой езды, забежала на службу и, отчаянно зевая, быстро набросала черновик отчета в обком, где отметила слаженную и четкую работу коллектива и особенно докторов Воинова и Гуревича и медсестры Вавиловой. Подумала немного и жирно зачеркнула фамилии. Черт знает, такие времена, что лучше лишний раз не привлекать внимание властей ни в плохом, ни в хорошем смысле. Написала, что все продемонстрировали высокий профессионализм и верность делу Ленина – Сталина. Посидела еще немного, но в голову не приходило ничего умного, и Мура положила листок на стол секретарши, зная, что завтра утром та его перепечатает, а заодно поправит стиль и ошибки, которые у Муры, увы, были нередки. Секретарша училась в университете, и ей было приятно, что она пишет лучше начальницы и что начальница это признает и ценит.

Закрыв кабинет, Мура побежала домой, уже почти чувствуя щекой прохладную белизну подушки. Спать, спать…

Во дворе Нина с Петром Константиновичем выгуливали собаку. Мура остановилась на секунду, не окликая детей, просто полюбовалась, какая у нее дочка, почти девушка, почти взрослая. Дети заметили ее, Мура помахала им, мол, не отвлекайтесь, и поспешила домой.

Дом встретил напряженной, нехорошей тишиной, бедой и запахом табака.

Сердце сжалось, но Мура сообразила, что только что видела живую и здоровую Нину, и успокоилась.

Муж тоже был вполне здоров, и, кажется, благополучен, спокойно занимался за письменным столом.

«Но ведь и с Воиновыми я рассталась меньше часа назад, – подумала Мура, – откуда тогда этот воздух горя?»

– Все в порядке у вас? – спросила она нарочито весело. – Ничего не случилось, пока меня не было?

– Все отлично, дорогая! – улыбнулся Виктор. – Кроме того, что я соскучился по своей непоседе жене.

– И вот я здесь.

– И, надеюсь, покормишь семью ужином?

«Ах да, ужин, черт побери. – Мура поцеловала мужа за ухом, чтобы он не увидел ее разочарованной гримасы. – Как я могла надеяться, что ему хватит хлеба с салом… Ладно, пойду пшенку варить, сон пока откладывается».

Переодевшись, она вышла в кухню. Там сидели Воинов с Сосновским и курили с абсолютно перевернутыми лицами. Элеонора резала лук, но плакала, кажется, не только поэтому.

Мура тщательно промыла крупу, остро чувствуя себя лишней. Густая атмосфера кухни будто выталкивала ее из себя.

– Что-то случилось? – наконец осмелилась спросить она.

– Случилось, – бросила Воинова, и нож в ее руках замелькал еще быстрее.

– Михаила Венедиктовича взяли, – сказал Сосновский.

– Кого?

– Добужинского, – пояснил Константин Георгиевич, – и что-то мне подсказывает, что его арестом наши доблестные профессора во главе с академиком Павловым будут уже не так глубоко возмущены.

Мура поняла, что он намекает на коллективное письмо научной общественности на смерть товарища Кирова, в котором видные ученые призывали покарать врагов и которое было озаглавлено «Глубоко возмущены».

– Да уж, повысили классовую бдительность и зоркость, раздавили классового врага, – буркнула Элеонора.

– Товарищи, я уверена, что это ошибка, – сказала Мура, сливая грязную воду с пшена, – Михаил Венедиктович старый большевик, он лично знал Владимира Ильича…

– Троцкий тоже знал Владимира Ильича, – Виктор вошел в кухню и прислонился к косяку, – что не помешало ему сделаться врагом народа. Не угостите огоньком, Константин Георгиевич?

Воинов протянул ему папиросу, Виктор прикурил и встал с мужчинами возле открытой форточки.

– Троцкий это Троцкий, – сказал Сосновский, – а Добужинский добрейший человек, он как ленинские идеи принял, так больше ни в какие детали не вникал. Занимался наукой, да и все.

– Величина мирового уровня, – вздохнул Воинов, – я по его учебнику учился, а его атлас анатомии головы и шеи – это непревзойденный шедевр. Хватать таких специалистов по надуманным обвинениям значит позориться на весь мир, помимо всего прочего.

– Товарищи, товарищи, – заметил Виктор с улыбкой, – не будьте так категоричны. Слава богу, у нас не царские времена, людей не хватают почем зря. Если ваш коллега ни в чем не виноват, органы разберутся и немедленно отпустят.

– Да что вы говорите, – Элеонора бросила лук на сковородку, масло зашипело, вспенилось, и запах лета и подсолнухов пробился сквозь тяжелый табачный дух.

– Вам нечего беспокоиться, мадам Воинова, – Виктор улыбнулся еще шире, – если не виноват, так отпустят, а если нет, значит, есть за что. Мы ведь с вами всего не знаем. Не видим всей картины.

– Нет, извините, я прекрасно знаю профессора Добужинского, – Сосновский нервно стряхнул пепел с папиросы, – и со всей ответственностью заявляю, что это глубоко порядочный, законопослушный и мирный человек, для которого счастье трудового народа превыше всего.

– Это ваше впечатление, но враг коварен, он хорошо маскируется, иначе не был бы так опасен, – Виктор покачал головой, – и для нас с вами, товарищи, главное – избегать поверхностных суждений. Да, бывает, померещится несправедливость, а как начинаешь вникать, так боже мой, не знаешь, чему больше удивляться, масштабам злодеяний или милосердию нашего правосудия.

Воинов с Сосновским переглянулись, и Муре вдруг сделалось мучительно стыдно за мужа.

– Что поделаешь, такое время, – продолжал Виктор как ни в чем не бывало, – классовый враг не дремлет, и нам тоже рано расслабляться. Мы должны верить советской власти, ведь это наша власть, и действует она в наших интересах.

– Я стараюсь, – хмуро заметил Воинов, – но когда арестовывают беспомощных стариков, то не очень получается.

Виктор пожал плечами и загасил окурок:

– Мурочка, ужин скоро?

– Через полчаса.

– Хорошо, я тогда еще поработаю.

Она кивнула. Виктор вышел, по дороге приобняв ее и шепнув на ухо «не вздумай болтать».

Мура принялась помешивать кашу, которая еще не закипела и не нуждалась в столь пристальной заботе.

– В погоне за классовым врагом мы столько перебьем народу, сколько этому врагу и не снилось в самых сладких снах, – вздохнул Сосновский.

– Василий Яковлевич, тише, – сказала Воинова, и Муре стало тоскливо оттого, что при ней не хотят говорить.

– Нет, в самом деле, – Сосновский не унимался, – враги врагами, но это постановление от первого декабря, это же ужас какой-то. Все равно что туберкулез лечить сифилисом.

Мура стала еще энергичнее помешивать свою кашу, которая совершенно в этом не нуждалась. Постановление «О порядке ведения дел о подготовке и совершении террористических актов», принятое в день убийства Кирова, тоже казалось ей странным, и объяснить его можно было только шоком от чудовищного преступления. Но время шло, первая скорбь проходила, а отменять нелепое в своей жестокости, годящееся только для сурового военного времени постановление никто не собирался.

– Правда, Василий Яковлевич, – сказал Воинов ласково, – в нынешнее время держать язык за зубами – это вопрос уже не гражданской трусости, а обычной человеческой порядочности. Прошу вас, не будем возмущаться, а лучше подумаем, как можно помочь Михаилу Венедиктовичу.

«Как ты ему теперь поможешь», – вздохнула про себя Мура. В ее кастрюле образовалась уже воронка, в которой желтые крупинки летели в веселом хороводе.

– Я завтра буду в обкоме, спрошу, – сказала она негромко, – ничего не обещаю, но спрошу. Обращу внимание товарищей, что Добужинский величина мирового значения.

– Мария Степановна, дорогая моя, – подскочил Сосновский, взял ее руки в свои, теплые, мягкие и пахнущие формалином.

«Теперь пшенка завоняет», – подумала Мура, но рук не отняла.

– Будьте осторожны, – сказала Воинова.

– Ничего не обещаю, – повторила Мура, – честно говоря, там сейчас все стоят на ушах из-за известного события, смерть Кирова все с ног на голову перевернула, но порой важные вопросы решаются быстрее и лучше именно в неразберихе.

– Мы на кафедре подтвердим, что он честный человек, подпишем любое ходатайство, – заверил Сосновский, – если бы только знать, куда адресоваться, чтобы прочли и приняли меры.

Мура кивнула:

– Я узнаю. Но сами понимаете, в моей власти только спросить…

– Конечно, конечно, Мария Степановна, – Воинов подошел к ней и внимательно взглянул прямо в глаза, – подобные вещи мы, хирурги, называем операциями отчаяния, ибо шанс на успех крайне мал. Вы, главное, себя берегите. Помните, что у вас маленькая дочь, и смотрите там по ситуации.

Мура сказала, что будет осторожна.

Костя не стал ужинать, побежал вместе с Сосновским к Бесенкову, надеясь, что при всех своих «приятных» качествах профессор сохранил почтение к учителям, прямо завещанное Гиппократом. Сначала решили, что Сосновский пойдет один, но быстро сообразили, что, насладившись унижением своего вечного врага Воинова, Бесенков станет добрее и сговорчивее и позвонит кому надо. Элеонора надеялась на это, но не слишком верила в успех.

Петр Константинович тоже целый день провел на улице с Полканом, поэтому так хотел спать, что сил на еду уже не осталось. Наскоро попил чаю с хлебом, наскоро умылся и уснул, кажется, еще в коридоре по пути из ванной.

Элеонора осталась наедине с полной сковородкой картошки с грибами. Костя обожает грибы, август и сентябрь Элеонора с Петром Константиновичем и Полканом каждый свободный день ездят в лес, собирают благородные боровики и подосиновики, презрительно обходят сыроежки, снисходят до волнушек и груздей. У них есть свои места, которые они никому не показывают, и, как настоящие грибники, они презирают дачников, вытаптывающих лес без всякого толка. Иногда к ним присоединяется Пелагея Никодимовна и находит грибов вдвое больше Элеоноры, а на обратном пути они до хрипоты спорят про опята и шампиньоны, а также о статусе польского гриба. Элеонора считает все это мусором, а Пелагея Никодимовна вполне съедобным продуктом. На вечер кухня превращается в грибную фабрику, они чистят грибы, нанизывают на нитки, как ожерелья, и сушат над плитой, которую долго и обстоятельно топит Костя, если дома, а если нет, то сама Пелагея Никодимовна, а Петр Константинович подносит дрова и внимает печной премудрости. Вечером же наскребают по сусекам всей квартирой, кто муки, кто дрожжей, кто маслица, Пелагея Никодимовна окидывает выстроившиеся перед ней продукты суровым взглядом полководца и печет пироги с грибами, каждый раз разные и всегда восхитительные. Павлова садится за общий стол, сухо сообщая вместо «приятного аппетита», что эти посиделки никак не отразятся на служебных отношениях, а после откусывает пирог, закатывает глаза от восторга и смеется, как самая обычная женщина.

Запас сухих и соленых грибов не так велик, но все же ощутимо помогает продержаться зиму, как и варенье из земляники, малины и черники. Сахара не хватает, приходится уваривать практически до состояния пастилы, и витамины, естественно, разрушаются, но все же это лучше, чем ничего. Да и летом свежих ягод Петр Константинович с Ниночкой успевают поесть. Спасибо покойной Елизавете Ксаверьевне, что приохотила Элеонору к лесным вылазкам.

Элеоноре нравилось в лесу, там она не только охотилась за дарами природы, но и думала самые сокровенные свои мысли, мечтала самые смелые мечты, иногда уносясь в такие дали, такие глубины фантазии, что самой становилось смешно. Представлялось ей, как они уедут на какую-нибудь дальнюю заимку, в занесенную снегом избушку, где будут единственными медиками в радиусе пятисот километров, Петр Константинович будет учиться у единственной на той же площади учительницы, а Полкан сделается лохматым цепным псом. До недавнего времени это были веселые фантазии, сюжет для детской книги, но теперь, как знать, возможно, самый реальный шанс выжить…

Элеонора переложила грибное жаркое в кастрюльку, ту убрала в кастрюльку побольше, ту – в авоську и вывесила всю эту кулинарную матрешку за окно.

Как бы ни любил Костя грибы, после ранения ему категорически нельзя тяжелую пищу на ночь. Когда вернется от Бесенкова, она сделает ему омлет из яичного порошка, а лучше пусть попьет чаю с белыми сухариками, которых у нее всегда запасено на такой случай. Завтра он дежурит, пообедает в академической столовой, а у Элеоноры с Петром Константиновичем желудки луженые, сегодняшняя картошка с грибами им завтра как раз будет.

Плотно закрыв форточку, Элеонора проверила, что все на кухонном столе у нее в порядке, и собралась ложиться спать. Ждать Костю не имело смысла, может, он вернется через пять минут, а может, к утру. Мало ли куда они с Сосновским отправятся после Бесенкова, который если и окажет им любезный прием, то с вероятностью девяносто девять целых девять десятых процента ничего не будет делать. Пойдут искать заступничества у кого-нибудь еще, вплоть до самого академика Павлова.

Элеонора поцеловала спящего сына. Полкан на своей подстилке еле слышно повизгивал и дрожал лапами, наверное, ему снилось, что он преследует нарушителя границы и уже почти поймал его.

На секунду на сердце стало спокойно оттого, что дома темно и тихо, сын спит, а муж бродит где-то в поисках справедливости. Элеонора улыбнулась, и тут же вновь нахлынула серая тоска, сквозь толщу которой уже трудно было поверить, что еще сегодня днем она искрилась от радости и готова была защищать Родину и советскую власть до последней капли крови. Она действительно была готова идти с этими людьми, с родным мужем, с бестолковым Гуревичем, с наивной Катенькой, с грозным Стенбоком и даже с лентяйкой Еленой Егоровной. Идти в бой, рука об руку сражаться и умереть, если придется.

Патриотизм, воодушевление, безумие, называйте как хотите, но сегодня днем Элеонора переживала это чувство и была счастлива. А теперь что ж… Патриотизм патриотизмом, но разве можно защищать власть, которая позволяет себе уничтожать своих граждан, по сути, без всякого суда? Которая, с ее собственных слов, нерушима, ибо зиждется на всеобщем одобрении народа, которая фактически разрешила себе больше насилия, чем любая предшествующая формация, и которая при всем при этом боится детей и стариков…

Чем, черт возьми, опасен профессор Добужинский? Ему уже очень хорошо за семьдесят, в таком возрасте не совершают террористических актов, даже если очень хотят, а Михаил Венедиктович к тому же убежденный гуманист. Он сам рассказывал, что в юности был близок к народникам, их цели ему нравились, но методов он никогда не одобрял. Насколько Элеоноре было известно, Добужинский никогда не участвовал в политической борьбе, но большевики были ему симпатичны, и он оказался в числе первых деятелей науки, которые поддержали новую власть и стали с ней сотрудничать. В частности, Михаил Венедиктович читал лекции по санитарному просвещению для красноармейцев, организовывал пункты санитарной обработки и в целом не позволил учебному процессу в академии захиреть окончательно в те дикие годы. Тогда он действительно несколько раз встречался с Лениным, о чем энтузиастка Павлова никогда не давала ему забыть, на каждом торжественном собрании сажая в президиум и заставляя рассказывать о Владимире Ильиче.

Несведущий человек мог подумать, что эти встречи – главное и единственное достижение в жизни Добужинского, между тем он считался ведущим в мире специалистом в области анатомии головы и шеи, одним из основоположников рентгеновской анатомии, а кроме того, выучил такое количество врачей, что если бы они все взялись за руки, то, наверное, опоясали бы экватор.

Теперь этот заслуженный ученый арестован. За что?

Гадая о причине ареста, Сосновский признал, что Михаил Венедиктович порой позволял себе лишнее, но лишним это можно было считать только по современным диким меркам, а так, по общечеловеческой шкале, – всего лишь оценка реальности умным человеком. Так, например, однажды заметил, что монополия на идею страшнее монополии на средства производства, но имел в виду не коммунизм, а какую-то сугубо научную методику, которую хотели сделать обязательной для всех. Другой раз, когда доцент Благинина возмущалась засильем эротики в искусстве и требовала приструнить зарвавшихся поэтов, чтобы не расшатывали детские умы, Добужинский сказал: «Запомните, ханжество подводит тирану коня, а цензура открывает перед ним ворота». Но сказано это было давно, когда в искусстве было еще от чего прийти в шок, а не одна только напомаженная псевдореальность. С той разнузданной поры много воды утекло, и Михаил Венедиктович научился держать язык за зубами.

Неужели припомнили былое или старик сказал что-то опрометчивое в присутствии ненадежных людей? И неужели слова – повод для ареста?

«И с моей стороны снобизм, – поморщилась Элеонора, – будто если не заслуженный ученый, а простой крестьянин, то пожалуйста. Ничего страшного. Нет, перед законом все должны быть равны, все одинаково защищены презумпцией невиновности, которая в нынешнее суровое время вообще стала не аргумент. В самом деле, какая презумпция, когда с одной стороны враги, а с другой – великие задачи».

Сын заворочался во сне, вздохнул протяжно, но радостно, мелькнули длинные тощие ноги, и одеяло сползло на пол. Элеонора подошла, поправила одеяло и как следует подоткнула.

Неужели сыну придется жить в стране, где арестовывают за слова, выкидывают с работы и из института за происхождение, разоряют твой дом, а тебя высылают в Сибирь просто потому, что ты работал чуть лучше других, и все это законно?

Стало так горько, что она поморщилась. Да, законно, и все это делают люди. Не боги, не демоны, а обычные люди. И великий Сталин тоже обычный человек, просто его величие зиждется на низости его окружения, на их трусости и жадности. Если у каждого человека проснется совесть и чувство собственного достоинства, что останется от Сталина? Ничего, и никакие монументы не помогут.

Чувствуя, что не уснет, она вышла в кухню попить воды. Там в темноте Павлова сидела на подоконнике с папиросой в руках.

– Мария Степановна? Не знала, что вы курите, – сказала Элеонора, не включая света.

– Вообще нет, но иногда, знаете, тянет. А ваш муж любезно оставляет пачку на самом видном месте, ну я и угостилась. Ничего?

– Конечно, пожалуйста. Я тоже тогда возьму.

– Ужасная, отвратительная привычка, – Павлова чиркнула спичкой, – неженственная.

– И не говорите, – улыбнулась Элеонора, – надеюсь, дети наши ее не станут перенимать…

Павлова улыбнулась:

– Наши дети лучше нас.

– Вы правы.

– Какой хороший выдался сегодня день, – Павлова нахмурилась, – и ничего не осталось.

Элеонора кивнула:

– Хотите чаю, Мария Степановна? Это никак не отразится на наших служебных отношениях.

– Спасибо, но нет, пожалуй, а то не усну. Завтра надо свежую голову, чтобы понять, к кому подойти, да улучить момент…

– Мария Степановна, мы не можем вас просить об этом, тем более настаивать…

– Это почему же? – перебила Павлова, бросив на Элеонору колючий взгляд. – Он ведь мне такой же коллега, как и вам, хоть я и из простых.

– Что вы, что вы! Только ведь это опасно.

Павлова пожала плечами:

– Не думаю. Просто не знаю пока, кто реально поможет. Ах, был бы Киров жив, так к нему бы пошла, но, с другой стороны, тогда бы всего этого не началось.

– Нашли бы другой повод, – бросила Элеонора, сразу пожалела о своих словах, но Павлова сделала вид, будто не расслышала.

– Идемте спать, товарищ Воинова, – сказала она, гася папиросу, – утро вечера мудренее.

* * *

Мура с величайшей осторожностью проскользнула в постель, чтобы не разбудить мужа, но он вздохнул, обнял, притянул к себе. Она напряглась, с тоской предчувствуя близость, но Виктор только прошептал ей на ухо:

– Не вздумай! Не поддавайся!

– Ты о чем? – Мура притворилась, будто не поняла.

– Ты знаешь о чем. Не ведись на провокации наших дорогих соседей, потому что в результате ты пострадаешь, а эти чистоплюи выйдут сухими из воды.

– Я и не собиралась, – соврала Мура.

– Ну и умница. Каждый должен заниматься своим делом. Чекисты, знаешь ли, не суют нос в мои чертежи, а я их не учу порядок охранять.

С этими словами Виктор засмеялся, повернулся на другой бок и засопел, а Мура так и лежала, глядя в темноту.

Сбылось все, о чем она мечтала, но, кажется, мечты привели куда-то не туда, как в английской сказке про девочку Алису, в которой она стремилась за одним, а получала прямо противоположное. Как так вышло? И ведь кажется, что не в чем особенно упрекнуть себя, не совершала она преступлений и даже фатальных ошибок, а все оказалось не то, и народное счастье, и собственная жизнь.

Мура с детства впитала идеи большевизма. Можно сказать, с молоком матери, только она всегда была папина дочка, всегда держалась ближе к отцу. Мать, измотанная работой и домашними хлопотами, не имела сил на душевное общение, а папа был всегда веселый, добрый, ласковый и говорил такие прекрасные слова о том, как скоро изменится весь порядок вещей, не станет нужды и нищеты, все люди будут есть досыта, жить в красивых светлых домах, дети – учиться в гимназиях и университетах, а если кто заболеет, то будет лечиться по самому высшему разряду, и никто с него за это никаких денег не возьмет. Всего-то надо для этого – свергнуть кучку богатеев, буржуев, капиталистов и помещиков, которые жестоко угнетают народ ради своих прихотей. Разве справедливо, что дочка фабриканта Кирсанова имеет свою лошадку, а ты играешь с куклой, которую тебе мать сшила из старых тряпок, спрашивал папа, и Мура горячо соглашалась, что да, ужасно несправедливо. Ей очень хотелось такую же лошадку, как у Китти Кирсановой, она мечтала ездить верхом (мечта потом сбылась, но совсем не так, как она думала, что, похоже, свойственно всем сбывшимся мечтам).

Мура не помнила времен, когда отец еще не увлекался политикой, но бабушка рассказывала, что жили они тогда очень неплохо. Занимали две светлые комнаты в третьем этаже, мама не работала, и в семье откладывали деньги, чтобы отдать маленькую Муру в гимназию. Все это закончилось после Кровавого воскресенья. Тогда был убит близкий друг отца, и он, по собственному признанию, «будто прозрел и понял, что так дальше жить нельзя».

Папа стал деятельным членом революционного кружка, и вскоре после организации стачки его уволили, несмотря на то, что он был токарем высокой квалификации. Отец был признан неблагонадежным, и на хорошую высокооплачиваемую работу его больше не брали. Семья перебралась в маленькую комнату в полуподвальном помещении, мать вынуждена была выйти на службу, а про гимназию забыли сразу.

Мать пошла служить в академию кастеляншей, а папа перебивался случайными заработками, и, вот странность, чем хуже шли его дела, тем самозабвеннее он погружался в революционную работу. У него появились новые знакомые, студенты, настоящие и исключенные, какие-то люди интеллигентного вида, коротко стриженные женщины, при виде которых мать так красноречиво поджимала губы, что даже малолетней Муре становилось все ясно.

Иногда, особенно если дома было нечего есть, папа брал ее с собой на сходки. Голодная Мура ела баранки, дышала папиросным дымом и отчаянно скучала от страстных речей, которые тут назывались диспутами и были так непохожи на папины рассказы о светлом будущем. О чем тут спорить, недоумевала Мура, когда свергнем эксплуататоров и буржуев, все образуется само собой. Чего еще придумывать?

На такой сходке она услышала слово «большевик», и оно сразу показалось таким родным, правильным и уютным… В него хотелось влюбиться и взять себе, как кота, оно даже урчало, как кот. Мура была очень рада узнать, что папа – большевик, и она поклялась, что, когда вырастет, тоже станет большевиком.

Мать она не то чтобы не любила, нет. Скорее боялась стать такой же усталой и угрюмой, как она, поэтому сторонилась, а у матери просто не было сил добиваться любви дочери.

Наверное, в детстве Мура ее немножко презирала, совсем чуть-чуть, даже не презирала, а посмеивалась вместе с папой, что «мама у нас ограниченная, не видит дальше собственного носа», между тем как мама от тяжелого труда и нищеты в принципе света белого не видела.

Лишь став взрослой, смогла Мура оценить силу маминой любви, тихой, через не могу, сквозь стиснутые зубы, и от этого еще более великой. Никогда мать не роптала, не скандалила, не унижала отца, хоть бывали месяцы, когда только она несла копейку в дом. Может быть, наедине, шепотом, и упрекала мужа, но при Муре – никогда. Ни разу не позволила ей усомниться в том, что отец самый добрый, самый лучший. В самые скудные дни Мура была накормлена и выглядела аккуратно. Что-то Мура делала по хозяйству, но не сильно переутомлялась на этой ниве. О гимназии после папиного увольнения с Путиловского завода речь больше не шла, денег на учебу не было, да и не приняли бы дочку неблагонадежного, и Мура пошла в четырехлетку. В отличие от других родителей, мама не считала ее учебу пустым баловством, наоборот, делала все, чтобы дочь хорошо успевала и ее взяли учиться дальше. Мама дала ей самый полезный совет в жизни. Когда Мура повзрослела, мама сказала в своей хмурой манере: «Запомни, дочка, пока ты не выйдешь замуж, твое тело принадлежит только тебе. Никому ничего не позволяй до свадьбы. Если любит, то женится, а нет – так и нечего, ибо дашь одному – дашь всем, и сама не заметишь, как по рукам пойдешь».

Мура тогда посмеялась про себя над этой патриархальной отсталостью, но расставаться с невинностью не торопилась. А потом, когда она, подхваченная ветром революции, уже служила в Красной армии, только тот мамин совет ее и спас. Она была влюблена в командира со всей силой первой любви, и он совсем не возражал ответить на ее чувства, но жениться не спешил, ведь брак – это буржуазные предрассудки, и зачем им венчаться в церкви, раз оба атеисты. Объявят товарищам, что они муж и жена, да и довольно. Мура была с ним полностью согласна, в самом деле, бумажка, формальность, какая ерунда, но не смогла переступить через мамину заповедь. Командира скоро убили, и когда Мура справилась с первым горем, до нее дошло, какой участи она избежала благодаря маминому совету. Не пощадили бы ее тогда, даром что боевой товарищ. Только девичья стойкость уберегла.

В юности отец был для нее всем, а с годами Мура все чаще скучала по маме, по ее редким скупым ласкам, по шершавым, как терка, ладоням, по задушевным разговорам, которых у них никогда не бывало, и печалилась о том, что больше никогда зайчик не встретит маму и не попросит передать для Муры яблочко или конфету… Только теперь, с дочерью-подростком, Мура начала понимать и ценить, какой самоотверженной и доброй была мама. Была ли она счастливой женщиной? Бог весть. С одной стороны, какое счастье в нищете, а с другой – родители, кажется, любили друг друга. Однажды бабушка, потрясенная новостью, что Муру не приняли в гимназию на казенный счет, несмотря на отличные оценки, ибо неблагонадежный папа перевесил все ее успехи, задала вполне резонный вопрос «зачем ты вообще живешь с этим горлопаном?», и мама спокойно ответила, что есть, конечно, крепкие хозяева, тащат в дом тугую копеечку, но зато и кулаками угощают, а Степан ласковый и добрый и мечтает о хороших вещах.

Тогда Муре показалось, что мама начинает прозревать, понимать, что самое главное в жизни это не шкурные интересы, а борьба за счастье всего трудового народа, а теперь, с высоты прожитых лет, те мамины слова обрели несколько другой смысл, гораздо более печальный. Женщина прощала мужу безделье, испорченное будущее для дочери, нищету только за то, что он ее не бил. Да, папа был очень добрый и веселый человек, существовал великими идеалами, но надо признать, что вел образ жизни, больше подходящий для студента, чем для солидного семейного человека.

Для подросшей Муры все эти сходки, листовки и подпольные типографии были очень привлекательны, пронося под кофточкой дурно пропечатанные на серой оберточной бумаге брошюрки, она искренне верила, что этим приближает царство справедливости на земле. Папа рано привлек ее к борьбе, лет с двенадцати она уже вовсю разносила литературу по адресам, передавала пачки листовок парням, которые должны были их разбросать по территории заводов. Мура была худенькая, выглядела младше своих лет, и жандармы к ней не цеплялись.

Друзья отца посмеивались над ее революционным пылом, называли «товарищ Мура» и, весело отмахиваясь от ее горячих просьб и уверений, что она не подведет, поручали только самые безопасные задания.

И она была счастлива, несмотря на бедность и, прямо сказать, очень сомнительные жизненные перспективы. Год промучившись в ученицах у портнихи и убедившись, что никогда не преуспеет в швейном ремесле из-за косых глаз и кривых рук, Мура пошла работать нянечкой в хирургическое отделение академии с пониманием, что выше этой работы ей никогда не прыгнуть. Для любого другого дела нужно учиться, а на это, во-первых, нет денег, а в-главных, папа такой махровый неблагонадежный, что его дочь ни к одному приличному учебному заведению близко не подпустят даже за тройную плату.

Тем не менее Мура каждый новый день встречала с радостью, ведь она служила делу, в которое искренне верила, не сидела сложа руки, не мирилась с несправедливостью, а боролась с нею по мере своих сил. Своими руками строила будущее, а не ждала, пока ей его поднесут на золотом блюдечке.

«Если бы папа так и работал на Путиловском заводе, то что? – думалось ей. – Кончила бы я гимназию, потом осталась бы там же учительницей, замуж вышла, а дальше что? Так и жила бы зажмурившись, отвернувшись от мира, лишь бы не замечать, что творится вокруг? Нет уж, лучше, как сейчас, нам тяжело, зато дети наши увидят жизнь такой, как она должна быть, ну не дети, так внуки точно. Главное – действовать!»

Когда случилась Октябрьская революция, ей было всего пятнадцать лет. Сейчас, когда Нине двенадцать, кажется, совсем ребенок, но тогда она считала себя совсем взрослой как для борьбы, так и для сиротства. Родителям не суждено было увидеть то светлое будущее, которое они так приближали, отец – подпольной работой, а мама – молчаливой поддержкой мужа. Их убили во время бандитского налета, и было в этом что-то ужасно горькое и несправедливое, что отец, всю жизнь боровшийся против частной собственности, погиб, защищая чужое добро. Но тогда рушились целые царства и жизнь человеческая стоила очень мало.

Бабушка к тому времени уже скончалась, и Мура осталась совсем одна, растерянная, раздавленная горем. Она не знала, как похоронить маму с папой, а как жить дальше, и вовсе не думала. Помогли товарищи отца, вскоре ставшие ее собственными товарищами по партии. Муру приняли в ВКП(б), несмотря на юный возраст. Время наступило такое, молодость решала все. Получив партийный билет, Мура поняла, что дальше жить, как жила, права не имеет. Как она будет призывать народ разбивать оковы капитала из своей уютной комнатки? Ведь одно дело, когда ты сам идешь погибать за свои идеалы, и совсем другое, когда требуешь, чтобы это сделал за тебя кто-то другой. Так Мура оказалась в Красной армии, сначала с сумкой с красным крестом, но быстро сменила ее на планшет комиссара.

В отличие от парней, которые шли в бой с твердым убеждением, что с ними ничего плохого не случится, она была уверена, что не вернется с войны живой. Мура уезжала из Петрограда, зная, что видит родной город в последний раз, но судьба почему-то ее щадила, она даже серьезно ранена ни разу не была.

Когда Мура вернулась домой, Петроград, грязный, темный, но полный жизни, долго казался ей призрачным городом, в котором она блуждает, не заметив собственной смерти. Потом Мура все-таки осознала, что жива, получила от судьбы незаслуженный подарок в виде зрелости, и, может быть, даже старости.

В один мартовский день она вышла на Литейный мост, вдохнула серый клочковатый ветер, погасила взвившийся подол юбки, подняла воротник и захотела жить.

Точнее, вдруг поняла, что та жизнь, за которую много лет боролся отец, ради которой мать терпела нищету и лишения, ради которой она сама почти три года не слезала с коня, наконец наступила.

С эксплуататорами покончено, враг разбит, великая Россия устояла перед Антантой, мечтавшей расколоть ее на много мелких и слабых государств, борьба завершена, пришло время созидательного труда. С этой мыслью Мура отправилась на свою старую работу, где ее еще помнили, а главное, помнили и уважали ее маму. Ее взяли на прежнее место, быстро сделали секретарем партячейки отделения, и не прошло и двух лет, как она оказалась сначала на рабфаке, а после него секретарем партийной организации академии. Быстрый взлет, но в то время бывали взлеты куда как быстрее. Так уж удачно сложились обстоятельства. До революции Мура, хоть и считала делом жизни не уход за больными, а борьбу за победу коммунизма, работала добросовестно и честно, чем завоевала расположение старых докторов, а в обкоме ценили ее партийный стаж и военные заслуги, тем более что медицину курировал старый друг отца, который помнил Муру еще ребенком в маминой кофте, специально надетой для того, чтобы под ней уместилось побольше листовок.

Она встречалась с женщинами, такими же, как она сама, революционерками, комиссарами, пулеметчицами, санитарками, женами, точнее вдовами, героев Гражданской войны, до самого конца бывшими вместе со своими мужьями, и видела, что многие из них похожи на рыб, выброшенных из воды, или на привидения, или на путника, стучащегося в дом дождливой ночью, которому не открывают осторожные хозяева. Они будто застыли в прошлом, не смея шагнуть в настоящую жизнь, которая очень сильно отличалась от того, как они себе ее представляли.

Мура не хотела так. Да, жизнь не похожа на тот рай, который рисовал перед нею отец, но сразу и без труда вообще ничего хорошего не бывает. Слишком много веков существовала несправедливость, чтобы исчезнуть мгновенно и бесследно. Надо строить будущее день за днем, по кирпичику, жить в радости, рожать детей, и сами не заметим, как в один прекрасный день проснемся при коммунизме.

Нэп, коллективизация, индустриализация – все эти инициативы Мура принимала с энтузиазмом. Она верила вождям, а имя Ленина было для нее свято, как для любого коммуниста. Владимир Ильич со своим гениальным умом ни в чем не мог ошибаться.

Со службой все складывалось более чем успешно, но верно говорят: аппетит приходит во время еды. Каких-то пару лет назад не знающая, куда себя деть, Мура вдруг захотела еще и простого женского счастья. Трудовых успехов ей, как старухе в сказке о рыбаке и рыбке, казалось уже мало.

С Виктором она познакомилась, еще когда работала нянечкой. Он поступил с аппендицитом, и Мура, помогая ему после операции надеть больничную пижаму, подумала, что красивый молодой человек с такими добрыми глазами никогда не заинтересуется такой невзрачной девушкой, как она. Он сразу показался ей слишком чистым, слишком добрым и хорошим для нее.

Прочитав в истории болезни, что он студент Технологического института, Мура совсем приуныла. Куда ей со своим начальным образованием? А потом вдруг пришла шальная мысль, что она заслужила право быть счастливой, что боролась не только для трудового народа, но и для себя, для своих детей, у которых должен быть красивый и умный отец. Сама понимала, что мысли эти злые, неправильные, но Виктор вдруг начал ухаживать за нею, и Мура ни о чем решила больше не думать.

Все у них было как-то вяло, без огня. То встречались, то расходились. Мура со старорежимным пылом оберегала свою девичью честь, Виктор обижался, она думала, что действительно выглядит нелепо, и вообще трудно поверить, что у нее за все годы, проведенные на фронте, ни с кем ничего не было, но казалось глупым отдавать невинность просто так, после того, как она устояла, когда цена ей была смерть.

Получив отпор, Виктор исчезал на месяцы, Мура горевала, жалела, что не уступила, но время шло, рана затягивалась, и в этот момент Виктор возникал вновь. Вел ее в театр, в оперу или балет, в которых Мура ничего не понимала, шептал, что соскучился, что хотел забыть, но не мог, а Мура думала: «да, теперь надо ему дать, он же вернулся ко мне, значит, любит», а как доходило до дела, снова пасовала. Это вообще было на нее не похоже, обычно она заставляла себя довести начатое до конца. Руки Виктора были жесткими, губы грубыми, но такова уж правда жизни. Женщина должна терпеть, если хочет замуж. В конце концов, когда пробуешь воду ногой, тоже она кажется холодной и противной, а когда переборешь себя, полностью зайдешь в речку, то оно и ничего, даже очень приятно. Надо только решиться. И Мура решалась, но в последний момент будто мамина сильная шершавая рука хватала ее за шкирку и оттаскивала подальше от берега.

Так прошло почти два года этой странной кадрили с вялыми атаками и неохотными отказами, с объявленными исчезновениями и внезапными появлениями, с горькими сожалениями Муры о своей неуступчивости и тягостной невозможностью уступить в подходящий момент.

И вот когда она поступила на рабфак и решила, что пора заканчивать эти странные отношения, Виктор сделал предложение. Мура согласилась. Наверное, она любила его, а не просто боялась начинать все заново с кем-то совсем незнакомым. Да, наверное, любила, наверное, хотела быть вместе именно с ним.

Наверное, так, но река осталась холодной и неприветливой, и сердце сжималось в тоске всякий раз, как надо было заходить в нее.

Мура осторожно повернулась на другой бок, чтобы не потревожить мужа. Кому расскажи о своих сомнениях, так на смех поднимут. Замужем, дочь – отличница, сама на высокой должности, что тебе еще надо? Жизнь твоя прекрасна, другие о таком даже не мечтают. Муж-инженер, не пьет, не бьет, не изменяет, всю зарплату несет домой. Мечта, а не мужик! Ради такого можно потерпеть десять минут пару раз в неделю. Говорит как трус? Ну так простите, сейчас все так говорят, а не говорят, так думают.

Сон не шел, и Мура выскользнула из кровати, закуталась в кофту и села на стул, бессмысленно глядя в темноту комнаты. В детстве ей нравилось просыпаться и, вглядываясь в ночной мрак, видеть что-то новое и неизведанное в очертаниях знакомых вещей. Иногда мерещились звери, иногда Кощей Бессмертный или Баба-яга, но маленькая Мура знала, что это всего лишь игра теней, и не боялась.

Сейчас она взрослая, и шкаф в темноте остался шкафом, а сложенная на стуле одежда – всего лишь одеждой. И мирно сопящий муж – всего лишь муж, а не какое-то там чудовище.

Мура вздохнула. Наверное, ей было бы легче и проще, будь она верующей. Конечно, это не дало бы ей права называться большевичкой, но она могла бы бороться за общее дело и не вступая в партию. Или наоборот, верить тайно. Но что теперь об этом думать, с детства не привили, точнее, наоборот, сделали прививку на уроках Закона Божия, где батюшка, разглагольствуя о милосердии, бил линейкой по рукам. Ладно, не такой уж он был злой, просто боролся за спасение их детских душ, как умел, только дома у Муры был папа-атеист и мама, верующая постольку-поскольку. Точнее, разуверившаяся. В общем, дома Муру в христианской вере не наставляли, а в школе батюшкины сказки не производили на нее серьезного впечатления. Нет, не могла она сделать над собой усилие и поверить в непознаваемое, а жить по заповедям казалось ей совершенно естественным и без бога.

А жаль, теперь, наверное, было бы легче с верой, что все происходит по воле господней. Черпать утешение в надежде на вечную жизнь, потому что рай на земле все откладывается и откладывается.

Интересно почему? Откуда берется столько врагов советской власти? Мура нахмурилась, припоминая сходки и диспуты, на которых бывала в детстве. Пока маленькая была, ее в основном занимали баранки и колотый сахар, а повзрослев, стала прислушиваться ко взрослым разговорам, да и дома ей папа подробно растолковывал. Не было там про уничтожение врагов, не было. Никто не жаждал крови. Свергнуть – да, убить в бою – да, но на этом все. Уничтожить планировалось частную собственность, а не людей. Красный террор в первые годы после революции можно объяснить тем, что буржуи яростно сопротивлялись, вредили советской власти как могли, и советская власть в свою очередь делала все, чтобы удержаться, порой проявляя излишнюю жестокость, но эта жестокость была оправдана счастьем будущих поколений.

Тогда понятно, а теперь-то что? Будущее поколение выросло, а все равно кругом враги и бедность.

Впрочем, бедность ладно, достаток сразу в руки не падает, надо как следует потрудиться, чтобы оброс мясом новый общественный уклад, главное, что продукт распределяется справедливо, сколь бы мало его ни было. Это переживем, а вот что жить становится не то чтобы опасно, но как-то тесно, это настораживает.

Мура поморщилась, гоня от себя эту крамольную, недостойную партийного работника мысль. Надо понимать, что враг повсюду, им может оказаться любой, даже старенький и слегка не от мира сего профессор. Пусть теракт он не устроит, но своими речами многих ребят может сбить с пути истинного. Если из-за его антисоветской агитации молодые врачи станут не верными ленинцами-сталинцами, а какими-нибудь троцкистами и начнут травить людей, разве это не похлеще теракта будет? «Господи, какой бред, Мура, – вдруг отчетливо произнес внутренний голос, – ты вот не верила в Бога, а заповеди все равно соблюдала, потому что это была твоя внутренняя потребность. Так и молодые врачи не станут тут же немедленно убийцами, если не поверят в коммунизм. Взаимопомощь, доброта – это просто в человеке изначально заложено, без всяких дополнительных аргументов в виде ли бога с бородой на облаке или свободы, равенства и братства».

Да и в самом деле, какие там опасные идеи мог продвигать Добужинский на своих лекциях по анатомии, самом консервативном предмете в мире? Человек при новом строе меняется только духовно, а физически толстая кишка остается толстой кишкой что при коммунизме, что при рабовладельческом строе. Разве что люди будут повыше, покрепче от хорошего питания и искоренения дурных болезней, но принципиально ничего не изменится.

Может, конечно, по своей политической отсталости и надвигающемуся старческому маразму сболтнул дед что-то неосторожное, но разве это повод сажать в тюрьму? За нами правда, великому делу Ленина – Сталина не могут повредить злобные выпады всяких недобитков. Пусть живут себе, клевещут да кусают губы от злости, глядя, как побеждает коммунизм. А кидать их в лагеря – это косвенное признание того, что они правы.

Опять какой-то бред ей в голову лезет, но ведь и правда, нельзя не заметить, что реальность как-то исказилась. Точнее, реальность осталась как была, на то она и реальность, а людям будто насильно надевают на глаза очки с кривой оптикой, в которых обычные житейские дела, слова и поступки искажаются, раздуваются, в них прозревается не только человеческое частное, но и социальное общее. Так, в этих очках сразу понятно, что человек не просто пожаловался на плохое снабжение, а «лил воду на мельницу наших врагов», «вынашивал планы по свержению советской власти» и так далее. Сам же человек, его личность, наоборот, уменьшается, уплощается, сводится к штампу. «Троцкист», «буржуй недобитый», «затаившийся враг» или, наоборот, «верный ленинец».

Так проще, в этих очках все четко определено, но ведь человек всегда глубже, полнее наклеенного на него ярлыка. На рабфаке преподавательница русского и литературы Александра Антониновна, крохотная женщина с зычным басом, рассказывая про своего тезку Пушкина, много раз повторяла: «Пушкин показал, что человек больше, чем его социальная роль». И хоть творчество Пушкина не сильно впечатлило Муру, она не могла не согласиться с этим постулатом. Хотя бы из собственного опыта. А теперь все это человеческое в человеке безжалостно обрезается, выбрасывается. Раз троцкист, то враг, и больше никаких чувств, кроме злобы, ему не положено, а верный ленинец, то иди, строй коммунизм, и к врагам жалости не ведай.

Ладно, что брюзжать без толку. Главное, не терять веры. Это не просто, но кому сейчас легко? В победу коммунизма все-таки легче верить, чем в бога на облачке, а ничего, христиане вот две тысячи лет продержались и, надо заметить, много хорошего сделали за это время. Рабство исчезло, наверное, не только из экономических соображений. Додумались люди, что если бог создал человека по своему образу и подобию, то не должен один образ и подобие другой такой же образ за скотину держать. Мораль укрепилась… Церковь позволяла себе, конечно, лишнее, жгла еретиков, устраивала религиозные войны, но ничего, переросла это.

«И мы перерастем! – С этой мыслью Мура сладко потянулась и почувствовала, что ее наконец клонит в сон. – Наша власть со временем укрепится, враги перевоспитаются, а самые оголтелые помрут своей смертью, подрастет новое поколение настоящих строителей коммунизма. Никого не надо будет наказывать за глупые речи, и все станет хорошо!»

Катя полюбила дежурить, и брала столько смен, сколько позволял Трудовой кодекс.

Тяжелый труд в операционной помогал забыть о том, что ей никогда не стать врачом. Главное, она спасает людей от смерти, а в каком качестве – это уже второй вопрос.

Сегодня, правда, день был не ввозной, и спасать от смерти никого не планировалось, разве что на вечернем обходе хирурги найдут что-то срочное в отделении. Но пока телефон молчал, Катя мирно крутила перевязочный материал, а Элеонора Сергеевна проверяла срок годности растворов, пересчитывала инструмент, заполняла журналы, словом, выполняла ту часть работы старшей сестры, которую никто не любит и которую все равно необходимо делать.

По радиоточке передавали «Сердце» из «Веселых ребят», и Катя тихонько подпевала, хоть ей не нравились ни песня, ни фильм. Песня казалась слишком слащавой, а фильм – поверхностным и пустым, а Таточке нравилось. Она говорила, что фильм хороший, и получит вторую волну популярности лет через сто, когда забудется, на фоне какой реальности он был снят.

Тата вообще просила Катю смотреть больше новых фильмов, читать современные книги и дружить со сверстниками, ибо она прогрессивная бабка, спору нет, но, как ни крути, пережиток прошлого, осколок старого режима, лучше Кате не зацикливаться на ней и ее мнениях. Все-таки молодость должна жить настоящим, каким бы оно ни было.

Совет был дельным, и Катя с удовольствием бы ему следовала, только вот настоящее само не хотело, чтобы она в нем жила, выталкивало из себя, как занозу. Институт отверг, подружки чурались, возлюбленный предал… Пусть предал не по своей воле, только ради того, чтобы не предавать мать и сестру, но разве от этого легче?

Катя изо всех сил заставляла себя простить. Повторяла, как молитву, что жизнь больного ребенка гораздо важнее, чем ее высшее образование. Вспоминала, что Владик предупредил о собрании и о том, что бывших будут выселять. Он заботился о ней как мог и любил, как можно сейчас любить, осторожно и скованно.

И вот какая странность, обычно происходит наоборот. Разум требует прогнать предателя возлюбленного, а сердце сопротивляется, заглушает доводы рассудка своим неистовым биением. Сколько девушек прощали то, что не надо прощать, позволяли то, что не надо позволять, лишь потому что любили… А у нее наоборот. Разум говорит: да, надо простить и забыть, ибо аргументы более чем весомые. Человек, который рискует жизнью сестры и матери ради возлюбленной, – ненадежный человек. Напротив, только тот, кто разумно и трезво взвешивает все риски и принимает оптимальное решение, руководствуясь не страстями, а чувством долга и здравым смыслом, может считаться честным и порядочным. Все так, все так, но сердце изо всех сил противилось этой свинцовой правде.

Катя посоветовалась бы с Таточкой, но примерно знала, что она скажет: «Екатерина, пусть головы из-за любви теряют юноши, они у них все равно пустые. А ты держи себя в руках, добивайся своих целей да потихоньку присматривайся. Если молодой человек тебе по душе, если у вас общие интересы и вы можете шагать по своему пути, не наступая друг другу на горло, то почему бы и нет? А чужая красота – это слабенький аргумент, чтобы портить собственную жизнь». Любовь для Таточки не аргумент, а Владика она сразу простила. Сказала, что он заложник ситуации и поступил очень благородно, предупредив их накануне. Сделал все что мог, а большего ни от кого нельзя требовать. Правда, она тогда не знала, что Владик был не только комсоргом, но и возлюбленным внучки. Хотя… Раз ничего не было, то и не считается, вот мнение прожженного хирурга и убежденной старой девы.

Катя разгладила тампон, добиваясь идеально прямых уголков. Надо простить, и по справедливости и вообще. Кажется, Владик снова хочет с ней встречаться, а это смелый поступок – ухаживать за девушкой, исключенной из института за дворянское происхождение. Не каждый отважится. И как знать, вдруг мечта сбудется, она уедет вместе с Владиком, только не в качестве доктора, а в качестве медсестры? Главное, станет его женой и матерью его детей. В один прекрасный день придет на работу, и в ответ на грозный рык Татьяны Павловны – «Холоденко!» – с тихой улыбкой скажет: «А я больше не Холоденко, теперь я Краснова». Екатерина Краснова.

Катя несколько раз тихонько произнесла это имя, примеривая на себя. Раньше оно вызывало восторг, а теперь было неприятно, как мокрая одежда.

Странно, она ведь любит его по-прежнему, просто, наверное, нужно время. Время и понимание, что человек несовершенен, в течение жизни неизбежно делает ошибки, особенно когда находится под таким сильным давлением, что уже не может располагать собою. Зато дается время осознать ошибки и исправить. Она ведь и сама несовершенна, и ошибалась, и ошибется еще не раз, и, хуже того, будет знать, как правильно, а поступит все равно неправильно. Как говорил старый приятель Таточки, известный психиатр Коршунов: «Старый бог даровал нам свободу воли, а новые боги всеми силами хотят эту свободу отобрать. Мы все живем на мушке у конвойного».

Как бы поступила она сама, оказавшись на этой мушке? Если бы ее поставили перед выбором – Владик или бабушка? Вот то-то же! Поэтому нечего изображать оскорбленную невинность, надо пойти с Владиком на свидание.

– Ах, какая прелесть, – воскликнула Элеонора Сергеевна, входя, – идеальные шарики, нигде ни одной нитки не торчит, а тампоны будто фабричного производства, один к одному. Золотые ручки, Катенька!

– Спасибо, – Катя покраснела, – шарики как шарики. Что, Элеонора Сергеевна, больного подают?

– Нет, нет, не волнуйся. Зову тебя чайку попить.

Катя встала и проследовала за Элеонорой Сергеевной в ее крошечный кабинетик, по пути забрав из своего шкафчика сверток с картофельными лепешками.

Воинова постелила на уголок стола кружевную салфетку и поставила две дымящиеся кружки, достала из шкафчика небольшую жестяную коробку. Рельеф цветочного венка угадывался, но краски стерлись полностью, и название старорежимной фирмы было уже не прочесть.

Когда Элеонора Сергеевна открыла коробочку, там оказались куски сахару.

– Пожалуйста, Катенька.

Она покачала головой:

– Спасибо, но я так привыкла, без всего.

– Возьмите вприкуску, вместо конфетки, а то мне совсем нечем вас угостить.

Катя снова поблагодарила и выложила на тарелку свои лепешки.

– Тамара Петровна пекла? – улыбнулась Воинова.

– Собственной персоной.

– Спасибо, угощусь. Посидим спокойно, Катенька, сегодня, слава богу, некуда спешить. Вам, наверное, скучно, а я, грешна, люблю иногда такие моменты, когда на рабочем месте тишина и никого нет. Это с возрастом начинаешь ценить, а в юности-то да, все хочется успеть, всему научиться.

Катя молча кивнула.

– Ничего, хватит на ваш век геройства. – Элеонора Сергеевна аккуратно отломила кусок лепешки. – Восхитительно, как всегда у Тамары Петровны. А вы все же возьмите сахарку, ибо, как вам известно лучше моего, человеческий мозг работает только на глюкозе.

Катя улыбнулась.

Тут в дверь постучали, и на пороге возник Константин Георгиевич собственной персоной, облаченный в хирургическую форму. Катя поспешно вскочила.

– Сидите-сидите, Катенька, – быстро сказал он и слегка надавил ей на плечо.

– Что, готовиться? – Элеонора Сергеевна отодвинула кружку.

– Нет-нет, девочки, сидите спокойно. Я, как говорится, сан фасон, Леля, просто соскучился. Хорошо, что вы чай пьете, я как раз пирожки принес. Решил сегодня для вас Красной Шапочкой поработать.

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

– От Пелагеи Никодимовны?

– От нее, родимой.

– Садись с нами, сейчас налью тебе чайку.

Катя поспешно отодвинулась к самому подоконнику, освобождая место.

– С морковкой, – сказал Воинов гордо, – берите, пожалуйста, Катенька. Боюсь, такой шедевр вы больше не попробуете нигде.

– Ты заплатил? – спросила Элеонора Сергеевна, ставя перед Константином Георгиевичем жестяную кружку со слегка помятым боком.

– Естественно. И за котлеты на завтра тоже, так что, как придешь с дежурства, спокойно отдыхай. За глажку тоже заплатил.

– Спасибо, – улыбнулась Элеонора Сергеевна. – Вы, Катенька, только не подумайте, что мы какие-то эксплуататоры.

– Ну что вы, – промямлила Катя.

– Просто наша соседка профессиональная кухарка, готовит в сто раз вкуснее, чем я, а гладить я в принципе терпеть не могу.

Еще больше смутившись, Катя взяла самый маленький пирожок, и вправду оказавшийся божественно вкусным.

– Как там Петр Константинович?

Воинов засмеялся:

– Хотел бы сказать, что тоскует по матери, но нет. Они с Ниночкой весь вечер перевоспитывают нашего пограничника в санитарную собаку. Я хотел фляжку коньяка привязать к ошейнику для достоверности, чтобы как у настоящего сенбернара, но потом решил, ладно, и так сойдет.

Элеонора Сергеевна поморщилась:

– Не знаю, как он переживет, когда придется отдать Полкана в армию.

Константин Георгиевич тяжело вздохнул:

– Да я сам-то не знаю, как переживу, а про Петьку и говорить нечего. Одна надежда, что здесь где-нибудь определят, и Петька сможет навещать своего товарища.

– Хорошо бы.

Помолчали. Воинов неспешно пил чай, улыбаясь краешком рта, когда на него смотрела жена, и Катя вдруг подумала, что не так напрасно предупреждала ее Таточка.

Она точно влюблена, но не в Константина Георгиевича, а в их с Элеонорой Сергеевной любовь. В эти еле заметные постороннему глазу улыбки, в нежность, которая никак не видна, но чувствуется в каждом движении, в бережность, в уют, в единомыслие.

Так приятно греться возле этого огня, даже если знаешь, что горит он не для тебя.

Было так хорошо, что Катя замечталась, как они с Владиком будут так же через пятнадцать лет приносить друг другу на работу ужин и так же вся комната будет наполняться уютом, как только они улыбнутся друг другу.

Тут дверь распахнулась снова, прервав ее грезы наяву. На сей раз это оказался Стенбок, в халате, накинутом на манер бурки.

– Так, – произнес он грозно.

– Здравия желаю, – сказал Воинов, поднимаясь. Элеонора Сергеевна с Катей тоже вскочили.

– Добрый вечер, добрый вечер, – сварливо сказал Стенбок, заложив руки за спину, – я делаю вечерний обход клиник, захожу к Элеоноре Сергеевне, чтобы полюбоваться на безупречную работу, коей она всегда радует мой взгляд, и что я вижу?

– Что? – спросил Воинов, когда пауза затянулась.

– Чайную оргию!

Стенбок широким жестом обвел стол, отчего халат едва не свалился с плеч, обнажив кипенно-белую нижнюю рубаху с завязками.

– Что ж, Александр Николаевич, – улыбнулся Воинов, – если оргию нельзя предотвратить, надо ее возглавить. Милости просим.

С этими словами он любезно подвинул стул Стенбоку. Тот подождал, пока сядут дамы, и только потом опустился на стул сам. Элеонора Сергеевна подала ему кружку чая и блюдечко с пирогом.

– Нашу Катю Холоденко вы знаете, – продолжал Воинов.

Стенбок нахмурился:

– Вы и есть внучка Тамары Петровны?

Катя кивнула.

– Бог мой, как же она меня била корнцангом по рукам, – произнес Стенбок мечтательно, – лупила беспощадно, а в итоге честно предупредила: «Стенбок, если я еще раз увижу вас в операционной, то пальцы сломаю». Передайте ей, Катенька, пожалуйста, большой привет.

– Обязательно, – пискнула она.

С каждой секундой ей становилось все неудобнее. Она ничем не заслужила чести сидеть за одним столом с такими уважаемыми и заслуженными людьми. Пить чай и вести светские беседы с начальником клиник только потому, что старшая сестра хорошо к ней относится, неправильно, даже непорядочно. Не со свиным рылом в калашный ряд, конечно, но в чужом пиру похмелье сюда подходит. Ни должность, ни возраст, ни личные заслуги, точнее их отсутствие, не позволяют ей пока общаться с руководителями такого ранга в неформальной обстановке, отвлекать на себя внимание и стеснять разговор старых друзей.

– Я так хотел стать хирургом, – продолжал тем временем Стенбок, в лице которого промелькнуло что-то человеческое, – но Тамара Петровна сказала, что только через ее труп. Для хирурга вы стары, для терапевта глупы, диагностировала она и отправила меня на кафедру организации и тактики медицинской службы.

Воинов покачал головой:

– Увы, Александр Николаевич, хирургия как цирк, такое искусство, где надо рано начинать.

– Зато, – улыбнулась Элеонора Сергеевна, аккуратно поджигая спиртовку под маленьким чайничком, – медицина потеряла среднего хирурга, но приобрела блестящего организатора.

– Ах, если бы я сразу понял, чего хочу в этой жизни, – сказал Стенбок, – но сделанного не воротишь.

– Элеонора Сергеевна, разрешите, я пойду? – пискнула Катя, которой становилось все более неловко от элегического настроения Стенбока. – Спасибо за чай.

– Уже, Катенька? Посидите с нами, не торопитесь. Сейчас свежий кипяточек будет, – улыбнулась Элеонора Сергеевна.

Катя пробормотала, что ей срочно необходимо включить стерилизатор, укомплектовать биксы и обработать операционную дезраствором.

– Хорошо, идите. Я скоро к вам присоединюсь.

Мужчины встали, выпуская ее из-за стола, и Катя совсем смутилась оттого, что доставляет столько хлопот людям, много выше себя по должности.

Извинившись, она побежала в сестринскую, переоделась в старую рубашку и штаны, и приступила к мытью операционной, стараясь не пропускать ни одного миллиметра поверхности.

От мысли, что завтра доктора придут в абсолютно стерильную операционную, становилось радостно и весело.

Радиоточка бормотала новости, в которые Катя никогда не вслушивалась, потому что правду все равно не скажут, а полуправда хуже неведения. Вскоре, как только она протерла операционный стол и замочила съемную клеенку, стали передавать какую-то бравурную оперетту, жанр, ненавидимый Катей до тошноты. Музыка была привязчивая, но Катя подпевать не стала.

– А с санитарами все еще беда, как я погляжу, – раздался голос над самым ухом.

Катя поспешно выпрямилась. Вдруг стало досадно, что звучит именно такая музыка, и Стенбок может подумать, что она нравится Кате.

– Нет, Александр Николаевич, благодаря вам стало полегче, – сказала она, – только не ввозные дни пока не перекрываем.

– А вы ловко, – он качнул головой в сторону швабры.

– Стараюсь.

– Воиновы само собой, но Татьяна Павловна тоже характеризует вас положительно, – сказал Стенбок сухо, – если и дальше хорошо себя проявите, будем ходатайствовать о вашем восстановлении в институте.

– Благодарю вас.

– Добро.

Он повернулся на каблуках, промаршировал к выходу, но в дверях вдруг остановился:

– Слушайте, Катя, а я ведь платок вам так и не вернул.

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Вдруг вам еще пригодится…

Стенбок отмахнулся:

– О, не надо рисовать меня старой развалиной! Я совершенно здоровый человек, такие приступы бывают у меня редко, не всякий год.

Катя улыбнулась, не зная, что ответить на эту похвальбу.

– Я должен вернуть вам платок как можно скорее, ведь впереди еще долгие холода. Как я могу вам передать?

Катя пожала плечами:

– Как вам угодно. Я могу забрать у вашего секретаря.

– О нет, только не это. Девушка и предмет одежды – великолепный повод для сплетен, и неважно, что это всего лишь пуховый платок.

Катя чуть не хихикнула, представив, с какой ураганной силой распространится по академии новость про ее роман с начальником клиник. При всей нелепости этого предположения в нем было что-то приятное.

– Я попрошу Константина Георгиевича передать, если это удобно, – нашлась она.

Стенбок помолчал, хмурясь.

– А знаете что, Катя, – сказал он наконец, – мы задумали сделать зимний праздник для детей сотрудников. Знаете, такие гуляния на свежем воздухе, лыжи, снежки, коньки… Приходите.

– Но у меня нет детей…

– Это ничего, – уголки его рта дрогнули, будто Стенбок хотел засмеяться, но сразу передумал, – поможете с организацией, и сами покатаетесь. Вы хорошо стоите на коньках?

Она пожала плечами:

– Очень средне.

– Что ж, я предложу вам свою руку.

Катя снова не знала, что ответить.

– И вообще подключайтесь к нашей молодежи, – продолжал Стенбок, – они планируют кое-что грандиозное для ребятишек, с настоящими спортивными состязаниями, призами и подарками, и будут рады каждой новой паре рук.

С этими словами он наконец ушел.

* * *

Мура в растерянности грызла кончик карандаша.

После убийства Кирова партийных руководителей обязали следить за тем, что работники говорят о смерти Сергея Мироновича, составлять сводки о настроениях людей, а информацию о тех, кто высказывался негативно, передавать в НКВД, который по этим рапортам задерживал людей, а дела без проведения всякого следствия передавались сразу в районные суды.

Получив из обкома сию инструкцию, Мура немедленно созвала общее собрание, где выступила с речью о том, что враг не дремлет, он хитер и коварен, замаскировался, затаился под маской честного труженика, а сам только и ждет, чтобы нанести удар. В этих суровых условиях обострившейся классовой борьбы от каждого трудящегося требуется бдительность. С коммунистов и комсомольцев особый спрос, но и беспартийные тоже должны следить за собой. Любое неосторожное высказывание может стать грозным оружием в руках врага, человек может долго не отдавать себе отчет, что льет воду на мельницу троцкистов, а когда заметит, будет уже поздно. Поэтому, товарищи, бдительность, бдительность и еще раз бдительность!

Не понять столь толстый намек мог только полный идиот, коих в академии, к счастью, не водилось. Правда, исходя из логики событий, затаившимся врагом выходил сам НКВД, но Мура решила не углубляться в эту скользкую тему.

При каждом удобном случае она напоминала о классовом чутье, бдительности и осторожности, и сотрудники держали языки за зубами, что позволяло ей отправлять в обком стандартные отчеты про всеобщую скорбь, сплоченность, трудовой энтузиазм, классовое сознание и беспощадную борьбу с классовым врагом.

Мура так надеялась, что обойдется без доносов, что удастся ей проскочить это скорбное время, никого не отправив в лагерь или на исправительные работы, но нет, легла на стол бумажка от записной склочницы Антиповой.

В своем опусе бдительная Елена Егоровна сообщала, что доктор Гуревич во время операции сказал, как хорошо, что Киров умер, а присутствовавший тут же ответственный дежурный хирург Воинов горячо согласился с этим постулатом, от себя присовокупив, что Киров заслужил смерть.

Мура сморгнула, потрясла головой и еще раз прочла эту дичь, надеясь, что в этот раз она покажется разумнее. Нет. Увы, приходится признать, что два полных идиота в академии все-таки нашлись. Это же надо было додуматься после всех ее предупреждений распускать язык, да еще в присутствии Елены Егоровны! Господи, да такие кощунственные вещи нормальные люди боятся дома под одеялом жене на ушко шепотом сказать, а тут… Бред какой-то!

Отбросив карандаш, Мура заходила по кабинету. Главное, Гуревич! Воинов ладно, неизвестно, какие у него там соображения. Жена – бывшая княжна, это как бы тайна, но, кому положено знать, те знают. Когда женат на аристократке, всякое может в голову прийти.

Но Гуревич! Он искренне скорбел по Сергею Мироновичу, даже к ней пришел за утешением. С такой теплотой вспоминал Кирова и вдруг ляпнул! Нет, в принципе не верится, что Гуревич способен на такие людоедские высказывания в чей бы то ни было адрес, он первейший в академии гуманист и пацифист.

Партийный долг не требует от нее вести расследование, достаточно передать бумагу в НКВД, а там уж пусть разбирается народный суд. После краткой перебранки между свидетельницей и подсудимыми, которая теперь заменяет судебное следствие, Гуревич с Воиновым получат скорее всего по году лагерей. Все-таки слишком жесткие высказывания, чтобы ограничиться исправительными работами по месту трудоустройства. Казалось бы, год не так уж много за, по сути, словесную диверсию, но для Гуревича это будет означать утрату мастерства. В лагере ему не дадут беречь руки.

Мура вздохнула. Вариант, что в суде не поверят Елене Егоровне, маловероятен. Презумпция невиновности давно сдана в архив, и если судья оправдывает врагов, желавших смерти товарищу Кирову, то он сам троцкист и диверсант и место его в тюрьме.

Что же делать? Мура попросила секретаршу вызвать Антипову, и та не замедлила явиться с выражением нетерпеливой радости на лице. Как же, сейчас враг будет повержен.

– Вы это слышали своими ушами? – спросила Мура, помахав бумагой перед носом Елены Егоровны.

– Конечно! Я, знаете ли, напраслину не возвожу ни на кого, сигнализирую только правду.

«Ну естественно», – мрачно подумала Мура, усаживая Антипову за стол и сама садясь напротив.

– Елена Егоровна, разрешите вас заверить, что я целиком на вашей стороне, – Мура поддала в голосе проникновенности и сложила руки на груди, – вы настоящая большевичка, бдительный товарищ, и я доверяю вам, как самой себе!

Антипова кивнула.

– Только Гуревич – уникальный специалист, – продолжала Мура, – мы с вами даже представить себе не можем, какие у него связи.

Антипова пожала плечами:

– А нечего болтать.

– Вы правы, Елена Егоровна. Врага надо изобличить, но я боюсь, как бы мы с вами сами от этого не пострадали. Гуревич с Воиновым отбоярятся, а нам пришьют вредительство, что мы клевещем на знаменитых врачей ради того, чтобы лишить ленинградцев квалифицированной медицинской помощи. Тут, знаете, замешаны такие силы, что по-всякому может повернуться.

Самодовольное выражение сползло с лица Елены Егоровны.

– Если бы кто-то мог подтвердить ваши слова… Еще один хотя бы свидетель… – дожимала Мура.

Но добилась противоположного эффекта. Антипова просияла:

– А есть! Есть свидетель! Катька Холоденко, она все время за Воиновым хвостом таскается. Пусть только попробует в суде мои слова не подтвердить!

– Уже лучше, Елена Егоровна, – протянула Мура, изо всех сил пытаясь скрыть растерянность и шок оттого, что этот дикий навет может оказаться правдой, – наша позиция должна быть безупречной. Давайте вызовем медсестру Холоденко.

Из оперблока передали, что Катя занята на операции и освободится не раньше чем через два часа.

«Вот она занята, а ты всегда под рукой, – скривилась Мура, – отлыниваешь от работы, только слоняешься по академии да сплетни собираешь! Стояла бы у стола по десять часов, как другие сестры, так и сил бы не осталось доносы строчить на хороших людей!»

Вслух же она горячо поблагодарила Антипову за бдительность и отпустила, сказав, что вызовет после того, как поговорит с Холоденко, и они вместе решат, как быть.

– Тут, знаете, дело тонкое, – сказала она тихо, придержав Елену Егоровну за локоток по пути к дверям, – таких, как Воинов, в принципе полно, то есть не полно, но найти можно, а Гуревич уникальный в своем роде мастер, в Москву возят на специальном самолете. Страшно подумать, кому он там катаракту оперировал, а кому только собирается. Очень высок риск, Елена Егоровна, что его под суд не отдадут. А сами знаете, если дело начато, то просто так его не закроешь, и раз нельзя наказать Гуревича, то накажут нас.

Антипова нахмурилась, вздернула подбородок, но, кажется, речь Муры проняла ее.

«Как хорошо, что властолюбивые бабы трусливы, – улыбнулась Мура, падая в свое кресло без сил от собственного вранья, – мужики наоборот, чем жаднее до власти, тем отчаяннее, а женщины всегда хотят повелевать без риска. За удовольствие помыкать подчиненными готовы терпеть любое унижение от начальства. На этом и попробуем сыграть».

Холоденко прибежала перед самым концом рабочего дня, то ли еще не отошедшая от сложной операции, то ли встревоженная вызовом к руководству.

Мура не стала с нею хитрить, а сразу спросила, слышала ли она какие-то высказывания насчет смерти товарища Кирова.

Катя быстро ответила, что все скорбят и сожалеют, а больше ничего.

– Хорошо, Катя. А доктор Гуревич с доктором Воиновым когда-нибудь обсуждали эту тему в вашем присутствии?

– Нет, что вы! Мы говорим только по работе.

– Не с вами, Катя, а между собой.

– Я ничего не слышала.

Мура с тоской посмотрела в окно, чувствуя себя белым офицером контрразведки из книг Бориса Лавренева.

– Припомните хорошенько, – зачем-то произнесла она книжную фразу оттуда.

– Точно, Мария Степановна, точно не говорили.

– А у нас другие сведения, – образ белого офицера никак не хотел Муру отпускать. – Из достоверных источников нам стало известно, что Гуревич говорил, как хорошо, что Киров умер, а Воинов ответил, что он заслужил смерть, и вы, Катя, при этом разговоре присутствовали.

Холоденко энергично замотала головой из стороны в сторону:

– Нет, не было такого и быть не могло.

– Вспоминайте, Катя. Гуревич оперировал, а Воинов пришел в качестве ответственного хирурга, и вы с ним.

– Ах это! – девушка вдруг улыбнулась широко и радостно. – Но там был совсем другой, прямо противоположный смысл!

– Это как?

– Гуревич сказал, что это хорошая смерть, понимаете? Не хорошо, что умер, а хорошо, что умер легко, не мучился, не страдал, даже ничего не успел понять. Понимаете, Мария Степановна? Плохо, что умер, но хотя бы не страдал. А Воинов сказал, что такую смерть надо заслужить, вот и все. Не в принципе смерть, а именно такую, безболезненную.

– Н-да?

– Ну конечно, Мария Степановна! Врачи вообще, знаете, много видят разных смертей, и часто думают о том, как сами будут умирать. Ну и обсуждают, кто тяжело уходил, кто легко, это профессиональная особенность. Моя бабушка иногда говорит: «какая прекрасная смерть!», но это же не значит, что она хотела, чтобы этот человек умер.

Мура приободрилась:

– То есть, Катя, вы хотите сказать, что Воинов с Гуревичем скорбят о смерти Сергея Мироновича вместе со всем народом, и единственное, что может их утешить, это сознание, что Киров умер легко, без мучений?

– Вот именно.

– И вы готовы подтвердить это на суде?

– Неужели будет суд?

– Надеюсь, что нет, – Мура приосанилась, – постараюсь до этого не доводить. А вас, Катя, попрошу никому не сообщать об этом нашем с вами разговоре. В первую очередь это в интересах ваших и вашего начальника.

Катя энергично кивнула, заверив, что никому не скажет, и Мура отпустила ее восвояси.

Что ж, все объяснилось, контрреволюционные высказывания оказались обычными человеческими рассуждениями. Но все равно придурки! Как можно распускать язык, зная, что любое твое слово может быть понято превратно. Есть такой аттракцион, комната кривых зеркал, а сейчас стала страна кривого уха. Все перетолковывается, переосмысливается, и доказывай потом, что ты имел в виду. И не докажешь.

Чтобы успокоиться, Мура выпила воды и попросила секретаршу снова вызвать Антипову, но в этом не было необходимости, ибо Елена Егоровна уже поджидала в приемной.

Мура взглянула на часы. Действительно, рабочий день уже четыре минуты как закончился, а ни в коем случае же нельзя ни одной секунды лишней на рабочем месте перетрудиться. Нет, надо бежать скорее мучить парторга.

Выпив еще воды, Мура решила, что в данном случае лучшая защита – это нападение.

– Елена Егоровна! – загремела она, как только Антипова по-свойски устроилась на стуле. – Вот уж от кого-кого, а от вас я такого не ожидала! Вы нас обеих чуть под монастырь не подвели, хорошо, что я проконтролировала!

– Да что такое, Мария Степановна? Неужели эта коза не подтвердила? Вот нахалка, покрывает…

– Эта коза так подтвердила, что лучше бы ничего не слышала! – перебила Мура, слегка повысив голос. – А вы бы, кстати, наоборот, лучше слушали, и понимали всю фразу целиком, а не только отдельные слова!

– Ну, знаете ли…

Антипова в негодовании поджала губы, а Мура прикинула, действительно она поняла разговор врачей неправильно, или сознательно исказила суть. Скорее всего второе, просто сделала ставку на то, что Мура, услышав страшное сочетание слов «Киров, смерть и заслужил», тоже не станет докапываться до смысла.

– Гуревич сказал, хорошо, что Киров не мучился! – Мура хлопнула ладонью по столу. – Не мучился! Вы понимаете, что это прямо противоположно тому, что вы написали и что я не желаю повторять вслух? А после того, как они втроем, Гуревич, Воинов и Холоденко, независимо друг от друга подтвердят его слова, знаете, какой вопрос задаст народный судья вам? Знаете?

– Какой?

– А вы бы хотели, чтобы Киров мучился?

– Господи, что вы говорите…

– Это говорю не я, а народный судья. Вы что, Елена Егоровна, спросит он, жалеете, что Киров принял легкую смерть? Вот доктор Воинов утверждает, что Сергей Миронович заслужил безболезненную смерть беззаветным служением трудовому народу, а вы считаете, что нет? Хотели бы, чтобы он страдал в агонии?

– Да я считаю, что он вообще смерти не заслужил, – огрызнулась Антипова.

– Ну посмотрим, как вам в суде удастся оправдаться. А заодно и мне. Я вам говорю, Елена Егоровна, за Гуревича вступятся. Его так просто не отдадут. Он в буквальном смысле этого слова незаменим. А мы с вами поедем в лагерь, как миленькие, потому что не составит проблему найти замену что мне, что вам.

«Хотя, конечно, такую ленивую и склочную медсестру еще поискать», – мысленно добавила Мура.

Антипова нахмурилась:

– Вот вы говорите, что вы на моей стороне, а как до дела доходит, так я у вас получаюсь кругом виноватая, а вокруг ангелы с крыльями одни.

– Ну вот, пожалуйста, до религиозных тем мы с вами докатились, – произнесла Мура как могла добродушно.

– Я образно. Но всегда я у вас дура получаюсь.

– Потому что я не хочу, чтобы вы пострадали. – Мура окончательно сменила суровый тон на ласковый: – Вы правы в целом, в большом, но не всегда понимаете текущий момент. Елена Егоровна, поверьте, ничто не пропадает зря, ни один ваш сигнал. Все они у меня в особой папочке, ждут, когда настанет для них время.

Тут Мура ухмыльнулась про себя, потому что особой папочкой служило мусорное ведро, и продолжала:

– Врага надо изобличить, когда ты на сто процентов уверен, что он будет повержен. А когда есть большой шанс, что устоит и сам тебя повалит, то лучше подождать. Поверьте моему опыту. Если бы я этого не понимала, не чувствовала момента, то не сидела бы сейчас в этом кресле.

– Ну спасибо, Мария Степановна, за науку, – процедила Антипова, – я-то женщина простая, если вижу врага, всегда готова сплеча рубить.

«Ты сначала в конную атаку сходи, а после уж про рубить сплеча рассказывай», – буркнула про себя Мура, поднимаясь, чтобы проводить Антипову до двери.

Вслух она сказала, что сейчас надо быть тоньше, осторожнее, потому что враги затаились во всех сферах и только и ждут случая напасть на честных и неравнодушных граждан. Но партия настороже, не даст пропасть таким преданным бойцам, как Антипова.

– Давайте подумаем, может быть, вам по партийной линии продвинуться, – протянула она как бы между прочим, пожимая Елене Егоровне руку на прощание, – начать с секретаря ячейки, а там…

Вернувшись в кабинет, она без сил упала на стул. Господи, почти целый рабочий день и гору душевных сил потратила впустую из-за досужей болтовни двух приятелей-докторов! Ладно она, но ведь целые суды, органы дознания, конвойные, милиционеры, охранники и бог знает кто еще, в общем, огромная государственная машина правосудия без устали работает только над тем, что кто-то кому-то что-то сказал. Разумно ли это, когда людям нечего есть? И кто в итоге получается большим вредителем – Гуревич с Воиновым, распускающие языки почем зря, или НКВД, арестовывающий мировое светило по пустому навету? От кого реальный вред обществу? Гуревич с Воиновым сотрясли воздух и забыли, а пустоту, образовавшуюся после ареста Добужинского, не скоро получится заполнить. Ладно бы он убивал людей ради своих анатомических изысканий, тогда да, тогда надо его арестовать и предать суду, как любого другого преступника, невзирая на заслуги перед обществом. Никто бы тогда не возразил, ибо никакая наука не стоит человеческой жизни. Раньше так, во всяком случае, было принято, а теперь бог весть… Однако Добужинский ни в чем подобном не замечен, добрейший человек, но вот лишили молодых ученых научного руководителя, слушателей – великолепного лектора, потому что… даже черт знает почему. Мура поморщилась. Она сдержала обещание, данное Воинову и Сосновскому, подошла на заседании обкома к своему знакомому, соблюдая все меры предосторожности. Тщательно проследила, чтобы никого не было рядом, попросилась зайти на минутку, и только когда он привел ее в свой кабинет и они остались наедине, осторожно заикнулась о Добужинском. Так старый товарищ, смелый воин, побледнел и зашипел на нее, что твой гусак. Но все-таки совладал с собой, взял под руку и негромко, почти на ухо, приказал оставить все хлопоты. Профессору не помочь, а если начнешь заступаться, то единственное, чего добьешься, – обнаружишь свою причастность к контрреволюционной террористической зиновьевской подпольной группе. В итоге только утопишь старика. Так дед сам по себе, может, еще проскочит, отделается выселением, а в составе группы поедет в лагерь или еще похуже.

После этого разговора Мура чувствовала себя так, будто мыла наелась. Формально выполнила обещание, а по сути – нет. Не убедила товарища встать на защиту несправедливо обвиненного, даже не попыталась. Странная готовность честных и смелых руководителей партии, большевиков с дореволюционным стажем, мириться с произволом ошарашивала ее, саму лишала воли к сопротивлению.

В стране в конце концов есть Верховный суд, почему он не возмутился явно незаконным, даже, можно сказать, антизаконным постановлением ЦИК от первого декабря? У Муры нет юридического образования, но даже ей ясно, что в этом постановлении нарушены два основополагающих принципа судоустройства – презумпция невиновности и принцип осуществления правосудия только судом.

В Верховном суде заседают самые лучшие юристы страны, они должны были сразу заметить это беззаконие, понять, чем оно чревато, и сделать все, чтобы отменить постановление, принятое на пике скорби и растерянности от злодейского убийства, а вместо этого они в день похорон Кирова преспокойно приговорили к высшей мере тридцать семь «белогвардейцев-террористов» в Ленинграде и двадцать девять – в Москве. И непонятно, имел ли хоть один из этих шестидесяти шести людей отношение к убийству Кирова, хотя бы самое косвенное.

Все всего боятся, а пуще всего – говорить правду и проявлять милосердие.

Может быть, даже скорее всего, она тупая, и не понимает линию партии, только как построишь коммунизм без взаимопомощи? А это сейчас дело опасное…

* * *

Катя с удовольствием присоединилась к комитету по организации детского праздника, невольно думая, случайно ли совпадение, что он состоится накануне Нового года и Рождества? В комитете состояли одни комсомольцы, убежденные атеисты и слишком молодые, чтобы отчетливо помнить Рождество, но младенческая память сохранила в подсознании ожидание чуда в сочельник, радость и сказочное волшебство. А может быть, у кого-то из ребят была своя Таточка, которая устраивала каждый год тайное Рождество, тихое, и от этого не менее волнующее. Да и елки под Новый год устраивались до самого нэпа и позже, многие могли их помнить.

Рождество являлось пережитком прошлого, уделом отсталых реакционных элементов, с этим никто не спорил, но детский праздник будто сам по себе сделался насущной необходимостью.

Катя с удовольствием рисовала транспаранты со словами «старт» и «финиш», а также лозунги, призывающие быть готовыми к труду и обороне, для чего усердно заниматься спортом. Благодаря хлопотам Стенбока академии выделили для проведения праздника целый кусок ЦПКиО с лыжней и катком, где можно было без труда развесить многочисленные плакаты.

Вообще удивительно, как этот суровый человек, категорически запрещавший любые сборища на службе, вдруг воодушевился детским праздником. Злые языки говорили, что просто он взрослых всех уже замучил учениями и боевым развертыванием, вот и принялся за детей, и что сам он, наверное, как научился ходить, так сразу и пошел строевым шагом и мечтает, чтобы все остальное человечество тоже так делало, но Кате казалось, что Александр Николаевич старается не только из приверженности к муштре.

Катя с удовольствием делала из картона медали для будущих чемпионов, вспоминая детство, когда Таточка учила ее клеить гирлянды и вырезать звездочки. Она старалась, и получалось у нее как будто бы неплохо, но вскоре по комитету пронесся слух, что Холоденко ответственная, поэтому ей можно поручить любое серьезное задание. Как могла, Катя отнекивалась от этой незаслуженной славы, но безуспешно. Ее сняли с изготовления медалей и бросили на другой фронт – считать детей.

Это оказалось непростой задачей. В клиниках, где был серьезный сестринский корпус, проблем не возникало, старшие обычно знали, у кого какое потомство, а вот на теоретических кафедрах, где трудились в основном мужчины, ответом на Катин вопрос были в лучшем случае смешки или пошлые шуточки типа «видишь ребенка, дай ему конфетку, возможно, он твой», а чаще всего протяжное «э-э-э…» и обещание уточнить.

Пришлось взять два отгула, полагавшиеся ей за работу в выходные дни, в отделе кадров список всех подразделений и ходить от одного к другому, и хорошо если за ней мчались с криками: «Стой, стой, мы забыли Пупкина!», – а чаще пожимали плечами: «забыли и забыли, невелика птица» – и оставались сидеть на своих местах, пока наученная горьким опытом Катя не заходила на второй круг. Так она прошла по академии целых четыре раза, по выражению Элеоноры Сергеевны, «частым гребнем», но все равно не была уверена в том, что учла всех детей до единого.

С результатами она отправилась к председателю праздничного комитета, но тот сказал, чтобы Катя сама шла к Стенбоку, который занимается всеми материальными вопросами, и доложила. Катя хотела сказать, что боится грозного Александра Николаевича ничуть не меньше, чем председатель, но постеснялась. Решила принять удар на себя, раз непосредственный начальник такой трус.

Она настроилась на долгое ожидание в приемной, но секретарша разрешила ей войти, и Катя оказалась в знакомом кабинете. Сегодня Стенбок снова не сидел на рабочем месте, а энергично расхаживал вокруг стола, насколько позволяла длина телефонного шнура.

Как бы написали в старинных романах, глаза его метали молнии.

«Кажется, я выбрала неподходящее время», – подумала Катя и попятилась к двери, но тут Александр Николаевич заметил ее и, не прерывая разговора, сделал знак сесть. Катя повиновалась.

– Что значит для членов профсоюза? – грозно чеканил Стенбок. – Вы мне это прекратите немедленно! Взносы, ха! Взносы… Ничего, меньше водки попьете на банкете, здоровее будете. Вы хотите сказать, что у нас на восемнадцатом году революции дети должны плакать оттого, что родились у несознательных мамаш? Что значит, пусть мамаши сами им слезы утирают, раз такие дуры? Вам напомнить, зачем мы с вами в Гражданскую кровь мешками проливали?

Катя почувствовала себя жалкой самозванкой и, кажется, покраснела от этого. Ей явно не полагалось запросто сидеть в кабинетах большого начальства и слушать разговоры такого высокого уровня. Она, черт возьми, простая медсестра, начальник клиник вообще не должен знать, как ее зовут. Вообще даже о ее существовании знать не должен, однако она здесь. Сидит.

– За детское счастье, дорогой мой, за детское счастье, – продолжал Стенбок уже не сурово, а весело, и от этого пугал еще больше, – чтобы не было никогда больше такого, чтобы барчук веселился, а сын трубочиста мог порадоваться только у Христа на елке… Достоевского читайте, возможно, прояснится в голове. Все, решено, никакого деления!

Положив трубку на рычаги, Стенбок обернулся к ней:

– Здравствуйте, Катя… Товарищ Холоденко! Чему обязан?

Она поспешно вскочила:

– Вот, Александр Николаевич, список детей.

– О, хорошо. Вы отметили членов профсоюза?

– Нет, а надо было? Мне просто в голову не пришло…

– Это потому, Катя, что у вас голова устроена нормально.

– Спасибо, – пробормотала она, – но, если нужно, я пройду еще раз и отмечу.

– Не нужно. Подарки будут для всех детей. Скромные, конечно, по горсточке конфет, но такое уж время сейчас.

Тут следовало проститься и уйти, не отвлекая начальника своими проблемами, но Катя решилась:

– Александр Николаевич, простите, но боюсь, что список неточный.

Стенбок нахмурился так, что у Кати подкосились ноги.

– Что значит неточный? Идите и уточните. Даю вам полтора часа.

– Александр Николаевич, я уточнила четыре раза. Два раза вчера и два раза сегодня, и во время каждого обхода появлялся какой-то новый ребенок.

– Н-да… – Стенбок покачал головой, – надо наладить учет детского поголовья. Подарки подарками, а если война, то такие вещи требуется знать. Подумаем… Так что, Катя, какая погрешность? Плюс-минус?

Она пожала плечами:

– Два-три, но если хоть один ребенок останется без подарка, то весь праздник насмарку.

– Вы правы. Что ж, если дети у нас появляются внезапно, как наследники французского престола, остается только заказать с запасом.

– А…

– Ничего страшного, своих доложу, – перебил Стенбок весело, – получка у меня большая, а тратить некуда. Излишки потом придумаем, куда девать.

– Спасибо, Александр Николаевич.

Подавив в себе сильнейшее желание сделать книксен, Катя шагнула к двери, но Стенбок ее остановил.

– Ваш платок, Катя, – с этими словами он подал платок, аккуратно завернутый в газету и перевязанный бечевкой.

Хорошо, что платок вернулся к хозяйке, но в то же время Кате стало почему-то жаль, что их со Стенбоком маленький секрет закончился. Теперь все как и должно быть, ничто не соединяет начальника клиник и простую операционную сестру. Они снова на разных орбитах, на параллельных прямых, которые никогда не пересекаются.

Все остальное существовало только в ее воображении. А что не только – то было данью уважения Таточке. Для Стенбока Катя была не кем иным, как внучкой его любимой наставницы Тамары Петровны Холоденко, вот вся суть его мимолетной симпатии. Не надо думать, что она может быть сама по себе интересна такому взрослому человеку. По умственному развитию она для него где-то на уровне тех детей, для которых он так энергично готовит спортивный зимний праздник, не имеющий ни малейшего отношения к Рождеству.

Катя улыбнулась. О Стенбоке было приятно просто думать, что он есть. Злой, суровый, угрюмый, щедрый на взыскания и внеплановые учения, и единственный, позаботившийся о том, чтобы одарить малышей конфетами. Без таких, как он, наверное, и земля не вертится.

А мечтать о нем, что ж… Глупо, она ведь больше не ребенок, уже пережила восторг первой любви, второй раз в эту реку не зайдешь, если ты нормальный человек и развиваешься как личность. Да и вообще у нее снова есть Владик, и думать о другом мужчине не только глупо, но и крайне непорядочно.

От этой мысли стало не то чтобы грустно, а как-то вдруг потемнело, посерело на душе, будто солнце зашло за облачко. Самое противное, что она должна быть счастлива. Молитвы ее услышаны, Владик ее любит. Так сильно, что, по собственному признанию, не смог забыть и вернулся к ней, несмотря на то, что у нее теперь несмываемое пятно на репутации. Раньше такими пятнами на репутации девушек были любовные связи с другими мужчинами, а теперь вот происхождение, исключение из комсомола или института, и связи с оппозицией, отнюдь не любовные. Но вот сила чувства Владика преодолела эту Катину неполноценность. Он вернулся к ней и предоставил более чем убедительные объяснения своему предательству. Такие объяснения, после которых нельзя человека не простить. Так уж сложилось, что ему невозможно было поступить иначе. Зато он предупредил о предстоящей публичной порке, о том, что будут выселять, а такие поступки нынче требуют большого гражданского мужества.

…Он ждал ее возле работы. В тот день Катя дежурила сутки, и просто повезло, что она понесла биксы в автоклавную, иначе бедный Владик совсем замерз бы в ожидании.

Он проводил Катю до кирпичного домика, занесенного снегом по самые окошки. Катя не знала, можно ли доверить биксы гражданскому лицу, поэтому на всякий случай несла их сама и почему-то больше думала о том, чтобы ничего не уронить, чем слушала, что говорит ей Владик. Но вот биксы были сданы, и на обратном пути она наконец поняла, что он ее любит и предлагает снова встречаться.

– Я так соскучился по тебе, Катя, – Владик хотел взять ее за руку, но Катя быстро отступила. Снова непонятно, почему важнее всего было, чтобы никто из сослуживцев не заметил, как она кокетничает с посторонними на работе.

Договорились встретиться завтра в семь вечера на Невском. Катя, как назло, не рассчитала времени и пришла раньше, пришлось прятаться в колоннаде Казанского собора, и когда в назначенный час появился Владик, Катя так замерзла, что вышла к нему сразу, не выжидая положенных этикетом пяти минут. Увидев ее, Владик улыбнулся, радостно, открыто, совсем, как в прежние времена, обнял ее, и наступил редкий момент, когда слова не нужны. Катя прижималась щекой к его щеке, чувствовала на своих губах его дыхание, и несколько коротких минут знала, что все остальное не имеет значения. Собрания, речи, пусть даже предательства, это неважно, главное, что они предназначены друг другу самой судьбой. Она так и не смогла забыть Владика, а он не смог забыть ее. Вокруг столько девушек, гораздо красивее, с хорошим происхождением и правильным мировоззрением, а ему нужна Катя.

– Прости меня, – сказал Владик, нехотя выпуская ее из объятий, – прости. Если бы я только знал, как тебя спасти, я бы это сделал.

– Я давно простила тебя, – Катя крепко сжала его руку, внезапно почувствовав в своих словах привкус лжи, удививший ее саму.

Все вернулось на круги своя, стало как прежде. Снова они гуляют по темным вечерним улицам Ленинграда, спасаясь от ветра в глухих дворах-колодцах, снова ее рука в его руке, и снова они целуются в темноте, чувствуя, как тают снежинки на губах друг у друга.

Все так, как прежде, да не так. Почему-то не хочется ей летать, как раньше, и глаза не светятся от счастья. Не чувствует она в себе прекрасной тайны, и, черт побери, в институте она больше не учится!

Прощать необходимо, это долг порядочного человека, но, боже мой, какая же это оказалась трудная работа! Какой-то прямо-таки сизифов труд, потому что каждый раз при виде Владика приходилось начинать все заново. Напоминать себе, что у него не оставалось иного выбора, что на другой чаше весов были жизни матери и сестры Владика, что если бы он вступился за бабушку и внучку Холоденко, то только навлек бы на себя беду, а их участь никак не изменилась бы. Все это Кате приходилось повторять себе снова и снова, а в голове звучал ехидный голосок, что при всем при том Владик продолжает спокойно учиться в институте, и скоро получит диплом врача, а его возлюбленной так и придется всю жизнь куковать со средним образованием.

Катя пыталась заглушить этот въедливый противный голосок, но он никак не хотел униматься, а по ночам напористо ее будил, вызывая в памяти картину того прискорбного собрания. Красивый Владик, пшеничная челка развевается, на груди блестит комсомольский значок… Стихи бы читать про любовь с такой страстью, а нет, изо рта льется штамповка про врагов советской власти, которые затаились и мелко вредят. Это «мелко» особенно задело Катю, будто они с Таточкой какие-то грызуны.

Смутно, на уровне подсознания, Катя понимала: чтобы снова стать счастливой, как раньше, ей надо убедить себя, что Владик на трибуне и Владик рядом с ней – это два совершенно разных человека. Но это уже попахивало шизофренией.

Оставалось только признать, что счастье вообще не бывает легким и воздушным, что это не мечта, а тяжелый труд, в котором прощение занимает главное место. Надо мириться с тем, что человек рядом с тобой не идеален, прощать ему недостатки, как он прощает твои, и тогда, может быть, лет через десять вы будете счастливы, как счастливы Элеонора Сергеевна с Константином Георгиевичем. Правда, они как раз оба почти идеальные, но, как знать, вдруг они такие не сами по себе, а именно потому, что прощают и поддерживают друг друга…

Катя рисовала себе картины предстоящего замужества, однако Владик не спешил делать предложение. Он много говорил о любви, о том, как ему повезло встретить Катю, лучшую девушку на свете, но вел себя не как настоящий жених.

Он так и не познакомил Катю с мамой и сестрой, и в дом Кати знакомиться с Таточкой в качестве официального жениха тоже не спешил. Перед Тамарой Петровной ему было стыдно за свое поведение на собрании, он не надеялся, что она будет такой же снисходительной, как внучка, и как Катя ни уверяла его в бабушкиной лояльности, Владик говорил, что еще не готов. Должен еще заслужить благосклонность Тамары Петровны, смелыми поступками загладить свою вину.

Мать и сестру нельзя было волновать. Они вообще неизвестно как воспримут известие о том, что у главы их маленькой семьи появилась девушка, а если узнают, что девушка скомпрометирована перед советской властью, то придут в настоящий ужас, и неизвестно, как это скажется на их здоровье. И совсем не факт, что они примут Катю вежливо. Могут и прогнать.

Поэтому лучше всего сохранить их отношения пока в тайне, говорил Владик. Ничего в жизни он так не желает, как быть с Катей, но для начала совместной жизни нужно выбрать подходящий момент. Пусть ситуация немного прояснится, контроль властей над человеческой жизнью немного ослабнет, дышать станет посвободнее, тогда он представит Катю как свою невесту, а тем временем будет ее защищать, как рыцарь.

В одном отношении его поведение действительно было рыцарским, но Катя не могла отделаться от неприятного чувства, что в этот раз целомудренными их отношения остаются только потому, что согрешить им негде. «Встречались бы летом, давно бы он утащил меня под какую-нибудь елочку на лесной полянке», – прикидывала она, удивляясь собственному цинизму.

Узнав, что на детский праздник можно привести свою половинку, ибо в ЦПКиО места много, Катя позвала Владика, но он, подумав немного, отказался. Сказал, что не хочет ее компрометировать перед сослуживцами, ведь они еще не муж и жена.

Это было слишком тонко по нынешним временам, но, пожалуй, справедливо, если Владик не хотел брать на себя никаких обязательств по отношению к ней. Если бы они появились вдвоем, то те молодые люди, которые могли бы захотеть поухаживать за Катей, увидев ее с кавалером, отказались бы от этой идеи.

Такая порядочность была, конечно, похвальна, но крайне унизительна. Так же как и соображение, что девушке неприлично идти куда-то одной. Не нужно давать Владику лишний повод для обид и подозрений. Рассуждения эти отдавали нафталином, как Таточкина муфта, но каким-то древним, еще не женским даже, а самочьим чутьем Катя понимала, что повод этот Владик себе сохранит, чтобы использовать в подходящий момент. И так хотелось верить, что древнее чутье обманывает, и потому Катя решила его не проверять. Гораздо легче никуда не ходить, ведь единственный способ завоевать доверие человека – не заставлять его тебе доверять.

Немножко было обидно, что не придется показать жениха коллективу, но Катя привычно утешила себя мыслью, что впереди еще много лет, за которые Владик в качестве ее мужа еще успеет коллективу надоесть, и даже, бог даст, с новыми членами семьи, которых пока еще нет, что называется, даже в проекте.

Все впереди, все впереди!

Так она себя подбадривала, но все равно было очень грустно сидеть дома, зная, что вся академия веселится в ЦПКиО, кто-то из комсомольцев подпрыгивает на финише с секундомером в вытянутой руке, засекая точное время и азартно приветствуя лидера лыжной гонки, кто-то водит хоровод с самыми маленькими ребятишками, а Стенбок катается на коньках с какой-то другой дамой. Интересно, вспомнил ли он, привязывая коньки, что предлагал свою руку медсестре Холоденко?

Наверное, нет.

В общем, в этот погожий день Катя сидела дома и злилась на себя, то ли за то, что не пошла на праздник, то ли за то, что ей очень хотелось оказаться там.

* * *

Тамара Петровна традиционно пригласила Воиновых на Новый год к себе. Элеонора обрадовалась. Ей хотелось провести праздник в приятной компании друзей, а не только с мужем и сыном.

Все дело было в записке, которую она нашла в кармане рабочего халата. Печатными буквами неизвестный доброжелатель извещал, что ее супруг Константин Георгиевич Воинов крутит роман с медсестрой Холоденко, и советовал принять срочные меры, пока дело не зашло слишком далеко.

Брезгливо взяв бумажку двумя пальцами за уголок, Элеонора сожгла ее в курилке. Естественно, это была чушь. Полнейший бред. Костя никогда в жизни не завел бы тайный роман с хорошей девочкой Катей Холоденко. Да ни с кем бы не завел. Каким бы он ни был ловеласом (допустим), он тонкий и благородный человек, прекрасно чувствует, где проходит последний рубеж перед подлостью. Завести интрижку на стороне еще возможно, если это абстрактная девушка, с которой ничего не связывает, но Костя спас Катю от безработицы, возможно, от ссылки за тунеядство, а спаситель не имеет права на известную женскую награду, если он достойный человек. Нет, Костя не стал бы. Да и Катя хорошая девушка, она ни за что не согласится на роль любовницы.

Элеонора понимала, что это ложь, скорее всего, очередная выходка Антиповой, решившей, раз уж не получается расшатать кресло старшей, то надо шатать ее психику. Нельзя поддаваться на такие тупые и топорные провокации, но уничтоженная бумажка словно бы вновь и вновь оказывалась у нее в руках, вызывая чувство тоски и омерзения. К чему? Да, наверное, к себе самой.

Была ли она Косте хорошей женой? Старалась, заботилась о нем, но не дала ему того, что могла бы дать Катя. Другими словами, он не был ее первым мужчиной. Когда-то в юности она была влюблена в недостойного человека и не устояла перед ним. Уступила, обманутая ложным могуществом судьбы и первого чувства. Она не обманывала мужа, призналась до свадьбы, и не стала оправдываться тем, что ее изнасиловали, пока она сидела в тюрьме. То было позже, и в этом Элеонора так и не нашла сил признаться Косте. Грехопадение было ее сознательным выбором, и за это придется каяться до конца. Странно, она разуверилась, но почему-то точно знает: то, что она едва не умерла, рожая сына, и что второго ребенка им с Костей так и не удалось зачать, это расплата за грех, божье наказание.

Их с Костей много объединяет, но почти сорокалетний мужчина, женившийся когда-то не на девственнице и не по великой любви, а скорее из чувства товарищества, имеет право полюбить чистую девушку. Просто полюбить, без всякого развития. Мечтать о ней, заботиться, не требуя ничего взамен.

И жена должна позволить мужу это позднее чувство, красивое, как закат. А если оно пересилит все прежние обязательства, то что ж… Дать развод и смиренно наблюдать, как молодая жена каждый год радует Костю крепенькими детками. Возможно, у них даже получится остаться друзьями и снова работать вместе.

Скорее всего, ничего этого не произойдет и Костя не влюблен. Автор доноса просто не учел, что между хирургом и его операционной сестрой всегда возникают близкие отношения. Не телесно близкие, а когда от слаженности ваших действий зависит жизнь, поневоле вы становитесь крепкими товарищами. Элеонора отчасти поэтому ушла в экстренную хирургию. Там всегда стоишь с разными хирургами и ни к кому особо не привязываешься.

Бытует поговорка, что операционная сестра – вторая жена, но это далеко не всегда так. Мир изменился, женщины трудятся бок о бок с мужчинами и давно научились правильным рабочим отношениям. Служебные романы и флирт – дело, конечно, житейское, но вовсе не такое частое, как считает общественное мнение. Особенно когда работа трудная и ответственная и выполняют ее честные люди.

Когда она начинает подозревать мужа, то сама уподобляется автору анонимки, кто бы он ни был, видит в людях гниль, которой в них в помине нет.

И все-таки паршивая анонимка засела в душе как лягушка. Притаилась где-то в уголочке, но время от времени выпрыгивала, оставляя на сердце холодный склизкий след.

В общем, Элеонора боялась, что своей кислой физиономией испортит радость мужу и сыну, а в гостях был шанс спрятаться, отсидеться в тени хозяек.

Следуя указаниям Пелагеи Никодимовны, Элеонора приготовила для Холоденко печенье «из мясорубки», завернула подарки в оберточную бумагу и перевязала их узкими шелковыми ленточками, которые, с тех пор, как подстриглась, много лет хранила неизвестно для чего. Теперь их час настал. Кате она приготовила шифоновый отрез, который давным-давно получила по ордеру, и все собиралась пошить блузку, но ходить на примерки было решительно некогда. Расцветка, кремовая в черный горох, была чуть-чуть взрословата для молодой девушки, но Элеонора рассудила, что с их напряженным графиком работы пока Катя выберется к портнихе, станет в самый раз. Для Тамары Петровны предназначался кулек настоящего кофе, до которого она была большая охотница, а за подарком сыну пришлось побегать, высунув язык не хуже Полкана. Элеонора обошла все книжные магазины и букинистические лавки, но нашла книжку по служебному собаководству, о которой Петр Константинович страстно мечтал.

Косте хотелось подарить что-то красивое и бесполезное. Вообще он был равнодушен к материальной стороне жизни, ел скромно, о пышности интерьеров не заботился, ходил в форме, сам следил, чтобы она была чистая, заштопанная и аккуратная, а красота его мало волновала. Как-то Элеонора заикнулась, что можно бы справить ему гражданский костюм, но он только отмахнулся. Слишком много хлопот, выбивай ордера на материю, потом на примерки ходи, как на работу. Костюм ненасытен, потребует к себе сорочки, запонки и приличную обувь. Это опять бегать искать неизвестно где. А так форму надел – и ты красавец. И думать ни о чем не надо. Дошел до рабочего места, шинель снял, надел белый халат и опять красавец.

В принципе, у Элеоноры было такое же отношение к своему внешнему виду. Если одежда чистая и аккуратная и по ней видно, что ты серьезная женщина, то большего нельзя желать.

Но зато и выбор предметов, которые могли бы по-настоящему порадовать мужа, существенно сужался.

Элеонора совсем растерялась, но в поисках книги для сына она у одного букиниста буквально в папке на выброс обнаружила неплохо сохранившееся первое издание труда Николая Ивановича Пирогова «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций».

Она схватила книгу, не торгуясь, наоборот, с чувством, что обманывает букиниста, не понимающего, каким он обладает сокровищем, переплатила три рубля.

Теперь она знала, что Костя будет рад своему подарку.

Все эти приятные хлопоты отвлекали, но лягушка вылезала в самый неподходящий момент, на пике радости, и тяжесть давнего греха обрушивалась на плечи.

Петр Константинович, с одной стороны, был в восторге, что его берут во взрослые гости и позволяют всю ночь не спать, а с другой – не хотел встречать Новый год без Полкана и Нины. Элеонора не знала, как помочь ему разрешить это затруднение, но тут, к общему удовольствию, выяснилось, что Павловы должны встречать Новый год в компании партийных товарищей, и как раз не знают, как быть с дочерью. В итоге решили, что Нину Воиновы берут с собой к Холоденко, там встречают, а в час ночи возвращаются домой, где их уже будут ждать отбывшие протокол Павловы и Полкан, которому во встрече Нового года компанию составит аппетитная косточка.

Тамара Петровна с Катей празднично убрали свою комнату, причем роль официально запрещенной елки конспиративно исполнил старый торшер, на который они повесили чудом уцелевшие несколько украшений из того, старого, уже, кажется, никогда и не бывшего времени.

Вдоль оконного карниза тянулась гирлянда, явно склеенная ловкими руками хозяек из газет и оберточной бумаги, с люстры свисало несколько ватных шариков с бусинками, видимо, символизирующих снег или райские облачка.

Стол компенсировал скудость яств великолепием сервировки. Элеонора чуть не прослезилась, глядя на столовые приборы, разложенные в полном боевом порядке, и аккуратные башни из накрахмаленных салфеток над каждой тарелкой.

Спохватилась, что Петр Константинович не слишком хорошо знаком с предназначением всех вилок и ножей, да и Константин Георгиевич тоже плавает в этом вопросе. Про умение Нины вести себя за столом Элеонора ничего не знала, но сомневалась, что мать-большевичка приучила ее к великосветским манерам.

На секунду только она задумалась, как быть, а когда обернулась, то возле каждой тарелки осталось по одной вилке, ложке и столовому ножу. Элеонора поймала взгляд Тамары Петровны и благодарно улыбнулась.

Петр Константинович рассказывал Кате, как здорово прошел детский праздник, на котором они с Полканом показали класс дрессировки, а Тамара Петровна повела Нину смотреть Катины детские книжки, чтобы та выбрала себе подходящие, ибо «такая большая девочка уже, наверное, не играет в куклы, но, если что, Ниночка, только скажите, мы с Катенькой с удовольствием достанем для вас с антресолей».

Нина сказала, что в куклы давным-давно не играет, но на антресоли все-таки полезли. Потому что там в шляпной картонке не только фарфоровая куколка, такая прекрасная, что в нее не грех поиграть и взрослым девочкам, но и костюм феи, который носила еще маленькая Тамара Петровна и который Кате уже мал, а Ниночке будет в самый раз.

Поставили стремянку, и в экспедицию на антресоли отрядили Петра Константиновича, как самого легкого и шустрого.

В коридоре горела тусклая лампочка, и сын совершенно исчез в сумраке антресолей, откуда вскоре появился с искомой картонкой и радостно завопил, что Нинка будет в костюме феи, а он в костюме трубочиста, ибо знатно извалялся в пылище.

Действительно, пришлось выводить его на лестничную клетку и долго отряхивать, прежде чем запускать обратно в комнату.

Но, надо сказать, оно того стоило. Нина выглядела настоящей волшебницей в длинном платье из воздушного шелка с блестками. К платью прилагался венок из сказочных цветов, который ловкая Катя быстро вплела девочке в волосы, и волшебная палочка со звездой. Все это было понарошку, конечно, мишура и стеклярус, но почему-то создавало атмосферу настоящего чуда. Единственный, кто не впечатлился, был Петр Константинович, слишком взрослый, чтобы попасться на эту удочку. Он торчал возле книжного шкафа, буравя взглядом корешки «Жизни животных» Брема.

Кукла тоже была чудесная. То ли автор романа «Отверженные» Виктор Гюго вдохновлялся ею, когда писал главу про Козетту, то ли наоборот, мастер читал эту главу, когда делал куклу, неизвестно, но главное, что она была точь-в-точь оттуда.

– Господи, как вам только удалось все это сохранить! – воскликнул Костя.

– Это потому, что мы храним только самое необходимое, – наставительно заметила Тамара Петровна, – ну что, товарищи, прошу к столу. Проводим водочкой.

Катя вышла в кухню за картошкой. Сегодня она, несмотря на праздник, показалась Элеоноре бледной и если не грустной, то какой-то поникшей. Снова вспомнилась противная записка, в которой можно найти объяснение буквально всему. Любовница встречает Новый год за одним столом с любовником, но не вместе с ним, вполне достойный повод для грустного вида, не правда ли? Жена раздражает, хочется поскорее занять ее место, а любовник не понимает, ведет себя как ни в чем не бывало.

Тут Ниночка взмахнула своей волшебной палочкой, и Элеонора опомнилась. Нельзя, невозможно, запрещено думать про своего мужа такую пошлость! Поддаваясь анонимному доносчику, она становится ничем не лучше его. Какие бы отношения ни связывали Костю и Катеньку, они хорошие люди и не станут делать те подлости, в которых она их сейчас подозревает.

Катя принесла кастрюлю с картошкой, закутанную в пуховый платок, с ледника селедочницу, от которой шел аппетитный аромат горчицы, и запотевшую бутылку водки.

– Проводим, – повторила Тамара Петровна, приглашая к столу.

– Давайте. – Костя разлил по стопкам с аптекарской точностью. Детям налили компота из сушеных яблок. – Трудный был год, тяжелый, пусть уходит поскорее.

– Ах, он и без твоего разрешения уйдет, дражайший Константин Георгиевич, – фыркнула Тамара Петровна, – но так провожать не годится.

– А как тогда?

– Надо поблагодарить. Было плохое, но было и хорошее. Что-то для радости, что-то для науки.

– Поблагодарим тогда, – от этих бесхитростных слов у Элеоноры вдруг посветлело на душе, – спасибо, год.

Они чокнулись, и тут раздался звонок в дверь. Все замерли, даже дети.

Катя побледнела.

– Два звонка. К нам, – сказала она хрипло, – Таточка, я открою.

– Я сам открою, – Костя поднялся, – не беспокойтесь.

– Что же это… И вы, как на грех, у нас. – Тамара Петровна аккуратно промокнула губы салфеткой, хоть еще ничего не пила и не ела. – Скажем, что случайно зашли.

– Хотели поменяться со мной дежурствами, – подсказала Катя.

– Если есть что, дайте быстро мне, – шепнула Элеонора, но Тамара Петровна отмахнулась.

Петр Константинович с Ниной не могли понимать тревоги взрослых, но чувствовали ее и сидели неподвижно, как на уроке.

– Отбой, – Костя вошел, смеясь, – вы только посмотрите, кого я привел!

– Прошу меня простить за вторжение, – на пороге появился не кто иной, как Стенбок.

– Ничего-ничего, Стенбок, входите, не стесняйтесь, – Тамара Петровна встала ему навстречу, – а то действительно, что-то давненько у меня не было инфаркта.

– Прошу простить, – повторил Александр Николаевич, старомодно кланяясь, – я просто забыл, какой нынче эффект производят ночные звонки.

– Вот вам бы хоть раз позвонили, так не забыли бы, – Тамара Петровна подала руку для поцелуя, – впрочем, тьфу-тьфу, Стенбок, тьфу-тьфу. Катенька, будь добра, поставь еще один прибор для нашего гостя.

Катя захлопотала, улыбаясь, но Элеонора заметила, что руки ее дрожат.

Стенбок тем временем снял шинель и достал из ее кармана довольно объемистый сверток. В нем оказалось два апельсина, солнечно оранжевых и с задорным зеленым листочком.

Увидев их, Тамара Петровна втянула носом воздух и зажмурилась. Элеонора с Костей переглянулись. Они оба росли на казенный счет, и в них аромат апельсинов никаких сентиментальных воспоминаний не вызывал.

– Это детям, – решительно сказала хозяйка.

– Нет, спасибо, – ответила Нина не менее решительно, – пусть для всех, да и мы с Петром Константиновичем уже не дети.

Тамара Петровна посмотрела на девочку с уважением:

– Ну пойдем тогда со мной, не ребенок. Поможешь препарировать.

Они с Ниной вышли в кухню.

– Если б я знал, что так вас перепугаю, остался б дома. – Стенбок потупился и стал немножко больше похож на человека, чем обычно. – Но я не видел вас на празднике, Катя, и волновался, все ли у вас хорошо.

Смутившись, Катя поправила салфетку возле его прибора.

– Простите, Александр Николаевич, я не смогла прийти на праздник.

– Ничего, ничего, я видел, как вы старательно готовили его. Но мы с вами как-нибудь сходим на каток, договорились?

Катя кивнула.

«Сейчас вернется Тамара Петровна, она тебе покажет каток…» – подумала Элеонора, с тревогой глядя на Стенбока и покрасневшую Катю. Несмотря ни на какие анонимки, она чувствовала себя ответственной за эту девочку, как за собственную дочь, которой у нее никогда уже не будет. Александр Николаевич холодный, строгий, сухой человек, но красивый мужчина, перед таким трудно устоять неискушенной девушке. А ведь совсем не обязательно у него серьезные намерения.

Тут Костя заметил, что на часах без десяти полночь, все засуетились, Петр Константинович побежал в кухню за отсутствующими, Катя заметалась в поисках штопора для вина, о котором по неопытности забыла, пришедшая Тамара Петровна сказала, что этого предмета давно не водится в их дамском хозяйстве, все заахали, а Стенбок со словами «отставить панику» взял нож, и что-то такое сделал с бутылкой, что она открылась за минуту до полуночи, и времени как раз хватило разлить вино по бокалам и загадать желание.

Чокнулись. Старинный хрусталь весело и чисто зазвенел, и под эти радостные звуки Элеонора поняла, что ничего не хочет желать, только чтобы Костя и Петр Константинович были живы и здоровы. Все остальное она переживет.

– Меня никто здесь не ждал, и даже, кажется, не был мне рад, – сказал Стенбок в две минуты первого, – но все же хорошо, что я пришел и начал новый год в такой прекрасной компании.

Элеонора подошла к окну. Из-за стены раздавался смех и играла пластинка с ужасно знакомой мелодией, название которой она не могла вспомнить. Окна дома напротив почти все светились, где-то удавалось разглядеть нарядных людей, которые поднимали бокалы, танцевали, а были и такие, что стояли у окна, как и она, и, наблюдая за танцующими в свете окон снежинками, загадывали желания или просто мечтали о том, что весь год будет таким же чудесным и радостным, как эта ночь.

Стенбок побыл до половины первого и откланялся, засобиралась и Элеонора. Надо вернуть Нину родителям, которым уже наверняка не терпится поздравить дочку с Новым годом, а самим поспать перед рабочим днем.

Петр Константинович и Нина шли чуть впереди, как взрослые, хоть Нина с нежностью несла сверток с куклой и платьем феи, которые Катя с Тамарой Петровной заставили ее взять в качестве новогоднего подарка.

– Стенбок, конечно, гусар, – засмеялся Костя, – решил впечатлить даму фруктами, вообще страшно подумать, сколько он за них в Торгсине отвалил, а в результате все сожрал Петр Константинович.

– Не все, – обиделась Элеонора за сына.

– Не суть. Нравится ему Катя.

– Ты тоже заметил? – Элеонора даже забыла подумать, что, раз Костя так спокойно говорит о влюбленности Стенбока, значит, не влюблен сам.

– Вся академия заметила.

– Боже мой… Катя такая наивная.

– Не волнуйся, Леля, – Костя покрепче взял ее под руку, – Стенбок ребенка не обидит.

– Дай-то бог.

Костя вздохнул и огляделся. Улица была пуста, а дети увлечены разговором.

Мимо прошел какой-то одинокий человек и скрылся в арке, а так, похоже, люди еще вовсю праздновали и не спешили расходиться по домам.

– Как бы она не наделала глупостей, – сказала Элеонора.

– Не волнуйся, – повторил Костя, – она в полной безопасности, Александр Николаевич близко к ней не подойдет.

– Почему ты так уверен?

Костя нахмурился:

– Леля, а ты знаешь, почему Стенбок перешел на сторону красных? – спросил он тихо, чтобы дети не услышали.

– Нет, конечно, откуда. Сагитировали, наверное, большевики, он ведь тогда совсем молодой был.

– Нет, Леля, не поэтому.

– А почему?

– Тяжелая история, – вздохнул Костя, – лучше просто поверь, что он не причинит Кате зла.

Элеонора не считала себя сплетницей, но все же была женщиной, и просто поверить во что-то у нее получалось не слишком хорошо. Поэтому, когда они, сдав Нину родителям и поздравив Полкана с Новым годом, легли спать, она потребовала у Кости объяснений.

– Это очень трудно будет тебе услышать, – предупредил Костя, – я даже не знаю, имею ли право рассказывать.

– Я буду молчать.

– Я знаю. Короче говоря, Александр Николаевич в семнадцатом году женился на сельской учительнице. Он служил в белой армии, а село, где жила его жена, долго было под красными. Наконец село освободили, Стенбок, служивший неподалеку, как узнал об этом, полетел к жене, а нашел, прости за подробность, расчлененный труп, повешенный на площади перед церковью.

– Как?

– Вот так, Леля. Жена Александра Николаевича была большевичкой, и когда в село вошли белые, кто-то из местных на нее донес. И белые совсем нехорошо с ней обошлись. Совсем нехорошо.

Костя нахмурился. У Элеоноры закружилась голова, когда она попыталась представить себе, что чувствовал Стенбок.

– После такого, я думаю, можно понять, почему он переметнулся, – сказал Костя тихо, – и почему он до сих пор один.

– Все можно понять, что делает человек, – вздохнула Элеонора, – а можно и не понимать, просто принять как есть.

– Наверное, он сильно ее любил, раз женился вопреки воле родных. Он ведь аристократ до мозга костей, род свой ведет от Адама или даже раньше, и воспитание получил соответствующее, а вот поди ж ты, женился на большевичке без роду-племени. Любовь преодолела сословные предрассудки и идейные разногласия, и даже то, что Гражданская война развела их по разным лагерям. Все любовь победила, и так страшно все закончилось… Я иногда думаю, что Стенбок перешел к красным, потому что решил жить за жену. Продолжать ее дело.

– Что гадать.

– Ты права. Мы не знаем, что у него на душе, но что он с женщинами ведет себя благородно, это я тебе точно гарантирую.

– Дай-то бог.

Костя обнял ее покрепче:

– Не волнуйся, Леля. Сколько я его знаю, он никогда ничего себе лишнего не позволял.

– Бедный Александр Николаевич…

– Тогда все натерпелись, – вздохнул Костя, – дерьма хватало со всех сторон.

– Не буду спорить с тобой, – процедила Элеонора и почувствовала, как Костя улыбается в темноте.

– Но ты не согласна.

– Не согласна. У красных террор был официальным орудием диктатуры пролетариата, а у белых – эксцессами психопатов в разложившейся армии.

– Но жертвам-то было по большому счету все равно. Ты вот меня до сих пор не можешь простить, что я пошел за красных воевать, но революция началась не на пустом месте, Лелька, и ты сама прекрасно это знаешь. Было бы общество нормально устроено, никто даже не почесался бы. Занимались бы своими делами и смотрели на революционеров как на идиотов.

– Да, оно, конечно, того стоило, – Элеонора аккуратно высвободилась из объятий мужа, – миллионы смертей, голод, массовое сиротство, ради всего вот этого. Соразмерная цена.

– Ладно, ладно, не злись, – Костя снова притянул ее к себе, – да, жизнь сейчас совсем не похожа на то, за что я воевал, но что поделать. Видно, живет у нас неистребимая какая-то бацилла непонятная… Как спаечная болезнь. Кишки не могут свободно перистальтировать, но справляются через силу до поры до времени, а потом бах, непроходимость, требуется операция. Делаешь, рассекаешь спайки, вроде все хорошо, человек поправился и живет, но спайки новые образуются, и через несколько лет опять непроход, опять операция, и так раз за разом, и каждый следующий труднее и кровавее предыдущего.

– Думаешь, у нас зреет непроход и надо готовиться к операции?

– Ой, Леля, какая операция! Непроход, конечно, зреет, но дежурят сейчас не хирурги, а в лучшем случае цирюльники. Они кровопусканиями лечить будут.

– Ты это нигде не ляпни.

Костя кивнул.

– И вообще не каждые спайки требуют операции, – быстро сказала Элеонора.

– Рано или поздно требуют. Лель, не волнуйся, я давно привык к этому дамоклову мечу. После такого ранения у меня вообще каждый прожитый день – это прогул в аду.

– Почему в аду? – невпопад спросила Элеонора, прижимаясь к мужу.

– Хирургов в рай не берут. Операционных сестер еще со скрипом принимают, а хирургов – ни за какие коврижки.

– Ну, слава богу, у меня хватает грехов на совести. Проведем вечность вместе. Это и будет твой ад.

Костя расхохотался, потом, резко оборвав смех, приник к ее губам.

– Тогда об утраченном рае точно жалеть не буду, – прошептал он, – лишь бы с тобой.

Одеяло упало на пол, заскрипела кровать, и они, соединившись в темноте, будто слетали в вечность на разведку, но лягушка сидела на своем месте в самом дальнем уголке души, дышала, раздувая горло, и смотрела на Элеонору своими безжалостными круглыми глазами.

* * *

После Нового года Катя старалась уходить со службы не вовремя, что для личной сестры ведущего хирурга было, конечно, невозможно, но раньше Стенбока и окольными тропами, чтобы случайно не столкнуться с ним на территории.

На случай, если бы Александр Николаевич пришел с инспекцией в оперблок, у нее был готов план укрыться в душевой. Туда деликатный Стенбок точно не сунет свой любопытный нос.

Кате не хотелось с ним видеться, потому что Александр Николаевич поздоровается с нею первый, назовет по имени, а это будет неправильно, ведь он не здоровается с другими рядовыми сестрами и не помнит, как их зовут.

«Кажется, – весело думала Катя, без приключений миновав опасную зону и маршируя к трамвайной остановке, – меня исключили из института за кумовство не совсем без вины, а, так сказать, авансом. В институте ничего такого не было, а тут я правда становлюсь на особом положении, потому что внучка Тамары Петровны Холоденко и Воиновы хорошо ко мне относятся. Тоже, кстати, не потому, что я такая хорошая, а потому, что внучка. Прямо как в поговорке, за что боролись, на то и напоролись. Но, видно, люди не машины, всегда человеческое присутствует, а если его искоренять, то только хуже. Надо самой стараться быть скромнее, знать свое место и не злоупотреблять благожелательным отношением. Оправдать доверие коллектива…»

Припомнив этот затертый лозунг, Катя засмеялась. Был уже пятый час вечера, но солнце еще светило из-за крыш, а в высоком голубом небе виднелась легкая, как облачко, тень луны. Катя загляделась. Сегодня она была похожа на колобок с разинутым ртом.

Снег весело скрипел под ногами, сосульки поблескивали в солнечных лучах, и Катя подумала: «весна не за горами», хотя до той оставалось еще долго-долго, еще много темной ленинградской зимы, морозов и снега.

– Добрый день, Катюша, – произнес вкрадчивый голос над самым ухом.

Катя резко обернулась. Рядом стоял незнакомец и ласково улыбался.

– Кто вы? – воскликнула она. – Что-то случилось? С Татой?

Человек улыбнулся еще шире:

– Что вы, Катюша, почему сразу надо думать о плохом? Все с вашей Таточкой в порядке.

Катя выдохнула и посмотрела на него внимательнее. Ничем не примечательный человек средних лет, среднего роста, в обычной шляпе и пальто. Так выглядят все ИТР и даже некоторые рабочие. Лицо под шляпой приятное, даже благородное, с высокими скулами и четким решительным ртом.

– Кто вы и что вам нужно? – спросила она резко.

– Не бойтесь, Катюша, я не причиню вам вреда. – Он вежливо, но крепко взял Катю под локоть. – Давайте-ка мы с вами прогуляемся и спокойно поговорим.

– Кто вы? – повторила она, хотя уже понимала кто.

– О, трамвайчик! Ваш? Побежали.

Незнакомец галантно подсадил Катю на подножку, дождался, пока она оплатит билет, а сам махнул перед кондуктором книжечкой красного цвета. Кате он, впрочем, ее не показал, а быстро спрятал во внутренний карман пальто, обернулся и, снова взяв ее под локоток, сказал с приятной улыбкой:

– Побеседуем как друзья.

Когда трамвай подошел к Катиной остановке, он первым начал пробираться к выходу, не дожидаясь от нее сигнала, значит, знал, где она живет.

Незнакомец помог выйти сначала женщине с коляской, потом подал руку Кате. Она приняла.

За пятнадцать минут, что они ехали в трамвае, небо погасло, тени удлинились, и осталось совсем чуть-чуть до наступления сумерек. А снег все так же весело скрипел под ногами и ждал, когда зажгутся фонари, чтобы рассыпаться разноцветными искрами.

– Хороший денек, – собеседник снова улыбнулся, – легкий морозец, самая подходящая погода для дружеской прогулки. Верно, Катюша?

Незнакомец не обязан был знать, что она ненавидит, когда ее называют Катюшей.

Она пожала плечами:

– У меня дома еще много дел.

– О, тогда не буду вас сильно задерживать! Дом это святое! Итак, к делу. – Незнакомец огляделся и подвел Катю к школьной ограде.

Так они производили впечатление мирной семейной пары, ожидающей своего ребенка с какого-нибудь кружка.

– Мы наблюдаем за вами, Катя, и считаем, что вы можете принести пользу родине в качестве нашего внештатного сотрудника, – произнес незнакомец тихо и вкрадчиво, отчего Катя не сразу поняла мерзкий смысл его слов.

– Простите, нет, – быстро сказала она и попыталась вырвать руку, но у незнакомца оказалась железная хватка.

– Подумайте лучше, – продолжал он с той же любезностью.

– Поищите доносчиков в другом месте!

Незнакомец весело рассмеялся:

– Катя, милая, этого добра как раз хватает, не знаем, куда девать! Нам нужны такие сотрудники, как вы, умные, честные, умеющие критически мыслить и отличать антисоветскую агитацию от обычных разговоров.

– Я никогда не слышала антисоветскую агитацию, ни дома, ни на службе, ни в кругу друзей.

– А мы научим вас слушать внимательнее, и не друзей, а врагов. – Незнакомец снова огляделся, но народу вокруг них не было. В школе, видно, оставались только большие ребята, которые ходят без сопровождения родителей, а редкие прохожие спешили по своим делам и не обращали никакого внимания на обычную пару, занятую обычным житейским разговором.

– У меня нет врагов, – процедила Катя.

Она уже поняла, что жизнь ее кончена, но еще не почувствовала этого. Щеки еще пощипывало от мороза, еще приятно было смотреть, как опускаются сумерки, будто занавес в театре, и в доме напротив зажигаются высокие узкие окна. Таточка тоже зажгла торшер, поставила на примус картошку и заправила любимую кислую капусту Кати сахаром и постным маслом. А внучка, может, не придет сегодня домой, еще немножко подышит ленинградским вечером, и все исчезнет, и сумерки, и картошка, и свет в окне.

– Врагов советской власти, – произнес незнакомец торжественным шепотом, – вы сами видите, Катя, какое настало тяжелое время. Враги повсюду, буквально пронизывают общество сверху донизу! Как вы думаете, если бы у них везде не было своих людей, разве сумели бы они совершить злодейское убийство товарища Кирова?

Она снова пожала плечами.

– Масштаб преступления изобличает масштаб преступной организации!

Эти слова собеседник отчеканил так, будто уже произносил их с трибуны.

– У них везде свои люди, значит, и мы должны везде иметь своих, чтобы вовремя реагировать и не допускать больше таких чудовищных злодеяний!

«Враги Кирова убили, это чудовищно, а вы полстраны голодом заморили, это ничего. Это так и надо». В принципе, можно было сказать это и вслух, все равно пропадать, но Катя не хотела вступать в диалог с сотрудником НКВД.

– Катя, вы умны, решительны, способны на поступок. Главное, умеете держать удар.

– Вы мне льстите.

– Ничуть. Прежде всего, я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь – я вам не враг.

– Спасибо, поняла.

Незнакомец засмеялся:

– Катюша, вы прелесть. Ах, забыл еще одно ваше прекрасное качество – вы честны, и, поверьте, вам не придется лгать и наговаривать на людей. Ничего, кроме правды, мне от вас не будет нужно. Вы сейчас уперлись в одно – доносить позорно, но разве изобличить преступника донос? Предотвратить террористический акт – донос? Подумайте, разве спасенные жизни не дороже вашего чистоплюйства?

– Если мне станет известно о готовящемся злодеянии, я и так сообщу в милицию.

– А вы думаете, вас там будут слушать? Какая-то девочка с улицы пришла, несет какую-то чушь, пока они разберутся, что к чему, преступники давно все сделают и скроются. Другое дело, когда вы сигнализируете сразу мне. Доверяя вам, я немедленно приму меры.

– Но вероятность того, что я узнаю о готовящемся преступлении, крайне мала, – буркнула Катя, – практически равна нулю. У меня нет знакомых преступников.

Незнакомец тяжело вздохнул и демонстративно закатил глаза, показывая, как его удручает Катина тупость:

– Возвращаемся к началу нашего разговора. Враги очень хитро замаскировались. Любой человек из вашего окружения может оказаться заговорщиком.

– Послушайте, но я вряд ли буду вам полезна, потому что у меня очень маленькое окружение. С бывшими сокурсниками я не общаюсь, а на работе не успела пока завести ни с кем близких отношений. Я одинокий человек. Понимаете? Натура такая. Я ни с кем не откровенничаю, и со мной тоже никто не делится.

Это была почти правда, но Катя понимала, что подобные аргументы незнакомец слышал слишком часто, чтобы принимать во внимание.

– А кстати, хорошо, что напомнили, – перебил он. – В институте мы вас восстановим, об этом не волнуйтесь. До весны поработаете в операционной, а в сентябре пойдете учиться. По справедливости сказать, вы этого заслуживаете, как мало кто другой, а в институте вашем, знаете ли, такое троцкистское гнездо, что мы рады каждой паре рук.

– Точнее ушей, – сказала Катя.

– Верно. И глаз. Ах, Катюша, вынырните на секунду из ваших косных установок и оглядитесь по сторонам. Целый мир перед вами открывается, и какой! А?

Он широко повел рукой, будто отводя невидимый занавес. Но картина перед глазами осталась прежней: заснеженная улица в сумерках и редкие торопливые прохожие.

– Вы нам поможете, и мы вам поможем, – продолжал он, еще понизив голос, – бабушку вашу хоть завтра вернем на работу.

– Такой ценой не думаю, что она захочет.

– А вы, во-первых, за других не решайте, а во-вторых, мы ей не скажем.

Незнакомец снова засмеялся, аккуратно снял полоску снега, застывшую на школьной ограде, слепил из нее снежок и запустил в кривое узловатое дерево, росшее в углу двора. Снежок прилип к растрескавшейся темной коре.

– Теплеет, – сказал незнакомец, отряхивая руки.

Пользуясь тем, что он отпустил ее, Катя медленно пошла по тротуару.

– Я вам не враг, – повторил незнакомец, догнав ее и снова взяв под локоть, но теперь уже не крепко, а галантно, чтобы она не поскользнулась на утоптанном снегу, – очень важно, Катя, чтобы вы это поняли. Я служу нашей советской родине, надеюсь, что вы тоже, а раз цель у нас одна, почему бы не объединиться?

Катя не ответила. Подождав немного, незнакомец весело воскликнул, что молчание знак согласия.

– Почти пришли, – сказала Катя.

– А я почти все сказал, что хотел, видите, какие бывают совпадения. – Незнакомец остановился и взял ее руку в свои, как влюбленный. – А если серьезно, то меньше всего я хочу, чтобы вы работали с нами из-под палки, от страха. Надеюсь, наше сотрудничество станет результатом вашего сознательного выбора. Засим, как говорится, разрешите откланяться, а вы подумайте над тем, что я вам сказал, прикиньте перспективы, а через недельку-другую я вас вызову к себе, и все оформим. Очень приятно было с вами прогуляться.

С этими словами он развернулся и ушел, а Катя долго смотрела ему в спину, понимая, что жить ей осталось всего неделю.

* * *

Мура, как и Воинова, порой украдкой пользовалась услугами Пелагеи Никодимовны. Обе дамы знали друг за другом этот грешок, и обе делали вид, будто не знают. Соседка за умеренную плату с удовольствием готовила для них, гладила своим старинным утюгом, после которого белье приятно пахло костром, но за более трудную работу не бралась. Мыть полы и стирать приходилось самой. В прачечную носили только постельное белье и скатерти, а остальное брезговали, представляя, с чем оно стирается в одном корыте.

В общем, первую половину дня Мура посвятила хозяйственным делам. Водя манжетами сорочки мужа по стиральной доске, она мечтала об отдельной квартире и домработнице, которая выполняла бы всю эту нудную и тяжелую работу, пока сама Мура… Собственно, что? Чем полезным она займется, освободившись от быта? Будет штудировать газету «Правда», чтобы разъяснять генеральную линию партии на общих собраниях коллектива? Передавать сигналы бдительных сотрудников вроде Антиповой в НКВД? Так там, в принципе, и без нее прекрасно справляются, вон Добужинского взяли, хоть на него никто доносов не писал. Она – руководитель партийной организации крупного учреждения, единственного в стране, имеет право на отдельную квартиру, но заслуживает ли ее, вот вопрос. Что-то хорошее сделала она на своем руководящем посту? Гуревич людям зрение возвращает и живет в коммуналке, а она что? Газеты вслух читает на собраниях?

Грязь с манжет и воротничка наконец отошла, Мура еще немного пожамкала белье в мыльном тазу, отжала и поставила полоскать. Пальцы от мыла и горячей воды покраснели, распухли, кожа на ладонях сморщилась и побелела. За пару часов эта краснота исчезнет, но все равно по рукам понятно, что она сама делает черную работу. Ладно, ничего, пусть товарищи видят, что она не гнушается никаким трудом.

Прополоскав белье второй раз, Мура стала выжимать, выкручивать до последней капли, чтоб быстрее высохло. Сила в руках еще осталась. Небольшие кисти, тонкие, но мускулистые предплечья – красивые у нее были руки, и ловкие. Раньше со сбруей легко управлялась, теперь вот с бельем. Что ж, жизнь не стоит на месте, новый день – новые задачи.

Хлопая рубашками мужа, как парусами, Мура развесила белье в комнате за кухней. Вдруг стало весело. Отдельная квартира, домработница, тоже еще барыня нашлась! Революция вообще-то делалась для того, чтобы все жили хорошо, а не только борцы за народное счастье. Да, положена ей квартира, но для этого надо ходить в жилкомиссию обкома, заявления писать, доказывать свой героический вклад в дело Ленина – Сталина, собирать кучу бумажек, а лучше всего дружить с председателем. То есть унижаться, унижаться и еще раз унижаться. Вот Гуревич если пойдет, то ему есть что сказать, равно как и Воинову. Прооперировали столько-то, спасли столько-то, прозрело столько-то. Только слушать их никто не станет. Хоть вы весь мир спасите, а квартира вам не положена, и все!

Отмыв насколько возможно руки от запаха хозяйственного мыла, Мура вернулась к своим щам, которые у нее булькали на примусе на самом малюсеньком огонечке, чтобы капуста, по выражению Пелагеи Никодимовны, «раскрепощалась».

Выудив из кастрюли целую картофелину, Мура растолкла ее и бросила обратно в суп. Так щи становились гуще и наваристей, и могло показаться, что где-то в их глубинах таится мясо.

На второе она приготовила пшенную кашу с селедкой, под которую мужу, небольшому ее любителю, полагалась рюмка водки.

За обедом Виктор поворчал, что Нина не помогает матери по хозяйству, вечно носится хвост трубой как последняя эгоистка. Домашних обязанностей знать не знает, только своими делами занимается, а мать уродуется. Изуродованная мать в ответ улыбалась и говорила, что жизнь такая, успеет Нина еще узнать. Даже хлебнуть. А пока пусть наслаждается счастливым детством. Революцию делали для того, чтобы следующие поколения жили лучше предыдущих, а не хуже.

– Я буду помогать, мама, ты только скажи, что делать! – обещала Нина.

– Ты уже взрослая, сама должна понимать, – наставительно перебил Виктор.

– Нет, я скажу, скажу, Ниночка! – засмеялась Мура. – Давай так, в плане быта я организатор, а ты исполнитель, договорились?

– Конечно, мама.

– А исполнительская дисциплина состоит не только в том, чтобы делать то, что приказывают, но и в том, чтобы не делать того, о чем не просят.

– Хорошо, мамуля. Посуду помою?

– Да давай уж сегодня я, все равно руки распарила. Ты с Петром Константиновичем на площадку собиралась?

– Да.

– Ну иди. Оденься только потеплее.

– Балуешь ты дочку, – вздохнул Виктор, – знаешь, как раньше говорили: кто жалеет розги, тот не жалеет ребенка.

– Папа, что за дикость!

Виктор добродушно рассмеялся:

– А вот был бы я старорежимный отец, взял бы ремень, и сразу ты узнала бы, дикость или не дикость! Ладно, беги, но учти, что, если твой будущий муж вернет нам жену-неумеху, мы с мамой тебя назад не примем.

Мура знала, что родители должны выступать перед детьми единым фронтом, поэтому не сказала ничего из того, что она думает про мужей, на пороге коммунистического общества попрекающих жен домашним хозяйством, просто расцеловала дочь и проверила, чтобы та надела шерстяные носки и варежки.

– Построже надо быть, – сказал Виктор, когда Нина убежала, – ты с ней все нянчишься, будто ей год.

– Нормальная у нас дочка, трудолюбивая и ответственная. Просто сейчас у нее первая задача учиться, а не сорочки твои стирать.

Пожав плечами, Виктор устроился в кресле со старым номером журнала «Тридцать дней». Листая страницы, он улыбался, видно, напечатали что-то смешное.

Мура собрала тарелки и пошла в кухню их мыть.

Закончив, она внезапно поняла, что страшно устала, и опустилась на табуретку, положив на колени тяжелые руки, красные, как лапы у гуся. У того гуся, который шипел на нее летом, так давно, а как будто вчера…

В комнату не хотелось возвращаться, и она просто сидела, ждала, пока кто-нибудь выйдет покурить, чтобы попросить папироску.

В коридоре послышались шаги, и в кухню вплыла Пелагея Никодимовна.

– Марь Степанна! Хорошо, что вы тут! – заговорщицки улыбнувшись, соседка достала из уже известного Муре шкафчика известный же графинчик. – А я как раз хотела Сергея Мироновича помянуть. Сегодня сороковины, а все-таки крещеная душа…

– И то правда, Никодимовна, – сказал Воинов с порога, – давайте помянем. У нас сало есть как раз под вашу знаменитую настойку.

– И баночка маринованных грибов, – добавила его жена, входя со стопкой тарелок, – сейчас быстренько посудку помою и достану.

– А у меня шикарные галеты, – Мура поднялась с табуретки и открыла свой шкафчик, прикидывая, что еще можно приложить к общему столу, – вобла еще отличная есть, жирненькая.

– Оставьте, девки, зачем жирное? Только что ж пообедали все. – Пелагея Никодимовна, кряхтя, наклонилась под свой стол, и через минуту вынырнула с деревянной миской, полной крепеньких огурцов, пахнущих медом и смородиной. – Вот! Мировой закусон!

– Ах, Никодимовна, что вы делаете со мною, – воскликнул Воинов, а Муре вдруг стало неловко, что у нее нет таких домашних запасов, которыми можно похвалиться перед соседями, – ей-богу, душу продам за ваши огурчики!

– Давайте, Марь Степанна, – говорила довольная Пелагея Никодимовна, расставляя на своем столе тарелки и маленькие пузатые рюмочки, – зовите вашего супруга, а я к Сосновскому постучусь, он вроде дома. Опять нам тут все формалином провоняет, но куда деваться, живой человек, хоть и якшается с трупами целыми днями.

– Давайте, Мария Степановна, – повторила Воинова, улыбаясь, – это никак не отразится на наших служебных отношениях.

– Не отразится, – пообещала Мура и пошла за Виктором.

… – Я сам не пойду и тебе не советую, – сказал муж и перевернул страницу.

– Да пойдем, помянем…

– Мура, ты с ума сошла? Участвовать в религиозном обряде, да еще в такой сомнительной компании… – Виктор со вздохом отложил журнал и закатил глаза, будто был пастором, а Мура – злостной грешницей.

– Чего это в сомнительной? Все мои сослуживцы.

– Ну да, ну да. Одна ходит нос задрав, явно бывшая, муж ее прикидывается подкидышем без роду-племени, хотя видали мы таких подкидышей. У тебя волосы дыбом встанут, когда этого Воинова разъяснят и окажется он граф или что похуже. Это враги закоренелые, а ты сама с ними хороводишься, да еще Нине разрешаешь!

Мура пожала плечами:

– Ты отец, возьми да запрети!

– Интересно как, когда ты ее разбаловала вусмерть! Родители для нее не указ. Так, прислуга, принеси-подай.

– Ты ошибаешься.

– Да? – Виктор нарочито округлил глаза, изображая изумление. – А ты сама попробуй, запрети ей дружить с Петькой. Знаешь, что будет? Она тебя пошлет подальше, а ему наябедничает, что ты запрещаешь, он наябедничает родителям, и будет у тебя дикий скандал и дома, и на службе.

Мура задумалась. Да, пожалуй, тут Виктор прав. Но с другой стороны, разве она в возрасте Нины иначе себя вела? Попробовала бы мама запретить ей ходить с отцом на собрания и разносить листовки… А ведь тогда нравы были посерьезнее, чем теперь.

– Ладно, ну пойдем. Там не только Воиновы будут. К Никодимовне и Сосновскому у тебя, надеюсь, претензий нет?

– Как посмотреть, Мурочка, как посмотреть. Сосновский тип довольно мутный, а бабка только и ждет, как втереться к тебе в доверие.

– Это зачем еще? – засмеялась Мура.

– Мало ли зачем. Скажет, я тебя тем угощала, этим, пила ты со мной за одним столом, все, теперь должна!

– Ой, ладно тебе! Я ей и дать-то ничего не могу, простой поварихе.

– А простота, моя дорогая, как известно, хуже воровства. Дай простому человеку палец, он руку откусит, дело известное. Поэтому таким руководящим работникам, как ты, кстати, и полагаются отдельные квартиры. Чтобы соседи на голову не садились.

Мура с тоской посмотрела на Виктора. Симпатичный, сытый мужчина в расцвете лет, сидит, читает журнал, в котором печатают интеллигентные произведения для интеллигентных людей, а не всякую дешевку. Читает с удовольствием, понимает тонкие смыслы, наслаждается красивым языком… «Господи, как же я хочу тебя любить! – чуть не выкрикнула она вслух. – Дай мне хоть что-то, хоть малую малость, за которую я могла бы зацепиться! Я хочу гордиться тобой, радоваться за тебя, доверять тебе, а вместо этого радуюсь, когда ты задерживаешься на службе. Позволь, пожалуйста, мне полюбить тебя снова! Снова ли?»

Мура смотрела на Виктора, который, посчитав вопрос решенным, опять взял журнал. И не могла понять, почему вышла за него замуж. Черт возьми, у нее не сохранилось даже воспоминаний о том, как она была влюблена. Только о грубых руках и теле, таком тяжелом, что во время совокупления Муре всегда казалось, будто на нее упал труп.

– Не хочешь, сиди, а я пойду, – сказала она.

Виктор пожал плечами:

– Твоя воля.

– Не хочу, чтобы говорили, будто я зазналась.

– Ты просто хочешь выпить.

– Да, хочу! И выпить, и закусить огурчиком Пелагеи Никодимовны, и помянуть человека, черт возьми, хочу.

– Так ты верующая у нас?

– Веры нет давно, а традиции остались и требуют свое.

Мура вышла из комнаты, с трудом не хлопнув дверью, и вернулась в кухню, где Сосновский вовсю рекламировал какой-то весьма подозрительный напиток.

– Чистейший ректификат на клюкве! – восклицал он с восторгом, потрясая бутылкой, в которой плескалась густая жидкость рубинового цвета. – Нектар и амброзия, напиток богов!

Воинов, слава богу, сказал, чтобы он потчевал своим напитком богов именно богов, а не простых смертных, среди которых дамы и один товарищ с синдромом мальабсорбции.

Бормоча, что товарищи ничего не понимают в высоком искусстве употребления казенного спирта, Сосновский убрал свою клюковку под стол. Мура начала было про усталость мужа и его срочную работу, но ее не дослушали. Кажется, никто не расстроился, что Виктор не пришел.

Разлили по рюмкам проверенной настойки Пелагеи Никодимовны и выпили не чокаясь.

– Земля пухом, – произнес Воинов.

Сосновский вздохнул и закусил огурчиком.

– Умел покойник вдохновлять людей, – сказал он с улыбкой, – не отнимешь.

– Враги отняли, – буркнула Мура.

– Думаете, враги? Троцкисты? – Пелагея Никодимовна подцепила вилкой маринованный грибок Элеоноры Сергеевны.

Он выглядел так аппетитно, что Мура тоже взяла.

– Конечно, враги. Троцкистско-зиновьевская оппозиция, кто же еще, – отчеканила она.

– А я слыхала, что этот Николаев Кирова из ревности убил. – Пелагея Никодимовна, наверное, понимала, что не стоит такое говорить вслух в присутствии партийного работника, но женская тяга к сплетням пересиливает все, даже инстинкт самосохранения. – Вроде он их застал на горячем, и прямо во время этого дела Кирова и порешил!

Мура встрепенулась, но ее опередил Воинов:

– Никодимовна, ну зачем вы повторяете всякую дичь!

– За что купила, Георгич, за то и продаю. От себя ничего не выдумала.

Воинов поморщился:

– Не знаю, где вы это слыхали, но это бред собачий, и ничего больше!

– Да? Откуда такая уверенность, Константин Георгиевич? – вмешался Сосновский.

«Оттуда, что мы сейчас все вместе поедем в Большой дом за такие разговорчики», – хотела сказать Мура, но вместо этого потянулась за следующим грибочком.

– Помилуйте, Василий Яковлевич, мы скромные преподаватели высшей школы, и то двадцати четырех часов в сутках нам не всегда хватает, а у Сергея Мироновича забот было в тысячу раз больше, чем у нас с вами. Вы представьте себе на минуточку, какого масштаба стройки он поднимал, какие производства запускал! Тут уж, знаете ли, ни времени ни сил за девочками бегать не остается даже у записного ловеласа, а Киров был хороший семьянин.

– Ах, не судите о людях по себе, – засмеялся Сосновский.

– А я и не сужу. Просто слухи живучи, и мне противно, что к имени достойного человека прилипает такая грязь безо всяких реальных оснований.

– Вот именно, – сказала Мура.

– Сами подумайте, – продолжал Воинов, – если что можно точно сказать о служебном романе, так это то, что о нем узнают сразу, порой еще до того, как любовники переспят.

Сосновский засмеялся, а Пелагея Никодимовна многозначительно покачала головой. Мура потупилась, хотя у нее не было служебного романа.

– Насколько нам известно из материалов следствия, Мария Степановна не даст соврать, Николаев давно планировал убийство.

– Верно, Константин Георгиевич, – кивнула Мура, – еще в октябре его задерживали возле дома Кирова, но отпустили, потому что все документы были в порядке. И потом уже, после преступления, при обыске вроде бы нашли дневники и планы покушения, свидетельствующие о том, что он тщательно готовился. Это был заговор врагов.

– Заговор не заговор, а если Николаев хотел убить Кирова из ревности еще в октябре, то по Смольному уже тогда должны были ходить слухи о романе Сергея Мироновича с его женой, поскольку она тоже работала в обкоме. Но ведь ничего такого не было, Мария Степановна?

– Не было.

– И до вас, Никодимовна, обязательно бы донеслось, – улыбнулся Воинов, – еще при жизни Кирова вы бы в очереди почерпнули, что у Мироныча шуры-муры с сотрудницей Смольного. Слыхали что-то такое?

Отрицательно покачав головой, Пелагея Никодимовна наполнила рюмки.

– Ну вот, – продолжал Константин Георгиевич, – а уж эта водевильная трактовка, что муж якобы застукал на горячем, и в аффекте застрелил, это вообще ни в какие ворота! Киров, конечно, не такой великий гений всех времен, как Иосиф Виссарионович, но дверь кабинета перед прелюбодеянием ума хватило бы закрыть.

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

– Берите грибочки.

– Это божественно, – хором воскликнули Мура и Сосновский.

– А самое главное, – сказал Сосновский, прожевав гриб, – я видел протокол вскрытия, и повреждения лобной области ясно говорят о том, что человек упал с высоты собственного роста. Поэтому, простите, дамы, за натурализм, версия, что он в момент выстрела лежал на женщине, не имеет никакого отношения к реальности.

– Сергей Миронович пал жертвой заговора, – сказала Мура, поднимая рюмку.

– Заговора, да. – Воинова тоже подняла рюмку и, прячась за нею, улыбнулась холодно и зло.

Мура поняла, что она имеет в виду, и что, будучи психически здоровым человеком, ни за что не произнесет вслух. В городе осторожно бродили слухи о том, что Кирова убили по приказу Сталина, который увидел в более молодом, деловом и обаятельном Сергее Мироновиче серьезного конкурента. «А заодно и казус белли, – вдруг подумалось ей с пугающей ясностью, – надо же чем-то оправдать уничтожение всех своих противников и конкурентов».

Мура залпом выпила и тряхнула головой, прогоняя дикие, недостойные партийного работника мысли.

– Не было никакого заговора, – сказал Воинов тихо, – а были хаотичные и непредсказуемые действия психически больного человека, которые именно в силу своей непредсказуемости привели его к реализации его болезненных идей.

– А вы почему так уверенно ставите диагноз? – спросила Мура.

Воинов пожал плечами и улыбнулся:

– Мария Степановна, сейчас не Средние века, хирург нынче считается врачом, а не цирюльником, и имеет право разбираться не только в своей узкой области. Не будучи психиатром, я не лезу в дебри душевных расстройств, но при такой яркой клинике моих знаний вполне достаточно. Смотрите, человек, отец семейства, имеющий на иждивении двоих маленьких детей, больше полугода не работает, а мечтает о великих должностях, не имея на это, в общем-то, реальных оснований. Здоровый человек так не поступит, ибо понимает обязательства перед семьей и свои реальные возможности, то есть ориентируется в месте, времени и собственной личности.

– Если каждого дармоеда в психи записывать, то никаких врачей на них не хватит, – вздохнула Пелагея Никодимовна.

– Согласен. Есть просто сволочи и пропойцы, сидящие на шее жен, но они обычно убивают своих собутыльников и тех же жен, а не крупных партийных деятелей. И если убивают, то внезапно, по пьянке, а не носятся с этой идеей, как с писаной торбой. Едем дальше. Поведение во время убийства. Вместо того, чтобы попытаться скрыться, что ему при наличии заряженного оружия было бы не так сложно сделать, Николаев совершает попытку суицида, а затем падает в глубокий обморок, потребовавший его помещения во вторую психиатрическую больницу, где ему и надлежало находиться до сих пор.

– А если он притворялся? – спросила Мура.

– Зачем?

– Чтобы мы именно приняли его за психа-одиночку и не стали искать его сообщников.

Воинов задумался, а Пелагея Никодимовна вновь наполнила рюмки, разлив остатки настойки с аптекарской точностью.

Мура поднялась с табуретки и достала из шкафчика раскритикованную воблу.

– Закусывайте, пожалуйста.

– О! – воскликнул Сосновский, плотоядно потирая руки, отчего в кухне остро запахло формалином. – Сейчас мы ее…

– Давайте лучше я сама, Василий Яковлевич, – мягко заметила Мура, – Элеонора Сергеевна, можно попросить ваш острый нож?

Воинова кивнула, и Мура, быстро удалив засохшие внутренности, нарезала воблу на тонкие полосочки и красиво разложила на своей любимой тарелочке с цветами.

– Мне такая трактовка не приходила в голову, – Константин Георгиевич нахмурился, – вы думаете, Николаев симулировал сумасшествие, чтобы его признали невменяемым, и хотел таким образом избежать суда, а заодно и обрубить все нити к сообщникам, ибо всем известно, что сумасшедшие всегда действуют самостоятельно, в одиночку, повинуясь своим галлюцинациям и больной логике, которую здоровые люди постичь не в силах.

– Выражение псих-одиночка не зря пошло в народ, – усмехнулся Сосновский.

Воинов покачал головой:

– Да, Мария Степановна, пожалуй, это аргумент. Матерый враг мог выбрать такую тактику. Только Николаева сразу после убийства Кирова осматривали лучшие психиатры города и сочли острую психотическую реакцию вполне реальной. И потом что ж, он за полгода начал притворяться, выкидывая одно коленце за другим? Со скандалом исключили из партии, со скандалом восстановили, не слишком ли громоздкая и неочевидная имитация сумасшествия?

– Тщательно подготовился, чтобы вы поверили. Константин Георгиевич, если это был масштабный заговор врагов нашей родины, они все продумали до мелочей. На вице-короля Индии наших психиатров не возьмешь, – засмеялся Сосновский, – старая школа…

– Да? Что ж, не буду спорить. В конце концов, в медицине на вопрос «а бывает ли?» только один ответ «да, бывает». Поэтому не могу отказать версии, что преступник был виртуозом маскировки, в праве на существование, но лично мне представляется, что Николаев был человек с расшатанной психикой, теперь уже не установишь, в силу каких причин. Не исключено, что врожденная патология наслоилась на нервные потрясения и усугубилась плохим питанием и авитаминозом. Точно так же мог проявляться дебют шизофрении. Насколько мне известно, в минуты просветления Николаев сам понимал, что болен, требовал лечения в санатории на Черном море, что, кстати, могло бы облегчить его состояние хотя бы на время. Дали бы ему путевку, куда он просил, а не в область, глядишь, и Киров остался бы в живых.

С этими словами Воинов поднялся и отошел к своему кухонному столу.

– Заговорщики бы не отступились, – упрямо повторила Мура, – не Николаев, так нашли бы другого исполнителя.

Воинов поставил на стол тарелочку с хлебом:

– Закусим, товарищи, а то и правда у нас что-то развязались языки. К тому же завтра на службу, и всем нам потребуется ясная голова.

– Отличная вобла, Мария Степановна, – улыбнулась Воинова.

– Спасибо.

Чувствуя, что слегка захмелела, Мура съела кусок хлеба с воблой и закусила божественным огурчиком.

Выпив по последней рюмке за упокой души Сергея Мироновича, стали расходиться. Пелагея Никодимовна вызвалась убрать со стола и помыть посуду, Воинова ушла к себе, а Константин Георгиевич открыл форточку в комнате за кухней и достал папиросы.

– Мария Степановна, я буду в окно дымить, можно? Очень постараюсь, чтобы не попало на ваши сорочки.

– Можно, если вы меня тоже угостите, – засмеялась она.

– Милости прошу.

Взяв папиросу, Мура наклонилась к его сложенным ковшиком сильным, небольшим для мужчины ладоням, в которых мерцал огонек спички.

– Вы бы поменьше дедуктировали, – прошептала она, выпрямляясь, – а то сами знаете.

– Знаю, Мария Степановна. Я только в узком кругу, среди своих.

– Кирова убили троцкисты, это установленный факт.

Воинов затянулся, сдвинув густые черные брови:

– Как обыватель, соглашусь. У меня нет оснований не доверять военной коллегии Верховного суда. Но как врачу мне очень трудно примириться с тем, что расстреляли душевнобольного.

– Далеко не факт, что Николаев был душевнобольной.

Воинов снова задумчиво затянулся:

– Да, конечно, в таких делах всегда сложно сделать окончательное заключение. Есть очень талантливые притворщики, но в любом случае для общества полезнее, если мнимый больной сидит в психбольнице, чем если расстреливают настоящего сумасшедшего.

– Но он ведь совершил такое страшное преступление!

– О, безумцы еще не такие дела проворачивали! Но, Мария Степановна, давным-давно принято человечеством, что, если попроще сказать, дурак – явление природы. Он за себя не отвечает, поэтому его нельзя судить.

– Даже если он убивает людей?

– Слушайте, но вот представьте, человек заболел тифом. Вы будете его ругать за то, что у него сыпь и высокая температура? Нет, потому что вы понимаете, что это симптомы его болезни и он не в силах по собственной воле от них избавиться, как бы ни хотел. Точно так же неадекватные поступки и преступления могут быть симптомом душевной болезни. Человек и рад бы быть здоровеньким, но увы…

– А как бы вы ленинградцам объяснили, что убийца нашего Мироныча благоденствует в психушке? – хмыкнула Мура, от души глотнув горького дыма.

– Да уж как-нибудь, – улыбнулся Воинов, – сказал бы, что гуманизм и милосердие еще не сданы на свалку истории. Что ни при каких обстоятельствах нельзя добивать раненых и больных, это та черта, за которую люди не должны заступать, если хотят оставаться людьми. А вообще, думаю, ленинградцы это и без меня прекрасно знают, только молчат.

– И вы больше молчите, Константин Георгиевич.

Сделав глубокую затяжку, Воинов медленно выдохнул, следя, как обещал, чтобы весь дым уходил в форточку:

– Хорошо Сосновский сказал, что Киров умел вдохновлять. – Воинов мягко взял ее за руку и пожал: – У вас, Мария Степановна, тоже есть этот дар.

– Да ну что вы…

– Есть, есть. Вы берегите себя.

Когда Мура вернулась в комнату, муж все так же сидел в кресле и читал, но на подоконнике поверх ее тетрадей и брошюр лежала стопка его белья, требующего починки.

Давно пора было это сделать, и Мура молча достала рабочую коробку.

– Ну что, наслушалась крамолы? – спросил он с усмешкой.

– Представь себе, нет.

– Рассказывай! Только учти, эти твои, с позволения сказать, коллеги сами языки распустят, а потом сами первые на тебя и настучат, что ты слушала и не донесла, куда следует.

Мура поморщилась.

– Вспомнишь еще свой скептицизм, да поздно будет, – пробурчал Виктор, снова склоняясь над журналом, – ведешь себя как последняя дура – твоя воля, но ты ведь нас с Ниной за собой потянешь.

– Успокойся.

– Да я-то спокоен, это ты какая-то взбудораженная. Вон, нитку в иголку вдеть не можешь.

Мура не стала говорить, что это не нервы, а настойка, просто сосредоточилась и завела непослушный кончик в игольное ушко.

– Вуаля!

Виктор улыбнулся:

– Мурочка, надо ордер на квартиру просить, а то мы пропадем с этими соседями. Подведут они нас под монастырь. Воинов доктор наук, имеет право на дополнительную жилплощадь, и как ты думаешь, где он ее возьмет?

Мура пожала плечами:

– В местком, наверное, пойдет.

– Или нашу комнату заграбастает. Раз тебя спровоцирует, другой, послушает, что Нина про нас рассказывает, а как наберет побольше компромата, доложит куда следует. И все. Нас с тобой по лагерям, дочку в детский дом, а у Воиновых, считай, полквартиры с отдельным входом. Очень удобно.

– Да нет, они порядочные люди.

– Порядочные, когда не касается жилья, – засмеялся Виктор, – а ты вообще поменьше суди о людях и побольше о себе. Следи за собой, что делаешь, с кем говоришь… И правда, Мурочка, сходи в местком, похлопочи. Воиновы все равно на нашу комнату зубы точат, так лучше мы в отдельную квартиру съедем, чем в места не столь отдаленные.

Громко расхохотавшись, Мура с силой воткнула иглу в подушечку для булавок, которую Нина сшила ей в подарок, когда училась в первом классе. Она понимала, что сейчас в ней говорит настойка, но таковы уж они, эти коварные настойки. Если попали тебе в голову, то заставят высказать все, что накипело. Ну или почти все, три маленькие рюмки могут поколебать только поверхностные слои.

– Да? Похлопотать? А может, ты тогда сам починишь свои сорочки?

Виктор озадаченно откинулся в кресле:

– Не понял? Какая связь?

– Прямая, Витенька, прямая. Мы с тобой оба работаем, но больше получаю я, продукты достаю тоже я, отдельную квартиру, о которой ты так мечтаешь, мы можем получить тоже только через меня. Готовлю на семью я, убираю тоже я, стираю я, так, может, ты обиходишь хотя бы самого себя?

– Штопать – это женское дело!

– Не спорю. А приносить в семью больше всех денег и выколачивать квартиры – это какое дело? Тоже женское? Надо же… – Мура понимала, что кривляется довольно некрасиво, но настойка Пелагеи Никодимовны, как ведьмино зелье, не позволяла ей угомониться. – Ой, а какое же тогда мужское? Штаны в кресле протирать? Не подскажешь, Витенька?

Муж подошел и захлопнул коробку. Раздался неожиданно громкий стук, слегка отрезвивший Муру.

– Ладно, ладно, Клара Цеткин, успокойся, ты не на митинге. – Виктор обнял ее, прижал к себе. Сообразив, что Нина может вернуться в любую минуту, значит, муж приставать не будет, Мура доверчиво и не без удовольствия прильнула к его теплому телу. – Ты просто устала, а тут еще и подпила. Ложись-ка ты, мать, в постель, да отдохни как следует.

Совет был мудрым, и Мура, умывшись холодной водой для отрезвления, разделась и легла под одеяло.

– Стели, мать, постелю, мать последнюю неделю мать, а на той неделе постелют на шинели, – пробормотала она, с наслаждением вытягивая ноги на прохладной простыне.

– Что?

– Ничего, Витюша, так, вспомнилась присказка из прошлого.

– Отдыхай, Мурочка. Тебе свет не мешает?

Она покачала головой. В мягком свете настольной лампы муж был такой милый, уютный и родной, что ни о чем не хотелось думать. Просто он дальновидный человек, дальновидный и осторожный, и реально смотрит на вещи. Воинов с женой ни за что не станут с помощью доноса освобождать себе комнату, но Виктор не знаком с ними так близко, как она, и не знает, что они кристально честные люди. У него нет оснований верить в их порядочность, между тем как присвоение приглянувшейся комнаты с помощью доноса – дело не уникальное. А сейчас из-за убийства Кирова стали выселять бывших и оппозиционеров – так вообще раздолье для любителей половить рыбку в мутной воде! Сколько можно хапнуть метров под эту лавочку… Написать в милицию, что старушка в угловой комнате не только бывшая графиня, но и ярая сторонница Троцкого, и все. И поедет старушка в необъятные просторы нашей родины, и никто не задумается о том, что бывшей графине сподручнее быть монархисткой, чем троцкисткой.

Так что никакой Витя не трус, а разумный и осторожный отец семейства. Это она, папина дочка, ведет себя как ее безалаберный отец, все радеет за общее дело, которое теперь поди пойми в чем состоит, а Витя заботится о них обо всех, о Ниночке. Старается, чтобы девочке не пришлось расти в детском доме из-за диких выходок мамаши. Хороший муж, надо встать и починить ему рубашки. Надо, надо… Еще пять минуточек полежать – и за работу… Ладно, завтра. Придет пораньше и все зашьет.

Мура закрыла глаза, в сотый раз пообещав себе быть осторожнее. Хотя куда уж дальше-то? Сегодня за столом обсуждали убийство Кирова, так сказали дай бог если половину того, что знали, и то только потому, что настойка развязала языки. Если б чаем поминали, так молча бы и разошлись.

Следователи тоже, наверное, молчат, боятся хоть на миллиметр отойти от директивы, что Кирова убил троцкистско-зиновьевский блок. Отбрасывают и уничтожают все, что этому противоречит, так что получается, преступление вроде бы раскрыто, виновные наказаны, а вопросов сколько было, столько и осталось. И современники ничего толком не узнают, и потомки будут только руками разводить, зачем убил, почему убил, кто стоял за Николаевым – Троцкий, Сталин или шизофрения?

Сколько лет уже она слышит это «не болтай, молчи, не спорь, не возражай, следуй генеральной линии партии». Что ж, ради великой цели построения коммунистического общества Мура готова была и на большее, чем держать язык за зубами.

В самом деле, если спорить с начальством, выйдет разброд и шатание, и больше ничего. Партия победит, только если будет выступать единым фронтом, как у товарища Маяковского: «Партия – рука миллионопалая, сжатая в один громящий кулак!» И Муре нравилось быть частью этого кулака, так нравилось, что она никогда не задумывалась, кого, собственно, громит. Ясное дело, буржуев и помещиков. Оковы капитала.

И Мура повторяла «партия и Ленин – близнецы-братья», хоть Маяковского не любила. Поэма «Владимир Ильич Ленин» за исключением пары строф казалась ей стенографической записью бессвязных выкриков сумасшедшего. Вообще интересно, она, плоть от плоти рабочего класса, пролетарка до мозга костей, Маяковского не любила, а преподавательница рабфака Александра Антониновна, бывшая аристократка, получившая классическое образование, была от его творчества в полном восторге. Странная штука…

В словах мужа было больше здравого смысла, чем Муре хотелось бы думать, и, вернувшись на службу из обкома, куда ездила утром обсудить тему следующего общего собрания, она первым делом попросила секретаршу вызвать Воинова и Гуревича на беседу. Напугает их видом своего роскошного и мрачного кабинета, пусть Воинов прочувствует, какая сила за ней стоит, и вспомнит об этом, если вдруг в его умную голову все-таки придет свежая идея, как освободить себе дополнительную площадь. Антипова увидит, что ее сигнал не пропал втуне, работа по нему ведется, и немного успокоится, ну а Гуревича… Гуревича надо просто предупредить.

Воинов забежал в перерыве между операциями, взъерошенный и немного сумасшедший, и Муре стало стыдно, что она оторвала его от важных дел из-за такой ерунды и вообще поверила злым прогнозам мужа. На ходу придумав отговорку, что ей необходимо срочно узнать, не собирается ли доктор Воинов подавать заявление в партию, и услышав в ответ, что пока не чувствует себя достойным, она с серьезным видом нарисовала закорючку в своем блокноте, якобы отметила, и отпустила Константина Георгиевича восвояси. Провожая к двери, тихонько сказала, что дома не могла его спросить, ибо четко разделяет личное и служебное.

– Конечно, конечно, – перебил Воинов, не дослушав, и умчался.

Гуревич передал через секретаря, что занят в операционной и подойдет, как только освободится, но время шло, а Лазаря Ароновича все не было.

Мура старалась об этом не думать, но в результате к концу рабочего дня не могла думать ни о чем другом. Она даже пару раз выходила в приемную под пустыми предлогами, вдруг секретарша считает, что она занята, и не пускает посетителя. Но нет, под дверью кабинета не ждали даже мелкие склочники вроде Антиповой.

«Да что он себе позволяет, – Мура расхаживала по кабинету, сама удивляясь силе своего негодования, – или секретарь партийной организации для него уже не указ? И что прикажете мне теперь делать? Завтра снова вызывать его? Почему, товарищ Гуревич, вы вчера не соизволили прийти? Ах, товарищ Павлова, простите, я просто забыл! Утритесь, товарищ Павлова, я просто забыл про вас! А я не знал, что вы меня спасли от лагеря, спасибо вам за это, ну и что? Работа ваша такая, а я беспартийный и не обязан перед вами как лист перед травой являться!»

Понимая, что карусель глупостей в ее голове приводится в движение женской обидой, а вовсе не партийными интересами, Мура выдыхала, садилась за стол, открывала многострадальную брошюрку с материалами съезда, читала минут пятнадцать, убеждалась, что не понимает ни слова, и опять принималась разгуливать по кабинету.

Так бездарно прошел рабочий день. Секретарша ушла, а Мура еще пятнадцать минут помечтала, как завтра покажет непокорному Гуревичу, что воля партии превыше всего, а лично он ей совершенно безразличен, и тоже засобиралась.

– Мария Степановна? – окликнули ее, когда она уже в пальто запирала дверь кабинета.

– Товарищ Гуревич? – процедила Мура.

– Я прибежал так быстро, как только смог, – сказал он, загадочно улыбаясь. Впрочем, у него каждая улыбка выходила немного загадочной.

– Что ж, – она снова сунула ключ в замочную скважину, чтобы вернуться в кабинет, но Гуревич мягко придержал ее руку.

– Мария Степановна, рабочий день-то кончился, неудобно вас задерживать… Давайте, я вас лучше провожу? А выговор вы мне объявите по дороге.

– Почему же выговор?

– А зачем еще меня, грешника, вызывать?

Мура пожала плечами:

– Я живу в пяти минутах от службы. Мы с вами не успеем обсудить наш вопрос.

Гуревич засмеялся:

– Как приятно, Мария Степановна, что у нас с вами появился общий вопрос.

– Не так приятно, как вам кажется.

В окне сквозь их с Гуревичем отражение виднелось усыпанное звездами небо. Мура давно не помнила в Ленинграде таких звездных ночей, а может быть, просто давно не смотрела ввысь.

В окошко задувало, и мороз оставил по краю стекла затейливый узор, похожий на пальмовые ветви, и от этого они с Гуревичем в окне казались то ли семейным портретом, то ли призраками на фоне Млечного Пути.

– Пойдемте, – сказала Мура, вынимая ключ и проверяя, что дверь заперта, – вечер сегодня, кажется, хорош.

Когда они вышли с территории, Гуревич подал ей руку на старомодный манер, как говорила мама, «кренделем». Или, всплыло вдруг в памяти словечко, «кандибобером». В детстве Мура не понимала, что это значит, а теперь представился случай узнать. Поколебавшись немного, Мура приняла руку Гуревича и снова почувствовала жар, несмотря на мороз и грубый рукав шинели.

– А вот мой дом, – вдруг сказал Гуревич, показывая на угловое здание с остроконечной крышей, немного похожее на готический замок, – не хотите, Мария Степановна, зайти? Посмотрите, как я живу.

Мура засмеялась.

– Вы, товарищ Гуревич, мне еще кофе предложите.

– Предложу. У меня как раз есть отличный.

Она снова фыркнула, будто фабричная девчонка, а не строгая партийная начальница.

– Это не эвфемизм, – сказал Гуревич серьезно.

Мура не знала, что такое эвфемизм, но догадалась.

– Хорошо, зайдем. Все равно по дороге.

По широкой и гулкой лестнице они поднялись в третий этаж. Отворив тяжелую двустворчатую дверь, Гуревич пропустил Муру в коридор, неожиданно светлый и чистый, почти такой же, как у Муры в квартире. Видно, его коммуналка тоже была населена приличными людьми. Никого не встретив, они миновали несколько дверей и вошли в комнату Гуревича, которая от сплошных книжных полок показалась Муре бесконечной.

– Ой, – вырвалось у нее, – как в библиотеке.

– Проходите, пожалуйста, располагайтесь. Вот тут у меня художественная литература, может, присмотрите себе что-нибудь. А я в кухню, варить кофе.

Мура прошлась по комнате, оказавшейся совсем небольшой. Узкая солдатская кровать, книги да крохотное бюро возле окна забрали почти все свободное пространство.

Разглядывать бюро с фотографиями на нем, а тем более кровать показалось Муре неприличным, и она сосредоточилась на корешках книг. В основном то были монографии по специальности, художественная литература занимала всего две полки и была представлена классикой, которую Мура изучала на рабфаке. Довольно много было корешков с надписями на иностранных языках, но Мура их не знала, и не могла понять, к какой теме эти книги относятся.

Книги не только чинно стояли на полках, но, ощетинившись закладками, лежали на подоконнике, на бюро, и даже из-под подушки, на которую Мура не смотрела, осторожно выглядывал, как кот, коленкоровый уголок.

Вошел Гуревич, крутя ручку допотопной кофемолки. По комнате разлился упоительный аромат, и Мура пожалела, что дома у нее тоже есть кофе, только не от благодарных пациентов, а из спецбуфета. Ей захотелось, чтобы в будущем, услышав запах кофе, она сразу вспоминала бы Лазаря Ароновича и его комнату.

– А что ж вы в пальто, Мария Степановна? – всполошился Гуревич. – И я, дурак, не поухаживал…

Быстро поставив кофемолку на бюро, он потянулся к плечам Муры. Та отступила.

– Нет-нет, не нужно, я ведь на минутку.

– Конечно, Мария Степановна, но все же лучше снимите, а то вспотеете и простудитесь.

Мура засмеялась и сбросила пальто ему на руки, постаравшись, впрочем безуспешно, чтобы негнущаяся одежка на ватине упала легко, струясь, как норковое манто в фильмах.

– Простите, Мария Степановна, – Гуревич положил пальто на кровать, – в последнее время я что-то одичал и подзабыл галантность.

– Это хорошо, – сказала Мура строго. И зачем-то добавила: – Мы ведь с вами товарищи.

Он улыбнулся и снова принялся крутить ручку кофемолки.

– Ну что, выбрали что-нибудь? – Гуревич показал глазами на книги.

– Не знаю… Я бы дочке взяла Гоголя, но боюсь, что испачкает или потеряет.

– Книги созданы не для того, чтобы стоять на полке. Берите, Мария Степановна, потеряет, значит, такая судьба.

– И вам не жалко? – она все еще медлила взять томик в руки.

– Я никогда не даю книг, которых сам еще не прочел. – Гуревич снял «Мертвые души» с полки и подал Муре. – Так что бумага убегает, а информация остается тут.

Он постучал себя по лбу костяшкой согнутого пальца.

– И вы все это прочитали?

– Большую часть.

– Ого! Слушайте, товарищ Гуревич, а почему вы до сих пор не доктор наук?

Он пожал плечами.

– Нет, в самом деле, – не унималась Мура, – вы достойны этого звания как никто другой.

– Именно поэтому и не стремлюсь. – Гуревич последний раз крутанул кофейную мельницу. – Все, Мария Степановна, смолол. Теперь ждите, я принесу вам кофе, в сравнении с которым ученая степень лишь жалкая химера.

Мура села на табуретку отъявленно казарменного вида. Прежде она почему-то не задумывалась, женат Гуревич или одинок. Ей казалось, раз она замужем, то и он тоже семейный человек, но внезапное приглашение в гости, узкая кровать и общая тоска не тоска, скука не скука, а специфическая атмосфера, которая бывает в домах только у одиноких чистоплотных мужчин, красноречиво свидетельствовали о том, что Гуревич холостяк, и это открытие напугало Муру. Из сказки, мечты он вдруг превратился в живого мужчину, который, может быть… Что может быть, Мура решила не додумывать.

– Вот и кофе готов, – Гуревич внес в комнату две маленькие чашки.

Мура пригубила.

– Нравится? – спросил Гуревич с азартом.

«Лучше бы ты докторскую писал», – хотелось сказать Муре, но она только закатила глаза и присвистнула от якобы восторга.

– Старинный семейный рецепт! Сахарку добавьте, если хотите. – Гуревич показал на подоконник, который, совсем как у нее дома, был заполнен бумагами и книгами, но имелось небольшое отличие: среди бумаг и книг там стояла массивная серебряная сахарница и блюдце с сухарями.

– Спасибо, великолепный вкус. Чувствуется нотка кардамона, – наобум ляпнула Мура.

– А вы знаток, – похвалил Гуревич, хотя Мура знала наверняка, что никакого кардамона там в помине не было.

Кардамон – это женское, семейное, сдобное житье. Это куличи на Пасху, вокруг которых только шепотом и на цыпочках, чтобы тесто не опало. Короче говоря, мещанский уют, а не солдатская койка.

– И все же, товарищ Гуревич, докторская. Возможно, вам нужна помощь по партийной линии?

Единственная табуретка в комнате оказалась занята, и Гуревич опустился на самый краешек кровати, выпрямив спину и скрестив ноги, как институтка.

– Мария Степановна, спасибо, но не беспокойтесь об этом. Все в порядке, никто меня не притесняет, просто, чтобы написать докторскую, надо писать.

– И? – не поняла Мура.

– А рука от этого портится. Истории и протоколы операций я еще заставляю своих сестер заполнять под мою диктовку, но с диссертацией, боюсь, такой номер не пройдет. Вообще, столько бумажек стало – ужас!

– Это да, – улыбнулась Мура.

– Сколько лет живу, а такого разгула бюрократии не припомню. Разрастается, как низкодифференцированный рак, – Гуревич горестно покачал головой. – Но что поделать, нынче бумажка – единственное, что бьет карающий меч, как в детской игре «камень-ножницы-бумага».

Мура молча глотнула кофе.

– Да и с другой стороны посмотреть, я просто хороший исполнитель, – Гуревич подал ей сахарницу, – возьмите все же сахарку, Мария Степановна.

Она бросила в чашку самый маленький кусочек и размешала. Ложка гулко звякала в тишине.

– Просто делаю то, что до меня изобрели умные люди, а сам не придумал ничего нового.

– Не скромничайте. И вообще, можно подумать, у нас все доктора наук что-то придумали такое из ряда вон.

Гуревич засмеялся:

– Для партийного работника вы неплохо разбираетесь в науке. Ах, Мария Степановна, талант дается человеку, чтобы он тратил его на пользу людям, а не разменивал на всякие цацки и регалии.

Мура сделала еще глоточек. С сахаром кофе показался ей гораздо лучше.

Интересно, Воинов сказал, что у нее тоже есть талант – вдохновлять людей. Если это так, то она согласна с Гуревичем, нельзя разменивать свой дар, в чем бы он ни состоял, на материальные блага и медальки. Но ведь и пользу людям, черт возьми, приносить не получается! Вдохновлять на что? На доносы? На заучивание какого-то бреда, считающегося генеральной линией партии только потому, что он вышел из усатых уст?

– Воинова печатала своему мужу диссертацию, – невпопад сказала Мура, – и до сих пор служит ему личной машинисткой, только треск стоит на всю квартиру.

– О, Элеонора Сергеевна – это не жена, а сокровище, – Гуревич воздел очи горе, – дай бог ей здоровья.

Мура кивнула.

– А вы об этом хотели со мной говорить? – спросил Гуревич мягко, и Мура поняла, что затянула свой визит.

– Об этом, но не только. – Отставив чашку, она поднялась с табуретки. – Еще о том, товарищ Гуревич, что во времена обострения классовой борьбы не стоит болтать лишнего.

– Во времена чего, простите? – Гуревич тоже встал, и Мура, хоть их разделяла табуретка, вдруг остро почувствовала его близость, почти так же, как тогда, на мостках.

– Во время обострения классовой борьбы по мере приближения к социализму, – отчеканила Мура, – это ленинский тезис. Для кого я доклады делаю вообще?

– Не для меня, – Гуревич сказал это в сторону, тихо, так, чтобы Мура услышала, но как бы не услышала.

– Прошу вас, товарищ Гуревич, держите язык за зубами, – сказала она мягко.

– Да я в общем и не бегаю по клинике с воплями «долой царя!», – улыбнулся он, – другие занятия находятся.

– Этого мало. Поймите, товарищ Гуревич, обстановка сложная. – Муре самой противно было это говорить, но приходилось. – Враги только и ждут, чтобы извратить ваши слова и использовать их во вред нашему общему делу, помешать социалистическому строительству.

– Н-да? – по-совиному наклонив голову набок, Гуревич с любопытством уставился на нее.

– А вы напрасно смеетесь. Нельзя представить дело так, что социализм будет развиваться, а враги отступать молча, не пытаясь удержать своих позиций, – выдала Мура фразу из старого доклада, – а вы своей болтовней неосторожной даете им оружие в руки.

Гуревич посмотрел на нее еще внимательнее.

– Мария Степановна, – сказал он осторожно, – я не спрашиваю вас, где вы встречали этих врагов, где видели их позиции. Если видели, то кто я такой, чтобы с вами спорить? Но один вопрос я вам все-таки задам: Мария Степановна, вы действительно думаете, что построение процветающего общества без свободы слова реально возможно?

– Не имеет значения, что я думаю, – отчеканила Мура, – главное сейчас – сплотиться и следовать генеральной линии партии.

– Конечно, конечно, – лампочка в белом фарфоровом абажуре под потолком вдруг мигнула и потускнела, и в ее неверном свете Гуревич стал похож на святого со старой иконы.

– Надеюсь, вы меня поняли, товарищ Гуревич. – Мура пригладила юбку.

– Надеюсь, что да, Мария Степановна. – Гуревич потянулся за ее пальто. – И надеюсь, что нет.

Подавая Муре пальто, он задержал руки на ее плечах, ровно настолько, чтобы она успела обернуться, если бы захотела.

Она захотела. Повернуться бы к нему лицом, прижаться щекой к щеке, как тогда, на мостках… Искушение было таким сильным, что Мура вонзила ногти в ладони.

Гуревич отступил и потянулся за своей шинелью:

– Пойдемте, Мария Степановна.

Она хотела сказать, что провожать не нужно, что кто-то из припозднившихся сотрудников может увидеть их вместе и подумать нехорошее, но молча застегнула пальто и последовала за ним.

Гуревич больше не предлагал ей руку, они шли рядом, едва соприкасаясь плечами, как солдаты в строю, и молчали, но Мура чувствовала, что сейчас хорошо им обоим. Они оба смотрят на сверкающие, будто покрытые инеем звезды, и смутно понимают, что, как есть, так и надо. Так и следует быть.

Возле арки, ведущей во двор, Мура сняла варежку и протянула Гуревичу руку. Он тоже стянул перчатку и эту руку пожал.

Его рука была сухая и горячая. Мура быстро выдернула свою:

– Идите, товарищ Гуревич. Вам надо беречь руки от холода.

– Да, верно, – он надел перчатку, – до свидания, Мария Степановна. Спасибо за вечер и за наставление.

Он развернулся и пошел, не оборачиваясь, а Мура смотрела ему вслед, пока его шинель не затерялась среди прохожих. Потом медленно побрела домой.

Так хотелось еще немного продлить этот вечер, что Мура, дойдя до второй лестничной площадки, села на широкий подоконник.

Она все еще чувствовала его ладонь в своей. Еще переживала тот короткий миг, когда, она знала, поворот головы мог все изменить. Или ей просто хотелось так думать, и она принимала свое волнение за их общее?

Мура улыбнулась. Выяснять это она точно не станет, так пусть будет общее.

Будет о чем помечтать.

И не страшно, что для Гуревича она всего лишь парт-тетя с косными мозгами, верящая в то, во что не верят такие, как он. Она, со своей верой в коммунизм, для него, наверное, как дикарка-язычница в тростниковой юбке и с кольцом в носу для миссионера. Существо, к которому нельзя относиться как к равному.

Но ничего страшного, что она выставила себя косной дурой, главное, что предупредила Гуревича. Хотя… Мура поморщилась, сообразив, что даже по этой их беседе можно понять, что Лазарь Аронович не уймется. «Вы действительно считаете, что можно построить процветающее общество без свободы слова?» – шепотом передразнила она. Дураку понятно, свобода слова – это буржуазная, а значит, ложная ценность. Под этой эгидой продвигаются всякие вредные идеи, растлевающие народ, загоняющие его в кабалу, и получается не процветание общества, а процветание высших слоев общества. Муре стало досадно, что она не нашлась сразу, не сумела так ответить, когда Гуревич задавал свой вопрос.

– В буквальном смысле остроумие на лестнице, – рассмеялась Мура.

Домой все еще не хотелось. Подобрав полы пальто, она села поудобнее.

«С другой стороны, то, что творится у нас сейчас, тоже ненормально, – Мура покачала головой, – когда буквально «не дано предугадать, как слово наше отзовется». Что ждет тебя за разговор с другом – ссылка, лагерь или ничего страшного… Черт его знает, существуешь будто не в настоящем, не один текущий момент проживаешь, а миллион вариантов будущего, которые могут воспоследовать из твоего слова или дела. И это не просто планирование на шаг вперед, а какие-то параноидальные судороги. А вдруг то? А вдруг это? Привод к реальности перетирается и рвется, и мотор работает на холостом ходу. Черт, именно от этого я так устаю… Раньше по двенадцати часов в сутки пахала, то одно организовывала, то другое. То кросс, то выставку детских рисунков, то кружки, и не только политграмоты. Концерты устраивала в клубе, выездные театральные представления, а теперь что? Даже зимний праздник прошел мимо меня. Стенбок сказал, что все организует, и я с удовольствием отошла в сторону, а еще года три назад этот номер у него бы не прошел. Я бы всю парторганизацию подняла. Как на похороны Кирова. Смешно. Смерть могу организовать, а жизнь – нет».

Горько усмехнувшись, Мура прислонилась к оконному косяку. Стекло дребезжало, на улице тонко свистел ветер, в кругу света от фонаря по тротуару гуляла поземка. Звезды гасли за тучами. Погода менялась.

«Можно подумать, я тогда была молода, но не в этом дело. Я и сейчас не старая, – Мура больше не сопротивлялась вредным и грустным мыслям, – проблема не во мне. Просто все, что я делаю, никому больше не надо. Народ хочет отработать и скорее домой. Собрания нынче воспринимаются как нудная повинность, а в кружках остались только самые оголтелые любители искусства. Хор держится только за счет курсантов, у которых никто не спрашивает, хотят они петь или нет. Туристическая секция еще процветает, людям хочется от реальности сбежать, пожить по законам природы. И все. Господи, раньше в охотку собирались, обсуждали, спорили, азартные, все хотели высказаться, такой гвалт стоял… А теперь сидят с каменными лицами, молча руку поднимают по команде и расходятся. Даже не слушают докладчика, а с другой стороны, зачем слушать, если возразить ничего нельзя. Или субботники взять. Раньше энтузиазм, глаза горели, а нынче только врачи радуются, если я выездную бригаду собираю. Но будем реалистами, радуются они не приближению коммунизма, а возможности отдохнуть от семьи и накатить в хорошей компании. Черт возьми, вдруг Гуревич прав и свобода слова необходима в процветающем обществе? Если подумать, толпа здоровых мужиков ничего не производит для народного хозяйства, а на народные денежки только следит за этим самым народом, за старухами и детьми. Ему бы в колхозе пахать вместо трактора, а он ходит за какой-нибудь древней эсеркой, вынюхивает, когда же она вместе со своими такими же древними подружками начнет Сталина ругать, и вуаля! Вот вам террористическая организация, заговор раскрыт. Две мумии выпили по рюмочке и согласились, что Сталин чучело усатое. Родина в опасности! Господи, сколько рук могли бы делать что-нибудь полезное, а они только людей хватают за неосторожные слова или просто по чьему-нибудь навету. А объяви свободу слова, и сколько сразу трудовых резервов высвобождается. Отборных, крепких работников для строек коммунизма. – Мура улыбнулась: – Нет, это я, пожалуй, загнула. Руки, знакомые с пером, не возьмутся за лопату. Ну да ничего, народ наш терпеливый, привык к дармоедам на своей шее. Столько веков терпел помещиков и буржуев, вытерпит и этих. Если бы только они просто сидели и ничего не делали. Убивает сама атмосфера страха и давления».

Мура тряхнула головой, пытаясь отогнать одолевшие ее крамольные мысли, но ничего не вышло. Ей все больше казалось, что Гуревич был прав, задав свой риторический вопрос. Вспомнилось, как когда-то, еще в свободные времена, разговорилась на выезде с ЛОР-врачом, и с удивлением выяснила, что зачастую глухонемые только глухи, а органы речи у них в порядке, немота вторична, потому что они никогда не слышали звуков. Может быть, верно и обратное? Вынужденная немота порождает глухоту? Разве будешь слушать человека, когда знаешь, что он все равно не откроет тебе душу? Когда сам носишь маску, будешь ли выяснять, что скрывается за маской другого, или всем удобнее считать, что одинаковые маски – это настоящие лица? Про ближнего ты твердо знаешь одно – он лжет, потому что лжешь ты сам. Да, ты просто говоришь не то, что думаешь, а что положено, но даже самая истинная истина, сказанная из-под палки, становится ложью. А когда люди друг другу лгут, разве могут они договориться? Нет, и доверять друг другу в атмосфере всеобщей лжи тоже невозможно, а без доверия ни одно дело толком не идет. Но и это еще ничего. Главное, когда перестаешь слышать ближнего, рано или поздно перестаешь слышать самого себя, и уже не понимаешь, кто ты, зачем ты, чего хочешь…

Помнится, смеялись над церковниками, раб Божий, ха-ха-ха, глупость какая. Нет, человек – это звучит гордо! А между тем Бог даровал человеку свободу воли. Что ж, Бога нет, и свободы воли тоже как-то не стало. Диктатура пролетариата, воля рабочего класса, это пожалуйста, а свободы воли человека не видать.

Ладно, свобода – это философское понятие, без подготовки не осмыслишь, но если спуститься на землю, к мирским делам, то без нее и вправду особо не процветешь. Разные ситуации требуют разных решений, и, если есть свобода, то есть шанс, что решение будет оптимальным.

А если свободы нет, то таким, чтобы тебя не расстреляли. И нет гарантии, что на пользу дела пойдет именно это решение.

И вообще какой человек без свободы воли? Разве поймешь? Рука миллионопалая… Вот именно. В этом могучем кулаке все перемешались, уже не поймешь, где я, где товарищ. Единый монолит, или, как выражается Сосновский, симпласт.

«Так едины, что норовим друг за дружку нужду справить, – ухмыльнулась Мура, – вот в дерьме по уши и сидим».

Нет, пожалуй, Гуревичу, а вела она разговор именно с ним, представив, что он сидит рядышком на подоконнике, такая грубость не понравилась бы. Или понравилась, что она за него решает?

Внизу раздались быстрые легкие шаги, и вскоре на лестничной площадке появилась Воинова, с высокими снежными эполетами на плечах.

– Мария Степановна? – удивилась она, перекинув авоську в другую руку. – Что случилось?

– Ничего, просто присела отдохнуть.

Соседка нахмурилась, румяное и радостное с мороза лицо сделалось суровым:

– Голова кружится? Боли где-нибудь чувствуете? Сознание теряли? – отрывисто спрашивала она, наклонившись к Муриному лицу.

– Нет, нет и нет, – ответила Мура, смеясь.

– Беременной быть не можете?

– Только теоретически, – фыркнула Мура, – не волнуйтесь, пожалуйста, я просто хотела перевести дух.

– Хорошо, Мария Степановна. Обопритесь на меня, и пойдемте домой.

Мура покорно взяла соседку под руку.

«Обопритесь на меня», как же давно она не слышала такого…

Перед тем, как войти, она отряхнула снег с плеч Воиновой, отчего ладонь сделалась холодной и мокрой.

– Элеонора Сергеевна, – вдруг решилась Мура спросить, – а вы не знаете, товарищ Гуревич разве холост?

Воинова фыркнула:

– Холост не то слово!

Они вошли в прихожую и аккуратно повесили пальто на общую вешалку, постаравшись расправить так, чтобы к утру просохло.

– Помочь вам разуться? – спросила Воинова.

Мура замахала руками:

– Что вы, что вы! Я совершенно здорова! Так что с Гуревичем? Я всегда считала его примерным мужем и отцом…

– А вы не знаете этой истории? Ну надо же… – показав Муре выглядывающий из авоськи рыбий хвост, соседка отправилась в кухню, срочно разбирать покупки, пока рыба все не провоняла. Мура увязалась за нею.

– Нет, это просто удивительно, – брезгливо ухватив рыбину двумя пальцами за хвостовой плавник, Воинова вытащила ее из авоськи и бросила на разделочную доску, – вы главный человек по общественной жизни, а не в курсе самых интересных сплетен. Надо держать руку на пульсе коллектива, Мария Степановна.

– Стараюсь.

– Нет, правда, неужели не слыхали? – соседка засмеялась и, попросив подождать секундочку, скрылась у себя в комнате, чтобы через несколько минут вернуться уже в домашнем платье.

А Мура стояла, прислонившись к косяку, все не решаясь пойти к себе, поцеловать мужа и тем поставить точку в сегодняшнем вечере.

Повязав фартук и косынку, Элеонора Сергеевна схватила нож, похожий на пиратскую саблю, и одним движением вспорола рыбе брюхо. Вывалились красные кишки и белесый плавательный пузырь, надутый и легкий, как дирижабль. Мура поморщилась и уставилась в окно, в небо, где еще недавно сверкали звезды, а теперь кружилась мутная снежная хмарь.

– Он был женат на такой, знаете, писаной красавице, – положив рыбу в таз, Воинова азартно соскабливала с нее чешую, – типа Елены Прекрасной.

– Даже так? – спросила Мура как могла равнодушно.

– Да. Бывают на свете дамы, для которых красота – это призвание, и жена Гуревича как раз из таких. Многие недоумевали, что она в нем нашла, все же нашему Лазарю Ароновичу при всех его достоинствах далеко до Аполлона, но много лет Гуревичи производили впечатление счастливой пары, пока в один прекрасный день она не сбежала от него к Бесенкову. К нашему любимому Бесенкову, – уточнила Элеонора Сергеевна, поймав Мурин вопросительный взгляд.

Мура присвистнула:

– Ого! То есть что это получается, наш скромный Гуревич теперь молочный брат великому корифею хирургии и будущему главному академику Советского Союза?

– Фи, Мария Степановна, какие выражения. Но в сущности так.

– Хм, надо же! Нет, это, послушайте… Ничего себе! А дети у них были?

– У кого? – закончив снимать чешую, Воинова тщательно промыла рыбину и завернула в полотенце, следуя наставлениям Пелагеи Никодимовны, что при готовке все должно быть сухим, и продукты и посуда. – У Гуревича нет, а новому супругу мадам недавно подарила сына и наследника. Вы тогда уже у нас работали, Мария Степановна, очень странно, что такая мощная сплетня прошла мимо ваших ушей.

– У меня на службе другие задачи, – Мура постаралась, чтобы прозвучало это веско, казенно и равнодушно.

– Да, разумеется.

– Решительная дама, – хмыкнула Мура, – понятно, Бесенков крупная фигура, без пяти минут академик со всеми вытекающими из этого статуса благами, но Гуревич, мне кажется, такой хороший человек…

– Вы правы, Мария Степановна. Только настоящая, официально признанная красавица не живет с хорошим человеком, она живет с лучшим, чтобы избегать вот этого хотя бы, – смеясь, соседка показала Муре свои руки в рыбьих кишках и чешуе. – Вероятно, жена Гуревича понимала, что он настоящий гений, и вышла за него, полагая, что, обладая столь уникальным мастерством, ее супруг быстро пойдет в гору, станет если не академиком, то профессором или просто очень богатым доктором. А он, видите ли, оказался олух царя небесного.

– В хорошем смысле, – уточнила Мура.

– Да, разумеется. А Бесенков совсем другое дело, уже многого добился, и ясно, что со временем добьется еще большего. Плюс пожилой человек, вдовец, приличного поведения, такой никуда не денется от красавицы-жены.

– А Лазарь Аронович очень… – Мура замялась.

– Страдал? Да, тяжело перенес этот удар. Видно, сильно любил жену. Или просто за много лет привык быть счастливым мужем.

– Вот бедняга, – собственный голос показался Муре бумажным, и она замолчала.

– Да, судьба сурово с ним обошлась. – Воинова насыпала на доску немного молотых сухарей, чтобы обвалять рыбу. – Но вы, Мария Степановна, неужели не знали? Вся академия чуть не год только об этом и говорила.

– Не знала.

Воинова с улыбкой покачала головой.

«А откуда мне было знать? – горько вздохнув, подумала Мура. – К тебе вся академия бегает поболтать, а ко мне только по вызову. Ну да, я их заставляю правильно жить, указываю единственный верный путь, поэтому они не рассказывают мне, как живут на самом деле».

* * *

В конце рабочего дня к ним в оперблок заглянула Элеонора Сергеевна, побеседовала с Татьяной Павловной о нехватке материала и наглости некоторых докторов, а на обратном пути подошла к Кате и попросила зайти, «если вы, Катенька, никуда не торопитесь».

Кате так не хотелось ни с кем общаться, что она хотела соврать что-нибудь, но не сумела, и, закончив работу, отправилась к Элеоноре Сергеевне.

Та сидела в своем крохотном кабинетике и заполняла журналы.

– Катенька, хорошо, что пришли, – улыбнулась она, – сделаю чай? Наполовину копорский, но с сахаром вполне…

– Ну что вы, не беспокойтесь, – забормотала Катя. Усевшись на табуретку, она сцепила руки в замок.

– Какое беспокойство, Катя. – Воинова встала и зажгла спиртовку под маленьким жестяным чайничком. – Только удовольствие.

– Спасибо, Элеонора Сергеевна, – Катины пальцы будто сами по себе сжались еще крепче.

– Я бы с радостью пригласила вас в гости, – продолжала Воинова, внимательно глядя, как нагревается вода, – но мне хотелось поговорить с вами наедине, и тут нам вернее никто не помешает. Если вы не против…

– Нет, нет!

– Вот и хорошо.

– Катенька, я вижу, что с вами что-то происходит, и Константин Георгиевич тоже заметил…

– Правда? Он недоволен моей работой?

Элеонора Сергеевна с улыбкой покачала головой, но тут из носика с тонким посвистом пошел пар, крышка запрыгала, и она быстро левой рукой сняла чайничек с огня, а правой загасила спиртовку.

– Катя, не волнуйтесь, как к операционной сестре у него к вам претензий нет. Но он может отличить, когда человек спокойно работает, а когда держится из последних сил. Что-то случилось, Катенька?

Катя резко замотала головой из стороны в сторону, чувствуя, как от доброты Элеоноры Сергеевны на глазах закипают едкие слезы.

– Вы можете мне рассказать все, что сочтете нужным, – продолжала Воинова мягко, – надеюсь, мы с вами вместе найдем выход.

Катя пожала плечами.

Воинова подала ей дымящуюся чашку:

– Тогда просто попьем чайку, как коллеги, которые так устали, что нет сил идти домой. Давайте?

– Давайте.

– Катя, я не собираюсь выжимать из вас откровенные признания, – вздохнула Воинова, – только хочу, чтобы вы знали – я готова вам помочь.

Катя вздохнула. Ей так хотелось рассказать Воиновой обо всем, чем она не могла поделиться с Таточкой, так хотелось облегчить душу и попросить совета, но она боялась навредить своими откровениями Элеоноре Сергеевне и Константину Георгиевичу, единственным людям, кто были по-настоящему добры к ним с Таточкой и в трудную минуту протянули руку помощи, а не просто дежурно посочувствовали.

– Когда человек говорит «вы должны мне доверять», это обычно значит, что вы не должны ему доверять, – улыбнулась Элеонора Сергеевна, – и я не знаю, как убедить вас, что я хочу вам добра. Простите, что лезу вам в душу, но я вижу, что вы последние дни ходите как натянутая струна, и с этим срочно надо что-то делать.

– Что тут сделаешь, – Катя взяла чашку в обе ладони и вдохнула ароматный парок, в котором было немножко лета, немножко печки и дождей.

Воинова с улыбкой погладила ее по плечу:

– Пока не знаю. А как узнаю, что-нибудь придумаю.

Катя вдруг подумала, что так могла бы ей сказать мама, если бы осталась в живых. Достав из рукава блузки носовой платочек, она вытерла слезы, как будто промокает осевший на лице чайный пар.

…Вечер после встречи с сотрудником органов Катя провела как в бреду, будто больная. Она и соврала Таточке, что плохо себя чувствует, легла в постель, и до полуночи ее колотило в самом настоящем ознобе. Тата разволновалась, уж не тиф ли у нее, заставляла пить воду, проверяла живот и нет ли сыпи.

Но в конце концов природа взяла свое, Катя заснула, а наутро чувствовала себя прекрасно, и мир был таким же, как всегда. Заглядывало в окно восходящее солнце, искрился и хрустел под ногами выпавший за ночь снег, дети неслись в школу, гомоня и по дороге съезжая с горок на собственных портфелях, порхали возле кормушек синички и воробьи, словом, радостный мир, в котором нет места доносам и агентам. На минуту ей показалось, что вчера она действительно заболела, и разговор был всего лишь сном, горячечным бредом…

Энкавэдэшник обещал вызвать ее через недельку, и Катя дала себе три дня безмятежной жизни, решив, что в эти три последних дня не будет думать ни о чем плохом, а просто радоваться. Семьдесят два часа казались долгим сроком, но пролетели как одна секунда. Теперь каждый вечер Катя складывала вещи на стул возле кровати так, чтобы одеться как можно быстрее, и как у всех ленинградцев, сердце ее замирало, когда ночью проезжающая машина вдруг останавливалась под окнами. Замирало сердце и перед тем, как она заглядывала в почтовый ящик. Вдруг там окажется повестка, по которой нельзя не явиться? Но дни шли, Катю никто не трогал, а она не знала, как лучше распорядиться этими сверхурочными днями жизни. Как извлечь из них всю пользу, как запастись впрок счастьем и любовью?

Перед Татой получалось держать лицо, а на службе сил уже, выходит, не хватало.

Энкавэдэшник сказал молчать, но Катя не выдержала, призналась Владику. В конце концов, он был ее жених, самый близкий человек после Таточки, и, в отличие от Таточки, кажется, понимал в таких делах.

Владик не так чтобы сильно удивился. Скорее даже обрадовался за нее:

– Ну вот видишь, как хорошо все складывается, – ласково сказал он.

Гулять по улице было холодно, и они зашли в кинотеатр, на какую-то комедию, которую крутили уже давно, и в зале почти не было народу. Они сидели вдвоем в последнем ряду, шептались и целовались, не обращая внимания на тени, двигающиеся по экрану.

– Как это хорошо?

– Кать, ну что ты, – Владик взял ее за руку, пожал, и пальцы его заскользили выше по ее запястью, нежно, легко, чуть-чуть щекотно. Должно быть приятно, но Кате показалось, что это жест не влюбленного юноши, а опытного любовника, и стало грустно.

– Как это хорошо? – повторила она.

Он приблизил губы к самому ее уху:

– Тебя восстановят в институте, это же здорово. Снова будем вместе учиться.

– Не вместе. Я год потеряю.

– Ничего. Все равно вместе. Зато будешь заниматься по моим конспектам. – Владик еще крепче прижался к ней и заговорил совсем еле слышно: – Я понимаю, что тебя тревожит, но подумай, для людей же лучше, если глазами и ушами органов будешь ты, а не какая-то там марамойка. Ты будешь сообщать только правду, а не сводить личные счеты.

– Это все равно непорядочно.

– Это типичное чистоплюйство, Катя, – Владик умел даже шептать строго, – выбора у тебя все равно нет, так надо сделать как лучше для всех, а не заламывать руки, как вон в кино. Ты радоваться должна, что так вышло, потому что органы предлагают сотрудничать далеко не всем.

Катя вздохнула и позволила его руке прогуляться по своей коленке. Владик добрался в этот раз совсем высоко, до самого края чулка и потрогал полоску голой кожи. Сердце сжалось от предчувствия неизбежного, а он гладил ее бедро совсем неприлично высоко, и шептал, что стать агентом нисколько не стыдно (ни он, ни она ни разу не произнесли слово «стукачка», хотя именно ею Кате предстояло сделаться), а в какой-то степени даже благородно. По-настоящему близких людей надо будет предупредить, чтобы в ее присутствии ничего себе не позволяли, а остальных… А остальные сами будут виноваты. Нечего распускать языки почем зря, нормальные люди понимают, что своими разговорчиками они ставят под удар не только самих себя, но и тех, к кому обращаются. Они о тебе не волнуются, почему ты должна за них волноваться? Главное, органы хороших агентов берегут и ценят, значит, Катя с Татой не попадут в «Кировский поток», их не вышлют из города. Катя ладно, она со своей специальностью не пропадет, медсестры всюду нужны, и Тамаре Петровне, хирургу мирового уровня, тоже везде будут рады, но зачем ей на старости лет такие приключения? Пожилые люди очень плохо переносят долгую дорогу в теплушке и перемену климата, если старшую Холоденко вышлют, то есть очень серьезный риск, что до следующей весны она не доживет. В общем, надо соглашаться, тут и думать нечего. Это единственный способ уцелеть.

Катя понимала, что он прав, и что прикосновения его ласковой руки к ее бедру должны быть приятны, но душа противилась и тому и другому.

Потом они виделись еще несколько раз, и Владик говорил, что не станет убеждать ее в том, что это почетный труд на благо родины. Это, конечно, сказка, для кого-то последний рубеж перед сумасшествием, а они с Катей реалисты и понимают, что машина работает на истребление прежней России, и не остановится, пока не перемолотит все, что от нее еще осталось. Поэтому долг благородных людей – выжить, сохранить себя любой ценой, чтобы возродиться, когда машина захлебнется в крови. Пока благородные люди безропотно позволяют себя истреблять, их места занимает тупое и подлое быдло, которое хорошо умеет только одно – пресмыкаться перед начальством. «Посмотри сама, Катя, все приходит в упадок, – патетически восклицал Владик, будто ему было не двадцать пять лет, а семьдесят, – а все потому, что мы не хотим идти на компромисс. Лучше ты будешь сотрудничать, а заодно хорошо лечить людей, чем ты сгинешь в лагерях, а твое место в больнице займет какая-нибудь Овсянникова, у которой полторы извилины в голове, и те от щипцов для завивки».

Овсянникова действительно была фантастически тупая девушка. Но она не стучала на своих товарищей.

Катя понимала, что если она хочет по-настоящему уцелеть, то и стучать придется по-настоящему. Благородный агент, который не сдает свое окружение, – это миф, который быстро уничтожает тех, кто в него поверил. Если она согласится, то будет не единственной доносчицей в академии, и обязательно найдется тот, кто настучит о том, что она не стучит.

И тогда она отправится в лагерь уже не просто за агитацию, а за участие в террористической организации.

Придется честно докладывать обо всех неосторожных словах, что порой срываются с языка самого правоверного человека, уставшего от трудного быта, о политических анекдотах, опасных, но таких смешных, что невозможно удержаться и не пересказать, о том, кто куда ходит и с кем встречается. А когда совесть замучает, она будет утешать себя тем, что они сами виноваты, зачем распускают языки, что органы и без ее доносов все равно бы все узнали, а не узнали бы, так придумали.

Слабые аргументы, слабое утешение, но альтернатива какая? Чистая совесть будет оплачена Таточкиной жизнью. Бабушка держится, храбрится, но надо смотреть правде в глаза – ссылки она не перенесет, в чем в чем, а в этом Владик прав на сто процентов. Тяжелая дорога, а главное, смена климата, станут для нее губительными. Если бы хоть знать, что они поедут в ссылку вместе, но, кажется, такая привилегия предоставляется только мужу и жене. И потом, Катю, наверное, отправят в лагерь, в назидание другим чистоплюям.

Катя мучительно колебалась, не зная, какое решение принять. Пожертвовать двумя жизнями ради чистой совести или пожертвовать совестью ради того, чтобы Таточка жила?

Самое страшное, что посоветоваться с ней было невозможно, это все равно что сбросить свой крест на чужие плечи. Нет сомнений, что Таточка скажет: «Тебе жить, так что меня не учитывай!» А может, и нет, страх за внучку пересилит, и она вместе с Владиком потребует, чтобы Катя соглашалась. Возьмет грех на душу, скажет «Сделай это ради меня, последние дни я хочу дожить в Ленинграде…» Хотя ей неважно, где дожить, главное, снять груз с внучкиной совести.

Катю кидало из стороны в сторону, как всегда, когда не удается принять решение. Недаром Константин Георгиевич говорит, что ничего нет хуже, как оставлять больного под наблюдением. То ли брать в операционную, то ли вести консервативно, склоняешься то к одной тактике, то к другой, и везде тебе мерещатся всякие ужасы, так что к исходу ночи ты уже не слишком-то и понимаешь, что с пациентом происходит в реальности. Иногда, говорит он, лучшее решение то, что принято быстро.

У нее, похоже, именно такая ситуация. Выхода нет что тут, что там, но пока она колеблется, может пошатнуть положение других людей. Например, откажется сотрудничать, ее заберут в лагерь, а потом та же Татьяна Павловна вспомнит, что она с Элеонорой Сергеевной и Константином Георгиевичем дружила и о чем-то подозрительно долго шушукалась, и вот вам, пожалуйста, троцкистское ядро.

Нет, ей сейчас надо себя вести как человеку, зараженному чумой, то есть максимально изолировать себя от окружающих. Отличие только в том, что зараженный обязан оповестить, что он является источником чумных бактерий, а ей придется молчать.

Правда, есть одно, чем бы она, наверное, могла поделиться с Элеонорой Сергеевной и спросить совета.

Владик становился все более настойчивым.

Он изменился, и больше не походил на робкого влюбленного юношу, каким был осенью. Руки его теперь по-хозяйски забирались ей под юбку, а язык проникал в рот напористо и грубо. Кате было от этого неприятно, но она боялась сказать, понимая, что они взрослые и больше не вернутся к детским невесомым поцелуям.

И вот пару дней назад, как раз когда истекли те три дня, что Катя дала себе радоваться жизни, он предложил поехать вместе кататься на лыжах с ночевкой. Сын проректора Толик Курбанов, которого, удивительное дело, не вычистили из института за кумовство, приглашает на дачу. Соберется самая тесная компания, и все они будут рады видеть Катю.

«Ту самую меня, за исключение которой они голосовали», – мысленно уточнила Катя.

Впрочем, Владик явно звал ее не затем, чтобы пообщаться с друзьями.

Выходной приближался, а она все не могла решиться. Когда Владик радостно расписывал, как хорошо они проведут время, Катя поддакивала, но гордость не позволяла ей напрямую спросить, что будет дальше, когда они вернутся в город.

Теоретически он сделал ей предложение, но как бы в будущем и с оговорками. Сейчас им все равно негде жить, общежитие не дадут, снимать дорого, у него только стипендия, ибо изучение медицины требует столько сил и времени, что на подработку уже не остается, а жить на Катины деньги он не станет, потому что не альфонс. К нему нельзя, негде. Сестре и так воздуха не хватает из-за болезни, еще одного человека в комнате она не выдержит чисто физически. Жить с Таточкой тоже сомнительная затея, она не потерпит молодого мужчину в одном помещении с собой. Что ж, расписаться и жить каждому у себя? Это глупо. Намного глупее, чем жить вместе нерасписанными. Если уж на то пошло, то бумажка из загса вообще ничего не стоит и значения не имеет. Настоящий брак – церковный брак, только венчание сделает их настоящими супругами перед богом и людьми, но в церковь идти нельзя. Комсомольцев за это жестоко наказывают. Потом, когда они уже будут уважаемыми докторами, можно будет повенчаться, на это посмотрят сквозь пальцы, а сейчас слишком опасно. Ну а бумажка – что есть она, что нет, какая разница. Главное – они станут по-настоящему вместе, единым целым, дадут брачные клятвы друг другу втайне, на природе («Под шум студенческой попойки», – заметила Катя про себя).

В словах Владика, черт возьми, был смысл. Действительно, бумажка из загса – филькина грамота, приличные люди признают только церковный брак. Хотя всем этим приличным людям уже за семьдесят, но неважно. Главное, что они с Владиком обещали друг другу всегда быть вместе. Обещания человека, который уже один раз тебя предал, многого ли стоят, но, с другой стороны, бумажка из загса не удержит от нового предательства.

Сквозь все эти сомнения и метания проступала одна ясная мысль: зачем думать, что же будет потом, когда этого «потом» может и не случиться? Мечты не сбудутся, достойная жизнь не состоится. Либо позорное существование стукачки, либо лагерь.

Так, может быть, позволить себе кусочек счастья? Одну ночь настоящей любви, а дальше будь что будет.

… – Не знаю, Элеонора Сергеевна, – вздохнула Катя, – молодой человек хочет, чтобы мы встречались, ну вы понимаете, как муж и жена, только без росписи. А я не знаю…

Воинова посмотрела на нее строго, как классная дама из рассказов Таточки про свое детство.

– Катя, тут правило одно: не хочешь – не делай, – сказала она сухо.

– Но обстоятельства такие…

Воинова поморщилась и отмахнулась:

– Катя, обстоятельства тут не имеют ни малейшего значения. Хотите – делайте, не хотите – не делайте, вам решать. Вы ничего никому не обязаны объяснять, в том числе себе самой.

– Но он мужчина, у него есть потребности…

– У вас тоже есть потребности. И ваши потребности важнее, потому что, простите, рожать вам, а не ему.

– Но мне придется как-то объяснить, отчего…

Воинова всегда казалась Кате мягкой и спокойной женщиной, она никак не ожидала, что та стукнет ладонью по столу.

– Не придется! – гаркнула она. – Катя, вы меня слышите? Не придется вам ничего объяснять! Вашего «не хочу» вполне достаточно.

– Но он… – начала Катя, и снова ей не позволили договорить.

– Но он если так хочет, то пусть сделает, чтобы вы тоже захотели, – отчеканила Элеонора Сергеевна, – и, если для этого требуется та самая дурацкая бумажка из загса, пусть он вам ее предоставит.

Катя вздохнула:

– Если бы все было так просто, Элеонора Сергеевна. У нас такие обстоятельства, что мы не можем сейчас пожениться…

– Это какие? – Воинова нахмурилась: – Он что, женат?

– Владик? Женат? Господи, нет, конечно! – Катя улыбнулась от такого странного предположения. – Он студент, такой же, как я… То есть как я была, пока не исключили.

Лицо Элеоноры Сергеевны смягчилось:

– Тогда я не пойму, что вам мешает, раз вы оба свободны и любите друг друга.

Катя нехотя рассказала про негде жить, про невозможность повенчаться, даже про то, что ей кажется, конечно, это ей только кажется, но не может она отделаться от мысли, что комсомольский вожак Владислав Краснов просто боится взять в жены девушку, скомпрометированную дворянским происхождением и исключением из института.

– Да, дела, – Элеонора Сергеевна протяжно вздохнула, – как все-таки повторяется жизнь… Как одинаково испытывает на прочность…

Она посмотрела куда-то мимо Кати, прикусила губу и покачала головой. Катя испугалась, что чем-то ее обидела, но Воинова встала и нежно, по-матерински погладила ее по плечу и поцеловала в макушку.

– Как хорошо, Катенька, что я вас позвала. – Элеонора Сергеевна встала на табуретку и достала со стеллажа пачку папирос и спички. – Вот, держу НЗ для таких важных случаев. Вам не предлагаю, потому что это дурная и вредная привычка, а сама переведу дух. Вы не против?

– Нет, что вы, конечно нет, – Катя вскочила и помогла Воиновой сойти с табуретки.

Элеонора Сергеевна открыла форточку и закурила только с третьей спички. Первые две беспомощно чиркнули по коробку и сломались.

– Видите ли, Катя, когда-то я была на вашем месте, – сказала Воинова, глубоко затянувшись, – тоже была без памяти влюблена, и мой возлюбленный приводил мне точно такие же аргументы.

– Но вы устояли?

– Какое там, – она махнула рукой и невесело усмехнулась, – не устояла, причем дважды. И тоже мне казалось, что мы предназначены друг другу и нас соединяет сам господь. В гордыне своей я решила, что раз мы оба уцелели в войне, и судьба свела нас вместе в одном городе, то это знак свыше и нам разрешено больше, чем другим, и любовь наша выше всех условностей. Я согрешила с этим человеком, Катя.

– А он?

– А он… Да какая, в сущности, разница, что он, согрешила я, и густая тень этого греха легла на всю мою последующую жизнь.

Воинова снова глубоко, по-мужски затянулась.

– А потом? – спросила Катя хрипло.

Элеонора Сергеевна пожала плечами:

– Потом ничего. Тень лежит до сих пор и будет лежать до моей могилы. Первый раз, Катя, в жизни женщины это как смерть. Не вернуть, не исправить. Я решилась на это пойти, ослепленная иллюзией любви, и очнулась, только когда ничего уже нельзя было поправить. Мой муж не получил от меня того, что я должна была ему дать.

– Неужели Константин Георгиевич…

– Нет-нет, Катя, у меня хватило совести признаться ему до свадьбы. Он простил меня, и больше мы никогда не говорили с ним об этом. Я не слышала ни одного упрека за всю жизнь, но все равно, до него я была с другим, и этого уже никак не изменишь. Может быть, если вы, узнав мою историю, не повторите моей ошибки, мне станет немного легче… Но вы такая юная, вам, молодому поколению, наверное, кажутся глупыми терзания старой дуры по утраченной невинности.

Воинова усмехнулась.

Катя энергично замотала головой, не зная, какие слова тут можно подобрать.

– Я вас очень прошу, Катя, подумайте, прежде чем бросать свое сердце к ногам проходимца, – продолжала Элеонора Сергеевна мягко и задумчиво, – скажите ему, что вы его любите, и согласны выйти за него замуж, а не совокупляться украдкой под кустом. Если он дальше будет петь свои баллады о великой любви с препятствиями, значит, он не стоит вашего внимания.

– Но ведь действительно разные ситуации бывают.

– Нет, – Воинова сжала губы, – нет, Катя. Таких ситуаций, чтобы надо было срочно испортить девушку, не бывает. Их не существует. Я тоже считала, что они есть, и поплатилась за это. Катя, если бы вы были другой, раскованной, современной девушкой и сами хотели весело провести время с любовником, то мы бы с вами сейчас не разговаривали. Вы бы радостно предвкушали приятный вечерок, а не выглядели бы как приговоренная к казни. Вам самой не хочется этого, так не делайте!

«Не «как», а приговоренная, – вздохнула Катя, – но об этом никому не нужно знать».

– Вам сейчас, наверное, нелегко это понять, – мягко продолжала Элеонора Сергеевна, – но любовь никогда не выше правил и условностей. Она сама и есть эти правила и условности. Когда хочется переступить правила, это не от избытка любви, а от ее недостатка.

Слезы снова навернулись на глаза, то ли от жалости к себе, то ли от человеческого участия.

– Что вы, Катенька, – Воинова подала марлевую салфетку, – не надо, не расстраивайтесь, все будет хорошо.

Она потушила папиросу и обняла Катю крепко, по-настоящему, так что можно было вволю всхлипывать и плакать в теплый впалый живот.

– Ладно, ладно, хорошо, – большая ладонь гладила ее по голове, и от этого верилось, что жизнь еще возможна, – поплачьте, облегчите душу от страхов и сомнений. Молодые люди бывают очень напористы, это верно, но вы держитесь, не поддавайтесь на уловки и шантаж. И не расстраивайтесь, если он, не получив своего, порвет с вами. Для вас это будет только к лучшему. Значит, человек негодный, ненадежный.

Катя всхлипнула особенно громко. Она знала, что Воинова права, и плакала не о Владике. Но Элеонора Сергеевна и сама, наверное, понимала это, потому что ничего не говорила, только обнимала ее и гладила по голове, и Кате показалось на секунду, что несколько слез упали на ее макушку.

– Простите, пожалуйста, – некрасиво шмыгнув носом, Катя отстранилась от Воиновой, – простите, что так все это на вас…

– Катя, я первая полезла к вам в душу, поэтому простите меня вы. Вот, выпейте водички, подышите немного у окна, и я вам гарантирую, что через десять минут будет совершенно незаметно, что вы плакали… Так, марлю дайте сюда, не вытирайте ею лицо с такой интенсивностью.

– Простите, – повторила Катя, становясь возле открытой форточки.

– Да боже мой, лишь бы на пользу пошло. Я не прошу от вас, Катя, никаких обещаний, вы взрослый человек и сами решаете свою судьбу, но в решительный момент, когда сопротивляться будет особенно трудно, сделайте глубокий вдох и быстренько вспомните, что я вам сегодня сказала.

– Хорошо, Элеонора Сергеевна.

– Ну что, еще по чашечке чаю и по домам? – весело воскликнула Элеонора Сергеевна. – И вот что еще, Катя…

С этими словами она стремительно вышла из кабинета наполнить чайничек, а Катя осталась у окна, подставив лицо холодному ветру из форточки. Ничего не изменилось в ее судьбе, но от сознания, что есть на свете люди, кроме Таточки, которым она небезразлична, ей стало легче.

– Подвиньтесь чуть-чуть, Катенька, мы сейчас взгреем свежего чаечка. – Вернувшись, Воинова радостно улыбалась, хотя глаза ее чуть-чуть покраснели. Она снова зажгла спиртовку. – Так вот, Катя, из моих слов у вас могло сложиться впечатление, что плотская любовь для женщины – это великая жертва или не менее великий позор. К счастью, это не так.

Воинова улыбнулась и закрыла форточку:

– Кажется, уже достаточно свежо, и личико ваше приняло обычный вид. Так вот плотская любовь, это нормальная часть жизни, и она приносит радость, если вы занимаетесь ею, как и всем остальным в этой жизни, по собственной воле, сознательно, и с людьми, которым вы доверяете. Потерпите немного, Катя, и вы обязательно встретите человека, который не заставит вас переступать через себя, чтобы быть с ним.

Глядя на ее ласковое лицо, Катя улыбнулась. Она не могла сказать Воиновой, что переболела бы Владиком, первой любовью, и затхлый привкус предательства забылся бы, оставив в памяти только ощущение чуда, и хорошего человека она бы встретила, если бы только ей позволено было жить…

* * *

Придя домой и переодевшись, Элеонора бросилась готовить бигос – блюдо, много лет являющееся палочкой-выручалочкой для работающих женщин. Во-первых, мясные обрезки для него режутся так мелко, что уже не выглядят обрезками, во-вторых, их можно и положить поменьше, а главное, блюдо набирает силу на третий день, что очень удобно. Не нужно даже вывешивать за окно, постоит ночь в кухне, и от этого будет только лучше. Завтра она идет на сутки, Костя с Петром Константиновичем пообедают, а послезавтра посмотрим. Может, бигос на третьи сутки окажется слишком сильным для Костиного пищеварения.

Элеонора быстро резала капусту на тоненькие ленточки. После разговора с Катей душа была как умытая, и вовсе не потому, что она убедилась в безопасности собственного брака. Она никогда серьезно не верила в анонимку, лишь допускала, что такое теоретически возможно. На всякий случай она же уже ведь решила, что, если Катя ей признается в связи с Костей, немедленно дать ему развод и отпустить с миром, но здравый смысл подсказывал, что нервное состояние девушки вызвано чем-то другим. Элеонора полагала, что Стенбок как-то проявил свои чувства, и Катя волнуется, что не может ответить ему взаимностью. К счастью, она во всем ошибалась, предметом оказался юноша-студент, слишком горячий для любви и слишком робкий для семейной жизни. Впрочем, после Нового года Стенбок будто забыл про Катю. Не бывал в оперблоке, и в доме Холоденко, кажется, не появлялся. Костя общался с Тамарой Петровной по специальности, частенько забегал за советом по поводу сложного клинического случая или статьи, он бы знал, что Стенбок ходит с визитами. Что ж, взрослый одинокий человек влюбился в юную девушку и, понимая, что между ними ничего не может быть, в новогоднюю ночь позволил себе маленькое чудо. И вернулся к будням.

А Катя даже не заметила его влюбленности, и так, оно, наверное, и должно быть.

Девушки – с юношами… Правда, ей попался не самый достойный, но такое бывает, и чаще, чем хотелось бы думать.

Элеонора улыбнулась. Как хорошо, что они поговорили и она рассказала Кате о своем грехе! Вдруг ее опыт убережет девушку от глупости, тогда и своя ноша станет чуть полегче…

«Господи, пошли ей стойкости и благоразумия, – шептала Элеонора, – пусть устоит перед соблазном, обойдет искушение и встретит настоящую любовь».

Она не сразу поняла, что снова молится…

– О, могила минера на картофельном поле? – засмеялся Костя, входя в кухню.

Элеонора фыркнула и не обиделась, ибо таково было почти официальное название бигоса в столовке комсостава.

– Это значит, ты завтра на сутках? – поцеловав ее в затылок, Костя с любопытством заглянул в кастрюлю. – Аромат божественный… так, ты на сутки, у меня большой операционный день, а у Петра Константиновича родительское собрание.

– Полкан пусть сходит.

– Логично. Он все понимает, только сказать не может, а на родительском собрании больше ничего не требуется в принципе.

– Разве что с другими родителями погавкаться.

Элеонора убавила примус и помешала капусту в кастрюле, раздумывая, добавлять ли воды. Плеснула все-таки из чайника немного на всякий случай.

– От Павловых кто-то наверняка пойдет, – сказала она, – или отец или сама. Я потом спрошу, о чем шла речь.

– А вдруг они надеются, что пойдем мы и расскажем им?

Элеонора улыбнулась.

– Нет, Костя, они приличные люди. Это мы, медики, такие родители, что хуже пьяниц. Боюсь, Петькина учительница нас в лицо даже не знает.

– А ты ее в лицо знаешь?

– Я да.

– А я – нет, – Костя вздохнул. – С годами, Леля, я все хуже различаю людей по лицам. Издержки профессии. Когда приходится запоминать по десять-пятнадцать пациентов в день, то люди не задерживаются в памяти надолго.

– Скоро ты и меня узнавать перестанешь.

Костя аккуратно, чтобы не мешать готовке, обнял Элеонору за плечи и приник щекой к щеке:

– Леля, нет.

Он не сказал высокопарных слов, которых она и не ждала от него услышать. Все было ясно и так.

Элеонора вдруг поняла, как глупо было скрывать от него подлую записку, как глупо жечь ее, а не выкинуть в мусорный бак вместе с другими помоями. Как глупо было подозревать родного мужа, понимать, что он не способен на такое, и все равно подозревать, видеть в нервозности Кати Холоденко подтверждение анонимки… Глупое, позорное поведение, но все-таки оно привело к хорошему и откровенному разговору, и, может быть, уберегло Катю от опрометчивого шага.

Что поделать, человек есть человек, не всегда дух его тверд, и даже редко так бывает, чтобы он уверенно держал поводья своей судьбы. Женщина тоже человек, хоть некоторые считают иначе, тоже бывает во власти страстей, не видит верного пути, да и как его увидишь, когда на нем сплошные крутые повороты… Люди ошибаются, оступаются, падают со всего маху в грязь, так уж они устроены, и такой уж путь, ухабистый и во тьме. Ты не знаешь, что тебя ждет, но, если видишь, что ближний зашатался, поддержи его, чтобы не упал, а если упал – помоги встать, и тогда самому тебе будет легче подняться.

Элеонора хотела сказать, что любит Костю, но почувствовала, что это не нужно. Он знает.

* * *

Дни шли, похожие один на другой, все так же наполненные сомнениями и терзаниями. Иногда Кате до дрожи хотелось поделиться с Элеонорой Сергеевной, но она понимала: сотрудничество с НКВД – это не сердечные терзания, о них разговаривать крайне опасно, и с ее стороны будет подлостью навлекать неприятности на женщину, сделавшую ей столько добра. Просто говорить на эту тему опасно, но того хуже, Воиновы бросятся ее выручать и в итоге окажутся за решеткой.

С Владиком все вышло на удивление легко. Катя ждала ссоры, обиды, может быть, ультиматума «или ты мне полностью доверяешь, или нам незачем общаться», и даже немножко надеялась на это, вдруг боль от разрыва с любимым пересилит муки совести, но вышло совсем иначе.

Кажется, Владик был даже доволен ее стойкостью, сказал: «Именно за это я так тебя люблю». Он не поехал на дачу к Толику, и весь выходной день они провели вместе, гуляли по городу, а когда совсем окоченели, отправились греться в кинотеатр на первый попавшийся фильм.

В фойе пили чай из граненых стаканов в жестяных подстаканниках. Свет от вычеканенных на них красных звезд расходился сильными и толстыми лучами.

В чае сильно чувствовалась сода, добавленная туда для цвета, а Владик, прикрыв глаза, рассказывал, какая их с Катей ждет прекрасная жизнь. К осени ее восстановят в институте, тогда можно будет похлопотать о комнате для семейной пары в общежитии. Он комсомолец, ему должны дать. А там, глядишь, и в Ленинграде оставят, не пошлют по распределению черт знает куда. Он недоговаривал, но Катя понимала, почему не пошлют. Хорошего агента хороший куратор будет держать при себе.

Мама мало-помалу согласится, что сын вырос и должен создать собственную семью, Катина бабушка тоже свыкнется с Катиным замужеством, в общем, жизнь пойдет прекрасная.

Владик так аппетитно рассказывал, что у Кати перед глазами, как во сне, проносились картины счастливого будущего.

Катя тоже прикрыла глаза, чтобы ярче представить себе ту жизнь, к которой она всегда стремилась: муж и жена, оба врачи, пропадают на службе, и даже вечером за ужином обсуждают рабочие вопросы. Конечно, дети, обязательно дети, мальчик и девочка, такие же белокурые, как отец. Сидя с детьми, она немного отстанет от мужа, но так и следует. Муж – глава семьи, он должен быть умнее и выше по должности. Домработницу возьмут, какую-нибудь старушку типа Арины Родионовны, она будет помогать с детьми и бытом, пока родители трудятся на любимой работе.

Идиллия, рай… А на встречи с энкавэдэшником можно ходить как к зубному врачу. Пришла, потерпела полчасика и забыла. Как будто и не было ничего. В самом деле, сообщит она, что Татьяна Павловна, например, сказала, что в деревне остались одни лодыри и пьянь, и что дальше? Не она донесет, так кто-то другой. Не ее завербуют, так кого-то еще. Ту же Татьяну Павловну.

«Почему я должна погибать? – в тоске томилась Катина душа. – Разве я не имею права на счастье? Просто на жизнь? Почему Антипова будет жить и благоденствовать, а я должна сгинуть вместе с Таточкой? Я хочу быть врачом, женой и матерью, а не ссыльной или вообще расстрелянной! Ради чего погибать, ради кого? Если бы хоть один человек заступился за меня на том собрании… Да, господи, хоть бы не заступился, промолчал, но проголосовал бы против… Да хоть воздержался бы! Но нет, все в едином порыве… Растоптали нас с Татой и не заметили, вытерли ноги и пошли дальше, а я-то почему ради них должна погибать? Есть близкие люди, надежные, свои, но их так мало… Только Воиновы, да, пожалуй, и все. За них буду стоять до конца, никогда не предам, а остальные мне никто. Они за меня в лагерь не пойдут, и я за них не хочу!»

От долгой прогулки по морозу в тепле кинотеатра их сморило, они с Владиком не совсем уснули, но задремали, голова к голове, и вместе видели свое общее будущее. Это была такая радостная картина, что ее почти не портила темная клякса в самом углу, такая мелкая, почти незаметная.

Дни шли, и Катя стала робко надеяться, вдруг про нее забыли. В конце концов, НКВД такое же учреждение, как и всякое другое, и служат там такие же люди, как всякие другие. Да, работка у них не сахар, но человек ко всему привыкает, всему умеет придать цель и смысл. У хирургов тоже служебные обязанности своеобразные, но ничего, справляются как-то. Сначала боялись разрезать живого человека, а потом ничего, привыкли. И энкавэдэшники тоже. Первый раз, наверное, мучились, когда без суда отправляли человека на расстрел или в ссылку, а дальше пошло дело. У хирургов на столе не люди, а пациенты, а у этих не люди, а враги.

Катин чекист был обычный человек, совсем не похожий на кровожадного убийцу. Может быть, он пожалел ее, решил не дожимать, не ломать, а завербовать тех, кто этого сам хочет. Может, просто забыл, или бумажка с ее данными затерялась… Ах, как хорошо бы…

И вот когда Катя уже почти поверила в счастливое будущее, не омраченное сделками с совестью, ей позвонили.

Голос, в котором она, несмотря на треск в телефонной трубке, узнала своего недавнего знакомца, очень любезно и весело, будто речь шла о любовном свидании, предложил ей зайти к нему на Литейный завтра часика в четыре вечера. Пропуск он оставит у дежурного.

Положив трубку, Катя отправилась в ванную, благо та была свободна, пустила воду, и долго сидела, умывая лицо и глядя в зеркало, не имея сил заплакать.

Надо было пережить остроту момента в одиночестве, чтобы Таточка ничего не заподозрила. Ничего, отдышалась, успокоилась, и вечер прошел довольно сносно, несмотря на то, что это был последний вечер Кати с чистой совестью.

К счастью, у Константина Георгиевича на следующий день не было запланировано больших операций, вены они сделали за сорок минут, и Воинов, поблагодарив Катю за «как всегда, блестящую ассистенцию», побежал в библиотеку, ибо от флебэктомий он почему-то тупеет, и надо срочно восполнять интеллектуальный багаж.

Пользуясь этим, Катя отпросилась у Татьяны Павловны пораньше. Операции Константина Георгиевича часто были сложными и долгими, к тому же он брал экстренные случаи во внеслужебное время, и Катя всегда оставалась ему помогать, таким образом, у нее накопилось сверхурочных на неделю отгулов, и старшая была только рада списать ей пару часов, когда все равно работы нет.

Освободившись, Катя поехала в институт к Владику, предупредить его. Втайне она надеялась, что он попросит ее не соглашаться, а лучше возьмет за руку и уведет с собою, спрячет от этого ужаса где-нибудь, где никто не найдет. Это были, конечно, несбыточные мечты, потому что от органов спрятаться негде. Нет такого места.

И все равно, трясясь в трамвае, Катя со всей силой души молилась, чтобы Владик что-нибудь сделал. Защитил бы ее если не от закона, то хотя бы от предательства.

Со дня исключения она не была в институте, и теперь очень странно было ходить по родным местам в качестве посторонней. Оттого, что она встретила несколько знакомых ребят и они прошли мимо, даже не повернув головы в ее сторону, Катя почувствовала себя привидением.

В деканате, куда она зашла посмотреть расписание, тоже сделали вид, будто ее нет. Даже не попросили покинуть помещение. «И ради таких идти на плаху?» – хмыкнула Катя, поводив пальцем по большому разлинованному листу оберточной бумаги и выяснив, что бывшая ее группа, а теперь только группа Владика, в третьей аудитории слушает лекцию по микробиологии.

Опустив глаза, она шла мимо знакомых и незнакомых ребят, слышала обрывки разговоров, смех, проклятия, знакомые клички преподавателей. Небольшая толпа стояла возле столовой, кто-то бежал, раскидывая вокруг себя брызги снежной каши, кто-то выскочил в перерыве покурить и стоял теперь без пальто, быстро затягиваясь и зябко ежась.

Все это был знакомый беззаботный студенческий мир, такой уютный и родной, из которого ее безжалостно изгнали. И куда она осенью вернется, если постарается…

Дождавшись перерыва в лекции, Катя вошла в аудиторию и сразу замахала Владику, чтобы с ним не разминуться. Наверное, ей показалось из-за большого расстояния, но в первую секунду он поморщился, увидев ее, а когда спустился со ступеней амфитеатра, то улыбался уже своей обычной ласковой улыбкой.

– Катя! Какой сюрприз! – и снова ей померещилось в его словах и жестах что-то театральное.

«Показалось от волнения», – решила она и, отведя Владика к подоконнику, тихонько сказала, что к четырем ее вызвали в Большой дом.

– О, это серьезно, – Владик нахмурился, – но, раз вызвали по телефону, значит, ничего плохого тебя там не ждет. Выполняй все, что тебе скажут, не волнуйся, не говори лишнего, и все пройдет отлично.

– Ты думаешь?

– Ну конечно, Катенька! – шепнул он. – Знаешь что, я буду тебя ждать.

– В каком смысле? – отшатнулась она. – Из лагеря?

– Тсс! Ты что, вслух такие вещи! Сегодня буду ждать. Ты когда там будешь, думай, что я тебя жду на улице и верю, что ты вернешься целой и невредимой.

– Правда, Владик?

Он кивнул и улыбнулся:

– Я бы очень хотел пойти вместе с тобой, но этого нельзя, поэтому буду рядом только душой, а телом – на улице.

– Спасибо!

Поглядев на часы, он вздохнул, и Катя заторопилась. Она знала, что этот профессор очень строг и не пускает в аудиторию опоздавших.

Было еще время проводить ее до выхода, но Владик не рискнул, и простился с нею, как с товарищем, не обнял, не поцеловал. Впрочем, такое поведение прилично для «расхристанной», по выражению Татьяны Павловны, молодежи, а благородные люди не показывают на публике своих чувств.

Катя побрела к трамвайной остановке, гадая, почему от обещания Владика ей не легче. Должно бы стать, а нет… Странно.

До назначенного часа оставалось еще слишком много времени, чтобы болтаться по улице, и Катя поехала домой, решив вымыться и одеться в чистое, как перед боем.

Больше всего хотелось использовать оставшиеся часы для того, чтобы сбежать подальше. Уехать на пригородном поезде или на попутке, затеряться где-нибудь. Только сделать это было невозможно, и не потому, что для бродячей жизни Катя была слишком брезглива. Наверное, привыкла бы она к грязи, но только если она скроется, то Тату затаскают в НКВД.

Катя надеялась, что Таточка ушла в библиотеку или гулять, но та была дома и затеяла генеральную уборку. Обычно они делали ее вместе, весело и с удовольствием, но теперь Тата решила, что раз больше не служит, то должна делать всю домашнюю работу. Катя охрипла, убеждая Таточку, что это ложная теория и надо жить как жили, но стоило внучке уйти на службу, как бабушка тут же принималась за дело.

Сегодня Катя застала уборку на стадии вытирания пыли с книг, каковая стадия у них всегда затягивалась надолго. Работа кипела-кипела, пока не попадался под руку какой-нибудь особо интересный томик, и брался в руки буквально на одну секунду. Просто посмотреть любимую картинку, уточнить цитату… И тряпка летела на пол, и перелистывались страницы одна за другой, пока под ногами не начинала шататься табуретка, или та, что не успевала нырнуть в книжный омут, не окликала пропавшую.

Тата, кажется, справилась с соблазнами книжного шкафа, но попалась на удочку старых газет, которые они хранили для выкроек и мытья окон. Очередную порцию, скопившуюся на тумбочке, надо было перевязать бечевкой и закинуть на антресоли, но Тата просто так не могла пройти мимо печатного слова.

– Как однообразно, – вздохнула она, выглядывая из-за желтого газетного разворота, – будто под копирку.

Пожав плечами, Катя заметила, что в этом ничего нового нет, советская печать не радует сенсациями и острой полемикой.

– Но тут уж совсем, – фыркнула Таточка, – враги, враги, враги, бдительность, враги, уничтожить, раздавить, покончить, враги, не расстреливать, а вешать, на весь тридцать пятый год объявить красный террор… Это я статьи на смерть Кирова читаю. Нет, скорбь и соболезнования тоже присутствуют, но по сравнению с призывами уничтожить врагов прямо-таки в гомеопатических дозах. Хоть бы один кто написал, что сначала надо расследовать преступление, потом судить преступника, и только уже после этого уничтожать, если точно доказано, что он враг.

– Ты слишком много ждешь от советской печати, Таточка, – улыбнулась Катя.

Тата с хирургической сноровкой перетянула стопку газет бечевкой и завязала узел.

– Одни враги, куда ни плюнь. Так всегда бывает, когда у самого совесть нечиста, всюду враги мерещатся. Помнишь, Катя, ты когда была маленькая, мы с тобой договорились, что все плохое делает Лушка?

Катя зажмурилась, припоминая. Действительно, на месте Кати появлялась иногда злая девочка Лушка, которая разбивала чашки, рвала книжки и иногда позволяла себе сердиться и реветь. Лушку прогоняли, и клялись, что она никогда не вернется, но увы… Может быть, сейчас самое время вернуть эту противную девчонку? Пусть она идет к энкавэдэшнику и пишет доносы, а Катя будет как бы ни при чем…

– У тебя была Лушка, а у товарища Сталина Троцкий, – рассмеялась Таточка, – очень удобно. Только тебе было пять лет, а Иосиф Виссарионович немного постарше. Катенька, а ты что так рано пришла?

– Отпустили пораньше переработку отгулять, – сказала Катя и сама удивилась, как легко и беззаботно у нее выходит ложь. – Меня, Таточка, пригласил на свидание молодой человек, курсант академии…

– О, это дело, – живо перебила Тата, – он тебе нравится?

Катя пожала плечами:

– Пока не знаю. Мы слишком мало знакомы.

– Что ж, собирайся, не буду мешать. Пылищу я, правда, развела не ко времени.

– Ничего, давай вместе закончим, – Катя подоткнула юбку, – я быстро. Ты же знаешь, в деле уборки я виртуоз.

– Ах, Катя-Катя, если бы не революция, ты бы знать не знала, что такое половая тряпка.

Катя сбегала в ванную, набрала ведро воды и опустила туда упомянутый предмет.

– Таточка, ну кто-то другой обязательно об этом знал, без уборщиц люди не живут, так почему не я? Чем я лучше других?

– Хотя бы тем, что спрашиваешь об этом. Просто я сейчас начиталась газет и задумалась, как можно бороться за справедливость с помощью чудовищной несправедливости?

Катя насупилась, вспоминая марксистско-ленинскую философию, которую учила в институте. Ну как учила. Зубрила, после третьей попытки оставив надежды постичь смысл.

– Это диалектика, Таточка. Единство и борьба противоположностей, отрицание отрицания и что-то там еще.

– Да? Ну пусть.

Катя быстро, отработанными движениями возила тряпкой по полу. Она изучила в этой комнате каждый уголок, каждую половицу, и руки все делали сами.

Тата, зная, что больничные санитарки не церемонятся с праздношатающимися дамочками, серной вспрыгнула на кресло и подобрала ноги.

Прополоскав тряпку в ведре и отжав, Катя протерла под креслом.

– Какая ты мощная девица у меня выросла, – произнесла Тата с уважением.

– Старалась.

Катя разогнулась и отерла лоб тыльной стороной ладони.

Тата спустила с кресла свои крошечные ножки, предмет Катиной зависти:

– Ну все, пол – сама стерильность. Давай, приводи себя в порядок, а то молодой человек скажет, что за чумичка ко мне пришла.

Катя засмеялась и вдруг поняла, что ей наплевать, как она будет выглядеть перед Владиком. Пусть видит ее с красным лицом и растрепанной, пусть даже щеки грязные, больше не хочется для него прихорашиваться и наряжаться.

Времени греть титан уже не оставалось, и Катя вымылась холодной водой.

Тата тем временем достала из шкафа свою шелковую кофточку, чуть уловимо пахнущую духами.

– Вот, надень.

Катя покачала головой:

– Мы будем гулять на улице, Таточка.

– Надень, надень. Мало ли что… Тут принцип как для дренажа при холецистэктомии: лучше когда есть, но не нужен, чем когда нужен, а его нет.

Катя не стала спорить. Не стала и с галстучком, который, по мнению Таточки, дополнял блузку, но, когда бабушка достала серьги с сапфирами, подчеркивающими голубизну Катиных глаз, категорически воспротивилась. Она понимала, что Таточка будет горевать по внучке, а не по фамильным драгоценностям, но все же неприятно, если они попадут в чужие и не слишком чистые руки.

– Не хочу его отпугнуть слишком дорогими вещами, – отговорилась она.

– Да? Что ж, логично. – Тата разгладила на ней галстучек и заложила за ухо невесомую прядь кудряшек, которые всегда выбивались из прически. – Не буду читать наставлений, ты девушка взрослая, но все же береги себя и будь благоразумна.

– Хорошо, Таточка, – Катя прижалась к родной морщинистой щеке.

Тата похлопала ее по спине:

– Ну-ну! Не раскисай! Иди с богом!

Катя надела пальто, огляделась, взялась за ручку двери, как вдруг Тата окликнула ее:

– Кать, не в службу, а в дружбу! Все равно мимо помойки пойдешь, так вынеси, пожалуйста, эти чертовы газеты!

– Зачем? Вернусь, на антресоли закину, – сказав это, Катя впервые по-настоящему почувствовала, что может не вернуться, и от этого пересохло во рту.

Тата, впрочем, ничего не заметила:

– Да я что-то не хочу держать в доме такую гадость! На выкройках с подобными статьями ни одно платье не сядет по фигуре и не будет нормально носиться.

Катя молча кивнула и протянула руку к перевязанной стопке.

– И многие ведь из хороших семей, дворяне! – воскликнула Таточка. – Вчера еще костерили большевиков почем зря, а сегодня требуют вешать всех врагов советской власти.

Катя пожала плечами. В этом наблюдении не было ничего особо нового.

– Знаешь, – продолжала Тата задумчиво, – родилась в первые годы революции такая доктрина, уцелеть во что бы то ни стало. Затаиться, замаскироваться, все годилось. Главное – уцелеть, сохранить себя, а вместе с собой сохранить истинное благородство, традиции, устои, чтобы потом передать будущим поколениям. А теперь я думаю, что мы передали бы гораздо больше, если бы меньше пытались сохранить… Все, Катенька, иди с богом!

Они снова поцеловались, и Катя пошла, зная, что Таточка ее перекрестила.

От этого стало еще противнее.

Катя положила стопку газет возле мусорного бака, из которого, несмотря на холод, несло рыбой и землей, и побрела в Большой дом.

«Убили бы сейчас Сталина, – мечтала она, – сразу они бы там забегали, и стало не до меня. Меня бы и не впустили в святая святых, сказали бы, иди, девочка, отсюда! Но куда там, Сталин это не Киров. Тот ходил с одним охранником, из которого песок сыпался, а Иосиф Виссарионович тройным кольцом отгородился от обожающего его народа. Комар не пролетит, так что на это нечего надеяться».

Катя не знала, что ждет ее в стенах тяжелого и таинственного здания, подавляющего город своей мощью. Рисовались в воображении мрачные коридоры и подземные ходы, замшелая каменная кладка, крысы и железные цепи, косматые узники в ветхих окровавленных рубахах, но Катя понимала, что в реальности все не так, и не ошиблась. Пройдя массивные дубовые двери и миновав турникет с любезным дежурным, который добросовестно, с усердием малограмотного человека сличил ее фамилию в паспорте со списком и любезно сказал, что ей на третий этаж, пятая дверь налево, – Катя оказалась в обычном советском учреждении, разве что обстановка была чуть побогаче и подобротнее обычного.

Так же сновали туда-сюда сотрудники, люди в форме, вершители судеб, торопились по коридорам с совершенно обычными хлопотливыми лицами, девушки в нарядных кофточках и туфельках бегали с папками под мышкой, как везде. И посетители тоже были как везде, бродили растерянные, не умея сразу найти нужный кабинет, задерживались возле табличек на дверях, кто на секунду, а кто надолго, читая по складам и шевеля губами.

Обычное, как говорили в прежние времена, «присутствие», куда нельзя свободно войти, но, по крайней мере, кажется, откуда можно свободно выйти.

На полу лежала ковровая дорожка, ярко светили лампы, а стены были не выкрашены в сиротский зелененький или тоскливый синий, как в школах и больницах, а обиты деревом почти до потолка. Наверное, это должно было подчеркнуть солидность учреждения, но Кате почему-то пришло на ум сравнение с респектабельным публичным домом, который посещают серьезные люди и куда просто так с улицы тоже не попадешь.

Добравшись наконец до нужного кабинета, Катя на секунду остановилась, по методу Таточки вдохнула-выдохнула и постучала.

Услышав «входите», она толкнула дверь.

Удовлетворившись номером кабинета, Катя не стала читать красную табличку, поэтому так и не знала, как зовут ее нового знакомого и в каком он чине, но, судя по крохотным размерам кабинета и разномастной мебели, занимал он совсем невысокий пост. Однако в форме выглядел гораздо солиднее и авантажнее, чем при первой встрече.

– Катюша, – воскликнул он, будто приход ее был полной неожиданностью, и легко вскочил из-за стола, – рад, душевно рад! Ну, не стойте же на пороге, проходите…

Подойдя к ней, хозяин кабинета помог снять пальто и аккуратно убрал его на вешалку в углу, затем, взяв Катю под локоток, видно, это было у него привычкой, подвел ее к стулу для посетителей и не без галантности усадил.

Помолчал, с удовольствием наблюдая, как она садится на самый краешек, выпрямляет спину и сцепляет руки на коленях, – покаянная поза примерной ученицы, вызванной к директору.

– Итак, Катюша, вы пришли и готовы сотрудничать, – сказал он ласково и достал чистый лист из роскошного кожаного бювара, совершенно не гармонирующего с дровами, исполняющими тут роль стола.

– Мне все-таки кажется, что это ошибка, – пробормотала она.

– Что, простите? Недослышал.

Катя откашлялась.

– Водички?

Взглянув на стеклянный графин с мутным желтым налетом, Катя отказалась:

– Я говорю, что не сумею быть полезной, – сказала она чуть громче.

– Ай-ай-ай, Катюша, что вы такое говорите, – хозяин кабинета добродушно улыбнулся и покачал головой, как бы мило удивляясь Катиной глупости. – Каждый советский человек полезен советской власти и советскому народу. Это вы бросьте у меня такие настроения!

– Послушайте, но у меня правда очень узкий круг знакомых, и за всех я ручаюсь головой, что это честные советские люди. После нашей с вами беседы я специально прислушивалась…

Добродушная улыбка вдруг сползла с его лица, и в глазах промелькнула тень чего-то человеческого:

– Не те выводы, вы, Катя, сделали после нашей беседы, – сказал он жестко, – ну да теперь что ж… Продолжайте.

– Я говорю, что с тех пор не слышала ни одного худого слова в адрес власти.

– Да?

– Да. Ни слова, ни полслова. Зачем вам такой агент?

– Ах, Катюша, Катюша… Что нам болтовня, все болтают. Настоящий враг молча делает свое черное дело. Самый опасный человек это кто?

Он сделал длинную паузу, и Катя сказала:

– Троцкий?

Он улыбнулся:

– Тот, кто, прикрываясь нашими лозунгами, молча творит зло. Поэтому, Катюша, вы смотрите внимательно, примечайте, кто с кем дружит, в гости ходит, кто допоздна на службе сидит, кто наоборот… Глядите в оба, а мы уж найдем, что вас спросить.

– У меня плохая память.

– Начинается, – он поморщился, – в институте учиться хорошая, а помогать органам изобличать врагов сразу плохая. Ничего, строение черепа как-то запомнили, запомните и это. Блокнотик заведите. Это ваш долг, Катя, в конце концов. Долг настоящего советского человека, каковым, я надеюсь, вы себя считаете.

Она кивнула.

– Ну вот и хорошо, – разгладив лист бумаги, он взял чернильницу и любовно, точными движениями заправил автоматическую ручку с, кажется, золотым пером.

На Катином углу стола стояла обычная баночка чернил и стаканчик со старомодными железными перьями.

На отдельном столике красовалась портативная пишущая машинка, легкая, черная, с высокими круглыми клавишами, предмет мечтаний Таточки. Можно было на такой машинке печатать монографии и статьи о том, чтобы люди выздоравливали и жили дольше, но она стояла тут и служила для печати приговоров.

– Сейчас мы с вами все оформим, подпишем форму о сотрудничестве, и на сегодня, пожалуй, будет с вас достаточно.

– А это обязательно?

– Что именно?

– Подписывать обязательно? Я и так могу вам все рассказывать.

Он засмеялся, кажется, искренне:

– Катюша, дорогая вы моя, конечно, можете, в этом я не сомневаюсь ни секунды.

– Ну вот… Зачем формальности?

– Эта формальность делается исключительно для вашей пользы, – он посерьезнел, но не удержался, фыркнул: – Нет, надо же, зачем формальности. А вы сами подумайте, Катя, что я буду делать, когда вы попросите меня восстановить вас в институте? И я ведь захочу пойти вам навстречу, потому что вижу, что вы человек серьезный и добросовестный, стало быть, сотрудничать со мной будете честно. Я сейчас желаю вам добра, а через три месяца буду желать еще больше, ибо я в вас верю, Катя.

– Спасибо, – сказала она, потому что он снова сделал длинную паузу, воспользовавшись которой достал папиросы.

– Угоститесь? – Когда она отрицательно покачала головой, он буркнул «ну и правильно» и закурил, открыв форточку, для чего ему пришлось лишь слегка привстать со стула.

– Так вот, – продолжал он, сделав несколько аппетитных затяжек, – вы захотите восстановиться в институте, и мне надо будет, чтобы у меня был проверенный человек в студсреде. Наши интересы, Катюша, будут полностью совпадать, но только, вот незадача, я один такие вопросы не решаю. Мне придется подать рапорт по начальству, чтобы оно заставило руководство института принять вас назад. А родное начальство, вы представляете, прежде чем звонить ректору, спросит меня, а кто такая эта Екатерина Холоденко? Почему ты за нее просишь? Ах, она твой агент? Да? А где это написано? А может быть, она твоя любовница? Или того хуже, дала тебе взятку за восстановление в институте, и ты сам преступление совершаешь, и меня подводишь под монастырь! А так я молча прикладываю к рапорту вашу расписку, и никаких вопросов.

– А если я ни о чем вас не попрошу?

Он покачал головой:

– Катя, Катя, мы ведь бережем своих сотрудников, которые честно выполняют свой долг, и наша партийная совесть требует поощрять и продвигать по службе именно тех людей, которые делом доказали свою преданность советской власти. Гарантирую вам, что вы спокойно получите диплом врача, устроитесь на хорошее место, быстро будете расти по служебной лестнице. Потом, Катюша, вы женщина, у вас будет семья, пойдут дети, с ними тоже поможем.

Катя хмыкнула от двусмысленности последних его слов, и он тоже засмеялся:

– Как приятно с вами общаться, вы такой легкий человек… Я имею в виду, что образование у нас, конечно, всеобщее, но школы разные. И как будто нет давно закона о кухаркиных детях, но как будто кое-где и есть… Понимаете меня?

«Послушать его, так одни сплошные плюсы и не видно, в чем подвох», – вздохнула Катя и кивнула.

– Ну вот… Я к вам со всей душой и хочу, чтобы вы тоже со мной работали искренне, а не из-под палки. Лады? Тогда берите перышко, пишите, – приоткрыв бювар, он выудил оттуда затрепанный листик с машинописным текстом, – вот образец. Сейчас подберем вам псевдоним… Вы какой хотите? Можно цветок, можно по специальности, можно любимую героиню, если книжки читаете.

Катя взяла в руки перо и положила перед собой многострадальный, явно не один десяток раз списанный образец. От волнения перед глазами плыло, и блеклые машинописные буквы с черными, будто простреленными, точками никак не складывались в слова.

Вдруг в памяти всплыло лицо Элеоноры Сергеевны, и Катя почти наяву услышала ее слова: «Не хочешь – не делай!» Только ли плотскую любовь имела в виду Воинова?

Ей вдруг стало весело от сознания того, как все просто. Со всеми этими бесконечными «долг, долг, долг, должен, должен, должен» она как-то подзабыла, что существуют в мире вещи, которых человек может просто не хотеть.

Как минимум имеет право не делать эти вещи, если чувствует, что они для него хуже смерти.

Катя отложила перо.

– Что такое? Не пишет? – спросил хозяин с участием.

– Не пишет, – Катя встала со стула, – простите, пожалуйста, но я не могу.

– Простите?

– Не могу сделать то, о чем вы меня просите. Я честный советский человек, но все эти тайны, скрытность, это не для меня.

Он тоже поднялся, вышел к ней и пристально посмотрел в глаза, и снова Кате привиделось в его лице человеческое.

– Я должен спросить, вы хорошо понимаете, от чего отказываетесь и какие могут быть последствия?

Катя кивнула и убрала руки за спину, боясь, что если он снова сунет ей перо, то мужество изменит.

Но чекист молчал.

Наконец он отвел от нее взгляд, подошел к вешалке и взял ее пальто.

– В таком случае, как говорится, не смею задерживать, – он развернул перед ней пальто, – не буду вас больше агитировать, ибо силой правду не добудешь. Ну заставлю я вас, запугаю, переломлю, и что дальше? Вы станете врать и изворачиваться, а это не то, чего я жду от своего агента.

Катя молча надела пальто.

– Что ж, остается пожелать, чтобы идеалы ложного благородства, которые вам внушили в детстве, не разрушили вашу жизнь, – сказал он тихо и с сочувствием, – но гарантировать ничего не могу.

Катя выбежала из Большого дома как в тумане. Ее мутило, сердце колотилось, ноги подгибались, но не от страха, а от острой радости. Где-то на задворках сознания она понимала, что это всего лишь эйфория оттого, что решение принято, кончились терзания и раздумья и много раз ей еще придется пожалеть, что не выбрала другой путь.

Но сейчас, сию секунду, она жадно пила морозный воздух и чувствовала себя живой.

Она любила мир, и человека, от которого только что вышла, тоже любила. Он подарил ей еще несколько глотков воздуха, не так уж мало по нынешним временам.

Из-за переполняющих душу чувств Катя совершенно забыла, что Владик должен ее ждать, и опомнилась, только выйдя на Литейный, и то потому, что он ее окликнул.

– А, ты ждешь? – спросила она.

– Конечно, Катенька! Я ведь обещал. – Владик взял ее под руку, и они двинулись в сторону Воскресенской набережной, причем Кате все время хотелось ускорить шаг, а он шел степенно, и приходилось тормозить. – Не спрашиваю, как прошло, ведь тебе теперь нельзя делиться секретной информацией с такими дилетантами, как я.

Катя засмеялась:

– Можно, Владик. Я ничего не подписала.

– Что? – он встал как вкопанный.

Катя потянула его за рукав:

– Пойдем, пойдем…

– Нет, что? Ты, верно, шутишь?

– Нет. Я отказалась на него работать.

Лицо Владика совершенно изменилось, превратившись в настоящую гримасу отвращения, будто Катя в одночасье покрылась гнойными язвами или сифилитической сыпью.

– Да как это? Я же… – Он закусил губу и нахмурился: – Ладно, нет времени причитать, надо исправить эту чудовищную ошибку. Вернись немедленно и скажи, что передумала. Что напугалась в незнакомой обстановке, а сейчас все осознала.

– Владик, но меня не пустят. Это же Большой дом, туда нельзя просто так входить и выходить.

– Ничего, скажешь дежурному, что тебя только что вызывали и ты забыла сказать одну важную вещь. Попросишь соединить тебя по внутреннему телефону с сотрудником, у которого была.

– Он не согласится.

– Поплачешь, согласится. Ну, иди!

Владик развернулся и легонько толкнул ее в сторону Большого дома. «Будто я лошадь, в самом деле!» – некстати подумала Катя.

– Давай, давай! – видя, что она не двигается с места, Владик шагнул вперед и за руку потянул ее за собой.

«Совсем как лошадь», – хмыкнула Катя и вырвала руку.

Редкие прохожие проходили мимо них, отворачиваясь и ускоряя шаг. Не хотели становиться свидетелями ссоры влюбленных или просто стремились побыстрее миновать это неприятное место.

– Катя! Быстро! – то ли выкрикнул, то ли прошипел Владик.

– Нет.

Она отступила на шаг, но он уже сам понял, что не стоит привлекать к себе лишнего внимания.

– Катя, подумай, что ты творишь, – процедил он, осторожно подходя и обнимая ее за плечи, – остынь, подумай. Ты же сейчас пускаешь под откос всю нашу жизнь. И мою, и твою, и твоей любимой Тамары Петровны!

– Владик, я просто не могу.

– Да ты сумасшедшая! – Владик оттолкнул ее, так что Катя едва устояла на ногах. – Ты вообще понимаешь, как ты меня подставила?

– Ты при чем тут?

– При том, что я с тобой гулял как идиот! Тьфу, дура! Или ты идешь обратно, или я знать тебя не желаю!

Катя молча развернулась и пошла к Неве. Там пронизывающий ветер, но это к лучшему. Выдует из головы юность со всеми ее иллюзиями. Жаль только, на реке стоит лед, не утопиться, если станет совсем тяжко.

Эйфория, о которой Катя и так знала, что будет недолгой, испарилась без следа. Человек, с которым она хотела разделить счастливую и достойную жизнь, предал ее снова.

Она шла медленно, заставляя себя надеяться, что Владик сейчас ее догонит, скажет, что разозлился от неожиданности, но сейчас все понял, и, конечно же, вместе они справятся с любыми бедами. Но когда она дошла до набережной и оглянулась, то Владика на улице было уже не видно, и Катя не удивилась этому.

Куда идти? Домой? Тата увидит отчаяние внучки и вообразит себе бог знает что.

Смахнув набежавшие от ветра (от ветра ли?) слезы, Катя увидела на другом берегу здание академии, и решила отправиться на службу. Там всегда находится дело, а когда занят чем-то полезным, меньше думаешь о своих несчастьях. Она вдохнула-выдохнула, подняла воротник пальто и зашагала по Литейному мосту.

* * *

Мура стояла у окна, наблюдая, как темнеет. Яркие нарядные краски погожего дня сменились синькой сумерек, а скоро и она должна была уступить место тьме.

Секретарша ушла, как только истекла последняя секунда рабочего дня, а вскоре все административное крыло опустело, и, судя по тишине, Мура осталась одна на этаже.

Она выключила верхний свет, оставив только настольную лампу, и в ее мягких лучах портреты и знамена на стенах отступили в тень и кабинет наполнился почти домашним уютом.

«Вот бывает же так, – усмехнулась Мура, – все хорошо, крепкая семья, муж-интеллигент, дочь-отличница, а ноги не несут домой, хоть ты тресни».

Она все чаще засиживалась по вечерам на службе. Иногда забегала домой, кормила Нину обедом и возвращалась назад, якобы готовиться к собранию или разбирать личные дела сотрудников. Последняя отговорка действовала на Виктора безотказно. Он понимал, зачем и в связи с чем секретарь партийной организации изучает личные дела.

Странно, вроде бы преступление раскрыто, виновные понесли суровое наказание, но смерть Кирова будто отделилась, отпочковалась от Сергея Мироновича и зажила какой-то своей непонятной жизнью, превратилась в чудовищный водоворот, засасывающий в себя все новые и новые жертвы, и не было надежды, что она скоро насытится.

Мура старалась не принимать участия в этой кровавой тризне, но органы прекрасно обходились и без нее. Во всяком случае, никто не требовал той самой работы с личными делами, которой она объясняла дома свое отсутствие. Люди просто исчезали, просто не выходили на службу, и все. Жены и матери начинали скорбный путь по тюремным справочным, вахту к окнам приема передач, а сослуживцы только вздыхали, как могли не заметить такого матерого врага. На заводах рабочие громко требовали для вредителей самых суровых кар, клеймили позором бывших сослуживцев, но тут пока было тихо. Страшная воронка задела академию самым краешком, видно, хорошие врачи были нужны на воле.

На общих собраниях Мура, следуя обкомовским директивам, требовала карать абстрактных врагов и с ужасом думала, что настанет момент, когда придется с трибуны требовать расстрела сослуживцев, людей, с которыми работала бок о бок и которые внезапно оказались врагами. А придется выступать, придется требовать, утешая себя тем, что эти страстные речи ничего не изменят в судьбе несчастных арестованных. И еще немножко тем, что, когда арестуют ее саму, на нее тоже найдется свой оратор. Такая круговая порука, только наоборот.

Мура усмехнулась. То, что она, повторяя вслед за Максимом Горьким: «Успех врага говорит не только об его мерзости, но и о недостаточности нашей бдительности!» – пока обходится без конкретных имен, это всего лишь отговорка, новокаин для совести.

Она говорила Виктору, что хочет уйти с партийной работы, ей, жене инженера и преподавателя высшей школы, можно было бы так поступить, не вызывая подозрений. Женщине пока еще позволено идти на любые жертвы, чтобы сохранить брак. Не раз и не два говорила, но муж категорически воспротивился. В своей добродушной и ласковой манере он назвал ее маленькой лентяечкой, которой просто надо немножко отдохнуть и наконец приучить дочь к домашней работе. Так и ей станет легче, и для Нины полезнее. Мурочка же сама понимает, что без работы долго не продержится, она не для того делала революцию, чтобы ее первую заел быт. И конечно, конечно же, материальное благосостояние это не главное, но две зарплаты гораздо лучше, чем одна, и будем честны, ее работа – единственный шанс для семьи на отдельную квартиру. Равно как и будущее дочери мать – партийный работник обеспечит гораздо лучше, чем мать-домохозяйка. Виктор произносил все это весело, с ласковой улыбкой, но в глазах его Мура ясно читала запрет произносить вслух истинную причину, по которой она хочет уволиться.

Поэтому и не тянуло домой – там нельзя было говорить о том, что по-настоящему ее тревожит и волнует. А самое плохое, что Нина, кажется, при всей своей вере в коммунизм, тоже начала задаваться всякими неудобными вопросами. Что ж, присущий детям здравый смысл пробивает любую идеологическую броню. Нина не понимала, почему выселили ее учительницу, которая не совершила преступления, и вообще, как можно карать за образ мыслей, а Мура не знала, что ей отвечать. Чем оправдать аресты, кроме демагогии, которая на детей действует очень слабо. Приходилось только обнимать дочь покрепче и умолять молчать и нигде не задавать никаких вопросов. «Главное, верить в дело Ленина – Сталина, – повторяла Мура, – все, что делается, делается на благо народа». Она понимала, что такими призывами калечит дочери душу, но другого пути не видела.

Только трусливо отсиживаться на работе и перекладывать бумажки на столе, притворяясь, что у нее куча дел.

В дверь робко постучали, и после ее удивленного «войдите» возник сначала черный глаз, потом голова, а потом и весь Гуревич целиком.

– Добрый вечер, – сказала Мура сухо.

Она, конечно, не ревновала его к красавице-жене, но такова жизнь, что мужчины, которые влюбляются в красавиц и завоевывают их сердца хотя бы ненадолго, никогда потом не переключаются на обычных женщин. Воинова сказала, что красота – это призвание, так вот для некоторых мужчин влюбляться в красавиц это тоже призвание, и они никогда ему не изменяют. Нет, нет, Мура никогда не думала, что Гуревич в нее влюблен, черт возьми, они для этого слишком взрослые люди, почти старые, если смотреть правде в глаза, и обижаться на него ей решительно не за что. Просто зачем сюда ходить во внеслужебное время, вот загадка…

– Вы, Мария Степановна, Гоголя забыли, – сказал он.

– Что?

– Забыли книжку, – улыбнувшись ее изумлению, Гуревич достал из-за спины завернутый в газету пакет.

– А, да-да, спасибо, но не стоило…

– Я положил «Вечера на хуторе…» и «Миргород», для ребенка, мне кажется, сказки поинтереснее, чем типажи крепостников.

– Наверное.

– Взял на себя смелость присовокупить еще Гофмана. Прекрасное дореволюционное издание с картинками.

– Спасибо, но вряд ли Нина заинтересуется…

Гуревич пожал плечами:

– А вы дайте. Да – да, нет – нет.

– И то правда. Но я боюсь, что мы испортим или потеряем, дети, знаете ли…

– Ничего страшного, Мария Степановна. Больше скажу, в любом случае можете мне не возвращать эти книги. У меня детей нет и не предвидится, а так хоть книги не будут пылиться на полке без дела.

Мура улыбнулась:

– Ах, товарищ Гуревич, не зарекайтесь! Дети, знаете ли, штука такая. То их нет-нет, а то как пойдут, будто из рога изобилия!

Он пожал плечами:

– Ваши бы слова да богу в уши.

– Жизнь непредсказуема, товарищ Гуревич.

– Не возразишь. А вы что так поздно сидите?

– А вы?

– Пока то да се, – уклончиво ответил Гуревич, – смотрю, у вас свет, дай, думаю, зайду. Занесу книги.

– Спасибо, товарищ Гуревич, только мне нечем вас отблагодарить… Разве что предложить чаю. Будете?

– А с удовольствием, Мария Степановна!

Мура взяла чайник и собралась на первый этаж, где стоял титан с кипятком, но, выйдя из кабинета, неожиданно обнаружила у себя в приемной синюю от холода медсестру Катю. Увидев ее, та поспешно вскочила:

– Товарищ Павлова, простите, можно с вами поговорить по очень важному вопросу?

Мура улыбнулась от радости, что может помочь человеку, чьи слова спасли Гуревича и Воинова от суда.

– Проходите, Катя. Располагайтесь, а я сейчас вернусь. Думаю, вам тоже не помешает горячий чай.

Переходя Литейный мост, Катя продрогла и окоченела, но именно это вернуло ей способность трезво мыслить и осознать свое положение зачумленной.

С ней самой все кончено, бороться бесполезно, осталась только одна задача – сделать так, чтобы никто другой из-за нее не пострадал.

Только оказавшись на Пироговской набережной, Катя сообразила, что идти сейчас на работу по меньшей мере безответственно. Вдруг за ней уже следят, тогда после ареста первым делом спросят, почему она после Большого дома первым делом отправилась на службу? Кому и что хотела сообщить?

Нет, не стоит подставлять под удар медсестер, которые были к ней добры.

А что будет с Константином Георгиевичем, когда ее арестуют? Почему это он проворонил террористку под самым своим носом, уж не потому ли, что сам троцкист и террорист? Вспомнят, что он хлопотал о ее устройстве на службу, и дело о троцкистско-зиновьевской ячейке раскрыто. Элеонора Сергеевна тоже будет арестована, и серьезный мальчик Петр Константинович, в новогоднюю ночь рассказывавший ей о происхождении собак от волков и шакалов, отправится в приют… Черт, черт, черт, как она не подумала об этих людях, когда отказалась дать расписку! Владик, получается, был прав, надо было его послушать и вернуться в Большой дом!

Господи, ну почему так? Почему она всем приносит только несчастья?

Катю колотил озноб, непонятно, от холода или от отчаяния. В надежде немного разогнать кровь, она, отойдя от парадного крыльца, принялась подпрыгивать.

Самое разумное, что она может сделать, как и зараженный чумой, – это покончить с собой. Не хочется, но надо, потому что шансов выжить десятые доли процента, а каждый лишний час, прожитый на свете, множит жертвы.

Мертвых, слава богу, пока еще не судят, обходительный энкавэдэшник вздохнет с сожалением, поставит в ее деле точку и сдаст в архив. И никого она не потянет за собою.

Так будет лучше для всех, даже для Таточки, которая поймет, что у внучки просто не было другого выхода.

Катя уговаривала себя, но от активных движений кровь расходилась, онемевшие пальцы ног заболели и снова стали ей принадлежать, озноб унялся, и сквозь отчаяние пробилось молодое, сильное, ничем не объяснимое желание жить, которое, Катя знала, ей не удастся пересилить.

Что же делать?

Немного согревшись, Катя быстро заходила вдоль длинного здания и вдруг заметила, что на погасшем фасаде тускло и одиноко светится окно парткома.

«Вот куда мне надо, – вдруг пришло понимание. – Павлова знает всю эту кухню, может, посоветует мне, как себя вести, чтобы Воиновых вывести из-под удара, и вообще больше никому не навредить. Может, явку с повинной или заявление об уходе или еще что. Если я скажу, что пришла покаяться, или, как они там говорят, разоружиться перед партией, то для нее, может, и обойдется. Напишет рапорт какой-нибудь по начальству, что, мол, приходила заблудшая овца Холоденко, а она ее отправила в Большой дом чистосердечное признание писать».

Холод снова пробирался под одежду, и Катя поняла, что партком или не партком, а если она сейчас не зайдет в помещение, то серьезно заболеет.

Когда она дошла до приемной, план казался уже не таким разумным, как на улице, и Катя, в нерешительности постояв несколько минут под дверью, собралась развернуться и уйти, но тут Павлова вышла сама.

В кабинете Катю встретил доктор Гуревич. Он почему-то решил, что у нее точная рука и вообще все необходимые качества для такой тонкой отрасли медицины, как глазная хирургия, часто звал посмотреть на свои операции и советовал, когда ее восстановят в институте, идти учиться на офтальмолога.

Наверное, у Кати был очень жалкий вид, потому что Гуревич сразу захлопотал вокруг нее, помог снять ботики и пальто, усадил на стул так, чтобы она могла положить ступни на батарею, а сверху укрыл ее пальто и своей шинелью.

Тут вернулась Павлова с кипятком.

– Ах, как приятно, когда люди приходят со своими проблемами на свет парткома, – улыбнулась она, – что случилось, Катенька, рассказывайте, не стесняйтесь. Чем можем – поможем. Но сначала выпейте чайку.

Катя уже высвободила из-под шинели руку, чтобы взять протянутую кружку, но заплакала. Она знала за собой эту черту: злоба и агрессия будили в ней решимость и хладнокровие, но от обычного человеческого участия она моментально расклеивалась.

– Ну-ну, – сказала Павлова, неловко похлопав ее по плечу, – ну-ну, Катя… Кто вас обидел? Мы накажем эту сволочь.

– Не в этом дело, – всхлипнула Катя, – все гораздо хуже. Я даже не знаю, можно ли вам сказать…

– Скажите и узнаете, – произнес Гуревич равнодушно, – если нельзя, так мы слушать не станем, верно, Мария Степановна?

– Верно, верно. Вот, возьмите платочек.

– Надо вам тут иметь, что ли, валериану. – Гуревич поправил начинавшую сползать с Катиного плеча шинель. – А пока я могу сходить за кое-чем сходным по терапевтическому воздействию.

– Нет, пожалуйста, не беспокойтесь! Я не буду пить. Спасибо, мне уже намного лучше.

Катя вытерла глаза и шмыгнула носом, почему-то вспомнив, хоть теперь это не имело ни малейшего значения, что подобное поведение привело бы Тату в ужас.

– Так в чем же дело? – Павлова с грохотом придвинула стул и села так, чтобы смотреть Кате прямо в глаза.

– Дело, собственно, простое. Меня хотели сделать агентом, а я отказалась. Вот в двух словах и все.

– О, – Гуревич покачал головой, – а у вас, Катя, твердая не только рука. Отказать нашим доблестным органам…

Павлова нахмурилась.

«Интересно, – вдруг подумалось Кате, – почему никому не пришло в голову, что я имею в виду иностранную разведку? Ведь если читать газеты, то у нас шпионы буквально на каждом шагу».

– Простите, что потревожила вас с этим, товарищ Павлова, я только хотела посоветоваться, как сделать так, чтобы никто не пострадал вместе со мной? Чтобы было понятно, что я действовала одна?

Павлова нахмурилась еще сильнее, вернулась за свой письменный стол и сняла телефонную трубку.

«Ну вот и все, – поняла Катя, – сейчас попросит прислать наряд».

– Алло, Александр Николаевич, – сказала Павлова, – вы у себя? Будьте добры, зайдите ко мне в кабинет, если вас это не затруднит… Пожалуйста, Александр Николаевич… Да, я могу сама к вам прийти, но конкретно в данной ситуации это крайне неудобно… Да, вы безусловно правы…

Гуревич подал Кате чай. Он был все еще горячий, и Катя взяла кружку обеими ладонями.

– Вот скотина, – бросила Павлова, – считается визитами.

– Так придет?

– Придет, товарищ Гуревич, никуда не денется.

Стенбок появился минут через пять, а возможно, раньше или позже, у Кати от волнения совершенно пропало чувство времени.

Он был, как всегда, суров и зол, что пришлось самому идти к нижестоящему товарищу.

– Что за шарады вы мне загадываете, товарищ Павлова! – бросил он с порога, но увидел Гуревича, мирно пьющего чай, Катю под ворохом верхней одежды и, кажется, немного растерялся, однако быстро взял себя в руки и поздоровался. Катя вскочила поприветствовать начальника, пальто и шинель упали, и Стенбок наклонился их поднять.

– В самом деле, что за странное сборище, – недовольно сказал он, аккуратно положив пальто на стул, – зачем вы позвали меня, товарищ Павлова? Чтобы я вам сказал, что партком не место для посиделок?

– Александр Николаевич, присядьте. Дело очень серьезное. – Павлова сказала это спокойно, негромко, но Стенбок отчего-то повиновался.

– Так вот, – продолжала Павлова, – нам необходимо срочно отправить эту девушку в командировку.

– Куда?

– Да куда угодно, лишь бы подальше. И лучше сегодняшним числом.

Катино сердце екнуло от пробуждающейся надежды. Вдруг и правда поможет? Месяц-другой пересидит она где-нибудь в глуши, а потом про нее забудут.

– В таком случае спрошу, с какой целью необходимо лишить клинику сотрудницы. – Стенбок пристально посмотрел на Катю своими ледяными глазами, отчего ей снова сделалось не по себе. – Насколько я знаю, товарищ Холоденко работает на вполне удовлетворительном уровне, конфликтов в трудовом коллективе не имеет.

– Александр Николаевич, – протянул Гуревич с укоризной.

– Не будем ходить вокруг да около, – сказала Павлова тихо, – Катю нужно убрать из поля зрения сами понимаете чего.

Стенбок кивнул:

– Вы правы, вокруг да около ходить не стоит. Поэтому я настаиваю, чтобы товарищ Холоденко сама рассказала мне суть вопроса.

Катя, все это время стоявшая возле окна, переступила с ноги на ногу. Ледяные глаза смотрели строго и холодно, и вдруг ей стало до слез обидно, что после прогулки на морозе и истерики выглядит она сейчас просто чудовищно.

– Итак, слушаю вас, – бросил Стенбок.

Что ж, второй раз легче. Вдохнув и выдохнув по методу Таточки, Катя спокойно, будто не о себе, рассказала Стенбоку, что ее вербовали в агенты, а она отказалась.

– Я понимаю, какие будут последствия, – заключила она, – и пришла к товарищу Павловой, чтобы, так сказать, локализовать очаг.

– Вас понял. – Стенбок поднялся и принялся ходить по кабинету. В сторону Кати он больше не смотрел.

– Так что, Александр Николаевич? Поможем?

Он резко остановился:

– Мария Степановна, даже если бы я верил, что это поможет, у меня нет полномочий взять и услать девицу в отдаленный гарнизон.

– Но докторов вы иногда отправляете, я знаю.

– Докторов в исключительных случаях да, но медсестры и вообще гражданский персонал идет по другому ведомству. Я могу купить ей билет куда угодно, но это не будет иметь юридической силы.

– Давайте хотя бы так, – сказал Гуревич, – скинемся. Во всесоюзный розыск-то объявлять ее не будут, уж на это хватит совести народные денежки поберечь.

Катя зачем-то подняла руку, как в школе:

– Если бы я могла, я бы сама уехала, но тут остается бабушка, и я боюсь, что, если меня не будет, возьмут ее.

– Мне кажется, тут вы преувеличиваете опасность, Катя, – мягко заметила Павлова.

– А если нет?

Они переглянулись и ничего не ответили.

– Простите, пожалуйста, что побеспокоила, – сказала Катя, продвигаясь к выходу, – наверное, я завтра пойду сразу в кадры и напишу заявление по собственному, и обещаю, что никому не скажу о том, что была сейчас у вас.

– Подождите, Катя, – сказал Стенбок сухо, как выстрелил, – мне кажется, выход есть.

Она замерла.

– Как вы смотрите на то, чтобы стать моей женой? – спросил Стенбок.

– Что? – Катя решила, что ослышалась.

– Выйти за меня замуж. Фиктивно, разумеется.

– Простите, Александр Николаевич, но это так неожиданно…

Он вдруг рассмеялся:

– Вероятно, впервые в истории человечества эти слова звучат искренне и отражают истинное положение вещей. Катя, я предлагаю вам формальность. Как только все успокоится, тут же разведемся, благо теперь это несложно.

– Слушайте, а ведь это, пожалуй, выход… – протянул Гуревич.

– Вот именно. Органы ленивы, пока до них еще дойдет, что Катя Холоденко стала Екатериной Стенбок…

– Но рано или поздно дойдет, и тогда у вас начнутся неприятности, – сказала Катя неожиданно сиплым голосом.

Стенбок снова засмеялся:

– А вот и нет, Катя, а вот и нет! Я в некотором роде символ превосходства коммунистической идеи над всем остальным мракобесием. Пардон, Мария Степановна! Если я вдруг окажусь врагом, то родной партии придется признать, что ни один приличный человек в здравом уме не способен добровольно принять их идеологию и перейдет к большевикам не по зову сердца, а только и исключительно с целью внедриться и навредить, никак иначе. А я вот узрел свет истины, несмотря на то, что бывший граф и белый офицер, отринул сословные предрассудки и пошел бороться за народное счастье. Нет-нет, меня не тронут, а значит, не тронут и мою жену, и бабушку жены.

«Жена, – подумала Катя, – Екатерина Стенбок. Безумие».

– Вот как мы поступим, – продолжал Александр Николаевич деловито, будто разрабатывал план очередных учений, – сегодня я останусь на службе, а Катя переночует у меня дома. Это не тщетная предосторожность, на случай, если за ней придут сегодня.

– Сегодня вряд ли…

– Согласен, но надо все предусмотреть. Как говорил незабвенный Мольтке-старший, планирование – всё, планы – ничто. Итак, Катя ночует у меня, а Тамара Петровна, которую я предупрежу по телефону…

– Если мы все предусматриваем, то по телефону нельзя, – заметила Павлова, – я сама к ней зайду по дороге домой.

– Нет, – воскликнул Гуревич, – вам нельзя.

– Почему это?

– Потому что вы слишком крупная фигура. С вас спрос будет больше, если засыплемся. Вы и так отчаянно рискуете. Я сам предупрежу Тамару Петровну, и Катя пусть лучше ночует у меня.

– Лазарь Аронович, но это уж…

– Не волнуйтесь, я сам тоже на работе останусь. Только если мы предусматриваем все, то давайте предусмотрим и то, что вас с Тамарой Петровной связывают довольно тесные приятельские отношения, и вы будете далеко не последним человеком, у которого органы будут искать женщин Холоденко, не обнаружив их дома. А на меня никто не подумает.

– Лазарь Аронович, но это для вас тоже опасно…

Гуревич рассмеялся:

– Чем же? Хирург привел к себе домой любимую медсестру, святое дело. Тут даже тени подозрения ни у кого не закрадется. В общем, я отвожу Катю к себе, потом иду к Тамаре Петровне, вкратце, но со всей доступной мне деликатностью обрисовываю положение вещей и…

– Собираете вещи и ведете ее сюда ко мне, – перебила Павлова, – условия тут позволяют вполне сносно скоротать ночку.

– Давайте лучше тогда я здесь останусь, – попросила Катя, у которой оттого, что так решительно распоряжались ее судьбой, начала кружиться голова.

– Нет, нельзя, – отрезала Павлова, – вы работаете в академии, и, не застав вас дома, они могут прийти сюда за вами.

– И найдут Таточку, что еще хуже.

Павлова вздохнула:

– Верно. Видно, придется вам вместе переночевать у товарища Гуревича. Я бы взяла вас к себе, но не хочу вовлекать в наш план Воиновых, мы ведь живем в одной квартире.

– Что ж, решено, – Стенбок коротко взглянул на Катю, – ночь проведете у Лазаря Ароновича, а утром будьте готовы рано. Мы пойдем в загс к самому открытию и распишемся, после чего я отведу вас с Тамарой Петровной на вокзал и отправлю в свадебное путешествие. Сейчас вы напишете заявление о предоставлении вам недельного отпуска в связи с замужеством, а по прибытии поезда дадите с вокзала телеграмму с заявлением об увольнении. После чего сядете в другой поезд и уедете куда глаза глядят. А куда именно они у вас глядят, сообщите мне в письме.

Павлова сказала, что сама отнесет Катино заявление в кадры и все уладит.

– Кажется, все предусмотрели, – усмехнулась она, – конспирация у нас, товарищи, как в большевистском подполье.

– Ага, вся страна теперь одно большое большевистское подполье, – буркнул Гуревич, – ладно, Катя, если вам все ясно, пойдемте. Когда хитрый план готов, надо быстро его реализовывать, пока не заметили в нем чудовищных изъянов.

Стенбок подал Кате пальто:

– До завтра, Катя.

Павлова открыла дверь, погладила ее по плечу, сказала: «Счастливо, Катюша». И ненавистное имя вдруг показалось Кате милым и домашним.

Катя шла следом за Гуревичем, еле держась на ногах. План был фантастическим и таким же горячечным, как и весь этот бесконечный день, и Катя не слишком верила, что он удастся. Главное то, что она снова была среди людей, а не одинокая зачумленная отщепенка.

* * *

Не успела Мура войти в дом, как из своей комнаты выскочил Константин Георгиевич:

– Мария Степановна, зайдите на два слова, – отрывисто бросил он.

Кивнув, Мура сняла пальто и ботики и вошла к Воиновым.

Хозяин стоял, сумрачно скрестив руки на груди и прислонившись к стене, а хозяйка нервно штопала носок.

– Петр Константинович, – сказала она сыну, – если вас не затруднит, побудьте в кухне. У нас тут серьезный разговор буквально на пять минут.

Ребенок вышел.

– Мария Степановна, где моя операционная сестра? – воскликнул Воинов.

Мура улыбнулась:

– А вам разве не сообщили? Мне кажется, я с самого утра довела до сведения трудового коллектива…

Воинов жестом заставил ее замолчать:

– Ради бога, не повторяйте эту чушь!

«Надо же, Гуревич не проболтался лучшему другу, поразительно». При мысли об общей тайне с Лазарем Ароновичем Муре сделалось тепло на сердце.

– Нет, что это! Сестры нет на рабочем месте, а старшая заявляет, что она, видите ли, внезапно вышла замуж! Мария Степановна, но это бред и ничего больше!

– Да почему бред? Молодая красивая девушка, кому замуж выходить, как не ей?

Воинова откашлялась:

– Она не только молодая и красивая, но ответственная и серьезная девушка. Если бы Катя решилась на такой серьезный шаг, она бы сообщила об этом своей непосредственной начальнице в установленном порядке и, смею надеяться, поделилась бы этой радостной новостью с нами. Но даже если бы вдруг она решилась на скоропалительное замужество, то ни за что не нарушила бы трудовой дисциплины и не заставила парторга крупного учреждения бегать и улаживать свои личные дела.

Мура засмеялась:

– Получается, вы в ней ошиблись. Кто из нас, в конце концов, хоть на миг не забывал о своих обязанностях и друзьях ради безумств юности?

Воинова резко вытащила иголку из носка и ничего не сказала.

– Хорошо, а где тогда Тамара Петровна? – наседал Константин Георгиевич. – Сразу после работы я побежал к ней навести справки о Кате и выяснил, что ее нет, и, по словам соседей, выходит, что она вообще не ночевала.

– Так и есть, все верно, – поймав взгляд Воинова, Мура состроила многозначительную гримаску. – Тамара Петровна с Катей уехали. К сожалению, это не моя тайна, но поверьте, Катя действительно вышла замуж.

– За кого?

– Пока не могу сказать, но, уверяю, скоро вы это узнаете. Понимаю, что со стороны выглядит дико, но пришлось поступить именно так. Понимаете меня?

Воинов с женой переглянулись.

– Пожалуй, – осторожно протянула Элеонора Сергеевна.

– И вы можете гарантировать, что с Катей все в порядке?

Мура улыбнулась, вспомнив, как сегодня в третьем часу к ней заглянул Стенбок и молча показал большой палец. Она еще подумала, что для фиктивного новобрачного у него слишком довольный вид.

– На сегодняшний день да, – сказала она осторожно, чтобы не сглазить, – а там бог его знает, что будет дальше.

– Дай бог счастья ей и ее избраннику. – Воинова встала и подошла к мужу. – И вам, Мария Степановна, дай бог всего самого хорошего. Я за вас помолюсь.

Мура вдруг почувствовала, что на глазах закипают слезы, и прислушалась к этому почти забытому ощущению.

– А я надеюсь, – сказала она неожиданно для себя самой, – надеюсь и верю, что когда-нибудь коммунизм все же победит. Это же самая великая мечта, самая прекрасная цель для человечества.

– Мы тоже на это надеемся, – улыбнулся Воинов.

* * *

Катя стояла в коридоре купейного вагона, не в силах осознать, что она теперь жена красного командира Стенбока.

Сам Стенбок, повинуясь вежливой просьбе проводницы, вышел из вагона и стоял на перроне. Когда вагон вздохнул, скрипнул и тронулся, Александр Николаевич вместе с другими провожающими пошел за вагоном, махая рукой, будто настоящий муж.

Катя тоже замахала ему, но поезд ускорялся, и вскоре Стенбок остался позади, а за ним и перрон, и поезд, покачиваясь, пошел вдоль высоких заборов и труб, выпускающих густой черный дым в темнеющее небо.

«Я – жена, вот удивительно», – в который раз подумала Катя.

Пассажиры давно разошлись по своим купе, а она все стояла в коридоре, смотрела на то, как проводница растапливает титан, как заборы и каменные коробки заводов сменяются белыми полями и лесом с высоченными корабельными соснами и елями, украшенными снегом и шишками, в точности как на старинных рождественских открытках. Когда поезд выныривал из леса, вдруг появлялась деревня, иногда село с заснеженной церковью, и сразу оставалось позади.

Дверь купе хлопнула за спиной у Кати, и в коридор вышла Таточка. Она уже переоделась в свой шелковый халат с драконом, который на памяти Кати никогда не носила, а берегла как сувенир из прошлой жизни.

Видимо, Лазарь Аронович не зря славился среди преподавателей и студентов умением «донести материал», потому что после разговора с ним Таточка не задала внучке ни одного вопроса.

Тата встала рядом и тоже стала смотреть в окно.

– Скоро будет готов чай, – сказала проводница с улыбкой.

– Спасибо, – кивнула Тата, – мы непременно воспользуемся вашей любезностью.

Проводница принесла поднос со стаканами, и Катя заметила, что они в точно таких же жестяных подстаканниках, как те, которые были в кино, когда они с Владиком мечтали о будущем. Теперь эти прекрасные, почти осязаемые картины должны рассыпаться в прах и исчезнуть. Все кончено, Владик отрекся от нее, а она теперь чужая жена. И только жестяные звезды светят как ни в чем не бывало.

– Да уж, – вдруг засмеялась Таточка, – все-таки мир если и не гибнет, то определенно сошел с ума. Такого маразма, чтобы новобрачная отправилась в свадебное путешествие со своей престарелой бабкой, я что-то раньше не припомню.

– Тата, это фиктивный брак, – вздохнула Катя.

– Посмотрим.

Вдруг они въехали в буран. Хлопья снега метались за окном и, искрясь в свете редких фонарей, закрывали собой сгущающуюся тьму. Почти ничего не стало видно за окном, но поезд, мерно стуча колесами, шел дальше.

– Посмотрим, – повторила Тата.

Благодарность

При работе над книгой автор пользовалась материалами музея С. М. Кирова.

https://kirovmuseum.ru/museum

Автор выражает благодарность сотрудникам музея, а также горячо рекомендует посетить этот уникальный памятник эпохи.

Все исторические неточности и допущения остаются на совести автора.

Примечания

1

После этого – не значит вследствие этого (лат.).

Content

Мария Воронова
Новая сестра

Примечания